Посвящается Мишель и Саре

С этим домом что-то не так. Что-то в нем не дает мне покоя, тревожит. Не пойму, в чем дело. С виду — сплошная идиллия. Опоясывающая дом крытая веранда. Симметричные ряды окон радуют глаз. Улица тоже очаровательна: под уклон, с аллеями деревьев и такими же красивыми, ухоженными домами.

На первый взгляд, тут нет ничего такого, что может не понравиться. Но я-то знаю, что не сто́ит судить по первому впечатлению. Да и денек выдался серым — под цвет фасада. Свети сейчас солнце, я, возможно, не беспокоилась бы.

— Вот этот, — говорю я, указывая на коттедж: точь-в-точь как на фотографии, переданной исполнителем завещания. На прошлой неделе Уилл, мой муж, слетал в Портленд — подготовить все необходимые документы — и вернулся, чтобы мы смогли вместе поехать сюда. Он еще не успел осмотреть наследство.

Машина останавливается посреди улицы. Мы дружно подаемся вперед, с любопытством разглядывая здание. Все молчат. Наконец Тейт бормочет, что дом просто огромный, картавя, как и большинство семилетних детей. Уилл смеется, обрадованный, что теперь не он один понимает: в переезде в штат Мэн есть свои плюсы.

На самом деле дом не такой уж и огромный, но по сравнению с кондо[1] площадью тысяча двести квадратных футов он, конечно, выглядит великаном. Особенно если приплюсовать двор. До сих пор у нас не было собственного двора.

Уилл осторожно жмет на газ и сворачивает на подъездную дорожку. На парковке мы вылезаем — кто быстрее, кто медленнее, хотя собаки, разумеется, впереди всех — и разминаем ноги, радуясь, что долгая поездка подошла к концу. Здешний воздух отличается от привычного: он пропитан запахами влажной земли, океана и леса. Совсем не так, как в Чикаго. Тишина на улице жутковатая и тревожная: чем больше народу, тем безопаснее. Среди толпы вероятность ЧП меньше. Существует распространенное заблуждение, что сельская жизнь не так опасна, как городская. Но это если не учитывать, что в городах живет гораздо больше людей и что в сельской местности плоховато с медициной.

Уилл идет к крыльцу. Собаки несутся следом и обгоняют его. Чувствую обиду: в отличие от меня, муж здесь по своей воле. Он хочет поскорее зайти внутрь и осмотреться, и только у самого крыльца замечает, что я не иду следом.

— Всё в порядке?

Ничего не отвечаю, поскольку не уверена в этом.

Тейт с энтузиазмом бежит к отцу, а вот четырнадцатилетнему Отто явно не хочется идти в дом. У нас всегда были схожие привычки и вкусы.

— Сэйди, — теперь Уилл спрашивает по-другому, — ты идешь или нет?

Он говорит, что на улице холодно. А я и не заметила, потому что сосредоточилась на другом — например, на высоких деревьях, закрывающих солнечный свет. И на том, каким скользким и опасным, должно быть, становится уличный склон во время снегопада.

На пригорке, на своей лужайке, мужчина с граблями в руке. Он остановился и, кажется, наблюдает за мной. Я машу ему по-соседски, но мужчина не машет в ответ, а отворачивается и продолжает работу. Смотрю на Уилла. Он молчит, хотя точно должен был заметить незнакомца.

— Идем, зайдем внутрь, — зовет он.

Поворачивается и поднимается по ступенькам — Тейт за ним, — останавливается у входной двери, вытаскивает из кармана ключи. Стучит, но не ждет, когда его впустят, — отпирает и распахивает дверь. Отто тоже идет к дому. Я за ним: не хочу оставаться одна на улице.

Дом старый: панели из красного дерева, тяжелые шторы, оловянные потолки[2] и выкрашенные в цвета леса — коричневый и зеленый — стены. Пахнет плесенью. Темно и мрачно.

Мы толпимся в прихожей и оценивающе рассматриваем обстановку. Планировка первого этажа классическая, с изолированными комнатами. Все кажется каким-то казенным, неприветливым.

Я отвлекаюсь, разглядывая изогнутые ножки обеденного стола. Стоящий на нем потускневший канделябр. Пожелтевшую обивку стульев. И не вижу ее, стоящую наверху, на лестничной площадке. Если б краем глаза я не уловила какое-то движение, то, возможно, так ее и не заметила бы.

Она — угрюмая худощавая девушка во всем черном. Черные джинсы, черная футболка с белой надписью, гласящей: «Хочу сдохнуть». Ноги босые. Темные длинные волосы с косой челкой. Глаза густо подведены. В носу пирсинг. Кожа бледная, как у привидения.

Тейт тоже замечает ее, перебегает от Уилла ко мне и прячется, уткнувшись лицом в мою спину. Обычно он не пуглив. Я тоже, но сейчас отчетливо чувствую, как волосы на затылке встают дыбом.

— Привет, — неуверенно здороваюсь я.

Уилл смотрит на нее, называет по имени и поднимается по ступенькам, которые скрипят под его ногами, словно протестуя против нашего прибытия.

— Имоджен… — Он широко разводит руки, наверное, ожидая, что девушка позволит заключить себя в объятия. Но она этого не делает, потому что ей шестнадцать и перед ней едва знакомый мужчина. Что ж, нельзя винить ее за такую недоверчивость. И все же задумчивая меланхоличная девушка совсем не вяжется с тем образом, который возник у меня в голове после того, как нам сообщили о передаче опекунства над ребенком.

Ее голос тих и полон яда. Это действует на нервы посильнее крика:

— Отвали на хрен.

Она сердито смотрит вниз. Я непроизвольно тянусь прикрыть уши Тейта. Уилл застывает на месте, опустив руки. Он уже видел ее: на прошлой неделе, когда приезжал подписать документы. Именно тогда он официально стал опекуном. Они договорились, что Имоджен поживет у подруги до тех пор, пока мы не переедем сюда.

— Ну и на хрена вы приперлись?

Уилл пытается ответить, что все просто: если б не мы, ее, скорее всего, передали бы в приемную семью, пока ей не исполнится восемнадцать. Конечно, если бы не предоставили самой себе, что маловероятно. Но это не тот ответ, который устраивает Имоджен. Она молча скрывается в одной из комнат второго этажа. Уилл собирается идти следом, но я вмешиваюсь:

— Дай ей время.

Он слушается.

Имоджен идет в комплекте с домом. Ей шестнадцать, она практически самостоятельна. По крайней мере, так я пыталась аргументировать это — конечно же, у девушки есть подруги или знакомые, у которых можно пожить до совершеннолетия, — но муж сказал «нет». После смерти Элис у Имоджен не осталось родных, кроме нас.

Но эта девушка совсем не похожа на фотографию беспечной веснушчатой шестилетней девочки. Она сильно изменилась. Время обошлось с ней сурово.

— Ей нужна семья, — сказал Уилл всего несколько дней назад… хотя кажется, что прошли недели. — Семья, которая будет ее любить. Заботиться о ней. Она совсем одна.

При мысли об осиротевшем ребенке, совершенно одиноком в этом чужом мире, во мне проснулся материнский инстинкт.

Я не хотела ехать сюда. Настаивала: пусть лучше Имоджен переберется к нам. Но, с учетом множества других обстоятельств, нам все-таки пришлось приехать.

И теперь я в который раз спрашиваю себя: какие катастрофические последствия ждут нашу семью из-за этих перемен? Уж явно не «начало с чистого листа», в которое так оптимистично верит Уилл.

Семь недель спустя

Нас будит сирена. Я услышала ее вой посреди ночи и увидела бьющий в окно свет. Уилл резко садится в кровати и хватает с прикроватной тумбочки очки.

— Что случилось?

С минуту мы сидим молча, слушая, как звук удаляется, затихает, но так и не смолкает до конца. Видимо, машина остановилась где-то на нашей улице.

— Как думаешь, что случилось? — повторяет Уилл.

Мне приходит на ум только пожилая соседская чета: старичок, который возит по улице свою жену в инвалидном кресле, хотя сам еле ходит. У них обоих седые волосы и морщинистые лица. Спина старичка изогнута, как у горбуна из «Собора Парижской Богоматери». У него всегда усталый вид. Кажется, это жене надо возить его, а не наоборот. Особенно учитывая крутой уклон улицы к океану.

— Что-то с Нильссонами, — хором произносим мы. Без особого сочувствия, потому что в происходящем нет ничего удивительного. Пожилые люди часто травмируются. Заболевают. Умирают.

— Сколько времени? — спрашиваю я, но Уилл уже вернул очки на тумбочку и ответил «не знаю». Прижался ко мне, обнял за талию, и я почувствовала подсознательное влечение.

В такой позе мы и заснули, совершенно позабыв про разбудившую нас сирену.

Утром я — по-прежнему усталая после беспокойной ночи — принимаю душ и одеваюсь. Мальчишки завтракают на кухне. Слышу шум и выхожу из спальни. Мне не по себе. Дело в Имоджен: даже несколько недель спустя ей по-прежнему прекрасно удается заставить нас чувствовать себя незваными гостями.

Пробираюсь по коридору. Комната Имоджен чуть приоткрыта, и это странно: она всегда закрывает за собой дверь. Девушка не знает, что я наблюдаю за ней. Она стоит ко мне спиной и, наклонившись к зеркалу, подводит глаза.

Пользуюсь возможностью как следует рассмотреть комнату. Темные стены увешаны плакатами с изображениями артистов и музыкальных групп, которые очень похожи на нее: с длинными черными волосами и черными глазами, одетые во все черное. Над кроватью висит что-то тонкое и черное, напоминающее балдахин. Постель не застелена. На полу валяется темно-серое пуховое одеяло в узкую полоску. Плотные шторы задернуты, не пропуская свет, что невольно вызывает ассоциации с вампирами.

Имоджен заканчивает подводить глаза. Закрывает карандаш колпачком и резко поворачивается. Я не успеваю спрятаться.

— Какого хрена тебе надо? — От злобности и вульгарности вопроса перехватывает дыхание. Имоджен не в первый раз говорит со мной таким тоном, а я до сих пор не привыкла.

Девушка бросается вперед так стремительно, словно собирается ударить меня. Раньше такого никогда не было. Но, судя по ее скорости и выражению лица… Я невольно отшатываюсь. Имоджен захлопывает дверь. Я рада уже тому, что меня не ударили, а только закрыли дверь прямо перед носом. Сердце колотится в груди. Стою в коридоре, затаив дыхание, прокашливаюсь, стараясь оправиться от шока. Подхожу ближе, стучу костяшками пальцев по дереву и говорю:

— Через несколько минут я еду на паром. Если хочешь прокатиться со мной…

Голос так предательски дрожит, что самой противно. Имоджен не отвечает. Я прекрасно знаю, что она не согласится.

Разворачиваюсь и иду вниз по лестнице, на запах завтрака. Уилл в фартуке стоит у плиты и переворачивает блины, напевая одну из тех веселых песенок с компакт-дисков, которые так любит Тейт. Слишком веселую для семи пятнадцати утра.

Увидев меня, он замирает.

— Всё в порядке?

— Да, — натянуто отвечаю я.

Собаки кружат у его ног в надежде, что им перепадет что-нибудь вкусненькое. Собаки большие, а кухня маленькая. Тут и четверым тесно, не говоря уже о шестерых. Подзываю собак и увожу их на задний двор.

Когда я возвращаюсь, Уилл с улыбкой протягивает мне тарелку. Я ограничиваюсь кофе и прошу Отто доедать поскорее. Он сидит за кухонным столом, ссутулившись над своими блинами, чтобы казаться меньше. Его неуверенность беспокоит меня, хоть я и твержу себе, что это нормально для четырнадцатилетнего. Каждый подросток проходит через это… вопрос в том, всегда ли проходит.

Через кухню топает Имоджен в черных джинсах, разорванных на бедрах и коленях. На ее ногах — черные кожаные армейские ботинки с почти двухдюймовым каблуком, но даже без них она выше меня. В ушах — сережки в форме вороньих черепов. На футболке надпись «Нормальные люди — отстой».

Сидящий за столом Тейт пытается прочесть надпись вслух, как и на других ее футболках, но не успевает: Имоджен тянется к шкафчику, рывком открывает дверцу, осматривает шкаф изнутри и захлопывает.

— Что ты ищешь? — Уилл всегда старается угодить племяннице, но девушка уже нашла, что искала: батончик «Кит-Кат».

— Я приготовил завтрак.

Взгляд голубых глаз, скользнув мимо Отто и Тейта, останавливается на накрытом для нее свободном месте. Буркнув «молодец», она разворачивается и исчезает. Мы слышим, как открывается и захлопывается входная дверь. Только после этого я наконец-то перевожу дух.

Пью кофе, наливаю себе термос и пытаюсь протиснуться мимо Уилла: взять ключи и сумку, которые лежат на столе. Муж наклоняется для прощального поцелуя. Инстинктивно, сама того не желая, я отстраняюсь.

— Ты в порядке? — повторяет он, внимательно глядя на меня. Мысленно объясняю свою нерешительность приступом брезгливости, что отчасти правда. Та интрижка случилась много месяцев назад, но прикосновения его рук по-прежнему напоминают наждачную бумагу, и я невольно задумываюсь: кого трогали эти руки до меня?

«Начать с чистого листа», — так говорил Уилл. Одна из многих причин, почему мы оказались здесь, в штате Мэн, в доме, принадлежавшем Элис, его единственной сестре. Она годами страдала от фибромиалгии[3], пока болезнь не взяла верх. Фибромиалгия вызывает сильную боль во всем теле, которая часто сопровождается сильнейшим истощением и усталостью. Насколько я знаю, терпеть приступы этой то колющей, то ноющей боли очень тяжело — особенно по утрам, хотя и к вечеру она не проходит до конца.

Элис не смогла справиться с этим иначе, чем отправиться на чердак, прихватив веревку и табурет. Но сначала встретилась со своим адвокатом и завещала брату дом со всем его содержимым, включая собственную дочь.

Шестнадцатилетняя Имоджен целыми днями занята бог знает чем. Вроде бы ходит в школу — по крайней мере, время от времени, поскольку звонки о прогулах поступают нерегулярно. Но как она проводит остальное время, неизвестно. Когда мы спрашиваем об этом, Имоджен либо не обращает внимания, либо выдает что-нибудь пафосное: якобы она борется с преступностью, укрепляет мир во всем мире или спасает гребаных китов. Гребаный — одно из ее любимых слов. Она часто его употребляет.

Родственники самоубийц нередко испытывают гнев и обиду. Ощущают, что их отвергли и бросили. В них клокочет ярость. Я пытаюсь относиться к Имоджен с сочувствием, но это дается все труднее.

В юности Уилл и Элис были близки, но с годами отдалились друг от друга. Он был потрясен ее смертью, хотя и не особенно горевал. По правде говоря, его, наверное, грызла совесть за то, что он почти не поддерживал связь, не имел никакого отношения к воспитанию племянницы и не понимал, насколько серьезно больна его сестра. Он чувствует, что подвел их.

Когда мы только узнали о доставшемся наследстве, я предложила продать дом и привезти Имоджен в Чикаго. Но после всего, что произошло — не только любовной интрижки, — у нас появился шанс начать все сначала, с чистого листа. Во всяком случае, так сказал Уилл.

Мы живем здесь меньше двух месяцев и все еще осваиваемся, хотя быстро нашли работу. Уилл — адъюнкт-профессор[4], преподает на материке экологию человека два раза в неделю. Мне же чуть ли не заплатили лишь за то, чтобы я приехала: на острове всего два врача, и я одна из них.

На этот раз я прижимаюсь губами к губам мужа. Пора идти.

— До вечера.

Говорю Отто поторопиться, а не то опоздаем. Беру со стола вещи и сообщаю, что буду ждать в машине.

— У тебя две минуты.

Я прекрасно знаю, что две минуты, как обычно, растянутся на пять-шесть.

Целую на прощание малыша Тейта. Он встает на стул, обхватывает мою шею липкими ручонками и кричит в ухо: «Мам, я тебя люблю!» Сердце замирает: я точно знаю, что по крайней мере один из детей все еще любит меня.

Моя машина стоит на подъездной дорожке рядом с седаном Уилла. К дому пристроен гараж, но он забит коробками, которые еще только предстоит распаковать.

Автомобиль покрыт тонким слоем инея, осевшим за ночь. Я отпираю дверь. Фары мигают, в салоне загорается свет. Тянусь к дверной ручке, но, прежде чем успеваю дернуть ее, замираю. На стекле со стороны водителя проступили линии. Они начали растекаться под теплыми утренними лучами, смазываясь по краям, но не исчезли. Наклоняюсь поближе и вижу: на самом деле это не линии, а буквы, образующие одно слово. Умри.

Я быстро понимаю, кто его написал, и в ужасе закрываю рот ладонью. Имоджен не хочет видеть нас здесь. Хочет, чтобы мы убирались.

Я пыталась относиться к ней с пониманием, учитывая, как ей паршиво. Ее жизнь перевернута с ног на голову. Она лишилась матери и теперь вынуждена делить дом с незнакомцами. Но это не оправдание угрозам. Она действительно имеет в виду то, что написала. Она хочет, чтобы я умерла.

Поднимаюсь на крыльцо и зову Уилла.

— В чем дело? Что-то забыла? — Тот склоняет голову набок, рассматривая мои ключи, сумку и термос. Ничего не забыто.

— Ты должен это видеть, — шепчу я, чтобы мальчики не услышали.

Муж идет за мной. Босиком, хотя на улице ужасно холодно. В трех футах от машины я останавливаюсь и указываю на слово на заиндевевшем стекле.

— Видишь? — Он видит. Это ясно по выражению его лица: оно моментально становится встревоженным.

— Черт… — Уилл тоже понимает, кто автор этой надписи. Он потирает лоб, задумавшись. — Я поговорю с ней.

— И что это даст? — огрызаюсь я.

За последние недели мы много раз беседовали с Имоджен. Говорили, что так выражаться нельзя, особенно в присутствии Тейта; что надо возвращаться домой не слишком поздно; и много чего еще. Хотя, скорее, это были не разговоры, а нотации. Имоджен просто молча стояла, пока Уилл или я говорили. Не исключаю, что она даже слушала. Она вообще редко что-то отвечает, не воспринимая наши слова всерьез. А потом просто уходит.

— Мы не знаем точно, она это или нет. — То, на что намекает Уилл… лучше не думать об этом. — Может, кто-то написал это для Отто?

— Ты всерьез думаешь, что нашлись желающие угрожать убийством нашему четырнадцатилетнему сыну на стекле моего автомобиля? — уточняю я на тот случай, если Уилл позабыл значение слова «умри».

— Но и такое возможно, правда?

— Нет. — Я стараюсь звучать как можно убедительнее. Мне не хочется в это верить. Только не снова. Все это осталось в прошлом после нашего переезда.

Осталось ли? Не исключено, что кто-то травит Отто, задирает его… Такое уже случалось, может и повториться.

— Наверное, надо обратиться в полицию.

Уилл качает головой.

— Нет. По крайней мере, пока не станет ясно, кто это написал. Если Имоджен, то зачем полиция? Сэйди, она просто рассерженная девочка. Она горюет из-за утраты и огрызается на всех. Она никогда не сделает больно никому из нас.

— Ой ли? — Я в этом не уверена. Имоджен — одна из причин наших семейных разладов. Они с Уиллом родственники, между ними есть непонятная мне связь. Муж молчит, и я продолжаю спорить: — Неважно, кому это предназначено — все равно это угроза смертью. Это очень серьезно.

