•  На Ближнем Востоке, выступающем против греческого присутствия, принявшем христианство, сотрясавшемся постоянными и бурными религиозными волнениями, первые арабские завоевания (634–642) немедленно нашли сторонников.

Сирия (634), а затем Египет (639) приняли пришельцев. Более неожиданным оказалось быстрое присоединение к ним персов (642): древняя империя, обескровленная вековым противоборством с Римом и Византией, либо слабо оборонялась, несмотря на то, что на вооружении имела конницу и слонов, либо вовсе не противостояла рейдам арабских всадников на верблюдах. Ближний Восток сдался, отдав себя завоевателям, которым гораздо труднее пришлось в Северной Африке (с середины VII до начала VIII в.), зато Испания сразу же оказалась в их руках (711).

В целом арабским завоевателям удалось овладеть всем Ближним Востоком, за исключением гористых районов Малой Азии, обороняемых Византией, и продолжить походы на Запад, выйдя далеко за пределы Ближнего Востока.

Была ли быстрота завоеваний:

а) следствием внезапности, преимуществом внезапного нападения?

б) естественным успехом, обусловленным разрушительными рейдами на города, которые сдавались один за другим?

в) завершением медленного упадка Ближнего Востока в результате деколонизации, как мы бы сказали сегодня?

Безусловно, быстроте завоеваний способствовали все три причины. Однако с точки зрения истории цивилизаций этих объяснений недостаточно для понимания долговременного успеха нашествия. Не должны ли мы, исследуя более глубинные причины произошедшего, говорить о религиозном и моральном сходстве победителей и побежденных, имевшем древние корни и являясь плодом длительного сосуществования? Созданная Мухаммадом религия возникла на ближневосточном перекрестке, отвечала его духу и призванию.

В начальный период своей экспансии ислам лишь вдохнул жизнь в древнюю восточную цивилизацию, которая стала «второй опорой» (первой была сама Аравия) строящегося здания. Речь идет о цивилизации, крепкой и опирающейся на богатые регионы, по сравнению с которыми Аравия выглядела бледно.

Судьбоносное значение ислама состояло в том, чтобы вывести эту старую цивилизацию на новую орбиту, придать ее новый диапазон развития.

•  Основные деяния Мухаммада приходятся на период между 610–612 гг. (даты проблематичны, но возможны) и 632 г., когда он умер.

Без него раздробленная Аравия с ее враждующими племенами и конфедерациями, открытая иностранному влиянию, являясь объектом колонизационных устремлений со стороны Персии, христианской Эфиопии, Сирии, византийского Египта, не смогла бы объединиться и, с обретенным единством, бросить свои орды за пределы северных границ.

Ни Византия, ни парфяне, противостоявшие друг другу на протяжении долгих веков, не опасались появления столь серьезного врага, пришедшего из столь бедных стран. Конечно, и до этого имели место кровавые столкновения. Но ранее они ограничивались грабительскими набегами. Кто всерьез беспокоился о судьбе граничащих с «плодородным полумесяцем» безлюдных районов, которые оспаривали друг у друга персы и греки?

Успехи Мухаммада все меняют. Изыскания ученых позволили освободить от намеренных приукрашиваний его биографию. Возникший в результате этого образ интересен и даже волнующ. Появившись на свет примерно в 570 г., Мухаммад провел первые сорок лет своей жизни, преследуемый несчастиями. Пророк появляется на исторической сцене лишь на сороковой год жизни, примерно 610–612 гг.

•  Главенство города: Мухаммад жил, творил (если так можно сказать) в городской среде, в Мекке, вне еще примитивной Аравии.

В те времена богатство города было недавним, обусловленным его связями с другими далекими, находящимися за рубежами Аравии городскими центрами. Это богатство зиждилось на торговле и торговом капитализме, в Мекке лишь нарождавшемся.

Можно не сомневаться, что еще до озарения Мухаммад в качестве сопровождающего торговые караваны познакомился, не только в Аравии, но и в Сирии, с теми, кто исповедывал иудаизм и христианство. Его предписания, призывы муэдзинов, общая пятничная молитва, чадра, требуемое от правоверных и их имамов (т. е. тех, кто руководит молитвой) достоинство предполагают наличие городского окружения, т. е. свидетелей, толпы, городского соседства.

«Этот ригористический и преувеличенно стыдливый идеал близок суровым торговцам Хиджаза. И здесь ислам ищет скорее городские одежды, чем неустроенность сельского быта» (Кс. де Планьоль). Именно под этим углом зрения нужно интерпретировать некоторые хадисы Пророка[5]: «Чего я боюсь для моего народа, так это молока, где дьявол затаился между пенкой и сливками. Оно ему понравится и он вернется в пустыню, забросив центры, где молятся сообща» (курсив наш. — Авт.). Или другие приписываемые пророку слова, относящиеся на этот раз к лемеху плуга: «Это никогда не входит в дом правоверного без того, чтобы с ним не пришло унижение». Короче, как утверждает Коран: «Арабы пустыни более всего закостенели в своей порочности и своем лицемерии». В начале истории ислама центрами веры являются города, что напоминает христианскую церковь при ее появлении на Западе: крестьянин рассматривался как неверный, поганый, язычник.

•  Главенствующая роль Средиземноморья: именно Средиземное море играло центральную роль в морской истории ислама.

Путешествия Синдбада — это озарения, чудеса, катастрофы, случавшиеся в Индийском океане. Однако мировая морская участь ислама решалась не там, а на Средиземном море. Именно здесь он одерживал победы, отчаянно сражался и в конечном счете проиграл.

Среди крупных завоеваний ислама оказались не только Сирия, Египет, Персия, Северная Африка и Испания, но и почти все Средиземное море. Это последнее завоевание стало бы окончательным, если бы мусульмане, обосновавшись на Крите в 825 г., остались на острове, но Византия отвоевала этот важнейший бастион в 961 г., продолжая владычествовать на Кипре и на Родосе, что позволяло ей держать в своих руках ключи от морских путей, ведущих в Эгейское море.

Итак, ислам потерпел если не полное поражение, то, если можно так выразиться почти поражение на востоке: Византия оставила за собой это усеянное островами море и окружающие Балканский полуостров просторное Черное море и Адриатику — древний итальянский путь, давший толчок к процветанию Венеции: именно этим путем направлялись в богатейшую Византию корабли с лесом, солью, пшеницей.

Однако другая — западная — часть Средиземного моря оказалась в руках моряков из Египта, Северной Африки и Испании, перешедших к тому времени под зеленые знамена ислама. Именно андалузцы завоевали Крит в 825 г.; именно тунисцы обосновались на Сицилии в период с 827 по 902 г. В эпоху их владычества остров пережил период удивительного расцвета, став сердцем «сарацинского» Средиземноморья, а Палермо, благодаря ирригационным работам, превратился в один из богатейших городов, почти в райский сад.

Мусульмане на какое-то время оказались в разных частях Корсики и Сардинии, даже в Провансе; они угрожали Риму: оскорбляли его, высаживались, когда хотели, в устье Тибра. Они крепко осели на Балеарских островах, поскольку архипелаг представлял собой важнейшее связующее звено на морских путях западного Средиземноморья, где обычно останавливались суда следовавшие из Испании в Сицилию.

Таким образом море, бывшее главным торговым путем, оказалось на службе у ислама. Оно способствовало росту и процветанию мусульманских приморских городов: Александрии, уже тогда бывшей крупнейшим портом для огромной внутренней метрополии — Каира, Палермо, Туниса (как бы из предосторожности чуть удаленного от моря). Возникают — или возрождаются — другие города: Бужи (ныне Беджайя), в окрестностях которого было много корабельного леса, Алжир, Оран (в ту эпоху это были еще скромные поселения), оживленный испанский порт Альмерия и расположенная на берегу реки Гвадалквивир (неподалеку от Атлантического океана) метрополия — Севилья.

Этот расцвет продолжался более века. Можно не сомневаться, что ислам довольно быстро столкнулся с христианским пиратством — это общая для богатых участь. Они становятся жертвами бедных. К X в., в противоположность ситуации, сложившейся позднее, богатым считался мусульманин, а пиратом был христианин. Амальфи, Пиза, Генуя превратились в подлинные осиные гнезда. Положение усугубляется после завоевания Сицилии норманнами (1060–1091). Их быстроходные суда устремляются в погоню за мусульманскими парусниками. Захват Сицилии стал первой брешью в морском владычестве «неверных».

Затем начинается, постепенное отлучение исламского мореходства от некогда принадлежащего ему «мусульманского озера». К 1080 г., в эпоху славного Сида Кампеадора и накануне воцарения альморавидов (пришедших из Судана и Северной Африки на помощь мусульманам Испании, 1085 г.) арабский поэт из Сицилии такими словами выражает свои сомнения по поводу приглашения в Испанию, несмотря на предложенные в качестве компенсации королем Толедо Мотами-дом 50 золотых динаров: «Не удивляйтесь, узнав, как от огорчения побелела моя голова; не удивляйтесь, спросив, почему не побелел черный цвет моих глаз! Море принадлежит румам, корабли подвергают себя большому риску, только суша принадлежит арабам!» Каков реванш!

Начавшиеся вскоре Крестовые походы (1095–1270) позволили христианам отвоевать Внутреннее море, включая торгово-географическое пространство, византийский бастион, прежде всего благодаря флотам итальянских городов. Значительные исторические эпизоды, такие как взятие Иерусалима в 1099 г., создание Иерусалимского королевства, взятие Константинополя латинянами в 1204 г. после известного перелома в ходе IV Крестового похода, не должны заслонять основополагающую реальность: завоевание Средиземноморского морского торгового пространства. В 1291 г., после падения крепости Сен-Жан-д’Акр, христианство теряет свою последнюю важную опору в Азии, но сохраняет неоспоримое господство над всем Средиземным морем.

Ислам ответил на вызов только два-три века спустя: турки османы попытались вернуть былое господство на море. После победы в битве при Превезе (1538) они захватили почти все Средиземное море, но крупнейшее поражение при Лепанто (1571) положило конец этим завоеваниям, которые, впрочем, имели целью только военное превосходство. Турки располагали лишь грузовым, причем довольно посредственным, флотом, состоявшим в основном из греческих судов, предназначенных для перевозки грузов между Стамбулом, Черным морем и Египтом. Ему противостояли флоты Венеции, Генуи, Флоренции…

Можно не сомневаться, что это вызвало бурный рост мусульманского пиратства, центром которого стал Алжир. Тем не менее берберы никогда не располагали торговым флотом.

Итак, Средиземноморье стало ареной сменявших друг друга побед и катастроф ислама. В Индийском океане все было стабильно вплоть до вторжения португальцев в 1498 г., обогнувших мыс Доброй Надежды. Так ислам оказался обойденным с тыла.

•  Корабли, караваны и торговцы: какой бы тяжелой ни казалась зачастую политическая ситуация, в которой оказался ислам, он в географическом смысле обладал правом пользования необходимых всем транспортных артерий.

Конечно, ислам не всегда это осознавал, а зачастую и не был их полным хозяином. Если взять холодные азиатские пустыни, то здесь ислам в полной мере испытывал непрочность своего господства, которое оставалось «маргинальным», учитывая воинственность живших в этих местах кочевников. Мусульманский Туркестан, где было много оазисов, всегда был регионом, где ислам создавал свои аванпосты, но предпочитал не более солидные укрепления. Действительно, перекрыть туркам, туркменам или монголам дорогу от Аральского до Каспийского и Черного морей не представлялось возможным. Самые могущественные из этих кочевых племен доходили до Ирана, угрожали Багдаду… Свидетельство тому (см. карту на с. 102) нашествие монголов на Восток в XIII в.

Однако на протяжении многих веков ислам был единственным, кто доставлял золото Судана и чернокожих рабов к Средиземному морю, а шелк, перец, пряности и жемчуг из Среднего Востока в Европу. В Азии и Африке ему принадлежала торговля Леванта. К итальянским купцам она переходила только начиная от Александрии, Алеппо, Бейрута, сирийского Триполи.

Следовательно, ислам можно рассматривать как находящуюся в постоянном движении цивилизацию, как образцовую транзитную цивилизацию, что прежде всего предполагает дальние плавания, многочисленные переходы по караванным путям, связывающим, прежде всего Индийский океан и Средиземное море, а затем и Черную и Северную Африку

Эти караваны, несмотря на наличие — на Востоке — слонов и — повсюду — лошадей и ослов, передвигались в основном на верблюдах. Вьючный верблюд может перевозить до трех центнеров полезного груза. Поскольку в караване могло насчитываться от 5 до 6000 верблюдов, то его можно сравнить с большим грузовым парусным судном.

Караван осуществлял переходы подобно армии на марше: со своим командиром, штабом, соблюдением строгой дисциплины, с обязательными остановками в пути, с мерами предосторожности против грабителей-кочевников, с которыми, впрочем, предпочитали договариваться. По всему пути, на равноудаленных участках (не более одного дневного перехода, если только это не было посреди собственно пустыни), располагались постоялые дворы (караван-сараи), представляющие собой большие строения, где можно было хотя бы частично разместить людей и животных. Не было ни одного европейского путешественника, который бы не оставил описания этих гигантских ангаров с их относительными удобствами. Некоторые из них сохранились до наших дней, например великолепные караван-сараи вблизи Алеппо.

Караваны сочетались с морской навигацией только благодаря по-лукапиталистической организации дела. У ислама были свои торговцы (мусульмане и немусульмане). Случаю было угодно сохранить письма еврейских купцов из Каира в эпоху Первого крестового похода (1095–1099): они обнаруживают знакомство с кредитными и платежными механизмами, со всеми формами купеческих союзов (не нужно думать, что их выдумали итальянцы). Они свидетельствуют также о том, что торговые связи осуществлялись на больших расстояниях: кораллы переправляли из Северной Африки в Индию; рабов закупали в Эфиопии; железо, перец и пряности везли из Индии. Все это предполагало перемещения денег, товаров, людей.

В этом контексте современника не удивляют немыслимые для того времени маршруты арабских путешественников. Ислам, есть само движение, он живет движением, движет ими. Ибн-Батута, марокканец, родившийся в Танжере в 1304 г., уже совершивший одно «кругосветное путешествие» в 1325–1349 гг. (Египет, Аравия, Нижняя Волга, Афганистан, Индия, Китай), оказывается в 1352 г. в странах Черной Африки и на берегах Нигера, где жалуется на недостаточное внимание местных мусульман-суданцев к «белым» людям. В Сиджимассе, золотом городе, он встречает к своему удивлению соотечественника из Сейты, брата некоего Аль Бухри, которого он знавал в Китае… Ислам той поры переполнен такого рода утратившими корни людьми, которые пользуются мусульманским гостеприимством (похожим на русское гостеприимство) от Атлантического до Тихого океана.

•  Обращений в свою веру было мало, но многое зависело от происходивших процессов: первый, арабский период завоеваний создал империю, государство. Но еще не цивилизацию.

Вначале арабские завоеватели не стремились обратить в свою веру побежденных, и даже наоборот. Они только использовали, и не более того, подчинившиеся им цивилизации: Персию, Сирию, Египет, римскую Африку (арабы называли ее Ифрикией, а ее территория соответствовала сегодняшнему Тунису), Испанию (т. е. нынешнюю Андалусию). Если христиане пытались в то время принять ислам, то их за это наказывали плетьми. Происходило это потому, что налоги взимались только с немусульман, а новые хозяева не были заинтересованы в уменьшении своих доходов.

«Население завоеванных стран… сохраняло свой жизненный уклад и не подвергалось грубому обращению, но… к нему относились как к ценному скоту, за которым нужно ухаживать, поскольку он приносит большую часть дохода в виде налогов» (Гастон Вьет).

Так было во времена первых четырех последователей Мухаммада, «хорошо управляемых халифов», властвовавших в 632–660 гг. (халиф в переводе означает преемник, ближайший помощник, заместитель управляющего), а затем во времена правления халифов Омейядов (660–750), сделавших своей столицей Дамаск. В те годы беспрестанных войн никогда или почти никогда религиозный фактор не выдвигался на передний план. Борьба с Византией, к примеру, была политической, а не религиозной.

Более того, в завоеванных странах управление оставалось в руках местных жителей; письменность существовала либо на греческом либо на языке пехлеви (среднеперсидский язык); искусство по-прежнему вдохновляется эллинизмом, что заметно даже в архитектуре мечетей. Внутренние дворы, колоннады, аркады, купола воспроизводят византийские образцы. Оригинален только минарет (и то он напоминает христианскую колокольню), задуманный для муэдзина, призывающего правоверных к молитве.

•  Решающим здесь представляется общий исторический контекст.

Исследователь мусульманской философии Леон Готье считает, что благоприятными периодами для развития исламской мысли были «периоды мира и всеобщего процветания», когда можно было рассчитывать на защиту всемогущего и просвещенного халифа. На Востоке в VIII–IX в. такими халифами были Аббасиды, которые, начиная с Аль-Мансура и вплоть до Апь-Мутаваккиля, на протяжении почти целого столетия благоприятствовали распространению в мусульманском мире греческой науки и философии, прежде всего благодаря огромному числу переводов, сделанных христианами-несторианцами; то же можно сказать о халифах Альмохадах (XII в.), которые имели обыкновение вести долгие разговоры с глазу на глаз со своими приближенными философами и врачами. Столь же благоприятными периодами можно считать и периоды, когда упадок единой империи позволял смелым умам сделать выбор в пользу того или иного покровителя среди местных властителей: таким покровителем для аль-Фараби в первой половине IX в. был эмир Алеппо Сейф-ад-Даула…

Леон Готье, как вы видите, обозначает проблему в терминах политической истории. Цивилизация зависела от властителей, от «просвещенных деспотов». Быстрый крах багдадского халифата, чему есть масса свидетельств, повлек за собой неслыханное дробление политического пространства, которое, однако, не нанесло урона распространению мысли. Напротив, оно способствовало определенной интеллектуальной свободе, хотя бы потому что позволяло образованным людям менять государства и властительных покровителей. Впоследствии подобная практика повторится в Италии эпохи Возрождения, а также в Европе XVII, XVIII вв. В исламской цивилизации это было привилегией просвещенных людей.

Но такая привилегия разума никогда не была самодостаточной. Разум необходимо было поддерживать материальными привилегиями.

К 750 г. ислам в основном достиг своих главных внешних границ; к этому времени его экспансия была остановлена благодаря успехам оборонявшихся (осажденный в 718 г. Константинополь был спасен благодаря храбрости его защитников; Галлия и Запад отстояли свою свободу в битве при Пуатье в 732 или 733 г., а также благодаря вспыхнувшему в то же время восстанию в Магрибе). В итоге на границах установилось некое подобие спокойствия (относительного, но реального), а внутри империи обозначился экономический подъем, сопровождаемый ростом благосостояния.

Развитие экономики привело к появлению рыночной экономики, к усилению «коммерциализации» сельскохозяйственных продуктов: часть из них потреблялась на месте, а излишки становились товаром, продававшимся в городах и способствовавшим росту последних. Торговля финиками требовала ежегодно более 100 000 вьючных верблюдов. Крытые городские рынки получили название домов дынь, причем трансоксианские дыни пользовались особой популярностью. Высушенные дыни отправляли в большом количестве на запад. В свежем виде их доставляли в Багдад через специальную систему почтовых застав: их транспортировали в кожаных мешках, обложенных льдом. Выращивание сахарного тростника привело к созданию новой отрасли промышленности.

Говоря о торговле сельхозпродуктами, нельзя не упомянуть о развитии мельничного дела, чему способствовало появление водяных мельниц (поблизости от Багдада) и ветряков: которые использовались уже с 947 г. в Систане, тогда как в Басре для водяных мельниц использовали течение Тигра.

Интенсивное развитие экономики привело к появлению многих новых отраслей промышленности: металлургической, деревообрабатывающей, текстильной (лен, хлопок, шелк, шерсть). На Востоке в огромных масштабах стало развиваться хлопководство. Ковры Бухары, Армении, Персии были известны повсюду. Басра импортировала больше красителей, в основном индиго, при этом индийское индиго, поступающее через Кабул, имело репутацию более качественного, чем то индиго, что поступало из Верхнего Египта.

Все это движение товаров влекло за собой многочисленные последствия. Монетарная экономика сотрясла основы уклада, базировавшегося на отношениях сеньора и крестьянина: богатые становились еще богаче и наглели; бедные превращались в отверженных. Если же прибавить к этому, что развитие ирригационной техники усиливало крепостную зависимость крестьян, что богатства ислама позволяли ему в пять-шесть раз дороже платить за нужных ему рабов, то становится ясно, какой напряженной становилась социальная ситуация в обществе.

Если это преуспевание и не являлось решающим фактором, то оно могло многое объяснить, в частности царящую в обществе революционную обстановку, непрерывную цепь сельских и городских волнений, часто связанных с движениями за национальное освобождение, что особенно заметно на примере Ирана. Литература той эпохи заставляет вспомнить современные понятия: национализм, капитализм, борьба классов. Прислушайтесь к памфлету аль-Ифрикии, появившемуся к 1000 г.: «Нет, покуда я остаюсь бедным, я не буду молиться Богу. Оставим молитвы шейхам, военначальникам, закрома которых ломятся от припасов. Почему я должен молиться? Разве я могущественен? Разве у меня есть дворец, лошади, богатые одежды, золотой пояс? Молиться, когда у тебя нет даже крошечного клочка земли, было бы лицимерием».

Как все взаимосвязано: исламские ереси, расплодившиеся именно в эти бурные столетия, имеют, подобно ересям средневековой Европы, политические и социальные корни. Группы инакомыслящих появляются, развиваются, потом распадаются, подвергшись гонениям или в результате сговора с власть предержащими. История исламской мысли на всем ее протяжении связана с наличием подобных групп, опасных для стабильного общества.

•  Говоря о философии, следует подчеркнуть, что мыслители в основном вновь подняли темы, свойственные философии перипатетиков.

Достигнутые результаты в этой области вовсе не ограничиваются тем, что они заимствовали и передали другим, хотя это уже является заслугой, причем немалой. Заимствование было не только продолжением, разъяснением, но и созданием.

Философия Аристотеля, перенесенная в мусульманскую среду, по необходимости представляется как опасное для ислама объяснение сути человека и мира, этой религии откровения, которая также стремится дать объяснение миропорядка в целом и притом остается чрезвычайно суровой. Но идеи Аристотеля преследуют, буквально порабощает всех адептов греческой философии. В этом сделанное А. Мецем сравнение с Ренессансом также имеет свой смысл: действительно существовал мусульманский гуманизм, вычурный, неоднозначный, но о нем из-за недостатка места мы можем сказать лишь вкратце.

Речь идет о долговременном развитии мысли, которое нужно разместить и во времени, и в пространстве. Сведем его к пяти основным именам: Аль-Кинди, Аль-Фараби, Авиценна (Ибн Сина), Аль-Газали, Аверроэс (Ибн Рущд). Самые известные из них Авиценна и Аверроэс, причем Аверроэс наиболее известен так как его учение, аверроизм распространился по всей Европе.

Аль-Кинди (нам известен лишь год его смерти — 823 г.) родился в Месопотамии, где его отец был губернатором одной из провинций (Куффах). Из-за своего места рождения он получил прозвище «философ арабов». Аль-Фараби родился в 870 г. и был по происхождению турком: он жил в Алеппо и умер в Дамаске, куда сопровождал своего покровителя Сейф-ад-Даула во время взятия этого города (950). Он получил прозвище Второй учитель после Аристотеля. Авиценна (Ибн Сина) родился неподалеку от Бухары в 980 г. и умер в Хамадане в 1037 г. Аль-Газали родился в Тусе в 1058 г., где и умер в 1111 г… К концу своей жизни он стал, можно сказать, анти-философом, страстным защитником традиционной религии. Что касается Аверроэса (Ибн Рущд), то он родился в Кордове в 1126 г. и умер в Марракеше 10 ноября 1198 г.

Топография и хронология показывают, что речь идет о движении мысли сквозь время и пространство взятого в целом мусульманского мира, тем более что вокруг каждого из этих мыслителей группировались другие философы, а также заинтересованные слушатели и читатели.

Приведенный выше список указывает также на то, что последний (последний не значит самый значительный) светоч мусульманской философской мысли находился в Испании и именно через него Запад познакомился с арабскими философами и самим Аристотелем.

Сквозь призму этой долговременной перспективы действительный и по сей день вопросом является тот, который ставил Луи Корде (он сам отвечает на него отрицательно): Существует ли мусульманская философия? Что означает одновременно: 1) Существует ли единая, от Аль-Кинди до Аверроэса, философия со свойственной ей преемственностью? 2) Объясняется ли эта философия самой сутью ислама? 3) Самостоятельна ли она? Как это часто бывает, здесь со всей необходимостью требуется конкретный и четкий — нормандский — ответ: да или нет.

Да, эта философия едина: связанная с греческой философии, с одной стороны, и с откровениями Корана — с другой, она наталкивается на эти преграды и беспрестанно откатывается назад, к своей отправной точке. Греции, учитывая интерес ислама к науке, она обязана своими очевидными рационалистическими тенденциями, хотя не только они в ней присутствуют. Все философы были прежде всего ученые, занимавшиеся проблемами астрономии, химии, математики и в особенности медицины. Именно благодаря медицине им удавалось привлечь внимание властителей и заработать себе на жизнь. Авиценна написал энциклопедию медицины (Канон врачебной науки). Аверроэс также написал свою энциклопедию медицинских знаний, и мусульманская медицина на долгое время стала в Европе последним словом в этой науке, вплоть до времени «мольеровских врачей».

Греческое влияние обеспечивает внутреннее единство мусульманской философии. «Автором этой книги, — писал Аверроэс в предисловии к своей Физике, — является Аристотель, сын Никомаха, самый мудрый из греков. Он создал и завершил логику, физику и метафизику. Когда я говорю, что он их создал, я имею в виду, что все написанные до него труды… не стоят труда, затраченного на их чтение. Никто из тех, кто следовал по его пути за последние 1500 лет, ничего не смог добавить к тому, что он написал, не сумел найти в его работах какой-либо ошибки». Будучи почитателями Аристотеля, арабские философы оказались вынуждены вести нескончаемый диалог с пророческими откровениями Корана и философскими объяснениями человека, свойственными грекам, причем и откровения, и объяснения постоянно требовали, к сожалению, уступок то вере, то разуму.

Вера, явленная в откровениях Мухаммада, передала людям божественное послание: так может ли одинокий мыслитель обнаружить истину мироздания и при помощи одного только разума судить о ценности догм? Перед этой дилеммой все упомянутые философы проявляют себя ловкими, может быть, даже излишне ловкими диалектиками. Авиценна, свидетельствует Максим Родинсон, «недаром был гением, он нашел выход». Вот решение, которое собственно ему не принадлежит: пророки открыли высшие истины «в виде мифов, сказок, символов, аллегорий, образных описаний». Здесь мы сталкиваемся с языком, доступным массам, предназначенным для того, чтобы человек обрел счастье. Но философ имеет право пойти дальше. Себе он оставляет большую свободу выбора даже тогда, когда противоречие представляется категорическим, неразрешимым.

Например, подобно грекам, философы обычно верят в вечность мира. Но если мир всегда существовал, будучи закрепленным во времени через откровение, то как его объяснить? Доведя до логического конца свои размышления, Аль-Фараби утверждал, что Господь не может знать отдельных вещей и частных лиц, что ему известны лишь концепты, «универсальные» понятия, но Бог Корана, подобно Богу Ветхого Завета, «знает обо всем, что существует на суше и на море. Ни одного листочка не может упасть с дерева без его ведения. Не существует ни зернышка в сумраке земли, ни зеленой или сухой былинки, о которой бы не было сказано» (Коран в переводе Р. Бланшера). Имеются и другие противоречия: Аль-Фараби, безусловно, не верит в бессмертие души. Авиценна верит в это, но не верит в воскрешение бренной оболочки, что утверждает Коран. Душа после смерти устремляется к своей вселенной — вселенной бестелесных существ. Если рассуждать логически, то в этом случае не может быть ни наказания, ни вознаграждения; ни Ада, ни Рая… Бог, бестелесные существа, души есть тот идеальный мир, перед которым материя нетленна, вечна — вечна потому, что «движение не предшествовало отдыху, а отдых движению… Всякое движение вызвано предшествующим движением… Богу нет смысла быть новым».

Этих цитат, которые мы заимствовали у Ренана, достаточно для того, чтобы пробудить наше любопытство, но не достаточно для того, чтобы удовлетворить нас. Нужно набраться внимания и терпения, чтобы уследить за этими всегда спорными доводами, за этой системой объяснений.

Философы, которые вслед за Ренаном проявляли интерес к этим ретроспективным проблемам, для себя решают их не без труда. Их интерпретация зависит оттого, придерживаются ли они рационалистических или идеалистических убеждений; или, что одно и то же, от предпочтения, которое они отдают тому или иному философу: Аль-Кинди плавает по религиозным водам, еще не охваченным бурями; Авиценна, безусловно, идеалист; Аверроэс — философ конца света. Аль-Газали, защитник веры и традиции, повторяет схоластические утверждения первых мусульманских теологов; он намеренно игнорирует философские воззрения перипатетиков, даже стремится их разрушить, потому что его мысль ведет его по иному пути — по пути мистики. Он покидает этот мир, чтобы надеть белую власяницу (суф), которое носят суфиты — приверженцы скорее мистической, чем разумной веры, эти «божьи безумцы», как их называли.

Аверроэс, ученый из Кордовы, представляется скорее комментатором и издателем работ Аристотеля. Его заслуга состоит в том, что он целиком приводит арабский перевод греческого текста и сопровождает его своими комментариями и отступлениями. Сам текст и комментарии к нему были затем переведены в Толедо с арабского на латынь и в таком виде достигли Европы, где в XIII в. вызвали подлинную революцию в умах. Из этого можно сделать вывод, что арабская философия не умерла под отчаяными ударами Аль-Газали, как об этом иногда говорят. Она умрет позднее — к концу XII в., вместе с мусульманской наукой. И тогда факел знаний подхватит Запад.

• Исламская цивилизация пережила это отступление. Она больше никогда не достигала такого периода расцвета и таких успехов, как раньше, но она выжила.

Поль Валери утверждал в 1922 г.: «Цивилизации, мы знаем, что вы смертны». Он, конечно же, драматизировал. Смертными в истории могут быть только цветы и плоды, само же древо остается жить. Во всяком случае, его гораздо труднее уничтожить.

Начиная с XII в. ислам переживал трудные времена, прежде всего в его отношениях с Западом хотя ему удалось отстоять свои владения, свидетельство чему взятие крепости Сен-Жан-д’Акр в 1291 г., соперничество в период Крестовых походов (1095–1270) не прошло для ислама бесследно. Ислам одержал полупобеду на суше, но потерпел поражение на море. В своих отношениях с Азией в 1202–1405 гг. ислам пережил жестокие, дикие и длительные нашествия монголов, которые чуть не потопили его: Туркестан, Иран, Малая Азия были разрушены и никогда уже полностью не восстановили былую мощь. Символом опустошений, которым подвергся ислам, стало взятие Багдада в 1258 г. Позднее ислам залечил раны, но только частично.

С другой стороны, в печальные для ислама XIII, XIV, XV вв. к вышеупомянутым проблемам добавились еще и экономические трудности, имевшие общемировой характер. Почти весь Старый Свет — от Китая до Индии и Европы — долго (несколько веков) находился в состоянии кризиса.

В Европе кризис наступил несколько позже (с 1350 или 1375 г.) и оказался относительно более кратковременным (он завершился между 1450–1510 гг.). Но его последствия были очевидны: вспомним Столетнюю войну (1337–1453) с ее известной чередой завоеваний, гражданских войн, социальных потрясений, породивших хозяйственную разруху и нищету.

Следовательно, когда мы говорим о бедах ислама, нужно выделять в них «общемировую» составляющую и собственно мусульманскую.

Так, если мы хотим понять ход размышлений Ибн Халдуна, последнего из гигантов мусульманской мысли, то мы должны учитывать эпоху, в которую он жил, — эпоху несчастья и отчаянного пессимизма. Он был историком (сегодня мы бы сказали «социологом») и имел андалузское происхождение, хотя и родился в Тунисе в 1332 г. Он прожил довольно бурную жизнь дипломата и государственного деятеля, живя в Гренаде, Тлемсене, Бужи (Беджайя), Фесе, Сирии. Он умер в должности судьи в Каире в 1406 г., т. е. год спустя после смерти Тамерлана (Тимура), ко двору которого был направлен в качестве посла.

Его большой исторический труд Китаб аль-Ибар посвящен истории берберов. Предисловие к этой работе было переведено в XIX в. на французский язык и по праву считается крупным самостоятельным исследованием, анализирующим методологические и социологические аспекты мусульманской истории, рассматриваемой в комплексе.

• Советский колониализм? Обычно в ставших ныне классическими описаниях колониализма мы встречаем только описания английского, французского, бельгийского, немецкого или голландского колониализма.

Но существует и русский колониализм, превратившийся затем в советский, о котором говорят меньше: на первый взгляд он и по сей день не ослабил своего влияния на более чем 30 миллионов мусульман, что превышает все население нынешнего Магриба.

Можно ли говорить вообще в данном случае о колониализме? После Революции 1917 г. в России были предприняты огромные шаги с целью предоставления этим республикам большей свободы, децентрализации, были сделаны уступки в сторону местной автономии. Следствием этого стало поистине гигантское развитие. «Сегодня все мусульманские нации СССР, в особенности кавказцы и туркестанцы, располагают собственными научными, административными и культурными кадрами, у них есть своя интеллигенция. Они преодолели имевшееся прежде отставание от татар и более не нуждаются в помощи интеллектуальной элиты Казани», которая еще в недавнем прошлом была центром мусульманской культуры в России.

Но это привело к ослаблению естественных уз, связывавших некогда различные мусульманские республики, и сняло с повестки дня проект создания большого «туранского» государства. В нынешней советской федеративной системе культура является «национальной по форме, но пролетарской и социалистической по содержанию». За этим последовало освобождение населения от церковного влияния и обесценение религиозных ценностей ислама; практически национализм ныне ограничен региональными границами, он лишился духовной поддержки братьев по исламу и находит свое выражение в требованиях, ограничивающихся «частичным переустройством существующих институтов» или «требованиями представителей другой расы».

Короче говоря, проблемы мусульманского населения СССР кажутся — и являются — в данный момент чуждыми традиционным требованиям ислама, которые громко высказываются на международной арене. Советские мусульманские республики независимы, но в то же время тесно связаны с советской системой (общая внешняя политика, единая оборонная политика, единые финансы, единое образование, общие железные дороги).

В целом мы сегодня далеки от идеалов видного коммунистического деятеля Султан-Галиева (1917–1923), ставшего затем контрреволюционером и приговоренного к смертной казни в 1929 г. Будучи мусульманином, он мечтал о едином для всех мусульман советских республик государстве, которое бы имело возможность оказывать идейное и революционное влияние на весь азиатский континент. Он представлялся ему наилучшим полигоном для политических катаклизмов, тогда как промышленно развитая Европа казалась ему «погасшим революционным очагом». Мог ли быть ислам зажженным факелом, нацеленным в сторону Азии?

• Панарабизм — основная политическая линия разобщенного ислама: в плане открытого международного соперничества панарабизм слишком охотно выступает сегодня вместо исламизма. Только его и видно, только его и слышно.

Собственно арабский мир остается сегодня «сердцем» ислама, его перекрестком. Исходя из этого, смешивать Ближний Восток (и его продолжение — Магриб) со всем исламским миром и на этом основании видеть только этот регион, отдавать ему предпочтение — значит, сделать лишь один шаг в требуемом направлении: действительность толкает к этому шагу. Но это означает принять чью-то сторону.

Однако в чем состоит сегодня главная характерная особенность ислама? Не заключается ли она в скрытом разделении, дроблении пространства мусульманского мира и его единства? Иногда причиной тому является политика, а иногда география, которая ставит некоторые части исламского мира под исключительное влияние других цивилизаций, других экономических укладов.

В Индостане 80 миллионов мусульман живут рядом или даже смешаны с населением, исповедующим индуизм или анимизм, они являются частью особой экономической структуры, т. е. оказываются наполовину потерянными для ислама. Индия и Пакистан — это две огромные густо населенные территории, разделяющие единое географическое пространство. В Китае 10 миллионов мусульман являются особой категорией населения: можно сказать, что они уже окончательно потеряны для ислама. В Черной Африке некогда победоносный ислам деформируется под воздействием местных религиозных верований.

Исламское вероисповедание этой части населения часто служит им аргументом в борьбе за национальное самосознание, средством самозащиты. Но для ислама, рассматриваемого как единое целое, они тем не менее потеряны или все больше от него отдаляются: есть много мусульманских стран, которые уже не смотрят столь пристально, как раньше, в сторону Мекки, не принимают массового участия в паломничествах и не примыкают стройными рядами к политической идее эффективного и унитарного панисламизма. Отдаленность, политический фактор, атеизм, потеря веры способствуют этому процессу. После 1917 г. в Мекке побывало не более нескольких сотен паломников из СССР.

• Правильно ли представлять теперешний ислам «эпохой Гарибальди»? Внутри мусульманских стран, на Ближнем Востоке, панисламизм наталкивается на проявления местного обостренного национализма.

Распад в сентябре 1961 г. О.А.Е. (Объединенной Арабской Республики, ставшей результатом слияния Египта и Сирии) является характерным примером. Пакистан, Афганистан, Иран, Турция, Ливан, Сирия,

Мусульмане в современном мире

(Карта не отражает распространение ислама в Индии, которая ранее почти полностью была мусульманской)

Ирак, Иордания, Саудовская Аравия, Тунис, Алжир, Марокко, Мавритания, Йемен — все они представляют собой суверенные страны с характерными для них особенностями, зачастую враждебные друг к другу, хотя эта враждебность может маскироваться сиюминутной солидарностью в отношениях с внешним миром и его опасностями.

Отчаянный национализм толкает население и особенно молодежь, прежде всего студенчество этих стран, к вызывающим и драматическим действиям, которые с предвзятой тонки зрения западного жителя кажутся не соответствующими нашему времени. У нас слишком много причин сожалеть о своем недавнем национализме, за который Европа так дорого заплатила, чтобы безучастно смотреть на рост местных националистических движений в эпоху создания европейского Общего рынка. Тем более что все эти националистические движения оказываются направленными против Запада.

Справедливо ли такое отношение? Вот что говорит афганский интеллектуал Наджмуддин Баммат (1959): «Ислам вынужден переживать сегодня одновременно религиозную революцию, сопоставимую с Реформацией, моральную и интеллектуальную революцию, которую можно сравнить с движением Буря и натиск в Германии (это можно сопоставить с эпохой Просвещения и Просвещенного деспотизма в XVII1 в.), социально-экономическую революцию, сравнимую с той, что имела место в Европе в XIX в. (индустриальная революция); к тому же в эпоху существования крупных региональных систем (понимай: существования восточного и западного блоков. — Авт.) ислам переживает более мелкие национальные революции. В момент, когда заключаются договоры планетарного масштаба, мусульманские страны все еще ищут и ждут своего Гарибальди».

Нужно понимать, что мы вовсе не хотим очернить светлую память Гарибальди. Но войны за национальное объединение, в прошлом необходимые, имели для Европы хорошо известные катастрофические последствия.

Окажется ли благотворным для ислама его нынешнее разделение на национальности? Не приведет ли оно мусульманские государства в тупик, поскольку современное мировое хозяйство не позволяет подобного дробления? Не является ли оно источником опасных конфликтов? Каждая независимая страна, обладающая хоть какой-то военной силой, интерпретирует по-своему, на языке собственных интересов и претензий, понятия панисламизма или панарабизма. Так поступают на виду у всего мира Пакистан, Ирак, Египет, открывая дорогу другим.

Однако этот национализм представляется неизбежным этапом национального развития, платой за ту очевидную роль, которую национальное самосознание играло в ходе борьбы за независимость. Каждый отдельный национализм был и остается «контрколониализмом», противоядием от иностранного господства, фактором освобождения.

Нас не должно также удивлять, что каждый арабский национализм имеет схожую с другими черту — враждебность к Израилю, своему старому противнику. Созданное сразу после Второй мировой войны, государство Израиль предстает в их глазах делом рук Запада, причем ненавистного Запада. Замечательные технические достижения Израиля, основанные на капиталах, пришедших со всего мира, его демонстрация силы в борьбе против Египта (в 1948 г., Суэцкая кампания 1956 г. с победным маршем малочисленной израильской армии через Синайский полуостров) вызывают зависть, страх и враждебные чувства, которые наслаиваются на давние противоречия. Жак Берк справедливо пишет: «Осмелюсь сказать, что арабы и евреи — это богоизбранные народы. Но для дипломатов и военнополитических штабов два таких народа — это слишком много! Непримиримый конфликт кроется как раз в родственной близости противников, ведущих свое происхождение от Авраама, выбравших монотеизм в качестве религии… По отношению к Западу они пошли разными путями. Одни внутри диаспоры настолько сохраняли свой общинный идеал, что приспособили личность к внешним требованиям, предъявляемым к ним неверными. Другие, оставшиесся на своей земле, но порабощенные и разобщенные, имели преимущество — или несчастье — остаться в целом такими, какими они были. Отсюда нынешнее неравенство в имеющихся средствах, различия в намерениях и поведении. Самые прозорливые арабские эссеисты с горечью размышляли над тем, что они назвали «крахом» 1948 г…Подобно нашему Тэну или нашему Ренану после разгрома 1870 г., они советуют своим соплеменникам пересмотреть нечто в себе, чтобы избежать впредь подобных авантюр».

• У национализма есть собственная роль в ближайшем будущем: всем без исключения мусульманским странам придется разработать обязательные программы строгой экономии.

Речь идет о программах солидарности, социальной дисциплины; национальное самосознание должно помочь каждой из молодых стран противостоять экономическим трудностям, с которыми придется столкнуться. Оно должно способствовать тому, чтобы общественность согласилась на необходимое обновление устаревших социальных, религиозных, семейных структур — всех этих идущих из глубины веков, архаичных и освященных исламом традиций, ломка которых может спровоцировать реакцию отторжения.

Итак, чего бы ему это ни стоило, ислам должен модернизироваться, применять большую часть западной техники, ставшей сегодня основой жизни в мире: будущее ислама зависит от того, примет ли он или отвергнет эту мировую цивилизацию. Отторжению будут способствовать могучие традиции; приему — национальная гордость, которая может заставить народы принять то, что они инстинктивно не приемлют.

Очень часто исламу отказывали в гибкости, необходимой для быстрой адаптации. Многие и сейчас утверждают, что исторические цивилизационные корни, основы сердечной и душевной привязанности не позволят «не проницаемому для внешних влияний», «несговорчивому» исламу открыться для модернизации. Так ли это?

На деле ислам уже примирился с окружающим его современным миром. Он может пойти по этому пути дальше. Христианство в прошлом также с большим трудом принимало перемены. В конечном счете оно оттого, что вынуждено было пойти на уступки, ничего не потеряло в своей самобытности.

Приписывать исламу чрезмерную религиозную нетерпимость, полное отсутствие гибкости — значит забыть о многочисленных ересях, которые уже сами по себе доказывают возможность перемен. Впрочем, сам Коран открывает реформаторству навсегда, казалось бы, закрытую дверь. «Считается, что пророк предусмотрел тот случай, когда Коран и (сунна) традиция молчат: тогда он рекомендует прибегать в процессе размышления к аналогии; если же она неприменима, следует дать собственную оценку, исходя из предыдущих аргументов. Эта личная интерпретация должна сыграть значительную роль в будущем развитии мусульманской мысли. В наши дни реформаторство пытается открыть путь к этому» (Пьер Рондо). Ведь у всякой религии есть свои запасные выходы. Ислам может помешать, затормозить процесс; но его можно также обойти, он может позволить себя обойти.

Экономисты, сталкивающиеся с повседневной реальностью, не перестают протестовать против бездоказательных и «карикатурных» заявлений о якобы несокрушимых константах мусульманского мира.

По их мнению, настоящая трудность состоит в том, что нужно сделать огромный прыжок вперед. Ислам отстает от Запада на два века, именно те два века, которые преобразовали Европу больше, чем весь период от античности до XVIII в. Каким образом ислам сможет одним прыжком преодолеть этот огромный этап исторического развития, заставить трансформироваться свои архаичные общества, если он имеет в запасе лишь бедное, нестабильное развивающееся сельское хозяйство, промышленность, которая кажется изолированной и будто бы привнесенной извне в его экономику, неспособную догнать свое слишком плодовитое многочисленное и малоподвижное население? К тому же, как и всякая общественная формация, мусульманское общество имеет своих богатых, пусть немногочисленных, но зато очень могущественных. Эти привилегированные слои зачастую используют верования и традиции в качестве аргументов для обоснования своих привилегий; их интерес состоит в том, чтобы сохранить на плаву некоторые «средневековые» общества, подобные йеменскому, феодальные — подобные иранскому, или архаичные — подобные саудовскому, существующему несмотря на нефть или только благодаря ей.

Перед лицом этих трудностей реформаторам предстоит испытание делом: реформирование может быть жестоким и гениальным одновременно, подобно реформе Ататюрка в Турции; оно может быть насильственным на словах, подобно реформе Касема в Ираке; оно может проходить под знаком настойчивости, подобно реформе Насера в Египте; оно может оказаться гибким и по-своему мудрым, подобно реформе Бургибы в Тунисе. Но какой бы ни была природа реформ, их направленность, препятствия на пути их свершения остаются зачастую схожими. Всем этим реформам пришлось преодолеть немалое число запретов (табу), свойственных мусульманской цивилизации. В этом смысле показательной является проблема эмансипации женщин, которая сейчас утверждается в мусульманском обществе, но потребует еще длительного времени для окончательного решения этого вопроса. Исчезновение полигамии, введение ограничений на право мужа в одностороннем порядке развестись с женой, ликвидация паранджи, свободный доступ женщин к высшему образованию и культуре, к оплачиваемому труду, право женщин на участие в выборах — все эти проблемы имеют огромное значение.

Решение этих вопросов доказывает, что реформы — это не безнадежное дело, что оно нуждается в сторонниках и решительных защитниках. Начинающаяся борьба будет разносторонней. Причем наибольшая опасность кроется в кажущихся легкими и притягательными решениях, навязываемых нынешней политической борьбой, которая драматизируется по поводу и без всякого повода.

Каким был бы идеальный подход? Каждый раз доводить до конца что-то одно, выбирать главное. Но политика — это не картезианские размышления. Экономическое развитие само по себе требует от исламской и других цивилизаций преимущественного выбора какой-то одной политической линии, могущей оказаться исключительной. При этом мир, в котором мы живем, заставляет сталкиваться со старыми и новыми трудностями, логика возникновения которых от нас не зависит.

Сегодня все мусульманские государства, гордящиеся своей независимостью, оказываются перед лицом политических требований, часто создающих драматические ситуации, которые нужно или разрешить, или обойти; у этих государств есть своя гордость, которую нельзя не учитывать: ислам так же подвержен гордыне, как и Европа. У ислама есть своя молодежь, свои студенты, требующие быстрее двигаться по пути перемен (в этом они схожи с нашими студентами политехнической школы эпохи 1830 г.). У ислама есть свои военные, способные на безрассудство и на государственные перевороты (в этом они похожи на военных Латинской Америки до Второй мировой войны 1939 г.). У ислама есть свои политические партии, свои политические деятели, способные гоняться за миражами, созданными их собственным воображением, способные призывать к насилию в своих речах. Разве не надо повышать голос, чтобы заглушить шум окружающего мира?

Конечно, имеется фактор иностранного влияния: Франция в Северной Африке; Англия в Кувейте и на почти опустевшем юге Аравии; США повсюду, готовые дать советы и кредиты; СССР, не жалеющий своего времени и сохраняя за собой право на будущее, всегда внимательно следящий за происходящими процессами на этом огромном пространстве. К этому нужно добавить фактор социальной революции, проявляющейся все более явно и формулирующей собственные требования.