— Знаю-знаю. — Он озирается через плечо — не появился ли Отто — и быстро продолжает: — Но если мы вызовем полицию, это привлечет к Отто внимание. Нежелательное внимание. Другие дети станут относиться к нему совсем иначе, если еще не начали. У него не останется шанса на нормальную жизнь. Давай я сначала поговорю с его учителем и директором, удостоверюсь, что у него нет проблем в школе. Знаю, ты волнуешься… — Его голос смягчается, он успокаивающе кладет ладонь на мою руку. — Я тоже волнуюсь. Но давай не будем торопиться с полицией. Ты не против, если я сначала хотя бы поговорю с Имоджен, прежде чем делать выводы?

В этом весь Уилл. Он всегда был голосом разума в наших отношениях.

— Ладно, — уступаю я, признавая его возможную правоту.

Так не хочется думать, что Отто может оказаться изгоем и в новой школе, что его задирают… Однако я также не могу смириться с враждебностью Имоджен. Мы должны докопаться до сути, не усугубив ситуацию.

— Но если что-то подобное повторится, — я вытаскиваю руку из сумки, — то мы обратимся в полицию.

— Хорошо, — соглашается Уилл и целует меня в лоб. — Мы разберемся с этой проблемой прежде, чем все зайдет слишком далеко.

— Обещаешь?

Жаль, он не может сделать желаемое действительным простым щелчком пальцев.

— Обещаю.

Я смотрю, как муж поднимается на крыльцо, заходит в дом и исчезает за дверью. Затем провожу ладонью по надписи и вытираю руки о штаны, прежде чем сесть в машину. Включаю зажигание и наблюдаю, как слово окончательно тает. Вот только оно уже накрепко впечаталось в мою память.

Если верить часам на приборной панели, проходит минута. Потом две. Три. Я смотрю на дом в ожидании, что входная дверь откроется и появится Отто. Он всегда плетется к машине с непроницаемым выражением лица — совершенно непонятно, что у него в голове. В последнее время он всегда такой. Считается, что родители обязаны знать, о чем думают их дети, но мы не знаем. Точнее, не всегда. Нельзя знать наверняка, о чем думает другой человек.

И все же, когда дети совершают какой-нибудь проступок, винят в первую очередь родителей. «Как они могли не знать? — часто вопрошают критики. — Как они могли не заметить предупреждающие знаки? Почему они не обращали внимания на то, что делали их дети?..»

Последняя фраза мне особенно «нравится». Она подразумевает, что мы не обращаем на детей внимания.

Вот только я обращала.

Раньше Отто был тихим и замкнутым. Он любил рисовать, в основном мультяшек. Особенно любил аниме-персонажей — с их растрепанными волосами и странно-большими глазами. В своем альбоме он давал им имена и мечтал когда-нибудь создать собственный комикс о приключениях Асы и Кена.

Раньше у Отто была всего пара друзей — да, только двое. Правда, они неизменно называли меня мэм, сами относили тарелки на кухню, когда приходили на ужин, и оставляли обувь у порога. Они были добрыми и вежливыми.

Отто хорошо учился. Не на одни А[5], но в среднем его оценки радовали. В основном он получал B и C. Вовремя делал и сдавал домашние задания. Никогда не спал на уроках. Учителя хорошо к нему относились, сетуя только на то, что он не проявляет особой активности.

Я не «упустила из виду предупреждающие знаки». Их просто не было.

Сейчас я смотрю на дверь в ожидании сына. Через четыре минуты сдаюсь и отвожу взгляд. Как раз в этот момент мое внимание привлекает что-то за окном машины: мистер Нильссон везет по улице миссис Нильссон. Спуск довольно крутой, удерживать резиновые ручки инвалидной коляски нелегко. Он шагает медленно, надавливая всем весом на пятки, как будто они — тормоза, а он едет в автомобиле.

Еще и семи двадцати утра нет, а они уже гуляют. Он — в саржевых брюках и свитере, она — в вязаном комплекте светло-розового цвета. Волосы старушки завиты и уложены с помощью лака. Представляю, как старичок скрупулезно завивает каждую прядь и закрепляет шпильками. Кажется, ее зовут Поппи, а его — Чарльз. Или Джордж.

Прямо перед нашим домом мистер Нильссон пересекает улицу наискосок, переходя на противоположную сторону. При этом он не сводит глаз с глушителя моей машины, откуда выходят клубы выхлопных газов.

Вспоминаю вой сирены прошлой ночью, затихший где-то на нашей улице.

Живот отзывается тупой болью. Не знаю почему.

Дорога от паромного причала до клиники короткая, всего несколько кварталов. Я высаживаю Отто и меньше чем через пять минут уже подъезжаю к неприметному низкому голубому зданию, которое когда-то было жилым; его владелец давным-давно завещал постройку клинике.

С фасада оно все еще напоминает дом, хотя двери в задней части гораздо шире. Оно примыкает к недорогому дому престарелых, чтобы медпомощь была легко доступна пожилым людям.

Только после переезда сюда я узнала, что в штате Мэн насчитывается около четырех тысяч островов. В глуши — вроде нашего островка — не хватает врачей. Причем многие готовятся уйти на пенсию, а заменить их практически некому.

Изолированность острова нравится далеко не всем. Как-то неприятно осознавать, что после ухода последнего вечернего парома ты оказываешься взаперти. Даже при дневном свете скалистый, поросший высокими соснами кусок земли выглядит крохотным — до клаустрофобии. С наступлением зимы — а она скоро наступит — жизнь на большей части острова замрет из-за суровой погоды. Вдобавок залив может замерзнуть, и тогда мы окажемся в ловушке.

Дом достался нам с Уиллом бесплатно. Еще я получила налоговые льготы, потому что устроилась работать в клинику. Мне не хотелось, потому что у нас нет срочной нужды в деньгах, но Уилл настоял. Моя специальность — неотложная помощь. У меня нет сертификата на общую медицинскую практику, только временная лицензия, но я планирую получить полноценную лицензию в Мэне.

Внутри здание клиники уже не похоже на жилое: чтобы появились приемная, кабинеты и вестибюль, пришлось многое перестроить. Тяжелый запах сырости преследует меня даже после работы. Вдобавок ко всему сидящая в приемной секретарша Эмма выкуривает по пачке сигарет в день. Она делает это на улице, но вешает свою куртку рядом с моей, и одежда впитывает запах.

Несколько ночей подряд Уилл с любопытством приглядывался ко мне. Наконец спросил:

— Ты что, начала курить?

Действительно, такой вывод можно сделать по запаху никотина, преследующему меня даже дома.

— Конечно, нет. Ты же знаешь, я не курю.

И рассказала про Эмму.

— Оставь куртку снаружи, я постираю, — не раз говорил Уилл. Я слушалась, он стирал, однако толку ноль. Каждый следующий день история повторяется.

Сегодня, войдя в клинику, я вижу, что Джойс, старшая медсестра, и Эмма уже ждут меня.

Джойс около шестидесяти пяти, она близка к выходу на пенсию и немного сварлива. Она работает здесь гораздо дольше нас с Эммой, так что в клинике Джойс главная. Во всяком случае, так она считает.

— Опаздываешь, — замечает Джойс. Если я и опоздала, то максимум на минуту. — Разве тебя не учили пунктуальности там, откуда ты приехала?

По-моему, все местные такие же ограниченные, как и их остров. Прохожу мимо и начинаю рабочий день.

Несколько часов спустя я занята пациентом, когда раздается звонок мобильника, лежащего в пяти футах[6] от меня. Звук выключен, но над фотографией появляется имя Уилла: точеное лицо, ярко-карие глаза. Красивый, привлекательный мужчина. Думаю, дело в глазах. Или в том, что в сорок лет он все еще напоминает двадцатипятилетнего, зачесывая назад и собирая в модный нынче пучок длинные темные волосы. Он похож и на интеллигента, и на хипстера. Его студентам нравится.

Игнорирую телефон и продолжаю осмотр пациентки — женщины сорока трех лет с жаром, болью в груди и кашлем. Сразу ясно — бронхит. Но я все равно прослушиваю стетоскопом ее легкие.

Я практиковалась в неотложной медицинской помощи много лет. Там, в современнейшей клинике в центре Чикаго, каждая смена преподносила сюрпризы. Жертвы автокатастроф, истекающие кровью после домашних родов женщины, трехсотфунтовые мужчины с нервным срывом… Все было напряженно и драматично. Все время начеку. Там я чувствовала себя живой.

Здесь же все по-другому. Здесь я каждый день заранее знаю, что меня ждет: бесконечная череда бронхитов, диарей и бородавок.

Когда у меня наконец появляется возможность перезвонить мужу, он отвечает, запинаясь.

— Сэйди… — по его тону сразу ясно: что-то не так.

Уилл замолкает, а я лихорадочно прокручиваю в голове множество сценариев. Больше всего тревожусь за Отто: утром я оставила его у причала. Попрощалась и посмотрела вслед парому, на котором сын уплывал в школу.

Именно тогда я заметила Имоджен, стоявшую с подругами. Бесспорно, она — красивая девушка, этого у нее не отнимешь. Ее кожа светлая от природы; ей не нужно пудриться, чтобы выглядеть белее. Льдисто-голубые глаза составляют контраст с кожей. По неухоженным бровям видно, что Имоджен и раньше была темноволосой. Она избегает вызывающе-темной помады, которую любят другие девушки, предпочитая розово-бежевую. Получается довольно привлекательно. Правда, к пирсингу в носу привыкаешь не сразу.

Отто раньше никогда не жил в таком близком соседстве с девушкой, так что его снедает любопытство. Тем не менее ему почти не удается поговорить с ней. Имоджен не ездит с нами к причалу, не общается с Отто в школе. Насколько мне известно, она делает вид, что вообще не знает его. Они пересекаются редко и ненадолго. Например, вчера вечером Отто за кухонным столом трудился над домашним заданием по математике. Имоджен, проходившая мимо, увидела тетрадь с именем учителя и прокомментировала:

— Мистер Янсен — гребаный придурок.

Отто только вытаращился в ответ. Слова гребаный в его лексиконе пока нет, но, подозреваю, это лишь вопрос времени.

Сегодня утром Имоджен с подругами стояли на краю пирса и курили. Дым на морозном воздухе окутывал их головы белыми клубами. Я смотрела, как она подносит сигарету ко рту, затягивается с видом опытного курильщика, задерживает дыхание и медленно выдыхает. При этом, готова поклясться, девушка бросила взгляд на меня.

Заметила, что я наблюдаю за ней из машины? Или просто уставилась в пространство?

Я так увлеклась наблюдением за Имоджен, что — как теперь припоминаю — не обратила внимания, успел ли Отто на паром, автоматически предположив, что успел.

— Значит, у Отто проблемы, — говорю я в тот же миг, когда Уилл продолжает:

— Это были не Нильссоны.

Поначалу я не понимаю, о чем он. Какое отношение имеет Отто к этим старичкам?

— А что с Нильссонами? — уточняю я, но продолжаю думать об Отто, осознав, что не видела, как он садится на паром… Воображение рисует сына в наручниках, сидящего в кабинете напротив директора. Рядом караулит полицейский. На краю директорского стола пакет с вещдоками — пока воображение еще не нарисовало, с какими именно.

— Мистер и миссис Фоуст, — обратился к нам директор в тот злополучный день.

— Доктор Фоуст, — поправила я его с невозмутимым выражением лица, впервые в жизни попытавшись воспользоваться своим служебным положением. Мы с Уиллом стояли за спиной Отто. Уилл положил сыну руку на плечо, давая понять: что бы он ни натворил, мы не бросим его.

Полицейский в воображаемой сцене, кажется, ухмыльнулся.

— Я про сирену, которая выла прошлой ночью, — поясняет в трубку Уилл. Я возвращаюсь в настоящее. Прошлое осталось в прошлом. То, что случилось с Отто в Чикаго, больше не имеет значения.

— «Скорая» приезжала не к Нильссонам, они в полном порядке. А к Морган.

— К Морган Бейнс? — зачем-то уточняю я. В нашем квартале есть только один человек с таким именем. Морган Бейнс — наша соседка. Правда, я никогда с ней не разговаривала, а вот Уилл общался. Ее семья живет через дорогу в доме, похожем на наш: Морган, ее муж и их маленькая дочка. Поскольку они обитают на пригорке, мы часто размышляли вслух, какие, наверное, прекрасные виды открываются из окон: обзор в триста шестьдесят градусов нашего островка и океана вокруг.

А потом Уилл как-то проговорился, что виды на океан из их дома и правда шикарные.

Я старалась не волноваться. Убеждала себя, что муж не сознался бы, что побывал в доме Морган, если между ними что-то есть. Однако у Уилла в прошлом имелись… отношения с женщинами. Год назад я уверенно заявила бы, что он никогда мне не изменит. Теперь я готова допустить что угодно.

— Да, Сэйди. Морган Бейнс.

Пытаюсь вспомнить ее лицо. Я видела ее только издали. У нее длинные волосы молочно-шоколадного цвета; пряди постоянно выбиваются, и их приходится заправлять за уши.

— Что случилось? — Я ищу глазами, где бы присесть. — С ней всё в порядке?

Интересно, что у нее: диабет, астма или еще какое-то аутоиммунное заболевание, раз врачу пришлось приехать посреди ночи? На острове всего два врача: я и моя коллега доктор Сандерс. Прошлой ночью было ее дежурство, не мое.

Парамедиков[7] на острове нет — только полицейские, которые умеют водить «Скорую» и в состоянии оказать элементарную помощь. Больниц здесь тоже нет. Значит, нужно было вызвать с материка спасательный катер, перенести в него Морган из машины «Скорой помощи» и потом отвезти на материк, где на берегу будет ждать другая машина. Меня уверяли, что вся эта система работает, как швейцарские часы, но до материка почти три мили. Скорость катеров не так уж велика и зависит от погоды на море.

Впрочем, я размышляю как пессимистка, сразу предполагая худшее.

— Уилл, с ней всё в порядке? — повторяю я, поскольку муж молчит.

— Нет, Сэйди, — он отвечает таким тоном, словно я должна была сама догадаться, что не всё. В его голосе чувствуется какая-то нехорошая нотка. Он снова умолкает.

— Ну так что случилось? — продолжаю напирать я.

Уилл глубоко вздыхает.

— Она мертва.

Я реагирую не слишком эмоционально. Но только потому, что постепенное умирание и смерть — часть моей рабочей рутины. Я повидала все, что только можно, и совершенно не знала Морган Бейнс. Я никогда не встречалась с ней. Лишь один раз помахала рукой из машины, когда медленно проезжала мимо ее дома. Она стояла у окна, заправляя прядь за ухо, а потом махнула в ответ. Потом я долго думала об этом — у меня есть привычка глубоко копаться во всем. На лице Морган я заметила странное хмурое выражение. Она мне не рада или дело в чем-то другом?

— Мертва? Почему?

Уилл, кажется, готов разрыдаться в трубку.

— Говорят, ее убили.

— Говорят? Кто говорит?

— Люди. Все соседи. Только об этом в городке и судачат.

Когда я открываю дверь кабинета и выхожу в приемную, то обнаруживаю, что это и в самом деле так. Сидящие там пациенты обсуждают случившееся, глядя на меня со слезами на глазах, и спрашивают, слышала ли я новость.

— Убийство! На нашем островке! — восклицает кто-то.

Становится тихо. Когда дверь открывается и заходит мужчина, одна пожилая женщина вскрикивает. Этот мужчина — обычный пациент, но, учитывая новости… Трудно не предполагать худшее. Трудно не поддаться страху.

Я не собираюсь рассказывать все-все. Только то, что вам следует знать.

Мы познакомились на улице. На каком-то перекрестке у монорельсовой дороги. Грязное и неприятное место. Плотная застройка и монорельс почти не пропускали свет. Там было полно припаркованных машин, стальных балок, оранжевых дорожных конусов. Повсюду сновали люди — самые обычные горожане: хипстеры, панки, бродяги, трикси[8], сливки общества. Я шла, сама не зная куда. Вокруг кипела городская жизнь. Сверху капали кондиционеры, бомж клянчил милостыню. Стоявший на бордюре уличный проповедник, брызгая слюной, вещал, что все мы попадем в ад.

Мимо прошел какой-то парень. Я не знала лично его, зато знала таких, как он: из разряда тех богатых деточек, которые ходят в элитную, а не государственную школу и не общаются с мусором вроде меня. А теперь деточка выросла, устроилась на работу в финансовой сфере и закупается в дорогущих магазинах. Типичный чад[9]. Хотя зовут его, скорее всего, не Чад, а по-другому: Люк, Майлз, Брэд… Какое-нибудь слишком самодовольное, чопорное и банальное имя. Он кивнул мне и улыбнулся. Судя по улыбке, женщины легко велись на его обаяние, но я не из таких.

Я отвернулась и пошла дальше, не улыбнувшись в ответ, спиной ощущая, как он провожает меня взглядом.

В витрине магазина отразились длинные, прямые, рыжеватые волосы до плеч, челка и синяя футболка под цвет глаз. Я провела ладонью по волосам.

Теперь понятно, на что загляделся чад.

Над головой прогремел поезд метро. Громко, но не настолько, чтобы заглушить проповедника. Прелюбодеи, шлюхи, богохульники, обжоры… Все мы обречены.

Денек выдался жаркий. Самый разгар лета, градусов двадцать пять — тридцать. Отовсюду мерзкий запашок, как из канализации. Проходя по переулку, я чуть не задохнулась от вони. Из-за жары запахи не улетучивались, так что спасения от них не было нигде. Как и от жары.

Я запрокинула голову, глядя на поезд и пытаясь сориентироваться. Интересно, сколько сейчас времени? Я помнила, где находятся все городские часы — с павлином, «Отец-Время»[10], на улице Маршалл-Филд и многие другие. На небоскребе Ригли-билдинг часы висели со всех четырех сторон: откуда бы вы ни пришли, увидите точное время. Но на том перекрестке, где я стояла, часов не было.

Я не заметила, как светофор переключился на красный. Не заметила, как по улице несется такси, стараясь обогнать конкурента. Просто шагнула на дорогу.

И почувствовала его хватку. Его рука сдавила мое запястье, как в тисках, пригвоздив к месту.

Мне сразу понравилось это ощущение теплой, мощной, оберегающей ладони. У него были толстые пальцы, большие руки, ухоженные короткие ногти. На коже между указательным и большим пальцами — крошечная татуировка, что-то маленькое и остроконечное, напоминающее горную вершину. Какое-то время я просто таращилась на эту чернильную горку.

Он действовал быстро и решительно, остановив меня одним движением руки. Через мгновение такси промчалось дюймах в шести от моих ног. Лицо обдало ветерком. Саму машину я заметила, только когда она полетела дальше, и лишь тогда поняла, что чудом избежала смерти.

На монорельсе с визгом затормозил поезд.

Я опустила взгляд на его руку. Посмотрела на запястье, потом выше — на предплечье, на лицо. Его глаза округлились, брови беспокойно хмурились. Он волновался за меня.

Никто и никогда не волновался за меня.

На светофоре загорелся зеленый, но мы не тронулись с места. Просто стояли и молчали. Прохожие обходили нас. Прошла минута. Две. А он все не выпускал мое запястье. Его ладонь была теплой и липкой. На улице такая жара, что тяжело дышать — ни глотка свежего воздуха. Мои бедра взмокли от пота, джинсы и светло-голубая футболка прилипли к телу.

Наконец мы одновременно произнесли:

— Чуть не сбила.

И дружно рассмеялись, выдохнув с облегчением.

Я чувствовала, как сердце колотится в груди. И совсем не из-за машины.

Я угостила его чашкой кофе. Кажется очень банальным, да? Но больше ничего не пришло в голову.

— Давай я угощу тебя кофе, — предложила я. — Ты спас мне жизнь.

Взмахнула ресницами, положила руку ему на грудь и одарила улыбкой.

И только тогда заметила, что в другой руке он уже держит кофе — кажется, со льдом. Мы оба уставились на стаканчик и хихикнули. Он выбросил его в урну.

— Давай притворимся, что ты этого не видела. Я буду очень рад выпить кофе.

Его улыбка была совершенно искренней: я видела это по глазам.

Его звали Уилл. Он запнулся, когда произносил имя, и вышло «Уи-Уилл». Он нервничал, стеснялся в женском обществе — в моем обществе. Мне это понравилось.

Я накрыла его ладонь своей и сказала:

— Приятно познакомиться, Уи-Уилл.

Вскоре мы сидели рядышком за столиком в кафе, болтая и смеясь.

В ту ночь намечалась вечеринка — на крыше с потрясным видом на город. Вечеринка по случаю помолвки друзей Сэйди — Джека и Эмили. Пригласили ее, а не меня. Кажется, Эмили меня не особо жаловала, но я все равно собиралась пойти — как Золушка, которая отправилась на королевский бал. Платье я позаимствовала из гардероба Сэйди. Оно сидело на мне как влитое, хотя Сэйди — с ее широкими плечами и толстыми бедрами — крупнее меня. Ей это платье ни к чему. Можно сказать, я сделала ей одолжение. Да, у меня была дурная привычка хозяйничать в ее вещах. Как-то раз, занимаясь этим, я услышала скрежет поворачивающегося в замке ключа и пулей вылетела в гостиную всего за секунду до ее появления. Моя дорогая соседушка стояла, подбоченившись, и вопросительно смотрела на меня.

— Выглядишь так, будто затеяла что-то нехорошее, — заметила она. Я промолчала. «Нехорошее» — мой конек. Это Сэйди предпочитала играть в пай-девочку.

Я не только позаимствовала у нее платье, но и купила босоножки с эффектом «металлик» на танкетке и с ремешками крест-накрест. По ее кредитке.

В тот же день я пригласила Уилла на вечеринку по случаю помолвки.

— Мы, конечно, практически незнакомы, но было бы глупо с моей стороны не спросить: пойдешь со мной?

— Почту за честь, — он подмигнул в ответ. Мы сидели совсем близко; его локоть касался моего.

Он точно придет.

Я продиктовала адрес и сказала, что буду ждать.

Мы расстались на том же месте, под монорельсом. Я смотрела вслед, пока он не исчез в толпе. И даже тогда продолжала смотреть.

Я с нетерпением ждала новой встречи.

Увы, у судьбы оказались другие планы: на вечеринку я так и не попала.

А вот приглашенная туда Сэйди — пришла. И резко выделялась на фоне остальных. Уилл подошел к ней, очаровался и забыл обо мне.

Я оказала Сэйди огромную услугу, позвав туда Уилла. Я всегда оказывала ей услуги.

Если б не я, они никогда не встретились бы. Сначала он принадлежал мне, а не ей.

Вот только Сэйди все время забывает об этом.

На нашей улочке нет ничего особенного, как и на любой другой здешней улице. Только горстка коттеджей да сельских домиков, разделенных несколькими деревьями.

На острове меньше тысячи жителей. Мы обосновались в самой населенной части, в пешей доступности от парома. С крутого уличного склона виден материк. Он кажется крошечным, но все равно радует глаз.

Пусть я больше не являюсь частью большого мира, но, по крайней мере, вижу его.

Медленно еду в гору. С хвойных деревьев уже опали иголки, а с берез — листья. Они рассыпались по земле и хрустят под шинами автомобиля. Вскоре их скроет снегом.

Соленый запах моря проникает в оконную щелку. В воздухе веет холодом: осень уходит, настает время зимы.

Сейчас уже больше шести вечера. Небо темное.

Через две двери от моего дома, у Бейнсов, бурлит жизнь. Рядом припаркованы три машины без опознавательных знаков. Так и вижу, как криминалисты внутри собирают улики, снимают отпечатки пальцев и фотографируют место преступления.

Улица вдруг стала другой.

Вижу на нашей подъездной дорожке полицейскую машину. Паркуюсь рядом с «Фордом Краун Виктория», медленно вылезаю. Беру вещи с заднего сиденья и направляюсь к входной двери, настороженно оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что я тут одна. Меня снедает сильнейшее чувство тревоги. Трудно не поддаться воображению, которое уже нарисовало убийцу, прячущегося в кустах и наблюдающего за мной.

Но на улице тихо. Соседи спрятались по домам, ошибочно думая, что там безопаснее. Наверное, и Морган Бейнс так думала.

Вставляю ключ в замочную скважину. Когда я вхожу, Уилл вскакивает. Его мешковатые джинсы пузырятся на коленях, футболка частично выбилась из-за пояса. Длинные волосы растрепаны.

— Здесь полиция, — быстро произносит он. Впрочем, я и сама вижу: служитель закона сидит на краю дивана. — Расследуют убийство.

Уилл чуть ли не задыхается, произнося это слово. Убийство.

Его глаза покраснели: он явно плакал. Достает из кармана платок и вытирает глаза. Из нас двоих Уилл более чувствителен. Плачет при просмотре фильмов. Плачет при просмотре вечерних новостей.

Плакал и тогда, когда я узнала, что он спал с другой женщиной, хоть и безуспешно пытался отрицать это. «Сэйди, у меня есть только ты», — убеждал Уилл много месяцев назад, падая на колени и клянясь, что невиновен.

В его защиту я должна сказать, что не видела ту женщину. Но признаки измены были повсюду.

Я винила в случившемся себя: следовало догадаться раньше. В конце концов, я ведь не первая, на ком он хотел жениться.

Мы стараемся не вспоминать о прошлом. «Отпусти и забудь», как говорится. Только легче сказать, чем сделать.

— К нам есть вопросы, — возвращает меня в настоящее Уилл.

— Вопросы? — Я смотрю на полицейского. Ему за пятьдесят, а то и за шестьдесят. Поредевшие волосы, рябая кожа. Над верхней губой полоска коричневато-седых, как и на голове, волосиков — типа как усы.

— Здравствуйте, доктор Фоуст. — Он смотрит мне в глаза, протягивает руку и представляется: — Берг.

— Здравствуйте, офицер Берг.

Он выглядит взволнованным, даже немного изумленным: обычно ему поступают жалобы на гадящих в соседских дворах собак, незапертые двери и неизменные звонки в службу спасения с вешанием трубки. Но не такое. Не убийства.

На острове всего несколько патрульных, и офицер Берг — один из них. Они часто встречают паром у причала, чтобы убедиться, что все на борту и нет никаких проблем — хотя проблем никогда и не бывает. Во всяком случае, в это время года. Мне говорили, что летом, когда приезжает порядочно туристов, все меняется. Но пока здесь тихо и спокойно. Единственные пассажиры парома — те, кто отправляется каждое утро через пролив в школу или на работу.

— Какие вопросы?

Отто ссутулился на стуле в углу, теребя бахрому диванной подушки. Вижу, как голубые нити распускаются в его руках. Взгляд усталый. Я беспокоюсь: наверняка он пережил стресс, услышав об убийстве соседки. Не испугался ли? Я-то точно испугалась… Сама мысль, что совсем рядом с нашим домом кого-то убили, просто невероятна. Стоит подумать, что произошло у Бейнсов прошлой ночью, как меня бьет дрожь.

Озираюсь в поисках Имоджен и Тейта. Уилл будто читает мои мысли:

— Имоджен еще не вернулась из школы.

— Вот как? — Офицер Берг, похоже, заинтересовался.

Уроки заканчиваются в два тридцать. Путь из школы долгий, но Отто все равно почти каждый день возвращается к трем тридцати или четырем. Часы на каминной полке показывают десять минут седьмого.

— Нет, но она скоро придет. С минуты на минуту, — отвечает муж и ссылается на занятия с репетитором, хотя мы оба знаем, что никаких репетиторов у Имоджен нет. Полицейский заявляет, что ему надо побеседовать и с ней тоже. Уилл кивает.

— Разумеется.

И добавляет, что если она припозднится, то он сам отвезет ее в Центр общественной безопасности. Там всегда дежурит пара полицейских, которые выполняют роль и медиков, и пожарных. Если б у нас что-то загорелось, офицер Берг мог бы примчаться в пожарной машине. Если б у меня или Уилла случился сердечный приступ, офицер Берг мог приехать в карете «Скорой помощи».

Допроса избежал только семилетний Тейт.

— Он во дворе, — успокаивает Уилл, заметив, что я ищу сына взглядом. — Играет с собаками.

Тут я слышу лай. И меряю Уилла взглядом, красноречиво дающим понять, что я думаю о гениальной идее оставить ребенка одного снаружи, когда только вчера на нашей улице произошло убийство. Бросаюсь к окну, выходящему на задний двор, и вижу сына в толстовке, джинсах и криво нахлобученной шерстяной шапке. Он играет с собаками в мяч: со смехом забрасывает его как можно дальше, а «девочки» бросаются за ним, соревнуясь, кто первым вложит его обратно в ладонь маленького хозяина.

Неподалеку виднеются следы костра. Пламя уже погасло, остались только дымящиеся угли. К счастью, он на безопасном расстоянии от Тейта и собак.

Офицер Берг замечает кострище и интересуется, есть ли у нас разрешение.

— Разрешение? На разведение костра? — переспрашивает Уилл. Когда полицейский кивает, муж пускается в объяснения: сын упросил приготовить сморы[11] после возвращения из школы. Сегодня в классе читали книжку «С — это сморы», и Тейту очень хотелось их попробовать.

— Раньше в Чикаго мы готовили сморы только в тостере. Мы развели совсем небольшой костерок, он совсем не опасен.

Офицеру Бергу это неинтересно.

— Здесь можно разводить открытый огонь только с разрешения.

Муж извиняется, оправдываясь незнанием местных порядков. Полицейский пожимает плечами.

— В следующий раз не забывайте. — На этот раз он решает простить нас, у него есть проблемы поважнее.

— Можно я пойду? — спрашивает Отто, добавив, что ему нужно делать домашние задания. По глазам вижу: ему не по себе. Сегодняшнее происшествие — перебор для четырнадцатилетнего мальчика. Пусть он и намного старше Тейта, но все равно еще ребенок. Я похлопываю его по плечу, наклоняюсь ближе и шепчу:

— Помни: здесь ты в безопасности. Мы с папой защитим тебя.

Не хочу, чтобы он боялся и дальше.

Отто смотрит мне в глаза. Не знаю, поверил или нет — я и сама себе не слишком-то верю. Действительно ли мы в безопасности?

— Можешь идти, — разрешает полицейский.

Сын уходит, а я присаживаюсь. Нас с офицером Бергом разделяет половина оранжевого вельветового дивана. Вся унаследованная нами мебель относится примерно к середине прошлого века. Не раритет, увы; просто старье.

— Вы знаете, почему я здесь?

Я отвечаю, что мы слышали вой сирены прошлой ночью. И что мы знаем об убийстве миссис Бейнс.

Спрашиваю, как именно ее убили. Служитель закона отвечает, что подробности пока что не разглашаются. Вначале уведомят родственников погибшей.

— А разве мистер Бейнс не знает, что случилось?

Все, что может сказать офицер Берг: мистер Бейнс уехал по делам. Мне сразу приходит мысль, что убийца в таких случаях — всегда муж. Где бы ни находился мистер Бейнс, он явно приложил к этому руку.

Берг добавляет, что труп миссис Бейнс нашла ее маленькая дочка. Она позвонила в службу спасения и сказала, что Морган никак не просыпается. Я с шумом втягиваю воздух. Бедная девочка. Какие жуткие вещи ей пришлось увидеть…

— А сколько ей лет?

— Шесть.

Зажимаю рукой рот.

— Ох, какой ужас…

Не могу и представить такое. Чтобы Тейт нашел меня или Уилла мертвыми…

— Они с Тейтом в одном классе, — Уилл переводит взгляд с офицера Берга на меня. — У детей общий учитель и одноклассники.

В островной школе учат с детского сада по пятый класс, а тем, кто постарше, приходится ездить на материк. В начальной школе около пятидесяти детей. В классе Тейта девятнадцать учеников, так как первоклашек объединили с дошколятами.

— И где теперь девочка? — спрашиваю я.

Полицейский отвечает, что у родственников. Сейчас они пытаются связаться с мистером Бейнсом, который улетел по делам в Токио. Отсутствие не делает его менее виновным в моих глазах. Джеффри Бейнс вполне мог нанять кого-нибудь.

— Бедняжка, — вздыхаю я. Девочке потребуются годы терапии. — Мы можем чем-нибудь помочь?

Офицер Берг говорит, что он уже побеседовал с нашими соседями и будет очень признателен, если мы ответим на кое-какие вопросы.

— Какие вопросы?

— Доктор Фоуст, вы можете сказать, где находились вчера вечером около одиннадцати?

Иными словами: «Есть ли у вас алиби?»

Прошлой ночью мы с Уиллом, уложив Тейта спать, смотрели телевизор. Мы лежали в разных концах комнаты — он, как всегда, растянулся на диване, а я свернулась калачиком на кушетке. Наши обычные места. Вскоре после того, как мы устроились и включили телевизор, Уилл принес мне бокал каберне, бутылку которого я раскупорила прошлым вечером.

Какое-то время я наблюдала за мужем со своего места, вспоминая, что еще недавно сама мысль лежать на разных диванах показалась бы мне абсурдной. Я с нежностью вспоминала те дни, когда он протягивал мне бокал вина, сопровождая это долгим поцелуем в губы и поглаживая меня другой рукой. И я легко сдавалась настойчивости его поцелуев, рук и взгляда. Ах, этот страстный взгляд!..

А потом, постепенно, все заканчивалось тем, что мы, хихикая, как подростки, торопливо и бесшумно занимались любовью на диване, одновременно прислушиваясь: не скрипят ли наверху половицы или пружины, не раздаются ли шаги на лестнице. Чтобы убедиться, что мальчики спят.

В прикосновениях Уилла было нечто особенное. Нечто, когда-то кружившее мне голову. Заставляющее пьянеть без капли алкоголя. Я не могла насытиться им. Он действовал на меня опьяняюще.

Но потом я нашла сигарету «Мальборо силвер» со следами помады земляничного цвета. А после этого обнаружила оплату гостиничных номеров с нашей кредитки и трусики в спальне — не мои. Тут я поняла, что Уилл ходит на сторону и успешно опьяняет другую женщину.

Я не курила. Не пользовалась помадой. И была слишком благоразумна, чтобы разбрасывать свое нижнее белье.

Когда я сунула ему под нос выписку с кредитки и спросила, платил ли он за гостиницу, Уилл лишь вытаращился на меня. Похоже, он был настолько ошеломлен тем, что его застукали, что даже не успел придумать убедительную ложь.

Прошлой ночью, после того как я выпила первый бокал, Уилл предложил мне еще, и я сказала «да»: мне нравилось ощущение невесомости и спокойствия от вина. Потом я ничего не помнила, пока не проснулась от воя сирены. Видимо, я заснула на кушетке, а Уилл перенес меня в кровать.

— Доктор Фоуст? — переспрашивает полицейский.

— Мы с Уиллом были дома. Смотрели телевизор. Вечерние новости, а потом — «Позднее шоу». Которое со Стивеном Колбертом.

Офицер Берг заносит мои показания стилусом в планшет.

— Да, Уилл? — Тот кивает, подтверждая мои слова. — Смотрели «Позднее шоу» со Стивеном Колбертом.

— А потом?

Я отвечаю, что потом мы легли спать.

— Это так? — уточняет у моего мужа офицер Берг.

— Да, — Уилл кивает. — Было уже поздно. После «Позднего шоу» мы с Сэйди легли спать. Ей утром вставать на работу, ну а я… я просто устал. Было поздно. — Если полицейский и заметил повтор, то не подал виду.

— Во сколько вы легли?

— Кажется, в полпервого. — Хоть я и не уверена на сто процентов, но примерно рассчитать могу.

Офицер Берг записывает и это тоже, а потом меняет тему:

— Вы не замечали что-нибудь необычное в последние несколько дней?

— Необычное? Например?

Полицейский пожимает плечами.

— Ну, все, что выходит за привычные рамки. Что угодно. К примеру, подозрительных незнакомцев поблизости… Медленно проезжающие по улице незнакомые автомобили…

Я в ответ качаю головой.

— Офицер, мы здесь совсем недавно и мало с кем знакомы.

Но тут вспоминаю, что Уилл-то как раз знаком со многими. Пока я целыми днями работала, он заводил друзей.

— Кое-что необычное было, — вдруг заявляет муж. Мы одновременно поворачиваемся к нему.

— И что именно? — уточняет Берг.

Но Уилл тут же идет на попятный и мотает головой.

— Хотя неважно… Полная ерунда. Скорее всего, просто моя оплошность.

— Позвольте мне самому сделать выводы, — замечает Берг.

Муж объясняет:

— Это случилось недавно, где-то пару недель назад. Я отвез Тейта в школу и отправился по делам. Отсутствовал недолго, примерно пару часов. Но когда вернулся домой, что-то было не так.

— Как вы это определили?

— Например, дверь гаража была поднята, хотя я готов поклясться, что закрывал ее. А когда я вошел в дом, то чуть не задохнулся от сильного запаха газа. Слава богу, собаки не пострадали, хотя неизвестно, как долго они дышали этой дрянью. Вскоре я нашел источник: кухонную плиту.

— Плиту? Ты ничего мне не сказал… — С виду я спокойна, но внутри закипает злость.

— Просто не хотелось, чтобы ты волновалась из-за ерунды. Я открыл настежь двери и окна и проветрил дом. — Уилл примиряюще пожимает плечами. — Сэйди, это такая мелочь… Вообще не стоило об этом вспоминать. Утро выдалось напряженным: я готовил французские тосты, мы с Тейтом торопились. Видимо, в спешке оставил конфорку включенной и не перекрыл газ.

Офицер Берг отмахивается — мол, обычный инцидент — и поворачивается ко мне.

— А вы что скажете, доктор? Не замечали что-нибудь необычное в последние дни?

Я отвечаю «нет».

— Как выглядела миссис Бейнс, когда вы разговаривали с ней в последний раз? Она…

Я обрываю его на полуслове и говорю, что не знакома с Морган Бейнс. Что мы вообще не встречались.

— После переезда на меня навалилась куча дел, — поясняю я извиняющимся тоном, хоть мне и не за что извиняться. — Так и не нашла минутки, чтобы зайти к ним познакомиться.

Мысленно (вслух не решаюсь) добавляю, что это было бы бестактностью: Морган Бейнс тоже не удосужилась зайти и познакомиться со мной.

— У Сэйди очень плотный график, — вмешивается Уилл, не желая, чтобы полицейский начал укорять меня за незнание собственных соседей. Я признательна ему за поддержку. — Длинные смены почти каждый день. У меня все по-другому. Я преподаю только три курса, причем расписание специально составлено так, что я успеваю вернуться домой к возвращению Тейта. В нашей семье кормилец — Сэйди, а я — домохозяин. Мы не хотим, чтобы наших детей воспитывала нянька.

Такое решение мы приняли давным-давно, еще до рождения Отто. На то были свои причины. С финансовой точки зрения вполне логично, что Уилл сидит дома: я зарабатываю больше. Впрочем, мы никогда не обсуждали эту тему. Уилл выполняет свои обязанности, я — свои.

— Всего пару дней назад я разговаривал с Морган, — отвечает муж на вопрос полицейского вместо меня. — Она выглядела как обычно. У них барахлил водонагреватель, и она ждала мастера: хотела выяснить, можно ли починить. Я и сам пытался починить его. Я неплохо справляюсь с домашней работой, но водонагреватель оказался за пределами моих возможностей. У вас есть какие-нибудь зацепки? — Уилл меняет тему. — Следы взлома? Подозреваемые?

Офицер Берг отвечает, что пока не может раскрыть подробности.

— Впрочем, могу сказать, что миссис Бейнс убили между десятью вечера и двумя часами ночи.