Само историческое развитие способствует социальной революции: в Турции военный переворот 27 мая 1960 г. открыл путь для решения социальных проблем, но их претворение в жизнь задерживается; в Иране революция «сверху», консервативная и прогрессивная одновременно, делает свои первые шаги, несмотря на противодействие молодежи и бывшего премьер-министра Мосаддыка, а также на нерешительность коммунистической партии Туде; в Трансиордании, где король решительно противостоит всем опасностям; в Ливане, который хотел бы стать ближневосточной Швейцарией; в Ираке, где революционные преобразования происходят скорее на словах, чем на деле, и где восстание курдов остается крупной проблемой; Египет, где сразу после отделения Сирии сделал выбор в пользу социального коммунизма, что грозит превратиться в расплывающееся масляное пятно… Обзор можно было бы дополнить, говоря об обеспокоенности Пакистана действиями Индии, которая оказалась более воинственной, чем это можно было раньше предполагать, и заявляет свои претензии на Кашмир; об Индонезии, ободренной успехами Индии в борьбе за Гоа и стремящейся установить свой протекторат над голландской Западной Новой Гвинеей — Ирианом; о Северной Африке, которая ожидает окончания алжирской трагедии, чтобы определиться, по какому пути развития пойти…

Все эти проблемы находят свое отражение в политике исламских государств, заставляя их идти на неожиданные действия, которые каждый раз наносят им серьезный урон и сказываются на других государствах. Кто может определить, чего стоила история с Бизертой (1961) такой богатой стране, как Франция, и такой бедной стране, как Тунис? Создается впечатление, что в данной кризисной ситуации судьба самой Бизерты была вторичной, а главным было столкновение двух национальных гордынь, что только усложняло решение вопроса. Франция чувствует себя обиженной, поскольку справедливо считает, что многое сделала для ислама; ислам испытывает те же чувства, так как полагает, что предоставленная ему независимость не является полной, и это справедливо, поскольку ни одна страна не может быть по-настоящему самостоятельной, если состояние ее экономики отбрасывает ее в Третий мир.

Бывшие метрополии лишь частично ответственны за эту сохраняющуюся экономическую зависимость. Она есть производное от многих факторов, связанных с прошлым ислама, с присущей ему бедностью, со свойственным ему чрезмерным демографическим ростом. Все это ужасные болезни, даже при наличии лекарств.

• Экономика и нефть: здесь не может быть единого и легкого решения. Даже того, внешне столь привлекательного решения, которое предполагает наличие нефти.

Нефть — это безусловное богатство, плоды торговли которой сказываются на уровне экономического развития всех нефтедобывающих стран. Мы знаем, что это богатство особенно щедро представлено на Ближнем Востоке.

Однако в наибольшей степени от его использования выгоду получают крупные международные компании, которые затратили огромные средства на разведку и эксплуатацию нефтяных месторождений: они занимаются добычей нефти, отчисляя собственнику проценты за эксплуатацию нефтяных скважин и нефтепроводов; они же занимаются нефтеперегонкой и продажей нефти. Попытки установить контроль за источниками нефти, как это однажды попытался сделать Иран (1951) и о чем подумывает ныне Ирак (1961), заранее обречены на провал: нефть только тогда приобретает ценность, когда она продана. Но в сегодняшнем мире нет недостатка в нефти; напротив, в век атома царство нефти грозит оказаться недолговечным.

Небольшая дополнительная деталь: эксплуатация нефтяных богатств иностранцами хотя и вызывает протест у местного населения, но не является единственной бедой мусульманских стран. Роялти являются источником социальных привилегий. Полученные средства не распределяются равномерно, зачастую они тратятся элитой на предметы показной роскоши. Не будучи инвестированы в местную промышленность, деньги транжирятся на приобретение товаров бесполезных для развития производства на месте: Саудовская Аравия построила на нефтяные деньги новые города, автомобильные и железные дороги, аэродромы — прогресс очевиден. Вместе с тем значительная часть этих денег пошла на приобретение ненужных, анахроничных по сути предметов роскоши для королевской семьи и предводителей местных племен. Демонстрация показной роскоши вызывает чувство протеста у молодежи, вдохновляемой египетской революцией, и у буржуазии, стремящейся получить свой кусок государственного пирога.

Серьезный наблюдатель обратит внимание на то, что судьба ближневосточной нефти очень похожа на судьбу американского серебра XVI в.: оно шло транзитом через Испанию, не оказывая существенного влияния на развитие ее хозяйства, чтобы затем подпитывать живую экономику Европы.

Кроме того, нефть была, есть и будет причиной многочисленных конфликтов на Ближнем Востоке. Последний из них — конфликт между Ираком и его руководителем генералом Касемом, с одной стороны, и восемью крупными международными компаниями («нефтяными сестрами»), основным представителем которых на месте является Ирак Петролиум Компани, — с другой.

Продолжающиеся вот уже три года переговоры вновь были прерваны. Не эксплуатируемые компаниями месторождения были у них отобраны. Конечно, возможно достижение договоренности, и Ирак получит право на половину получаемых прибылей. Он уже добился возможности допустить к эксплуатации новых месторождений в водах Персидского залива японские и итальянские компании, которые оказались более сговорчивыми, поскольку пришли в эту страну позднее других. Но в этой сфере деятельности нефтедобывающие страны Ближнего Востока рискуют понести некоторые убытки, несмотря на все имеющиеся у них на руках козыри.

• Существует ли еще мусульманская цивилизация? Политическая раздробленность ислама, как кажется, надолго исключает осуществление мечты панисламистов. Но как факт, как цивилизационная реальность панисламизм все еще существует в той же мере, как он существовал в прошлом.

На всем пространстве ислама можно обнаружить эту цивилизацию в реалиях повседневной жизни. Сходство веры, нравов, привычек, семейных отношений, вкусов, способов проведения досуга, игр, поведения и даже кухни… Переезжая из одного в другой город мусульманского Средиземноморья, европеец в большей степени поражается сходству, а не различиям. Если вы переезжаете в Пакистан и государства Индо-Малайской области, а тем более в Черную Африку, там вы заметите больше отличий, но это потому, что в этих регионах мусульманская цивилизация наталкивается на другие цивилизационные течения, которые зачастую оказываются более сильными, чем мусульманское.

В Черной Африке связи с исламом ограничиваются религией. Проповеди (Египет, со своей стороны, проводил от имени панарабизма большую «миссионерскую» деятельность) зачастую читаются — во франкоговорящих странах во всяком случае — на французском языке. Это означает, что культурных связей практически не существует, а если они и есть, то хрупкие, опосредствованные. Причем можно усомниться и в том, что религиозные связи оказываются эффективными среди массы африканского населения, которое трансформирует на свой лад, африканизирует религию Мухаммада, так же, впрочем, как оно трансформирует и христианство. Короче говоря, если в Черной Африке панисламизм и существует, то он не более чем политический и социальный; он не может быть здесь полноценным цивилизационным фактором.

Что касается Пакистана, то он является составной частью цивилизации, которую справедливо называют индо-мусульманской. В его национальном языке — урду — смешаны слова арабского или иранского происхождения со словами, пришедшими из санскрита. Хотя слова пишутся справа налево, как и в арабском, но урду на него не похож.

Одним из наиболее явных признаков, обеспечивающих единство мусульманской цивилизации, остается язык. Речь идет о литературном арабском, некогда цементировавшем ислам, который сохранился и в XX в. Он остался общим письменным языком, на котором издаются газеты и книги. Национальные языки — это языки разговорные.

Другое связующее звено: социально-экономические проблемы почти повсюду выражаются одинаково, поскольку они возникают главным образом от столкновения архаичной, традиционной, консервативной исламской цивилизации с цивилизацией современной, которая наступает по всем фронтам. В разных странах проблема стоит более или менее остро, но это ничего не меняет в предлагаемых решениях, которые оказываются схожими из-за логики вещей, из-за идентичности исходных причин. Страны, уже продвинувшиеся в осуществлении реформ, предвосхищают будущее других стран.

Но и здесь, «сосланный» в Черную Африку, Индию, Индо-Малайскую область, Китай ислам дистанцируется от ислама в целом, так как его будущее связано с будущим других цивилизаций.

• География превалирует над историей в понимании мира Черной Африки. Географические рамки оказываются более представительными, хотя нельзя учитывать только их.

• В Черной Африке ход истории благоприятствовал возникновению высших политических и культурных форм только там, где имелись необходимые для этого сельскохозяйственные и скотоводческие ресурсы, с одной стороны; с другой — там, где был налажен контакт с внешним миром, т. е. либо по границам Сахары, либо на побережье Индийского океана. Именно здесь располагались бывшие империи и процветающие города.

Таким образом, выделяется та часть Африки, прошлое которой относительно известно, с ее общественными и культурными формациями, организованными в государства; она как бы противостоит «промежуточной» Африке, история которой от нас ускользает. По поводу обитателей Атлантического побережья Сахары один из португальских путешественников XV в. с презрением говорил: «У них даже нет королей». Это значит, что была Африка с королями, которая осталась в истории, и другая Африка, без королей, канувшая в Лету.

Черная Африка развивалась вдоль двух из трех своих обширных границ, тех, которые обеспечивали ей контакты с исламом. Эти контакты не всегда были мирными и приятными. Зачастую имела место колонизация, но именно через нее Черная Африка открылась внешнему миру.

Первые проблески освещают восточный берег Африки. Еще за несколько веков до наступления христианской эры Африка поддерживала отношения с Аравией и полуостровом Индостан. Однако регулярные отношения между Аравией и Персией, с одной стороны, и Африкой — с другой, установились в эпоху первых арабских завоеваний в VII в. С 648 г. начинают возникать первые торговые центры: Могадишо, Софала, Мелинда, Момбаса, Брава, Занзибар. Занзибар был основан в 739 г. арабами на юге полуострова, а Килва — в X в. жителями Шираза в Персии.

Эти города довольно активно торговали рабами, слоновой костью и золотом; много этого драгоценного металла оказалось на территории, примыкающей к Софале, о чем свидетельствуют такие арабские истории и путешественники, как Масуди (916) и Ибн аль Варди (975). Золотые прииски и шахты находились, по всей видимости, на плато Матабеле между Замбези и Лимпопо и в нынешнем Трансваале, хотя последнее утверждение спорно. Речь идет о золотом песке и самородках. Золото морем направлялось в Индию, откуда шли железо и хлопковые ткани.

Основными жителями этих городов были африканцы с небольшими арабскими или персидскими колониями; основная торговля шла не с Аравией, а с Индией. Наибольший вес эти города приобрели в XV в., но даже в этот период их экономика оставалась пре-монетарной (бартер); во всяком случае в той ее части, которая касалась торговых обменов с Африканским континентом. В отдельных случаях она способствовала возникновению здесь политических образований, таких как королевство Мономотапа в Южной Родезии (Монене Мотапо означает «властитель копей»); это королевство, в большей степени знаменитое, чем действительно известное, было разрушено в XVII в. властителем (Мамбо) Ровзи.

Можно ли утверждать, что приход португальцев в район Индийского океана (после путешествия Васко де Гама в 1498 г.) нанес смертельный удар торговым городам, расположенным на южноафриканском побережье? Сегодня полагают, что нет. Данная смешанная полу-арабская, полу-африканская цивилизация продолжала распространяться внутрь континента, территории которого эти прибрежные города не стремились завоевать. Руины на побережье Кении и Танганьики, которые еще недавно датировали Средними веками, относятся, как кажется, к XVII, XVIII и даже XIX вв. Упомянем одну деталь, которая характеризует все эти города: использование повсюду китайского фарфора сине-белого цвета.

Империи излучины Нигера относят нас к другой культурной границе с исламом, оказавшейся бурной и плодотворной.

Как мы уже говорили, контакты с Сахарским регионом расширились в начале новой эры после прихода в Северную Африку и пустыню дромадеров. Расширение торговли золотом и рабами, увеличение числа торговых караванов привели к тому, что Белая Африка начала наступление на Черную Африку (на внутренние районы Судана).

Первая из этих империй — Гана возникла, по всей вероятности, в 800 г. (в эпоху Карла Великого). Ее столица, также Гана, богатства которой вошли в пословицы, находилась в Кумби-Сале, в 340 км к северу от Бомако, на границе с Сахарой. Возможно, что ее основателями были белые поселенцы, пришедшие с Севера. Однако очень быстро она стала владением черного населения, которое принадлежало к народности сохинке, ответвлению народов манде (группа народностей мандинго). Атакованный мусульманами, город был взят приступом и разрушен в 1077 г.

Но поскольку торговля золотом сохранилась (из золотоносных районов Сенегала, Бенуэ и Верхнего Нигера), то возникла новая империя, на этот раз смещенная к востоку (территории мандинго) и оказавшаяся под влиянием исламской религии. Это была империя Мали, которая охватила всю излучину Нигера. В царствование Канкана Мусы (1307–1332), который осуществил хадж в Мекку, на берега Нигера пришли многочисленные торговцы и образованные люди. Томбукту стал столицей, куда регулярно приходили кочевники туареги. Позднее они захватили город и способствовали развалу империи.

Новое перемещение к востоку благоприятствовало процветанию империи Сонгаи со столицами Гао и Томбукту. Создание империи связано с именем Сонни Али (1464–1492), который оказался наиболее сильной личностью. Сам он не был ортодоксальным мусульманином, но свержение его преемника узурпатором Мохаммедом Аскиа означало окончательную победу ислама в новой империи.

После этого славные времена нигерийских империй закончились: по открытому португальцами морскому пути золото из стран Черной Африки направилось к атлантическому побережью, что значительно ослабило незаконную сахарскую торговлю золотом, хотя окончательно ее и не уничтожило. Экономический упадок способствовал завоеванию Томбукту и падению империи Сонгаи в 1591 г. в результате наступления марокканцев, под предводительством вероотступников испанского происхождения. Именно их успехам султан Марокко Мулаи Ахмед обязан своими прозвищами аль-Мансур (Победитель) и аль-Дехби (Позолоченный). Но для самих завоевателей поход оказался полным разочарованием, так как они полагали, что завладели странами, богатыми золотом. Владычество султана над этими бедными странами в силу их удаленности было номинальным: с 1612 по 1750 г. здесь сменилось 120 наместников, каждый раз оказывавшихся игрушкой в руках солдат-мавров, которые избирали наместников и, при необходимости, избавлялись от них.

В XVI11 в. власть в Нигере делили между собой кочевники и народности бамбара из Сегу и Каарты. Так ушла в прошлое эпоха великих империй, которые были обязаны своим существованием только богатой транссахарской торговле золотом. Свертывание этой торговли означало гибель империй.

Существование таких крупных государств не должно вызывать иллюзий: они были исключениями. Типичное для Черной Африки государство редко достигало таких масштабов. Так государство Бенин, расцвет которого относится к XI–XV вв было сравнительно небольшим. Оно по сути представляло собой лишь беспорядочное вторжение человека в густой массив экваториального леса, занимающего территорию между побережьем Гвинейского залива и внутренними плоскогорьями. Это государство располагалось на территории племени йоруба от дельты Нигера до нынешнего Лагоса, в регионе, который очень рано подвергся урбанизации.

Известность Бенина превосходит его размеры. Его преимущество, имевшее, впрочем, свои отрицательные стороны, состояло в том, что это государство довольно рано установило контакт сначала с торговцами и художниками из Каира, а позднее с португальцами. Его преимуществом стало и то, что через эти связи Бенин превратился в художественный центр, где изготовлялись скульптуры из слоновой кости и изделия из бронзы. Судя по всему, объяснение этому удивительному успеху нужно искать не в набившей оскомину истории властителей Бенина, а, следуя пояснениям африканиста Поля Мерсье, в плотности населения страны йоруба в целом, и самого Бенина, в частности, в его городской структуре, в климатических условиях (близость Гвинейского залива), которые обеспечивали два периода дождей (двойной переход солнца через зенит), а следовательно, два сбора урожая в год вместо одного.

• Работорговля: нет сомнения, что основным фактором развития в ХУ в. и еще больше в XVI в. здесь была именно торговля черными рабами, которая, несмотря на официальные запреты, продолжалась в Северной Атлантике вплоть до 1865 г., а в Южной Атлантике и дольше и, которая сохранялась вплоть до XX в. в направлении к востоку, к Красному морю.

Торговля черными рабами не была дьявольским изобретением Европы. Первенство в этом принадлежит исламу, который через свои контакты с Черной Африкой (со странами, расположенными между Нигером и Дарфуром) и через свои торговые центры в Восточной Африке впервые наладил широкомасштабную работорговлю, причины которой были теми же, что позднее и у Европы: нехватка людей для тяжелой работы. Торговля людьми была также распространена у примитивных народов. Ислам, хотя и был цивилизацией, широко использующей рабский труд, сам не выдумал ни рабства, ни торговли рабами.

Мы располагаем многочисленными подлинными документами, в которых речь идет о работорговле (в торговых архивах Европы, в архивах Нового Света); из них мы можем узнать статистические данные и цены. Эта зафиксированная история не является приятной и тем более полной, но она позволяет оценить масштабы торговли людьми.

В XVI в., согласно ежегодным данным, в Америку направлялось от 1 до 2 тыс. человек; в XVIII в. число рабов на этом же направлении колебалось от 10 до 20 тыс. человек ежегодно; в XIX в. число ежегодно отправляемых на американский континент рабов достигало максимальной величины — примерно до 50 тыс. в последние годы разрешенной работорговли. Эти цифры приблизительны, как, впрочем, всякие глобальные подсчеты количества чернокожих, отправляемых в Новый Свет. В наибольшей степени достойны доверия подсчеты, сделанные П. Риншоном — около 14 миллионов, что превышает данные, приведенных Моро де Жонесом (12 миллионов) в 1842 г., и меньше цифр, полученных демографом Карлом Саундерсом (примерно 20 миллионов), которые нам кажутся завышенными. Он исходил из средней величины 60 тыс. рабов в год на протяжении трех с половиной веков (с 1500 до 1850 г.). Такое количество, кажется, не соответствует тогдашним возможностям транспортировки.

Но при этом надо иметь в виду, что эти расчеты учитывают либо количество отправляемых из Африки, либо прибывших в Новый Свет. Не учитываются значительные людские потери во время пленения и особенно во время перевозки, а ведь условия морских перевозок были особенно тяжелыми. Исходя из этого, можно полагать, что одна только европейская работорговля касалась количества людей, которое намного превышало вышеприведенные цифры. Работорговля означала огромный подрыв людского потенциала Черного континента.

Истощение людских ресурсов было тем более катастрофическим, что параллельно европейской работорговле продолжала процветать торговля рабами для нужд исламских стран, которая не только не уменьшилась после прихода европейцев, но даже увеличилась с конца XVIII в. Так, в Каире были замечены караваны рабов, которые за один раз доставляли от 18 до 20 тыс. рабов. В 1830 г. один только султан Занзибара получал пошлину за 37 тыс. рабов ежегодно; в 1872 г. в Аравию из Суакима[7] направлялось ежегодно от 10 до 20 тыс. рабов. На первый взгляд, исламская работорговля затрагивала гораздо большие массы людей, чем европейская, масштабы которой были ограничены продолжительностью морских путешествий по Атлантике, относительно небольшими размерами судов, а затем и многократно декларированным на протяжении XIX в. введением законодательства, запрещающего работорговлю; этот последний факт доказывает, что торговля рабами продолжалась несмотря на запреты, но здесь вступали в силу опасности любой контрабандной торговли.

Английский путешественник Верни Ловетт Камерон (1877) подсчитал, что ежегодно в страны ислама, в северном и восточном направлениях, отправлялось 500 тыс. рабов, из чего и заключил: «Африка кровоточит из всех своих пор». С этой огромной цифрой можно согласиться только после проверки, но объемы работорговли были безусловно огромными, что вызывало ужасные демографические потери.

Закономерно встает вопрос: был ли этот катастрофический урон компенсирован самим чернокожим населением, его демографическим приростом?

К 1500 г., согласно подсчетам историков, население Африки насчитывало от 25 до 35 миллионов жителей, включая и обитателей Белой Африки. К 1850 г. на континенте насчитывалось по меньшей мере 100 миллионов человек. Можно утверждать, что, несмотря на ущерб от работорговли, демографический рост был. Именно увеличение народонаселения позволило континенту пережить чудовищную работорговлю. Это объясняет ее продолжительность. Но разумеется, это не более чем гипотеза.

Тем не менее признаем, что европейская работорговля прекратилась только тогда, когда у Америки исчезла потребность в людской силе. Европейские эмигранты пришли на смену черным рабам; т. е. в первой половине XIX в. в Северной Америке и во второй его половине в Южной.

Так же верно и то, что европейцы всегда выражали свое возмущение рабовладением. Это не было только формальным проявлением чувств, поскольку привело, в конечном счете, к освобождению черных рабов и к уничтожению рабства.

Не утверждая, что работорговля с Америкой была более человечной или менее бесчеловечной, чем работорговля со странами ислама, отметим важный для сегодняшнего мира факт: в Америке и по сей день существуют этнические сообщества африканцев. Их можно встретить как на севере, так и на юге Америки, тогда как ни в Азии, ни в исламских государствах их сегодня не существует.

• Речь идет не о том, чтобы обвинять и тем более оправдывать здесь европейскую колонизацию Африки, но лишь о том, чтобы констатировать следующий факт: эта колонизация имеет свой актив и пассив в культурной области, как это всегда бывает с явлениями, вызванными к жизни столкновением цивилизаций.

Признать, что это столкновение было решающим и в конечном счете, даже благотворным для развития социальных, экономических и культурных структур колонизированных чернокожих народов, вовсе не означает встать на защиту самой колонизации, ее несправедливостей, ужасов и даже присущего ее бесспорного комизма (покупка больших территорий за несколько рулонов ткани или небольшого количества алкоголя). Последняя и наиболее значительная волна европейской экспансии началась после завершения Берлинского конгресса (1885) И хотя эта запоздавшая опека длилась недолго (менее одного века), встреча цивилизаций проходила быстрыми темпами, тем более, что Европа и мировая экономика находились на подъеме.

Мир Черной Африки столкнулся со зрелым, требовательным, располагающим современными средствами коммуникаций индустриальным обществом. Этот мир оказался — в большей мере, чем еще вчера предполагали этнографы, — восприимчивым к современным достижениям, к предметам и формам, которые ему предлагал Запад, и в особенности способным приспособить их к себе, наполнить их новым смыслом, связать их, насколько это было возможно, с императивами собственной традиционной культуры.

Даже в Южной Африке, где народ банту подвергся большему окультуриванию, чему способствовали ускоренные индустриализация и урбанизация региона, даже здесь развитый африканец, живущий на западный манер, остается и намерен дальше оставаться связанным с унаследованными им табу в таких областях, как брак, семья, роль братьев, старшего или младшего сына. Приведем только один пример: выкуп отцу невесты исчисляется в денежном выражении, но выплачивается головами скота, как это было некогда принято.

Говоря об определенном активе колонизации, мы не имеем в виду чисто материальные блага, подобные автомобильным и железным дорогам, портам, плотинам, открытым горным карьерам и шахтам, которые были построены колонизаторами в корыстных целях. Это наследство, каким бы оно ни казалось иногда важным, имело бы мало пользы и быстро разрушилось, если бы наследники в ходе колонизации не выучились бы рационально пользоваться им. Образование, определенный уровень освоения техники, гигиена, медицина,

Африка и ее многообразие

С целью преодоления национальных различий, устанавливаются все еще хрупкие связи между отдельными группами государств.

Африка и западное влияние

Наряду с «франкоязычной Африкой» на континенте формируется «англоязычная Африка», более обширная по территории. Культурным связям соответсвуют экономические связи.

государственная администрация — вот то наследие колониальных времен, позитивный ответ на те разрушения, которые контакты с европейцами принесли в древние племенные, семейные, социальные традиции, служившие основой былой организации и культуры. К этому нужно прибавить последствия внедрения системы наемного труда, монетарной экономики, письменности, частной собственности на землю. Это все удары, нанесенные по старому укладу жизни. Но разве эти удары не являются необходимыми для нынешнего развития?

• К негативным аспектам колонизации нужно отнести разделение Африки на французскую, английскую, немецкую, бельгийскую или португальскую территории, последствия которого мы видим сегодня в наличии большого числа независимых государств, в «балканизации» Африки, как говорят некоторые.

Нужно ли рассматривать осуществленный некогда раздел (иногда искусственный, иногда географически объяснимый, но редко вызванный культурными соображениями) как неизбежное зло? Можно

задаться вопросом: не помешает ли этот раздел мечте об африканском единстве, об африканском Общем рынке. Но нет уверенности в том, что Африка окажется достаточно зрелой не только для политического, но даже культурного единства. Раздробленность Африки объясняется не только наличием старых колониальных административных границ. Она кроется в межэтнических противоречиях, в противоборстве религий и даже языков. Основной упрек, который можно сегодня сделать принципу существующего государственного деления, состоит, безусловно, в том, что границы не учитывают культурных различий. Но было ли возможно это сделать более ста лет тому назад?

Вот еще более серьезный упрек: желая предоставить народам Черной Африки полезное орудие общения в виде международного современного языка, колонизация сыграла с ними дурную шутку, предоставив сразу два: английский и французский. Существует опасность, что все, что связано с языком в области образования и мышления, будет разделять Африку на франкоговорящую и англоговорящую и будет мешать ей объединиться. Маловероятно, что один язык займет господствующее положение по отношению к другому, что численного превосходства англоговорящих африканцев окажется достаточным, чтобы ослабить влияние франкоговорящей Африки. Последняя в культурном отношении остается сильнее, поскольку в зоне французского языка, существовавшая в ту пору система образования позволила сформировать крепкие политические и административные кадры, способные двигать свои страны к успеху.

Остается только сожалеть, что в деле африканского единства наличие языкового барьера усугубит уже существующий в силу географических и исторических причин раздел континента.

• Препятствие в виде примитивных культур и верований: отягощенное традициями прошлое тормозит прорыв в будущее и усложняет необходимые адаптационные процессы.

Большинство населения Черной Африки (особенно в сельской местности, которая преобладает) сковано примитивными культурами и верованиями, на которых зиждется весь социальный порядок.

Традиционная религия принимает различные формы в зависимости от регионов и этнических групп. Она является анимистической по своей природе и основана на вере в духов, которые населяют не только все живые существа (и продолжают существовать после их смерти), но и неодушевленные предметы (фетишизм). Другая константа: почти повсюду распространен культ предков. Предводители племен или легендарные герои почитаются вначале в качестве предков, но затем смешиваются с высшими богами, к которым добавляется часто Великий Бог Неба, Земли или Творения. Духи предков или африканские боги не только являются живым, но и могут вернуться на землю, чтобы завладеть ими. В этом кроется значение многих сакральных танцев: в Дагомее, например, распространены ритуальные танцы, когда такие боги, как Водун или Оришас «опускаются на голову» некоторых исполнителей, которые в этот момент впадают в транс.

При исполнении всех этих обрядов необходимо перед алтарем богов или предков «произносить молитвы и заклинания, преподносить им дары в виде еды и пальмового масла, приносить им в жертву животных…» Так «кормят» предков и богов. Взамен от них ждут вмешательства или покровительства.

Такая религиозная организация является гарантией социальной организации, которая в Африке основывается на почитании родства, патриархальной семьи; внутри такой семьи существует строгая иерархия, которая дает старейшине абсолютную власть над родовой общиной или кланом (эта власть передается чаще всего по отцовской, реже по материнской линии).

В обществах, которые некогда испытывали влияние великих империй, социальная иерархия передает некоторым родам аристократическое равенство над другими родами, признает существование ремесленных «каст». Каждой социальной группе соответствуют боги и предки, могущество которых отражает общественное влияние данной группы.

Между религией и обществом существует такая тесная связь, что в городах, где она нарушена в силу, современного уклада жизни (прежде всего в результате распространения образования), христианство или ислам стремятся занять место слабеющего анимизма[8], который остается доминирующей религией в сельской местности.

• Являются ли сила, численность, экономический прогресс основным фактором развития?

Отсталая экономика континента базируется на экспорте непереработанных сырьевых и продовольственных ресурсов (исключение составляют маслоперерабатывающие заводы Сенегала и алюминиевые комбинаты Гвинеи); основные промышленные товары импортируются. Все будет зависеть от поведения покупателей и продавцов. Согласно обычным условиям поддержания торгового баланса, возможности развития и привлечения инвестиций невелики, темп роста медленный. Изменить положение можно, прибегнув к дополнительным займам, но это означает, хотят того или нет, усиление зависимости. Если СССР предоставляет рельсы для строительства железной дороги Конакри — Канкан, которую нужно поддерживать в хорошем состоянии и ремонтировать, то это ставит такие проблемы, как привлечение технических специалистов, обучение железнодорожников, выстраивание отношений с профсоюзами. Если Сенегал или Дагомея хотят основать университет (что невозможно без соблюдения принятых во Франции, подразумевающих почти бесплатное образование, законов), то им понадобятся французские преподаватели и кредиты, а также специалисты и школьные учителя. Одно связано с другим.

Черная Африка не перестанет просить помощи у двух блоков промышленных государств, не забывая при этом о третьем, китайском, чьи услуги всегда сопровождаются направлением большого количества людей, что объясняется их избытком в самом Китае.

Без помощи в том или ином виде на континенте невозможны ни крупные общественные работы, ни перспективные планы экономического развития. Не смогут помочь даже серьезные жертвы, на которые пошел Нигер по случаю своего национального праздника — Дня независимости (19 декабря 1961 г.): снижение заработной платы для членов правительства, отказ от служебных машин, прекращение оплаты сверхурочных работ, увеличение налогов. Нужны технические средства.

Так, Мали была спасена после своего разрыва с Сенегалом поставкой западногерманских грузовиков, которые обеспечили перевозку грузов по железной дороге Канкан — Конакри и от океана в глубь страны.

Не надо также забывать, что никакие поставки оборудования и техники не смогут ничего изменить, если в стране отсутствуют обученные технические кадры. Решить эту проблему можно только за счет предварительного внутреннего развития, осознанных усилий в данном направлении.

В Гвинее, у руководства которой стоит симпатизирующий коммунистам Секу Туре, швейцарский журналист разговаривал с чешскими специалистами: «Видите ли, — сказал ему один из них, — у французов было перед нами преимущество. Они могли командовать. Вчера моя машина остановилась из-за элементарной поломки аккумулятора. В государственном гараже меня не послушались, и рабочий полез в карбюратор. Это у них настоящая мания: всегда начинать с самой сложной детали. В результате теперь я хожу пешком и не знаю, когда починят машину. Француз бы в этом случае заорал. Мы же не имеем права этого делать. Однако это было бы полезным и простительным под этим небом, в этой сырости. По правде говоря, я не понимаю, почему французы и англичане взвалили на себя такую ношу, как Африка. У меня годовой контракт, и я уеду отсюда без сожаления, так никого и не подготовив, поскольку это просто невозможно». Перед нами мелкая социальная драма, из которой следует мораль: всякое образование тогда полезно, когда к нему относятся с энтузиазмом».

А вот свидетельство другого рода, которое нужно противопоставить первому, чтобы их уравновесить: молодой французский преподаватель, приехавший в Берег Слоновой Кости в октябре 1961 г., столкнулся здесь с поразившей его жаждой знаний, с прилежанием своих учеников. Ученики знают, что они — это будущее Африки.

После обретения Алжиром независимости (Эвианские соглашения, 19 марта 1962 г.) и принятия Мавритании в ООН (27 октября 1961 г.) существовавшие до того напряженность в отношениях между правительствами этих стран ослабла. Это способствовало принятию на конференции в Аддис-Абебе (25 мая 1963 г.) Хартии Организации Африканского Единства (ОАЕ), где признавалась нерушимость границ, унаследованных от колониального прошлого; участники этой конференции поддержали также ряд мер, направленных против Португалии. На конференции в Дар-эс-Саламе (февраль 1964 г.), собравшейся в связи с событиями в Танганьике, и на конференции в Каире (июль 1964 г.) ОАЕ доказала свою способность интегрировать бывшие Касабланскую и Монровийскую группы стран, а также группу стран, принадлежащую к Африкано-Мальгашскому союзу; интеграция оказалась достаточно удачной, если не считать бывшего бельгийского Конго. Данная страна, где деколонизация 1960 г., вне всякого сомнения, была проведена излишне поспешно, стала с тех пор жертвой прискорбных и бурных событий: вмешательство сил ООН, убийство Лумумбы, отделение Катанги, появление на политической сцене Чомбе, восстания племен… Зачинщиками этих событий зачастую становились компании и правительства капиталистических стран. Однако в январе 1964 г. в Занзибаре вспыхнула революция на китайский манер, что доказывает, что африканский вопрос имеет всемирные масштабы.

В апреле 1964 г. Танганьика и Занзибар объединились в единое государство, получившее с ноября 1964 г. наименование Танзании, в котором с той поры постоянно сталкиваются советское и китайское влияние. Появилось также и другое независимое государство: Ньясаленд стал Малави.

На конференции в Нуакшоте (февраль 1965 г.) обозначились следующие вопросы: попытка объединения бывшей французской Африки, борьба с китайским проникновением на континент, доступ сюда международного капитала. Однако эти проблемы были лишь подняты, но никаких действенных решений до сих пор не последовало, что свидетельствует о подспудном соперничестве в общеафриканском движении.

Трудности, которые испытывают страны социалистической ориентации, продолжающееся отставание общественного развития в Африке, отказ от революционных надежд, которые некогда питали африканскую элиту, — все это нашло свое отражение в событиях на континенте в 1965–1966 гг., в частности в целой серии произошедших в этот период государственных военных переворотов.

В Гане военная хунта пришла на смену режиму Нкрумы.

В Нигерии в результате военного переворота, осуществленного сторонниками генерала Иронси, был свергнут федеральный парламентский строй, установленный в этой стране в момент провозглашения независимости. В Центральноафриканской Республике кризис разразился в ночь с 31 декабря по 1 января 1966 г.: здесь пришел к власти очередной полковник.

В Дагомее генерал Согло 22 декабря 1965 г. отстранил от власти бывших гражданских руководителей страны, которые поочередно сменяли друг друга после достижения независимости.

В Верхней Вольте правительство президента страны Ямейого вынуждено было уйти со сцены после десяти лет стабильности, уступив место группе офицеров.

В бывшем бельгийском Конго был установлен диктаторский режим генерала Мобуту, бывшего начальника Генерального штаба вооруженных сил.

Политическая борьба и бессилие большинства африканских государств решить стоящие перед ними проблемы мешают им в полной мере развернуть работу ОАЕ, созданной 25 мая 1963 г. на конференции в Аддис-Абебе. Из-за этого африканские государства не смогли помешать временной консолидации правительства белого меньшинства Яна Смита, незаконно захватившего власть в Родезии. По этой же причине независимые африканские государства не смогли прийти на помощь силам национального освобождения, выступающим против португальского господства в Анголе и Мозамбике, а также в Гвинее. Если в первых двух из этих стран борьба затруднена и не обещает скорого успеха, то в Гвинее она идет более энергично и эффективно.

• В общем и целом Дальний Восток — это мир тропиков и субтропиков.

• Почему мы проявляем сегодня интерес к этим кочевым народам в цивилизационном плане? Потому что их вчерашние фантастические набеги, безусловно, замедлили развитие крупных соседних цивилизаций.

Герман Гётц в своем классическом труде Эпохи индийской цивилизации (1929) сказал об этом в связи с Индией, но его замечания также подходят и для Китая. Индия открыта внешнему миру кочевников через узкий Хайберский проход в афганских горах, тогда как Китай напрямую граничит с пустыней Гоби, а Великая Китайская стена, строительство которой началось еще в III в. до н. э., хотя и является крупным фортификационным сооружением, но не настолько эффективна, чтобы помешать кочевникам преодолевать ее тысячи раз.

По утверждению китаиста Овена Латтимора, эти кочевники были когда-то крестьянами. Усовершенствования в области сельского хозяйства заставили наиболее отсталых крестьян уйти в лесистые высокогорья, находящиеся на границах степных и пустынных зон. Лишившись богатых пастбищ, эти крестьяне должны были довольствоваться бедными, хотя и протяженными, угодьями. Так цивилизация стала «матерью варварства», превратив бывших крестьян в кочевников. Однако варвары постоянно возвращались назад, подгоняемые внутренними распрями, социальными потрясениями, демографическими взрывами, и это возвращение в страны оседлого земледелия редко бывало мирным. Очень часто они возвращались как властелины, победители, грабители: кочевники презирали завоеванные ими оседлые народы…и относились к ним с небрежением. Вчитаемся в этой связи в воспоминания Бабура, который в 1526 г. захватил Северную Индию:

«…Хотя Индостан страна очаровательная, но ее обитатели лишены доброжелательности, и в торговле с ними нет обходительности, доброжелательства. Будучи лишены способностей, ума, общительности, они не знакомы ни с щедростью, ни с мужественностью. В их умозаключениях и трудах не хватает методичности, твердости, порядка, принципов. У них нет ни хороших лошадей, ни сочного мяса, ни винограда, ни дынь, ни вкусных плодов. Здесь нет ни льда, ни свежей воды. На рынках нельзя приобрести ни изысканных кушаний, ни хорошего хлеба. Им неизвестны ни бани, ни свечи или факелы, ни медресе, ни канделябры…

За исключением рек и ручьев, протекающих в оврагах и на отдельных участках земли, у них даже во дворцах и садах нет никакой проточной воды. В их постройках отсутствуют прелесть, воздух, последовательность, элегантность. Деревенские жители и представители низшего сословия ходят в основном почти нагишом. Их единственной одеждой является кусок ткани, прикрывающий часть тела ниже пупка. Под этим куском ткани находится еще один, продетый между ляжками и прикрепляемый веревкой к поясу со стороны спины. Женщины обматываются куском ткани, одна половина которого прикрывает бедра, а другая голову.

Преимуществом Индостана, помимо обширной территории, является наличие здесь большого количества золота в слитках или в монетах».

Так этот мусульманин из Туркестана оценивает — с позиции победителя, своего тщеславия кочевника, величия ислама, к которому он принадлежит, — древнюю цивилизацию Индии, ее искусство, архитектуру Его надменность, хотя и не является «спесью западного жителя», тем не менее неприятна.

• Забыв на время о нашем западном опыте, нужно постараться понять, что обе великие цивилизации Дальнего Востока были тысячелетними цивилизациями.

На Дальнем Востоке, где статуи ветшали быстро, поскольку зачастую делались, как в Китае или в Японии, из легких материалов, человек, социальная и культурная среда, напротив, представляются не подверженными времени. О них нельзя сказать, что они были созданы вчера, но появились в стародавние времена. Представьте себе чудом сохранившийся Египет фараонов, который бы, приспособился к современной действительности, сохранив свои верования и свои нравы.

Индуизм, сегодня еще живой, остается основой всей индийской цивилизации уже на протяжении более чем тысячелетия. Более того, он заимствовал и передал некоторые религиозные представления, пришедшие из глубины древности.

В Китае культ предков и богов природы, который можно датировать первым тысячелетием до н. э., прошел через таоизм, конфуцианство и буддизм, которым не удалось его уничтожить.

С этими древними и живучими религиозными формами связаны столь же живучие социальные структуры: индийская система кастового разделения общества, китайская семейная и социальная иерархия. Создается впечатление, что в обоих случаях речь идет о непреходящих религиозных ценностях, связанном с ними неизменяющемся устройстве. Эта особенность характерна для примитивных культур, все формы существования и мышления которых полностью, напрямую погружены в сверхъестественное. Это обстоятельство озадачивает, когда речь идет о таких крупных и развитых цивилизациях, как Индия и Китай, но поэтому оно еще более замечательно.

• В своих основах религиозная жизнь Китая гораздо старше трех великих течений его духовной жизни. Это многообразное и живучее наследие сохраняется в основе всей религиозной практики.

Речь идет о религиозных верованиях, зародившихся гораздо раньше первого тысячелетия до н. э. — на заре китайской цивилизации, и последующее развитие так и не смогло искоренить их.

Появление плуга способствовало большей плотности населения, сгруппировавшегося в деревнях, в сеньориях. В этом древнем Китае практикуется двойной культ предков и божественных существ определенной сеньории, что можно сопоставить либо с доклассической Грецией либо с доклассическим Римом, существовавшими в атмосфере античного поселения.

Культ предков придает чрезвычайно важное значение патрилинейным семейным группам, где имя передается по отцовской линии. Над семейной группой расположена более широкая группа, объединяющая людей, ведущих свое происхождение от одного предка, т. е. от одного корня.

Эта организация была свойственна поначалу только патрицианским родам (т. е. культ предков затрагивал только их). Позднее семьи людей из простонародья заимствовали ту же модель и начали почитать своих предков наряду с богами.

Наряду с предками — почти в равной мере — почитались местные божества, от домашних божков, божков холмов, рек, различных природных явлений и до бога сеньориальных владений, которые занимали главенствующее положение. «Властитель Чен, побежденный в 548 г. до н. э., сдался на милость победителя и явился перед ним в траурном одеянии, держа в руках фигурку бога своих владений; перед ним шел его военачальник, который нес в руках ритуальные вазы с прахом предков; таким образом он уступал победителю право на принадлежавшие ему владения» (А. Масперо).

Когда все сеньории были объединены царской властью, единый бог-властитель царских земель заменил собой остальных, более мелких. Он был также богом мертвых: «держал их в своих темницах, внутри девяти проявлений темноты, около Желтых источников». Помимо него были также бог неба (бог наверху), боги гор, боги четырех морей, боги впадающих в моря рек (подобных богу ужасной Хуанхэ)… Большое количество богов столь же разнообразно как и множество характеров китайца классической эпохи!

Господствующий политеизм предполагал веру в бессмертие души, пребывающей либо в подземелье Желтых источников, либо в небесном мире, где обитает бог неба, либо на поверхности земли в храме предков. Иерархия пребываний души в потустороннем мире отражала социальную иерархию в мире живых. Властители, их министры, великие мира сего познавали счастливую жизнь на небесах, где самые значительные из них могли пользоваться помощью своих слуг. Простые смертные обитали у Желтых источников — в мире девяти проявлений темноты, т. е. им был уготован ад. Люди более влиятельные и богатые могли рассчитывать на гробницу предков. Все это расплывчато, тем более что каждый человек располагал множеством душ в потустороннем мире, что становилось возможным благодаря приношениям и дарам живущих, аналогичным приношениям и дарам, которые делались божествам. Мертвые и боги едят. «Мы наполняем дарами деревянные и глиняные кубки, — говорится в ритуальном песнопении, сопровождавшем жертвоприношения. — Как только запах даров доходит до неба, бог наверху начинает есть».

Торг между живущими и богами был уместен: за дары требовали защиты. Один из богов говорит: «Если вы мне принесете жертвы, то я вам принесу счастье». Властитель заявляет: «Мои приношения велики и чисты. Духи должны меня поддержать». Другой властитель жалуется: «Какие же преступления совершили сегодня люди, что Небо насылает на нас траур и беспорядки, неурожай зерна и овощей! Я почитал всех богов без исключения; я не жалел даров!»

• Императорская власть иллюстрирует «китайскую преемственность».

• Как и всякое глобальное общество, китайское является комплексом обществ, смешением устаревших и прогрессивных форм, будущее которого (если оно у него есть) зависит от медленной и почти незаметной эволюции.

Основу общества составляют крестьянские и пролетарские слои, ибо бедные крестьяне и нищие горожане в нем преобладают. Это общество неимущих с трудом различает своих господ: оно лишь изредка видит императора и принцев крови (они очень богаты, но крайне малочисленны), крупных землевладельцев (их представляют ненавистные

Дороги и реки классического Китая

управляющие), а также крупных чиновников, которые внушают страх и правят издалека «при помощи бамбуковой палки» (П. де Лас Кортес). Напротив, мелким бюрократам симпатизируют. И наконец, каждый желает смерти ростовщикам и заимодавцам.

Во всяком случае, об этом говорится в народных сказках периода династии Сун.

Об этом обществе можно сказать так: оно одновременно было патриархальным, рабовладельческим, крестьянским и современным, очень далеким от «модели» западных обществ.

Оно патриархальное, поскольку опутано родовыми связями, культом предков. «Семейная солидарность распространяется на самых далеких родственников и даже на друзей детства. Дело здесь не в благотворительности, а в справедливости: тот, кому удалось сделать карьеру, использует добродетели семьи, привлекает на свою сторону благословение общих предков; справедливо, что человек, который использует семейные шансы, возвращает всем своим родственникам блага, которые он им должен».

Это общество является одновременно рабовладельческим, во всяком случае рабство в нем зачастую присутствует, хотя и не является господствующим укладом. Рабство предстает здесь как стихийное выражение нищеты и перенаселенности. В трудные времена несчастные сами продают себя. Как и повсюду на Дальнем Востоке, родители продают детей. Эта практика продолжалась в Китае вплоть до указа 1908 г., т. е. почти до конца правления маньчжурской династии; данный указ уничтожил рабство и запретил продажу детей. Однако он разрешал родителям «во время голода подписывать трудовые соглашения, которые закабаляли детей до достижения ими двадцатипятилетнего возраста».

Будучи крестьянским в своей массе, китайское общество не является собственно феодальным. В нем нет ленных владений с инвеститурой, нет ленной зависимости крестьян, нет крепостных крестьян. Крестьяне владеют крошечными земельными наделами. Однако над ними стоят «сельские нотабли», сдающие землю в аренду и зачастую занимающиеся ростовщичеством. Они требуют от крестьян барщины, трудовой повинности или платы натурой (буасо зерна или горшочек сала) за пользование печью или мельницей… Нотабли тесно связаны с мандаринами, часто являющимися крупными землевладельцами, которые, как мы уже об этом говорили, представляют интересы государства и в силу этого стремятся помешать чрезмерному господству одного класса над другим и в особенности усилению класса феодалов, способных соперничать с центральной властью.

Вся эта социальная структура призвана поддерживать равновесие между четырьмя группами древней иерархии: образованными людьми, крестьянами, ремесленниками и торговцами. При этом две последние социальные категории, могущие служить движущей силой развития, правительство держит в узде. Их роль могла бы возрастать в периоды экономического подъема, но эти периоды были эпизодическими.

• Что бы ни думали влюбленные в Китай специалисты и историки, его экономика может характеризоваться как слаборазвитая, отстающая от экономики Запада.

Конечно, речь вовсе не идет о какой-то глобальной отсталости Китая от Европы. Это отставание структур, торговых контактов, товарного капитализма — их черты более слабо очерчены, чем на Западе или в мусульманском мире. Прежде всего нет свободных городов, и это основная слабость. Отсутствует слой торговцев, которых безудержная погоня за наживой (осуждаем мы ее или нет) превращает в «закваску» прогресса. Начиная с XIII в., китайские купцы готовы тратить деньги на удовлетворение своей гордости и тщеславия — в этом они похожи на наших купцов, — но более всего их притягивают гуманитарные занятия. Сын торговца умеет писать стихи. «Все имеющиеся в нашем распоряжении описания купеческой жизни доказывают, что целью было заработать достаточно денег для безбедной жизни, для выполнения своего морального и общественного долга перед родителями и всей семьей». Самые богатые предоставляли своим родственникам возможность присоединиться к престижному слою мандаринов.

Можно сказать, что они лишь наполовину обладали западным капиталистическим мышлением. Более того, мы постоянно слышим рассказы о бродячих торговцах и ремесленниках, и это бродяжничество уже само по себе является признаком незрелой экономики. Именно в XIII в. Европа частично избавляется от бродячих торговцев, типичных для первых столетий Средневековья, и количество торговых домов, выбравших постоянное место пребывания, увеличивается. Лишь бедный купец сам сопровождает свои товары, не имеет филиалов или приказчиков, не располагает возможностями отдавать распоряжения при помощи писем. Лишь бедный ремесленник носит на спине орудия труда и кочует по городам и весям в поисках работы. В Китае еще в XVIII в. изготовители сахара сами приходили к владельцам плантаций сахарного тростника, чтобы на месте из тростника, делать сироп и сахар-сырец… Промышленность была сконцентрирована очень слабо: всего несколько угольных шахт на Севере и знаменитые печи производителей фарфора на Юге.

Не существовало системы кредитов. Они появились только в XVIII–XIX вв. Отсюда значение ростовщичества, которое, как заноза, сидело в старом китайском обществе, уже само по себе будучи доказательством устарелости хозяйственного уклада.

Несмотря на наличие речных путей, на джонки, сампаны, плоты, на франшизы между провинциями, на носильщиков, на караваны верблюдов на Севере, классический Китай был слабо связан с внешним миром. И наконец, он был перенаселен, слишком перенаселен.

• Не будучи в достаточной мере открыт внешнему миру, Китай жил в основном за счет собственных ресурсов. Его связи с внешним миром осуществлялись только двумя путями: морем и через пустыню. Для этого необходимо было благоприятное стечение обстоятельств и нужна была возможность найти в конце того или иного пути партнера, способного торговать с Китаем.