По-прежнему опираясь на подлокотник дивана, я выпрямляюсь и смотрю в окно. Хотя отсюда не виден дом Бейнсов, меня не покидают мысли о том, что прошлой ночью, пока мы здесь пили вино и смотрели телевизор, совсем рядом убили женщину.

Но это еще не всё.

Последний паром на материк отходит в восемь тридцать вечера. Значит, убийца заночевал на острове, среди нас.

Офицер Берг резко встает, отчего я пугаюсь, ахаю и хватаюсь за сердце.

— Доктор, всё в порядке?

Он заметил, как я дрожу.

— В порядке. В полном порядке.

Полицейский разглаживает ладонью брюки.

— Что ж, сегодня мы все на нервах, — замечает он. Я согласно киваю.

— Мы с Сэйди можем чем-нибудь помочь? — спрашивает муж, провожая служителя порядка к двери. Я встаю и следую за ними. — Если да, только скажите. Мы с радостью.

Берг приподнимает шляпу.

— Спасибо. Я ценю вашу поддержку. Как вы наверняка догадались, сейчас весь остров взбудоражен. Все опасаются за свои жизни. Это плохо скажется на туризме. Никто не хочет ехать туда, где на свободе бродит убийца. Мы хотим раскрыть дело как можно скорее. Если вы что-нибудь услышите или увидите… — Он умолкает.

— Понимаю.

Убийство Морган Бейнс плохо скажется на бизнесе.

Полицейский прощается и вручает Уиллу визитку. Перед самым уходом он задает еще один — не имеющий отношения к расследованию — вопрос:

— Как обживаетесь?

Муж отвечает, что в целом все нормально.

— Дом старый, поэтому неудивительно, что возникли кое-какие проблемы. Через щели в окнах дуют сквозняки, неисправный котел придется менять…

Берг морщится:

— Замена котла обойдется недешево. Скорее всего, в несколько тысяч.

Уилл говорит, что он в курсе.

— Элис жалко, — полицейский смотрит ему в глаза.

— Да, жалко.

Мы нечасто заговариваем об Элис, хотя кое-что мне хотелось бы узнать. Каким она была человеком? Поладили бы мы, доведись нам встретиться? Мне лично кажется, что Элис была необщительным интровертом, хотя Уиллу, конечно, я этого никогда не скажу. Скорее всего, боль от фибромиалгии побуждала ее сидеть дома, сторонясь любых проявлений общественной жизни.

— Никогда не думал, что она может пойти на самоубийство, — продолжает Берг. Тут я понимаю, что мои гипотезы были ошибочны.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Уилл таким тоном, словно готов оправдываться.

— Не знаю, как объяснить…

Тем не менее полицейский явно знает, потому что начинает рассказывать: когда он встретил Элис, она была приветливой и веселой женщиной, завсегдатаем игры в бинго по пятницам. И улыбалась так ярко, что могла бы осветить комнату.

— Наверное, я никогда не пойму, как такой человек мог наложить на себя руки.

Между нами повисает напряженное молчание. Уверена, Берг вовсе не собирался никого упрекать. Он просто не слишком тактичен. И все же Уилл выглядит обиженным. Он продолжает молчать, так что нарушить тишину приходится мне.

— Она страдала фибромиалгией, — поясняю я, догадавшись, что, скорее всего, полицейский или не знает, что это такое, или считает данную болезнь психическим заболеванием. Многие не понимают, что такое фибромиалгия, и полагают ее ненастоящей, придуманной болезнью. Лекарства от нее нет, больной с виду выглядит нормально. Тесты ничего не выявляют. В результате диагноз ставят чисто по симптомам — по боли, которую нельзя объяснить другими причинами. Поэтому многие врачи сомневаются в научности данного диагноза и предлагают пациентам обратиться к психиатру. Грустно думать, что Элис страдала от мучительной боли и никто ей не верил.

— Да, конечно, — офицер Берг кивает. — Ужасная болезнь. Должно быть, совсем ее доконала, если она решилась на такое.

Я снова бросаю взгляд на мужа. Конечно, служитель порядка не пытается никого задеть — просто так неуклюже выражает соболезнование.

— Мне нравилась Элис, — добавляет он. — Чудесная женщина.

— Да, чудесная, — Уилл кивает в ответ.

Офицер снова бормочет «как жаль», снова прощается и уходит. Уилл молча идет на кухню готовить ужин. Я наблюдаю через узкое окно у входной двери, как Берг отъезжает от дома на своей «Краун Виктории». Он едет в гору — скорее всего, в дом Бейнсов к своему коллеге. Но останавливается не у их дома, а в конце подъездной дорожки на противоположной стороне улицы, рядом с Нильссонами. Выходит, не вытащив ключ зажигания: красные задние фары ярко светятся в ночной темноте. Я наблюдаю, как он опускает что-то в почтовый ящик, закрывает калитку, возвращается в машину и скрывается за гребнем холма.

После ночи, когда Уилл и Сэйди встретились, я пропала с их горизонта. Меня переполняли злость и ненависть к себе самой.

Но я не могла вечно держаться подальше от Уилла. Все мои мысли были о нем. Я не переставала думать о нем и, в конце концов, разыскала его. После недолгих поисков в интернете я нашла его адрес и место работы, а затем и его самого. Правда, к тому времени он постарел, поседел и обзавелся детьми. А вот я не сильно изменилась за эти годы. Видимо, хорошая наследственность: время обходило меня стороной. Мои волосы по-прежнему были рыжеватыми, глаза — ярко-голубыми, а кожа оставалась гладкой и мягкой.

Я надела черное платье с открытыми плечами, накрасилась, надушилась, нацепила украшения и уложила волосы.

Несколько дней я следила за ним и, наконец, показалась в самый неожиданный момент.

— Помнишь меня? — спросила я, загнав его в угол в закусочной. Мы стояли близко друг к другу. Слишком близко. Я схватила его за локоть и назвала по имени. Ведь людей больше всего будоражит звучание собственного имени.

— Помнишь угол Мэдисон и Уобаш? Пятнадцать лет назад. Уилл, ты тогда спас мне жизнь.

Он почти мгновенно вспомнил, и его лицо просветлело.

Время наложило на него отпечаток. Напряжение от семейной жизни, воспитания детей, работы, ипотеки… Этот Уилл выглядел перегоревшим по сравнению с тем Уиллом, которого я когда-то встретила.

Тут уж ничем не поможешь.

Ему надо просто забыть на время, что у него жена и дети.

И я смогу в этом помочь.

Я одарила его широкой улыбкой и взяла за руку.

— Если б не ты, я была бы мертва, — наклонившись, прошептала я ему прямо в ухо.

Его глаза загорелись, щеки разрумянились. Взгляд скользнул по мне, остановившись на моих губах.

Он улыбнулся.

— Разве я мог забыть такое… Что ты здесь делаешь?

Я откинула волосы за плечи.

— Просто шла мимо по улице и увидела тебя в окне.

Он дотронулся до кончиков моих волос и сделал комплимент прическе.

— И платье великолепное.

Теперь взгляд Уилла прикипел к моим бедрам, а не к губам.

Я знала, чем должен закончиться наш разговор. И как обычно, добилась желаемого. Все произошло не мгновенно, нет: его пришлось какое-то время уговаривать, но я прекрасно умею убеждать людей. Правило номер один: взаимность. Я делаю что-то для тебя, ты в ответ делаешь что-то для меня.

Я вытерла горчицу с его губы, заметила, что стаканчик в его руке пуст, взяла и снова наполнила из автомата с напитками.

— Это совсем необязательно, — сказал он, когда я села рядом за столик и пододвинула ему бутылку «Пепси», причем так, чтобы наши руки соприкоснулись. — Я и сам мог бы налить…

Я улыбнулась:

— Знаю, что необязательно. Просто мне так захотелось.

Вот так у него появился маленький должок.

Не стоит забывать и про обаяние. Я, если захочу, умею быть чертовски обаятельной. Знаю, что говорить, что делать, как очаровывать. Фишка в том, чтобы задавать вопросы, в ответ на которые собеседники начинают рассказывать о себе как можно больше. При этом они чувствуют себя самыми интересными людьми на свете.

Также важно не забывать про прикосновения. Одним прикосновением к руке, плечу или бедру можно легко сделать собеседника сговорчивым.

Кроме того, его брак с Сэйди, судя по тому, что я узнала, был образцовым примером воздержания. Только я могла дать Уиллу то, в чем он нуждался.

Он согласился не сразу. Поначалу просто застенчиво улыбался и краснел. Сказал, что у него встреча. Что ему надо идти.

— Я не могу остаться, — говорил он. Но я убедила его, что это не так. Не прошло и пятнадцати минут, как мы свернули в ближайший переулок, где он прижал меня к стене, сунул руку под подол платья и прижался своими губами к моим.

— Не здесь, — возразила я. Только ради него. Сама-то я была не против заняться сексом прямо тут, но он — женатый мужчина, вынужденный поддерживать определенную репутацию. У меня же ни мужа, ни репутации. — Пойдем в какое-нибудь другое место.

Уилл вспомнил, что через полквартала есть отель. Не «Ритц», но сойдет. Мы помчались вверх по лестнице и забежали в номер. Там он повалил меня на кровать, и я отдалась ему.

После секса мы лежали в постели, хватая ртом воздух и пытаясь отдышаться. Уилл заговорил первым:

— Это было просто…

У него не нашлось слов. Но он сиял.

Я подмигнула.

— Ты тоже неплох.

Уилл уставился на меня. Мужчины никогда не смотрели на меня так: словно он не мог от меня оторваться. Он сказал, что очень нуждался в этом, и что я даже не представляю насколько. Нуждался в побеге от реальности. По его словам, я появилась как нельзя вовремя. У него выдался прескверный день и прескверная неделя.

Сейчас же все было идеально.

— Ты идеальна, — сказал Уилл, жадно выпивая меня взглядом.

И перечислил почему. Мои волосы, моя улыбка, мои глаза. И хотя все это относилось только к внешности, мое сердце забилось чаще.

Я снова поцеловала его.

После секса он встал с постели. Я же осталась лежать, глядя, как он натягивает рубашку и джинсы.

— Уже уходишь?

Уилл посмотрел на меня, остановившись у кровати.

— У меня встреча, — объяснил он извиняющимся тоном. — Я и так уже опаздываю. Оставайся здесь, сколько хочешь. Перекуси, отдохни.

Как будто спать в одиночестве в дешевом отеле — это какой-то утешительный приз…

Перед уходом Уилл наклонился, чмокнул меня в лоб, взъерошил волосы и посмотрел в глаза.

— Скоро увидимся.

Это был не вопрос, а твердое обещание.

Я улыбнулась.

— Конечно, увидимся. Никуда ты от меня не денешься, Уилл. Я не отпущу тебя. Никогда.

Он тоже улыбнулся и ответил, что именно это и хотел услышать.

После его ухода я постаралась заглушить в себе ревность. Я не имела привычки ревновать, пока не встретила Уилла. Тем не менее я ни разу не испытала угрызений совести из-за произошедшего между нами. Уилл принадлежал мне, пока Сэйди не отобрала его. Я ничем ей не обязана.

Это она обязана мне.

Я дважды обхожу дом и убеждаюсь, что все двери и окна заперты: вначале делаю один круг, а потом (поскольку не уверена, не упустила ли что-то из виду) второй. Опускаю жалюзи, задергиваю шторы и размышляю, разумно ли будет установить в доме сигнализацию.

Вечером Уилл, как и обещал, отвозит Имоджен в центр общественной безопасности. Я надеялась, что он принесет новости насчет убийства — что-нибудь успокаивающее, — но новостей нет. Полиция ни на шаг не продвинулась в расследовании. Я знаю статистику преступлений: около трети убийств или даже больше ложатся в долгий ящик, а полицейские департаменты завалены нераскрытыми делами. Это своего рода эпидемия.

Пугает, как много убийц расхаживает среди нас.

Вы можете встретить убийцу где угодно и ничего не заподозрите.

По словам Уилла, Имоджен нечего было рассказать полицейскому. Я и так знала, что в это время девушка спала. После вопроса, не замечала ли она чего-нибудь необычного за последние недели, у нее окаменело лицо:

— Мать, висящую в гребаной петле.

Офицер Берг больше не задавал ей вопросов.

Пока я обдумываю, не проверить ли двери и окна по третьему разу, муж окликает меня и спрашивает, скоро ли я лягу спать. Отвечаю, что скоро, подхожу к входной двери и дергаю в последний раз. И оставляю включенной лампу в гостиной, чтобы казалось, что мы не спим.

Поднимаюсь по лестнице и устраиваюсь в постели рядом с Уиллом. Но уснуть не могу. Всю ночь лежу и думаю о словах полицейского: о том, что малышка Бейнс нашла Морган мертвой. Интересно, насколько хорошо Тейт ее знает? Они в одном классе, но это еще не делает их друзьями.

Не могу выбросить из головы образ шестилетней девочки, стоящей над безжизненным телом матери. Испугалась ли она? Кричала ли? Прятался ли убийца поблизости, радуясь ее крикам? Как долго она ждала приезда «Скорой» и не боялась ли все это время за собственную жизнь? Я думаю, что эта одинокая крошка нашла свою мать мертвой точно так же, как Имоджен. Хотя нет, не так же. Самоубийство и убийство — очень разные вещи. И все же уму непостижимо, сколько ужаса довелось повидать этим девочкам за свои коротенькие жизни…

Уилл спит рядом как убитый. Я же гадаю: по-прежнему ли убийца находится на острове или уже уплыл.

Осторожно выскальзываю из постели. Сердце бьется как сумасшедшее. Надо убедиться, что с детьми всё в порядке. Лежащие на своих местах в углу комнаты собаки встают и следуют за мной. Я велю им вести себя тихо. Уилл переворачивается в постели, натягивая на себя простыню.

Идти босиком по деревянному полу холодно, но сейчас слишком темно, чтобы искать тапочки, и я просто выхожу из спальни и шагаю по узкому коридору.

Сначала направляюсь в комнату Тейта. Он спит с открытой дверью, включив ночник, чтобы не смели приближаться всякие ночные чудища. Маленькая фигурка лежит на кровати. Руки крепко сжимают плюшевого чихуа-хуа. Мальчик спит спокойным сном. Ему, в отличие от меня, не мешают мысли об убийстве и смерти. Интересно, что ему снится? Возможно, щенки и мороженое.

Я задумываюсь о том, что известно Тейту о понятии «смерть». Сама-то я хорошо помню, что знала в этом возрасте. Потом иду к Отто. Прямо под окном его комнаты — шиферный навес над крыльцом на столбиках. При желании несложно вскарабкаться по нему посреди ночи.

Инстинктивно ускоряю шаги, убеждая себя, что сын в безопасности и что злоумышленник, конечно, не полезет на второй этаж, чтобы проникнуть в дом. И все же я ни в чем не уверена. Поворачиваю ручку и бесшумно открываю дверь, заранее страшась, что увижу распахнутое окно и пустую кровать. Но нет: Отто здесь. С ним все в порядке.

Стою в дверях и какое-то время просто смотрю на сына. Делаю шаг к нему, чтобы получше рассмотреть, и задерживаю дыхание, боясь разбудить. На его лице умиротворенное выражение, хотя одеяло отброшено на край кровати, а подушка — на пол. Он лежит головой на матрасе. Тянусь за одеялом и накрываю своего мальчика, вспоминая, как в детстве он просил меня не уходить, обнимал меня ручонкой за шею и так держал, не отпуская всю ночь. Он вырос слишком быстро. Как хочется, чтобы тот, прежний Отто вернулся…

Затем направляюсь к Имоджен. Кладу ладонь на дверную ручку и медленно поворачиваю, стараясь не шуметь. Но ручка не поворачивается: заперто изнутри. Я не могу проверить, как она там.

Разворачиваюсь и медленно спускаюсь по лестнице. Собаки следуют за мной по пятам, однако, с их точки зрения, я двигаюсь слишком медленно, так что в какой-то момент они обгоняют меня и сбегают вниз по ступенькам, срезая путь к задней двери через прихожую. Когти стучат по деревянным половицам, словно клавиши пишущей машинки.

Останавливаюсь перед входной дверью и гляжу в боковое окно. Отсюда немного виден дом Бейнсов. Даже в такой поздний час в нем кипит жизнь. Дом освещен изнутри, толпятся люди. Полицейские продолжают расследование. Интересно, что они найдут…

Мое внимание привлекает скулеж из кухни — собаки хотят на улицу. Открываю раздвижную стеклянную дверь; они выбегают наружу и направляются прямиком в тот угол двора, где недавно начали рыть ямки. Это постоянное рытье вошло у них в привычку и сильно раздражает меня. Хлопаю в ладоши, чтобы прекратили.

Завариваю чай, сажусь за кухонный стол и думаю, чем бы заняться. Идти обратно в кровать нет смысла: все равно не засну. Нет ничего хуже, чем ворочаться в постели и беспокоиться из-за вещей, с которыми ничего не поделать.

На краешке стола лежит книга, которую читал Уилл: криминальный роман с закладкой посередине.

Отношу книжку в гостиную, включаю лампу и устраиваюсь на бархатистом диване, намереваясь почитать. Укутываю колени пледом и открываю роман. Закладка Уилла вываливается и падает под ноги.

— Черт… — тянусь за ней, испытывая чувство вины.

Но это чувство быстро сменяется другим. Ревностью? Гневом? Жалостью? А может быть, удивлением… Потому что закладка — не единственное, что выпало из книги. Вместе с ней выпала и фотография Эрин — первой невесты Уилла. Женщины, на которой он собирался жениться до того, как женился на мне.

Я громко ахаю. Ладонь замирает в нескольких дюймах от лица Эрин. Сердце колотится чаще.

Зачем Уиллу прятать фотографию Эрин в книге?

И почему он по-прежнему хранит ее?

Фото старое — наверное, двадцатилетней давности. На нем Эрин лет восемнадцать-девятнадцать. Растрепанные волосы, беззаботная улыбка. Не могу оторваться от снимка. От глаз Эрин. Меня колет ревность: она прелестна. Притягательна.

Но как можно ревновать к мертвой?

Мы с Уиллом встречались уже около месяца, когда он впервые упомянул ее имя. На той стадии отношений мы не могли оторваться друг от друга, жадно ловя все, что говорил и делал второй. Часами болтали по телефону. Мне особо нечего было рассказать о прошлом, и вместо этого я говорила о будущем — обо всем, что собираюсь когда-нибудь сделать. Уилл же на тот момент не определился с будущим, так что рассказывал о прошлом. О собаке, которая была у него в детстве. О том, что его отчиму диагностировали рак. Что его мать трижды выходила замуж. И об Эрин — девушке, на которой собирался жениться и с которой уже был помолвлен несколько месяцев, когда она погибла. Говоря об этом, Уилл не удержался от рыданий. Он ничего не скрывал, и я обожала его за это: за искренность и умение так горячо любить.

Никогда бы не подумала, что увижу, как взрослый мужчина плачет…

Горе из-за утраты невесты привлекло меня к нему еще сильнее. Он выглядел сломленным, словно бабочка без крыльев. Мне хотелось исцелить его.

Прошли годы с тех пор, как мы вспоминали Эрин в последний раз. Мы о ней особо не говорим. Но иногда встречаем других женщин по имени Эрин, и это погружает нас в прошлое. Это имя имеет для Уилла большое значение. Но почему он выкопал ее фотографию бог знает откуда и носит с собой, выше моего понимания. Зачем это сейчас, после стольких лет?

Моя рука касается снимка, но у меня нет сил его поднять. Пока нет. До сих пор я видела только одну фотографию Эрин — ту, которую Уилл показал много лет назад по моей просьбе. Он не хотел, но я настояла. Мне хотелось знать, как она выглядела. Уилл неохотно продемонстрировал ее. Он не знал, как я отреагирую. Я старалась сохранить бесстрастное выражение лица, но внутри колола острая боль. Эрин выглядела сногсшибательно.