В эпоху монгольского владычества (1215–1368), в течение века (1240–1340), оба пути были открыты для китайской торговли. Хубилай (1260–1294), император и защитник семейства Поло, предпринял попытку создать собственный флот, чтобы освободиться от кораблей мусульман, а также защититься от конкуренции со стороны Японии и ее пиратов. Помимо этого, он убрал преграды на великом монгольском пути до Каспия, Черного моря и богатых генуэзских и веницианских колоний (Кафа и Тан).

Такой открытый Китай должен был бы процветать, подпитываемый серебряными деньгами, получаемыми от купцов с Запада. В Китае — чудо из чудес — имели хождение даже бумажные деньги. Но процветание Китая в эту эпоху продолжалось короткое время.

Великая национальная революция (при правлении династии Мин), отбросившая монголов в пустыню (1368) и очистившая страну от этих плохо поддающихся ассимиляции чужаков, привела к почти одновременному закрытию обоих торговых путей. Новый Китай утратил возможность пересечь пустыню. Попытки династии Мин закрепиться на море также оказались тщетными. С 1405 по 1431–1432 гг. под командованием адмирала Чжэн Хэ были одна за другой предприняты семь морских экспедиций. В одной из них участвовало 62 джонки, на борту которых находилось 17 800 воинов.

Все эти флотилии отплывали из Нанкина в направлении Зондского архипелага, откуда Китай получал золотой песок, перец, пряное-ти. Они добирались даже до Цейлона, где был оставлен гарнизон, до Персидского залива, Красного моря и африканского побережья, откуда были привезены великолепные жирафы, вызвавшие всеобщее изумление.

Этот исторический эпизод китаистам кажется странным, но он достоин внимания. Еще немного попутного ветра, и китайские корабли могли бы за полвека до португальцев обогнуть мыс Доброй Надежды, открыть Европу и даже Америку. Однако в 1431–1432 гг. плавания закончились и больше не возобновлялось. Огромный Китай должен был напрячь все свои силы, чтобы в очередной раз противостоять своим вечным северным врагам. В 1421 г. столица страны была переведена из Нанкина в Пекин.

Позднее, в XVII–XVIII вв., маньчжурские императоры вновь открыли путь через пустыню. Они заняли большие территории вплоть до Каспийского моря и Тибета и отбросили кочевников далеко к западу. Эти завоевания позволили Китаю установить мир на своем Севере и продвинуться в Сибирь до реки Амур (Нерчинский договор, 1689). Результатом этих завоеваний стало открытие к югу от Иркутска начиная со второй половины XVIII в. торговых ярмарок, где северные меха обменивались на хлопковые изделия, шелк и чай из Китая. Что касается морских ворот, то европейцы попытались приоткрыть их сначала в XVI, потом в XVII и XVII вв. Им удалось проникнуть в Китай через морские ворота только в XIX в., но сделали они это уже исключительно к собственной выгоде.

• Перенаселенная страна: с XIII в. в Китае насчитывалось предположительно, около 100 миллионов жителей (90 миллионов на Юге и 10 миллионов на Севере).

Численность населения уменьшается после изгнания монголов в результате национальной революции (1368): в 1384 г. население сократилось до 60 миллионов человек; но после установления мира вновь достигло, как кажется, прежнего уровня. Оно вновь сократилось в результате нашествия маньчжуров (1644–1683), затем выросло с наступлением мирных времен. В XVIII в. произошел новый демографический скачок. С тех пор рост населения стал угрожающим.

Избыточные людские ресурсы имеют свою негативную сторону. По всей вероятности, демографический рост помешал техническому прогрессу. Изобилие рабочих рук делает бесполезным использование машин, как это было в Древней Греции и Древнем Риме, где использовался труд рабов.

Человек способен на все. В 1793 г. английский путешественник восхищался тем, как люди перетаскивали на руках судно с одного бьефа на другой, что позволяло обходиться без шлюзов. Священник де Лас Кортес (1626) также восхищался (он даже зарисовал эту сцену), как китайские рабочие поднимали ствол огромного дерева. В конечном счете нет задачи, которую не смог бы решить человек. А ведь человек в Китае значил так мало!

Избыток людей мешал развитию Китая, способствовал консерватизму и тормозил технический прогресс. Зато в Китае развивалась наука, специалисты постоянно говорят о ее достижениях, об изобретательности ученых, которые во многом оказались первопроходцами, сумели предвосхитить современные открытия. Специалист по истории науки в Китае Джозеф Нидэм отмечает, что предложенная китайскими учеными «органическая» концепция мира предвосхитила тенденции развития современного научного знания, что она противостояла той механистической концепции, которая со времен Ньютона и вплоть до конца XIX в. господствовала на Западе. Но, как это ни удивительно, за развитием науки в Китае не последовало развитие техники. Она отстала. Главной причиной была безусловная избыточность рабочей силы. У Китая не было необходимости изобретать машины, чтобы облегчить человеческий труд. Техника стала жертвой нищеты, вызванной постоянным переизбытком населения.

• Начиная с XVI в., Китай входит в сферу европейской торговли. Хотя это событие и является важным, оно имело для Китая лишь ограниченные последствия. Только потом наступила эра неравноправных договоров.

В 1557 г. португальцы закрепились в Макао, напротив Кантона, и стали играть существенную роль в отношениях между Китаем и Японией. В XVII в. англичане и голландцы заняли господствующее положение. И наконец, во второй половине XVIII в. начинается золотой век торговли с Китаем, хотя поначалу она была ограничена портом Кантона.

Для Китая торговля была важна, но она никак не отражалась на основной массе его населения. Европейские, особенно английские, купцы установили контакт с одной-единственной компанией китайских торговцев, которые получили монополию на закупки и продажу. Поскольку торговые связи были взаимовыгодными, они постоянно развивались. Шла торговля золотом (в Китае оно было дешево из-за высоких цен на серебро, объясняемых его редкостью: в соотношении 8 к 1 против 15 к 1 и более в Европе), чаем, спрос на который в Европе не переставал увеличиваться головокружительными темпами, хлопком и изделиями из него доставляемыми из Индии. Торговля развивалась благодаря кредитам: европейские купцы ссужали деньгами китайских торговцев, которые распределяли их между собой и в свою очередь одалживали, что позволяло приобретать товары в самых удаленных провинциях империи; так создавалась современная для того времени финансовая сеть. Для Европы это был обычный способ обеспечить свою торговую экспансию: давать деньги в долг местному купцу при каждом путешествии, чтобы позволить ему подготовить товары к следующему приезду и делать приоритетные закупки на рынке.

Торговля с Китаем оказывалась для Европы весьма выгодным образом, часто, если не всегда, обещая крупные барыши. Для Китая выгода была также вполне реальной; кроме того, иностранные методы торговли и сами чужеземные товары не создавали в стране проблем: в масштабах огромной империи возникавшие экономические проблемы имели локальный характер.

Все изменилось в XIX в. Европа почувствовала свою силу и стала более требовательной. Кроме того, она опиралась на ресурсы колонизированной англичанами огромной Индии, которая выполняла роль перевалочного пункта. В итоге интервенционистская политика Запада стала более жесткой со всеми вытекающими отсюда последствиями для Китая.

Англо-китайская «опиумная» война (1840–1842) открыла Западу пять «ворот» в Китай, включая Кантон и Шанхай (Нанкинский договор). Тайпинское восстание привело к открытию в 1860 г. еще семи дополнительных портов. Затем русские добились уступки Морской провинции, где они построили Владивосток. Но беды Китая были еще только в начале. Первая китайско-японская война (1894–1895) привела к отделению Кореи, чем не приминули воспользоваться великие державы, чтобы продолжить кромсать территорию страны. Русские захватили Маньчжурию, и Боксерское (Ихэтуаньское) восстание (1899–1901) спровоцировало интенсификацию процесса. Русско-японская война 1904–1905 гг. отдала в руки Японии некоторые из тех преимуществ, которые русские получили от Китая. Первая мировая война, закончившаяся поражением Германии, также привела к усилению Японии, особенно в Шаньдуне.

К 1919 г. Китай оказался лишенным многих из своих исконных территорий. Западные страны и Япония получили свободы, привилегии и «концессии»; наиболее известная из них — обретение Шанхаем международного статуса. Отныне иностранцы контролировали часть железных дорог и таможни: таможенные платежи стали гарантией выплаты процентов по иностранным кредитам. Иностранцы разместили на территории Китая почтовые службы, консульские представительства, банки, торговые, промышленные и горнодобывающие предприятия. В 1914 г. иностранные инвестиции в страну достигли 1 610 миллионов долларов, из которых 219 миллионов приходились на Японию.

После интервенции девяти держав и оккупации императорской столицы (1901) квартал посольств в Пекине был занят иностранными войсками и «окружен защитной зоной, куда доступ китайцам был запрещен». «Дипломатический корпус Пекина де факто получил контроль над всеми китайскими делами, прежде всего над правительством Пекина».

Экономическое порабощение сопровождалось культурной и религиозной интервенцией. Духовно и материально Китай оказался в оковах соглашений, которые он справедливо назвал «неравноправными договорами».

• Народный Китай предстает огромной массой людей и богатств, часть которых уже существует, а другую еще предстоит создать. Все зависит от экономического роста.

Население Китая не перестает расти: 572 миллиона человек в 1952 г.; 582 — в 1953 г.; 594 — в 1954 г.; 605 — в 1955 г.; 620 — в 1956 г.; 635 — в 1957 г.; 650 — в 1958 г.; 665 — в 1959 г.; 680 — в 1960 г.; 695 миллионов в 1961 г. Уточним, что эти цифры не являются результатами переписей населения (за исключением данных 1953 г., о которых следует говорить особо), а оценочными, вероятными. Как и во всех слаборазвитых странах (в 1949 г. Китай был самой крупной из всех слаборазвитых стран), увеличение народонаселения, вызванное высоким уровнем рождаемости (40 на 1000) и снижением уровня смертности, ставит перед страной огромные проблемы. Такие темпы демографического роста изначально офаничивают возможности страны и серьезно угрожают повышению уровня жизни ее населения.

В то же время темпы экономического роста с 1949 по 1962 г. были весьма значительными, более всего, беспрецедентными в истории. Даже первая русская пятилетка не дала тех результатов, которых удалось достичь Китаю в реализации его первого пятилетнего плана (1953–1957). Такие темпы развития характерны для национальной экономики, которой, по сути, приходится начинать с нуля. Возможность столь быстрого развития вообще характерна для отсталых стран. Будучи бедными изначально, они имеют возможности удваивать темпы роста, хотя это не приводит к обогащению. Нет уверенности в том, что, достигнув определенного уровня развития, социалистические страны не столкнутся с явлением, характерным для капиталистического мира, а именно со снижением темпов их экономического роста.

Говоря о столь необычном экономическом росте, достигнутом за счет неимоверных усилий, нужно учитывать также наличие в Китае самого крупного в мире количества организованных людей. Свою роль сыграло и то обстоятельство, что плановая экономика — это наука, которая уже была опробована на практике не только в СССР, но и в современном капиталистическом мире.

Перед нами сейчас не стоит задача подвести точный итог. Если следовать официальной статистике и цифрам общего национального дохода (с 1952 г.) и при этом не слишком вдаваться в содержание документальных источников, с трудом поддающихся анализу, то достигнутый рост будет выглядеть следующим образом: 100 % в 1952 г.; 114 — в 1953 г.; 128 — в 1954 г.; 128 — в 1955 г.; 145 — в 1956 г.; 153 — в 1957 г.; 206 — в 1958 г.; 249 — в 1959 г. Экономический рост составлял в 1958 и 1959 гг. соответственно 34 и 22 %, что является просто-таки великолепным. Даже при всех необходимых оговорках (сложно рассчитать общий доход при таком количестве и при такой дифференциации населения) экономисты не скрывают ни своего удивления, ни своего восхищения. Можно сказать, что был сделан огромный шаг в развитии.

Человек далекий от экономики может убедиться в достигнутом прогресс, исходя из конкретных данных. Производство стали (в млн т) достигало: 0,16 — в 1949 г.; 1,3 — в 1952 г.; 18,4 — в 1960 г. Добыча угля составляла: 32 — в 1949 г. и 425 — в 1960 г. Производство чугуна: 0,25 — в 1949 г. и 27,5 — в 1960 г. Электроэнергии (в млрд кВт ч) было выработано: 4,2 в 1949 г. и 58 в 1960 г. Хлопчатобумажных тканей (в млн м): 1,9 — в 1949 г. и 7600 — в 1960 г. Зерновых, сладкого и обычного картофеля из расчета четверти от их веса при сборе (в т): 185 млн т — в 1957 г; 250 — в 1958 г. и 270 млн т — в 1959 г. Другие свидетельства роста: протяженность железных дорог выросла в три раза по сравнению с 1949 г. (считая как уже введенные в эксплуатацию, так и строящиеся); в три раза выросло количество гидро- и теплоэлектростанций, считая как старые, так и новые или строящиеся; планами также предусмотрены большие ирригационные работы в бассейне реки Янцзы. Эти работы позволят не только использовать энергию этой реки, но и наладить орошение земель к Северу от нее, упорядочить русло Голубой реки, сделать возможным прохождение по ней морских судов, построить в дальнейшем по ее течению современные промышленные предприятия.

• Китай видит себя великой державой и великой цивилизацией: он всегда верил в свое превосходство над остальным миром, в преимущества своей цивилизации, окруженной в его глазах варварством.

Былая гордость Китая очень похожа на гордость вчерашнего Запада.

Вот почему век неравноправных договоров воспринимался им вдвойне несправедливым. Первое унижение — это превращение лишь в одну из наций, второе — в нацию, господство над которой досталось варварам с их наукой и вооружениями. Нынешний отчаянный и яростный национализм выступает в этой связи как реванш, как стремление вновь стать великой нацией, какой бы ни была цена, которую надо за это заплатить. Отсюда стремление возродить революцию, не позволять стране расслабиться, внедрить новую идеологию марксизма-ленинизма посредством чего, переведя на китайский русские учебники, что напоминает былое увлечение Китая священными текстами буддизма. Отсюда же стремление лучше узнать азы демократии, современной науки, развивать историю, социологию, этнографию…

Нет сомнения, что Китай под руководством Мао Цзэдуна ощущает в себе призвание вести пролетарские массы на приступ пресыщенных и чрезмерно богатых стран, предоставив им средства осуществления быстрой революции по китайскому рецепту. Напомним в связи с этим, что Китай, несмотря на все имеющиеся трудности, не отказался от экспорта продовольствия и капиталов. Так, за период 1953–1959 гг. 1 191 млн долл, был предоставлен им Албании, Бирме, Камбодже, Цейлону, Кубе, Египту, Гвинее, Венгрии, Индонезии, Северной Корее, Монголии, Непалу, Северному Вьетнаму, Йемену… Это без учета помощи, которую он оказывал алжирским повстанцам, и его недавнего соглашения с Ганой (1961). Эти и другие обстоятельства (40 % китайской помощи поступает в некоммунистические страны) доказывают, что народный Китай рассчитывает играть определенную роль на международной арене, роль, которая, может быть, выше его возможностей, но, безусловно, ниже его амбиций.

Оккупация Тибета в 1950 г. и потом латентный конфликт с Индией; требования присоединения к континентальному Китаю острова Тайвань, где базируется армия Чан Кайши; стремление восстановить нормальные отношения с Японией и с Западом, способным в большей мере удовлетворить его потребности, чем СССР (чуть ли не тайный экспорт станков через Макао и Гонконг); желание стать членом ООН, где место Китая парадоксальным образом занято националистами Тайваня, — все это свидетельствует о стремлении к величию, к расширению своего влияния. О том же говорит и ухудшение отношений между китайскими и советскими марксистами, отмеченное на последнем съезде в Москве (1961). Китай хочет, мечтает доминировать. В 1945 г. он был «не в состоянии сделать велосипед», но уже в 1962 г. он планирует создать собственную атомную бомбу. В его действиях просматриваются гордость за свои исторические корни, достоинство своей великой цивилизации.

• Ведийская Индия формировалась в три или четыре больших этапа в период с 1400 г. до н. э. и до VII в. н. э. Эти два тысячелетия были ознаменованы нашествием и обустройством на индийской территории пришедших из Туркестана арийских народов, которые, войдя в Индию с северо-запада, затем постепенно проникали в глубь страны через степи Среднего Инда и Среднего Ганга. Их цивилизация охватывала только часть Индо-Гангской равнины, но уже тогда это было живое сердце Индии.

Эта первая цивилизация, состоявшая из пришлых и коренных народов Индии и называемая ведийской (Веды, священное знание), развивалась чрезвычайно медленно. К коренным народам, людям с коричневой или черной кожей, имевшим различное происхождение, относились пигмеи, очень рано пришедшие из Африки; протосредиземноморцы, пришедшие сюда позднее, по всей видимости, из Месопотамии; народности Центральной Азии монголоидного типа (особенно в Бенгалии).

Все эти пре-арийцы в большинстве своем уже были земледельцами, оседлыми скотоводами, жившими в деревнях и даже в городах на берегах Инда, который являлся очагом древней цивилизации городских жителей и торговцев. Пре-арийцы были и остаются многочисленными — это доминирующее население Индии.

Пастухи, кочевники, индо-арийцы, имевшие зачастую светлую кожу и светлые волосы, находились в родстве с многочисленными народами, которые захватили во II тысячелетии плоскогорья Ирана и Малой Азии, а также дальние европейские страны. Эти завоеватели Индии являлись братьями эллинов, италийцев, кельтов, германцев, славян.

1. Первый этап, до 1000 г.: нашествие.

Первое арийское нашествие шло из Туркестана в направлении Ирана и Индии. Итак, речь шла о проникновении в уже однородную цивилизацию от Месопотамии до Инда, где были свои города, высокие дома, свое крестьянство. Возможно, что эта цивилизация на момент нашествия находилась в упадке, но страны Инда долго отстаивали свою независимость от вновь прибывших, чем задержали их продвижение на восток.

Священные тексты арийцев, написанные на санскрите, рассказывают о бесконечных сражениях, в которых участвуют люди, боги и антибоги (ашура, т. е. божества, защищающие противников), о битвах, разворачивавшихся до 1000 г. в районе Пенджаба и реки Кабул.

Этот продолжительный период истории нашел свое отражение в наиболее древней из священных книг — в Ригведе (собрание религиозных гимнов), которая отражает мифологию и верования первой ведийской религии. В ней насчитывается по меньшей мере тридцать три бога, относящихся к земле, небу и «промежуточному пространству» (атмосфере). Среди этих «бледнолицых» богов выделяются Варуна, вседержитель «космических и моральных законов, выявляющий виновных в их несоблюдении и связывающий их путами», Индра, светловолосый герой, победитель тысячи сражений: именно он одержал верх над демоном Витрой, освободил небесные воды, которые с той поры проливаются на землю и орошают ее. Все эти боги смешиваются с простыми смертными, подобно олимпийским богам, которые смешались с воинами, сражавшимися под стенами Трои. Все боги требуют жертв: молока, хлеба, мяса животных и забродившего напитка (сома[10]) приготовленного из настоя трав.

Короче говоря, мы имеем дело с формализованной, плюралистической, обрядовой религией. Даже в религиозной области кочевничество ариев еще не уступило место оседлой жизни, создающей порядок.

2. Второй этап, с 1000 до 600 гг. до н. э.: завоевание и переход к оседлой жизни.

Переход захватчиков к оседлому образу жизни происходил постепенно, в течение всего рассматриваемого периода, в географическом районе, центром которого был Дели. В этот же период завоевание распространилось дальше на восток до нынешнего Бенареса (Варанаси) и сопровождалось гигантскими сражениями, если верить имеющимся свидетельствам. К 800 г. завоеватели достигли Бенгалии и, может быть, даже Центральной Индии.

Произошедшие в результате географические, социальные, экономические и политические перемены повлекли за собой новации религиозного толка, что отражено в новых священных книгах, комментариях к ним (брахман) и Упанишадах, этом «трактате Приближений», который открывает потайные двери для религиозных построений. Сохраняя прежнюю основу, религия постепенно усложнялась. В ней усиливались тенденции монотеизма. Одновременно в результате социального смешения, сосуществования победителей и побежденных во все религиозные системы проникало огромное количество неарийских верований, например йога («самообладание»), которые заняли значительное место в ведийской религии с ее обрядовыми жертвоприношениями.

Верования и религиозность становились все более туманными. Начали думать, что переселение душ — процесс непрекращающийся, что души начинают новое земное и связанное с бесконечными страданиями существование. В то же время в обществе происходило первичное социальное расслоение (деление на социальные группы: варны), бывшем одновременно и «магическим», и «псевдо-феодальным», и «колониальным» — в любом случае сложном, где все объяснить только взаимоотношениями победителей и побежденных невозможно. На вершине социальной пирамиды находились брамины (другое написание: брахманы) т. е. священнослужители, властители духовной сферы жизни; затем шли воины, короли, князья, крупные землевладельцы (кшатрии); ниже находились мелкие крестьяне, скотоводы, ремесленники, торговцы (вайшии); наконец, на четвертом месте были шудры, к которым принадлежали коренные жители.

Затем, также медленно, в обществе появлялись табу, отверженные, многочисленные запреты на браки между людьми разного социального положения, четкие разделения на чистых и нечистых.

Разделение на временное и духовное происходило между двумя высшими общественными слоями. Примитивное царство быстро освободилось от всякой религиозной монополии в отличие от того, что являлось правилом как в Китае, так и в Древнем Египте или других странах. «Соотношение двух принципов, духовного и политического принципов империума, в полной мере обозначилось в особом общественном устройстве… Использование царем, выступающим в качестве модели или сущности той социальной категории, к которой он принадлежит (кшатрии), браминов как исполнителей обязательных ритуалов уже недостаточно; он должен находиться в постоянной связи с кем-то из браминов, своим пурохита (буквальный перевод: «поставленный впереди»). Мы можем называть его «капелланом», но надо иметь в виду, что речь идет о передаче полномочий или о духовном авангарде, о высшем я. Дело не только в том, что боги не примут даров из рук царя в отсутствие пурохита, а в том, что сам царь зависит от него в своих делах, поскольку их успех невозможен без «капеллана». Между этими двумя людьми существует связь, напоминающая брачные узы. Короче говоря, как сказано в Ригведе, «царь живет и процветает в своем дворце, ему земля отдает все свои дары, ему по доброй воле подчиняется народ, но впереди царя идет брамин» (Луи Дюмон). Так, во всяком случае, говорят и повторяют брахманские тексты.

По мнению Л. Дюмона, религиозное первенство, которое ассоциируется с властью, но не сливается с нею, представляет собой основу данного раздробленного общества: два высших социальных слоя объединяются и противостоят народным массам; схожим образом к ним присоединяется и третий социальный слой для совместного противостояния низшему слою (шудры).

Брамины обеспечили свое главенство за счет внушаемого ими страха. Сложные религиозные обряды превратили их в незаменимых организаторов церемоний жертвоприношений; ведь в глазах верующих бог, которому приносились дары, сразу же после церемонии скрывался, а вместо него приходил ужасный и мстительный Варуна. Объявив себя обладателями обрядовых тайн, священнослужители получили возможность действовать по своему усмотрению, в том числе выступать против наивного антропоморфизма древних ариев, обесценивать Индру и всех богов-героев старых гимнов. Они создали собственного бога Брахму, который руководил их жертвоприношениями. Но нужно отметить, что этот бог никогда не был очень популярен в народе.

Напротив, два других главных божества оказались способными вызвать энтузиазм верующих: Шива Рудра у крестьянских масс, а также Вишну, отождествленный с героем Кришной Васудева, у аристократических кругов. Кроме того, «воины» и «крестьяне» (2-я и 3-я социальные «касты») охотно обратились к йоге, которую позднее признали и брамины, а также к другим практическим местным верованиям. То же произошло и со свободными философскими учениями, которые в VI и V вв. породили две новые религии: джайнизм и буддизм.

3. Третий этап: великолепие джайнизма и буддизма в IV и V вв.

Постепенно из княжеств образовывались крохотные царства, затем аристократические города, связанные между собой торговыми отношениями. Города, население которых быстро увеличивалось, воспользовались роскошью находящихся в них княжеских дворов, а также благополучием богатых купеческих семей. Банкиры и торговцы получали большие прибыли от караванной и морской торговли; на рынках появлялись тонкие хлопковые, льняные и даже шелковые ткани. Раскопки захоронений, где было найдено оружие, позволили убедиться в том, что начиная с 600 г. до н. э. здесь появилась металлургия. Через Аден, превратившийся в крупный центр торговли, индийское железо шло в Средиземноморье.

В этой деятельной среде, которую можно сравнить с Грецией той же эпохи (VI и V вв. до н. э.), получили развитие две крупные религии: джайнизм и буддизм (последняя оказалась более известной из-за своего распространения за пределы данного региона). Но на индийском пространстве джайнизм и буддизм имели равное значение. Обе религии были «светскими», воспринятыми господствующими классами и распространяемыми торговцами помимо браминов; обе религии создавали свои монастыри и предлагали правила личного спасения: буддизм, как мы уже говорили, через отрицание желания жить и смысла жизни стремился разорвать заколдованный круг реинкарнаций, чтобы достичь Нирваны; джайнизм, напротив, видел в личном страдании и поиске этого страдания эффективный путь к спасению. И та и другая религии были основаны богатыми вельможами: один из них — Сиддхартха Гаутама, возможно царский сын (5637—483? гг. до н. э.), прозванный также Шакьямуни (мудрец Шакьев) или Буддой (Просветленный); другой — Вардхамана (540–468? гг. до н. э.), именуемый Джина («Победитель» мира) или Махавира.

К Будде, выходцу из Непала, «откровение» пришло к 525 г. и затем он до конца жизни проповедовал в долине Ганга. Буддизм, начавший меняться сразу после смерти основателя этой религии, построен на его высказываниях, переданных учениками. В ней нет никаких утверждений по поводу Бога: молчание не означало отрицания, но само по себе было характерной особенностью его учения, специфичность которого состояла также в отказе от всяческого божественного монизма. Соглашаясь с господствующими идеями своего времени (идеями Упанишадов), он не признавал реальности мира и Вселенского Бытия. В его понимании ничто не было реальным вне сознания. «Ты обратился ко мне, подобно птице-наблюдателю, взлетающей с корабля на встречу с твердой землей, и ты ее не нашел. Это произошло потому, что стихии (Земля, Огонь, Вода, Воздух) существуют в твоем сознании. Когда сознание перестает существовать, то все стихии мироздания полностью разрушаются».

По правде говоря, Будда — это «отрекающийся» (санниязи). «Отрекающийся» — это человек, который, оставив общество, бродит по миру, в поисках духовного абсолюта, способного его освободить. Он озабочен не тем, чтобы перестроить покинутое им общество, но чтобы обеспечить свое личное спасение. Буддизм таким образом выступает как религия индивидуума, человека «вне общества»; этим он близок многочисленным ересям, которые постоянно возникали в Индии и являли собой не что иное, как стремление уйти от связанной с общественными обязательствами, религии браминов, используя для этого личную аскезу и абсолют святости. В противоположность христианину (который хочет избежать смерти), отказавшийся от общественных пут буддист стремится уйти от жизни, избежать цикла перевоплощений: «Вот, монахи, святая истина относительно того, каким образом избежать боли: перевоплощения вызваны жаждой жизни, жаждой удовольствий… Вот, монахи, святая истина относительно того, как избежать боли: пресечение этой жажды за счет отказа желаний, от отречения от желаний, для которых не должно оставаться места». Это и есть цена, которую нужно заплатить, чтобы прервать цикл перевоплощений и достичь нирваны. Для этого праведник должен следовать «по пути с восемью ответвлениями» (одно из которых — наука, освобождающая от тщеславия); не нарушать пяти запретов (убийство, воровство, измена, пьянство, ложь), отказаться от десяти смертных грехов (среди которых сквернословие, болтовня, зависть, ненависть, несоблюдение догматов…), соответствовать шести высшим добродетелям: любовь к ближнему, терпение, моральная чистота, душевная сила, милость, доброта. Но чтобы достичь совершенства, нужно пойти еще дальше. Надо стать бодхисаттвой (мы бы сказали — святым), затем Буддой (испытать мистическое озарение). Только будды растворяются в нирване.

4. В т. н. эпоху империй, с 321 г. до н. э. по 535 г. н. э., джайнизм и буддизм получают большое распространение, господствуют в умах и искусстве; однако им не удается ни на мгновение пошатнуть существующую религиозную практику, ведийской или любой другой.

Чтобы отстоять свои позиции, укрепить собственное положение, брамины все более опирались на народные верования. Этот длительный процесс привел к индуизму, синкретизму в значительных масштабах, о котором мы скажем чуть ниже.

Иерархизированное общество таким образом утверждалось и дополнялось системой «каст», постепенно определявшейся в период с 300 г. до н. э. по 700 г. н. э. Это относительно поздняя общественная формация, которую не следует путать с прежними варна (социальными категориями), которые в значительной мере напоминали социальные слои в доисламском Иране. Касты, сохранившие свое значение и в современной Индии, формировались на протяжении почти тысячелетия, став результатом соединение этнических и культурных традиций, с одной стороны, и возраставшей дифференциации ремесел — с другой. В итоге образовались тысячи каст (в наше время их почти 2400). В самом низу оказались отверженные, парии, неприкасаемые.

В эпоху появления империй (династия Маурьев, 321–181 гг. до н. э. и особенно династия Гуптов, 320–525 гг. н. э.) эта разнородная цивилизация вышла за границы собственно Северной Индии к Непалу, Гималаям, Тибету, Сиаму, Индонезии (особенно после падения династии Гупта), а затем к Цейлону, который она «колонизировала», и дравидийской части Деканского плоскогорья, где утвердился «классический и усложненный» санскрит, который затем превратился во всей Индии в носителя княжеской цивилизации, противоположной культуре широких масс населения.

Во времена Маурьев и в царствование Ашоки (268–232 гг. до н. э.) буддизм одержал временную победу. Но через несколько веков уже под знаком окончательно победившего индуизма утвердилась классическая Индия: мы сейчас говорим об этой эпохе как о «возрождении» индуизма, поскольку с ним связано наступление крайне богатого в художественном смысле периода истории. Именно тогда Индия смогла полностью овладеть тем, что она заимствовала у других культур (в частности у греческого искусства, привнесенного в Индию завоевательными походами Александра Македонского — 327–325 гг. до н. э.), и окончательно утвердиться в своей самобытности. Она создала, если так можно сказать, индуистский храм (шикхара, т. е. шпиль, который над ним возвышается), столь же характерный для будущих эпох, как и соборы Запада. Стоящий на просторной платформе, к которой ведут широкие лестницы, храм окружен часовнями или галереей. Само святилище изображает гору Мену — этот мифический Олимп, на котором обитают боги.

Этот период также богат большими литературными достижениями. При дворе Чандрагупты (386–414) жили «девять драгоценных камней», т. е. наиболее блистательные поэты и мыслители того времени; именно здесь была создана Шакинтала, драматическое произведение, переведенное на английский в 1786 г. и на немецкий в 1791 г., которое оказало сильное воздействие на Гердера и Гёте.

• Поскольку индуизм унаследовал очень древние традиции, то сложно с точностью датировать время его появления: конец династии Гуптов или распад эфемерной империи Харши (606–647). Верно лишь то, что как целостная система он утвердился в период индийского Средневековья, которое продолжалось примерно со смерти Харши до образования делийского султаната в 1206 г. Индуизм — это нечто большее, чем религия или социальный порядок, это квинтэссенция индийской цивилизации, реалии которого, уходящие в глубокую старину, остаются живыми и в Индии Пандита Джавахарлала Неру.

Для объяснения этого периода развития воспользуемся привычными для европейцев терминами: Средние века, феодальная раздробленность и пр. Они удобны в употреблении, но иногда таят в себе опасность, поэтому не нужно воспринимать их дословно. Если индуизм в средневековой Индии занимал столь же важное место, как и

Китай и Индия после Будды (500 г. до н. э. — 500 г. н. э.)

В этот смутный период буддизм по морским путям распространяется в Индокитае и Индонезии и наземными путями — в сердце Азии и в Китае. В Индии, напротив, буддизм отступает. Паталипутра был столицей Ашоки. Греческая импери Бактрия одно время простиралась до Паталипутры. Эти эллинизированные регионы стали центрами буддизма.

христианство в западном Средневековье, то сама Индия того периода вовсе не походила на меровингскую, каролингскую или даже феодальную Европу.

1. Значение исторического контекста.

Еще до падения династии Гуптов произошло, по всей вероятности, уменьшение торговых обменов, что непосредственно затронуло интересы торговцев, которые были «проводниками» джайнизма и буддизма. Вскоре для обеих религий наступил период гонений: среди верующих появились свои мученики, многие из которых были посажены на кол; некоторые монастыри подверглись разрушениям…

С другой стороны, каждый раз в истории Индии, когда в ее богатых районах — от Ганга до Гуджарата и Аравийского моря — торговля приходила в упадок, это приводило к краху объединяющих эти области империй, что, впрочем, не оказывало большого влияния на жизнь основной массы индийского населения: царь, властители всегда принадлежали к другой касте, чем большинство их подданных. В силу этого было вполне естественным, что Индия того периода оказалась раздробленной, расколотой на множество независимых государств, каждое из которых, в свою очередь, разделилось на княжества и другие владения, ведущие между собой постоянные войны. В «средневековой» Индии восторжествовали «воины», а единая история раскололась на региональные истории, нашедшие отражение в сотнях местных хроник, запутанность которых пугает даже специалистов.

Нынешний интерес состоит не в том, чтобы рассматривать историю каждого из этих государств, не в том, чтобы анализировать местные особенности развития в Бенгалии, Гуджарате или Декане (этот последний регион некоторые историки были склонны называть «Индийской Византией» из-за того, что у него сложилась собственная судьба, обусловленная его способностью к сопротивлению внешним врагам, его влиянием на море в период империи Чола: 888—1267 гг.). Более важным представляется расцвет местной литературы на бенгальском в Бенгалии, на гуджаратском в районе Камбейского залива и полуострова Катхиявар и на дравидийских языках (этим неудачным термином мы обязаны Роберту Колдуэллу, который создал его в 1856 г. для обозначения семьи языков, но не рас Декана; среди этих языков наиболее значительным является тамильский).

Короче говоря, Средние века с их медленно развивающейся экономической реальностью вновь вдохнули жизнь (если предположить, что она когда-нибудь здесь затухала) в географическое и человеческое разнообразие Индии. Причем это разнообразие размножалось подобно «тропической растительности»; оно стало одной их основных характерных особенностей индуизма, который оставил в наследство современной Индии то обилие языков, которое сейчас так ей мешает. Но за всеми этими различиями нужно видеть очевидное усиление религиозного и культурного единства.

2. Единство, обусловленное синкретизмом браминов.

В странах Северной Индии индуизм стал религиозной системой, которую брамины создали из элементов ведийских и постведийских верований, из усваиваемых веками неарийских элементов и из множества особых местных культов, взятых на вооружение религией, которая хотела все вобрать в себя.

Какова была роль Южной Индии в медленном процессе становления новой религии? Понемногу Юг приходил на смену Северу в политике, искусстве, а также в разработке религиозного учения. Деканское плоскогорье явило миру в период с VII по XII в. наиболее совершенные и достойные восхищения образцы искусства (классическое и изящное искусство Паллавов, характерное для храмов Махабалипурама; необузданное и превосходное искусство Эллоры; лиричное и чувственное искусство Конарака). Заметим кстати, что еще до появления этих художественных и архитектурных шедевров Южная Индия дала миру двух последних крупнейших индийских философов: Шанкара и Рамануджа.

Индуизм под тысячами различных имен проповедовал единого милосердного и спасительного бога, который охотно позволяет себе поклоняться. Видимость менялась, но сущность нет. Традиционная религиозность взяла реванш над буддизмом и джайнизмом, предварительно заимствовав у них заповеди чистоты, отказа от насилия и даже вегетарианство. Но главное заключалось в том, что отныне они объяснялись и на понятном народу языке.

Индуизм пришел к признанию сосуществования трех основных «верховных» богов: Брахма — создатель мира (именно ему воздавались «литературные почести»); Вишну — охранитель мира; Шива — разрушитель. Одновременно разделяемые и неразделяемые. Роль Высшего существа заключалась в том, чтобы быть провидением для людей. Таким образом объяснялись «приходы на землю» Вишны (аватара), под которыми подразумевались его перевоплощения, необходимые для поддержания мира на земле. Он преображался то в рыбу, то в черепаху, то в огромного кабана, то в человека-льва, то представал — девятая аватара — в облике Будды (буддизм тем самым интегрировался и существующую религиозную систему). Шива, разрушитель, идентифицировался со «смертью, со временем, с тем, что уносит (Хара)». Как и Вишну, он зачастую передавал свои полномочия богиням. На юге Индии он представал мужем королевской дочери («той, у которой глаза рыбы»).

Невозможно углубляться далее в эту чрезмерно богатую мифологию, общую идею которой может дать книга Циммера Мифы и символы в искусстве и цивилизации Индии (1951). Мы не имеем также возможности подробно остановиться на ритуале молитв и жертвоприношений, на культе мертвых, на обряде сжигания, соблюдаемом по сей день большинством индуистов (земле придают только тела детей и аскетов), на длительных и сложных церемониях бракосочетаний. Что касается обрядов, то Индия была и остается в этом вопросе весьма консервативной.

Индия в XIV в.

На этом рисунке представлены основные пути и политические разграничения (на крайнем Юге обозначен эфемерный Мадурский султанат, созданный в 1335 г.)

Главной проблемой для верующего остается его освобождение от земного существования: достигнет ли он рая «по солнечным лучам» в случае благоприятного суждения или же будет осужден на пребывание в аду — в любом случае его будущее не обеспечивается решением, санкционирующим его грехи или компенсирующим его добродетели. Душа его обязательно перевоплотится согласно воле судьбы. Но благодаря молитвам, обрядам, посещению святых мест или талисманам человек может избежать своей кармы, т. е. процесса перевоплощения. Тогда он будет «освобожден». Речь идет здесь о негативном освобождении, принципиально отличном от буддистского пути к духовному освобождению, которое требует очищения и личной аскезы, отказа от святости.

Под плотными пластами индуизма — пластами самой индийской цивилизации — оказался погребенным буддизм (как и джайнизм), некоторые формы которого были ассимилированы, а другие отброшены. Этого не избежала даже Бенгалия, где буддизм некогда пустил глубокие корни. Но пространство, когда-то занимаемое буддизмом, так и не было заполнено. И по сей день в Индии аскет, святой, «отказавшийся от мирских благ», привлекает к себе внимание. Под грузом жестких условностей небольшого общества господствующая религия оставляет право на личную свободу только при условии бедности и «бездействия». Отсюда существование многих сект, которые являются способом интеллектуального и морального освобождения.

Вполне возможно, что именно духовная пустота, оставленная после себя буддизмом, последние гонения на который датируются XII в., объясняет массовый переход в мусульманство в той же самой Бенгалии. Подобное имело место на Балканах, когда гонимые боснийские христиане-богомилы обратились в мусульманство после прихода туда турок в XV в.

• Мусульманская Индия (1206–1757). Появившись в VII в. в связи с возникновением торговых колоний на Малабарском береге, материализовавшись в 711–712 гг. в связи с зарождением различных колоний в континентальной Индии, мусульманская Индия постепенно расширяла свои владения по всей стране до Инда и Ганга. Затем мусульманская Индия попыталась, хотя и безрезультатно, завоевать весь континент.

Полупустынные земли Севера долгое время были недоступны для мусульманских завоевателей. К XI в., в 1030 г., им удалось захватить только Пенджаб. Понадобились два столетия, чтобы образовался Делийский султанат (1206), который распространился на Северную Индию, заняв стратегически важную позицию.

Завоевание этого региона было длительным процессом и в конечном счете привело к его военной оккупации. Мусульманам, численность которых была невелика, удалось закрепиться только в крупных городах, и они могли обеспечивать свое владычество только при помощи террора. Жестокость стала обыденностью: поджоги домов, массовые казни, распятия на кресте или сажания на кол, кровавые забавы… Индуистские храмы разрушались, и на их месте возникали мечети. Время от времени местное население насильственно обращали в ислам. В случае вооруженного восстания проводились массовые репрессии: захватчики сжигали деревни, вытаптывали поля, мужчин убивали, а женщин уводили в рабство.

Чаще всего местное управление оставалась в руках местных князьков или сельских общин, которые превращались в посредников для сбора дани. Взамен им оставляли немного самостоятельности: так было, например, на землях раджи в Раджпутане (Раджастхане).

Индия смогла выжить только благодаря свойственному ее нечеловеческому терпению и своим огромным размерам. Поскольку налоги были крайне велики, то достаточно было неурожая, чтобы вспыхнули эпидемии и начался голод, которые могли разом унести миллионы жизней. Роскошь победителей оплачивалась невероятной нищетой побежденных, обеспечивающих строительство роскошных дворцов и проведение знаменитых праздников в столице султаната Дели, которые вызывали восхищение путешествующих мусульман, среди которых оказался и знаменитый Ибн Баттута.

Делийским султанам повезло, и они смогли избежать первых завоевательных походов монголов Чингисхана и его наследников в XIII в. Они даже воспользовались ситуацией, чтобы расширить свои завоевания на Юг, которому до этого удавалось противостоять агрессорам и мешать созданию новых мусульманских султанатов. Но Тамерлан (Тимур) захватил их земли и в 1398 г. взял приступом Дели, причем город подвергся безжалостному разграблению. Но войска Тамерлана не остались в побежденной стране и вскоре удалились, уведя с собой пленных и захваченные богатства. После их ухода мусульманское владычество в Индии было восстановлено, хотя и оказалось лишено прежнего блеска.

Через сто тридцать лет после этих событий находящаяся в упадке и раздробленная империя была уничтожена, потерпев сокрушительное поражение в битве при Панипате (1526), где ее войскам противостояла армия авантюристов под предводительством Бабура, который был (или называл себя) потомком Чингисхана. Победившая армия была малочисленна, но вооружена аркебузами и пушками, колеса которых на поле сражения связывались цепями, чтобы противостоять возможным атакам конницы. После победы армия быстро пополнилась наемниками из Ирана, Кашмира, других мусульманских и даже западных стран.

Бабур был мусульманином (суннитская ветвь). Это значит, что победа его войска была победой ортодоксального ислама, победой людей с белой кожей, использовавших оружейный порох. Так была создана империя Великих Моголов, которая в принципе просуществовала три столетия, вплоть до 1857 г., когда была уничтожена англичанами во время восстания сипаев. В действительности период ее расцвета закончился после смерти последнего из ее великих правителей Аурангзеба (1618–1707), т. е. еще до оккупации англичанами Бенгалии в 1757 г.

Итак, с 1526 г. и вплоть до смерти Аурангзеба мусульманская Индия переживала новую эпоху величия, напоминавшую лучшие годы Делийского султаната. Впрочем, и для этой новой эпохи были характерны те же акты насилия, то же насильственное сосуществование завоевателей и местного населения, тот же порядок управления.

Те же акты насилия: ислам правил при помощи страха, оплачивая роскошь всеобщей нищетой жителей Индии (а могло ли быть иначе?). С одной стороны, сказочные богатства, которыми восхищались путешественники с Запада; с другой — голод, высокая смертность, бесчисленное количество детей, выброшенных на улицы или проданных родителями в рабство.

То же насильственное сосуществование, которое становится все более тесным с течением времени. Самый знаменитый из династии Моголов Акбар даже попытался создать менее жесткую администрацию и новую религию, в которой смешивались мусульманство и индуизм (дин-и илахи: божественная вера). Но у новой религиозной системы не оказалось последователей за пределами узкого круга императорских приближенных, и она не пережила смерть Акбара. Но сам этот факт знаменателен.

Завоеватели не могли обойтись без своих подданных индусов. Огромные районы Индии оставались полунезависимыми, платя налоги или отказываясь это делать. Франсуа Бернье, французский врач на службе у одного из Великих Моголов, отмечал в 1670 г.: «На всем протяжении страны имеется множество народов, для которых Могол не является абсолютным повелителем, которые сохраняют собственных правителей, не подчиняющихся Моголу и выплачивающих ему дань только по принуждению: иногда это сущие мелочи, а иногда и вовсе ничего».

Войны и постоянные сражения способствовали ограничению абсолютной власти Моголов. Двор Великого Могола был на деле большой армией (от 50 до 200 тыс. человек), квартировавшей в Дели: всадники, мушкетеры, воины, обслуживающие легкую (конную) и тяжелую артиллерию, перевозимую на слонах, — масса воинов, конюших, слуг. Офицеры высокого ранга получали жалование и иные награды, например земли в пожизненное владение. Это были искатели приключений, зачастую выходцы из простонародья, что не мешало им кичиться своим положением, «прогуливаясь по улицам в шикарных одеждах, иногда верхом на лошадях или на слонах, иногда в портшезах, но всегда в сопровождении конной охраны из числа благородных и массы пеших слуг, идущих впереди или сбоку, чтобы разгонять горожан, обмахивать опахалом хозяина, сметать пыль на его пути вениками из павлиньих перьев, нести плевательницу или зубочистку, сосуды с питьевой водой…» В конечном счете «на одного магометанина приходилось несколько сотен человек разной обслуги», — поясняет Бернье. Но поскольку все войско было невозможно набрать из одних только светлокожих т. н. Моголов (которые к тому же из боязни потерять свои привилегии предпочитали жениться на светлокожих женщинах Кашмира), то приходилось призывать в армию их приближенных и темнокожих.

В Дели всегда можно было встретить солдат раджпутов (выходцев из Раджпутаны), которыми часто командовали их раджи. Некоторые из них могли поднять по приказу целые армии из местных воинов. Ведь иногда приходилось сражаться с мусульманскими наемниками, с персами шиитами, с мусульманами из Бенгалии (патанами), с индусскими или мусульманскими князьями из Декана, которые оставались враждебными правящей династии.

Всем им приходилось платить из огромной казны Великого Могола, пополняемой в большей степени за счет торговли, чем за счет доходов с земли. Эта казна стала центром притока и оттока богатств. Каждый раз, когда серебряная монета попадала в казну, в ней делали узкое отверстие: часто случалось, что одна и та же монета имела множество подобных отверстий.

Немалая часть немусульманской Индии участвовала в распределении богатств, в денежном обороте, как мы бы сегодня сказали. По мере сосуществования завоевателей и коренных жителей оно укреплялось за счет ассимиляции, взаимной, хотя и относительной терпимости. Мы уже говорили о смешанном искусстве, одновременно индийском и мусульманском, которое расцвело вДели и других городах моголов. Одно можно утверждать с уверенностью: это искусство находилось под мусульманским и индийским влиянием. Однако в плане культурном и религиозном Индия оставалась сама собой. Несмотря ни на что, исламу не удалось оставить на ней свою печать. Пример тому — Тульсидас, наиболее крупный поэт, писавший на хинди, брамин по происхождению, живший между 1532–1623 гг.

В действительности, авторитарное господство ислама со всеми его многочисленными последствиями в меньшей степени отразилось на общественных структурах и экономике Индии, чем ее контакты с Западом, начало которым было положено в конце XV в. и продолжено в XVI, XVII и особенно в XVIII вв. Если исключить умение использовать ружейный порох (основная причина военных успехов мусульман в 1526 г. и в 1565 г. в битве на реке Кришна против правителя Виджаянагара), то можно сказать, что ислам не обладал никаким преимуществом по сравнению с завоеванной им Индией.

Как мы уже говорили, после смерти Ауренгзеба в 1707 г. империя зашаталась под ударами с Запада и Юга. В 1738 г. был захвачен Дели. Начиная с 1659 г. началась экспансия Маратхских княжеств, лишь на время приостановленная Ауренгзебом. Маратхи пережили период расцвета в XVIII в.

Все сказанное, однако, не должно послужить причиной для тотальной критики индийского ислама. Было бы несправедливо рассматривать этот опыт длительной и насильственной колонизации вне схожего опыта в остальном мире. Эта многовековая колонизация привела по крайней мере к появлению в Индии огромной массы верующих мусульман, которые по результатам переписи населения 1931 г. составляли 24 % от всего населения страны (77 миллионов мусульман против 239 миллионов индуистов), что составляет примерно треть ее жителей. После политического раздела страны в 1947 г. это соотношение должно колебаться между 20 и 25 %, причем эта последняя цифра кажется более вероятной (собственно в Индии проживает около 44 миллионов мусульман при общей численности населения в 438 миллионов человек и еще 880 миллионов мусульман проживает в Пакистане, хотя и в этой стране также есть немало немусульман). Итак, можно сказать, что мусульманская Индия не прекратила своего существования, и ее трудно отделить от общей индо-мусульманской цивилизации.

• Индия становится поставщиком сырьевых ресурсов. Их эксплуатация, расширявшаяся и осуществлявшаяся Ост-Индской компанией вплоть до ее роспуска в 1858 г., со времен коррумпированного руководства лорда Клайва (покончил жизнь самоубийством в 1774 г. после жесткой критики в его адрес на заседании Палаты общин) приняла форму эксплуатации одновременно местных князьков, торговцев и крестьян.

Сначала это была бессовестная эксплуатация захваченных в первую очередь богатых провинций: Бенгалии, Бихара и Ориссы. Англичане начали наводить здесь порядок только с 1784 г., установив более честные и справедливые правила.

Но уже первые годы английского владычества были ознаменованы грабежами и разного рода финансовыми нарушениями, которые повлекли за собой ужасные последствия. Лорд Корнвалис, генерал-губернатор Индии, писал 18 сентября 1789 г.: «Я могу без колебания утверждать, что треть территорий, принадлежащих Компании в Индустане, превращена в джунгли, где живут только дикие звери». Он почти не преувеличивал.

Конечно, новые хозяева, с которых никто не снимает ответственности, сами стали жертвами процессов, которые они не контролировали. Многие из катастроф произошли только по вине развивающейся денежной экономики, с которой Индия не была знакома, несмотря на свое давнее участие в мировой торговле. Другой причиной было английское право, западные концепции собственности на землю.

С таким трудом достигнутое равновесие, базирующееся на прошлом Индии, оказалось под угрозой.

К концу XVIII в., о котором мы говорим сейчас, Индия была сельскохозяйственной страной с бесчисленными бедными деревнями, многие из которых представляли собой скопление хижин подобных тем, что и сейчас (в 1962 г.) можно увидеть около Мадраса или в других местах: «стены из засохшей глины, крыши из пальмовых листьев, единственное отверстие — низкая дверь… Дым от сжигаемого в очагах коровьего навоза выходит наружу из щелей в крыше». Однако эти деревни представляли собой самодостаточные, сплоченные и стабильные сообщества, которыми руководили старосты или советы старейшин; в некоторых районах производилось даже регулярное перераспределение наделов. С деревнями были тесно связаны ремесленники (кузнецы, столяры, плотники, ювелиры), веками передающие свое умение от отца к сыну и получающие от крестьян за работу часть урожая. В некоторых деревнях имелись даже рабы (в наиболее благополучных семьях), которым хозяева давали приют, которых кормили и одевали. Такие общины несли коллективную ответственность за сбор налогов, барщину и общественные работы, которых требовало государство. Часть собранного урожая отправлялась также в далекие города, из которых ничего не приходило взамен. Налог — вот единственная нить, связывающая город с сельской местностью, поскольку деревня не могла купить ничего из того, что импортировалось в города или производилось в них. Городская промышленность работала на удовлетворение запросов узкого круга городских обитателей, привыкших к роскоши, или на экспорт. Но если давление правителей на ту или иную деревню становилось непереносимым, излишне тяжелым, то тогда деревня могла сняться с места и уйти на поиски других земель.

Таковой долгое время была сельская экономика выживания в Индии, экономика древняя, замкнутая на самой себе, связывающая сельское хозяйство и ремесленничество, не зависящая от внешнего мира, если не считать соли и железа… Кастовая общественная организация сохраняла за каждым свое место: от брамина, учителя, священника и астролога до старейшин или богатых крестьян, которые принадлежали к более высоким кастам. Внизу социальной пирамиды находились неприкасаемые, непосредственно работавшие на земле и составлявшие большинство жителей.

В XVIII–XIX вв. вся эта стройная система начала разрушаться. Для сбора налогов англичане прибегли к помощи старых сборщиков налогов и признали за ними право собственности на деревни, которым они ранее не обладали. Таким образом они создали, прежде всего в Бенгалии, печально знаменитых заминдаров. Они получили право предоставлять английским властям общую сумму налога, что на практике означало требовать от крестьян более того, что они раньше выплачивали. Вскоре заминдары отказались собирать налоги собственноручно, все чаще прибегая к услугам специальных агентов. В итоге несчастное крестьянство Бенгалии получило группу людей из разного рода посредников и паразитов.

Там, где англичанам не удалось внедрить систему заминдари, они прибегли к прямому денежному налогообложению. В этом случае, если крестьянам нечем было платить, они вынуждены были просить денег у заимодавцев. Судьба этих последних в Индии была особой. Раньше они должны были учитывать возможность сопротивления, возмущения крестьян; теперь же на их стороне оказались закон и судопроизводство: если долг не выплачивался вовремя, они могли забрать сначала скот, а затем и земельные наделы крестьян. Крестьяне оказались в бедственном положении. Поскольку цена на землю продолжала расти, ростовщики могли быстро превратиться в землевладельцев; спекуляция землей «на повышение» привлекла инвестиции, гарантией которых была земельная «рента». Отсюда увеличение числа крупных землевладельцев, обычно не заинтересованных в повышении урожайности и живущих на эту земельную «ренту». В результате к концу XIX в. из 100 миллионов крестьян треть была мелкими собственниками, а средняя площадь надела оказалась меньше 10 акров, т. е. меньше необходимого жизненного уровня. В процессе этого передела в девяти случаях из десяти исчезли советы старейшин, которые только сейчас пытаются возродить.

Положение также ухудшилось по следующим причинам:

1) из-за разорения сельских ремесленников, которые не выдержали конкуренции с английской и даже индийской

промышленностью и были вынуждены пополнить собой ряды крестьянства, где социальное напряжение и без того было высоким;

2) из-за систематической двойственности политики английских капиталистов, которые рассматривали Индию как, с одной стороны, рынок сбыта собственной продукции (прежде всего было сделано все возможное, чтобы загубить местную текстильную промышленность, которая была на подъеме в XVIII в., когда повсеместно в Европе вошли в моду индийские хлопчатобумажные набивные и раскрашенные ткани) и как сырьевой рынок, где приобретались джут и хлопок для ланкаширских фабрик — с другой.

Предназначенное на экспорт сырье в морские порты доставлялись по железным дорогам, которые во второй половине XIX в. стали причиной подлинной революции на внутренних территориях страны. Создавались города, смысл существования которых заключался в складировании и дальнейшей отправке товаров за рубеж. Индийское крестьянство стало во все большем количестве производить продукцию, которая отныне не предназначалась для того, чтобы прокормить свою семью и свою деревню. Промышленные сельхозкультуры вытеснили продовольственные (исключение составлял Пенджаб, но и его зерновая продукция шла на экспорт). В результате голод, которому способствовал и демографический прирост, стал повседневной реальностью в последние 30 лет XIX в.: даже тогдашняя несовершенная статистика свидетельствовала о снижении потребления продовольствия.

Мировой кризис 1929 г., резкое падение цен на сырьевые ресурсы убыстрили процесс концентрации земельной собственности в руках заминдаров или ростовщиков. К тому же еще более уменьшились крестьянские наделы, а задолженность крестьян достигла такой величины, что она вышла за пределы разумного. Под гнетом долгов крестьяне оказались в положении крепостных, худшем, чем по отношению к своим бывшим хозяевам. Становясь все более свободным перед лицом закона, крестьянин попадал во все большую экономическую зависимость.

• Однако не в этом заключается своеобразие Индии и того человеческого потенциала, который она располагает. Подлинное своеобразие состоит в усилиях правительства страны, которое успешно проводит в жизнь третий пятилетний план 1961–1965 гг. в целях преодоления трудностей, стоящих перед ее народом (вскоре население страны достигнет полмиллиарда человек), и делает это без насилия, без громких заявлений, опираясь на устоявшийся порядок вещей, на людей, форсируя при этом ход событий только в тех случаях, когда это возможно и обещает положительный результат.

Лидер страны Джавахарлал Неру хорошо объяснил это одному французскому журналисту 18 апреля 1962 г.: «Мы не привержены слепо социалистической доктрине. Просто в долговременной перспективе мы хотим привести страну к процветанию и уже сейчас добиться повышения уровня жизни и уменьшения социального неравенства. Для этого мы работаем в сфере экономики, оставляя достаточно пространства для частного предпринимательства: часть крупной промышленности, вся мелкая и средняя промышленность, все сельское хозяйство остаются за пределами государственного сектора хозяйства. В сельской местности мы оказываем поддержку кооперативам, но вовсе не стремимся к коллективизму. Еще раз повторяю, что мы не привержены слепо социалистической доктрине. Мы двигаемся вперед постепенно, мы хотим решить наши проблемы мирным путем. Не забудьте, что, когда мы ликвидировали власть махараджей, мы оставили им дворцы, сохранили за ними до конца жизни привилегии и значительные льготы. Как видите, мы во всех случаях изыскиваем демократические пути решения проблем».

Этот путь скорее либеральный при всех различиях в толковании этого понятия. Одно можно сказать: Индия приняла методы и ценности «свободного мира». Страна хочет осуществить революцию. Удастся ли это сделать, строя экономику через революцию китайского типа?

• Древняя цивилизация Индокитая создавалась на пространстве, зажатом между Индией и Китаем, соседство с которыми суть этой цивилизации и объясняет.

Китайская цивилизация силой утвердилась в Тонкине и Аннаме (Северный и Центральный Вьетнам). Завоевание, колонизация продолжались на протяжении десяти веков. Это было одновременно военное, административное и религиозное (конфуцианство, даосизм, буддизм) проникновение, шедшее параллельно заселению Южного Китая, что в его истории было важно. Местное население было порабощено либо изгнано. Так создавалась эта вторичная цивилизация аннамитских народностей, которая затем распространилась на юг Индокитайского полуострова.

Проводниками индусского влияния были купцы, основавшие здесь порты и фактории, которые для облегчения торговли часто заключали союзы с местными князьками. Они помогали некоторым князькам расширять свое влияние за счет заимствованного технического и культурного превосходства и создавать королевства, которые стали проводниками индийской цивилизации в регионе. Так образовались Шанское государство на побережье Центрального Вьетнама, Монское государство в западной оконечности Юго-Восточной Азии, государство Фунань в дельте Меконга; это последнее впоследствии было поглощено государством Ченла, давшим рождение империи кхмеров, которое господствовало над всей Юго-Восточной Азией в период с IX по XIV в., свидетельством чему является величие руин Ангкора (Камбоджа).

В XI–XIV вв. возникли соперничавшие с империей кхмеров и монов, в меньшей степени зависимые от постороннего влияния «туземные» королевства, созданные в результате завоевательных походов бирманских и тайских народов. Они дали рождение государству Лан-санг, в восточной части которого сохранились нынешние Лаос, компактный Сиам или Таиланд («страна свободных людей»).

• Индонезийский архипелаг существовал в центре огромной розы ветров; последствия иногда очень давних событий не перестают здесь сказываться.

Так было с доисторических времен.

В первые века нашей эры, когда моряки и торговцы из Индии начали основывать здесь свои колонии, как это происходило в Бирме, Сиаме или Камбодже, они принесли сюда индуизм и буддизм, которые адаптировались к местным островным «культурам», послужили опорой для образования новых королевств.

Первые королевства появились на Суматре, но наиболее значительные и могущественные из них расцвели на Яве. Их влияние было ограниченным, как и влияние «импортированных» цивилизаций. На Яве имеются высокие горы, девственные леса, собственная культура деревенской жизни и древние традиции. Вследствие этого привнесенная извне индо-явайская культура оказалась во многом внешней, не пустившей глубоких корней в местную почву: идет ли речь о ее письменности, производной от письменности пальхо в Индии, о ее поэмах и сказках, созданных по индусским моделям, о ее могилах и храмах (эти последние образуют архитектурный ансамбль Боробудура (VIII в.), который представляет «образ мира согласно буддизму Махайяны (Большая Повозка)».

«Короли» Кратона вели между собой постоянные войны, в результате которых в конце XIII в. возникла индуистская «всемирная» империя, империя Маджапахит, которой удалось, опираясь на свое военное господство на море, подчинить себе вначале Яву, а затем другие острова на основе вассальной и другой зависимости. Империя установила господство над Сингапуром, «городом львов», над Малаккой, продвинула свои границы к востоку до Новой Гвинеи и к северу до Филиппин; в 1293 г. ей даже удалось разоружить морскую экспедицию, направленную против нее монгольским Китаем.

Но это величие оказалось временным. В 1420 г. мусульмане захватили Малакку. Продолжая завоевания, они в 1450 г. расчленили империю или то, что от нее еще осталось. Священная война довершила разрушение государства, от которого к приходу португальцев в начале XVI в. оставались лишь руины и воспоминания. Одному только острову Бали удалось сохранить наследство брахманов, и то только потому, что оно смешалось с местными традициями.

Португальцы заняли Малакку в 1511 г.; Молуккские острова, где их привлекала гвоздика, в 1512 г.; до огромной Суматры они добрались в 1521 г. Вторжение облегчалось политическими распрями, которые раздирали острова архипелага. Впрочем, португальское владычество не пустило глубоких корней, оно оказалось поверхностным. Образ жизни обитателей архипелага не изменился. Не помешало оно и арабской торговле: корабли арабов подходили к западной оконечности Суматры (Ашем), где загружались пряностями и золотым песком, чтобы затем через Красное море довести их до пункта назначения. Оно никак не сказалось и на регулярном прибытии сюда джонок из портов Южного Китая, которые со времен Марко Поло (а на самом деле задолго до него: китайские торговые суда заходили на остров Борнео начиная с VII в.) обменивали свои безделушки, фарфор, шелк и тяжелые медные и оловяные монеты, мелкие монетки — сапеки, на драгоценные породы дерева, перец, пряности и золотой песок Борнео и Сулавеси.

Португальское нашествие шло по накатанному пути — старым торговым дорогам от Явы до Макао и дальше вплоть до Японии. В XVII в. сюда пришли голландцы, что было гораздо серьезнее. В 1605 г. они заняли Молуккские острова, в 1607 г. Целебес (Сулавеси); в 1619 г. они основали Батавию (ныне Джакарта) и стали хозяйничать на Яве, сталкивая между собой султанов острова, т. е. средневековых властителей, кратоны которых сохранились в горах, будучи одновременно и княжескими дворами, и укрепленными замками. Когда в 1641 г. голландцам удалось вытеснить португальцев из Малакки, они стали хозяевами всего архипелага.

Под контролем новых пришельцев оказались два крупнейших морских пути: путь через Малаккский пролив между Суматрой и малайским побережьем, ведущий на запад, в Индию и Сиам; путь через Зондский пролив между Явой и Суматрой, по которому крупные парусники приплывали от мыса Доброй Надежды или возвращались в Европу, нагруженные колониальными товарами. Но по сути, одна эксплуатация торговых путей сменилась другой, контролируемой, несмотря на конкуренцию со стороны англичан, голландской Ост-Индской компанией, основанной в 1602 г. и долгое время остававшейся авангардом западного капитализма (вплоть до ее краха в 1798 г., вызванного как собственными ошибками и бесхозяйственностью, так и чрезвычайными политическими обстоятельствами). Голландская Индия, занятая на короткое время англичанами, вернулась к Нидерландам в 1816 г.; голландцы вновь методично начали обосновываться здесь и оставались в этом регионе вплоть до 1942 г., когда их вытеснили японцы, высадившиеся здесь 28 февраля 1942 г.

Тогда-то и рухнула эта образцовая колониальная конструкция. После поражения Японии в 1945 г. индонезийские националисты, которые одновременно боролись с захватчиками и сотрудничали с ними, провозгласили 17 августа 1945 г. во главе с их лидером Сукарно независимость Индонезии, что вызвало ликование населения. «Когда через месяц генерал Кристисон, командовавший союзническими войсками, высадился в Батавии во главе английского и индийского экспедиционного корпуса, он смог увидеть стены города, испещреные надписями, направленными против голландцев».

Упорные попытки восстановить старые порядки, спасти то, что еще можно, спровоцировали классическую драму деколонизации, которую впоследствии повторили французы. Но если на малонаселенных островах типа Сулавеса и Борнео «колонизаторы» добились успеха, то их ждало ожесточенное сопротивление на Суматре и Яве. Бывшая колониальная армия встала на сторону восставших. Начавшаяся партизанская война остановила продвижение голландских войск, которые оказались бессильны изменить ситуацию вокруг крупных городских центров. Крупная военная операция, которую назвали полицейской акцией (21 июля 1947 г.), столкнулась с неимоверными трудностями. Более эффективной оказалась блокада восставших районов Явы, повлекшая за собой страдания осажденных. Благодаря вмешательству Индии, Австралии, США, 17 февраля 1948 г. было заключено первое соглашение между противоборствующими сторонами, за которым последовала новая «полицейская акция», столь же бесполезная, как и предыдущая. Двадцать седьмого декабря 1949 г. королева Нидерландов отказалась от своего суверенитета над голландской Индией, сделав исключение только для «голландской» части Новой Гвинеи. Краснобелый флаг Индонезии заменил в Батавии, ставшей Джакартой, голландский флаг.

Все эти детали, которые не в полной мере отражают перипетии этого долгого и драматичного противостояния, необходимы для того, чтобы понять сегодняшнюю Индонезию. По сути, она еще не преодолела последствия этой борьбы, она сохраняет ненависть к Голландии, часто используя образ былого врага для объяснения собственных трудностей. Эта ненависть явилась цементом при строительстве новой Республики. Именно в этом причина конфликта вокруг Западного Ириана (голландская Новая Гвинея).

Справедливо или нет удерживается тот последний оставшийся под властью колонизаторов кусочек Индонезии? Это дикий остров, богатый ресурсами, но их эксплуатация не под силу ни Голландии ни Индонезии. Что касается коренных жителей, папуасов, то у них нет ничего общего ни с голландцами ни с индонезийцами. Но кого это волнует?

• Прежде всего, о географии.

Корея стала жертвой своего геополитического положения между японским архипелагом, Маньчжурией, Сибирью и Китаем. Она является примером опасностей, которые угрожают небольшим государствам, находящимся у границ крупных государств, которые и тогда считали, и сейчас считают, что им все дозволено по отношению к своим более слабым соседям.

Корея расположена на большом полуострове (220 тыс. кв. км), в целом сориентированном с севера на юг и отделенным от Маньчжурии узкими долинами рек Амноккан и Туманган, расположенными параллельно высоким Белым горам, которые всегда обеспечивали независимость страны. Протяженность Кореи от 43 до 34 параллели составляет от 800 до 900 км, что делает ее схожей с Италией.

Как и Италия, Корея имеет несчастье быть географическим проходом. Китай рассматривал ее как одни из своих ворот; он полагал, что за ней нужно присматривать так же, как и за Туркестаном и Северным Вьетнамом; Япония без Кореи ощущала себя затерянной среди своих морей. В итоге Корея в равной мере ощущала угрозу со стороны Японии как в период ее ослабления, так и в период усиления. Японцы неоднократно посылали военные экспедиции для захвата полуострова: одни из них, например в 1592–1598 гг., заканчивались неудачей, другие, например в период с 1910 по 1945 г., приводили к оккупации страны.

К тому же Корея является «отдушиной для СССР, когда Владивосток бывает забит льдами». Дело в том, что Японское море замерзает к югу вплоть до 38-й параллели. Уже в начале XX в. царская Россия проявляла интерес к этому стратегически важному району. Когда японцы угрожали корейскому императору, он искал спасения в русском посольстве.

Страна бедная, с холодным климатом (несмотря на наличие рисовых полей и бамбуковых зарослей южнее Сеула), с обширными хвойными лесами на севере, Корея оживляется по побережью и в своей равнинной части к западу и югу. Ее население составляет 31 млн человек (плотность населения — 140 человек на 1 кв. км), которых трудно прокормить за счет урожаев с равнин. Южная оконечность полуострова далеко вдается в море и как бы продолжается островами; самый известный из них — остров Цусима, разделенный на две части Корейским проливом: между полуостровом и Японией расстояние, если провести прямую линию, едва превышает 100 км. От Кореи до устья Янцзы расстояние составляет 500 км.

В силу своего географического положения Корея не только сельскохозяйственная страна, живущая за счет крестьянского труда, лесов и рудников, но и страна рыбаков, моряков и торговцев. Уже в ранний период ее истории у нее были налажены тесные торговые связи с Китаем и Японией; начиная со Средних веков ее территория использовалась для связей южной части Китая, куда поступали персидские и арабские товары, с северными районами. Это всегда была страна купцов и эмигрантов.

Япония, страна солнца и моря

Япония — это восток Китая. Отсюда и название: «Страна Восходящего Солнца»

• Первая японо-китайская цивилизация являлась золотым веком древней Японии. В процессе длительного окультуривания все становилось объектом перемен: китайская классика, каллиграфия, живопись, архитектура, государственные институты, право (эпохи Тан).

Как и Китай, Япония была разделена на провинции, размеры которых, конечно же, намного уступали китайским. Когда в 710 г. была построена столица страны Нара («столица» по-корейски), то она была спланирована по китайскому образцу — форме шахматной доски с императорским дворцом, расположенном на севере. Когда в 994 г. столица была перенесена в Хэйанке («мирная столица»), или иначе в Киото («столица» по-японски), то и в этом случае она была воздвигнута по-китайски. Начиная с этого момента столица более не переносилась, как это делалось раньше, когда каждый император строил собственную столицу. Уже в эпоху Нары двор и центральная администрация настолько разрослись, что их нельзя было так часто переводить в другое место. Киото стал столицей империи на многие века.

Китайское влияние ощущалось повсюду, и записываемые писцами хроники составлялись так же, как это делали мандарины (для письма использовались китайские иероглифы). Впрочем, все эти бесчисленные заимствования у китайцев не должны порождать иллюзий. Китайская цивилизация имела колоссальное влияние лишь на относительной узкий круг лиц, связанных с императорским двором в Киото, а по мере удаления от столицы она подвергалась все большим искажениям. Это как пятно яркого света, вокруг которого скапливается тьма.

Итак, золотой век, ограниченный узким пространством, продлился с конца X по XII в. Привело ли величие двора к улучшению материальных условий жизни остального населения? Кажется, что привело, и этот экономический подъем продолжался определенное время. Затем его сменили века смуты.

Прекрасная эпоха Хэйан нашла отражение в поэзии, в великолепных моногатари, — в поэтических мини-сказках, мини-романах (так, ошикубо моногатари, «Слово из Погребка», очень напоминает сказку о Золушке), а также в никки, этих поэтичных дневниках, которые придворные дамы писали по-японски, а мужчины — по-китайски. Эта дамская и очень живо написанная литература рассказывала о придворных празднествах — концертах, танцах, поэтических состязаниях, императорских выездах на природу, т. е. «обо всех удовольствиях, которые следовали строгому этикету; согласно ему жизнь во дворце была постоянным театрализованным представлением, поставленным подобно балету»; как можно заранее догадаться, в этих описаниях сохранились политические и любовные интриги, «неизбежные во дворцах с очень тонкими перегородками».

Это был поверхностный, праздный мирок, «погрязший в литературе». В этом смысле характерны «записи на кончике кисточки», принадлежащие одной из придворных дам, жившей примерно в 1000 г., которые написаны едко и живо. Чтобы передать дух ее рассказов, достаточно воспроизвести ее описания приятного и неприятного (причем она полагает, что вещей неприятных гораздо больше, чем приятных). Неприятное в ее понимании — это «волосок в чернильнице; песчинка на кисточке для письма, которая неприятно скрипит; незначительный персонаж, который много говорит и громко смеется; кричащий невовремя младенец; собака, которая ночью начинает лаять на спешащего к вам на свидание галантного кавалера; мужчина, которого вы прячете у себя в спальне и который начинает храпеть; еще раз галантный кавалер, приходящий на свидание в высокой шляпе, которую видно издалека, или он же, уходящий от вас в тишине и внезапно задевающий какой-то предмет, который с шумом падает на пол…» (Р. Сьеффер).

В то время, когда придворные замыкались в своем мирке, буддизм постепенно завоевывал всю страну, понемногу демократизируясь. Новое духовенство вступало в контакт со «средними классами», ремесленниками, мелкими землевладельцами. Принимавшая упрощенную форму набожность касалась исключительно Будды Спасителя (Будда Амида), гарантирующего верующему доступ на Небеса. Как и в самом Китае, идеи и постулаты подлинного буддизма превратились вскоре в привилегию теологов и интеллектуальной элиты, тогда как народный, упрощенный буддизм занимал умы и сердца остального населения; постепенно он слился с верованиями синтоизма, образовав с ним подлинную общую религию. Так возникла секта сингон, согласно учению которой местные божества превращались во временные и особые проявления буддийских божеств.

Приверженцы нового учения (дуалистический синтоизм) взяли под свой контроль синтоистские святыни. С появлением Будды Амида возникла новая буддийская иконография. На великолепных «свитках» той эпохи появились японские пейзажи, изображения людей, полные юмора сценки повседневной жизни, характерные для представителей различных социальных слоев общества.

Одновременно распространялась письменность, чему способствовало введение упрощенного алфавита (только 47 слогов).

• Столетия изоляции: с 1639 по 1868 г. Япония сделала большой шаг в своем развитии, несмотря на практически полное закрытие своих границ.

Прогресс стал заметен уже в XVIII в. Увеличилось население, возросло производство риса, началось выращивание новых сельхозкультур… Стали расти города. В XVIII в. в Эдо проживало около 1 млн человек. Общий экономический подъем был бы невозможен без появления излишков сельскохозяйственного производства, в частности риса, который в избытке появился на городских рынках; без дополнительных средств хранения и транспортировки зерна, без возможности снабжать города древесным углем в достаточном количестве.

Само общество благоприятствовало развитию. Местная знать, которую правительство лишало родовых корней и заставляло постоянно жить в Эдо, систематически разорялась из-за регулярных дорогостоящих переездов. Поскольку хождение денег стало повсеместным уже с XVII в., превысив объемы денежной массы огромного Китая, роскошь городской жизни требовала колоссальных расходов. Необходимость иметь деньги вынуждала землевладельцев продавать часть урожая риса, а также прибегать к денежным кредитам, что было достаточно легко, известные издавна формы кредита получали все большее распространение (заемные письма, векселя). Землевладельцам, как и самураям, запрещалось торговать самим. Следовательно, они вынуждены были прибегать к услугам посредников, подставных лиц. Заметно увеличился слой торговцев, которые процветали, одалживали деньги знати, проникали в ее окружение и даже стали носить такие одежды, что было крайне важно в стране, где привыкли «встречать по одежке». Торговцы стали отдавать своих дочерей и сыновей в свиты вельмож, начали смешиваться со знатью, используя браки и усыновления. Однако в целом, напуганные несколькими казнями, которые правительство использовало для того, чтобы заодно конфисковать их имущество, торговцы предпочитали оставаться в тени.

Влияние торговой буржуазии особенно заметно было в Осаке — экономическом центре старой Японии: именно в квартале этого города, получившем название «Квартала цветов», жили все богатые горожане, дворяне и торговцы. Этот квартал вскоре превратился в островок удовольствия, где куртизанки (гейши), «получившие дорогое воспитание», играли «роль благородных дам при дворе императора в Киото». Хроники Квартала цветов, его скандалы, самоубийства или убийства становились темой саркастичных литературных опусов, которыми увлекалась простая публика (образованные люди предпочитали «прелести конфуцианской схоластики»).

Все это демонстрирует подвижки в жизни японцев, отражает экономический подъем, создавший начиная с XVIII в., активный до-капитализм, готовый расцвести при благоприятных обстоятельствах. В XIX в. перемены становятся еще более заметными: Эпоху Мэйдзи нельзя понять без обращения к прошлому, без учета периода первоначального накопления экономических средств и капиталов, без учета возникшего уже тогда социального напряжения в обществе.

Слишком много вельмож разорилось из-за чрезмерной роскоши или в результате политических потрясений. Япония понемногу переполнялась самураями-изгоями, оставшимися без господина ронинами, странствующими рыцарями — это немного напоминало Германию XV в. с ее «кулачным правом». Именно эти деклассированные элементы стали движущей силой революции Мэйдзи. Прибытие американского флота (1853) было лишь «искрой, поджегшей порох». И когда император Муцухито в 1868 г. захватил власть, он без труда сверг старый феодальный строй с его традиционными кастами. По сути, он уничтожил лишь декорации.

• Европейское пространство определилось в результате череды войн и катастроф. Все началось с разделения Римской империи на две части (раздел Феодосия в 395 г.).

Всегда или почти всегда существовал густо населенный средиземноморский Восток с его старой цивилизацией и многообразной промышленностью и Запад, сравнимый с американским Диким Западом, бедный и запущенный, где Рим в процессе своих завоеваний строил города и иногда даже создавал цивилизацию, которая либо повторяла его собственную, либо являлась ее искажением.

Как только произошел раздел (395 г.), западная часть столкнулась с целой серией катаклизмов на своих границах: на северо-востоке по Рейну и Дунаю; на юге в Средиземноморье; на протяжении своих «океанских» границ от Дании до Гибралтара. Эти опасности, и попытки им противостоять и создали европейское пространство.

1. На северо-востоке двойная граница по Рейну и Дунаю дрогнула под натиском варваров, убегающих от гуннов: в 405 г. их волна достигла Италии и остановилась в Тоскане. Чуть позже, 31 декабря 406 г., масса варварских народов перешла Рейн около Майнца и захватила галльские провинции империи.

Пробитую этим нашествием брешь в обороне удалось заделать только после поражения гуннов на Каталаунских полях в 451 г Затем относительно быстро картина стала прежней: Меровингская Галлия восстановила границу по Рейну и даже существенно отодвинула ее на восток; Каролинги удерживали границу вдали от реки, установив господство над всей Германией и дойдя даже до «Венгрии» аваров. Обращение в христианство, связанное с именем святого Бонифация, закрепило господство на востоке. Иными словами, Западу удалось сделать то, что не могли в свое время сделать осторожные Август и Тиберий.

Стой поры Германия стала для Запада естественным щитом. Именно Германия остановила венгерских всадников в Мерсебурге (933), а затем окончательно разбила их в Аугсбурге (955). Благодаря этим победам, Священная Римская империя пришла в 962 г. на смену империи Каролингов (основанной Карлом Великим в 800 г.).

Восточная граница, которой отныне ничего не угрожало, вновь сместилась к востоку после появления здесь христианских государств (Польша, Венгрия, Богемия), что стало результатом германской экспансии (XI–XIII вв.). Вплоть до гигантского нашествия монгольских полчищ (1240) на восточных границах все оставалось спокойным; монгольское нашествие было каким-то чудом остановлено вблизи Польши и Адриатики. Единственной жертвой завоевателей стала Киевская Русь.

2. На южных рубежах опасность возникла в период первых успехов мусульманских завоеваний, которая была усугублена «предательством» стран Северной Африки, до того бывших христианскими, государств Иберийского полуострова, а также Сицилии. На западе Средиземное море превратилось в «мусульманское озеро». Первой эффективной реакцией на нашествие стало создание тяжелой кавалерии, чье вмешательство повлекло за собой победу войск Карла Мартелла в битве при Пуатье (732). Эта победа на короткое время возвысила династию Каролингов, отозвалась за Рейном, в Саксонии и Венгрии.

Но, учитывая превосходящие силы ислама, христианству пришлось выдержать долгое и трудное соперничество с ним, даже придумать идею священной войны, выразившейся в крестовых походах. Борьба с исламом была нескончаемо долгой: первый Крестовый поход (1095) был первым осознанным коллективным действием против ислама, хотя сам по себе он не являлся первым военным столкновением; последний Крестовый поход, который также не означал окончание противоборства, принял форму военной экспедиции Людовика Святого в Тунис в 1270 г.

Великие нашествия (I)

Великие нашествия (II)

Взятие египтянами крепости Сен-Жак-Д’Акр в 1291 г. положило конец крупномасштабным восточным авантюрам. Однако призыв к крестовым походам против неверных еще долго продолжал волновать умы, вызывая неожиданные последствия в XV и XVI вв. Даже в XVII в. все еще находились, по выражению историка Альфонса Дюпрона,»одиночные последователи крестовых походов», которые вплоть до XIX в. оставались приверженцами этой навязчивой мистической идеи, отголоски которой можно увидеть даже во вчерашних колониальных авантюрах.

Крестовые походы (1095–1291) обошлись малонаселенному в ту эпоху Западу (едва 50 миллионов жителей) в 4–5 миллионов жизней, как о том свидетельствуют недавние, быть может, чрезмерно смелые исследования. Трудно сказать, так ли это. Во всяком случае это была настоящая драма зарождающейся Европы, хотя она и приняла форму ее двойного триумфа: с одной стороны, временное отвоевание Гроба Господня, с другой — восстановление владычества над обещающими процветание просторами Средиземного моря. Крестовые походы окончательно зафиксировали морские южные границы западного мира, которые сохраняли свое важнейшее значение вплоть до эпохи Великих географических открытий XV–XVI вв.

3. На своих западных и северо-западных границах вплоть до Средиземноморья Европа, чья морская история оказалась запоздалой (за исключением Нидерландов, Ирландии и Италии), подвергалась нападениям норманнов в VIII, IX, X вв., которые было тем более неожиданными, что она не была к ним подготовленна. Тем не менее несмотря на сиюминутные трагические последствия норманских завоеваний, они в конечном счете оказали на судьбы Европы благотворное воздействие.

Дело не в том, что мы выступаем в защиту этих безжалостных пиратов. Европа оказалась вынужденной платить им тяжелую дань. Но ведь нельзя и не восхищаться их подвигами: походами через всю русскую равнину, открытием Америки, о чем тут же забыли, поскольку, как пишет Анри Пиренн, «тогдашняя Европа в ней не нуждалась». Специалисты по экономической истории проявляют по отношению к викингам еще большую снисходительность: они считают, что их грабежи (прежде всего разграбление церковных сокровищ) вновь пустили в обращение часть драгоценных металлов, лежавших без движения все время, последовавшее за падением Рима. Викинги оказались поставщиками металлических денег, которые способствовали подъему экономики Запада.

• Чтобы понять первую западную цивилизацию, нужно восстановить в памяти катастрофы, вообразить себе чудовищный мрак IX и X вв., представить нищету тогдашней Европы, которой нужно было вести ежедневную борьбу за выживание.

Будучи лишена рынков сбыта своей продукции, представляя собой «осажденную или, лучше сказать, захваченную крепость», с разрушенной экономикой, несчастная Европа не могла «выдержать веса» крупных государств. Едва появившись, они тут же разрушались или клонились к упадку. Империя Карла Великого создавалась быстрыми темпами, но ненамного пережила своего основателя (814). Священная Римская империя также быстро обветшала. Западная Европа разделилась на множество мелких и мельчайших княжеств. Феодальный строй мог лишь теоретически поддерживать единство внутри различных королевств Запада, некоторые из которых, подобно Франции, постепенно модернизировались, а другие оставались архаичными, Рейх например.

Однако этот бурлящий, разрываемый изнутри и подвергающийся нападкам извне мир уже тогда представлял собой отдельную цивилизацию, характеризуемую очевидной однородностью. Несмотря на все различия, можно говорить о тогдашней «феодальной цивилизации» (Люсьен Февр), перед которой стояли большие проблемы, вызванные обстоятельствами той эпохи, требовавшие решений, часто аналогичных нынешним. Эта цивилизация зародилась из этнических, экономических взаимосвязей, из постоянного противоборства, общих верований и — главное — из самой «смуты», которую она должна была прекратить.

• Феодальный строй создал Европу. XI–XII вв. стали периодом ее первой молодости, проявления ее силы, крепнущей под знаком феодализма, т. е. особого политического, социального и экономического строя; под знаком особой цивилизации, уже тогда находившейся во второй или третьей стадии становления.

Как определить многоцветную цивилизацию?

В Европе, как и за ее пределами, феодализм был невозможен без распада определенного политического строя. В данном случае речь шла об обширной империи Каролингов, которую можно назвать первой «Европой», поскольку даже название Европа возникает именно в ту пору (Europa, vel regnum Caroli); эта первая Европа исчезла вместе с императором, которого один из придворных поэтов называл «отцом Европы».

Феодализм стал естественным следствием крушения империи Каролингов. Это похоже на французского офицера, который после поражения 1940 г. мечтал о том, чтобы каждое воинское подразделение получило, как по мановению волшебной палочки, самостоятельность, право на автономные действия, на невыполнение приказов скомпрометировавшего себя командования, приведшего армию к отступлению и гибели. Феодальный строй, если так можно сказать, возник как результат подобных умозаключений при том, однако, различии, что государство тогда развалилось не единовременно, как это было в 1940 г. Феодализм сформировывался на протяжении веков. Его природа представляла собой, с одной стороны, защитную реакцию, а с другой — местную. Укрепленный замок на вершине холма, окруженный деревнями, которым он предоставляет защиту, — это не просто так, это не роскошь, это орудие самозащиты.

Вместе с тем феодализм — это и нечто другое: общество, основанное на отношениях между людьми, на цепочке зависимости; хозяйство, где земля является не единственным, но наиболее распространенньм средством оплаты услуг. Владетель получал от короля, своего сюзерена, или от владетеля более высокого, чем у него, ранга ленное владение (феод), взамен чего принимал на себя обязательство предоставить вышестоящему серию услуг, в числе которых помощь, предоставляемая в четырех случаях: 1) нужно платить за выкуп сеньора; 2) нужно помогать во время посвящения в рыцари старшего сына; 3) нужно оказывать помощь во время свадьбы старшей дочери; 4) нужно также помогать, когда сеньор отправляется в крестовый поход. В свою очередь обладатель ленного владения уступал его отдельные части владетелям более низкого ранга (вассалам) либо крестьянам. Он передавал этим последним земельный надел (это обозначалось такими понятиями, как участок земли взамен определенной повинности; ценсива; земля, полученная от сеньора), который каждый крестьянин должен был обрабатывать, выплачивая затем денежную компенсацию (ценз, поземельный оброк), либо отдавая часть урожая (десятина, полевая подать), либо отрабатывая на господина (барщина). Взамен сеньор предоставлял крестьянам свою защиту.

Благодаря этой социальной пирамиде с ее обязательствами, правилами, вассальной преданностью, Запад и существовал, охранял полученное им христианское и римское наследие, к которому добавлял идеи, добродетели и идеологию феодального строя (свою собственную цивилизацию).

В действительности, Европа, которая к тому времени предала забвению даже свое собственное название, формировалась как разделенный перегородками мир, где главными были своя маленькая область проживания, своя родина в узком понимании этого слова.

Конечно, в начале истории Европы было важно, что отдельные ее области могли беспрепятственно развиваться, каждая на свой манер. Следствием такого развития стало то, что каждая такая область образовала единое, сознательное целое, готовое защищать свою территорию, свою независимость.

Вместе с тем характерно, что, несмотря на политическую замкнутость отдельных территориальных образований, происходила их очевидная цивилизационная, культурная конвергенция. В ту эпоху паломник, направляющийся к святым местам, или купец, выезжающий за пределы своей малой родины по делам, чувствовали себя как дома в Любеке или Париже, в Лондоне или Брюгге, в Кёльне, в Милане или Венеции. Моральные, религиозные, культурные ценности, правила ведения войны, жизненный уклад, обряды были повсюду схожими, несмотря на ссоры, конфликты феодов между собой. Вот почему существовал единый христианский мир (Марк Блок), существовала единая цивилизация рыцарей, трубадуров и труверов, куртуазной любви.

Об этом цивилизационном единстве говорит и опыт крестовых походов, которые утверждались в качестве коллективных акций, приключений, страстей, общих для многочисленных территориальных образований.

• Говоря о свободе, нужно иметь в виду все формы свободы, пусть даже и чрезмерные.

По правде говоря, эти свободы угрожали одна другой. Одни ограничивали другие, а затем, в свою очередь, уступали место третьим. Такое чередование свобод нужно рассматривать как один из секретов прогресса Европы.

Необходимо также уточнить, что же мы понимаем под понятием «свобода». Это не только личная свобода, являющаяся мерилом сегодняшнего «свободного мира», но и свобода социальных групп, сословий. Характерно, что в Средние века гораздо чаще говорилось о свободах, чем о свободе. Употребляемое во множественном числе это слово не отличалось по смыслу от слова привилегия. Свободы рассматривались как совокупность франшиз, привилегий, защищавших интересы тех или иных общин, которые пользовались этими привилегиями, чтобы набраться сил и выступить против других групп.

Эти коллективные свободы создавались медленно, так же медленно они входили в разумные пределы или исчезали совсем. В целом, ситуация была непростая.

• Начав распространяться в Римской империи, христианство стало затем ее официальной религией, что произошло после эдикта императора Константина в 313 г., через три столетия после рождения Христа.

Римская империя (иными словами, все страны Средиземноморья и некоторые страны расположенные вблизи Европейского континента) оказалась тем пространством, в котором получила развитие молодая победившая религия. Поль Валери называл это пространство «христианским», желая обратить внимание на связь христианства с почвой, хлебом, вином, зерном, виноградом и даже с елеем. Иначе говоря, географической основой христианства стало Средиземноморье, границы которого христианская конфессия затем пересекла.

Таким образом, еще до нашествий V в. и до катастроф, вызванных победами ислама в период VII–XI вв., у христианства оказалось достаточно времени для адаптации, если так можно сказать, к римскому миру, для формирования собственной иерархии, для усвоения различий между временным, материальным фактором («что принадлежит Цезарю») и фактором духовным, для ведения баталий вокруг догматов веры, что было вызвано как хитросплетениями и ловкостью греческого ума и языка, так и необходимостью уточнить теологические основы христианства, зафиксировать его догмы, определить последствия их принятия.

Этой трудной и кропотливой работой занимались первые Церковные соборы (Никея, 325 г.; Константинополь, 381 г.; Эфес, 431 г.; Халкедония, 451 г. и др.), а также Отцы церкви, апологеты христианского учения, которые еще до Константина боролись против многобожества, догматики и определили христианскую доктрину в процессе борьбы против разного рода раскольнических сект. Блаженный Августин не был последним из этой когорты (некоторые толкователи полагают, что череда выдающихся церковных деятелей продолжалась вплоть до VIII и даже XII в.), но он был, безусловно, наиболее значительной фигурой среди церковных деятелей Запада. Бербер по происхождению, он родился в 354 г. в африканском городе Тагасте (ныне Сук-Арас) и умер на посту епископа в Гиппоне (ныне Аннаба, Алжир) в 430 г. во время осады города вандалами. Блеск написанных им трудов (О граде Божием, Исповедь), его противоречия, его желание совместить веру и ум, иными словами, совместить античную и христианскую цивилизации, влить старое вино в новые меха — все это делает его в некотором смысле рационалистом. Вера для него главное. И тем не менее он говорит: я верую, чтобы понять. И добавляет: если я ошибаюсь, я существую. У него же можно прочитать, что, если он сомневается, значит, живет. Не нужно сравнивать эти утверждения, сформулированные задолго до Декарта, со словами последнего: «Я мыслю, значит, я существую». Однако у них есть нечто общее. Последующие века обращались к Блаженному Августину прежде всего как к богослову, делали акцент на его утверждениях о предназначении. Вместе с тем его учение способствовало развитию западного христианства, хотя бы в той его части, где речь идет о необходимости обращаться в веру только после зрелого размышления, с намерением действовать в соответствии с верой.

Можно заключить, что, когда наступил период нашествий с его апокалиптическими катастрофами, церковь уже вышла из младенчества. К V в. с его несчастьями она уже укрепила свои позиции, утвердилась в качестве цивилизации античного мира, который она в известной степени спасет, спасая саму себя.

• Вначале скажем о самом определении: в слове «гуманизм» есть некая двойственность, и здесь необходимы уточнения и пояснения.

Гуманизм — «ученое» слово, созданное в XIX в. немецкими историками (точная дата — 1808 г.). Пьер де Нолак, автор труда Петрарка и гуманизм, утверждал, что «именно ему принадлежит честь введения этого понятия в научный обиход в 1886 г., когда он его впервые использовал в своей лекции в Школе высших научных исследований». Таким образом, само слово «гуманизм» появилось с опозданием и уже только поэтому стало предметом интерпретаций, иногда справедливых, а иногда нет. До той поры в обиходе было слово «гуманисты», обозначавшее определенную группу людей, которые в XV и XVI вв. сами себя так назвали.

Но слово «гуманизм» вышло за пределы понятий «гуманисты» и «дух итальянского и европейского Возрождения». Оно стало обозначать именно это, а также нечто более широкое и вошло в современный язык существенно обогащенным: когда в 1930 г. было проведено соответствующее исследование, то оказалось, что существуют новый гуманизм, христианский гуманизм, чистый гуманизм и даже научный и технический гуманизм… Если подобное обследование провести сегодня, то оно даст те же результаты. Это означает, что некогда ученое слово в наши дни стало общеупотребительным, значимым, отвечающим на запросы общества.

В историческом плане говорят о гуманизме XII в. (что подразумевает схоластику), о гуманизме эпохи Возрождения и Реформации, о гуманизме Французской революции (оригинальность и богатство которого мы объясним позднее), о «гуманизме Карла Маркса и Максима Горького» (современный историк)…Можно спросить себя, что объединяет все эти «гуманизмы», если не необходимость и заинтересованность в том, чтобы очертить этим понятием многообразие возникающих проблем.

Быть может, было бы разумным воспользоваться определением Огюстена Реноде, специалиста по тосканскому и европейскому гуманизму, который трактовал его настолько широко, что оно подходит ко всему: «Именем гуманизма можно определить этику человеческого благородства. Будучи направленной одновременно на научные исследования и практику, она признает и восхваляет величие человеческого гения, могущество его творений, противопоставляет свою силу грубой силе неодушевленной природы. Главное — это усилия личности по развитию в себе при помощи строгой и методичной дисциплины всех присущих человеку качеств, которые возвеличивают человека и прославляют его деяния. Как говорил Гете в начале Второго Фауста, нужно постоянно стремиться достичь высшей формы существования. Похожие слова говорил Стендаль художнику Делакруа (31 декабря 1830 г.): «Не упускайте ничего, что может сделать вас великим». Такая этика человеческого благородства способствует усилиям общества по созданию усовершенствованных человеческих отношений. Это огромный труд, важнейшее культурное завоевание, научные достижения в области изучения человека и мира. Направленные таким образом усилия лежат в основе индивидуальной и коллективной морали, в основе права и экономики. Они сказываются и в политике, питают искусство и литературу».

Это прекрасное определение должно быть достаточным. Но оно не в полной мере отражает само направление движения. Этьен Жильсон обратил свое внимание именно на этот момент, но высказался при этом излишне резко: говоря о гуманизме Возрождения, он назвал его Средневековьем, в котором «не то чтобы больше человека, но меньше Бога». Данная формула несправедлива, чрезмерна, но при этом обозначает естественный, сознательный или бессознательный, путь развития всякого гуманизма: гуманизм возвеличивает человека, освобождает его, но при этом уменьшает долю божественного, хотя и не забывает Бога полностью.

Можно также утверждать, что до некоторой степени гуманизм всегда означает против чего-то: против эксклюзивного подчинения Богу; против одной только материалистической концепции мира; против любого учения, которое недооценивает или кажется, что недооценивает человека; против любой общественной системы, которая преуменьшает ответственность человека… Гуманизм — это постоянное требование. Это плод человеческой гордыни.

Кальвин, который был не из тех, кто верит прежде всего в человека, утверждал, что главное — это вера.

Для гуманиста все наоборот. Его вера, если она у него есть, должна учитывать веру в человека. Именно в соответствии с традициями европейского гуманизма нужно понимать слова социолога Эдгара Морена, вышедшего из рядов компартии: «Марксизм изучал экономику, общественные классы; это прекрасно, но он забыл изучить человека».

• Гуманизм есть порыв, борьба за постепенное освобождение человека, постоянное внимание к возможностям улучшения или изменения судьбы человека.

История гуманизма сложна и многообразна, на пути его развития случались остановки, отступления, противоречия, которых так много в прошлом Европы.

Создается впечатление, что Европа всегда находилась в беспокойном поиске иного решения проблем и трудностей, чем то, которое ей предлагалось в тот или иной момент истории. Отсюда ее почти болезненное стремление к новому, трудному, даже запрещенному, к скандалу; относительно последнего Запад может предоставить огромное количество информации.

За неимением места остановимся на трех особо значимых примерах: гуманизм Возрождения, гуманизм Реформации, которая по времени почти совпадает с эпохой Возрождения, и удаленный от них во времени пылкий гуманизм Французской революции (XVIII в.).

• Гуманизм Возрождения представляется как диалог Рима с Римом, языческого Рима с Римом Христа, античной цивилизации с христианской цивилизацией.

Это был один из наиболее богатых по смыслу и значению диалогов, который когда-либо знавал Запад (впрочем, он никогда не прерывался).