Я сразу поняла: Уилл полюбил меня только потому, что не стало ее. Я оказалась вариантом номер два.

Провожу пальцем по светлой коже Эрин на снимке. Я не имею права ревновать. Просто не имею. И злиться тоже. Было бы бесчувственно просить его выбросить фотографию. Но даже через столько лет я чувствую, что играю вторую скрипку по сравнению с воспоминаниями о мертвой женщине.

Снова тянусь за фотографией. На этот раз поднимаю ее и держу в руке. Нельзя трусить. Пристально смотрю на Эрин. В этом лице есть что-то настолько детское, настолько нахальное и грубое, что я испытываю желание отругать ее: и о чем она только думает, так надувая губки? То ли дразнит, то ли дерзит… Засовываю фотографию и закладку обратно между страниц, поднимаюсь с дивана и кладу книгу на кухонный стол. Там ее и оставляю: желание читать пропало.

Снаружи залаяли собаки. Нельзя оставлять их во дворе посреди ночи. Открываю дверь и зову их, но они не торопятся.

Приходится выйти на задний двор, чтобы привлечь внимание. Босиком холодно, но это пустяки по сравнению с эмоциями, которые охватывают меня, когда вокруг сгущается тьма. Идущий с кухни свет быстро растворяется в ней: вокруг декабрьская ночь. Ничего не вижу. Если там, в темном дворе, кто-то и есть, я его не замечу.

И тут в мозг врывается неприятная мысль — мысль, от которой перехватывает дыхание.

У собак органы чувств острее, чем у людей. Они гораздо лучше видят в темноте. Что же они увидели? На кого они лают?

Я шиплю собакам, чтобы вернулись в дом. Сейчас ночь, кричать не хочется. Но и углубляться во двор страшно.

Откуда мне знать: вдруг там убийца Морган Бейнс?

Откуда мне знать: может, собаки лают на него?

Я ничего не вижу, но тот, кто прячется во мраке — если тут вообще кто-то есть, — прекрасно видит меня, подсвеченную кухонной лампой и беспомощную, как аквариумная рыбка.

Невольно отступаю назад. Меня переполняет страх. Очень хочется забежать на кухню и запереть за собой дверь. Но сумеют ли собаки самостоятельно отогнать убийцу?

Те замолкают. Даже не знаю, что страшнее: лай или эта зловещая тишина.

Сердце бьется быстрее. По рукам бегут мурашки. Гадаю, что за чудовище у меня во дворе, и воображение разыгрывается все сильнее.

Не могу просто стоять и ждать, пока что-то выяснится. Хлопаю в ладоши, снова подзывая собак. Забегаю в дом и отчаянно трясу коробкой с собачьими бисквитами. На этот раз, слава богу, они прибегают. Открываю коробку, высыпаю с полдюжины бисквитов прямо на пол, захлопываю и запираю дверь, плотно задергиваю шторы.

Возвращаюсь наверх и снова проверяю, как мальчики. Ничего не изменилось.

Но когда я прохожу мимо комнаты Имоджен, дверь оказывается приоткрытой. В узком и темном коридоре совсем немного света от лампы в гостиной: его едва хватает, чтобы не спотыкаться в потемках. Всматриваюсь в эту щель. В последний раз, когда я здесь проходила, все было не так.

Комната Имоджен, как и комната Отто, выходит окнами на улицу. Я подхожу к двери и нажимаю, приоткрывая еще на дюйм-два — ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Девушка лежит на кровати ко мне спиной. Если она и притворяется спящей, то очень убедительно. Дыхание ровное и глубокое. Вижу, как простыня поднимается и опускается. Лунный свет струится в комнату. Окно, как и дверь, приоткрыто на дюйм. В комнате чертовски холодно, но я не осмеливаюсь войти и закрыть его.

Возвращаюсь в спальню и трясу Уилла до тех пор, пока тот не просыпается. Об Имоджен не рассказываю: тут нечего говорить. Скорее всего, она просто ходила в туалет, а окно открыла из-за духоты. Ни то, ни другое — не преступление. Правда, возникают кое-какие вопросы…

Почему я не услышала шум сливного бачка?

Почему я не заметила, что в комнате холодно, когда проходила мимо в первый раз?

— В чем дело? Что случилось? — спрашивает полусонный муж.

— По-моему, на заднем дворе что-то есть.

— В каком смысле «что-то»? — Уилл откашливается. Его веки слипаются, голос сонный.

— Точно не уверена, — отвечаю я не сразу, прижавшись к нему. — Возможно, человек.

— Человек?

Уилл резко садится. Я рассказываю ему о происшествии: на заднем дворе было что-то или кто-то, на что (или на кого) залаяли собаки. Мой голос дрожит, и он это замечает.

— Ты видела человека?

Я отвечаю, что вообще ничего не видела. Но знаю: там кто-то был. Инстинктивно знаю.

— Ты сильно потрясена всем этим, да? — Уилл поглаживает мою руку, пытаясь ободрить. Затем накрывает мои ладони своими и ощущает, как они дрожат. Я отвечаю, что в самом деле потрясена.

Я думала, муж встанет и сам пойдет посмотреть, есть ли кто-то на заднем дворе. Но вместо этого он порождает во мне сомнения. Не нарочно, конечно, и не снисходительным тоном. Просто берет на себя роль голоса разума:

— Может, это был койот? Или енот? Или скунс? Ты уверена, что собаки взбудоражились не из-за какой-нибудь местной живности?

Простое и очевидное объяснение. Не знаю — может быть, он и прав… Это объясняет, почему собаки так переполошились: учуяли дикого зверя. Они ведь прирожденные охотники, и им очень хотелось до него добраться. Куда более логичное предположение, чем убийца на нашем заднем дворе. Зачем мы ему?

Пожимаю в темноте плечами.

— Может быть…

Чувствую себя немного глупо. Но только немного. Вчера вечером на другой стороне улицы произошло убийство, а преступника до сих пор не нашли. Не так уж неразумно допустить, что он все еще ошивается поблизости.

— Можем рассказать об этом утром офицеру Бергу, — мягко предлагает Уилл. — Пусть проверит задний двор. И спросим у него, часто ли здесь появляются койоты. В любом случае информация пригодится — надо приглядывать за собаками.

Я благодарна ему за участие. Но отвечаю отказом.

— Да, ты прав. — Забираюсь обратно в кровать и прекрасно знаю, что все равно не засну. — Скорее всего, это койот. Извини, что разбудила. Спи.

Так он и поступает, крепко обняв меня — словно защищая от всего, что может поджидать по ту сторону двери.

Я очнулась, когда Уилл назвал меня по имени. Видимо, отключилась.

Тот смотрит на меня типично уилловским взглядом — с беспокойством.

— Что с тобой? — спрашивает он, пока я озираюсь, пытаясь сориентироваться. Я чуть не отключилась от внезапного приступа головной боли. Внутри все словно плывет.

— Не знаю… — Я не помню, о чем мы говорили до того, как я отключилась.

Опускаю взгляд и вижу, что пуговица на моей рубашке расстегнулась, открывая черный лифчик. Снова застегиваю пуговицу и извиняюсь, что отрубилась во время разговора.

— Просто устала, — протираю глаза и разглядываю мужа, стоящего передо мной, и кухню вокруг меня.

— Выглядишь и вправду устало, — соглашается Уилл.

Я чувствую нарастающее волнение. Бросаю взгляд на задний двор, ожидая увидеть там что-то, привлекающее внимание, признаки какого-то вторжения прошлой ночью. Там ничего нет, но все равно мурашки по коже. Я не забыла, каково было стоять в темноте, молясь, чтобы собаки поскорее вернулись.

Мальчики доедают свой завтрак. Стоящий у кухонного стола Уилл наливает кофе и передает мне чашку. С благодарностью принимаю ее в ладони и делаю большой глоток.

— Плохо спала… — не хочется признаваться, что я вообще не сомкнула глаз.

— Хочешь об этом поговорить? — зачем-то спрашивает Уилл. Ему следовало бы догадаться, что обсуждать тут нечего. Всего две ночи назад в доме напротив убили женщину.

Мой взгляд задерживается на сидящем за столом Тейте. Я отвечаю «нет»: сыну не стоит слышать этот разговор. Хотелось бы сохранить его детское неведение как можно дольше.

— Успеешь позавтракать?

— Не сегодня, — отвечаю, глядя на часы и понимая, что времени осталось меньше, чем я думала. Пора идти. Начинаю собираться: сумка, куртка… Сумка Уилла ждет его у стола. Интересно, положил ли он туда свой криминальный роман со спрятанной фотографией Эрин? Мне не хватает духу сказать, что я знаю про фото.

Чмокаю на прощание Тейта, вынимаю из ушей Отто наушники и велю ему поторопиться.

Еду к парому. По пути мы с Отто почти не разговариваем. Раньше мы были ближе, но время и обстоятельства заставили нас отдалиться друг от друга. Я стараюсь не принимать это на свой счет: у скольких мальчиков-подростков доверительные отношения с матерями? У очень немногих, если такие вообще есть. Но Отто не как все. Он чувствительный.

Сын выходит из машины, буркнув «пока». Я смотрю, как он поднимается по трапу и садится на паром вместе с другими ранними пассажирами. На его спине тяжелый рюкзак. Имоджен нигде не видно.

Сейчас семь двадцать утра. Снаружи дождь. Толпа разноцветных зонтиков спешит к причалу. Два мальчика — примерно ровесники Отто — взбираются следом на борт, обгоняют сына и смеются. Я убеждаю себя, что они смеются над какой-то понятной им одним шуткой, а не над Отто, но внутри все равно что-то сжимается. Я думаю, как одиноко должно быть Отто — изгою без друзей. На пароме много сидячих мест, где тепло и сухо, но он поднимается на верхнюю палубу, встав под дождем без зонта. Я смотрю, как матросы поднимают сходни, отдавая швартовы, и паром уходит в туман, увозя от меня сына.

И только потом замечаю взгляд офицера Берга.

Он стоит на другой стороне улицы, возле своей «Краун Виктории», прислонившись к пассажирской дверце. В руках у него кофе и булочка с корицей — почти то же самое, что стереотипные пончики, которые, как известно, едят все копы. Когда Берг машет мне, возникает ощущение, что он следил за мной все это время — пока я провожала Отто.

Машу ему через оконное стекло. Он приподнимает шляпу. Обычно после этого я разворачиваюсь и еду обратно вверх по склону тем же путем, но сейчас, на виду у полицейского, так не получится. В любом случае это неважно: Берг уже переходит улицу, направляясь ко мне, и жестом просит опустить стекло. Я подчиняюсь. Капли дождя залетают в салон, оседая на внутренней стороне дверцы. У полицейского нет зонтика, он ограничивается капюшоном дождевика. Похоже, дождь его не беспокоит.

Берг запихивает в рот последний кусочек булочки с корицей, запивает его кофе и произносит:

— Доброе утро, доктор Фоуст.

Для стража порядка у него слишком добродушное лицо. Не хватает типичной полицейской строгости. В нем есть что-то милое — немного неловкости и неуверенности. Мне это нравится.

Я здороваюсь.

— Ну и денек, — замечает он.

— Очень сыро, — соглашаюсь я.

По прогнозу дождь не на весь день, но и солнца ждать не приходится. Здесь, недалеко от побережья штата Мэн, климат смягчен близостью океана. В это время года температура не такая суровая, как в Чикаго, хотя все равно холодно.

Мы слышали, что зимой залив замерзает и паромам приходится возить людей на материк и обратно через ледяные заторы. Говорят, однажды паром застрял, и пассажирам пришлось идти пешком до берега по льду, пока не появилась береговая охрана с ледорубами.

Думать об этом неприятно. Если честно, то мысль оказаться в ловушке на острове, отрезанном от всего мира гигантским куском льда, вызывает что-то вроде клаустрофобии.

— Вы сегодня рано, — говорит офицер Берг.

— Как и вы.

— Пришлось — служба, — он барабанит пальцем по полицейскому значку.

— У меня тоже.

Я держу палец на кнопке, готовясь поднять стекло и уехать. Меня ждут Джойс и Эмма, и если я не появлюсь в ближайшее время, мне весь день будут читать нотации. Джойс помешана на пунктуальности.

Полицейский бросает взгляд на часы и прикидывает вслух, что клиника открывается около восьми тридцати. Я подтверждаю, что это так.

— У вас есть свободная минутка, доктор Фоуст?

— Да, только недолго.

Я отгоняю машину на обочину и останавливаюсь. Офицер Берг обходит ее спереди, залезает на пассажирское сиденье и сразу приступает к делу.

— Вчера я закончил опрашивать ваших соседей. Задавал им те же вопросы, что и вам с мистером Фоустом.

Судя по его тону, это не просто новости о ходе расследования, хотя мне хочется услышать именно их. Услышать, что полиция собирается арестовать преступника, чтобы я могла спокойнее спать по ночам, зная: убийца Морган за решеткой. Сегодня рано утром, пока дети не встали, Уилл поискал в интернете новости об убийстве. И нашел статью, где подробно описывалось, как Морган нашли мертвой в ее собственном доме. Там были неизвестные нам детали. Например, полиция обнаружила в доме Бейнсов записки с угрозами. Правда, в статье не пояснялось, что за угрозы.

Ночью полиция опубликовала в интернете запись звонка девочки в службу спасения. Аудиозапись, в которой шестилетний ребенок, глотая слезы, говорит оператору: «Она не просыпается. Морган не просыпается…»

В статье ее ни разу не называли по имени, только «шестилетней девочкой». Несовершеннолетним позволено сохранять анонимность, в отличие от взрослых.

Мы с Уиллом трижды прослушали аудиозапись, лежа в постели с ноутбуком между нами. Слушать это оказалось невыносимо. Маленькой девочке удалось сохранять относительное спокойствие и сосредоточенность в течение нескольких минут разговора. Оператор расспросил ее и пообещал прислать подмогу, все это время оставаясь на линии.

Но что-то в этой беседе меня беспокоило. Я долго не могла понять, что же. И только после третьего прослушивания поняла.

— Она называет мать по имени? — Маленькая девочка говорила «Морган не просыпается», а не «мама не просыпается». — Почему?

— Морган — ее приемная мать, — тут же ответил Уилл и сглотнул комок в горле, стараясь не расплакаться. — То есть была ее приемной матерью.

— О, — только и произнесла я.

Так ли важен этот факт? Мне почему-то казалось, что да.

— Значит, Джеффри раньше уже был женат?

Конечно, это необязательно. Дети бывают и внебрачными. Но все же спросить стоило.

— Да, — ответил Уилл. Но больше ничего не сказал.

Я задумалась о первой жене Джеффри. Какая она была, жила ли здесь, на острове… Сам Уилл появился на свет, когда его родители уже развелись. Для него это больная тема.

— Сколько Джеффри и Морган были женаты?

Интересно, что еще успела рассказать ему Морган?

— Чуть больше года.

— Значит, новобрачные…

— Теперь уже нет, Сэйди. Он вдовец. Она мертва.

После этого мы замолчали и продолжили читать в тишине.

…Сидя в машине рядом с офицером Бергом, я думаю, обнаружила ли полиция признаки взлома: разбитое окно, сломанный дверной косяк… или кровь. Остались ли на месте преступления следы крови? Или раны на руках защищавшейся женщины? Пыталась ли она отбиться от преступника? Видела ли маленькая девочка нападавшего? Слышала ли крик своей приемной матери?

Я не стала расспрашивать об этом. С момента убийства прошло больше суток. Морщины на лбу офицера Берга стали еще глубже. Расследование давит на него тяжким грузом. Я понимаю, что сегодня он ничуть не ближе к раскрытию убийства, чем вчера. Мое сердце замирает.

— Удалось найти мистера Бейнса?

Полицейский сообщает, что тот уже в пути, однако перелет с пересадками в аэропорту Лос-Анджелеса и в аэропорту имени Джона Кеннеди займет двадцать с лишним часов. Мистер Бейнс приедет только ночью.

— А ее сотовый вы нашли? Может, это даст какие-то зацепки?

Берг качает головой. Говорит, что поиск ведется, но результатов пока что нет.

— Есть способы отследить пропавший сотовый, но они бесполезны, если он выключен или разрядилась батарея. Получить ордер на просмотр записей телефонных разговоров — дело непростое и небыстрое. Но мы работаем над этим.

Офицер ерзает на сиденье и поворачивается ко мне; теперь его колени словно нацелены на меня и неловко упираются в коробку передач. На его куртке и волосах капли дождя, а на верхней губе — глазурь.

— Вчера вы сообщили мне, что незнакомы с миссис Бейнс, — говорит он.

Я с трудом отрываю взгляд от глазури.

— Да, незнакома.

В интернете есть фотография погибшей. Если верить газетной статье, ей было двадцать восемь — на одиннадцать лет моложе меня. На снимке она стоит в окружении родных. Справа — ее счастливый муж, слева — приемная дочь. Все одеты в одном стиле, все улыбаются. У Морган красивая, хотя и слишком широкая улыбка.

Офицер Берг расстегивает молнию на дождевике и лезет за пазуху. Снова достает планшет, который лежал во внутреннем кармане, чтобы не намок. Барабанит по экрану, что-то выискивая. Найдя нужное место, откашливается и зачитывает мои же слова:

— Вчера вы сказали, что «так и не нашли минутки, чтобы зайти к ним познакомиться». Помните?

Я отвечаю, что да. Хотя из чужих уст эта фраза звучит глуповато и даже неуважительно по отношению к покойной. Стоило добавить «жаль, что не успела», чтобы ответ звучал иначе.

— Видите ли, доктор Фоуст, — начинает Берг, — вы заявили, что незнакомы с миссис Бейнс, но, похоже, вы все-таки знакомы.

Его тон доброжелателен, но вот смысл слов — совсем нет. Офицер только что обвинил меня во лжи.

— Что-что? — переспрашиваю я, совершенно ошеломленная.

— Похоже, вы все-таки знакомы с Морган Бейнс, — повторяет полицейский.

Дождь теперь льет потоками, барабаня по крыше машины, словно молоточки по жестяным банкам. Я думаю об Отто, который стоит в полном одиночестве на верхней палубе парома под проливным дождем. Из-за этого в горле образуется комок. Я проглатываю его. Поднимаю стекло, чтобы дождь не проникал внутрь. И отвечаю, глядя собеседнику в глаза:

— Если помахать один раз рукой из окна машины не считается знакомством, офицер Берг, то я незнакома с Морган Бейнс. Почему вы решили иначе?

Он снова рассказывает — на этот раз в подробностях, — как обошел всю улицу, поговорил со всеми соседями и спросил их то же, что и нас с Уиллом. Когда Берг зашел к Джорджу и Поппи Нильссонам, они пригласили его на кухню выпить чаю с имбирным печеньем. Он спросил Нильссонов — точно так же, как Уилла и меня, — что они делали в ночь смерти Морган. Я жду продолжения. Наверное, полицейский собирается рассказать, что пожилая пара сидела той ночью у себя гостиной и видела из окна, как убийца выскользнул из-под покрова темноты и проник в дом Бейнсов.

Но он говорит совсем другое:

— Как и ожидалось, учитывая, что им по восемьдесят с лишним лет, Джордж и Поппи в это время спали.

Я перевожу дыхание. Нильссоны ничего не видели.

— Не понимаю, офицер. — Смотрю на часы на приборной панели: скоро на работу. — Если Нильссоны спали, то… в чем суть вашего рассказа?

Ясно, что в таком случае старички ничего не видели и не слышали.

— Я также спросил Нильссонов, не видели ли они чего-нибудь необычного в последние дни. Каких-нибудь незнакомцев поблизости, чужие машины на улице…

— Да-да-да, — я быстро киваю. Он спрашивал нас то же самое. — И?.. — поторапливаю его, чтобы поскорее добраться до работы.