/. Речь идет о том, чтобы жить, вновь начать жить с предками. Часто цитируют решающую фразу Макиавелли, которой он заканчивает свой труд «Об искусстве войны»: «Эта страна (имеется в виду, конечно, Италия. — Авт.) кажется рожденной для того, чтобы воскрешать мертвые вещи». Но эти мертвые вещи, если их воскрешать, являются доказательством того, что жизнь в них нуждается, что они под рукой, что они вовсе не умерли.

По правде говоря, языческий Рим так никогда и не ушел в небытие на Западе. В своей книге, написанной с удивительной точностью деталей, Эрнст Курциус показал удивительную живучесть цивилизации империи, у которой Запад заимствовал темы литературных произведений, умонастроения, привычки, метафоры.

Тот факт, что христианская Европа свыклась с ежедневным соседством античного Рима, тем более естественен, что у нее не было альтернативы, поскольку не существовало никакой другой конкурирующей цивилизации. К тому же христианство некогда добровольно согласилось с подобного рода сосуществованием, и произошло это еще до падения Римской империи. Во II в. святой Юстин говорил, что благородная идея, «откуда бы она ни пришла, может стать достоянием христиан». Святой Амбруаз, в свою очередь, утверждал: «Всякая правда, кто бы ее ни высказывал, идет от Святого Духа». Один только Тертуллиан восклицал: «Ну что общего между Афинами и Иерусалимом!» Но его голос не был услышан.

Тем не менее, если античное наследие и стало неотъемлемой частью повседневной жизни, умонастроений и языка западного Средневековья, то литература античности, ее поэты, философы и историки редко возбуждали интерес тогдашней интеллектуальной элиты. Если латынь по-прежнему оставалась живым языком, то греческий был почти забыт. В самых богатых книжных собраниях античные манускрипты пылились на полках. Но именно за этими древними текстами гонялись гуманисты, стремясь их прочесть, издать, прокомментировать. Их задача состояла в том, чтобы вдохнуть жизнь в творения и язык предков — греков и латинян, с которыми им предстояло в буквальном смысле жить вместе.

Опять же никто лучше, чем Макиавелли, не сказал то, что он выразил во время своего второго изгнания (1513) уже на закате жизни. В ту пору он оказался окруженными крестьянами, лесорубами. «Вечер наступает, и я возвращаюсь домой. Я вхожу в библиотеку и уже на пороге освобождаюсь от заляпанной грязью повседневной одежды, чтобы переодеться в одежды королевского двора… И уже в подобающем облачении я проникаю в мир предков: они любезно встречают меня, и я вкушаю пищу, которая мне приятна и для которой я рожден; я не стыжусь разговаривать с ними, спрашивать их, почему они действовали так, а не иначе. Они отвечают мне от имени своего гуманизма».

Гуманизм Возрождения вдохновлен такого рода чтением, этим непрекращающимся диалогом; Рабле, Монтень являются гуманистами именно в этом смысле; их книги есть лучшее тому свидетельство, поскольку они заполнены воспоминаниями о прочитанном… Рядом с каждым гуманистом можно увидеть кого-то из древних, который ведет его за руку, объясняет или разоблачает. Эразм Роттердамский, которого называли принцем гуманистов, это не кто иной, как Луций, говаривали его враги. «Луцианцами» были также Рабле, Бонавентюр Деперье, а вот у Макиавелли есть многое от Полибия…

2. Затруднительно точно датировать это направление мысли. Наше искусственное слово «гуманизм» и гуманизм Возрождения (которое, впрочем у тоже было искусственно создано Жюлем Мишле и Якобом Буркхардтом) используются двояко. Два направления мысли совпадают во времени и в пространстве.

Безусловно, Авиньон дал толчок развитию гуманизма, а вместе с ним и породил Возрождение. Авиньон, жизнь в котором оживает с возвращением Петрарки (1337), благодаря присутствию здесь римских понтификов долгое время оставался наиболее «европейским», наиболее роскошным городом Запада (даже после возвращения пап на римский престол в 1376 г. он оставался пристанищем анти-пап, сохранял былую роскошь и влияние). Однако собственно Возрождение в полной мере расцвело во Флоренции, обеспечив «культурную гегемонию» этого города: она сохранялась вплоть до смерти Лоренцо Великолепного в 1492 г. и даже позднее — до взятия города войсками императора и Козимо де Медичи в 1530 г.

Хронологические границы данного периода (1337–1530) вполне подходят для датировки интересующего нас направления мысли, которое затронуло не только Италию, но Запад в целом: последний принц гуманизма Эразм родился в Роттердаме в 1469 г. и умер в Базеле в 1536 г.

Но понять в полной мере эти два века истории можно только тогда, когда мы затронем предшествующий исторический период (до 1337 г.) и обратимся к последующим годам (после 1530 г.).

Обратиться к предшествующим годам нас заставляет то обстоятельство, что на самом деле не существовало полного разрыва между Средними веками и эпохой Возрождения (еще вчера думали иначе). Возрождение — это не противоположность средневековой философии, как бы ни относились гуманисты к схоластике. «Еще пятьдесят лет тому назад, — писал историк (1942), — между Средневековьем и Возрождением видели ту же разницу, что и между белым и черным, между днем и ночью, т. е. полное различие. Затем, в силу многих причин, границы между двумя эпохами оказались настолько стертыми, что понадобился компас, чтобы их определить».

Обратиться к последующим годам нас заставляет понимание того, что человек и свободолюбивая цивилизация Возрождения, столь ценимые сегодняшними либеральными умами, не умерли вместе с Эразмом в 1536 г., не были изгнаны холодными ветрами религиозных войн, продолжавшихся целое столетие и даже больше.

Конечно, в последующий период победное шествие идей Возрождения приостановилось. Но когда мы говорим о реалиях цивилизации, то имеем в виду, что два века для развития цивилизации — это всего лишь мгновение. В этом смысле и в долговременной перспективе гуманисты победили. Во-первых, они одержали победу в сфере образования, поскольку античность осталась и в наше время хлебом насущным для образовательной системы. Мы еще только начинаем менять ее. Во-вторых, благодаря их самоотверженному труду Европа поверила в величие и ум человека; эта вера еще долго будет оставаться побудительным мотивом для развития мысли на Западе.

Хотя гуманизм был делом жизни узкого круга лиц (латинистов, эллинистов, специалистов по еврейскому языку, к которым принадлежали Томас Платтер, Пикоде ла Мирандола и Гийом Постель), делом «избранных мыслителей», его распространение не ограничилось несколькими городами или королевскими дворами, каким был, например, блестящий двор Франциска I. Эти немногочисленные умы жили в разных районах Европы, находились в переписке друг с другом (так, эпистолярное наследие Эразма — естественно, на средневековой латыни — насчитывает 12 томов). Вся Европа была так или иначе затронута этим направлением мысли: в первую очередь Италия, а также Франция, Германия (не забудем при этом особую роль Богемии), Венгрия, Польша, Нидерланды, Англия… Список гуманистов той эпохи мог бы занять несколько страниц, но во Франции, например, они составили группу «королевских читателей», которым Франциск I поручил читать студентам научные дисциплины, не преподающиеся в университете; впоследствии этот преподавательский корпус стал основой Коллежа де Франс.

3. Был ли гуманизм Возрождения борьбой с христианством? Было ou это направление мысли направлено в сторону атеизма и отказа от религии? Можно ли видеть в Макиавелли, Рабле или Монтене предшественников свободомыслия?

Наверно, считать так означало бы смотреть на эпоху Возрождения нашими глазами. Конечно, Возрождение отказалось от распространенного в то время традиционного обучения схоластике и теологии. Оно вдохновлялось языческой по духу античной литературой, а для направления, в котором развивалась мысль и которое мы связываем с Возрождением, было характерно возвеличивание человека. Но вместе с тем из этого нельзя делать вывод, что, будучи нацелено на человека, оно выступало обязательно против Бога или церкви.

Тщательное и кропотливое исследование творчества Рабле, проведенное Люсьеном Февром, показывает, что во времена Рабле было невозможно или по меньшей мере крайне трудно прийти к подлинному философскому атеизму: умонастроения эпохи этого не позволяли. Этого не позволяли ни соответствующий научный аппарат, на тогдашние исследования, ни само состояние науки. К тому же Возрождение как направление мысли, хотя и не принебрегало собственно научными исследованиями, не ставило их в центр своих интересов.

Говоря об атеизме, нельзя сделать никакого заключения, если не учитывать настроение, дух, атмосферу той далекой эпохи: близкая нам по времени полемика вокруг этого вопроса — это скорее результат более поздних дискуссий историков.

Известный диалог Лоренцо Валла De Voluptate (1431), который в то время вызвал настоящий скандал, был по сути диспутом между эпикурейцами и стоиками. Эти последние были до той поры в моде, вот почему понадобилось поддержать эпикурейцев. По существу, мы имеем дело с литературной дискуссией, в конце которой автор делает заключение о сверхъестественном характере христианства.

Это можно было бы назвать лицемерием. Но мы не можем перекраивать историю на свой лад и не учитывать того обстоятельства, что атеизм сформировался позднее, опираясь на солидную материалистическую научную базу. В XVI в. отрицание Бога еще не было составной частью забот, желаний, тем более потребностей людей.

Столь же поспешным было бы оценивать Макиавелли как язычника только по той причине, что он выступал с критикой церковников и самой церкви, которые сделали нас «неверующими и плохими», или упрекать христианство за то, что оно «освятило обездоленных и склонных к созерцанию людей, объявило покорность высшей добродетелью… тогда как религиозные верования античности считали высшей добродетелью величие души». Было бы более справедливым упрекнуть Макиавелли за то, что он пошел на поводу у своего страшного времени и вывел политику из-под воздействия морали, где она, впрочем, до сегодняшнего дня и остается…

Схожим образом необходимо также уточнить роль Академии, основанной Лоренцо Медичи. Это была неоплатоновская Академия, опиравшаяся на идеалистическую философию Платона и выступавшая против учения Аристотеля; быть может, она занималась поисками некоего компромисса между античностью и христианством. Но тот факт, что Пикоде ла Мирандола, посещавший ее, выступил с речью о достоинстве человека — De Dignitate hominis, — не мешал ему мечтать, что в конце своей жизни (увы, слишком короткой) он станет проповедовать Евангелие и с этой целью «будет ходить босым по городам и деревням с распятием в руке», чтобы затем быть похороненным в одеянии доминиканца. Это еще один пример того, что называют религиозным гуманизмом. То же можно сказать и о падуанце Пампоназзи, которого одни считают атеистом, а другие выражают по этому поводу серьезные сомнения. Пример Бонавентюра Деперье, странного персонажа и автора Cymbalum Mundi (1537–1538), был рассмотрен в прекрасной книге Люсьена Февра(1942). Заключение: если Меркурий в его диалогах есть не кто иной, как Христос, что наверняка так и есть, то здесь мы сталкиваемся с критикой Христа, а это — признак атеизма. Значение этой книги нельзя ни замалчивать, ни слишком превозносить, так как она по тем временам является уникальной.

Филипп Монье, живо интересовавшийся историей флорентийского Кватроченто[13], утверждает, что гуманизм, зачарованный престижем древних, «копирует их, подражает им, повторяет их, принимает их модели, их примеры и богов, а также их дух и их язык»; что «подобное направление мысли, будучи доведенным до логического завершения, попыталось бы просто напросто ликвидировать христианство как явление». Если следовать нашей логике, то так оно может быть и есть. Но логика XV и XVI вв. могла быть иной. «Было бы неправильно, — пишет социолог Александер Рустов, — заниматься поисками антагонизма такого рода, когда победа античности над церковью уже завершалась и происходила внутри самой церкви. Разве Рим не стал центром распространения идей Возрождения, разве самы Папы не были инициаторами этого движения? Ведь не кто иной, как папа Александр VI уничтожил Савонаролу, этого врага гуманистов во Флоренции, которого сожгли на костре 20 мая 1498 г. Кроме того, античность, ожившая в сознании людей, оказалась веротерпимой. Независимо от их убеждений, греческие философы принимали участие в религиозных празднествах и почитании богов. Так почему же их последователи должны были обязательно выступать против церкви, которая не была к ним слишком враждебна? Как сказал Эразм: «Святой Сократ, помолись с нами!»

3. Возрождение отдаляется от христианства Средневековья в своих идеях, в меньшей степени, чем в самой жизни.

Возрождение, если так можно сказать, представляет собой культурное, а не философское предательство. Оно существовало в атмосфере всеобщей радости: радовались тому, что видели, о чем думали, радовались телу. Создавалось впечатление, что Запад завершал многовековой пост.

Возрождение — это социология и философия радости. В истории редко происходит так, чтобы люди испытывали ощущение, что они живут в счастливую эпоху «Думай о смерти» периода Средневековья сменяется «Думай о жизни». Созерцание смерти, танцы смерти, характерные для конца XV в., исчезли как по мановению волшебной палочки, как если бы Запад разделился на части (в том смысле, какой Мишель Фуко придает этому слову), т. е. отказался размышлять о смерти. Эти перемены можно проследить в т. н. трактатах о доброй смерти: смерть постепенно перестает быть смертью, ниспосланной небесами, иначе говоря, спокойным переходом к лучшей жизни, к подлинному существованию; смерть становится земным уделом, тлением, человеческой смертью, высшим испытанием, достающимся человеку. Уже никто больше не повторяет вслед за Блаженным Августином: «Мы здесь только путешественники, вздыхающие о смерти». Но одновременно никто больше не думает, что «эта жизнь скорее смерть, чем жизнь, что это нечто наподобие ада». Жизнь обретает присущую ей ценность.

Человек должен организовать собственное царство на земле, и это новое убеждение властвует над развитием «всех позитивных сил современной культуры: освобождение мысли, презрение к властям, победа умственного развития над привилигией рождения (по терминологии Кватроченто, это победа концепции humanitas над nobilitas), рост интереса к науке, высвобождение индивидуума…» (Ницше).

Гуманисты осознавали суть происходящих перемен. Как говорил Марсилио Фичино (1433–1499), «вне всякого сомнения, вот и наступил золотой век». В 1517 г. Эразм сказал примерно то же самое: «Нужно пожелать удачи этому веку: это будет золотой век». В своем знаменитом письме нюрмбергскому гуманисту Виллибальду Пиркхеймеру Ульрих фон Гуттен писал 28 октября 1518 г.: «Какой век! Какие письма! Как приятно жить!» Я даже не осмеливаюсь вновь упоминать Телемское аббатство Рабле, настолько этот пример широко известен. И тем не менее…

Никто не будет сегодня оспаривать тот факт, что осознание многочисленных возможностей человека заранее подготовило все революции современного мира, равно как и атеизм. Но гуманисты были слишком заняты организацией собственно царства, чтобы подумать о необходимости оспаривать Царство Божие.

Начиная с первой трети XVI в. развитие и радость жизни Возрождения начали замедляться. На авансцену Запада вышли «грустные люди». Как и любая эпоха радости, сияющего солнца, любой период счастья или веры в счастье (вспомним век расцвета Александрии, век Августа, Век Просвещения), эпоха Возрождения длилась относительно короткий отрезок времени.

• Протестантский гуманизм. Движение Реформации зародилось в период между XV и XVI вв. Оно утвердилось в момент появления на вратах церкви в Виттенберге (31 октября 1517 г.) списка Лютера, содержащего 95 его предложений.

Реформация сопровождалась катастрофическими религиозными войнами. Они начались в Германии в год смерти Лютера (1546) и закончились лишь век спустя в 1648 г. Войны затронули и другие страны, оставляя после себя чудовищные разрушения. Делались попытки прийти к компромиссу, но они всегда запаздывали, а сам компромисс оказывался непрочным: Аугсбургский мир (1555), Нантский эдикт (1598), Королевское письмо (Богемия, 1609). Однако тысячи людей (в отличие от движения гуманистов и Возрождения движение Реформации немедленно охватило широкие массы), тысячи мужчин и женщин, защищая свою веру, оказались втянутыми в гражданскую войну, стали жертвами репрессий (Нидерланды во времена Филиппа II; Франция во времена прекращения действия Нантского эдикта (1685) и восстания в Севенах), вынуждены были эмигрировать либо в Новый Свет, либо в страны, где жили их единоверцы.

Три ветви европейского христианства

К началу XVIII в., а кое-где и раньше, воинственный пыл противоборствующих сторон угас. Протестантизм выжил и дошел до наших дней. Сегодня его особый гуманизм затрагивает значительную часть западного мира, прежде всего англо-саксонские и германские страны. Однако четко обозначить этот род гуманизма оказывается затруднительно, поскольку не существует единой протестантской церкви, их множество: сколько типов людей, столько и протестантских гуманизмов. Тем не менее все они имеют общее начало, особенно если их сравнивать с их соседом, католическим Западом.

Нас интересует не Реформация сама по себе, а Реформация в качестве наследия, доставшегося современной Европе. Поэтому мы не будем долго останавливаться на классической истории Реформации и протестантизма. Желающие могут обратиться к книге Эмиля Леонара.

С интервалом в двадцать лет два протестантизма, две его длинных «волны» последовали одна за другой: одна была ознаменована проповеднической деятельностью Мартина Лютера (1483–1546), вторая — осмысленной и авторитарной деятельностью Кальвина (1509–1564). Эти два человека не имели друг с другом ничего общего. Лютер — крестьянин из пограничных областей германского Востока. В его умственном бунте было нечто прямое, сильное, естественное, свойственное деревенскому жителю, крестьянину по духу. Четкая и простая позиция молодого Лютера — это романтическая и революционная позиция, которой свойственно следующее: разоблачение злоупотреблений, соглашательской позиции; поиск выхода из ситуации за счет искупления грехов верой («праведник спасется через свою веру»); довольствоваться сиюминутными эмоциональными порывами, не заботясь об их последующем тщательном упорядочении. «Господь этого долго не потерпит, — восклицает он. — Сегодня — это не вчера, когда людей гоняли, подобно дичи». Однако Лютер не сумел удержаться на своей позиции противостояния власти имущим, богатым. В 1525 г. он отказал в поддержке восставшим немецким крестьянам, которые поднялись на борьбу в регионе между Эльбой, Рейном и Альпами во многом под воздействием его проповедей.

Кальвин был его противоположностью: городской житель, ученый муж с холодной головой, терпеливый и энергичный организатор, юрист, всегда стремящийся дойти в своих размышлениях до логического конца. Предопределение Лютер воспринимал как откровение; Кальвин, со своей стороны, делал его частью уравнения, просчитывал последствия. Во все времена избранные (делегаты) выбирались: так не должны ли они управлять другими? Кальвин сделал это в Женеве, причем сделал твердой рукой, ссылаясь на дух смирения, покорности (1536–1538); это же сделал и Кромвель в жестких условиях пуританской Англии.

Это два основных вида протестантизма. У них разные ареалы, но между ними и много общего: разрыв с Римом и культ святых; ликвидация монашеского духовенства; число таинств, уменьшенное с семи до двух: святое причастие и крещение. Впрочем, в вопросе о святом причастии имеются разночтения.

Нельзя упускать из виду и то, что в упрощенном виде называют маргинальным протестантизмом (на самом деле существует довольно много его разновидностей): гуманистический протестантизм (Цвингли в Цюрихе, Эколампад в Базеле, Генрих VIII в Англии); «пиетистский» протестантизм анабаптистов, который подвергался суровым гонениям.

Была ли граница между католическим и протестантским мирами обусловлена только случайностями их противостояния? При этом заметим, что и сегодня она представляет собой характерную особенность европейской цивилизации.

Европа, подобно древесному стволу, формировалась кольцами, причем каждый из них имеет свой возраст. Сердцевина европейского древа, его самая старая часть — это пространство, завоеванное и цивилизованное Римской империей, когда она начала распространяться на запад и север до Рейна и Дуная, с одной стороны, и до Британских островов — с другой (впрочем, Рим удерживал только часть островов, прежде всего Лондонский регион).

За пределы этих границ европейская цивилизация вышла уже позднее, после падения Римской империи: новые цивилизованные пространства представляют собой как бы новые, поверхностные древесные «кольца». Средневековый Запад колонизировал, в благородном смысле слова, этот близкий к нему мир, построив здесь церкви, направив сюда миссионеров. Аббатства и епископства далекого Рима стали оплотом этой колонизации.

Случайно ли, что прежние границы Римской империи, границы между старой Европой и Европой вновь колонизированной стали границей (в целом), разделяющей католический и протестантский миры? Безусловно, в основе Реформации лежали чисто религиозные причины: подъем духовных вод, видимый во всей Европе; он обратил внимание верующих на злоупотребления и беспорядок, царящие в церкви, на недостаточность слишком приземленной веры, в которой было больше жестов, чем религиозного рвения. Это ощущение охватило всю тогдашнюю Европу. Однако старая Европа, более приверженная прежним религиозным традициям, связывающим ее с Римом, сумела сохранить былые связи, тогда как новая Европа, более молодая, менее однородная, менее приверженная церковной иерархии, пошла на разрыв. Здесь уже угадывается реакция с национальным оттенком.

Последующая судьба обоих миров часто являлась источником сектантской гордости. Добродетелями протестантизма объяснялся подъем капитализма и развитие научной мысли, т. е. существование современного мира. Соответствующие позиции протестантизма и католицизма можно объяснить более разумным образом, в контексте экономической и общей истории.

Очевидно, что протестантизм внес свой особый, присущий только ему вклад в развитие европейской культуры.

Чтобы определить этот вклад, нужно отличать воинствующий протестантизм XVI в. от победившего протестантизма XVIII в.

Начавшись под знаком свободы и бунта, Реформация вскоре увязла в той же нетерпимости, в которой упрекала своего противника. Она заключила себя в рамки столь же строгие, что и средневековый католицизм, где «все подчинено иерархии сверхъестественных ценностей откровения: государство, общество, образование, наука, экономика, право». На вершине построенного здания оказалась Книга — Библия, а государство и протестантская церковь выступали интерпретаторами Книги.

Бесполезно говорить, что такой порядок не обеспечивает той религиозной свободы, за которую некогда воевали протестанты. Дисциплина, строгость, железная рука — таковы были принципы, на которых строились первые протестантские церкви как в Базеле, так и в Цюрихе, где деятели Реформации не колеблясь топили анабаптистов, несмотря на свою приверженность идеям Эразма. Схожие публичные казни имели место в Нидерландах. Когда «паписты» вешали, душили, топили несчастных, которые выступали против Святой Троицы, божественной природы Сына божьего, а заодно и против самого государства и богачей, то это соответствовало определенной логике, если не милосердию. Но от чьего имени Реформация поступала схожим образом? Известен трагический пример Мигеля Сервета, испанского врача и протестанта, который был арестован в Женеве после богослужения и, по велению Кальвина, давно за ним следившего, был подвергнут пыткам и сожжен по обвинению в пантеизме и критических высказываниях о Троице. Себастьян Кастельон (1515–1563), гуманист «савояр» и приверженец либеральной Реформации, возмущался этим фактом в своем памфлете (1554) против хозяина Женевы, которому он некогда служил и которого почитал. Его возмущение было тем более заметным, что никто, кроме него, не понимал в ту пору смысла ошибок и преступлений, которые совершала побеждающая Реформация. «Не существует практически ни одной секты, — писал он, — которая бы не считала других еретиками: если в одном городе или районе считают, что ты следуешь правильному пути, то в другом ты становишься вероотступником. Вот почему, если кто-то сегодня хочет выжить, то он должен придерживаться стольких же вер и религий, сколько существует городов и сект. Это можно сравнить с путешественником, который, переезжая из страны в страну, вынужден постоянно менять свои деньги, потому что деньги, имеющие хождение в одной стране, не признаются в другой». Сам же он хотел оставить за собой право выбора. «Что же касается анабаптистов, — говорил он далее, — то они вправе сами оценивать то, что они говорят или пишут о слове божием».

Но его голос был гласом вопиющего в пустыне, и он умер в бедности, окруженный лишь несколькими сторонниками. Однако в XVII в., в период борьбы между правоверными кальвинистами и ремонтран-тами или социнианцами, его произведения были переизданы в Амстердаме. Причем одна из его работ получила при переиздании характерное название Савойская свеча. Действительно, с той поры савояр Кастельон стал одной из знаковых фигур, которые определили новый путь, по которому пошел протестантизм.

Этот новый протестантизм благоприятствовал свободе сознания. Строгость догматов постепенно ослабевала, что стало особенно заметно в XVIII в., что объясняется, возможно, ослаблением давления на протестантизм со стороны католицизма, а также ослаблением мощного движения Контрреформации.

Другой причиной была внутренняя эволюция протестантизма в направлении определенной свободы сознания, что соответствовало общей атмосфере века Просвещения, где решающую роль играло развитие научной мысли. Поскольку всегда трудно четко различать причины и следствия, то нельзя с уверенностью говорить о том, способствовал ли протестантизм, вернувшийся к своим духовным истокам и свободному анализу Святого Писания, развитию Европы в сторону духовной независимости или же, напротив, эволюция протестантизма сама объяснялась общим развитием философской и научной мысли Европы. Вероятнее всего, и то и другое одинаково верно.

Нельзя отрицать того, что протестантизм, в отличие от своего соперника — католицизма, влился в общее поступательное движение этого великого либерального столетия. Но нельзя замалчивать и тот факт, что страны католической традиции, Франция например, оказались во главе этого движения.

Но, что бы там ни было, протестантизм начал эволюционировать в направлении свободного анализа, исторической критики священных книг, деистского рационализма. Он сумел достичь внутренней гармонии, что оказалось крайне важным для него: все маргинальные ответвления протестантизма, ранее подозреваемые во всех грехах (английские пуритане, немецкие и голландские анабаптисты), начали свободно развиваться. Анабаптисты процветали в Англии под именем меннонитов, затем перебрались в Америку, создали там колонию в бухте Провидения, превратившись впоследствии в одну их основных конфессий США. В конце XVII в. вновь появились те, кого называли Обществом друзей (наследники т. н. «вдохновленных» XVI в.) и кого мир узнал позднее под именем квакеров. Вместе с ними Уильям Пенн основал в 1681 г. английскую колонию в Северной Америке, получившую название Пенсильвания. В Германии получил развитие пиетизм, основанный пастором Ф. Шпенером, который действовал под покровительством будущего первого короля Пруссии Фридриха (взошел на престол в 1701 г.). Спенер известен также тем, что был одним из основателей университета в Галле (1681). Вся лютеранская Германия укрепила свои позиции к середине XVIII в. Однако ни одна ветвь протестантизма не получила такого мощного развития, как английские методисты.

Все вышесказанное подчеркивает свободное развитие протестантской мысли в направлении религиозного чувства, которое более не сдерживалось рамками никакой теологической доктрины. «Теология перестает быть тем же самым, что и религия, — писал протестантский ученый Фердинанд Бюиссон в 1914 г. — Одна должна была отмереть, чтобы позволить существовать другой».

По сути, в этом и состоит нынешнее отличие католических обществ от протестантских. Протестант все время находится наедине с Богом. Он может, если так позволено будет сказать, создать для себя собственную религию, жить с ней, оставаться в гармонии со всем миром верующих, соответствовать этому миру. Более того, оно может найти среди многих ответвлений протестантизма то, которое в наибольшей мере отвечает его внутренним потребностям. Можно даже сказать, что различным инакомыслиям часто соответствуют различные общественные слои.

В этом смысле протестантское общество не знает характерного для современного католического общества раскола между верующими и неверующими, где каждый должен выбрать для себя либо определенное подчинение своего сознания религии, либо разрыв с церковью, поскольку здесь церковь — это сообщество: ты являешься его составной частью или нет. Обязательность выбора альтернативной позиции делает открытыми духовные конфликты. Напротив, протестантское общество оказывается закрытым, когда речь идет о внутренних духовных конфликтах, хотя сами по себе они существуют. Отсюда различия в поведении и отношении к этим вопросам со стороны англосаксонцев, с одной стороны, и католической Европы — с другой.

• Гуманизм, вдохновленный революцией. Европа была и остается революционной. Вся ее история это подтверждает. Но в то же время Европа была и остается контрреволюционной.

И на этот раз для нас важны не сами революционные движения, а их влияние на последующее развитие. Это то, что мы называем гуманизмом, вдохновленным революцией. Мы признаем необычность предложенной формулировки, под которой мы понимаем человеческое содержание и идеальное «наследие» Французской революции. Другие называют это «революционной мистикой» или «революционным духом».

Подчеркнем, что речь идет именно о Французской революции, единственной — до Русской революции 1917 г. — имевшей европейское и всемирное значение.

1. Революционные движения и Революция.

Еще раз подчеркнем, что до начала Русской революции словом «Революция» с большой буквы мы будем называть Французскую революцию 1789 г., тем самым указывая на то, что это была первая, и единственная Революция. Однако ей предшествовали многие революционные движения, происходившие в бунтующей и никогда не смиряющейся Европе. Но история неохотно присваивает им название «революций».

Слово «революция», например, не подходит для обозначения многочисленных крестьянских восстаний, прокатившихся по Европе, как мы об этом уже говорили, в период XIV–XVII вв. Равным образом, когда мы говорим о различных движениях за национальное освобождение, то и в этом случае слово «революция» употребляется в особом значении, идет ли речь об освобождении швейцарских кантонов (1412), или Объединенных провинций (1648), или американских колоний Англии, т. е. будущих США (1774–1782), или испаноязычной Америки (1810–1824), либо об отделении (иногда мирном, а иногда насильственном) скандинавских стран: Швеции, Норвегии, Дании… Все эти движения представляются реакцией на современное государство, но в еще большей степени реакцией на иностранное вмешательство, чего нельзя недооценивать.

«Настоящая» революция всегда направлена против современного ей государства (это ее основная особенность), она всегда происходит внутри него и имеет своей целью самореформирование. До 1789 г. в Европе (если исключить поражение Лиги и Фронды) единственно, кто был достоин этого названия, это две английские революции: первая из них, кровавая и насильственная, происходила в 1640–1658 гг., а вторая (1688) была мирной. Но Французская революция, потрясшая основы одного из самых могущественных государств Запада, получила совсем иное звучание из-за того, что распространилась на всю Европу (с 1789 по 1815 г.), а воспоминания о ней стали для всего мира своего рода символом, который с течением времени не устаревал и с каждым новым поколением обогащался за счет их притязаний.

И сегодня ощущается мощная актуальность этого символа. Путешествуя по СССР в 1958 г., французский историк удивлялся тому, что его советские коллеги называли «Революцией» именно Французскую революцию. Тот же историк, преподавая историю в Сан-Паулу (Бразилия), вынужден был объяснять вслед за Альбером Матьезом, что так называемые «гиганты Конвента» были обыкновенными людьми. Его бразильские студенты воспринимали такой подход как святотатство, и один из них даже заявил: «Что касается нас, то мы понимаем под Французской революцией нечто большее…»

Итак, можно утверждать, что Французская революция продолжала жить во всем мире даже тогда, когда ей на смену пришла Русская революция. В сегодняшней Франции Русская революция господствует в профсоюзной и революционной среде. Это объясняется тем фактом, что она в большей мере соответствует нынешним реалиям. Но чтобы оценить тот пыл, с которым еще недавно оценивались события 1789 г., достаточно соприкоснуться с энтузиазмом, с которым воспринимались в Сорбонне лекции Альфонса Олара (ум. в 1928 г.), Альбера Матьеза (ум. в 1932 г.) и Жоржа Лефевра (ум. в 1959 г.). Даже когда отношение к Французской революции в целом враждебно, она продолжает присутствовать в политической мысли и этике европейцев, влияет на их умонастроения и поведение.

2. Всего во Франции было две, три или даже четыре революции. Французская революция, подобно современным многоступенчатым ракетам, запускалась и взрывалась многократно.

Вначале она проявила себя как «либеральная», умеренная революция, в ходе которой случались драматические эпизоды: взятие Бастилии, Большой террор. На этом этапе Революция I развивалась бурными темпами и прошла четыре ступени: дворянский бунт (Ассамблея нотаблей, 1788 г.); возмущение буржуазии, т. н. «юристов» (Генеральные штаты); затем городская революция и революция крестьянская; они и были решающими.

На своем втором по времени этапе Революция (Революция II) была насильственной и жестокой: она пришла на смену первой после объявления войны Австрии 20 апреля 1792 г. Альфонс Олар в этой связи писал: «Именно война 1792 г. изменила течение Французской революции». Это верное замечание. Последующая оккупация Нидерландов сделала конфликт неизбежным. Признаем также, что Революция, превратив Францию в современную нацию, утвердила и укрепила ее, подготовила взрыв. Сопровождаемая насилием как внутри страны, так и за ее пределами, вторая фаза Революции закончилась после падения Робеспьера 27–28 июля 1794 г. (9—10 термидора II года республиканского календаря).

Революция III, а именно третий этап Революции (хотя можно ли продолжать говорить в этом случае о революции?) продолжался с термидора до брюмера (с 28 июля 1794 г. до 9—10 ноября 1799 г.), т. е. последние месяцы Конвента и весь период существования Директории.

Четвертый этап (Революция IV) включал в себя периоды Консульства, Империи и Стадией (1799–1815).

Очевидно, что Наполеон продолжил Революцию и «заморозил» ее, взяв на себя руководство ею. Тем самым он добавил к ее колебаниям драматические колебания собственной судьбы, хрупкость установленного им незаконного режима, который должен был искать оправдание в постоянных победах, чего бы они ни стоили.

Недаром император Франц II, после сражения при Аустерлице вернувшись в Вену под аплодисменты своих благонамеренных подданных, говорил французскому послу: «Думаете ли Вы, господин Посол, что ваш Император смог бы так вернуться в Париж, потерпев столь сокрушительное поражение?»

Эта дерзость имела тот же смысл, что и восклицание французского роялиста, который был восхищен Наполеоном: «Какая жалость, что он не Бурбон!»

3. Если бы Французская революция осталась приверженной своим первым намерениям, то она протекала бы в рамках «просвещенного деспотизма».

В ходе развития Революции ее вторая фаза, сопровождавшаяся насилием, представляется как аберрация, неожиданное отклонение от курса.

Часто высказывалось мнение, что если бы Революция весной 1792 г. не стала кровавой, то ее мирный ход привел бы к тому же, чем закончилась английская революция: Революция осталась бы умеренной, о чем так мечтали некоторые французские мыслители. Вспомним Монтескье, который писал в 1721 г. в своих Персидских письмах: «Существующих законов следует касаться только дрожащей рукой». Или Руссо, который думал, что народ не сможет пережить революционных потрясений: «Как только оковы окажутся разбитыми, народ рассеется и перестанет существовать».

Революция на начальном этапе происходила именно в этом ключе: она шла по пути скорее реформ, чем собственно революции. Другой, более уверенный в себе король смог бы, возможно, удержать ее в этих рамках. Но ни советы Мирабо, ни советы Варнава не заставили Людовика XVI отказаться от своих привилегий и он продолжал оставаться заложником собственного окружения. Но нужно ли вновь возвращаться к прежней полемике?

Это был не первый случай в истории, когда разумные решения отвергались. С самого начала царствования Людовика XVI предложения «просвещенных» реформаторов не встречали понимания: отсюда отставка Тюрго в 1776 г. Схожую реакцию можно было наблюдать во всей Европе просвещенного деспотизма, где множество мыслителей полагали, что достаточно склонить на свою сторону принца или короля, который показал бы себя «философом», чтобы обеспечить правильное направление развития. Но властители века Просвещения предпочли полумеры. Даже когда Фридрих II сумел укротить свое дворянство, то его меры оказались столь умеренными, что после его смерти в 1786 г. прусское государство вновь оказалось во власти дворянской реакции.

Но если даже Фридрих II не смог довести начатое им дело до конца, то чего же было ожидать от Людовика XVI? Когда он все-таки решился прибегнуть к иностранной помощи, он развязал тем самым руки контрреволюционным силам и всей европейской реакции. Так, совершенно неожиданно для ее вождей Революция пошла по другому пути.

Это признавали даже они сами: «революционерами не рождаются, ими становятся» (Карно); «ход событий привел к результатам, о которых мы не помышляли» (Сен-Жюст). На этом новом пути, оказавшемся жестоким не только для самой Революции, но и для ее участников, она продержалась всего несколько месяцев, вплоть до падения Робеспьера, которое открыло дорогу реакции и радости выживания. «Париж вновь стал очень веселым, — говорил Мишле. — Через несколько дней после Термидора человек, который сегодня еще жив, а тогда был в десятилетнем возрасте, пошел со своими родителями в театр и, выходя из него, восторгался вереницей великолепных экипажей, которых он до того момента еще не видел. Люди, одетые в грубые куртки, спрашивали, сняв шляпы, у выходящих: «Вам карету, господин?» Ребенок не сразу понял смысл впервые услышанных им слов, а когда попросил объяснений, то ему просто сказали, что после смерти Робеспьера многое изменилось».

Тем не менее прав ли был Мишле, когда остановил повествование в своей Истории Французской революции (1853) на событиях 10 термидора? Если следовать логике, то нет: после завершения термидорской реакции Франция вернулась к мудрой Революции ее первой фазы: Директория, а затем и Консульство сохранили главные завоевания Революции. Единственно, что было отброшено, это Конвент эпохи террора.

Во всяком случае за пределами Франции никто и не думал, что Революция завершилась. Еще 12 сентября 1797 г. русский посол в Англии докладывал (по-французски) своему правительству: «В Париже произошло то, что казалось вероятным: диктаторский триумвират арестовал двух членов Директории и 64 члена обоих Советов без какого-либо юридического на то основания. Они будут отправлены на Мадагаскар. Вот она, хваленая Конституция, и вот она, хваленая французская свобода! Я предпочел бы жить в Марокко, а не в этой стране так называемой свободы и равенства». Чем была вызвана такая резкость? Тем обстоятельством, что за границей не всегда с иронией говорили о «хваленой французской свободе». Наполеон шел от победы к победе именем Революции и повсюду, где устанавливался его режим, следы его впоследствии обнаруживались в законах, обычаях, сердцах, несмотря на обиды и ненависть, вызванные оккупацией. Гёте и Гегель поддерживали Наполеона, в котором они видели, в противоположность реакционной и отсталой в социально-политическом отношении остальной Европе, «сидящую на лошади душу мира» (выражение принадлежит Гегелю).

Войны Империи как бы смоделировали французскую «гражданскую войну» по отношению ко всей Европе. В течение четверти века каждая европейская страна, которой угрожало наполеоновское нашествие, рассматривала Революцию как могучую реальную силу. Сохраняемое в сознании как сиюминутная возможность, послание

Революции, принимаемое или отвергаемое, распространялось на весь Запад, находило отклик в сердцах, направляло общественные страсти. В итоге Революция предстала перед XIX в. как Евангелие со своими красками, святыми, мучениками, уроками, упущенными, но столь реальными надеждами.

4. Завет Французской революции.

Конечно, внешне после 1815 г., Революция, как казалось, притаилась. Тем не менее она сохранилась в умах и сердцах, осталась жить в своих основных свершениях.

Реставрация не восстановила уничтоженные социальные привилегии, в частности феодальные права. Национализированные богатства не были возвращены прежним владельцам (хотя их распределение не было равномерным и зачастую они доставались богатым), и в этом смысле завоевания Революции остались в силе; такой же была судьба и принципа прав человека, гарантированного Хартией 1814 г. Когда Карл X попытался ограничить демократические завоевания сразу же последовало восстание, приведшее к власти Июльскую монархию и восстановившее трехцветный флаг. Идеология и язык Революции вновь получили широкое хождение.

В 1828 г. последователь Гракха Бабефа Буанаротти рассказывал в своей Истории заговора Равенства, называемого Заговором Бабефа о заговоре «Равных», об их планах создания «плебейской Вандеи», об их поражении и казни (сам Бабеф заколол себя кинжалом 26 марта 1797 г., чтобы избежать казни). Речь шла о «коммунистическом» движении, вдохновленном словами Руссо: «Вы погибнете, если забудете о том, что плоды принадлежат всем, а земля никому». Успех книги, как и резонанс самого события, были огромными. Сам Луи Огюст Бланки, убежденный революционер, которого никто не может заставить себя не любить, читал книгу с упоением.

Этот пример позволяет нам понять, каким образом Революции удавалось говорить с каждым новым поколением на доступном ему языке. Начиная с 1875 г., после заката Второй империи, ее символы перестали быть идеологической основой Третьей Республики и всего социалистического движения, фундаментом набирающей силы революции.

Революционный гуманизм напоминает обычно о законности применения насилия, находящегося на службе права, о равенстве, социальной справедливости, о любви к родине, о насилии, где революционер — либо действующее лицо, либо жертва, так как «выйти на улицу» означает в равной мере как пасть на ней, прокричать свой последний протест, так и победить. Но храбрость насилия — храбрость умереть или ударить другого — принимается только в том случае, когда это единственный способ изменить судьбу, сделать ее более человечной, более братской. Короче говоря, Революция — это насилие на службе у идеала. В этом у нее много схожего с контрреволюцией. Но, с точки зрения истории, ошибка последней заключается в том, что она обращает свои взоры назад, стремится к старому. Но возвращение к прошлому возможно лишь на короткое мгновение. В долгосрочной перспективе действие имеет историческую значимость и продолжение только тогда, когда идет в том же направлении, что и историческое развитие, когда их скорости совпадают, а не тогда, когда делается напрасная попытка затормозить ход истории.

В любом случае правомерно удивляться тому, что Революция 1789 г. служила факелом для крупных движений рабочих масс вплоть до XX в. Произошло это по ряду причин. Прежде всего потому, что в своих первоначальных намерениях, а также в своих результатах она оставалась «осторожной» революцией. Затем ее героическая летопись, полная чудес и полубожеств, «гигантов», частично стерлась, будучи демистифицированной объективной историей. Как ни странно, этому более всего способствовали историки левого толка, стремившиеся оправдать свой революционный пыл документальными свидетельствами. В итоге Революция потеряла многих своих «святых». Но в то же время завет революции стал восприниматься гораздо четче.

На деле, такой пересмотр реабилитировал период Террора, так как он акцентировал смысл страданий (страданий жертв и страданий палачей) и подчеркивал трагичность ситуации, что помогало оправдать этот Террор. В результате «организатор победы» Карно или Дантон отошли на второй план, уступив место сначала Неподкупному (прозвище Робеспьера), а затем Гракху Бабефу (позднему герою). Именно их язык дошел до нашего времени, язык силы, «язык предвосхищения». Всеобщее избирательное право, отделение церкви от государства, Вантозский декрет (декрет шестого месяца республиканского календаря), предусматривавший некоторое перераспределение богатств, — все эти эфемерные завоевания второго этапа Революции, от которых отказались после Термидора, были не чем иным, как предвосхищением, так как понадобилось еще много времени, чтобы они дошли до нас и стали нашим достоянием.

Во всяком случае именно благодаря им революционный гуманизм 1789 г. оказался столь живучим. Колебания, определенная осторожность европейского социализма, особенно заметная в полемике с коммунизмом, который создал другой идеал, другую форму революции, критика Жоресом марксистских идей после подписания (1905) соглашения с Жюлем Гедом, которое создало социалистическое единство «под покровительством Коммунистического манифеста», — все это признаки определенной левой идеологии, которая отказалась отождествлять свою революцию с революцией Маркса, а затем и с революцией Советов. Недаром в начале своей Социалистической истории Французской революции Жорес указывал, что «она будет одновременно материалистической с Марксом и мистической с Мишле», т. е. верной «революционной мистике» (Мишле), живому наследию Французской революции. Западная цивилизация во Франции и за ее пределами «отделилась», освободилась от идеалов и наследия 1789 г. поздно и неполностью.

• Всякий научный подход вырисовывается в рамках общего объяснения мира. Ни прогресс, ни умозаключения, ни плодотворная гипотеза невозможны вне всеобщей системы референций, в которой можно определить свое место, где можно ориентироваться. Чередование систем объяснений мира предоставляет наилучшую основу научного развития.

История наук (и науки в целом), если посмотреть на нее со стороны, представляет собой очень медленный переход от одного общего рационального объяснения к другому общему объяснению, при этом каждое из этих объяснений принимает форму теории, вбирающей в себя все научные объяснения на данный период времени. Определенная теория существует до тех пор, пока соответствующие ее объяснения остаются в силе, а затем новые научные знания опровергают данную теорию. Тогда возникает необходимость в разработке новой теории, которая становится новой точкой отсчета.

Начиная с XIII в. и до наших дней западная наука знавала только три общих объяснения мира, три системы мироздания: систему Аристотеля, ставшую фактом научной жизни Запада с XIII в. и представляющую собой наследие прошлого; систему Декарта и Ньютона, ставшую основой классической науки и представлявшую собой (за исключением заимствований из Архимеда) оригинальное творение Запада; теорию относительности Эйнштейна, появившуюся в 1905 г. и ставшую провозвестницей современной науки.

Система Аристотеля — это очень древнее наследие, оставшееся от школы перипатетиков (IV в. до н. э.). Оно стало известно Западу со значительным опозданием, благодаря переводам в Толедо комментариев Аверроэса. В Париже оно произвело настоящую революцию. В 1215 г. программы Парижского университета были полностью изменены: формальная логика пришла на смену изучению латинской литературы, прежде всего латинских поэтов. «Философия проникает повсюду, разрушает все». Множатся переводы Аристотеля, возникает огромная масса комментариев к ним. Вследствие этого вспыхивает полемика между древними авторами и современными. В одной из поэм той эпохи, появившейся примерно в 1250 г., философ говорит поэту: «Я посвящаю себя знанию, тогда как ты предпочитаешь детские вещи — прозу, ритмы, метры. Зачем они нужны?.. Ты знаешь грамматику, но не знаком с Наукой и Логикой. Зачем же ты надуваешься от важности, если ты невежда?»

Система мира, предложенная Аристотелем, царила в Европе вплоть до XVII–XVIII вв., ее не смогли поколебать ни открытия Коперника, ни открытия Кеплера и Галилея.

«Разумеется, космофизика Аристотеля полностью себя изжила. Тем не менее это физика, т. е. разработанная теория, хотя и не подкрепленная математическими расчетами. Это ни словесное продолжение здравого смысла, ни детская фантазия, но полноценная теория, т. е. учение, которое, хотя и исходит из здравого смысла, но строго и последовательно упорядочивает его» (Александр Койре). Конечно, Аристотель возводит в аксиому понятие единства мироздания, «космоса». Но разве Эйнштейн поступал иначе? Когда Поль Валери спрашивает у него: «А что мне докажет, что существует единство в природе?», он отвечает: «Это догмат» (Поль Валери, Идефикс. С. 141). И тогда он говорит: «Я и помыслить не мог, что Бог играет в кости с космосом».

Аристотелевское единство мира представляет собой «порядок»: каждое тело находит свое место в природе и должно, следовательно, оставаться в вечном покое. Таков покой Земли в центре Космоса и его чередующихся сфер. Однако через Космос проходит серия движений: естественных движений (движение тела, падающего на землю; движение легкого тела, пламени или дыма, уходящего в небо; круговое движение звезд или небесных сфер) и принудительных движений, неестественных по своей природе, которые заставляют тело двигаться: это когда тело тянут или толкают или, наоборот, заставляют его остановиться подобно тому, как останавливают мотор. Здесь есть только одно исключение, причем немаловажное: брошенное тело, снаряд, движение которого не является естественным и в то же время не вызвано прилагаемой силой (тело не толкают и не тянут). Этот снаряд перемещается в турбулентной среде воздуха, через который он проходит. Этот ответ спасает, обеспечивает действенность данной системы, но все атаки против нее направлены на это слабое место.

Критические замечания всегда касаются вечно дискутируемого вопроса: a quo moveantur projecta[14]? Действительно, этот вопрос ставит целый ряд проблем (инерция или ускорение падения тяжелых тел), которые задавали себе уже первые парижские «номиналисты» в XIV в.: Оккам, Буридан, Оресм. Этот последний, являясь математическим гением, признавал принцип закона инерции, пропорциональную зависимость скорости от времени падения тел… Но он опередил свою эпоху.

Научная борьба, приведшая к вытеснению системы Аристотеля физикой и классической наукой (система Ньютона), была долгой и полной перипетий.

Этот качественный «скачок» стал результатом деятельности выдающихся умов, связанных друг с другом: наука становится интернациональной, она выходит за рамки политических или лингвистических барьеров, заполняет собой все пространство Запада. Вне всякого сомнения, научному прогрессу способствовали как экономический подъем XVI в., так и распространение в ту пору достижений греческой науки, ставшее возможным благодаря изобретению книгопечатания. Работы Архимеда, например, стали известны на Западе относительно поздно, в последние годы XVI в. Вклад греческой науки трудно переоценить: путем исчисления бесконечно малых она предлагала (задумаемся о расчете пи) плодотворное понятие предела.

Подчеркнем еще раз: научный прогресс был медленным. В математических науках, например, пять основных достижений (в такой последовательности их определил один из историков науки) последовали одно за другим через большие промежутки времени: аналитическая геометрия Ферма (1629) и Декарта (1637); высшая математика Ферма (1630–1665); комбинаторный анализ (1654); динамика Галилея (1591–1612) и Ньютона (1666–1684); всемирное тяготение Ньютона (1666 и 1684–1687).

Прогресс наблюдался не только в математических науках. В астрономии, например, унаследованная от Птолемея геоцентрическая система (хотя и у греков бытовала одно время идея гелиоцентрической системы) медленно уступила место научным воззрениям Коперника (1473–1543) и Кеплера (1571–1630).

Крупным событием стало появление новой системы мира: абстрактная, геометризированная вселенная Декарта и еще в большей степени Ньютона, где все держится на законе всемирного тяготения (1687).

Эта система пережила все научные революции XIX в. вплоть до недавнего появления теории относительности Эйнштейна, которая дала новое объяснение мироздания. Те, кто учился до 1939 г., еще сохраняют в памяти ясные рамки ньютоновской вселенной.

• Декарт, этот «свободный человек».

Первенство в открытии этой геометризированной или механизированной Вселенной не принадлежит в действительности ни одному из ученых, которых мы цитировали или еще будем цитировать. Однако, не впадая в национализм, отметим выдающуюся роль Рене Декарта (1596–1650).

Для него одного раскроем скобки. Его биографам трудно: он отличался большой скромностью, сдерживаемой чувствительностью. После 1628 г., если не считать нескольких путешествий на родину, он жил за пределами Франции, по большей части в Голландии. Умер в Стокгольме, где был гостем шведской королевы Кристины. В Амстердаме, где провел долгие годы жизни, ему нравилось то, что он мог «неузнанным» затеряться в толпе.

Восстановить его мысль, определить вехи ее эволюции так же трудно, как воссоздать его полную тайн жизнь.

Рассуждение о методе (1637), по нашему мнению, упрощает эту задачу. Последующие поколения акцентировали внимание на его категоричных правилах, но Рассуждение представляет собой предисловие к трем его работам: Диоптрика, Метеоры, знаменитая Геометрия; не следует отделять их друг от друга. К тому же Размышление представляет собой в некотором роде упрощенную версию Правил, которые были опубликованы только после смерти автора. Есть мнение, что Правила для руководства ума были составлены в первоначальном варианте в 1629 г., а затем дополнены в 1637 г., найдя отражение в Рассуждения о методе. Так это или нет, или четыре предписания метода были составлены зимой 1619–1620 гг., и в этом случае Правила представляют собой их последующую, усложненную и расширенную версию. Правда состоит в том, что стиль изложения идей в обеих книгах разный. Так, строгая и точная Геометрия отличается от более богатых и изобретательных математических идей, нашедших отражение в Письмах Декарта, где они как бы стимулируются, подогреваются «вызовами его противников».

Но колебания самого автора ничего не меняют в значении им созданного. Это первая систематическая критика знания, героическая борьба с интеллектуальным или метафизическим обманом, с заблуждениями «поэтической интуиции».

В чисто научном плане, рассмотрим прежде всего его открытия в области геометрии, где ему удалось, по его собственному замечанию, в наибольшей мере применить собственный метод анализа (не будем ничего говорить о его работах в области физики и оптики, где он не был революционером).

Декарт освободился, хотя и не без труда, от «геометрического реализма» древних греков. Его математические воззрения основаны на чистой абстракции. Обойдя своих предшественников, в особенности Вьета, которого знал лично и Кавальери, которого напрасно избегал, он сделал «огромный шаг в развитии теории уравнений. Для того чтобы двинуться дальше, пришлось ждать Галуа».

Тот факт, что картезианская математика не доступна сегодня пониманию любого начинающего математика, не должен преуменьшать значение открытия сделанного Декартом.

Историк Люсьен Февр прав, когда говорит, что его разум противостоял всему тому, что нес с собой XVI в.: басням и неточным знаниям, предлогической мысли, качественной физике. Он противостоял «рационалистам» Возрождения, которые видели «в природе только шкатулку чудес или побуждение к мечтаниям».

• Само слово «индустрия» (промышленность), взятое в контексте европейской истории до XVIII, а еще лучше до XIX в., рискует ввести в заблуждение. Правильнее было бы говорить о прединдустрии.

Действительно, начиная с XII в., когда произошла «первая промышленная революция» (имеется в виду появление на европейском пространстве водяных и ветряных мельниц), и вплоть до рассматриваемого периода никаких крупных технических новшеств не появлялось. Еще в XVIII в. предпромышленность Европы не располагала никакими другими источниками энергии и энергетическими ресурсами: мощность водяной мельницы составляет примерно 5 л.с.; мощность ветряной мельницы даже в таких «продуваемых» странах, как Голландия, редко превышает 10 л.с., (работа ее зависит от погоды). В отсутствие значительных энергетических ресурсов и мощных машин индустриальная деятельность (несмотря на множество имевшихся мелких, хотя и талантливых, изобретений) была обречена на застой (в лучшем случае на незначительное развитие). В этих условиях хозяйственная жизнь оставалась архаичной и, в свою очередь, сдерживала рост промышленности: плохие урожаи, плохой и дорогостоящий транспорт, неразвитые рынки, при избыточности рабочей силы.

Индустрии в нашем современном понимании тогда практически не существовало. Местного ремесленного производства было достаточно для удовлетворения основных потребностей населения. И только в некоторых отраслях имелись предприятия, обслуживающие более широкий рынок или выпускающие предметы роскоши. Во Франции такими предприятиями были т. н. «королевские» мануфактуры, возникшие в XVII в. Вообще текстильная отрасль занимала тогда передовые позиции, и именно с ее модернизации началась в Англии промышленная революция.

Текстильная промышленность позволяла в большей степени, чем другие отрасли, концентрировать производство, которое, впрочем, оставалось на традиционно ремесленном уровне. В XVI и XVII вв., а в текстильных городах Италии и Фландрии начиная с XIII в., по инициативе богатых торговцев в городах возникали довольно крупные текстильные мастерские, магазины, надомные производства (мастер и помогавшие ему один-два подмастерья); позднее эти производства вышли за городские границы, и для надомных работ стали использовать живущих поблизости.

В документе, датируемом XVI в., говорится о торговцах Сеговии (Кастилия), которые обогатились за счет «простынного» производства: «они выступали в качестве отцов семейств, которые содержали в своем доме или за его пределами большое количество работников (иногда 200–300 человек), изготавливавших разнообразные простыни тонкой выделки».

В 1700 г. в г. Лаваль и его окрестностях в производстве полотна было задействовано 5000 рабочих (20 000, если считать и семьи), «самый богатый из которых имел добра не более чем на 100 ливров». Рядом с ними трудились ремесленники-ткачи, закупавшие нити у торговцев лубяным волокном, «которых называли язвами, поскольку они питались соками ткачей». Над ними стояли 30 торговцев-оптовиков, которые и были подлинными организаторами этой индустрии: они отбеливали полотно и отправляли его за пределы города.

Эти торговцы-предприниматели типологически представляют собой то, что история называет торговым, или коммерческим капитализмом: они поставляли сырье, платили за работу, складировали товар и продавали, зачастую даже в другие страны, где на вырученные деньги закупались другие товары, приносящие прибыль.

Учитывая весьма медленные скорости транспорта того времени, каждая из таких перевозок туда и обратно занимала много времени. Например, в XV в. шерсть, промытая в Испании, отправленная для дальнейшей обработки во Флоренцию, затем вывезенная в виде дорого сукна в египетскую Александрию и обмененная там же на восточные товары, которые затем продавались в той же Флоренции или любом другом городе Европы, совершала тем самым полный торговый оборот за три года, а то и больше. Иными словами, торговая операция, приносящая прибыль, требовала долгого времени, что приводило к замораживанию значительного капитала и риску. В этих условиях торговец-предприниматель, который мог довести операцию до конца благодаря имеющемуся у него капиталу (впрочем, чаще всего он заключал соглашение с другими торговцами, чтобы минимизировать риски), имел право диктовать свои условия, являясь хозяином положения. Он брал на себя риск, но он же и получал прибыль.

• Три этапа: таково мнение, сформулированное в 1952 г. американским экономистом Уолтом Ростоу. Это мнение можно оспорить, но оно существенно упрощает дело.

1. «Взлет» (take off).

Вначале — это основной момент — был «взлет». Подобно самолету, внезапно отрывающемуся от взлетной полосы, растущая экономика отрывается от предшествующего промышленного этапа, который как бы «приковывал» ее к земле. Такой взлет происходит вначале в одном секторе, от силы в двух: таким сектором была хлопчатобумажная промышленность в Великобритании и Новой Англии (характерная особенность «американского» промышленного подъема); строительство железных дорог во Франции, Германии, Канаде, России, США; деревообработка и железные рудники в Швеции… Именно здесь начинается быстрый подъем и происходит модернизация. Темпы роста и техническая модернизация — вот что отличает этот подъем от предшествующего промышленного роста, которому никогда не удавалось ни достичь подобной взрывной мощи, ни продолжаться столь долгое время. Развивающаяся столь быстро отрасль увеличивает производство, технически усовершенствуется, организует свой собственный рынок сбыта, а затем способствует общему подъему экономики.

Затем эта ключевая отрасль, эта движущая сила стабилизируется: она достигает своего верхнего предела. Аккумулированные здесь запасы перетекают в соседнюю отрасль, которая, в свою очередь, модернизируется и достигает наивысшей точки развития.

2. Процесс развития расширяется от сектора к сектору, и экономика в целом достигает своей индустриальной зрелости.

В Западной Европе после «взлета» железных дорог (т. е. подъема металлургии, угледобывающей промышленности — тяжелой индустрии в целом) последовал подъем в сталелитейной промышленности, судостроении, химической промышленности, электротехнике и станкостроении. В России та же эволюция произошла гораздо позднее. В Швеции основную роль играли целлюлозобумажная промышленность, деревообработка и металлургия. В целом можно сказать, что западный мир достиг своей индустриальной зрелости в первые годы XX в. Англия, проделавшая тот же путь еще в 1850-е годы, оказалась в результате в равном положении со своими партнерами.

Таким образом, различные национальные экономики, находящиеся в относительно уравновешенном состоянии, достигшие определенного уровня изобилия, оказываются в ситуации, когда промышленная экспансия перестает быть основной целью развития. В каком направлении двигаться дальше, куда продолжать вкладывать высвобождающиеся средства? Оказавшись перед выбором (отныне появилась возможность такого выбора), индустриальные общества поступают по-разному. От их ответа зависит их нынешняя и будущая история. Нетрудно догадаться, что выбор каждое общество делает в зависимости от особенностей своей цивилизации, при этом безразлично, является ли мотивация сознательной или нет.

3. Время выбора. Речь идет о выборе стиля жизни для всего общества.

Или сконцентрировать усилия на социальном обеспечении, благополучии, всеобщем досуге и уделить максимум внимания социальному законодательству; или посчитать, что это благополучие может быть достигнуто только за счет массового потребления (товары, предметы роскоши в этом случае производятся таким образом, чтобы они были доступны подавляющему большинству населения); или использовать возможности страны, общества для проведения такой международной политики (впрочем, эти попытки чаще всего оказываются тщетными), которая бы обеспечила могущество в мировом масштабе.

К 1900 г. США как государство достигло зрелости: тогда было решено продемонстрировать свое могущество, развязав войну с Испанией в 1898 г. за влияние на Кубе и на Филиппинах. Это был осознанный жест, если вспомнить слова Теодора Рузвельта, который писал, что США «нуждались в войне», что стране необходимо «подумать о чем-то другом, нежели только о материальном благе». Через несколько лет были сделаны первые робкие и эфемерные попытки осуществить прогрессивную социальную политику Но после окончания Первой мировой войны США окончательно приняли решение сконцентрировать усилия на создании общества массового потребления: автомобильный, строительный бум, производство всякого рода технических новинок для домашнего комфорта…

В Западной Европе время выбора настало позднее из-за двух мировых войн и необходимости восстановления народного хозяйства после военной разрухи. Создание общества массового потребления началось здесь после 1950 г., но процесс сдерживался политикой правительств и социалистической традицией. Во Франции, например, был принят целый ряд социальных законов, в частности о бесплатном образовании и медицинском обслуживании населения в рамках «социального обеспечения». В итоге замедлилось развитие целых отраслей хозяйства, что было вызвано как стечением обстоятельств, так и опасениями из-за возможного отказа от традиционных привычек. Например, революция в сельском хозяйстве на американский манер столкнулась на европейском континенте с целым рядом препятствий. Хорошо известны трудности в сельском хозяйстве СССР; ситуация продолжает оставаться непростой в Италии и Франции, которые находятся в данный момент на полпути к модернизации в аграрном секторе.

К тому же отдельные регионы развиваются неравномерно. Подобно американскому Югу, который и после 1900 г. отставал в развитии, обширные районы Европы демонстрируют те же признаки: Юго-Запад и Запад Франции, Юг Италии, Иберийский полуостров, за исключением промышленных центров Барселоны и Бильбао, социалистические республики в целом (за исключением СССР, Чехословакии и Германской Демократической Республики), часть Балканского полуострова, Турция…

Короче говоря, по-прежнему существует разделение на две Европы, о котором еще в 1929 г. один журналист говорил так: одна часть Европы — это двуколка, а другая — паровая повозка.

Этому можно привести тысячи примеров, но остановимся на одном: на дорогах в окрестностях Кракова чаще можно увидеть не автомобили, а телеги, груженные дровами, и стада гусей, что напоминает картину, характерную для XV в. Но здесь же можно увидеть промышленные установки Новой Гуты, этого города металлургов, построенного в Польше при социализме. Такой контраст все еще характерен для сегодняшней жизни Европы.

• С 1815 до 1848 и 1871 г. это широкомасштабные движение идей, глубокого анализа, пророчеств свидетельствовало в целом о смещении идеологического интереса, свойственного политике, к социальной сфере.

Государство перестало быть мишенью выдвигаемых требований, и они стали обращаться к обществу: речь шла о том, чтобы понять его, излечить от социальных язв, улучшить.

Новая программа потребовала нового языка. С появлением таких слов, как индустриальный, индустриальное общество, пролетариату массы, социализм, социалист, социалистический, капиталистический, капиталист, капитализм, коммунистический, коммунист, коммунизм, заново формулировалась революционная идеология.

Первенство в образовании слова индустриальный (образованного от существительного «индустрия») принадлежит графу Сен-Симону; ему же, безусловно, принадлежит и авторство понятия индустриальное общество, которое широко использовали Огюст Конт, Герберт Спенсер и др. В понимании О. Конта, индустриальное общество пришло на смену военному обществу. Если последнему была свойственна воинственность, то индустриальное общество должно было бы быть более мирным. Спенсер, со своей стороны, не дал подтверждения такой оценки, в чем оказался прав. В 1828 г. слово пролетариат нашло свое место в словаре Академии. Слово масса в единственном и особенно множественном числе стало ключевым словом, «терминологическим симптомом эволюции, значение которого стало окончательно понятно в царствование Луи Филиппа». В 1828 г. Ламартин заявил: «Я инстинктивно чувствую массы, вот в чем мое единственное политическое преимущество». Луи Наполеон Бонапарт писал в своем Распространении пауперизма[16] (1844): «Сегодня господство каст закончилось, править можно только с массами».

Когда говорили о массах, имели в виду прежде всего городские, рабочие, бедные и эксплуатируемые массы. Отсюда возникла идея о том, что основной характеристикой эпохи было противостояние классов, которое Маркс назвал «борьбой классов». Борьба классов — это древний феномен, который наблюдался во всех материально развитых обществах прошлого. Но нельзя отрицать того факта, что в XIX в. это явление усилилось, стало осознанным.

Слова социализм, социалист и социалистический стали популярными в 1830-х годах. То же можно сказать и о слове коммунизм, который подразумевал не совсем ясное экономическое и социальное равенство. Луи Огюст Бланки, этот «генерал революционных масс», писал, что «коммунизм — это защита индивидуума». Слово капитализм появилось сначала у Луи Бланка (Организация труда, 1848–1850), затем у Прудона (1857) и в словаре Ларусса (1867), но настоящая мода на него пришла в начале XX в. Слово капиталист более живое. В 1843 г. Ламартин восклицал: «Кто узнает Революцию в наших руках? Вместо свободного труда и свободной индустрии Франция продана капиталистам!» Другие новообразованные слова не получили такого распространения: имеются в виду слова буржуазизм и соллектизм.

Однако, воспоминания о 1789 г. не утратили своего значения. Якобинцы, Террор, Общественное спасение — все эти слова и связанные с ними воспоминания продолжали будоражить умы, они использовались как примеры или пугала. Для большинства реформаторов слово «Революция» оставалось магическим, сохраняло созидающую силу. В 1871 г., во времена Коммуны, Рауль Риго заявлял: «Мы не создаем законность, мы делаем Революцию».

• Искусство в его разнообразии и единстве: в Европе всякая форма искусства выходит за рамки региона, где она возникла, идет ли речь о Каталонии (вероятно, именно здесь возникло романское искусство), об Иль-де-Франс, о Ломбардии, Флоренции эпохи Кватроченто, Венеции Тициана или о Париже периода импрессионистов.

Так исторически сложилось, что каждая строящаяся в Европе крепость, каждый княжеский дворец, собор притягивали к себе художников (в смысле — деятелей искусства) со всего континента. В качестве примера возьмем Дижон, столицу герцогов Бургундских и Клауса Слютера[17] в XV в. Одних только путешествий итальянских художников эпохи Ренессанса достаточно для того, чтобы понять, как достижения художественной школы, возникавшей в одном городе, становились достоянием художественной школы другого города. Фреску, которую начинал создавать один художник, мог закончить другой; в строительстве того или иного собора могли принять участие поочередно множество разных архитекторов. Так, церковь Санта Мария дель Фьоре во Флоренции строилась по одним архитектурным чертежам, а ее купол был воздвигнут благодаря стараниям и смелости Брунеллески.

Свою роль играли требования роскоши, каприз государя или богатого торговца: без этого трудно понять, как достижения искусства получали столь быстрое распространение в эпоху, когда средства сообщения были еще медленными и не столь доступными, как сегодня. В XV, XVI вв. итальянские мастера (те самые, кого Франциск I приглашал к своему двору) были учителями всей остальной Европы. В XVIII в. их заменили французские мастера, носители классического искусства, которых можно было увидеть даже в далекой России… Сколько появилось тогда в Европе Версалей, сколько было создано французских парков!

Европа всегда знавала приливы художественной моды, вариации которой медленно достигали расцвета и также медленно уступали место другим. Достижения искусства известны всем: романское искусство, готическое искусство, искусство барокко, классическое искусство…

Поражает хронологическая глубина каждой художественной эпохи. Так, готическое искусство господствовало на протяжении почти трех веков, хотя в южной части континента оно не распространилось южнее Бургоса и Милана, поскольку настоящее Средиземноморье не относилось к нему благосклонно. Напротив, еще в начале XVI в. Венеция оставалась городом готической архитектуры, хотя и на свой оригинальный манер. К 1550 г. Париж также оставался готическим. Архитектура Возрождения встречалась довольно редко: строящийся Лувр, ныне исчезнувший Мадридский дворец, Фонтенбло, где работал Приматис и куда приехал умирать Леонардо да Винчи. С начала XVI вв. все большую популярность приобрел стиль барокко, возникший одновременно в Риме и Испании и являвшийся продуктом Контрреформации (об этом говорит его прежнее название — искусство иезуитов). Отметим, что этот стиль «захватил» и протестантскую Европу. Он также получил большую популярность на востоке континента: в Вене, в Праге и Польше.

В XVIII в. быстрое развитие получила национальная французская архитектура. Чтобы понять урбанизацию, которая в значительной мере изменила облик наших городов (Бордо, Тур), нужно посмотреть на архитектурный облик Ленинграда (Санкт-Петербурга), построенного на пустом месте, где отсутствовали какие-либо постройки, могущие стеснить свободу архитекторов. Он остается, безусловно, самым красивым городом XVIII в., в высшей степени выражающим наше понимание перспективы и городского ансамбля.

Поразмышляем теперь немного о живописи и музыке, которые также являются частью общеевропейского культурного наследия.

Сложно в нескольких словах рассказать об истории музыкальных инструментов и технических достижений в музыке, которыми в Европе были отмечены последовательно сменявшиеся эпохи. Вначале это были музыкальные инструменты, пришедшие к нам со времен античности — от флейты до арфы, затем к ним добавились орган, клавесин, скрипка, которая популярностью своей обязана итальянским виртуозам (хотя смычок в его нынешнем виде появился только в XVIII в. благодаря французу), фортепьяно и т. д.

Чередование музыкальных форм связано, конечно же, с развитием музыкальных инструментов. В Средние века пение с аккомпанементом или без него было господствующей формой музыки. Полифония, возникшая в IX в., использовала орган для сопровождения литургического пения в его низких октавах. В XIV–XV вв. возникло Новое искусство флорентийцев — многоголосное пение, в котором музыкальные инструменты участвовали наравне с голосами. Это «новое искусство» достигло совершенства в музыке а капелла Палестрины (1525–1594).

Но постепенно вокальная музыка уступала место инструментальной, что стало особенно заметным после появления смычковых инструментов. Речь шла о зарождении концертной музыки, камерной музыки, написанной для небольшого числа инструментов, например квартета. Вначале под камерной музыкой подразумевали светскую, придворную музыку, которую противопоставляли музыке церковной. Такие музыканты, как Энрико Радеска или Карло Фарина, были «камерными» (придворными) музыкантами. Камерная музыка — это был прежде всего диалог, искусство особого рода разговора. Колыбелью этой музыки стала Италия с ее кончерти Гроссии: сначала группы инструментов говорят между собой, затем один инструмент дает ответ всему оркестру (Корелли, 1653–1713, был первым музыкантом, исполнявшим сольные партии, но подлинным мэтром всегда считался Вивальди, 1678–1741). Германия отдавала предпочтение сонате (два инструмента, а иногда один). Во Франции была популярна сюита, в которой гибко сочетались различные танцевальные движения.

Появление симфонии означало возникновение крупной оркестровой музыкальной формы, крупной не только из-за числа исполнявших ее музыкальных инструментов и используемых музыкальных средств, но и из-за числа слушателей. В XVIII в. Стамиц начал представлять форму сонаты как симфонию. В следующем веке, в эпоху романтизма, музыка эволюционировала в направлении увеличения оркестра, усиления роли солиста, совершенствования виртуозности исполнения (Паганини, Лист).

Особо следует выделить итальянскую оперу, родившуюся во Флоренции в конце XVI в. Она получила распространение не только в Италии, но и в Германии и во всей Европе (Моцарт, Гендель, Глюк создавали вначале итальянские оперы); позднее появилась так называемая немецкая опера.

Что касается живописи, то ее эволюция — хотя в этом случае более уместно говорить о революции — захватила всю Европу: даже когда течения в живописи противоречат друг другу, то эти противоречия остаются едиными для всей Европы. В истории европейской живописи было, по всей видимости, две крупнейшие революции: итальянская революция эпохи Возрождения, когда живописное пространство стало пространством геометрическим, что произошло задолго до открытий Галилея и Декарта, которые «геометризировали» мир: вторая революция произошла во Франции в конце XIX в. и затронула саму субстанцию живописи. Она привела к возникновению кубизма и абстрактной живописи. Когда мы говорим о Франции и Италии, то делаем это только, чтобы сказать о «колыбели»: но если говорить о наиболее крупных именах в живописи и о новаторах, то в обоих случаях мы увидим общеевропейский характер данных революций. Сегодня правильнее говорить о западной живописи, поскольку она вышла за пределы Европы.

По правде говоря, любой крупный европейский город, если посмотреть на его архитектурный облик или на его музейные собрания, предлагает нашему взору схожую стратификацию, одинаковые художественные пласты. И даже если один город по преимуществу барочный, другой ближе по своей архитектуре к эпохе Ренессанса, а третий являет собой пример архитектуры классицизма, если Венеция гордится своей характерной готикой, а Падуя — романской архитектурой, то все равно, любой европейский житель повсюду находит архитектурные формы, которые он знает, понимает, считает своими.

• В Европе очень рано сформировались общее материальное пространство, монетарная экономика, развивавшиеся при активном использовании морских и речных путей, а также сухопутных дорог, пригодных для гужевого транспорта.

Уже на ранних этапах европейской истории использование вьючных животных позволяло преодолевать Альпийские горные преграды (перевалы Бреннер, Сен-Готард, Симплон, Мон-Сени). В обиходном языке можно было встретить такие странные названия, как «большие повозки», означавшие караваны мулов, пересекавшие горную гряду, что позволяло в свое время товарам из Италии проникнуть на Север и Северо-Запад Европы, куда отправлялись богатые ткани и продукты роскоши с Востока. В XVI в. в Лионе оживленная торговля и ярмарки обеспечивались товарами, доставляемыми сюда по рекам, гужевым транспортом или «большими повозками» со стороны Альп…

Железные дороги, появившиеся в середине XIX в., позволили убрать препятствия на пути торговли внутри континентальной Европы. Ее материальная цивилизация основывается отныне на быстром товарообмене, посредниками в котором выступали крупные промышленные и торговые города.

Остановимся на двух примерах, иллюстрирующих эту долгую историю. Первым таким примером могут быть караваны венецианских торговых галер. В XV в. они курсировали главным образом по Средиземному морю, но некоторые доходили до Брюгге и Лондона; в то же время широко использовались наземные дороги, доходившие до Венеции, где немецкие торговцы имели, в частности, большой общий склад.

Другим примером, характерным для XVI в., может служить денежный и вексельный оборот, отправной точкой которого была Севилья. Одни и те же суммы денег перемещались с места на место, обеспечивая оборот товаров и расчетов.

В этих условиях становится понятно, почему различные регионы Европы были подвержены одним и тем же циклам. Так, в XVI в. в Испании наблюдался значительный рост цен, что было вызвано притоком в страну большого количества драгоценных металлов, используемых для чеканки монет. Этот рост цен затронул всю Западную Европу и докатился даже до Москвы, хозяйство которой еще оставалось примитивным.

• XIX в., в котором эта игра достигла наибольшего размаха, не выдумал сам ни «европейского равновесия», ни «европейского согласия», ни «баланса сил».

Система сдерживания возникла много веков тому назад. Это не результат умных расчетов послов или их хозяев, а скорее спонтанная, почти бессознательная реакция на события политических деятелей.

Правила игры всегда одни и то же. Если одно государство слишком усиливается или кажется слишком сильным (так произошло с Францией времен Франциска I в 1519–1522 гг.), то соседи перемещаются на другую чашу весов, чтобы уравновесить его силу, заставить его быть более осторожным и умеренным в его притязаниях. Поражение при Павии (1525), пленение короля Франции доказало, что в этом случае произошла ошибка: слишком сильным властителем оказался Карл V. Против него выступили соседи, взяв в союзники даже турок.

Возросшая мощь государств делала все более опасными подобные расчеты. Вскоре одна только Англия в силу своего островного положения могла себе позволить безнаказанно использовать «баланс сил»: будучи географически удалена от этих «качелей», она довольствовалась тем, что поддерживала «игру» своими деньгами и войсками, в основном деньгами. Долгое время она играла против Франции, выступая на стороне ее противников, но когда Германия (одержавшая победу над Францией в 1871 г. потому только, что Англия, а вместе с ней и вся тогдашняя разделенная Европа не захотели предотвратить конфликт) слишком усилилась после 1890 г. по причине экономического подъема и демографического роста, то тогда возникли сначала Антанта, а затем и Русско-французский союз. Оказавшаяся окруженной противниками, Германия ощущала себя слишком сильной для того, чтобы позволить держать себя в узде, но одновременно недостаточно сильной, чтобы убедить других в своем неоспоримом превосходстве. Результатом этого стала война.

Две Европы

Нынешний мир, по примеру Европы, также озабочен достижением «равновесия». На планете появилось два лагеря, «восточный» и «западный»; со своей стороны, нейтральные страны заняты поисками третьего пути, который только тогда оказывается правильным, когда он подкреплен силой. Эта старая система представляет собой не что иное, как стечение сложных взаимозависимых обстоятельств, которые грозят увлечь в пучину конфликтов весь мир подобно тому, как в этой пучине столько раз оказывалась Европа.

• Крах попыток достичь единства насильственным путем: единственным уроком всей этой однообразной истории конфликтов является то, что насилие всегда оказывалось недостаточным условием для навязывания единства всему европейскому дому.

Если не опускаться в глубь веков вплоть до Карла Великого, достаточно вспомнить Карла V (1500–1558), который представляется наиболее симпатичным из всех тех, кто, к своему несчастью, стремился к гегемонии. О чем он мечтал? Завоевать весь тогдашний христианский мир и защищать его против неверных мусульман и сторонников Реформации. Источником его «имперской идеи» были старые мечты, вдохновлявшие некогда испанские завоевания.

Казалось бы, в распоряжении императора было все: войска, великолепные полководцы, преданность сторонников; он пользовался поддержкой крупных банкирских домов; его дипломатия не имела себе равных, он обладал господством на море и распоряжался заморскими «сокровищами», поскольку в его царствование Испания могла использовать в торговых или политических целях золото и серебро, добываемые в Америке. Объясняется ли его неудача сопротивлением Франции, как об этом много говорили? И да, и нет. Да, потому что ни одно из его успешных начинаний не позволило ему покорить огромную Францию (огромную, учитывая скорость тогдашних коммуникаций), оказавшуюся в самом «центре» европейских государств. В 1529 г. он подписал с ней ничего не значащий мир. Позднее он потерпел поражение в столкновении с протестантской Германией (1546, 1552–1555) и мусульманской Турцией: турки угрожали Вене и нападали на испанское побережье, доходя до Гибралтара.

В конечном счете он не смог преодолеть противостоящее ему европейское единство: против него использовались все средства, даже такие скандальные, как союз с султаном.

В XVII в. Людовик ХIV смог добиться господства в Европе, но только на короткое время — на период нескольких тяжелых экономических лет. Европа в целом тогда ослабла, что сыграло на руку крестьянской Франции с ее недостаточно развитыми капиталистическими отношениями, но с сильным политическим режимом, существовавшим вплоть до смерти Кольбера, последовавшей в 1683 г. Как только экономика перешла в стадию оживления (что произошло после 1680 г.), обстановка резко изменилась: уже в 1672 г. наводнения в Голландии не позволили французам завладеть Амстердамом; в 1688 г. Вильгельм III Оранский стал в определенной мере хозяином Англии; в 1692 г. флот Турвилля был практически разгромлен в морском сражении. В ходе войны за испанское наследство Франция не смогла ни противостоять всем своим противникам, ни тем более овладеть Иберийским полуостровом, а значит — и всеми богатствами испанской Америки.

Является ли наполеоновская авантюра событием того же ряда? С одной стороны, столько военных побед, а с другой — непоправимое поражение в Трафальгарской битве (1805)! Французские завоевания как бы завязли в континентальной Европе, тогда как Англия смогла развернуть свои силы на водном пространстве. Достаточно было 100–150 кораблей, чтобы сделать невозможной переправу через Па-де-Кале (а ведь еще в 1805 г. это считалось простым делом) и помешать перейти через Мессинский пролив: Неаполь был в руках французов или Мюрата, а Сицилия оставалась под властью Бурбонов.

То же случилось и с гитлеровской Германией, против которой сформировалась мощная коалиция, объединившая большинство государств мира.

• Общий рынок и политическое единство: можно ли сегодня добиться политического объединения Европы, не прибегая к насилию, используя лишь стремление к нему государств-партнеров? Программа уже намечена, и она вызывает явный энтузиазм; вместе с тем налицо серьезные трудности на этом пути.

Мы уже упоминали некоторые из них: в первую очередь, имеется в виду объединение только Западной Европы (нужно было создавать единую Европу «из того, что от нее осталось»); к тому же, европейское единство ставит внеевропейские проблемы, поскольку в плане экономическом и политическом это объединение затрагивает равновесие в мире. Один банкир сказал 14 ноября 1958 г.: «В некоторых частях мира опасаются, что Европейский союз начнет осуществлять дискриминационную политику в отношении остального мира». Иными словами, она сможет делать выбор между товарами из Тропической Африки, расположенной к югу от Сахары, и товарами из Латинской Америки…

Но главные трудности — это трудности внутренние, институционные, которые сложно преодолеть, подписав договор или найдя компромисское решение.

Можно ли рассчитывать на то, что правительства «Европы государств» (по выражению генерала де Голля) пойдут на взаимные уступки, откажутся от своих суверенных прав?

Восьмого августа 1950 г. Андре Филип заявил на Совете Европы: «Вот уже год, как наше Собрание соглашается на все компромиссы, стремясь преодолеть разногласия. Каков результат? Ничего не было сделано. Общественное мнение перестанет нас поддерживать, если мы не докажем, что собрались здесь с целью сформировать действительно единую Европу». Семнадцатого августа тот же политический деятель угрожал, что «начнет делать Европу в другом месте».

С тех пор прошло 11 лет, и вот в Брюсселе Поль-Анри Спаак, министр иностранных дел Бельгии, заявляет 10 января 1962 г., накануне заключения соглашения по сельскому хозяйству (оно будет-таки заключено 14 января, о чем он еще не знает): «Все заставляет верить, что не может быть единой и эффективной Европы без наднациональной настройки. Европы, состоящей из отдельных частей, явно недостаточно… Чем больше я буду жить, тем настойчивее буду бороться с правилом единодушия и вето. Я уже был свидетелем того, что произошло в ООН несколько недель тому назад, когда СССР наложил свое вето. Схожий опыт я приобрел недавно в НАТО, когда единственного голоса оказалось достаточно, чтобы помешать принятию твердого и конструктивного решения по вопросу о Германии и Берлине. То, что я вижу сегодня во Дворце конгрессов, не может изменить моей убежденности. Я напрасно пытаюсь обнаружить конструктивный дух в развернувшихся дискуссиях. Каждый отстаивает интересы своих крестьян. Если бы не было этого проклятого правила единодушного принятия решений, то переговоры в Совете Европы шли бы гораздо быстрее… Нам предлагают тот же принцип разъединенной Европы и в области международной политики. Но ведь это приведет к хаосу. Например, пять стран могут прийти к единому мнению по вопросу об отношении к коммунистическому Китаю, а шестая страна сможет заблокировать все решения… Я спрашиваю себя, правильно ли мы поступаем, отказываясь от принципа наднациональности в этой области?»

Эти аргументы заслуживают внимания. Но там, где представлены различные точки зрения, правила принятия решений большинством не обязательно являются панацеей. Квалифицированное большинство может стать результатом торгов, группового компромисса, т. н. «закулисных переговоров», что не обязательно даст лучшие результаты, чем правило вето. Вопрос в том, насколько политические тенденции современных государств Европы могут совпадать друг с другом, хотя бы в том, что касается наиболее животрепещущих вопросов. Без понимания этого мы рискуем опять оказаться жертвами поиска печально знаменитого «европейского равновесия», который не исчезнет и в новом европейском доме.

Сторонники объединенной Европы не устают повторять, что единство может быть достигнуто только в результате свободных дискуссий.

Не нужно никакого перевеса, заявил один немецкий предприниматель (1958): мы не нуждаемся ни в наполеоновской Европе, ни в гитлеровской. «Единство, основанное на силе, грозит взрывом, как только ослабнет давление господствующей нации. Сегодня перед своими глазами мы уже имеем соответствующую модель такого единства: это государства, объединенные Варшавским договором вокруг российской державы, политически и экономически направляемые в единственных целях отстаивания российских интересов (sic)».

Эта цитата, взятая из множества других, хорошо объясняет проблему. Для одних, нужно объединить Европу или то, «что от нее осталось», против советской угрозы. Это американская политика создания «щита» против СССР. Когда обсуждался план Шумана 15 декабря 1951 г., председатель французского правительства Поль Рейно был категоричен: «Вспомним, что отказ от политики Пентагона, заключающейся в защите Европы на Пиренеях, принадлежит генералу Эйзенхауэру, который не переставал повторять, что европейские страны, с Францией во главе, хотели объединенной Европы. Делайте сами выводы об отказе от этого плана».

Эти политические и даже военные расчеты могут противостоять иным соображениям, более разумным и реалистичным. Вспомним, как сенатор Андре Арменго, член Европейской парламентской ассамблеи, обрисовал проблему в своей замечательной лекции, произнесенной им в феврале 1960 г. По его мнению, Европа в своем развитии ограничена, с одной стороны, подъемом социалистической экономики, родившейся в октябре 1917 г. в «Петрограде» (о которой «все классические экономисты говорили, что у нее нет будущего»), и всемирным национальным движением народов, находившихся в колониальной зависимости от Европы — с другой. В этих условиях Европа должна организоваться на принципиально новых основах: не под воздействием погони за капиталистическими прибылями, что создает уклад, при котором преимущества «есть удел меньшинства», а в зависимости от оптимального использования рабочей силы. Иными словами, это совершенно иной принцип объединения.

Будут ли услышаны эти мудрые мысли, которые ставят проблему не по отношению к прибыли, а по отношению к тому благу, которое может извлечь для себя человек? В этом смысле соперничество между Востоком и Западом может заключаться в том, чтобы найти наилучшее решение тех общечеловеческих проблем, которые стоят перед обществом XX в.

Речь идет не только о том, чтобы узнать, удастся ли реализовать подлинное европейское единство, но также и о том, будет ли оно принято двумя блоками, господствующими в современном мире. Оба блока могут выражать озабоченность либо экономическими претензиями будущего союза, либо его вероятной политической ориентацией. Будет ли эта ориентация способствовать спокойствию в Европе, а также тому, что Германия смирится с изменениями своих границ; или она будет способствовать возрождению агрессивной Европы? Согласится ли политическая Европа принять участие в решении проблем слаборазвитости в мире (от этого зависит жизнь всех людей, поскольку судьбы мира отныне неразрывно связаны) или она откажется делать ставку на будущее, оставаясь в рамках своекорыстных национальных расчетов, в рамках «нации Европа», по-прежнему отдавая дань устаревшим амбициям? Короче, станет ли Европа фактором умиротворения или останется прежней, т. е. фактором напряженности в мире, какой мы ее слишком хорошо знали?

• Это равнозначно постановке основополагающего вопроса: на что окажется способной в будущем европейская цивилизация?

Нужно ли напоминать, что нынешние строители Европы об этом очень мало задумываются? Все их дискуссии о таможенном урегулировании, о ценообразовании и производстве, все их взаимные уступки показывают, что дух практического расчета остается господствующим. Создается впечатление, что предпринимаемые шаги не выходят за рамки сугубо технических и технократических решений, за рамки обсуждений специалистами вопросов экономики и планирования. Никто не отрицает, что эти вопросы крайне важны.

Но предоставлять людям эти умные расчеты в качестве единственной пищи для размышлений значит плохо их знать, не учитывать того энтузиазма и даже безумия (впрочем, не лишенного мудрости), которые некогда двигали Европой. Может ли основываться общеевропейское коллективное сознание только на сухих цифрах? Или же действительность грозит вырваться из тисков подобных расчетов, пойти гораздо дальше, оказаться непредсказуемой?

Беспокоит также то обстоятельство, что вопросы развития европейской культуры оказываются на последнем месте в разрабатываемых программах. Никто не занимается ни проблемами мистики, идеологии, религиозных верований, Революции, социализма, ошибочно полагая что эти последние уже отжили свой век. Но Европа не состоится, если не будет опираться на силы, которые ее сформировали, которые еще бурлят в ее недрах. Иначе говоря, она не состоится, если будут продолжать пренебрегать всеми видами гуманизма.

У Европы нет выбора: или она будет опираться на них, или однажды они потрясут ее основы и увлекут за собой. Европа не государств, а народов — это прекрасная программа действий, но ее еще предстоит разработать.

Постскриптум 1966 г.

Европа шести не стала зрелой так быстро, как того желали ее сторонники или энтузиасты, присутствовавшие при ее рождении. Англия не захотела платить цену своего вхождения в союз, и прерванные генералом де Голлем в январе 1963 г., переговоры стали свидетельством неудачи в процессе объединения, которая, даже будучи временной, продолжает сказываться.

Европа шести в ближайшем будущем станет «третьей мировой силой» только при том условии, что к ней присоединится максимально возможное число стран. Турция стала ассоциированным членом в 1963 г. Вопрос о присоединении Испании, Австрии, может быть, Дании, а также, возможно, представляющей Африку Нигерии остается нерешенным.

Периодически возникают экономические проблемы, но они постепенно решаются. Медленно рождается сельскохозяйственная Европа (соглашения от 14 января 1962 г., 23 декабря 1963 г. были достигнуты не без труда; соглашение относительно общих цен на зерновые от 15 декабря 1964 г также оказалось непростым). Остается решить вопросы, связанные с ценами на говядину и молочную продукцию. Но проблема Европы лежит не только в экономической плоскости. Экономика подготовила союз, стимулировала необратимые процессы. Нынешние безотлагательные проблемы связаны с политикой: слияние национальных институтов, создание наднациональных органов, в частности европейского правительства и парламента.

Остается также зафиксировать устав общего сельскохозяйственного фонда. Именно из-за этого вопроса и из-за проблемы полномочий «Комиссии» возник кризис, который в период с июня 1965 по январь 1966 г. определял деятельность «европейской шестерки». Тридцатого января 1966 г. было заключено соответствующее соглашение. Но Франция возражает против того, чтобы вопросы, затрагивающие национальный суверенитет, решались мажоритарным голосованием. Очевидно, что необходимо строить Европу вне узкопонимаемого национализма, но Франция, увы, не подает в этом примера.

• Латинская Америка представляет собой огромное обитаемое пространство. Создается впечатление, что ее жители носят слишком просторные одежды. Пространства настолько много, что оно пьянит населяющих ее людей.

Отметим, что с тех пор, как воздушное сообщение уменьшило колоссальные расстояния между странами и районами континента, путешествующий иностранец рискует упустить из виду это важнейшее обстоятельство.

Еще недавно хватало шести часов, чтобы пересечь, а точнее облететь бассейн Амазонки, для чего раньше требовались неимоверные усилия (это сплошной тропический лес, говорят бразильцы). Вчера границу между Аргентиной и Чили можно было преодолеть на двухмоторных самолетах — эти небольшие легкие аппараты летели низко над широкой долиной Кумбры, прямо над железной дорогой, проложенной между горными хребтами. Сегодняшние четырехмоторные самолеты могут подниматься выше и пролетать над Андами, как бы не замечая этой горной преграды. В пятнадцати — десяти минутах полета находятся высокогорные ледники, пролетев над которыми самолет опускается в пустынные аргентинские степи или к чилийскому побережью. Воздушное сообщение связывает между собой все регионы Латинской Америки: авиация есть всюду.

Но, говоря откровенно, лишь привилегированные слои могут позволить себе эти роскошные путешествия, которые позволяют вам покинуть Мехико, где северный ветер накануне ночью подморозил садовые растения, чтобы через короткий промежуток времени очутиться в жарком климате Юкатана, Веракруса или оказаться рядом с райскими водами и цветущими садами Тихоокеанского побережья, в Акапулько. Равным образом только высокорентабельные и роскошные товары могут перевозиться воздушным путем: морские деликатесы из Чили самолетом направляются в Аргентину, а скот и мясопродукты самолетами доставляются из Мендосы через Кордильеры в Сантьяго или в шахтерские поселки, расположенные в пустынной северной части Чили.

Иначе говоря, эта новая арифметика расстояний все еще представляет собой исключение, несмотря на видимую доступность воздушного транспорта. На аэродромах Рио-де-Жанейро самолеты взлетают

Испанская Америка и португальская Америка:

Испанская Америка занимает большее пространство и была гуще заселена, чем португальская Америка

«Происхождение» чернокожего населения Америки

или приземляются ежеминутно. Но лишь небольшая часть населения передвигается по воздуху — это привилегия буржуазии, если так можно сказать. Самолет в Латинской Америки пока не является народным средством передвижения (подобно поезду, автобусу, автомашине), что отличает ее от Европы.

Латинская Америка, жила, формировалась и продолжает существовать на пространстве, измеряемом шагами человека или животного. Здесь нельзя говорить о железных дорогах: сеть их невелика. Нельзя говорить и об автодорогах: некоторые из них великолепны, но в целом они немногочисленны, постоянно строятся или перестраиваются. Передвижения в Латинской Америке медленны, что остается ее характерной особенностью.

Вот почему никогда нельзя терять из вида эту подчиненность человека расстояниям, когда вы в своем воображении скачете на лошади или передвигаетесь по дорогам вместе с Мартином Фьерро, гаучо героической эпохи, которого создал в 1872 г. Хосе Эрнандес, или с Сегундо Сомбра, последним свободным бродячим гаучо аргентинской пампы, созданном в 1939 г. талантом Рикардо Гуиральдеса, или прокладываете себе дорогу в заросших кустарником, засушливых и голодных пространствах северо-востока Бразилии, описанных в произведениях Эуклидеса да Кунья (1902). Эта же зависимость от расстояний прослеживается в заметках Лусио Мансилья, которые он публиковал в газете Трибуна (Буэнос Айрес, 1870) и где он описывал бесконечное пространство внутренней Аргентины, населенное в ту пору индейцами; или в путевых заметках англичанина, принявшего аргентинское гражданство, Энрике Хадсона (1841–1922), путешествовавшего по пустынной в то время Патагонии.

О том же говорят путешествия немца Александра Гумбольдта (1769–1859) и француза Огюста де Сен-Илера (1799–1835). Оба они иностранцы, но они были настолько влюблены в страны, которые описывали, что их произведения стали неотъемлемой частью южноамериканской литературы.

Одним из самых живых образцов классических путешествий такого рода были, безусловно, переходы караванов мулов с их заранее намеченным и почти хронометрированным маршрутом, с их «вокзалами», представлявшими собой ранчо, где останавливались на ночь люди и животными с поклажей. Эти караваны часто называют предшественниками автоперевозок и железнодорожного сообщения. Караваны были одними из первых способов освоения пространства, которое и по сей день остается диким и малоосвоенным. Мы на примере Европы знаем, что если человек не пускает корни на одном месте, если он с легкостью покидает свою землю, то это происходит от того, что рядом или чуть дальше есть много еще не освоенного пространства. И сегодня, как в XVI или в XVII вв., огромные стада передвигаются внутри континента, чтобы оказаться в конце концов на традиционных ярмарках скота (пример тому штат Байя в Бразилии). Здесь мы сталкиваемся с примитивной и недорогой формой освоения пространства, с дешевым капитализмом, существование которого обусловлено наличием бесплатного или почти бесплатного пространства.

В этих условиях представляется вполне естественным, что люди как бы теряются, тонут в пространстве, что города располагаются в месяцах пути от метрополий или колониальных столиц, что провинции (некоторые из них больше по площади, чем Италия или Франция), управляются почти самостоятельно (так было еще в недавнем прошлом), потому что у них нет иного способа выжить. В обеих Америках так называемая «американская демократия» с присущим ей собственным, автономным управлением есть во многом порождение фактора пространства. Это пространство имеет тенденцию тормозить развитие, сохранять все как есть до тех пор, пока это не оказывается побежденным.

• Великая мечта прошлого: оторвать крестьянина от первобытной, варварской природы. Природа Южной Америки формировала и продолжает формировать замечательных, трудолюбивых, но бедных людей: это гаучо аргентинской пампы, бразильский кабокло, мексиканский крестьянин, пеон. Последний всегда готов восстать против своего положения при условии, что у него найдется достойный лидер, подобный выдающемуся Эмилиано Запате, который сражался вблизи Мехико с 1911 по 1919 г.

В чем состоит проблема? Не в том ли, что необходимо вырвать крестьян из тисков нищеты, которая является сутью их «варварства»? Все интеллектуалы XIX и даже XX в. мечтали именно об этом. Не о том, чтобы приручить этих людей (как дрессируют диких лошадей), но о том, чтобы научить их жить, ухаживать за собой, читать. Это важнейшая задача, которая и сегодня окончательно не решена: мы часто слышим о «крестовых походах» по преодолению неграмотности, которые устраивают группы энтузиастов из числа учителей, врачей, гигиенистов.