— Оказалось, они действительно кое-что заметили. То, чего прежде никогда не видели, — и это впечатляет, учитывая, что Нильссоны прожили на этой улице полжизни.

Берг жмет на экран планшета, ища показания мистера и миссис Нильссон. И начинает описывать мне один из дней на прошлой неделе. Пятница, первое декабря. День выдался ясный, небо выкрашено в голубой цвет, ни единого облачка. Было прохладно, но не настолько, чтобы толстый свитер или легкая куртка не спасали от холода. Джордж и Поппи отправились на дневную прогулку — вверх по крутому склону нашей улицы. Как только они забрались на пригорок, Джордж остановился перевести дух. Как раз перед домом Бейнсов.

Офицер Берг продолжает рассказывать мне, как мистер Нильссон укутал одеялом колени Поппи, чтобы ее не продуло. Сразу после этого его внимание привлек шум. Две женщины кричали друг на друга. Он не расслышал точно, о чем они говорили.

— Ах, как ужасно…

— Действительно, ужасно, — соглашается полицейский. — Бедного Джорджа это сильно потрясло. Он никогда прежде не слышал таких скандалов. Что говорит о многом, учитывая его возраст.

— Но при чем тут я?

Берг снова заглядывает в планшет.

— Джордж и Поппи замешкались всего на секунду, но этого хватило: женщины вышли из тени дерева, и Джордж успел разглядеть обеих.

— И кто же это был?

У меня слегка перехватывает дыхание. Полицейский делает паузу, прежде чем ответить:

— Миссис Бейнс и вы.

А затем включает в своем планшете диктофон — показания мистера Нильссона:

— «Миссис Бейнс скандалила с докторшей, которая недавно поселилась на нашей улице. Обе визжали и кричали, злые, как дикие пчелы. Не успел я вмешаться, как докторша дернула миссис Морган за волосы. Так и ушла, зажав выдранный клок. Мы с Поппи поспешили домой. Не хотелось, чтобы она подумала, что мы шпионим за ней: вдруг и на нас набросилась бы…»

Офицер Берг нажимает кнопку «стоп» и поворачивается ко мне.

— Как, по-вашему, это похоже на ссору между совершенно незнакомыми женщинами?

Я молчу. У меня просто нет слов. Зачем Джорджу Нильссону говорить про меня такие гадости?

Офицер Берг не дает мне шанса ответить, продолжая напирать:

— Часто ли вы выдираете волосы у незнакомых женщин, доктор Фоуст?

Конечно, правильный ответ — «нет». Но я все еще не обрела дар речи.

— Видимо, ваше молчание означает «нет», — решает полицейский и открывает дверцу машины, борясь с порывами ветра. — Мне пора. Можете ехать по своим делам.

— Я никогда не общалась с Морган Бейнс, — вот и все, что мне удается выдавить. Но слова звучат вяло, неубедительно.

— Не общались так не общались, — Берг пожимает плечами и выходит под дождь.

Он не сказал, что не верит мне. Все и так ясно.

Давным-давно жила-была девочка Мышка. На самом деле это не было ее настоящим именем, но, сколько она себя помнила, отец всегда называл ее так.

Девочка не знала, почему отец звал ее Мышкой. Она не спрашивала. Боялась, что он может перестать использовать прозвище, а ей этого не хотелось. Ей нравилось быть Мышкой: это создавало между ними какую-то особую связь, хоть она и не знала почему.

Мышка много думала над этим. У нее имелись предположения. Во-первых, она обожала сыр. Иногда, вытаскивая из моцареллы сырные нити и кладя их на язык, девочка думала, что, наверное, именно за это ее назвали Мышкой: за пристрастие к сыру.

Она также задумывалась, не считает ли отец, что она похожа на мышь внешне. Может, у нее на верхней губе усики? Такие маленькие, что даже ей не видны — только отцу?

Мышка часто шла в ванную, карабкалась на раковину и прижималась вплотную к зеркалу — поискать усы. Однажды она даже взяла с собой лупу и зажала ее между губой и зеркалом. Но никаких усов не увидела.

А может, дело совсем не в усах, а в каштановых волосах, больших зубах и больших ушах? Но Мышка не была уверена в этом. Иногда она думала, что дело в ее внешности, а иногда — что в чем-то другом. Например, в сдобном печенье «Салерно», которое они с отцом иногда ели после ужина. Может, она стала Мышкой именно поэтому?

Мышка обожала «Салерно» больше любого другого печенья, даже домашнего. Она часто клала несколько штук на ладонь стопочкой, затем просовывала палец в центральное отверстие и обкусывала печенюшки по краям — как мышь, грызущая дерево.

Обычно Мышка поедала свое печенье за обеденным столом. Но однажды вечером, когда отец повернулся спиной, чтобы отнести грязную посуду в раковину, она тайком сунула несколько печенек в карман, чтобы перекусить поздно вечером. На тот случай, если она или ее плюшевый медведь проголодаются.

Мышка поблагодарила, встала из-за стола и попыталась прокрасться в спальню с набитыми печеньем карманами, хоть и знала, что так оно быстро раскрошится. Но это неважно: раскрошенное печенье ничем не хуже целого.

Отец застукал ее с поличным, но не стал бранить Мышку. Он вообще почти никогда не ругал ее — в этом не было нужды. Вместо этого насмешливо заметил, что она собирает и прячет еду у себя в спальне, совсем как мыши хранят запасы в стенах домов.

Но отчего-то Мышке казалось, что он не поэтому назвал ее Мышкой.

Ведь к тому времени она уже была Мышкой.

У Мышки было живое воображение. Она любила придумывать истории. Она никогда их не записывала, храня в голове. Там, где никто не увидит. В ее рассказах фигурировала девушка по имени Мышь, которая могла делать все что угодно. Даже кататься на роликах по Луне, если хотела, потому что Мышь не нуждалась в таких дурацких вещах, как кислород или сила притяжения. Она ничего не боялась, потому что была бессмертной. Воображаемой Мыши никогда не причиняли вреда, что бы она ни делала.

Мышка любила рисовать. Стены спальни были увешаны ее рисунками, изображающими Мышку с отцом или Мышку с медведями. Девочка целыми днями возилась с игрушками. Ее комната — единственная спальня на втором этаже старого дома — была набита куклами, обычными и мягкими игрушками, у каждой свое имя. Мышкиным любимцем был бурый медвежонок по прозвищу Мистер Медведь. У девочки имелись кукольный домик, игрушечный кухонный гарнитур с крошечными кастрюлями, сковородками и ящиками с пластиковой едой и чайный сервиз. Мышка любила усаживать кукол и зверей в кружок на пол, на краю полосатого коврика, и подавать им по крошечной кружке чая и пластиковому пончику. Затем она доставала с полки книжку и читала вслух своим друзьям, а потом укладывала их спать.

Но иногда Мышка не играла со зверями и куклами. Тогда она забиралась с ногами на кровать и фантазировала, что пол вокруг нее — это горячая лава, вытекающая из вулкана в другом конце комнаты. Девочка не могла встать на пол, чтобы не сгореть заживо, и осторожно переползала с кровати на письменный стол. Аккуратно ступала по крышке маленького белого стола — его ножки подрагивали, угрожая сломаться. Мышка — не слишком крупная девочка, но стол был старым и хрупким. Он не предназначался для шестилетних детей.

Впрочем, это было неважно, потому что Мышка быстро перебиралась в корзину с грязным бельем, стараясь при этом не наступать на пол. И облегченно выдыхала. В корзине безопасно, хоть она и стояла на полу. Лава не могла ее сжечь: корзина была сделана из титана, а Мышка знала, что титан не плавится. Она была умным ребенком — умнее всех своих знакомых сверстниц.

Сидя в корзине для белья, девочка ждала, пока вулкан не перестанет извергаться. Когда лава застывала и покрывалась коркой, ходить по земле снова становилось безопасно. Только тогда Мышка выбиралась из корзины и возвращалась на край ковра — играть с Мистером Медведем и куклами.

Иногда Мышке казалось, что ее прозвали так именно за привычку надолго исчезать в своей комнате — «тихо, как церковная мышь», как говорил отец — и играть там целый день.

Трудно сказать, какая версия правильная.

Но одно было ясно.

Мышка любила свое прозвище, пока не появилась Фальшивая Мама. А после этого уже не любила.

Я сижу на полу в вестибюле клиники. Передо мной стол с игрушками: он нужен, чтобы развлекать детей, ждущих приема. Темный ковролин подо мной тонкий, дешевый, весь в пятнышках, которые почти сливаются с ним. Их видно только мне, и только потому, что я совсем близко.

Я сижу за столом на полу, скрестив ноги, лицом к сортеру[12]. И бросаю пластиковое сердечко в соответствующее отверстие.

Напротив меня — девочка. У нее пара изогнутых косичек. Несколько светлых прядей волос выбиваются, падают ей на лицо и мешают, частично закрывая обзор. Но девочка не спешит убирать непослушные волосы.

Она в красной футболке. На ногах разные туфли: одна — черная лакированная кожаная «Мэри Джейн»[13], а другая — черная балетка. Их легко перепутать.

У меня затекли ноги. Вытягиваю их и принимаю позу, более удобную для тридцатидевятилетней женщины. Хочется сесть в кресло в приемной, но я не могу просто встать и уйти. Пока не могу: маленькая девочка выжидательно смотрит на меня из-за стола.

— Ходи, — приказывает она, странно улыбаясь.

— Куда идти? — сдавленно спрашиваю я. Откашливаюсь и повторяю вопрос — на этот раз почти нормальным голосом. Тело затекло от сидения на полу. Ноги болят. Голова тоже.

Мне жарко. Вчера я не сомкнула глаз и теперь расплачиваюсь. Я устала и плохо ориентируюсь в пространстве. Утренняя беседа с офицером Бергом сильно подействовала на нервы. И без того паршивый день стал еще хуже.

— Ходи, — повторяет девочка. Таращусь на нее, не двигаясь с места. — Твой черед. Твой ход, — добавляет она, картавя.

— Мой ход?

Я сбита с толку.

— Да. Твой цвет красный, помнишь?

Вот только она произносит не «красный», а «квасный».

Мотаю головой. Наверное, я была невнимательна, потому что и правда не помню ничего подобного. И не понимаю, о чем она вообще говорит, пока девочка не указывает на красные бусинки на игрушечных «американских горках». Бусины ездят по холмикам из проволоки, поднимаясь, опускаясь и закручиваясь по спирали.

— А… — Я дотрагиваюсь до красных деревянных бусин перед собой. — Хорошо. И что мне с ними делать?

У девочки течет из носа. Глаза немного остекленели, как будто ее лихорадит. Я прекрасно знаю, почему она здесь. Она — моя пациентка. Пришла повидаться со мной.

Девочка надсадно кашляет, забыв прикрыть рукой рот. Маленькие дети всегда забывают.

— Надо вот так, — малышка берет своей грязной заразной ручонкой вереницу желтых бусин, перемещает их по холму из желтой проволоки и по спирали. — Вот так, — повторяет она, когда бусины наконец доезжают до противоположного края горок. Отпускает их, подбоченивается и снова выжидательно смотрит на меня.

Я улыбаюсь ей и начинаю двигать красные бусины. Но далеко продвинуться не успеваю.

— Доктор Фоуст, — раздраженно шипит из-за спины женский голос. — Чем вы тут занимаетесь, доктор Фоуст?

Оглядываюсь и вижу Джойс, стоящую, строго выпрямившись, с суровым лицом. Она сообщает, что пациент, которому назначено на одиннадцать, уже ждет меня в третьем кабинете. Медленно встаю, разминая затекшие ноги. Не понимаю, с чего мне взбрело в голову, что играть с девочкой на полу — хорошая мысль. Говорю ребенку, что мне пора работать и, возможно, мы еще поиграем в другой раз. Она застенчиво улыбается. Раньше она не стеснялась. Думаю, дело в моем росте. Теперь, стоя на ногах, я не одного роста с ней. Я на совсем другом уровне.

Малышка подбегает к маме и обхватывает ее колени.

— Какая милая девочка, — говорю я ее матери. Та благодарит меня за то, что я нашла время поиграть с ее дочерью.

Приемная кишит пациентами. Я иду за Джойс через вестибюль и дальше по коридору. Но не в кабинет, а на кухню. Наливаю воды из кулера и перевожу дыхание. Я усталая и голодная, а голова по-прежнему болит.

Джойс следует за мной и бросает недобрый взгляд: мол, хватает наглости пить воду, когда пациент ждет. Вижу по глазам: я ей не нравлюсь. Не знаю почему. Я никогда не переходила ей дорогу.

Твержу себе, что инцидент в Чикаго совершенно ни при чем и Джойс никак не может знать о нем. Прошлое осталось в прошлом, ведь я уволилась. Это было единственным выходом. Иначе моя медицинская карьера оборвалась бы из-за жалобы на халатность. Но буду ли я снова заниматься неотложной помощью — большой вопрос. Да, на моем резюме не осталось пятна, но уверенность в себе пошатнулась.

Обещаю Джойс, что сейчас пойду к пациенту. Тем не менее она — бирюзово-голубой медицинский халат, руки уперты в бока — продолжает стоять и следить за мной. Поджимает губы. Только тогда я обращаю внимание на часы позади нее. Красные цифры информируют: сейчас час пятнадцать дня.

— О господи, — бормочу я. Нет, не может быть. Я никак не могла так сильно отстать от графика. У меня репутация вполне расторопного врача. Правда, я иногда слишком долго принимала пациентов и задерживалась… но не настолько же!

Бросаю взгляд на свои часы. Наверняка они отстали, поэтому отстала и я. Но время на них совпадает со временем на настенном циферблате.

Чувствую, как в груди нарастает раздражение. Эмма ошиблась, назначив прием слишком многим больным в слишком маленький промежуток. Теперь мне придется наверстывать упущенное весь остаток рабочего дня, и всем расплачиваться за это: Джойс, Эмме, пациентам и мне. Но главным образом мне.

Дорога домой не занимает много времени: наш островок очень маленький. Это означает, что в скверные дни вроде сегодняшнего я не успеваю выпустить пар. Так что нарочно еду медленнее и нарезаю лишний круг вокруг квартала, чтобы перевести дух, прежде чем свернуть на свою подъездную дорожку.

Здесь почти крайний север, ночь наступает рано. В это время года закат начинается сразу после четырех, так что в нашем распоряжении всего девять часов светового дня. Потом — сумерки и темнота. Сейчас небо уже темное.

Я незнакома с большинством соседей. Кое-кого видела мельком, но со многими вообще ни разу не сталкивалась. Поздней осенью и в начале зимы люди редко высовывают нос из дома. К тому же, например, соседний дом — чисто летний. В это время года он пустует. Уилл разузнал, что хозяева перебираются на материк сразу с наступлением осени, оставляя дом на милость Старика Зимы[14]. Теперь мне приходит в голову, что пустующий дом легко взломать. Удобное укрытие для прячущегося убийцы.

Проезжая мимо, вижу, что в доме темно. Как и всегда до наступления семи часов — тогда таймер включает в окнах свет, чтобы выключить около полуночи. Таймер призван отпугивать воров, хотя вряд ли от него есть хоть какой-то толк. Слишком предсказуемо.

Еду дальше. Миную свой дом и направляюсь в гору. Проезжаю мимо дома Бейнсов — там темно. На другой стороне улицы, у Нильссонов, горит свет — мягкий, едва пробивающийся сквозь плотные шторы. Я останавливаюсь перед их домом. Двигатель работает вхолостую. Смотрю на панорамное окно на фасаде. На подъездной дорожке стоит машина — ржавый седан мистера Нильссона. Из выхлопной трубы вырываются клубы дыма.

Я уже подумываю свернуть на подъездную дорожку, припарковать машину, постучать во входную дверь и уточнить у старичков показания, о которых поведал мне офицер Берг. Что, по словам мистера Нильссона, он якобы видел мою ссору с Морган за несколько дней до ее смерти.

Но я понимаю, что это будет выглядеть дерзко, даже угрожающе. Не хочется, чтобы у Нильссонов сложилось такое впечатление.

Объезжаю квартал и возвращаюсь домой.

Через несколько секунд я уже стою в одиночестве на кухне и заглядываю под крышку сковороды — посмотреть, что Уилл готовит сегодня на вечер. Свиные отбивные. Запах божественный.

Я даже не разулась. На плече — тяжелая сумка. Ее ремень глубоко впивается в кожу, но я почти не чувствую ноши из-за куда более сильной боли в животе. Я ужасно проголодалась: день выдался такой, что не хватило времени на обед.

Уилл бесшумно проскальзывает на кухню и молча встает за моей спиной. Кладет подбородок мне на плечо, проводит теплыми руками по рубашке и обхватывает за талию. Его большой палец скользит вверх-вниз по моему пупку, словно играя на гитарной струне. Я напрягаюсь.

— Как прошел день?

Вспоминаю времена, когда в объятиях Уилла я чувствовала себя в безопасности — неуязвимой и любимой. На секунду меня охватывает желание повернуться к мужу лицом и рассказать и о паршивом рабочем дне, и о встрече с офицером Бергом. Я точно знаю, что произойдет в таком случае: Уилл погладит меня по волосам, снимет тяжелую сумку с моего плеча, поставит на пол и скажет что-нибудь сочувственное вроде «да, скверный денек». В отличие от других мужчин, он не станет пытаться решить мои проблемы. Вместо этого подведет к единственному стулу с высокой спинкой, придвинутому к стене кухни, и нальет вина. Нагнется, разует и сделает массаж ног. И внимательно выслушает.

Но я ничего не рассказываю. Просто не могу. Потому что рядом, на столе, лежит его криминальный роман, и я мгновенно вспоминаю о сделанном прошлой ночью открытии. Из страниц торчит — всего на пару миллиметров — фотография Эрин. Хоть ее сейчас и не видно, я живо представляю голубые глаза, светлые волосы, покатые плечи. Стройная девушка стоит, подбоченившись и надувшись в камеру. Дразня смотрящего.

— Что-то случилось? — спрашивает Уилл.

Несмотря на сомнения — мне кажется, что лучше ничего не говорить и просто выйти, потому что сейчас я слишком измотана для такого разговора, — я отвечаю:

— Прошлой ночью я начала читать твою книгу. Не могла уснуть, — и указываю на стол.

Уилл не улавливает намек. Отстраняется и начинает возиться с ужином, повернувшись ко мне боком.

— Да? И как тебе?

— Ну… — Я колеблюсь. — Вообще-то я так и не начала читать. Открыла книгу, и оттуда выпала фотография Эрин.

Мне стыдно признаваться в этом, будто я совершила что-то дурное. Лишь тогда Уилл откладывает кухонные щипцы и поворачивается.

— Сэйди…

— Ничего страшного, всё в порядке.

Я изо всех сил стараюсь быть тактичной. Ведь Эрин мертва. Я не имею права злиться или ревновать из-за того, что Уилл все это время хранил ее фотографию. Это неправильно. К тому же мне не о чем волноваться. У меня был бойфренд в старшей школе. Мы расстались, когда он поступил в колледж. Он не погиб, но все равно связь между нами оборвалась. Я о нем вообще не вспоминаю — даже не узна́ю, если встречу на улице.

Напоминаю себе, что Уилл женился на мне. Что у него дети от меня. Опускаю взгляд на свою руку. Неважно, что это обручальное кольцо когда-то принадлежало ей. Мать Уилла отказалась хоронить фамильную ценность вместе с Эрин. Уилл честно рассказал мне, что это за кольцо, когда преподнес его. Я пообещала носить его — и в честь его бабушки, и в честь Эрин.

— Всё в порядке, — я уставилась на книгу, словно пытаясь просверлить обложку взглядом и увидеть то, что внутри. — Просто я не знала, что ты хранишь ее фото. Что по-прежнему думаешь о ней.