Крестьяне, эти герои-варвары, естественно нашли свое место во многих романах XIX и XX вв.: романтические произведения показывают крестьян перед лицом наступления цивилизации, описывают их любовные переживания. Их символическая сентиментальность часто превращает эти произведения в романы «розовой серии», которые тем не менее не теряют присущей им ценности объективного свидетельства: чуть подправь, и они превращаются из романов «розовой» в романы «черной серии».

Мартин Фьерро (1872), живший в аргентинской пампе, конечно, мужлан, но вместе с тем он христианин, преодолевающий тяжелые условия существования своей тягой к поэзии: он поет и слагает стихи. Вместе с тем честь свою он защищает ударом ножа в пульперии, этой разновидности кабачка, где хозяин торгует алкоголем… В романе Донья Барбара Ромуло Гальегос (прогрессивный президент Венесуэлы, свергнутый в результате военного переворота в 1948 г.) выводит на сцену женщину. Имя героини выбрано так, чтобы никто не ошибся, представляя ее себе: красивая, восхитительная, но дикая плутовка, бессовестная — все эти достоинства и недостатки позволяют ей завладеть всем, что она желает. Однако, ей не удается одержать верх над наивным, нежным и симпатичным «доктором права», которого случай забрасывает в сельскую глушь, на берег реки, которую можно пересечь только на пароме. Путешествие скрашивает лишь стрельба в спящих кайманов. И вот мы видим, как наш доктор правовед стреляет в них, подобно Буффало Биллу… За свой роман La Negra Augustias его автор Франсиско Рохас Гонсалес был удостоен в 1944 г. мексиканской национальной премии политературе: его героиня также красива, наивна, но одновременно — и с этим нужно согласиться, иначе роман лишается сюжета, — возглавляет жестокую, безжалостную банду разбойников. И здесь есть свое чудо: эта тигрица становится ручной, полюбив скромного учителя, который учит ее читать. Ангустиас приняла цивилизацию и вышла замуж за учителя.

Подобные романы не обязательно сентиментальны: Voragine (1925) колумбийца Хосе Е. Риверы представляет собой грустное повествование о герое, погубленном Амазонкой. Характерно, что, будучи по жанру «розовыми» или «черными», эти романы выступают против природы, той природы, которая делает человека диким. Отсюда мораль: нужно приручить природу, чтобы цивилизовать или освободить человека. Если верить Бенхамину Сюберкасо, своими несчастьями Чили, например, целиком обязана своей «дикой географии» (Una geografia loca, 1940).

Эта литература, присущее ей видение мира принадлежат вчерашнему дню. Понемногу они уходят за горизонт, оставляя иногда чувство сожаления.

• Возникает социально направленная, сражающаяся крестьянская литература: сегодня обездоленный, изолированный от мира пространством или нищетой человек становится предпочитаемым литературным героем, но его взяла на вооружения литература, яркая, полная насилия, направленная на достижение конкретной цели. Эта литература представляет своего героя в качестве жертвы общества, самой цивилизации, оказывающейся так же безразличной к тяготам жизни, как и дикая природа.

Новая литература обозначила поворот, наступление нового, революционного по своей сути времени. Это свидетельствовало об осознании собственно южноамериканских проблем, о падении доверия к тому, что «цивилизация» сама по себе является благом. Отсюда ее трагический реализм и ее отчаяние.

Роман Мариано Асуэлы (1873–1952) Те, кто внизу (1942) представляет собой не что иное, как долгий крик. Он погружает нас в многоплановую и безликую революцию, которая формировала (так и не сформировав до конца) современную Мексику начиная с 1910 г. и которая унесла около миллиона человеческих жизней, прежде всего бедняков. Это история горстки революционных солдат, которых ожидает смерть (эту смерть автор имел возможность наблюдать воочию, поскольку был врачом одного из революционных отрядов); история людей, оказавшихся безоружными перед лицом общества, в котором богатые слишком богаты и слишком жестоки, а бедные слишком бедны, слишком многочисленны и слишком наивны.

Многочисленные романы великого бразильца Жоржи Амаду рисуют жизнь бразильского Северо-Востока — края голода, эмиграции, вечной нищеты. Они наполнены невиданной красотой и неслыханным насилием. Несмотря на ангажированность автора, его романы являют собой пример правдивого отражения примитивной жизни местных крестьян, свидетельствуют о голодной драме в деревне с ее почти феодальным устройством, где даже земля противостоит человеку.

Внимательно читая латиноамериканских авторов, мы повсюду находим те же тревожные свидетельства. Возьмем в качестве примера эквадорского писателя Хорхе Икаса. Если посмотреть на карту, то Эквадор покажется совсем маленькой страной (хотя по площади, 450 000 км, она больше Италии и в прошлом году намеревалась принять миллион имигрантов при населении в два миллиона). Альфонсо Перейра (герой его романа Уаси Пунго, вышедшего в свет в 1934 г.) живет вместе со своей семьей высоко в горах, куда добирается по тропе, протоптанной мулами. Естественно, что он не ожидает, что в городе у дочери может родиться внебрачный сын, которой хватило глупости, чтобы поддасться уговорам индейца. В горах об этом ничего не знают. И вот они поднимаются в горы. Холод пробирает до костей. Дойдя до болотистой местности, мулы останавливаются. Путешественники спешиваются. Тогда «три сопровождавших процессию индейца, вытерев холодный пот со своих лиц, начинают подготовку к тому, чтобы перенести хозяев на своих спинах: они снимают пончо, закатывают холщовые панталоны, снимают шерстяные шапки, скатывают пончо и кладут их на шею, тем самым позволяя холоду проникнуть через дыры их одежды… Они подставляют плечи всей семье (отцу, матери и дочери) и те перебираются со спин мулов на спины людей». После этого процессия продолжает движение через болото.

Это захватывающая и волнующая литература. Вероятно, что именно тяжелая действительность заставляет авторов уделять особое внимание деревенской жизни, делая акцент на нищете сельских жителей. Нищета рабочих, прозябающих в промышленных предместьях и далеких шахтерских поселках, чаще всего остается без внимания. Литература ее еще не прочувствовала. Одним из редких свидетельств бедственного положения городских низов (за исключением социологических обследований, интересующих только кучку специалистов) является дневник полуграмотной чернокожей бразильянки Каролины Марии де Хесус, жившей в одном из бидонвилей Сан-Паулу. Это не литературное произведение, не социологическое обследование, но подлинный документ, опубликованный во Франции в 1962 г. под названием Свалка в издательстве Сток.

Но за очень редким исключением, латиноамериканская литература концентрирует свое внимание на нищете крестьян, которая представляется безнадежной и потому способной вызвать бунт, насилие, революцию. Среди прочих причин именно эта объясняет столь сильное влияние кубинской революции Фиделя Кастро, революции прежде всего крестьянской, на остальную Латинскую Америку. Каковым бы ни было ее будущее, она означает исторический поворот. По меньшей мере показывает любому думающему человеку в Латинской Америке, что, какими бы ни были его личные пристрастия, что настало время разобраться с существующими социальными и политическими проблемами, принять необходимое решение.

• Этнические пространства: сегодня нет ничего проще, чем географически объяснить распределение рас по местам их обитания. Прошлое все объясняет.

• Экономические колебания выступают как непредсказуемые отливы и приливы. Америка следует своей материальной судьбе. На эту гонку она обречена уже на протяжении многих веков и чаще становится ее жертвой, чем получает от нее выгоды.

Разумеется, она следует за международной экономической конъюнктурой. Но когда долго приходится бежать в цепочке, взявшись за руки, то у участников забега возможны две позиции: одна — находиться в числе первых, вести за собой других, а другая — быть в конце цепочки, делать гигантские прыжки, чтобы не отстать от остальных. К сожалению, Латинская Америка всегда в конце — она делает нелепые прыжки, над которыми только она одна не смеется. Она должна торопиться и, если хочет производить и продавать свои ресурсы, вынуждена делать это на невыгодных для себя условиях, всегда продавая задешево сахар, кофе, каучук, нитраты, какао. Отсюда чередующиеся «циклы» ее экономического развития, сопровождаемые непредвиденными и неожиданными срывами.

Этот процесс является ключом к пониманию экономического прошлого и настоящего Южной Америки. Она всегда вынуждена была подчиняться требованиям мирового спроса на сырьевые ресурсы, что было характерно как для прежней экономики колониального типа, так и для нынешней зависимой экономики.

Иностранные капиталисты (лучше сказать, крупные международные компании) в союзе с крупными собственниками и местными политиками всегда ориентировали промышленность континента на добычу и производство сырья, которое можно было экспортировать, вынуждая сырьевые районы концентрировать все усилия на исключительном одном роде деятельности, забывая про остальные. В долговременной перспективе такое целенаправленное усилие могло бы для какой-то одной страны принести долгожданные плоды, но изменчивость мирового спроса регулярно сводила на нет все ранее предпринятые усилия. Тогда приходилось резко менять направление экономического развития, переключая его на другую отрасль производства, что зачастую предполагало перевод усилий и инвестиций в другой регион.

Климатическое разнообразие, огромное пространство позволяли Южной Америке выдерживать смены ориентации такого масштаба, но в плане разумного использования территории и людского потенциала это означало бессмысленную трату усилий: именно частые перемены такого рода помешали в масштабах всего континента создать устойчивые, стабильные и здоровые экономические структуры, воспрепятствовали закреплению на земле крестьянства.

Первым из таких циклов стал некогда цикл добычи драгоценных металлов, начавшийся сразу после завоевания континента — это были сначала «золотой цикл», продолжавшийся в основном до середины XVI в., а затем «серебряный цикл», завершившийся примерно в 1630–1640 гг. Добыча серебра и золота требовала огромных человеческих жертв: если бы не массовое насильственное привлечение к труду индейцев, кто бы согласился в Потоси, например, работать в шахтах и заниматься плавкой металлов на высоте 4000 м над уровнем моря, в условиях нехватки дров, пищи и даже воды? Слитки серебра отвозились к Тихоокеанскому побережью, затем транспортировались до Кальяо, порта в Лиме, и оказывались, наконец, в Панаме, откуда караваны мулов и речные баржи доставляли их до берегов Карибского моря. И уже только потом испанские флотилии доставляли серебро в Европу.

Кто же оказывался в выигрыше от этой громоздкой системы? Торговцы, испанские «чиновники», деловые люди, уже тогда имевшие международные интересы, такие как генуэзские торговцы и банкиры, ставшие официальными кредиторами мадридского двора… Конечно, сама Америка от этого ничего не выигрывала: здесь постоянно не хватало золотых слитков, серебряных и металлических денег, тканей, пшеничной муки, растительного масла, вина, чернокожих рабов…

Когда в XVII в. залежи серебра в Потоси начали иссякать, несчастная Латинская Америка оказалась практически предоставленной самой себе.

В 1680 г. золотая лихорадка охватила португальскую Америку: здесь на приисках работали в основном чернокожие рабы. Добыча золота замедлилась к 1730 г., что совпало с оживлением серебряных рудников в Новой Испании (нынешняя Мексика). В результате бразильская провинция Минас-Жерайс опустела, и здесь начали выращивать хлопок.

Схожим образом можно обрисовать «животноводческий цикл», который имел множество вариантов и продолжался до нашего времени (скотоводство в Аргентине); «сахарный цикл», начатый в больших масштабах в Бразилии и продолжившийся к концу XVII в. на Антильских островах (Ямайка, Сан-Доминго, Мартиника); «кофейный цикл», получивший особое развитие в XIX в. в Бразилии и потребовавший больших пространств, в том числе внутренних земель. После 1945 г. в некоторых районах Аргентины получило большое развитие хлопководство, пришедшее на смену выращиванию растений, используемых для производства дубильных веществ…

Целой книги не хватило бы для рассказа о такого рода монопроизводствах или монокультурах. Сегодня, будем надеяться, эта система, неоднократно разоблаченная как катастрофическая, доживает свои последние дни, на смену придет отраслевое развитие промышленности, и национальные экономики начнут формироваться в соответствии с требованиями нашего времени. Однако все экономические структуры Южной Америки до сих пор несут на себе отпечаток этого старого нерационального развития, для которого были характерны, всплески активности, спады, беспрестанные перемещения: каждый раз оживали в результате деловой активности те или иные провинции или города, а затем так же внезапно они пустели или оказывались обреченными на переориентацию развития, что стоило дорого и влекло за собой большие социальные издержки.

• Первый подъем Америки был связан с ее аграрной по преимуществу экономикой. Но успех США (столь очевидный по сравнению с умеренными достижениями Канады) объясняется также и еще одной удачей — пристрастием к морю.

Повсюду, с юга до севера, вода, водные пути, барки, рыболовецкие и грузовые парусники, позднее быстроходные клипперы, что играло огромную роль в развитии. Суда плавали по морям, достигали Европы, Средиземного моря, Антильских островов, Южной Америки, Тихоокеанского региона. Этим объясняется та опасность, которую представляли для английской торговли и флота быстроходные парусники инсургентов, действовавшие даже в Ла-Манше с 1776 по 1815 г. Они нанесли существенный ущерб англичанам в период победоносной войны США против Англии (1812–1815), о которой «большая» история той поры говорит мало, поскольку все внимание уделяет Наполеону.

Начиная с XVII в., море способствовало процветанию некоторых американских городов. Введенные англичанами меркантилистские правила торговли требовали, с одной стороны, чтобы американские колонии закупали в метрополии все нужные им промышленные товары (даже те, что производились в других странах Европы), а с другой — чтобы они продавали в Англию или ее колонии все свою сельскохозяйственную продукцию (за исключением некоторых товаров, ввоз которых в Англию был запрещен: зерновые, рыба). И тем не менее Пенсильвания, например, в 1766 г. смогла продать в Англию товаров на 40 тыс. фунтов и закупить у нее товаров на 500 тыс. фунтов. Этот парадокс неоднократно отмечался в литературе.

«Так как же вы покрываете разницу?» — спросили у Бенджамина Франклина, специально вызванного на заседание одного из комитетов Палаты общин, чтобы он смог объяснить эту ненормальную ситуацию.

Территориальное формирование Соединенных Штатов

«Разница покрывается, — говорил он, — за счет товаров, отправляемых на Антильские острова, где они продаются либо жителям островов, либо французам, испанцам, датчанам и голландцам; другие средства поступают за счет продажи товаров, отправляемых в другие североамериканские колонии: в Новую Англию, Новую Шотландию, Каролину и Джорджию; часть товаров направляется также в другие страны Европы… Повсюду в качестве оплаты мы получаем или живые деньги, или векселя, или продовольственные товары, что позволяет нам оплачивать покупки в Великобритании. Все это, в добавление к доходам от деятельности наших купцов и наших моряков, к доходам от транспортных услуг, оказываемых нашими кораблями, в конечном счете концентрируется в Великобритании для уравновешивания торгового баланса».

К доходам от обширной трехсторонней торговли прибавлялись доходы от фрахта, от разрешенной Англией торговли из иностранной страны в иностранную страну, не считая доходов от очень активной контрабандной торговли и от каперства. Нельзя при этом забывать и доходы от рыбной ловли: американские моряки не упускали не одной возможности заработать на море.

К концу XVIII в. ситуация была такова: тоннаж флота США превышал тоннаж флота всех других наций, за исключением Англии, и, пропорционально населению, Соединенные Штаты превратились в первую морскую державу мира. Морская торговля сделала их составной частью мировой экономики, заставляя США подчиняться ее законам, играть по ее правилам, но вместе с тем позволяя пользоваться и преимуществами. Все эти хитрости общества, которое, как ни одно другое, создавалось за счет кредитов, имели одно объяснение: это общество было вынуждено компенсировать свои слабости, изыскивать драгоценные металлы, которых ему недоставало для оплаты закупаемых извне товаров.

Морская торговля изобиловала удивительными приключениями в далеких странах: прибытие морских караванов, груженных «американской» пшеницей в Средиземное море или в порты революционной Франции; успехи в «незаконной торговле с испано-португальской Америкой»; плавания в Тихом океане сначала через мыс Горн, а гораздо позднее через порт в Сан-Франциско. Сразу после обретения независимости от Англии (1782) бывшие колонии начали искать пути в Китай. Именно стремление найти промежуточный порт для остановки своих судов, направляющихся в Китай, а также для китобойных судов, промышляющих в Тихом океане, заставило Америку послать в 1853 г. эскадру «черных кораблей» адмирала Перри в Токийский залив, что привело к хорошо известным последствиям.

Характерны имевшие некогда место встречи американских кораблей в далеких морях. Так, трехмачтовое судно «Лев», перевозящее в Китай английского посла лорда Мак-Картни, в феврале 1793 г. сделало остановку на острове Сен-Поль, на юге Атлантики, где встретилось с пятью судами охотников на тюленей (три французских и два английских судна), которые подготавливали экспедицию для транспортировки 25 тыс. тюленьих шкур для продажи в Кантон; перевозить их собирались на полу-французском, полу-американском корабле из Бостона, доставлявшем в Китай, помимо шкур, мех канадских бобров. Через несколько месяцев посол заметил это судно в Кантоне, что позволило ему захватить его в качестве военного трофея, поскольку посол узнал к тому времени, что в январе 1793 г. начались военные действия между Англией и Францией.

Другой интересный пример. Во время кругосветного путешествия находящийся на службе у русского царя Коцебу, сын немецкого поэта, увидел в порту Южной Аляски (26 апреля 1825 г.) двухмачтовое американское судно из Бостона, оно пришло сюда через мыс Горн с продовольствием, которое выменяло в небольшой русской фактории 21 тыс. шкур морского котика. Эти шкуры уступали меху знаменитого камчатского бобра, калана, но покупатель надеялся продать их в Кантоне, направляясь в Китай через Сандвичевы острова. «По прибытии данного судна в порт Аляски весь экипаж, включая капитана, был пьян; лишь счастливый случай позволил кораблю избежать мелей и рифов, но американцы настолько хорошие моряки, что даже в состоянии алкогольного опьянения они умеют выходить сухими из воды».

Это было также время китобойного промысла, на котором специализировались Нью-Йорк и Новая Англия. Писатель Герман Мелвилл (1819–1891) оставил описание мира грубых и неотесанных китобоев, который он знал не понаслышке, их тяжелого и опасного существования, а также жизни в маленьких городах типа Нангукета и Нью-Бедфорда, процветавших за счет этого единственного в своем роде промысла. Китобойный промысел начал клониться к упадку после 1850 г., когда нефть и газ пришли на смену ворвани в качестве средства освещения.

В ту же эпоху флот США столкнулся с серьезной конкуренцией со стороны английских паровых судов, сделанных не из дерева, а из металла. Это был сильный удар, который, впрочем, был частично компенсирован поворотом США в сторону континента: начался период освоения внутренних земель. Завоевывать принадлежащее им пространство, идти все дальше на Запад, строить железные дороги, налаживать прибрежное и внутреннее речное судоходство — эти задачи заставили США отвернуться от океана. Освоение внутреннего пространства стало их новым шансом.

Согласно американскому обычаю, если одно дело перестает быть главным, появляется другое: все усилия концентрируются на новом направлении, а старое предается забвению. Можно сказать, что Америка променяла океан, уже разделенный на сферы влияния, на огромную часть американской суши, которой она полностью завладела в собственных интересах.

• Ни одно событие американской истории так хорошо не изучено, как Война за независимость в Северной Америке (1773–1783). Однако необходимо рассматривать его в соответствующем контексте.

Закат французской империи в Америке (1762) сделал менее ценной английскую помощь и более жесткими требования метрополии. Тем не менее, вначале ни колонии, ни Англия не стремились к разрыву: это происходило постепенно как следствие недоразумений, недостаточных уступок, неэффективных актов насилия. Все процессы деколонизации, проходившие затем в мире, вплоть до сегодняшнего дня, разворачивались по схожему сценарию, представляя собой череду событий, плохо поддающихся разумному объяснению.

Была ли не права Англия, отказываясь пойти на более быстрые и широкие уступки, требуя сначала повышения налогов, что объяснялось издержками войны против Франции, а затем отменяя их и сохраняя при этом единственный налог на чай, что привело к известным событиям 16 декабря 1773 г. в порту Бостона, когда ящики с чаем были выброшены за борт? Английская политическая традиция гласит, что нельзя вводить налоги без согласия налогоплательщиков, а американские англичане не были представлены в парламенте. Какая же это была ошибка!

Ошибается ли английский историк, который в 1933 г. заметил, что начиная с середины XVIII в., британская империя, которая до того концентрировала свои усилия на Америке и Атлантике, переориентировалась на Индийский океан и Индию? Бенгалия была оккупирована в 1757 г. Тогда же интенсифицировалась торговля с Китаем. Не началось ли тогда же поспешное обращение капитализма к Дальнему Востоку, при одновременном отходе от Нового Света, что объяснялось погоней за более высокими прибылями?

Все эти, а также другие причины привели к масштабному конфликту, завершившемуся унижением Англии. Вмешательство Франции и Испании способствовало успеху восставших. Однако в 1782 г. эти последние тайно подписали мир с Англией, покинув союзников… В итоге согласно Версальскому мирному договору (1783) Англия потеряла меньше того, что могла потерять. Впрочем, она очень быстро заметила, что экономическое благополучие с лихвой компенсировало политическое поражение. Историк имеет возможность спросить себя, хотя и не получит ответа, что бы стало с Англией, если бы вскоре не произошла промышленная революция, которая надолго обеспечила ей превосходство в мире.

Но если мы говорим здесь о судьбе Соединенных Штатов, то акцент нужно делать не на международном аспекте событий, не на действиях Лафайета, не на далеких подвигах байи де Сюффрена, не на ловкости и реализме Бенджамина Франклина, но на самой независимости, на Декларации о независимости, провозглашенной 4 июля 1776 г., на Конституции 1787 г. В эти ключевые для ее истории годы молодая Америка обрела самосознание.

Когда мы говорим «молодая Америка», то имеем в виду определенную Америку, первую, которая обрела форму: географически она располагалась на обращенной к Атлантике части континента; экономически она была прежде всего аграрной страной; господствующее положение в ней занимал класс землевладельцев, класс, к которому принадлежали сами отцы основатели «американской демократии», портрет которых история сильно идеализировала, представив почти лубочные картинки.

Узнать, кем были на самом деле все эти деятели — от Джорджа Вашингтона до Томаса Джефферсона, которым хватило воли и уверенности в своих силах, чтобы создать лучшую Конституцию в мире, ни в коем случае не будет проявлением к ним неуважения, а, наоборот, будет только полезно. Уже давно было сказано: отцы основатели создали конституцию, основанную «на философии Гоббса и религии Кальвина». Но они также полагали, что «человек человеку волк», что его «телесный дух» противоположен духу Божьему. Генерал Нокс писал Вашингтону: «Американцы в конечном счете это люди, которым свойственны бурные страсти, присущие этому животному» (1787).

В Декларации было заявлено и о праве на возмущение, и о равенстве всех людей перед законом. Но главной идеей, которая беспокоила и обусловливала поступки этих собственников, этих деловых людей, этих законников, этих плантаторов, спекулянтов и финансистов, этих «аристократов», была идея о том, что необходимо защитить собственность, богатство, социальные привилегии. Уже при рождении Америки существовали богачи, которых их богатство, пусть даже умеренное, ставило во главе других. Достаточно послушать отцов основателей, собравшихся в Филадельфии, чтобы написать Конституцию, достаточно прочесть их письма, равно как и письма их соратников, чтобы уяснить себе течение их мысли. Так, молодой плантатор Чарльз Пинкней заявлял, что только тот, чье состояние превышает 100 тыс. долларов, может быть президентом республики; Гамильтон требовал, чтобы был положен конец «наглости демократии». Для всех них, как для дочери губернатора Пегги Хатчинсон, простонародье — это «грязная и неопрятная толпа», the dirty mob. Послушаем молодого губернатора Морриса: «Толпа начинает думать и размышлять. Бедные рептилии! Они мирно греются на солнце, но тут же способны укусить… Джентри (благородное общество — Примеч. пер.) начинает их опасаться». И Мэйсон соглашался: «Мы были слишком демократичными… Не нужно впадать в другую крайность». Трудно найти человека более приверженного святым принципам демократии, чем Джереми Белкнап, который тем не менее писал одному из своих друзей: «Будьте верны тому принципу, что правительство происходит от народа, но заставьте народ думать, что он не способен самостоятельно собой управлять».

Таков был дух времени. Предлагаемый порядок, который обозначили именем свободы и равенства, был порядком, укладом зарождающегося капитализма. Власть и ответственность принадлежат богатым. Всем другим сделали большую уступку: они будут защищены от произвола богатых законом, как, впрочем, и богатые будут защищены законом от бедных. Отныне американская конституция может считать себя революционной, новой, провозглашающей равенство, но только в той мере, в какой она уравновешивает животные импульсы человека, остающегося эгоистичным и жестоким.

Конституция 1787 г. — это механизм просчитанных противовесов. Нужно, «чтобы властные полномочия были так равномерно распределены между различными сословиями… чтобы ни одно из них не могло выйти за пределы предусмотренных для него законом рамок без того, чтобы другие сразу же не могли положить этому конец» (Джефферсон). Что касается общества, то никто и не собирался ликвидировать имеющиеся привилегии, прежде всего привилегию священной собственности, но зато всем гражданам была предоставлена возможность выбрать для себя путь приобретения привилегий, т. е. возможность заработать деньги. Что верно, так это то, что в огромной и тогда еще «новой» Америке этот путь представлялся довольно легким.

Ричард Хофштадтер иронически описывает этот идеал: «Отцы основатели верили, что разумно построенное государство позволит избежать столкновения интересов классов, различных социальных и политических групп путем создания гармоничной системы взаимной фрустрации».

Действительно, нужно признать, что если американская история XIX в. предстает перед нами как широкая и жестокая борьба частных интересов, проходящая под знаком «святого соперничества», то в то же время она представляется более «оправданной», более справедливой, чем в капиталистических странах Европы, поскольку она приносила выгоды не одному закрытому привилегированному классу: общество было более открытым и позволяло каждому испробовать свой шанс и попытаться преодолеть социальные барьеры. Человек самостоятельно всего достигший (Self made man) — это классический образец прежней Америки, которая сегодня, может быть, находится в процессе исчезновения.

• С самого начала США определились как нация пионеров, что, впрочем, можно сказать о любых нациях, имеющих в своем распоряжении широкие пространства, которыми нужно овладеть и которые необходимо заселить и обустроить; то же можно сказать о России, Бразилии или Аргентине например. Географическая экспансия есть первая, начальная форма (которая к тому же определяет другие) всякого развития, идет ли речь об экономике, о нации, о государстве или о цивилизации.

• Американская цивилизация сформировалась в три этапа: сначала на побережье Атлантики; затем на пространстве от Атлантического до Тихоокеанского побережья; и наконец, «по вертикали», посредством индустриализации. Судя по всему, именно второй этап — завоевание Дальнего Запада и формирование нового протестантства — определил основные аспекты американской модели жизни: уважение к личности, упрощенные религиозные верования, направленные на благие цели (взаимопомощь, общее церковное пение, социальный долг…), главенство английского языка, перед которым другие языки отступают.

Можно ли сказать о таком обществе, что оно религиозно? Да, почти на 100 %, говорят социологические обследования. В 1782 г., т. е. в первые годы существования Америки, Бенджамин Франклин заявлял: «Соединенным Штатам атеизм неизвестен; неверие встречается, но редко и себя не показывает». И сегодня нет ни одной официальной речи, где не упоминался бы Создатель. Всякое действие, направленное за пределы Америки, охотно рассматривается как «крестовый поход», проводит ли его Вудро Вильсон или генерал Эйзенхауэр. Даже различия в социальном положении имеют свое религиозное выражение. Внизу пирамиды находятся баптисты, представляющие народные слои и еще вчера очень бедные; «шикарнее» мир методистов; представители епископальной церкви (т. е. имеющие епископов) более изысканы, для них характерны торжественные богослужения, заимствованные у англиканской церкви. По замечанию одного из историков, это церковь нуворишей, «мыло для мерзких людей».

Но на деле, в глазах самих американцев принадлежность к той или иной церкви не имеет существенного значения. В плане религиозном общество толерантно, плюралистично, разделено на церкви, имеющие самые разные «названия», притом что единственной настоящей Церквью в привычном для нас смысле остается католическая. Ничего нет удивительного в том, например, что в одной семье можно встретить представителей разных церквей или «сект», потому что каждый свободен веровать так, как он того желает, лишь бы верил: это и есть единственное обязательное условие. В Бостоне, к примеру, можно увидеть небольшую «церковь» ультрамодной архитектуры. При входе в нее указано, что она не предназначена для исправления какого-то одного религиозного культа, но что каждый верующий, независимо от его вероисповедания, волен прийти сюда и вознести молитву. В полумраке можно увидеть большую плиту, чем-то напоминающую алтарь, на которую через отверстие в крыше падает свет; за плитой находится полог, составленный из кусочков зеркального стекла, что напоминает о «мобилях» Кальдера…

Какая веротерпимость, может подумать европеец, если он не знает, что светское образование и атеизм на западный манер, прежде всего на манер, принятый во Франции, где образование и государственная политика являются светскими, в США практикуются редко, что они здесь просто немыслимы. Однако здесь существует некая форма иррелигиозности, рационализма, похожая на ту, которая распространилась в Европе после выхода в свет книги Дарвина Происхождение видов путем естественного отбора (1859) и книги Ренана Жизнь Иисуса (1865). Эта рационализация мышления проявляется в распространении деизма, который становится все более неопределенным.

Для культурного равновесия Америки важно другое: католицизм новых иммигрантов, прежде всего ирландцев, а затем немцев, итальянцев, славян, мексиканцев, который изначально казался труднопреодолимым препятствием на пути единения культур, в конечном счете приспособился, и хорошо приспособился, к американской жизни, интегрировался в нее. В этом плане роль первых переселенцев католического вероисповедания — ирландцев — была решающей.

В Америке католическая церковь, прежде всего озабоченная сохранением своего единства в мире и своей иерархии, согласилась на отделение ее от государства в противоположность ее отношению к этому вопросу в других странах, где она занимает главенствующее положение; католическая церковь вписалась также в американский национализм; помимо этого, она согласилась на сознательную концентрацию своей деятельности на деяниях благотворительности, что соответствует духу американской жизни. Заявление одного американского архиепископа в этом смысле показательно: «Честное голосование и корректировка социальных отношений значат больше для славы Божьей и спасения души, чем ночные самобичевания или паломничества в Компостель».

Подобно протестантским церквям, католическая, насчитывающая сегодня в США 30 млн приверженцев, сумела создать здесь ассоциации, школы, университеты но, в отличие от протестантских церквей, не могущих похвастаться большими успехами в деле привлечения на свою сторону городского пролетариата, в этой социальной среде она добилась заметных успехов.

Чем объяснить относительную неэффективность протестантской церкви в деле обращения городских жителей (хотя в данный момент мы наблюдаем ее обновление)? Быть может, причина тому ее обуржуазивание и расхолаживание ее проповедников, почивших на лаврах в результате успехов, достигнутых в сельской местности в XIX в.? Не будем упускать из виду, что религиозная Америка, а в целом и вся культурная Америка, подвергается постоянной угрозе обогащения верующих, их привязанности к буржуазным ценностям.

Религиозный фактор есть одно из объяснений успехов, достигнутых в деле единства американской цивилизации. Разумеется, имеются и другие объяснения: жизненная сила нации, находящейся на подъеме, притягательность общественного устройства, где только деньги определяют социальные границы, где до недавнего времени каждому был открыт путь к обогащению. Для европейского иммигранта принять эти общественные правила значит отказаться от старых, европейских норм, обрести надежду.

Таков либеральный аспект этой цивилизации, которая, впрочем, не позволяет индивидууму уклоняться от выполнения неписаных правил американской жизненной модели. Если самому иммигранту трудно к этому привыкнуть, если он испытывает чувство понятной ностальгии, то его дети озабочены в первую очередь тем, чтобы раствориться в массе американцев. Все социологи отмечают, что дети иммигрантов испытывают желание вытравить у себя следы их национального происхождения.

В итоге в процессе ассимиляции самую большую роль сыграло обилие американских «шансов» (удач): фронтир, индустриализация, рост крупных городов, т. е. возможностей обогатиться, поскольку именно обогащение благоприятствует ассимиляции. Ирландцы, например, проделали большой путь от первого поколения иммигрантов 1830-х годов, живших в «хижинах», до ирландцев второго или третьего поколения, живущих «за кружевными занавесками». Таким образом, растущее богатство Америки обеспечило влияние ее первичной цивилизации на потоки новых переселенцев.

Если эта начальная цивилизация достаточно рано и решительно дистанцировалась от своих английских корней, она тем не менее осталась в большей степени англо-саксонской, чем подлинно европейской. Континентальная Европа всегда смешивала свои средиземноморские и нордические традиции. Андре Зигфрид писал: «Этого взаимопроникновения двух цивилизаций не хватает Америки, где англо-саксонская составляющая поглотила все». Безусловно, это достойно сожаления в той мере, в какой исторический случай превратил остальную часть континента (за исключением Канады) в сугубо латинский мир, прежде всего в мир испано-португальский, а затем и итальянский. В результате обе Америки плохо понимают друг друга, им трудно друг друга понять. В этом заключается драма сегодняшнего времени.

• Виной тому история и география.

• Чтобы понять эту эволюцию, вернемся на мгновение к эпохе трестов

В юридическом смысле под словом трест, нужно понимать объединение акционеров различных компаний, которые делегируют уполномоченным, доверенным лицам право представлять их. Следовательно, уполномоченные как бы объединяют различные компании, которые, в соответствии со своим уставом, не имеют права объединяться. Мы сталкиваемся с одним из способов обойти закон. Некоторые из этих трестов объединяли смежные, дополняющие друг друга производства; в том случае, когда эти объединения оказывались достаточно могущественными, они имели тенденцию к образованию монополии, хотя размеры США делали подобную операцию сложной. Примером подобного треста может служить созданная Джоном Рокфеллером (1839–1937) в 1870 г. компания Стандарт Ойл (Огайо), которая в 1879 г. преобразовалась в настоящий трест. Этот трест включал в себя предприятия по добыче, транспортировке, переработке нефти, а также по ее продаже (прежде всего за границей); продажа нефтепродуктов вскоре резко возросла в связи с развитием автомобилестроения.

Таким трестом, а одновременно и очень крупным предприятием была также корпорация Юнайтед Стейтс Стил, основанная в 1897 г. Джон Рокфеллер; отошедший от управления Стандарт Ойл, но продолжавший заниматься финансовыми спекуляциями, воспользовавшись отсутствием в ту эпоху налогового контроля, сколотил огромное состояние (в дальнейшем часть его пошла на благотворительность), что позволило ему приобрести залежи железной руды около Верхнего озера (на самом деле они ему отошли в счет уплаты долга). Чуть позже он тайно построил флот транспортных судов для перевозки руды по Великим озерам. Затем он вступил в сговор со стальным королем Эндрю Карнеги (1835–1919), владевшим сталелитейными предприятиями в Питтсбурге. Вместе с банкиром Дж. П. Морганом они основали гигантскую корпорацию или трест Юнайтед Стайтс Стил, которая сконцентрировала в своих руках 60 % американского сталелитейного производства. Перед самым началом котировки акций корпорации на бирже Морган удвоил ее капитал, а следовательно, и рыночную стоимость. Делая это, он прогнозировал (и оказался прав) резкий рост деловой активности.

Эти операции, равно как и другие такого же рода (например в сфере железных дорог), показывают не только технику ведения дел, но и царящую тогда атмосферу: это был жестокий и бессовестный капитализм, напоминающий политику времен Макиавелли. В этом смысле Рокфеллер, Карнеги, Морган не так далеки от владетельных особ эпохи Возрождения.

Резкий подъем деловой активности продолжался со времен золотой лихорадки в Калифорнии (1849), а точнее с 1865 г. (сразу после капитуляции армии южан в Аппоматоксе) вплоть до начала XX в. Магнаты с хмурыми или, наоборот, улыбающимися лицами создавали «собственную» Америку. Они разрушали, обходили препятствия, почти не скрываясь, давали взятки. Один из них писал: «Если вы платите, добиваясь правильного решения, то вы поступаете законно и справедливо. Если человек идет в неверном направлении и готов его поменять только после получения за это денег, то вы обязаны пойти ему навстречу и купить должностное лицо, так как в этом случае вы выиграете время». Цель оправдывает средства; справедливо то, что в наших интересах…

Это была эпоха крупных экономических свершений, строительства железных дорог, золотой лихорадки в Калифорнии, заселения Запада, эпоха новых людей, выскочек, оправдывающих живучесть мифа о человеке, который сам себя сделал… Это были годы инстинктивного циничного капитализма. Разумеется, тогдашние деловые люди, сражающиеся друг с другом и идущие на компромиссы, не смотрели на себя нашими глазами. Это были бойцы, не стесняющиеся в средствах для достижения поставленной цели, масштабы которой определяли масштабы их собственной личности. Если быть до конца справедливыми, то, может быть, поскольку речь шла о «наилучших бойцах», они имели право так действовать?

• Трудно даже себе представить, до какой степени изоляционизм был одной из характернейших особенностей США.

Чувство изоляции частично возникло сразу после обретения независимости, когда появилось ощущение, что удалось создать совершенно новый мир, полностью отличный от старой Европы и лучший по всем показателям. Психоаналитики назвали бы это «бунтом против родителей». Спонтанно это чувство подпитывалось также автономным, независимым прошлым континента, освоением огромного пространства, что само по себе давало ощущение безопасности.

Америка получила свободу заниматься только своими внутренними проблемами, поддерживать собственное благополучие, воздвигать, подобно Великой китайской стене, таможенные барьеры, которые ограждали ее от остального мира, не бояться угроз соседей и бессовестно увеличивать свою территорию. Ее собственные территориальные завоевания представляли собой в глазах американцев экспансию, тогда как морские завоевания других держав представлялись как чудовищные колониальные предприятия. В XIX в. они поддерживали отношения в основном с остальной частью американского континента, что нашло отражение в доктрине Монро (1823): Америка для американцев. Доктрина, выдвинутая президентом США, утверждала полнейшую незаинтересованность страны в европейских делах. В последующие годы доктрина Монро еще часто будет использоваться как в отрицательном, так и положительном качестве.

Но предать полному забвению существование остального мира было нельзя: торговля, импорт, экспорт, дипломатические отношения продолжали развиваться; демонстрация силы по отношению к своим соседям в 1898 г. привела США в Пуэрто-Рико, где они остаются до сих пор, на Кубу, где их уже больше нет, на далекие Филиппины, откуда они до сих пор так и не ушли, несмотря на независимость, предоставленную архипелагу. Да и остальной мир стучался в двери США, где становилось все больше иммигрантов из Европы, Японии, Китая. Естественной и одновременно опасной реакцией на приток иммигрантов стало закрытие границ США в 1921–1924 гг. Этот шаг стал настоящей катастрофой для всего мира и для Европы, измученной Первой мировой войной: США как бы перекрыли клапан избыточного давления.

Одновременно США, сыгравшие большую роль в исходе Первой мировой войны, ушли из активной мировой политики сразу же после подписания Версальского мирного договора, хотя и были одними из его инициаторов, отказались вступить в Лигу Наций. Они как бы оставили остальной мир, поручив его хрупкому и ненадежному, хотя и не тронутому войной, английскому владычеству, которое представляло собой — мы об этом уже говорили — результат длительных морских экспедиций. Впрочем, одним из важнейших факторов американского вмешательства в 1918 г. как раз и было стремление сохранить ведущую роль Англии в мире: сами они к этому уже привыкли, и им казалось, что таким образом они сохраняют будущее собственной англо-саксонской цивилизации.

В свое время Вудро Вильсон, не желавший ухода Америки из мировой политики, потерпел поражение, но затем Франклин Делано Рузвельт на совещаниях в верхах, проходивших накануне окончания Второй мировой войны в Ялте, Тегеране, Рабате, добился успеха в деле возвращения своей страны на мировую арену. Посредством разного рода обязательств он кроил мир, будущее которого тогда определить было затруднительно, признаем это. Быть может, в еще большей мере, чем Вильсон, Рузвельт слишком уступал сиюминутным потребностям и спорным моральным принципам? Конечно, содействуя освобождению колониальных стран, он подчинялся американским традициям, но в то же время он тем самым ослаблял весь Запад, ставил под удар Латинскую Америку, экономическая жизнь которой находится в «колониальной» зависимости от США. К тому же подарить половину Европы СССР означало отказаться от священного принципа права народов на самоопределение. Но Рузвельт полагал, что установление мира во всем мире требовало ограничения прав малых народов. Он хотел одного — разоружить все страны мира, за исключением четырех крупнейших держав той эпохи, а именно Китая, СССР, Англии и США. Возможно, что и он до конца не сумел избавиться от ностальгии по былому изоляционизму: если нам нужно вмешиваться в мировые дела, так пусть уж мир ведет себя спокойно…

Это не мы, а сами американцы объясняют таким образом позицию Франклина Д. Рузвельта. Конечно, с этим можно поспорить. Но она отвечает довольно распространенному мнению не-американцев, а прежде всего европейцев. Многие наблюдатели за пределами Нового Света полагают, что американцы пришли к лидерству в мире, сами того не желая, заранее не просчитав последствий. У американцев отмечалась тенденция упрощать проблемы, сводить их к вопросам здравомыслия и доброй воли, полагать, что возникшие трудности вызваны предрассудками и эгоизмом Старого Света. Немалое число их инициатив оказались спорными, быстро вышли из-под их контроля, доказывая тем самым, что кредитов и благородных принципов недостаточно для того, чтобы вести за собой остальной мир, что финансовое и экономическое господство, само по себе законное с точки зрения американских традиций, вызывает к себе такое же недоверие, как и старое колониальное господство, на которое оно, впрочем, похоже. Со своей стороны, американцы были уверены, что постигшие их неудачи являются результатом неблагодарности, зависти других народов, которым они пришли или хотели прийти на помощь.

На деле США просто учились понимать остальной мир, которым они так долго пренебрегали, которого не хотели замечать и которым отныне, для своей же безопасности, они должны уметь управлять, поскольку это возможно. Они серьезно отнеслись к этой задаче, признали некоторые из своих ошибок, что также отвечает давней хорошей американской традиции: верить в то, что они сделали, и охотно, без чванства признавать собственные ошибки, заботясь прежде всего об эффективности. В конечном счете чем быстрее исправишь прицел, тем больше у тебя шансов попасть в цель.

Так, президент Кеннеди собрал вокруг себя лучших специалистов в области экономики и политики, перед которыми была поставлена задача серьезного изучения возникших проблем. Один из журналистов отметил этот момент и добавил (21 мая 1962 г.): «Он заставил работать «таланты» и «мозги» в своем окружении, чтобы воспользоваться плодами их анализа и сделать выводы, определяющие его действия. То там, то здесь возникают неясности, остаются нерешенными многие вопросы, но в целом избранная им линия поведения понятна. Впервые заранее известны намерения президента США». Не нужно, однако, думать, что все дело в личности президента, в идеях интеллектуалов и гарвардских профессоров, призванных на помощь политике. Дело скорее в том, что в драматический и напряженный период, отмеченный такими событиями, как принятие плана Маршалла и война в Корее, напряженностью в мире, обусловленной проблемами Берлина, Кубы или Лаоса, американское общественное мнение училось понимать свою роль в мире и меру своей ответственности. Времена изоляционизма прошли.

Англосаксонский мир

• Расширение приграничной области, «фронтира» в американском понимании, стало основополагающим фактором в судьбе Южной Африки. Этого обстоятельства нельзя понять, если не провести параллели с «фронтирами» в США, в Бразилии, Аргентине, Чили, в Австралии и Новой Зеландии. Отсюда начинается всемирная история.

В Южной Африке эта граница возникла с первых дней осторожной и умеренной колонизации региона, с первого контакта между белыми поселенцами (которые, впрочем, быстро обзавелись черными рабами), племенами бушменов (пустыня Калахари) и представителями народностей банту. В приграничных областях осуществлялся обмен принадлежащего последним скота на изделия из железа, меди, на табак и разные безделушки. Эта граница постепенно перемещалась, все дальше удаляясь от строящегося города, уходя в засушливые и практически необитаемые районы: несмотря на периодические кражи скота и разного рода стычки, у разрастающейся белой колонии никогда не было здесь достойного и опасного противника.

Однако настоящая экспансия началась только после 1836 г., когда белые поселенцы проникли в Наталь, Трансвааль и Оранжевую провинцию. Проанализировать причины экспансии — значит понять ее проблемы и особенности.

Движущим фактором был не столько сам город (Кейптаун), долгое время остававшийся небольшим городским поселением, сколько то обстоятельство, что в его порту причаливали корабли с целью пополнить запасы продовольствия, прежде всего свежих продуктов, дать отдых экипажам, оказать помощь больным цингой… Из-за того, что производство зерна здесь не представляло большого интереса (его можно было дешевле купить в Индии, Бенгалии), равно как и производство вина (вина Капской провинции имели плохую репутацию, что было вполне заслуженно), местные крестьяне переключились на производство мяса, что приносило стабильный доход. Они стали продавать убоину, а также, несмотря на запреты, живой скот, прежде всего быков и овец… Разведение скота не требовало больших первоначальных затрат и обещало большую прибыль. К тому же, в отличие от зерна или вина, транспортировка скота была гораздо проще: скот сам приходил к портовым воротам.

Вот почему, начиная с XVIII в., поселенцы, занятые разведением скота, стали отодвигать границу и проникать на территорию местных племен: этот процесс продолжался на протяжении XIX в., то убыстряясь, то замедляясь, в зависимости от заходов в порт морских судов. Франко-английские войны XVIII в. лишь способствовали процветанию края и росту здесь деловой активности.

Но у этой экспансии были также и политические причины. Англия обеспечила себе господство над Южной Африкой. В 1828 г. английская администрация Капской провинции своим знаменитым 15-м указом установила равенство перед лицом закона белого и цветного населения. Кроме того, в 1834 г. в английской империи было запрещено рабство, однако выплачиваемые при этом компенсации были сочтены недостаточными (в 1828 г. на 55 тыс. белых приходилось 32 тыс. чернокожих рабов и 32 тыс. свободных африканцев). Эти меры, а также вторжение кафров в восточные приграничные территории в 1834 г. предопределили спустя два года миграционный поток (Великое переселение) белых крестьян и поселенцев, устремившихся к обширным зеленым плоскогорьям Оранжевой провинции и Трансвааля; переселенцы вскоре образовали здесь независимые государства, которые были признаны Англией соответственно в 1852 и 1854 гг. Что касается Наталя, то Англия за десять лет до этого просто аннексировала эту территорию.

Широкая экспансия, начало которой положило Великое переселение, стала в истории африканеров важнейшим событием, сопоставимым с завоеванием Дальнего Запада в США. Экспансия стимулировала расселение белых по огромным территориям, одновременно став причиной конфликтов с чернокожими туземцами, зулусами прежде всего, которые, со своей стороны, стремились к экспансии на юг; это их продвижение было остановлено только к 1879 г.

• Этническая однородность Австралии и Новой Зеландии объясняется почти полным исчезновением коренного населения; причем можно сказать, что в Австралии они исчезли полностью, а в Новой Зеландии в большинстве.

География этих стран сильно отличается друг от друга (Австралия — это целый континент, тогда как Новая Зеландия расположена на островах со сложным рельефом и изрезанными берегами, омываемыми бурными морями). Равным образом различно и прошлое населявших их народов.

Австралия была заселена давно, еще в VI тысячелетии до н. э. Создается впечатление, что ее первые обитатели — австралоиды — были отважными людьми, столкнувшимися здесь с бедными почвами, немногочисленными флорой и фауной. Австралийские племена с трудом добывали пропитание, существовали на грани голода. В конце концов они превратились в живой музей архаики, где социологи и этнографы получали представление о жизни примитивных обществ. Все споры и интерпретации по вопросу о тотемизме основывались на получаемых здесь сведениях.

Естественно, что эти племена, жившие еще в каменном веке, не смогли вынести контакта с белыми поселенцами. Их хрупкое общество разрушилось. Последний коренной обитатель Тасмании исчез в 1876 г. В самой Австралии коренные жители оказались в конечном счете в Квинсленде и на Северной территории (их осталось не более 20 тыс. человек).

В Новой Зеландии контакт белых поселенцев и коренных жителей был гораздо более драматичным, но его последствия в итоге оказались, менее разрушительными для народа маори, т. е. полинезийцев, населявших главным образом Северный остров. Маори принадлежали к цивилизации полинезийских мореплавателей и прибыли в Новую Зеландию в период между IX и XIV вв. Новая Зеландия стала, таким образом, южной границей расселения народов, обитавших в тропических странах с их банановыми рощами, культурами таро и ямса. Новая Зеландия расположена как бы на отшибе тропического мира: это страна с умеренным климатом, что и привело в восхищение европейских поселенцев.