— Я о ней не думаю и не думал. Послушай… — Уилл пытается взять меня за руки. Не отстраняюсь, хотя и хочется. Хочется, чтобы стало больно. Да мне уже больно. Но я стараюсь прислушаться к его словам. — Да, я по-прежнему храню ее фотографию. Наткнулся на нее, когда разбирал вещи. Не знал, что с ней делать, и в конце концов спрятал в книге. Но дело не в том, о чем ты подумала. Просто… недавно я вспомнил, что в следующем месяце двадцатая годовщина. Двадцать лет со дня смерти Эрин. Вот и всё, без всяких задних мыслей. Сэйди, я вообще о ней редко вспоминаю. Но скоро годовщина… Это не скорбь — скорее: «Господи, уже двадцать лет прошло».

Уилл делает паузу, ерошит волосы, обдумывает, что сказать дальше, и продолжает:

— Двадцать лет назад я был другим мужчиной. Даже не мужчиной — мальчишкой. Вряд ли мы с Эрин действительно обвенчались бы и создали семью. Рано или поздно мы поняли бы, что совершили глупость. Что были наивны. Наши с ней отношения — просто отношения двух глупых детей. А отношения с тобой…

Уилл касается моей груди, потом своей. Я невольно отвожу взгляд: он смотрит на меня слишком проникновенно.

— …сама видишь, какие, Сэйди. Мы в браке.

Притягивает меня к себе и обнимает. В этот раз — только в этот — я не сопротивляюсь.

Он прижимается губами к моему уху и шепчет:

— Веришь или нет, но иногда я благодарю Бога за то, что все обернулось именно так. Потому что иначе мы, возможно, никогда не встретились бы.

Мне нечего ответить. Не могу же я сказать, что тоже рада, что Эрин мертва. Как бы я тогда выглядела?

Через минуту я отстраняюсь. Уилл возвращается к плите, тянется за кухонными щипцами и переворачивает на сковороде свиные отбивные. Я говорю, что сбегаю наверх переодеться.

Тейт сидит в гостиной и играет в лего на поцарапанном кофейном столике. Я здороваюсь. Он вскакивает с пола, крепко обнимает меня с криком: «Мама дома!» и просит поиграть с ним.

— После ужина, — обещаю я. — Сейчас мама сходит переодеться.

Но не успеваю уйти, как он хватает и тянет меня за руку, требуя:

— Поиграем в статую, поиграем в статую!

Не знаю, что он имеет в виду, но я слишком устала, чтобы это вытерпеть. Тейт дергает слишком грубо — нечаянно, конечно. Руке больно.

— Тейт, полегче, — говорю я и высвобождаю руку. Он дуется.

— Хочу поиграть в статую, — хнычет он. Я непреклонна:

— Поиграем в лего. После ужина. Обещаю.

Сын уже почти закончил строительство замка — с башенкой и комнатой для охраны у ворот. Выглядит впечатляюще. Крошечный человечек сидит на вершине башни, наблюдая за окрестностями, а еще три человечка стоят на кофейном столике, словно готовые атаковать в любой момент.

— Ты сам все это построил? — спрашиваю я.

Тейт говорит «да» и сияет от гордости. Я поднимаюсь по лестнице, собираясь переодеться.

В доме полумрак. Дело не только в малом количестве окон и, как следствие, скудости естественного освещения. Дом обит старыми деревянными панелями, из-за которых все кажется более темным. Мрачным. Что отнюдь не улучшает настроение. Особенно в паршивые дни вроде сегодняшнего.

Наверху обнаруживаю, что дверь комнаты Отто приоткрыта. Сын у себя. Как всегда, слушает музыку и делает уроки. Стучу по двери и быстро здороваюсь. Сын отвечает «привет». Мне любопытно, как он добирался до школы, провел ли весь день в мокрой от дождя одежде, сидел ли рядом с кем-нибудь за обедом. Можно, конечно, спросить, но, честно говоря, я предпочла бы не знать ответы на эти вопросы. Как говорится, счастье в неведении.

Дверь комнаты Имоджен тоже приоткрыта. Заглядываю, но внутри пусто. Затем иду в нашу с Уиллом спальню. Рассматриваю в полноростовом зеркале свое утомленное отражение: усталые глаза, хлопковая рубашка, юбка… Макияж почти стерся. Кожа потускнела. Хотя, возможно, дело в освещении. В уголках и вокруг глаз морщинки. Прелести старения.

Приятно, что волосы постепенно отрастают до своей привычной длины после незапланированной стрижки. Одной из тех неудачных стрижек, которые я ненавидела. Обычно я укорачивала волосы совсем чуть-чуть, но однажды моя старая знакомая стилистка отрезала больше четырех дюймов. Когда она закончила, я в ужасе уставилась на нее и на клочья на полу салона.

— Что? — спросила она. Ее глаза тоже округлились. — Сэйди, ты же сама сказала, что это тебе и нужно.

— Ладно, ничего страшного, — отмахнулась я. — Это всего лишь волосы. Отрастут.

Мне не хотелось, чтобы она переживала. К тому же это всего лишь волосы. Отрастут.

Но даже если б мы не переехали, я стала бы искать нового стилиста.

Сбрасываю туфли на высоких каблуках и разглядываю волдыри на ногах. Снимаю юбку и бросаю в корзину для белья. Натягиваю пару теплых носков и просовываю ноги в удобные пижамные штаны. Возвращаюсь вниз, попутно проверив термостат и слегка повысив температуру. В этом старом доме всегда или ледяной холод, или обжигающее пекло — никаких полумер. Котел уже не справляется с распределением тепла.

Уилл по-прежнему хлопочет на кухне: убирает муку и крахмал в шкафчик, а грязную сковородку — в раковину, и зовет мальчишек на ужин. Вскоре мы рассаживаемся за кухонным столом. Сегодня Уилл приготовил свиные отбивные с кускусом из шпината. Он разбирается в кулинарии гораздо лучше меня.

— А где Имоджен? — интересуюсь я. Уилл отвечает, что у подруги: готовится к тесту по испанскому. Вернется к семи.

— Я бы на это не рассчитывала, — бормочу я, закатив глаза. Имоджен почти никогда не выполняет обещаний. Только изредка ужинает с нами — и то заявляется на пять минут позже остальных. Потому что имеет право. Потому что мы не станем отчитывать ее за это. Имоджен знает, что, если она хочет съесть приготовленный Уиллом ужин, ей придется сделать это вместе с нами или не ужинать вовсе. Но все равно она каждый раз опаздывает и выходит из-за стола раньше, подчеркивая свою независимость.

А сегодня вечером она вообще не появляется. Интересно, действительно занимается у подруги или занята чем-то еще? Скажем, тусуется среди заброшенных военных укреплений на дальнем конце острова, где, по слухам, подростки пьют, употребляют наркотики и занимаются сексом…

Пока что я выкидываю это из головы и спрашиваю Отто, как прошел день. Он пожимает плечами.

— Так, нормально.

— Как тест по физике? — спрашивает Уилл. Интересуется, вспомнил ли сын во время теста про статическое и кинетическое трение.

Отто отвечает, что вроде вспомнил. Уилл протягивает руку и ерошит ему волосы:

— Молодец, парень. Не зря учил.

Я смотрю, как темная прядь волос падает Отто на глаза. Его волосы стали слишком длинными, лохматыми и неухоженными, глаз почти не видно. Они у Отто карие, как у Уилла, но с легкостью меняют цвет — от теплого коричневого до небесно-голубого. Правда, сейчас не видно, какой там цвет.

За ужином в основном обсуждаем, как прошел школьный день Тейта. Класс оказался полупустым, так как у половины родителей хватило ума не отправлять детей в школу, пока убийца разгуливает на свободе. Правда, Тейт об этом не знает.

Смотрю, как сидящий напротив меня Отто разрезает отбивную ножом для стейка. Есть что-то грубое в том, как он держит нож и как режет им мясо. Свинина сочная, приготовлена идеально: мой нож легко режет ее насквозь. Но Отто все равно упрямо погружает в мясо лезвие по самую рукоятку, как будто оно пережаренное, жесткое, резиновое и его надо усердно пилить, хотя это не так.

При виде ножа в его руке я почему-то теряю аппетит.

— Ты что, не голодна? — удивляется Уилл, заметив, что я не ем.

Я не отвечаю; вместо этого тянусь вилкой к отбивной и отправляю в рот кусочек свинины. В голове всплывают нехорошие воспоминания, и мне с трудом удается прожевать мясо. Но я все равно жую, потому что муж наблюдает за мной. И Тейт тоже. Тейту не нравятся свиные отбивные, но у нас заведено правило трех укусов: съешь хотя бы три куска — и свободен. Пока Тейт одолел только один.

Отто же, наоборот, ест жадно, пиля мясо, как лесоруб — бревно.

Раньше я никогда не обращала особого внимания на ножи. Обычный предмет обихода. Пока однажды нас с Уиллом не вызвали в кабинет директора чикагской средней школы, в которой учился Отто. Сын сидел там, на стуле, спиной к нам, с наручниками на запястьях. Увидев его со скованными, словно у преступника, руками, я испугалась. Уиллу позвонил директор: проблема с Отто, надо кое-что обсудить. Я отпросилась с работы пораньше. По дороге в школу (мы с Уиллом договорились встретиться там, на месте) я ломала голову, в чем дело: то ли в плохих отметках, то ли в проявлении какого-то расстройства, признаки которого мы упустили из виду… Может, у Отто дислексия? Мне стало грустно от мысли, что у сына какие-то проблемы. Хотелось ему помочь.

Я прошла мимо припаркованной у школы полицейской машины, не обратив на нее внимания. Но при виде Отто в наручниках дремлющая во мне мама-медведица встала на дыбы. Кажется, никогда в жизни я не была в такой ярости.

— Снимите с него наручники, сейчас же! — потребовала я. — Вы не имеете права!

Хоть и не знала, есть ли у полицейского такое право или нет.

Полицейский стоял в нескольких футах от Отто и смотрел на сына сверху вниз. Мальчик сидел с опущенной головой и не отрывал взгляд от пола. Неловкое положение рук не позволяло ему сидеть нормально. Он казался таким маленьким, беспомощным, хрупким… Хотя ему исполнилось четырнадцать, у него еще не начался характерный для его сверстников быстрый рост; Отто был на голову ниже большинства и вдвое худее. Хотя мы с Уиллом стояли рядом, он был одинок. Совершенно. Это было так ясно видно… И это разбивало мне сердце.

Сидящий по другую сторону большого письменного стола директор выглядел мрачным.

— Мистер и миссис Фоуст, — поприветствовал он, встав и протянув руку. Мы с Уиллом проигнорировали его жест.

— Доктор Фоуст, — поправила я. Полицейский ухмыльнулся.

Вскоре выяснилось, что в лежащем на углу директорского стола пакете для вещдоков находился нож. И не просто нож, а восьмидюймовый поварской нож из любимого набора Уилла, украденный сегодня утром из подставки на углу кухонного стола, где торчало несколько таких же ножей. Директор пояснил, что Отто тайком пронес его в школу в рюкзаке. К счастью, отметил директор, одному из учеников хватило ума сообщить об этом учителю. Затем вызвали полицию, чтобы задержать Отто прежде, чем он смог бы причинить кому-то вред.

Пока директор говорил, я думала только об одном: какое унижение испытал сын, когда на него надели наручники на глазах у всех, когда полицейский выводил его из класса. Мне никогда не приходило в голову, что Отто способен принести в школу нож или угрожать им другим детям. Это просто ошибка. Ужасная ошибка, которую нам с Уиллом придется исправить. Добиваться правосудия — ради нашего сына и его испорченной репутации. Отто был тихим, добрым мальчиком. Счастливым ребенком, пусть это и неочевидно с первого взгляда. У него были друзья. Совсем мало, но были. Отто всегда подчинялся правилам и никогда не вляпывался в школьные неприятности. Учителя не оставляли его после уроков, не слали родителям гневные письма и не звонили насчет поведения. Это не требовалось. Значит — как заключила я без промедления, — Отто совершенно не способен на такое: пронести в школу нож.

Уилл внимательно рассмотрел нож и признал в нем свой собственный. Попытался смягчить ситуацию: мол, это распространенный набор ножей, держу пари, у многих есть такой же. Но когда он узнал нож, все заметили на его лице изумление и ужас.

И тогда Отто расплакался.

— Что ты собирался сделать? — мягко спросил его Уилл, кладя ладонь на плечо сына и поглаживая его. — Дружище, ты ведь не такой. Ты не совершишь такую глупость.

И они оба разрыдались. Только я не проронила ни слезинки.

И Отто признался нам, не вдаваясь в подробности (причем иногда его было трудно расслышать сквозь судорожные рыдания), что прошлой весной стал мишенью для издевательств других подростков. Он думал, что со временем это пройдет, но, после возвращения в школу в августе, все стало только хуже.

По его словам, несколько популярных парней утверждали, что он пялился на одноклассника. Слухи быстро разнеслись по школе, и вскоре Отто каждый день называли гомосеком, фейри[15] и педиком.

— Тупой педик, — ржали они. — Сдохни, пидор.

Отто не смолкал, перечисляя используемые его одноклассниками эпитеты. Только когда он сделал паузу, чтобы перевести дух, директор спросил, кто именно так его обзывал. И есть ли свидетели, или все это только его слова.

Стало ясно: ему не поверили. Отто продолжил. Он поведал, что ему угрожали и издевались не только на словах, но и на деле. Загоняли в угол в душевой, запихивали в шкафчики в раздевалке. Измывались виртуально: фотографировали, уродовали снимки в «Фотошопе» и распространяли в школе.

Когда я услышала все это, мое сердце разбилось, а в груди поднялся праведный гнев. Мне хотелось найти задиравших Отто мальчишек и свернуть им шеи. Давление подскочило. В голове и в груди запульсировало. Я оперлась на спинку стула, чтобы не упасть.

— Что вы собираетесь делать с этими мальчишками? — потребовала я. — Вы ведь накажете их, верно? Это не должно сойти им с рук.

— Если Отто сообщит имена виновников, я с ними побеседую, — бесстрастно ответил директор.

На лице Отто проступил испуг. Было ясно: он никогда не сообщит их имена, потому что тогда его жизнь станет еще невыносимее.

— Почему ты ничего не сказал нам? — спросил Уилл, опускаясь на корточки рядом с сыном, чтобы заглянуть ему в глаза.

Отто посмотрел на него и замотал головой:

— Пап, я не гей.

Как будто это имело значение.

— Я не гей, — повторил сын, теряя остатки самообладания.

Но муж спрашивал о другом.

— Почему ты не сказал нам, что над тобой издеваются? — уточнил Уилл. Отто ответил, что говорил. Говорил мне.

В этот момент мое сердце ухнуло так низко, что чуть не выскользнуло из тела. В Чикаго тогда случился всплеск насилия. В отделение неотложной помощи поступало огромное количество окровавленных пациентов с огнестрельными ранениями. Моя повседневная работа стала напоминать работу врачей из телесериалов, а не лечение заурядного жара и переломов костей. Вдобавок ко всему у нас не хватало персонала. В те дни мои двенадцатичасовые смены больше напоминали пятнадцатичасовые. Во время этого непрерывного марафона я едва успевала опорожнить мочевой пузырь или поесть. Домой возвращалась словно в тумане — с усталостью и недосыпом. Я забывала всякие мелочи вроде чистки зубов или покупки молока по пути с работы.

Отто жаловался, что его задирают, а я не обратила внимания? Или вообще не расслышала?

Уилл оглянулся на меня, спрашивая недоверчивым взглядом, знала ли я. Я пожала плечами и замотала головой, создавая впечатление, что Отто мне ничего не говорил. Говорил он на самом деле или нет — трудно сказать. Уверенности у меня не было.

— С чего ты взял, что пронести в школу нож — хорошая идея? — обратился Уилл к сыну. Я попыталась представить, какой логикой руководствовался Отто, решив утром взять с собой нож.

Его ждут серьезные последствия или дело ограничится выговором? Найду ли я в себе силы снова отправить его в школу, когда все закончится?

— Что ты собирался с ним делать, дружище? — спросил Уилл, имея в виду нож. Я напряглась, не уверенная, хочу ли знать ответ.

Отто бросил взгляд через плечо и прошептал охрипшим от слез голосом:

— Это мамина идея.

Я побледнела как мел от нелепости этого заявления. Какая наглая ложь!

— Это была мамина идея взять в школу нож. Чтобы напугать их, — врал сын, уставившись в пол, под пристальными взглядами Уилла, полицейского и меня. — Это она сунула его мне в рюкзак.

Я ахнула. Теперь ясно, откуда взялась эта ложь: я всегда собирала ему рюкзак. Мы с Отто очень похожи. Он всегда был и остается маменькиным сынком. Он думал, что я защищу его от последствий: если возьму вину на себя, ему ничего не будет. Однако он не подумал, как это отразится на моей репутации, на моей карьере, на мне самой.

Я очень переживала за Отто. Но теперь разозлилась.

До этого момента я и не подозревала, что его унижают в школе. И в жизни не посоветовала бы взять с собой нож — нож! — попугать других школьников, не говоря о том, чтобы самой сунуть его в рюкзак.

Почему Отто решил, что кто-то поверит в явную ложь?

— Отто, это просто нелепо, — выдохнула я. Взгляды всех присутствующих тут же переключились на меня. — Как ты можешь так говорить?

Мои глаза тоже начали наливаться слезами. Я ткнула пальцем ему в грудь и прошептала:

— Это сделал ты, Отто. Ты.

Он дернулся на стуле, словно ему отвесили пощечину, повернулся ко мне спиной и снова разрыдался.

Вскоре мы отвезли сына домой. Нам сообщили, что в ближайшее время состоится слушание насчет исключения, на котором решится, позволят ли ему вернуться в школу. Мы не стали ждать результатов. Я никогда не нашла бы в себе силы снова отправить его туда.

Позже — ночью, наедине — Уилл спросил меня:

— Тебе не кажется, что ты была с ним слишком сурова?

Вот оно. Первая трещина в нашем браке.

Раньше между нами не возникало никаких размолвок. Мы были словно пара бриллиантов, способных выдержать любые тяготы семейной жизни, не дав трещины.

Я жалела, что в кабинете директора все обернулось именно так. И чувствовала себя ужасно от осознания, что Отто долго терпел издевательства, а мы ничего не знали. Горевала, что дело дошло до решения. Что взять нож в школу оказалось единственным оставшимся выходом. И злилась, что сын попытался свалить вину на меня.

— Нет, я не была с ним слишком сурова.

— Сэйди, он всего лишь мальчик. Просто совершил ошибку.

Однако, как я вскоре выясню на собственном опыте, не все ошибки можно легко простить. Не прошло и двух недель, как я узнала: у Уилла есть любовница. И уже довольно давно.

Затем — известие о смерти Элис. Я колебалась, но муж был настроен решительно.

— Случайности не случайны. Ничего не происходит просто так.

Он обещал, что в Мэне мы заживем счастливо. Что нужно просто оставить прошлое позади, в Чикаго, и начать с чистого листа. Правда, от меня не укрылась ирония происходящего: цена нашего счастья — жизнь Элис.

Теперь, когда мы сидим за столом, доедая ужин, мой взгляд не отрывается от темного окна над кухонной мойкой. Я думаю об Имоджен, о Бейнсах и об утреннем обвинении офицера Берга. Станем ли мы здесь счастливыми или злой рок будет преследовать нас, куда бы мы ни отправились?

После того, первого раза наши с Уиллом встречи стали регулярными. Мы побывали во множестве гостиничных номеров, которые благодаря моим просьбам постепенно становились все роскошнее. Первые предложенные им отели мне не понравились. Сырые, грязные, дешевые, душные. С тонкими заляпанными простынями, от которых все тело чесалось. И стенами, через которые слышно соседей, — и наоборот.