Маори пришлось приспособиться к условиям жизни на Северном острове и научиться ловить птиц — единственных представителей дикой живой природы. Они адаптировались также и к тому, что единственными домашними животными у них оказались собаки, которых они привезли с собой. Они стали заниматься рыбной ловлей, причем не в бурных морских водах, но во внутренних водоемах: реках и озерах.

Научились, кроме того, собирать съедобные корешки растений. Приспособились к холодному климату, начали строить дома из дерева и ткать льняную одежду. Будучи привычными к постоянным межплеменным стычкам, они оказали решительное сопротивление европейцам.

Начатые маори военные действия оказались смертоносными не столько для вновь прибывших, сколько для них самих. Окончательное поражение они потерпели в 1868 году. Кроме того, маори стали жертвами заболеваний, которые принесли с собой белые переселенцы. Однако уже к началу XX в. они стали преодолевать этот чуть ли не оказавшийся для них катастрофическим кризис: если в 1896 г. маори насчитывали 42 тыс. человек, то в 1952 г. — уже 120 тыс., а в 1962 г. — 142 тыс. Большая рождаемость, семейные пособия, возможность найти работу в городах, в частности в Окленде, обусловили подъем маори и его движение к прогрессу. Сегодня маори составляют 6 % от всего населения Новой Зеландии (2 млн 230 тыс. человек) и не представляют серьезной опасности для единства новозеландской цивилизации.

• Невозможно представить себе Россию, которая бы не защищала пространство от Балтики до южных морей, не контролировала бы торговые связи между ними. По этой, а также по многим другим причинам Россию можно себе представить только с момента возникновения Киевского княжества (IX–XIII вв.)

Восточные славяне, т. е. народы арийского происхождения (как, впрочем, и все славяне), продвигаясь вперед, достигли городов, деревень и степей Днепра. Эта миграция, начавшаяся уже в новую эру, закончилась к VII в. На востоке славянские племена вошли в соприкосновение с народами, которые уже давно здесь обосновались: с угро-финами, спустившимися с Уральских гор; с племенами, пришедшими из Центральной Азии (их потомки вошли в историю под именами скифов, сарматов, камских булгар); с готами Вислы и Немана, аланами и хазарами (эти последние приняли затем иудейскую веру), выходцами с берегов Дона и Каспия.

Так возникла первоначальная Россия, представлявшая собой смешение европейских и азиатских народов, Россия малороссов. Быстрый рост городов, развитие жизненной активности на пространстве от Великого Новгорода на севере до Киева на юге невозможно объяснить без понимания решающей роли в этом процессе торгового пути от Балтики до Черного моря и далее, вплоть до Византии и Багдада, чьи богатства поражали обитателей Киевской Руси, толкая их на безумные набеги. По этому пути с севера на юг везли янтарь, меха, воск, рабов, а с юга на север — ткани, драгоценные шелка, золотые монеты. Археологи находили потом эти монеты по всей протяженности торгового пути, что свидетельствует о процветавшем в ту пору товарообмене. Именно обеспеченное торговыми связями благополучие играло решающую роль в развитии региона: без него не могли существовать города (сельское хозяйство здесь было развито еще слишком слабо), которые поддерживали друг друга, обмениваясь товарами, распрями, князьями.

Киевская Русь была вынуждена постоянно защищаться, прежде всего от набегов с юга. В этом большую помощь ей оказывали северные скандинавские страны, поставлявшие своих наемников. Эти последние были то слугами, то хозяевами, но всегда оставались готовыми к бою. Эти норманны, а еще лучше сказать — варяги, пришедшие большей частью из примитивной в ту пору Швеции, а также из Дании, испытывали притягательную силу «пути из варяг в греки» и поражались расположенными на этом пути блестящими городами: недаром они назвали эту страну Гардарики, что означало «королевство городов». Один из кланов этих скандинавских наемников и основал династию Рюриков, ранняя история которой плохо известна. Она появилась в X в., обосновавшись в Киеве, распространив свою власть над другими городами. Историки часто говорят то о Киевском княжестве, то о Киевской Руси, то о династии Рюриковичей.

Блеск этой начальной России объясняется общим историческим контекстом. Западное Средиземноморье оказалось на долгое время закрыто для внешнего мира в результате исламских завоеваний VII–Vili вв. В этих обстоятельствах внутриконтинентальный путь от Новгорода до Киева стал основным, связав страны Севера и богатые районы Юга. Когда в XI–XII вв. Западное Средиземноморье вновь открылось, когда был положен конец мусульманскому засилью на морях, интерес к этому нескончаемому пути с его порожистыми реками стал постепенно угасать. Когда в 1204 г. латиняне захватили Константинополь, он окончательно оборвался: морской путь положил конец континентальному.

Но еще до наступления этой роковой даты киевским князьям становилось все труднее защищать свои рубежи, прокладывать дорогу к Балканам и Черному морю. Старая поговорка гласит: «Когда хочется есть и пить, идут в Киев; когда же нужно защищать Киев, то никого нет». Это справедливо. Стремление южных кочевников завоевать новые земли безостановочно бросало их всадников на пространства Киевской Руси с ее богатыми городами: сначала это были печенеги, затем кипчаки или куманы, которых русские летописцы называли половцами.

С XI в. часть народностей, населявших Киевскую Русь, стала мигрировать (можно даже сказать — убегать) на северо-восток — в сторону Ростова (речь идет о Ростове Великом, который не нужно путать с нынешним Ростовом-на-Дону). Именно в этих лесистых местах началась история новой России, именно здесь происходило смешение славян и финнов, представителей монголоидной расы, которые первые населили эти районы: таковы корни этнической группы, называемой великороссами. Эта новая Россия была варварской, но мощной; она сумела утвердиться на новом месте еще до окончательного падения просвещенного Киевского княжества. Не будем забывать, что монгольское нашествие, разрушившее Киев (6 декабря 1241 г.), уничтожило государство, которое и без того уже приходило в упадок. Через пять лет после падения Киева путешественник увидел на месте бывшей столицы лишь двести нищих домов.

• То обстоятельство, что русская цивилизация, русский мир, начиная с X в., оказались в орбите Византии, способствовало укреплению различий между Восточной и Западной Европой.

Различия между католиками и православными, объясняемые по-разному, ставят большую проблему, нуждающуюся не столько в разрешении, сколько в объяснении (если это вообще возможно). Как нам кажется, эти различия объясняются историей.

Западное христианство подвергалось особым испытаниям. Оно является наследием Римской империи. Христианство завоевало эту империю, но его победа совпала с «империализацией христианства», которая стала приносить свои плоды тогда, когда — сразу же после исчезновения империи в V в. — христианство возложило на себя задачи, связанные с поддержанием «всемирных структур». Западная церковь, экуменическая по сути, выходит за рамки обществ, отдельных государств; она использует единый язык, латынь, который выступает орудием единения. Кроме того, она сохраняет со времен империи свою иерархию, централизацию, древнюю и славную столицу — Рим. Кроме того, западная церковь сразу же заняла определенную позицию по отношению к политическим и социальным проблемам, которых было множество в начальный период существования западной цивилизации. Она стала сообществом, способным дать ответ на все требования того времени: нужды духовной и материальной жизни, евангелизации, образования, колонизации новых земель…

• Византийская церковь в X в. существовала в границах мощной империи, которая сумела пережить многие потрясения и не нуждалась в том, чтобы возложить на свою церковь тяготы временной экспансии. Империя господствовала над церковью, подчинила ее своим интересам и ограничила ее влияния только духовной сферой. Православная церковь, пустившая корни в России, в меньшей степени, чем западная, отличалась от своих верующих и была наполовину равнодушной к политике.

Она была готова к тому, чтобы ограничиться предоставленными ей национальными рамками, мало занималась вопросами церковной организации и церковной иерархии, будучи озабоченной, главным образом, духовной традицией, унаследованной от греческих мыслителей X в.

Что касается языка, на котором проходили богослужения, то греческая церковь ревниво сохраняла свой собственный язык, «рассматривая его в качестве языка элиты, которого варвары недостойны». Поэтому языком богослужений в славянских странах стал старославянский — на него святой Кирилл и святой Мефодий (между 858 и 862 гг.) перевели канонические тексты для славянских народов, которые они евангелизировали. Для этого им понадобилось перевести разговорный славянский, встречавшийся в окрестностях города Салоники, в письменный язык, что сделало необходимым изобретение алфавита. Отсюда важность старославянского для отправления богослужений, который стал первым письменным языком в культуре славянских народов.

Также заметно различие в духовной традиции обеих церквей. Так, слово истинность на греческом и в еще большей степени на старославянском означает «вечное, постоянное, существующее в действительности, вне созданного мира», как его понимает наш разум. Слово правда означает таким образом одновременно истину и справедливость в противовес слову истина, означающему земную правду. «Индоевропейская форма вар дала в славянских языках слово вера». Напротив, в латыни истинность в юридическом, философском или научном смысле означает всегда «уверенность, реальность, разумность». Также и слово таинство на Западе подразумевает религиозную иерархию (религиозный порядок), что само по себе придает ему сакральный смысл; на Востоке же слово таинство означает прежде всего «таинственность» (тайну), идущую от Бога.

Некоторые особенности богослужения также отражают глубокие различия между церквями. Страстная неделя, предшествующая Пасхе, проходит на Западе под знаком траура, страстей, страдания, смерти Христа в обличье человека. На Востоке же она проходит под знаком радости, песнопений во славу вознесения Христа в божественном обличье. Русские распятия показывают Христа мирного, спокойного в смерти, тогда как на Западе показывают страдающего Спасителя.

Быть может, так происходит потому, что на Западе христианство с момента своего возникновения столкнулось с проблемами человека, коллектива, сообщества, даже с юридическими проблемами, тогда как на Востоке религиозная мысль оставалась более ограниченной, более индивидуальной, мистической, сугубо духовной. Некоторые исследователи видят именно в этом главное цивилизационное отличие, которое Алексей Хомяков определял как разницу между «мистическими православными Востока и рационалистически настроенными приверженцами западной церкви».

Территориальное образование России

В начале XI в. расположенный на берегу Днепра Киев господствовал над югом нынешней России, где тогда насчитывалось около 60 княжеств. Его князья приняли православие. Киев был важным географическим пунктом на торговом пути между славянскими странами и Византией, между Западом и Дальним Востоком. К концу XII в. Киев утратил былое значение, а затем был разграблен монголами. B XIV в. Москва, скрытая лесами, на некоторое время избежала нашествия. Даниил Александрович, сын Александра Невского, занимавшего княжеский престол в Великом Новгороде, руководил первыми шагами Московского княжества. Иван Великий (1440–1505) был наиболее крупным собирателем русских земель. В его правление московские дружины перешли впервые Урал. Петр Великий (1672–1725) стал легендарным основателем Российской империи, победив шведов и турок. Он был также великим реформатором и основателем Санкт-Петербурга в 1703 г. Города Булгарии и Итиль были разрушены монголами в X в.

Не является ли западное христианство частично ответственным за этот сугубо европейский дух рационализма, против которого оно вначале выступало, восстановив против себя свободомыслящих людей, и к которому затем приспособилось?

Русское православие до недавнего времени не сталкивалось с подобного рода идейной борьбой. Однако в XVII в. ему пришлось делать выбор: остаться ли официальной, очищенной от мирских забот религией (избавившись, в частности, от несвойственной греческой церкви привычки креститься двумя перстами правой руки) или стать религией народной, формалистической, морализирующей, с подспудно зреющей революционностью. Сторонники реформаторства были отлучены от официальной церкви, что породило схизму, раскол. С той поры борьба с раскольниками приобрела постоянный характер. В этом случае речь шла о внутрицерковных распрях. Борьба же со свободомыслием началась позднее, в последний век существования царизма. После Революции 1917 г. православной церкви пришлось бороться уже за собственное выживание, что сделало неизбежными компромиссы. Тем не менее создается впечатление, что это не послужило толчком к ее обновлению, не породило стремление пойти новыми путями, сблизиться с социализмом, на что в XX в. осознанно пошла католическая церковь.

• Россия все больше поворачивается к Европе. В ее многовековой современной истории и (вплоть до 1917 г.) этот фактор играл ключевую роль.

Эта целенаправленная политика позволила России обеспечить себя современной промышленной техникой, что достаточно рано обеспечило ей господство сначала в Азии, а затем и в Европе.

Заметен ли вклад Азии в этот подъем? Некоторые историки полагают, что это так: народы Центральной Азии на протяжении многих веков колебались между Европой и Средиземноморьем, с одной стороны, и Дальним Востоком, Китаем в особенности — с другой. В этих условиях судьба России была частично предрешена наблюдавшимся с XV в. оттоком кочевников в сторону Азии и Китая. Юг России таким образом освободился от азиатского давления. Напор татар частично потерял свою силу, будучи отныне нацелен на Дальний Восток. Когда ситуация изменилась (к XVIII в.) и силы кочевников вновь были переориентированы в сторону Европы, оказалось, что поздно: наступление киргизов и башкир, спровоцированное в XVII–XVIII вв. давлением со стороны Китая, натолкнулось на серьезные препятствия. Даже полуазиатское восстание Пугачева (1773–1774) не смогло их разрушить.

Конечно, это объяснение страдает упрощенностью и требует корректировки. Совершенно очевидно, что помимо ослабления давления со стороны Азии нужно учитывать и такой фактор, как заимствование на Западе передовой техники, что сразу же принесло свои плоды. Русское хозяйство той поры переживало подъем, в том числе под влиянием европейской торговли, наиболее активной в портах Балтики. Нет ничего более показательного, чем временная оккупация Нарвы русскими войсками в XVI в.: и хотя эта открытая дверь вскоре вновь закрылась, Россия восприняла урок и вскоре взяла реванш.

Диалог между Московией и Западом, начатый, как мы уже говорили, во времена Ивана III, продолжался и интенсифицировался. Считается, что Московию «открыл» немецкий путешественник Зигмунд фон Герберштейн в 1517 г. подобно тому, как Христофор Колумб открыл Америку. Как бы там ни было, торговцы, авантюристы, разного рода советники и прожектеры, архитекторы, художники устремились в этот другой Новый Свет еще задолго до того, как находившийся в юношеском возрасте Петр Великий завел дружбу с иностранцами в Немецкой слободе и сделал их своими советниками. В 1571 г. герцог Альба, правитель испанских Нидерландов, указывал немецкому рейхстагу на опасность для всего христианского мира активной контрабанды оружием в Московию, которую он считал потенциальным врагом.

Примерно за 20 лет до этого, в 1553 г., английский мореплаватель Ченслер доплыл на одном из своих судов (остальные погибли в пути) до Архангельска, что дало толчок к созданию Московской Кампании, основанной лондонскими торговцами; эта компания в течение нескольких лет через всю Московию доставляла товары в Персию.

Сближение, наметившееся гораздо раньше, набирает все большие обороты и окончательно упрочивается благодаря дерзкой политике Петра Великого (1689–1725), а затем благодаря военным победам в долгое царствование Екатерины Великой (1762–1796). Следствием обоих царствований было изменение границ и географической карты современной России, в том числе на ее западных рубежах. В течение всего XVIII в. Россия не переставала не только осваивать свое собственное пространство, но и приращивать его за счет не принадлежащих ей территорий. В этот же период устанавливаются устойчивые связи с Западом, прежде всего через Санкт-Петербург, который стал столицей государства в 1703 г., а также налаживаются торговые контакты, носителями которых были английские и голландские купцы. Россия все больше становилась частью Европы. В преобразовании России участвовали все европейские государства, но в наибольшей мере страны Балтии и немцы, которые в географическом смысле были наиболее близки к России.

Окончательное завоевание южных районов (начатое, но не законченное Петром Великим), а также овладение Крымом (1792) облегчалось тем, что эти территории были малонаселенными. Хорошо известны «потемкинские деревни», представлявшие собой монтируемые и демонтируемые декорации, которые Потемкин перемещал по пути следования Екатерины II во время знаменитого путешествия императрицы на юг державы. Настоящие же связи с Черным морем установились позднее — в начале XIX в., когда герцог Ришелье начал строить Одессу. Впервые украинская пшеница появилась в портах западного Средиземноморья лишь в 1803 г., сразу же вызвав опасения сначала итальянских, а затем и французских землевладельцев.

В общем и целом можно сказать: русская история XVIII и XIX вв. была историей гигантского «окультуривания» новых народов и территории, что сопровождалось неизбежными в таких случаях иллюзиями, ошибками, авантюрами, снобизмом, победами. «Поскоблите русского, и вы найдете обитателя Московии» — гласит известная поговорка, ставшая столь популярной на Западе. А почему бы жителю Московии не оставаться таковым, сохранив присущие ему вкусы, привычки, противоречия? Сегодня в Москве можно увидеть выдержанную в строгом классическом стиле усадьбу графа Н.П. Шереметева, которую он построил в Останкино в XVIII в. руками своих крепостных. Посетителю, который удивляется свежести внутренней окраски, позолоты, декора, потолочной росписи, объясняют, что стены здания сделаны не из кирпича, как представляется на первый взгляд, а из дерева, а оно в гораздо меньшей степени подвержено воздействию сырости. Граф справедливо утверждал, что именно дома, построенные из русской древесины, наиболее приятны для жилья. Вот почему было решено сохранить деревянную основу, а затем провести отделочные работы на французский манер.

На протяжении всего XVIII в. в Россию приглашались бесчисленные иностранцы, в задачу которых входило созидать, в том числе и создавать промышленные производства. Многочисленные инженеры, архитекторы, художники, музыканты, учителя пения, гувернантки приезжали в страну, жадно впитывающую новые знания и новые навыки. В Санкт-Петербурге, например, удалось сохранить до сего дня большое количество зданий той эпохи. Равным образом сохранилась и известная библиотека Вольтера, где содержится огромная переписка, разного рода документы на французском языке, что свидетельствует о восприятии русской интеллигенцией западной культуры.

Вообще, развивающаяся русская культура многим была обязана Франции. Впрочем, и во французской культуре прослеживаются следы влияния «русского миража». К примеру, самодержица Екатерина воспринимается у нас как либеральная властительница только потому, что разрешила постановку в России Женитьбы Фигаро еще до того, как ее постановка во Франции была одобрена Людовиком XVI. Но сегодня этот мираж не должен нас более вводить в заблуждение. Екатерина II была в действительности реакционной в социальном смысле правительницей: именно она консолидировала власть дворянства и способствовала усилению крепостной зависимости крестьянства.

В сторону Версаля и Парижа была обращена исключительно аристократическая культура, которая в дальнейшем распространилась на часть интеллигенции и студенчество. Естественно, что эти слои с завистью следили за событиями во Франции, призванными расшатать основы старой Европы. Отмечая это, не нужно, впрочем, забывать, что Французская революция (а точнее ее детище — Наполеоновская империя) потерпела поражение именно в столкновении с русским колоссом.

• Марксизм являет собой плод сотрудничества Карла Маркса (в первую очередь) (1818–1883) и Фридриха Энгельса (во вторую очередь) (1820–1895); Энгельс сорок лет работал вместе с Марксом и пережил его на 12 лет.

Это важнейшее учение есть кардинальный поворот в мировоззрении, действиях и революционном объяснении действительности, характерных для периода XIX–XX вв. Оно является важнейшим в той мере, в какой связывает революцию с современным капиталистическим, промышленно развитым обществом, из которого революция проистекает естественно и неизбежно. Это учение является важнейшим еще и потому, что предлагает комплексную концепцию мирового развития, тесно увязывающую его социальное объяснение с экономическим.

Марксистская диалектика (под диалектикой здесь понимается поиск истины через противоречия) вдохновлена Гегелем, хотя и противостоит его философии. По Гегелю, дух господствует над материальным миром, а человек — это прежде всего его сознание. По Марксу, напротив, материальный мир господствует над духом. Маркс писал, что система Гегеля стояла на голове, а они поставили ее с головы на ноги. Но марксистская диалектика вобрала в себя понятие времени, этапа, последовательные опыты диалектики Гегеля: 1 — утверждение; 2 — отрицание; 3 — отрицание отрицания, т. е. утверждение истины в становлении, истины, которая учитывает одновременно оба первых этапа и примиряет их между собой.

Этот способ размышления всегда присутствует на заднем плане марксистской аргументации. Как говорил русский революционер Герцен, «диалектика — это алгебра революции». Язык Маркса — это искусство выделения, уточнения противоречий после их научного определения, а затем искусство их преодоления. Марксизм определяется как материалистическая диалектика: хотя сам Маркс никогда не пользовался этим определением, в нем многое верно. Ленин заметил, что Маркс в большей степени настаивал на диалектике, чем на материализме. Следуя Ленину, то же замечание можно сделать и относительно исторического материализма (это не очень удачное выражение принадлежит Энгельсу): Маркс в большей степени настаивал на истории, чем на материализме. Он черпал диалектические аргументы своей революционной доктрины в историческом анализе общества, что относится к одному из крупных открытий учения.

По его мнению, западное общество середины XIX в. представляло собой основополагающее противоречие, диалектический анализ которого и является основой марксизма. Попытаемся кратко резюмировать этот анализ. Труд есть средство освобождения человека от природы, есть средство властвования над ней. В процессе труда человек осознает себя: будучи работником среди других работников, становится частичкой общества. В обществе, которое есть труд и освобождение, имеется одновременно «натурализм человека» и «гуманизм природы». «Общество представляет собой единосущность человека с природой». Таково утверждение относительно ценности и смысла человеческого труда.

Затем следует отрицание: парадоксальным является то, что в современном Марксу обществе труд не освобождает человека, а наоборот, порабощает его. Человек отчужден от собственности на средства производства (на землю или завод), ему не принадлежит прибыль от производства. Он вынужден продавать свой труд, отчуждать его в пользу другого. Современное общество превратило труд в средство закрепощения.

Каким же будет отрицание отрицания, каков выход из этого противоречия? Капиталистическое общество, продуцирующее отчуждение, дойдя в своем развитии на стадии индустриализации до массового труда и массового производства, создает все более широкий класс осознающих свое положение порабощенных людей, т. е. пролетариат. Этот последний автоматически обостряет классовую борьбу, войну классов и ставит на повестку дня вопрос о скорой революции.

Поскольку промышленный капитализм является последней стадией длительного процесса исторического развития, в ходе которого человеческое общество последовательно прошло стадии рабовладельческого общества, феодализма, затем капитализма (вначале торгового, а потом промышленного), то, следовательно, общество XIX в. оказалось на стадии индустриализации и одновременно на стадии революции, стадии ликвидации частной собственности; общество будущего должно стать обществом коммунистическим.

Вместе с тем не предполагалось, что коммунизм придет сразу же на смену капиталистическому обществу (известно, что Маркс, хотя и был знаком, по меньшей мере с 1846 г., со словом «капиталист», еще не использовал столь удобное слово, как капитализм). Как говорил сам Маркс (1875), должна «наступить низшая фаза коммунизма», определяющая то новое общество, которое придет на смену старому. Нынешняя терминология обозначает эту фазу как социализм, где «каждый получает по труду». Высшая фаза развития обозначается как коммунизм, по своей сути напоминающий землю обетованную. И только тогда общество сможет написать на своих знаменах: «от каждого по способностям (на стадии производства) и каждому по потребностям (на стадии потребления)». Из сказанного вытекает, что диалектика Маркса оптимистична, она «идет по восходящей», как заметил Жорж Гурвич.

• Марксизм претерпел эволюцию. Пятьдесят лет усилий и войн на всех фронтах не прошли бесследно. Так можно ли удивляться тому, что за истекшие годы марксизм-ленинизм во многом изменился, хотя и сохранил прежнюю риторику? Было бы удивительно, если бы этих изменений не произошло.

Если официальная пропаганда все еще держится за привычную терминологию: борьба классов, практика, рабство, феодализм, капитализм, относительное обнищание, диалектический материализм, материальная база, построение бесклассового и счастливого общества, то это вовсе не означает, что идеология, как это всегда случается со всеми идеологиями и всеми религиями, не претерпела эволюции, вызванной эволюцией самой жизни. Такой ход вещей в полной мере соответствует взглядам русской интеллигенции начала XX в., взглядам, которые впоследствии усвоили и революционеры; согласно им идея только тогда имеет ценность, когда она проверена жизнью, практикой. Будучи системой тесно взаимосвязанных идей, марксизм только тогда приобрел свою ценность, свое значение, когда оказался проверенным жизненным опытом миллионов людей. Он как бы «актуализировался» в их свершениях и одновременно видоизменился под их воздействием. Впрочем, для последователей марксизма он является «концепцией мироздания, которая сама себя опережает». В том же духе высказываются и те наблюдатели, которые благосклонно к нему относятся: «коммунизм XX в. трансформировался подобно тому, как трансформировалось христианство в период I–IV вв.».

Подобно казуисту, можно перечислить изменения, ереси, даже проявления вероломства по отношению к своим прежним догмам, которые испытал живой марксизм за истекшие годы. Каталог всех этих изменений не был бы лишен интереса, но при одном условии: не замалчивать никаких, пусть даже незначительных, деталей. Подобный каталог только тогда имеет смысл, когда он соотнесен с общим опытом человечества. В этом плане советский опыт не является ни самым важным, ни самым ясным.

Что касается человеческой истории, то пятьдесят лет чередования революций и испытаний остаются недостаточным хронологическим пространством, чтобы можно было сделать окончательные выводы о произошедшей идеологической, социальной и культурной эволюции общества, последовавшей за столь резкой ломкой общественных структур. Нужно отделить то, что в данном опыте является неприемлемым (прежде всего в годы переходного периода — до и даже после 1930 г.), от того, что оказалось и останется эффективным. Только тогда можно установить окончательные отношения между насильственно привитой идеологией и обществом, ставшим объектом опыта, который оно не выбирало и которого до конца так и не понимает. Так, например, явилось ли предсказанное еще Лениным восстановление широкой сетки заработной платы случайностью, волей всемогущего Сталина, выражением социальной необходимости или фактором неизбежного экономического процесса? Таким образом была установлена социальная иерархия в обществе, появились очевидные привилегии. Один из советских ученых шутил: «Мы — это советская буржуазия…» Но эта иерархия сможет только тогда восстановить социальные классы, когда эти привилегии, сегодня связанные с исполнением должностных функций, будут автоматически передаваться от отца к сыну в виде разного рода преимуществ в части образования, денег, должностей. Эта тенденция является естественной для любого общества, где сохраняется семейная жизнь; коммунизм не затронул ее основ, а Сталин даже укрепил.

Другая важная проблема — попытки реорганизации сельскохозяйственного производства на коллективной основе не дают никаких результатов, что вызвано, судя по всему, сопротивлением крестьян, с которыми еще недавно Сталин столь жестоко обращался. Но создается впечатление, что крестьянская проблема, опосредственно ощущаемая в современной русской литературе, является лишь нормальной, естественной реакцией «традиционной» культуры, которая была вырвана из привычных вековых рамок в процессе быстрой модернизации национальной экономики. Похоже, что аналогичная проблема возникает во всех странах, которые выбрали путь быстрого промышленного развития, какими бы ни были принятые при этом решения.

Еще одна проблема: было ли сказано последнее слово — если вообще в этом вопросе может быть последнее слово — в диалоге между советской идеологией и православной церковью? Перед лицом «религиозной недоброжелательности» правящий режим выбрал путь воинствующего материализма, шокового рационализма, т. е. не отрицания Бога, а велеречивого утверждения человека. Но разве война не способствовала росту ценностей православной веры? Она привела к компромиссу между церковью и Сталиным. Разве Сталин не восстановил Московскую патриархию, которую ликвидировал Петр Первый? Седьмого ноября 1951 г. он напомнил в своей речи о князе Александре Невском, которого церковь причислила к лику святых. Конечно, верующие, посещающие церковь, — это в основном пожилые люди. Однако интересно было бы узнать, каково истинное отношение большинства населения к церковным обрядам: крещению, свадьбам, похоронам? Декорации, которые государство возводит вокруг таких гражданских церемоний, как свадьбы, показывает, что необходимо заполнять пустоты, бороться с церковными обрядами.

Наконец, с появлением новых поколений не предается ли забвению драматичное прошлое, не происходит ли глубинного сворачивания изучения самого марксизма-ленинизма подобно картезианству на Западе, которое, сохраняя свое значение, постепенно уходит из западного сознания? Это все истины, которые и так понятны и потому не требуют постоянного обсуждения. На 220 миллионов советских людей приходится 9 миллионов членов партии. Марксизм-ленинизм — их достояние, их лозунг, их язык повседневного общения. А что остальные?

• Тем не менее наиболее глубоко советское общество меняется под воздействием индустриализации и близкой перспективы ее успешного завершения, что предполагает необходимость развития успехов, преодоления трудностей, исправления недостатков.

Безусловно, в человеческом плане за индустриализацию пришлось дорого заплатить. В 1917 г. Россия не предоставила новому режиму заготовок, поэтому Советский Союз вынужден был создавать их сам, что предопределило особенности сталинской диктатуры. Индустриализация выполнила здесь свою основную, «осуществленную в других странах капитализмом железного века» задачу. Тяготы сталинского режима нельзя полностью объяснить ни капризами человека, ослепленного властью, ни нуждами построения социализма, ни требованиями строительства коммунистического общества. Это также драма слаборазвитости, выбранный государством безжалостный способ быстрого, невзирая на человеческие жертвы, прохождения этапов промышленного развития в отсталой аграрной стране. Та же драма начинает разворачиваться на наших глазах в Китае, когда СССР уже от нее освобождается.

Специалисты еще долго будут спорить о том, были ли выполнены поставленные перед индустриализацией задачи. Споры подстегиваются еще и тем, что сами статистические данные подготавливают для них почву. Народы сравниваются между собой подобно детям, которые проверяют свой рост. Ежегодное промышленное производство в среднем росло в различных странах следующими темпами: во Франции между 1953 и 1959 гг. на 7,7 %, в Германии — на 8,3 %, в СССР — на 11,3 %. Таковы данные официальной статистики. Между тем национальные статистические данные не поддаются прямому сравнению. Западные страны подсчитывают индексы промышленного развития иначе, чем это делают в СССР. Советский экономист С.Г. Струмилин показал, что официальный рост промышленного производства в 1956 г. в 22,9 раза превышал тот же показатель 1928 г., если его подсчитывать в валовом выражении, и в 14,7 раз, если его подсчитывать в чистом выражении. В этих условиях становится понятно, что противники СССР могут еще долго спорить об этих цифрах.

Но даже если предположить, что поставленные перед индустриализацией экономические цели не были достигнуты в полной мере, то все равно результаты налицо. Процесс индустриализации развивается, невероятные успехи были достигнуты в Сибири и других регионах.

• Произошли огромные социальные сдвиги. Все слои советского общества подверглись влиянию развивающейся быстрыми темпами индустриализации. В свою очередь, эти социальные преобразования повлияли на жизнь в СССР в целом. В настоящее время формируются новые общественные структуры.

1. Прежде всего следует отметить приток крестьян в города. СССР предложил традиционно консервативному, главным образом крестьянскому (к 1917 г.) населению страны американский темп развития (американский в смысле слова «бум»). Повсюду можно заметить это противоречие темпов промышленного развития с традиционной медлительностью, которая зачастую берет верх. В республиках Средней Азии эта смесь американизма и восточного начала поражает еще более.

Цифры говорят о значимости перемен. В 1917 г. население страны состояло на 80 % из крестьян, а рабочие составляли лишь 5 % от общей численности населения. В 1962 г. доля крестьян упала до 52 %, тогда как доля промышленных рабочих и инженерно-технических работников возросла до 35 %. За этот же отрезок времени в 10 раз увеличилось число служащих, а численность интеллигенции выросла не менее чем в 100 раз. Результатом стало резкое увеличение числа городских жителей за счет деревенских.

Этот резкий приток в города только что завершился. За исключением Ленинграда, сохранившего свой изначальный облик, новые и старые города, включая даже Москву, ныне напоминающую Чикаго, приобретают некий крестьянский вид. Городской быт начинает походить на деревенский. «В России возникла новая раса», которая проникла повсюду, начиная от самых скромных должностей и кончая научными кадрами (в России это одна из вершин социальной лестницы). Одновременно с индустриализацией, проводимой невиданными до того темпами, Сталин проводил в деревне политику всеобщей коллективизации, что позволило высвободить большое количество рабочих рук, которые требовались в городе. На это ушло всего несколько лет.

Освоение новых экономических территорий в СССР

В 1947 г. крестьян, приехавших в города, еще можно было узнать по их одежде, манере передвигаться, с криками бросаться занимать места в автобусе или трамвае. В 1956 г. все выглядело уже иначе. Крестьянин привыкал к городской жизни одновременно с улучшением общего уровня жизни, его внешний облик менялся. В 1958 г. уже нельзя было встретить мужчин или женщин, идущих по улицам босиком. В театр и в кинотеатры люди приходили в хорошей одежде, крестьяне утратили былую неловкость. Однако крестьянские корни можно заметить в тысячах деталей поведения. Но в Ленинграде по-прежнему все кажется более рафинированным, женщины смотрятся более элегантными, разговорный язык представляется более чистым. После войны город был прекрасно отреставрирован, он оставляет впечатление старого европейского города, былой столицы, открытой миру благодаря своему большому порту Он так и не превратился в большую деревню. Создается впечатление, что, несмотря на промышленные пригороды, он остался чуть в стороне от того смешения крестьян и горожан, которое представляется прообразом России будущего. Но в то же время именно это необычное смешение придает Москве облик столичного города.

2. Крестьяне пришли на заводы и в школы.

Приток новой рабочей силы в города буквально затопил старых квалифицированных рабочих. Крестьяне пришли на заводы со свойственной им неловкостью и неумением работать с машинами. Очень быстро превратившись в промышленного рабочего, крестьянин демонстрировал поначалу низкую производительность труда. Именно для того, чтобы выправить положение, увеличивали количество рабочих рук.

Тот же приток крестьян или их детей наблюдался в школах и высших учебных заведениях. Если в 1917 г. Россия насчитывала не менее 75 % неграмотного населения, то ныне безграмотность полностью исчезла. Это объясняет число библиотек, читальных залов, фантастические тиражи книг русских классиков (за исключением, пожалуй, Достоевского и Есенина, которых мало издавали до 1955 г.) и иностранных авторов, доходящие иногда до 10 млн экземпляров. Книги печатают на посредственной бумаге, стоят они совсем не дорого. Есть ли какие-либо другие причины такой популярности классиков? Быть может, не очень талантливы современные авторы и недостаточно выпускается развлекательного и легкого чтения? Одновременно с печатной продукцией большие усилия по образованию населения предпринимают радио, телевидение, предприятия звукозаписи.

«Эта культурная революция» (О. Розенфельд) уже сама по себе повлекла за собой подлинную социальную революцию, огромное желание раскрепоститься, получить образование, как можно быстрее подняться по социальной лестнице. «Чрезмерный карьеризм», как сказали бы лишенные снисходительности судьи. Мы же скажем иначе: скорее жадность к культуре, которая означает одновременно престиж и материальный успех. Что бы там ни было, но число учащихся высших школ, студентов-заочников или вечерников постоянно растет. И здесь дети крестьян часто оказываются в первых рядах. Таким образом СССР готовит необходимые ему кадры инженеров, ученых, офицеров, учителей, черпая их в неисчерпаемом людском источнике. То же самое наблюдалось во Франции в эпоху школьной реформы Жюля

Ферри и в эпоху перехода к бесплатному школьному и высшему образованию. Но если у нас все это происходило медленно и в малом масштабе, то в Советской России это происходит крупномасштабно, большими темпами, зачастую прыжком, что, конечно же, вызывает некоторые сбои. Так, например, мы с удивлением узнали, что в период с 1947 по 1956 г. школьное образование в СССР было платным[22].

3. Вместе с тем часто утверждают, что общий уровень образования понизился.

Но сформулировав это замечание, сразу же об этом жалеешь. Конечно, сегодняшний разговорный русский — это не рафинированный русский язык прошлого. Образование утилитарно, она поставило на поток производство интеллигенции, в которой нуждается современная жизнь, а также специалистов — от инженера и учителя до университетского профессора. По замечанию одного из обычно снисходительных наблюдателей, школа готовит полу-интеллигентов.

Справедливо ли это? Может быть, эта полукультура большинства населения есть следствие создания новой страны, как нам часто подсказывают, а может быть, она попросту присуща возникающей массовой цивилизации… Кто знает? Во всех развитых в промышленном отношении странах мира, в Европе и Америке, образование по мере охвата все более широких слоев населения имеет тенденцию к специализации, что приводит к снижению уровня общей культуры. Вместе с тем нельзя утверждать, что интеллектуальная элита стала малочисленной. В наихудшем случае, она остается такой же. Вместо интеллектуальной элиты, существующей рядом с неграмотным большинством населения (что характерно для традиционных цивилизаций), современные цивилизации формируют рядом с той же элитой и небольшим числом неграмотных огромную массу людей, для которых образование представляется скорее орудием труда, чем средством интеллектуального совершенствования.

В любом случае, когда мы сравниваем представителей интеллектуальной элиты, то оказывается, что советская интеллигенция, советские ученые и профессора, если не учитывать их идеологических особенностей, ни в чем не уступают европейцам или американцам того же уровня. Все они наследники одной культуры. Для французского интеллектуала, например, приехать из французского университета в Москву для работы в одном из учреждений Академии наук — значит оказаться как бы у себя дома, в привычной среде, где любая тема научного спора понятна, где на любую шутку всегда находится ответ. Согласно первому впечатлению, полная изолированность России в течение сорока лет, ее изоляция от Европы в этом плане не нанесли большого вреда. Это первое впечатление, но так ли это вообще? В начале XX в. Европа и Россия были погружены в одну цивилизацию. А что значат сорок лет для цивилизационных реалий? Несмотря на разрушение многочисленных социальных структур, СССР образца 1962 г. принадлежит все к той же цивилизации, что и Россия образца 1917 г., т. е. является частью нашей цивилизации.

4. Но создается впечатление, что литература и искусство противоречат этому утверждению.

Если бы нам нужно было, как обычно, в поисках свидетельств о жизни интересующего нас общества, в данном случае советского, обратиться к порожденным этим самым обществом литературе и искусству, то мы бы заметили, что они не представляют ничего значительного. Но если взглянуть на это с другой стороны, то окажется, что все эти произведения, удивляющие своей весьма малой связью с реальностью и даже в этом доходящие до абсурда, предоставляют нам свидетельства о самих советских писателях и художниках и, более того, о советском обществе в целом, о повседневной жизни в стране. Эти произведения являют собой плод чрезвычайных обстоятельств.

Особый язык советского искусства и литературы нельзя найти в произведениях Маркса, Энгельса и даже Ленина; он появился на свет в период становления могущества Сталина, т. е. примерно в 1930 г. В ту пору нужно было критиковать тех интеллектуалов, кто не хотел смириться со сталинской железной дисциплиной, не хотел участвовать в мобилизации «литературного и художественного фронта» для выполнения пятилетнего плана. Первой жертвой стала Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), распущенная одновременно с другими организациями, объединявшими представителей музыки и искусства (1932) Их место заняла единая творческая организация, находящаяся под прямым партийным контролем.

Художников и писателей призвали стать «инженерами человеческих душ». В 1934 г. Секретарь ЦК Жданов определил для них догму, а именно «метод социалистического реализма». Речь шла о том, чтобы «правдиво» описывать «исторически конкретный характер» социалистической реальности, прежде всего производственные особенности, способствуя тем самым «идеологической трансформации и воспитанию трудящихся в духе социализма». Согласно словам Жданова, быть «тенденциозным» стало долгом писателей; их долгом стало также создание «воспитывающих» произведений, персонажи которых разделялись на «положительных героев», настоящих коммунистов, и «отрицательных героев», к которым принадлежали все остальные. Художественный и литературный авангард, который процветал в начале Революции и который в нынешней России продолжают называть «левым искусством», были тогда же подвергнут резкой критике, а его представители — преследованиям как «формалисты». Многие писатели и театральные деятели были арестованы, некоторые погибли. Большинство действительно талантливых писателей замолчали навсегда или на время. Шолохов, автор Тихого Дона (три первых тома которого были опубликованы между 1925 и 1933 гг., а четвертый увидел свет в 1940 г.), ничего не писал до самой смерти Сталина.

После войны, чтобы противостоять влиянию «прогнившего Запада», «ждановцы» еще больше усилили свое давление. Литература, театр, киноискусство оказались под строгим контролем. В 1948 г. великие композиторы Прокофьев, Шостакович, Хачатурян подверглись ожесточенным нападкам за недоступность понимания их музыки и чрезмерное использование диссонанса…

Короче говоря, во времена диктатуры Сталина художественная интеллигенция была приведена в порядок, как, впрочем, и все остальное население страны. Для творческого наследия этой эпохи характерны конформизм и посредственность.

Внесла ли смерть Сталина кардинальные изменения в творческую сферу? И да, и нет. Реакция на идеологические послабления была мгновенной, но эта оттепель, этот либеральный взрыв показались властям опасными. Разрядка притормозилась.

Конец 1953 г. и весь 1954 г. были отмечены обилием сатирических пьес, бичующих пороки советского общества. Статья молодого критика, опубликованная в журнале Новый мир, высмеивала традиционное разделение персонажей на положительных и отрицательных. Несмотря на последовавшие за этой публикацией санкции, критика культа личности, десталинизация стимулировали другие свободы. Возвращение сотен тысяч заключенных, уверенность в том, что насильственные методы искоренены, повлекли за собой настоящий интеллектуальный расцвет, смену интеллектуальной элиты (писатели, процветавшие при Сталине, вынуждены были замолчать, тогда как те, кто раньше подвергались гонениям, получили возможность говорить в полный голос), что не могло не вызвать беспокойства власть предержащих. В 1957 г. многие литераторы и художники были подвергнуты критике, от них потребовали отказа от «ревизионизма» в любой форме, а также от очернительства под предлогом борьбы с «приукрашиванием и лакировкой» советской действительности. Такая позиция есть выражение политики Хрущева.

Разоблачение сталинских методов очевидно. Отныне даже поверженных политических соперников не уничтожают, не подвергают насилию. Определенная либерализация произошла в культурной среде, в отношениях с заграницей. Но позволить широкую критику режима в тот момент, когда разоблачение преступлений Сталина оказало глубокое воздействие на молодежь, которая до этого им восхищалась, означало поставить под угрозу существующий строй и одновременно поколебать позиции СССР как лидера социалистических стран, так и мировой державы. Реакция правительства была соответствующей.

Следила ли публика за этой борьбой? Простым зрителям нравились русские или зарубежные пьесы классического репертуара, фольклор, «чистый, стилизованный или адаптированный», а также классическая опера, которую недавние крестьяне только что для себя открыли. Отсюда успех оперных спектаклей, от Фауста до Травиаты и Кармен, Ансамбля песни и танца Советской Армии, балетов Чайковского, прежде всего Лебединого озера. Однако не нужно думать, что в области художественного творчества есть два уровня: широкая публика и интеллектуальная элита. Просто свобода творчества, которую требуют и желают писатели и художники, остается ключевой проблемой Советского Союза в настоящем и будущем.

5. Расцвет математических и других естественных наук. Вышеназванные проблемы никак не затрагивают точные науки. Они находятся в состоянии, близком к совершенному.

Тому есть тысячи причин. Наука всегда была сферой интеллектуальной деятельности, которую трудно контролировать. Занятия наукой чаще всего не имеют ничего общего с идейными или политическими дискуссиями, поэтому ученые имеют возможность их избегать. Кроме того, не забудем, что русские всегда были исключительными математиками. К тому же правительство не жалело денег на развитие точных наук, что позволяло их представителям целиком отдаваться любимому делу: совершенствовать мир и даже представлять себе новые, доселе неведомые миры. Наконец, планирование науки, определенный научный авторитаризм имеют и свои положительные стороны. В капиталистических странах научные исследования имеют тенденцию распыляться по различным отраслям промышленности, что делает их зависимыми от требований той или иной отрасли. В СССР наука концентрируется по определенным правительством направлениям. Промышленность от этого многое теряет, равно как и сфера потребления, но сама наука, организация исследований выигрывают. Сегодня научные исследования уже не являются делом одного ученого, пусть самого лучшего, но делом научной школы, группы ученых. Академия наук играет здесь большую роль.

Какое можно сделать из всего этого заключение? СССР находится на стадии преодоления невиданных трудностей, в материальной области его ожидают фантастические свершения. Впрочем, эти свершения уже на виду. Но создание новых структур еще не закончено. Этому мешают трагические воспоминания и значение советского опыта для всего мира. В тот момент, когда страна получила почти полную свободу выбора национального пути развития, ей приходится учитывать фактор влияния ее действий на международной сцене.

Платой за это служит определенное ограничение свободы, независимое от десталинизации. Она платит за это состоянием своих «суперструктур» в области искусства и литературы (без развития этой сферы ни одна цивилизация не может достичь полного расцвета, не может полностью себя выразить). Остается надеяться, что эти суперструктуры вдруг, внезапно расцветут сами по себе подобно яблоням на площади Большого театра, расцветающим под первыми лучами теплого весеннего солнца.

• Что касается первой из вышеназванных проблем, то дело здесь вот в чем: СССР, как и следует из его названия, представляет собой федерацию республик, в принципе независимых государств, связанных между собой. Может ли их сосуществование улучшиться и привести к созданию единой мощной цивилизации?

Союз, созданный еще во времена царской империи, и до 1917 г. испытывал немалые трудности. Внутренние связи то разрывались, то восстанавливались, но проблема всегда оставалась, и наилучшего решения так и не было найдено. Нынешняя автономия республик очевидна, но они не являются по настоящему независимыми, поскольку оборона, полиция, основные коммуникации находятся в ведении центра, представленного делегатами, включенными в ЦК каждой Республики. В республиках существуют свои националисты, свои шовинисты, которых периодически разоблачают. Происходят столкновения интересов. Грузия, например, была присоединена в Союзу в 1921 г., а сегодняшняя десталинизация прямо затрагивает самого известного грузина. Прибалтийские государства получили свободу в 1918 г., а затем вновь оказались в составе Союза в 1940 г., будучи повторно оккупированными в 1945 г. При царе они имели привилегии, которые при новой власти были отобраны. В Киргизии в 1949–1951 гг. разразился кризис, связанный с запретом национального эпоса. В Азербайджане в 1958 г. республиканский Верховный совет выразил желание сделать единственным государственным языком азербайджанский.

Местные интересы, культуры, языки, исторические традиции, верность или нет идеям коммунизма, иммиграция в другие республики — все эти проблемы являются проблемами колониального типа. Например, в результате освоения целинных земель русских в Казахстане стало больше, чем казахов.

Перед лицом этих проблем возможна и очевидна единственная политическая линия: поддерживать, сохранять межреспубликанские связи, «гармонию» общего, делая разумные уступки национальным республикам (иногда, впрочем, эти уступки оказываются очень щедрыми, что несопоставимо с реальным вкладом национальных государственных образований в могущество СССР). Эта политика была выработана в ходе XX съезда КПСС (1956). Ее результатом стали уступки, рост автономии, возвращение к ленинской политике наций. С точки зрения западного наблюдателя, речь идет о классической проблеме колебаний между колонизацией и деколонизацией. Однако в случае СССР добавляется еще один драматический аспект: колонии и метрополия географически, физически граничат друг с другом. На повестке дня XXI съезда фигурировала ассимиляция, что само по себе говорит о многом. Возможна ли она, удастся ли Советскому Союзу сделать то, что не удалось Западу?

Секретарь Коммунистической партии Казахстана утверждал в 1959 г., что «ленинский тезис о слиянии наций, вызванном их подъемом и взаимодействием в самых различных областях, в настоящее время уже нашел свое подтверждение». Вероятно, что так и есть на самом деле: в прошлом имелись известные нам примеры успешной ассимиляции, становившейся возможной в результате проведения общей политики, осуществления взаимных уступок, понимания необходимости жить вместе. В данном случае к этим весомым аргументам прибавляются созданные за сорок лет коммунистического правления общие структуры, связывающие обе стороны. Тем не менее не будем забывать, что цивилизации цепко держатся за свою самобытность. Это доказывает простой, казалось бы, вопрос о национальных языках: очевидно, что республики в составе СССР не хотят отказываться от местных цивилизаций. Вопрос остается открытым. Можно даже задаться следующим вопросом: не привели ли борьба с неграмотностью и создание общей системы образования к росту национального самосознания народов Средней Азии?