Я заслуживала лучшего, чем отели эконом-класса с дешевой обслугой. Я была особенной и заслуживала соответствующего отношения. Уилл должен был сам догадаться. Но однажды я решила намекнуть ему.

— Всегда мечтала увидеть «Уолдорф»[16] изнутри…

— «Уолдорф»? — переспросил он, прежде чем рассмеяться. Мы спрятались поглубже в нише многоэтажного дома — там, где нас никто не увидит. Мы никогда не вспоминали о его браке — так повелось. Это из разряда тех вещей, в существование которых не хочется верить, наряду со смертью, пришельцами и малярией.

— Ты про «Уолдорф-Асторию»? Ты же знаешь, что номера там долларов по четыреста за ночь, если не больше.

— Разве я не стою этого?

Как выяснилось, стоила. Поскольку не прошло и часа, как нам достался номер на десятом этаже и бесплатное шампанское в придачу.

— Нет ничего, — сказал Уилл, открывая дверь роскошного гостиничного номера и впуская меня первой, — чего я бы не сделал ради тебя.

Внутри оказались камин, терраса, мини-бар и роскошная ванна, в которой можно нежиться, любуясь из окна видом на город.

Персонал отеля обращался к нам «мистер и миссис Фоуст».

— Желаем приятно провести время, мистер и миссис Фоуст.

Я вообразила мир, в котором я — миссис Фоуст. В котором я живу в доме Уилла вместе с ним. В котором я выносила и вырастила его детей. Это была бы прекрасная жизнь.

Но я не хотела быть второй Сэйди. Я гораздо лучше нее.

Уилл говорил искренне: он был готов сделать что угодно ради меня и раз за разом доказывал это. Осыпа́л милыми безделушками, писал любовные письма, дарил подарки. Приводил к себе домой, когда там никого не было. Дом оказался совсем не похож на мрачную двухкомнатную квартирку на севере Чикаго, где когда-то обитали мы с Сэйди. Где кругом околачивались пьяницы и бродяги, попрошайничая у нас, когда мы выходили на улицу. Не то чтобы у нас были лишние деньги. Да если б и были, я никогда не отличалась щедростью. В отличие от Сэйди, которая вечно искала в сумочке мелочь, а пьянчуги и бродяги липли к ней, словно вши к волосам.

Они пытались приставать и ко мне. Я послала их на три буквы.

Оказавшись в их доме в первый раз, я провела ладонью по подлокотнику кожаного дивана. С удовольствием потрогала стеклянные вазы, канделябры и другие — явно дорогие — предметы. Сэйди, которую я знала раньше, никогда не смогла бы позволить себе такое. Наверное, хорошо быть врачом с соответствующей зарплатой.

Уилл направился в спальню. Я — за ним.

На прикроватном столике их с Сэйди фотография. Свадебная фотография. Прелестная картинка. На снимке они стоят посреди улицы. Фокус на них, фон размыт. Весенние цветущие деревья раскинули над ними ветви. В отличие от большинства новобрачных, они не пялились в камеру с дурацкими улыбочками на губах по просьбе фотографа. Вместо этого целовались, прильнув друг к другу. Глаза Сэйди были прикрыты, а Уилл смотрел на нее так, словно она самая прекрасная женщина на свете. Его рука обнимала ее за талию, рука Сэйди лежала на его груди. В воздухе вокруг новобрачных рассыпа́лись рисовые зернышки — символ процветания, плодовитости и удачи.

Уилл заметил, что я разглядываю снимок.

— У тебя хорошенькая жена, — сказала я, чтобы сохранить лицо. Как будто никогда прежде не встречала ее. Хотя на самом деле никакая Сэйди не хорошенькая — обычная в лучшем случае.

— Да, пожалуй, — ответил Уилл с виноватым видом.

Мысленно я твердила, что он просто не мог ответить по-другому. Что ответить по-другому было бы неправильно с его точки зрения. Что он на самом деле не считал Сэйди хорошенькой.

Он приблизился, провел ладонями по моим волосам и страстно поцеловал:

— Ты прекрасна.

«Прекрасна» — лучший комплимент, чем «хорошенькая». Значит, в его глазах я красивее Сэйди.

Уилл потянул меня к кровати и сбросил подушки на пол.

— Разве твоя жена не будет против? — хихикнула я, присаживаясь на край.

Думаю, уже ясно, что я не отличаюсь высокой нравственностью. Но я допускала, что Уилл слеплен из другого теста.

Он подошел, сунул руку мне под юбку и озорно улыбнулся:

— Надеюсь, что так.

После этого мы больше не заговаривали о его жене.

Вскоре я узнала, что до свадьбы Уилл был дамским угодником. Донжуаном — из тех мужчин, которые думают, что никогда не остепенятся.

Как говорится, от старых привычек трудно избавиться. И Сэйди держала его на коротком поводке…

Но, как бы мы ни старались, людей не изменить. Поэтому Сэйди держала его в узде, как когда-то меня. Если б она нашла мои зажигалки и сигареты, они тут же испарились бы, а если б я забыла закрыть за собой дверь ее комнаты, то она сменила бы замки. Она была той еще педанткой. И настоящим тираном.

Я видела по глазам Уилла, что Сэйди старалась приручить его, лишить мужественности.

А я позволяла ему почувствовать себя мужчиной.

На часах семь тридцать. Имоджен до сих пор нет. Уилл, кажется, не беспокоится. Даже после того, как я начинаю давить, спрашивая, с кем она занимается и где живет ее подруга.

— Уилл, я знаю, тебе хочется верить в лучшее. Но мы же оба прекрасно понимаем, что она не учит испанский.

Муж пожимает плечами.

— Сэйди, она ведет себя как обычный подросток.

— Как наглый и хулиганистый подросток, — возражаю я с бесстрастным выражением лица.

Отто четырнадцать — тоже подросток. Но завтра ему в школу, и сейчас он дома, с нами, как полагается.

Уилл бросает грязную губку для посуды в раковину и поворачивается ко мне с великодушной улыбкой.

— Когда-то я тоже был хулиганистым подростком — и посмотри, в кого вырос. С ней все будет в порядке.

На кухню входит Отто с тетрадью и учебником по геометрии. Муж с сыном садятся за стол и приступают к домашнему заданию. Тейт включает телевизор в гостиной и сворачивается калачиком под одеялом: смотреть мультик.

Я несу наверх бокал вина. В планах — долгое расслабление в теплой ванне. Но на верхней ступеньке лестницы я обнаруживаю, что меня тянет не в ванную, а в комнату Имоджен.

Подхожу. Прижимаю ладонь к двери и распахиваю ее, не обращая внимания на табличку с требованием держаться подальше. Вхожу, нащупываю на стене выключатель и зажигаю свет. Теперь все видно. Я замечаю кучу разбросанной по полу темной одежды. Ее так много, что приходится отодвигать в сторону, чтобы не наступить.

Пахнет благовониями. Коробка с ароматическими палочками лежит на столе рядом с держателем в форме свернувшейся змеи. Видимо, палочки вставляются прямо в пасть. И запах все еще довольно сильный. Интересно, заходила ли Имоджен сюда после школы и зажигала ли благовония, прежде чем уйти… туда, где бы она сейчас ни находилась. Письменный стол деревянный, старый. Имоджен вырезала на нем слова. Нехорошие слова. Злые.

Катитесь к черту. Ненавижу вас.

Делаю глоток вина, прежде чем поставить бокал на стол. Провожу пальцем по деревянным бороздкам, задумавшись, не этот ли почерк я видела и на стекле своей машины. Жаль, я не догадалась сфотографировать надпись, прежде чем она растаяла. Можно было бы сравнить форму букв. Тогда я знала бы наверняка.

Это первый раз, когда я зашла в комнату Имоджен. Я пришла сюда не шпионить, но теперь этот дом принадлежит моей семье, и я чувствую, что имею на это право. Хотя Уиллу не понравилось бы. Голоса мужа и сына из кухни едва слышны. Они понятия не имеют, где я сейчас.

Сначала заглядываю в ящики письменного стола. Там находится именно то, что и ожидаешь увидеть в ящике стола: ручки, бумага, скрепки. Затем забираюсь на стул и провожу рукой по книжной полке над столом. Результат — полная ладонь пыли. Спускаюсь обратно на пол.

Подхожу к прикроватной тумбочке и дергаю за ручку. Содержимое тумбочки разнообразно. Детская книжка, скомканные салфетки, закладка. Презерватив. Вытаскиваю его и пару секунд рассматриваю, раздумывая, сказать ли Уиллу. Имоджен шестнадцать. В наше время шестнадцатилетние занимаются сексом. Но презерватив, по крайней мере, означает, что Имоджен не делает глупостей и предохраняется. Не могу ее винить. Будь у нас отношения получше, я бы поговорила с ней как женщина с женщиной. Однако что есть, то есть. Как бы то ни было, теперь, когда девушка достигла определенной зрелости, ей пора навестить гинеколога. Да, это, пожалуй, лучший выход из положения.

Кладу презерватив на место. И обнаруживаю фото.

Судя по телосложению и остаткам прически — остальная часть снимка выскоблена кем-то явно разгневанным, — там изображен мужчина. Его лицо стерто, как стертый ребром монеты лотерейный билет. Интересно, кто это. Интересно, откуда Имоджен его знает и почему так разозлилась, что сделала такое.

Опускаюсь на четвереньки, заглядываю под кровать, роюсь в карманах разбросанной по полу одежды. Потом поднимаюсь, иду к шкафу и открываю дверцу. Вслепую нашариваю выключатель и дергаю.

Не хотелось бы, чтобы Уилл узнал, что я хозяйничаю в комнате Имоджен. Задерживаю дыхание, прислушиваясь к звукам снизу. Ничего, кроме идущего по телевизору мультика Тейта и его детского смеха. Если б только он мог остаться таким навсегда… Уилл и Отто молчат: наверное, склонились над разложенными на столе тетрадями и сосредоточенно думают.

Вскоре после происшествия с Отто я прочла статью, как правильно обыскивать комнату сына или дочери-подростка — в какие места заглядывать. Оказывается, не в очевидные вроде ящиков письменного стола, а в нестандартные: потайные карманы в подкладке куртки, электрические розетки, банки из-под газировки с двойным дном. Цель родительских поисков внешне тоже не всегда вызывает подозрения: чистящие средства, пластиковые пакеты, лекарства, продаваемые без рецепта, — все это подростки запросто могут использовать не по назначению.

Вообще-то я никогда не рылась в комнате Отто. Не было необходимости. То происшествие стало исключением. Отто усвоил урок, мы с ним побеседовали. Подобное больше не повторится.

А вот Имоджен для меня — как закрытая книга. Она почти не разговаривает — максимум произносит одно предложение и то внезапно. Я ничего не знаю ни о ней самой, ни о ее сексуальном партнере (она занимается сексом здесь, в этой комнате, когда нас с Уиллом нет? или вылезает в окно по ночам?); ни о девушках, в компании которых она курит; ни о том, что делает, когда не торопится домой. Нам следует больше узнать о ней. Лучше контролировать ситуацию. Мы ведем себя безответственно, но каждый раз, когда я заговариваю с Уиллом на эту тему — кто такая Имоджен и чем она занимается, — он отмахивается, отвечая, что нам нельзя слишком сильно давить. Что она сама откроется, когда будет готова.

Но я не могу больше ждать.

Обыскиваю шкаф и в кармане толстовки антрацитового цвета обнаруживаю письмо. Найти его оказалось не так уж и трудно: сначала я обшарила обувные коробки и углы шкафа, где нашлась только пыль. Затем перешла к одежде. С четвертой или пятой попытки моя рука на что-то наткнулась. Вытаскиваю это «что-то» из кармана, чтобы посмотреть. Это бумажный листок, сложенный во много-много раз — так, что получилось не больше дюйма в высоту и ширину.

Вытаскиваю и осторожно разворачиваю.

«Пожалуйста, не сердись», — сказано там. Чернила бледные, будто толстовка вместе с бумагой побывала в стиральной машине. Но слова, выведенные печатными буквами — причем куда изящнее, чем мой корявый почерк, — наводят на мысль, что писал мужчина. Хотя об этом можно догадаться и по содержанию. «Ты не хуже меня знаешь, как тяжело мне пойти на такое. Дело не в тебе, ты не сделала ничего плохого. Это не значит, что я не люблю тебя. Но я не могу и дальше жить двойной жизнью».

Внизу внезапно открывается входная дверь. И захлопывается.

Имоджен дома.

Мое сердце колотится как бешеное.

Уилл приветствует ее радушнее, чем мне хотелось бы. Спрашивает, голодна ли, разогреть ли ужин. Это противоречит нашим правилам: или ужинать с нами, или не есть совсем. Жаль, что Уилл такой податливый, но он всегда такой — рад угодить. Имоджен дважды отвечает «нет» — коротко и резко. Ее голос раздается уже у самой лестницы.

Я реагирую быстро: складываю записку и сую обратно в карман, вешаю толстовку на место, дергаю выключатель, закрываю дверцу шкафа и спешу к выходу. Но в последний момент вспоминаю, что нужно выключить свет в комнате и слегка приоткрыть дверь, как было до моего прихода.

У меня нет времени проверить, всё ли на своих местах. Остается только надеяться на лучшее.

Мы сталкиваемся наверху у лестницы. Я натянуто улыбаюсь, но не говорю ничего.

Давным-давно жил-был старый дом. Все в нем было старым: и окна, и всякая техника, и особенно ступеньки. Потому что каждый раз, когда на них кто-то наступал, ступеньки по-стариковски стонали.

Мышка понятия не имела, почему они так себя ведут. Хотя она знала очень многое. Но не знала, что ступеньки трутся о стояки, скрежеща о невидимые ей гвозди и шурупы. Она знала только, что ступеньки шумят. Особенно последняя — самая шумная.

Мышка думала, что знает о ступеньках то, чего не знает никто. Она думала, что им становилось больно, когда на них наступали, и именно поэтому они каждый раз стонали и пытались вырваться из-под ног. Хотя Мышка весила всего сорок шесть фунтов[17] и даже муху не обидела бы.

Это напоминало ей стариков, живших на другой стороне улицы, которые с трудом передвигались и стонали при ходьбе так же, как иногда стонали ступеньки.

Мышка была чувствительнее других. Ставя ногу на последнюю ступеньку, девочка волновалась за ее самочувствие. По той же причине она старалась не наступать на улице на гусениц и жуков. Обычно Мышка осторожно перешагивала больную ступеньку, хотя это давалось с трудом: у девочек в таком возрасте ножки коротковаты.

Отец безуспешно пытался починить лестницу. Постоянный скрип бесил его, выводил из себя, заставлял чертыхаться себе под нос.

— Почему бы тебе просто не перешагивать через нее? — Отец легко мог миновать эту ступеньку: он высокий, у него широкий шаг. Но он был нетерпелив и любил все делать по-своему.

Отец не был создан для работы по дому. Ему гораздо больше подходило сидеть за столом, пить кофе и болтать по телефону. Тогда Мышка садилась за дверью и слушала. Ей не разрешалось перебивать, но, если сидеть очень тихо, можно было расслышать и сам разговор, и как меняется тон отца, когда он беседует с клиентом.

Отец Мышки был привлекательным мужчиной с темно-каштановыми волосами и большими, круглыми, всегда настороженными глазами. Бо́льшую часть времени он вел себя тихо — кроме тех случаев, когда куда-то шел: отец был крупным, с тяжелой походкой. Мышка слышала его шаги за целую милю.

Он был хорошим отцом. Гулял с Мышкой на улице и играл с ней в мяч. Рассказывал о птичьих гнездах и о том, как кролики прячут своих детенышей в норах. Он знал, где они обитают, подходил к норам, раздвигал пучки травы и комки шерсти и позволял дочке заглянуть внутрь.

Однажды, когда ему вконец надоела скрипучая лестница, он взял из гаража ящик с инструментами и взобрался вверх. Молотком вбил гвозди в ступеньку, прижимая ее к изнанке, потом схватил пригоршню отделочных гвоздей и постучал, прикрепляя к стояку. После чего с гордостью отступил — полюбоваться на дело своих рук.

Но мастер на все руки из него был так себе. Он мог бы догадаться, что починить ступеньку не получится. Потому что даже после всех его усилий лестница продолжала стонать.

Со временем Мышка привыкла к этим звукам. Она лежала в постели, уставившись на свисавшую с потолка лампу, с колотящимся сердцем, не в силах заснуть, и прислушивалась к последней ступеньке в ожидании, когда та предупреждающе проскрипит. Чтобы понять, что кто-то поднимается по лестнице в ее комнату. И успеть спрятаться.

Лежа в кровати, я наблюдаю, как Уилл переодевается в пижамные штаны и бросает одежду в корзину на полу. На секунду он задерживается у окна, глядя вниз на улицу.

— В чем дело? — Я сажусь в постели. Что-то там, за окном, привлекло внимание мужа. Он стоит в задумчивости.

Мальчики спят. В доме на удивление тихо.

— Там свет, — отвечает Уилл.

— Где?

— В доме Морган.

Я не удивлена. Насколько мне известно, дом по-прежнему является местом преступления. Скорее всего, у экспертов уйдет несколько дней на сбор улик, после чего они вызовут какую-нибудь специальную службу очистить дом от следов крови и прочего. И скоро на наших глазах люди в желтых защитных костюмах с какими-то дыхательными аппаратами на головах будут входить и выходить, забирая окровавленные вещи.

Я снова вспоминаю о ночном убийстве. О кровопролитии.

Сколько окровавленных вещей им придется вынести?

— На подъездной дорожке машина, — сообщает Уилл и добавляет, прежде чем я успеваю ответить, — машина Джеффри. Значит, он вернулся из Токио.

Муж неподвижно стоит у окна минуту-другую. Поднимаюсь с кровати, расставаясь с теплым одеялом. Сегодня вечером в доме холодно. Подхожу к окну и встаю рядом с Уиллом. Наши локти соприкасаются. Вижу то же, что и он: темный внедорожник, припаркованный на подъездной дорожке рядом с полицейской машиной. Оба автомобиля освещены фонарем над крыльцом.

Пока мы наблюдаем, открывается входная дверь. Первым выходит офицер, за ним — Джеффри. Похоже, он на целый фут выше полицейского. Задерживается в дверях, оглянувшись в последний раз. В руках багаж. Выходит из дома и идет мимо полицейского. Тот закрывает и запирает за ним дверь; видимо, встретил его здесь и присматривал за местом преступления, пока мистер Бейнс забирал свои вещи.

— Это невероятно, — тихо бормочет Уилл.

Я кладу ладонь ему на плечо почти утешающим жестом.

— Это ужасно… это и правда ужасно. Никто не заслуживает такой смерти. Особенно молодая женщина.

— Ты знаешь про панихиду? — Уилл не отрывается от окна.

— Какую еще панихиду? — Впервые слышу.

— Завтра. Отпевание Морган. В церкви методистов.

На острове две церкви — эта и католическая.

— Я слышал про это на школьной парковке. Проверил и нашел в интернете некролог и новость об отпевании. Думаю, потом состоятся и похороны, но…

Он замолчал. Очевидно, тело еще в морге и никто не отдаст его до окончания расследования. Формальностям вроде похорон и поминок придется подождать, пока не поймают убийцу. Сейчас же придется ограничиться отпеванием.

Завтра у меня работа, но, возможно, после нее получится приехать в церковь вместе с Уиллом — смотря во сколько начнется панихида. Знаю, он точно захочет быть там. Ведь Уилл дружил с Морган. И хотя в последнее время у нас непростые отношения, я не хочу отпускать его одного. Не хочу, чтобы он простоял всю церемонию в одиночестве. Я сделаю это ради Уилла. Кроме того, мне хочется повнимательнее присмотреться к Джеффри Бейнсу.

— Завтра я работаю до шести. Поедем туда вместе, как только закончу. Отто может присмотреть за Тейтом.

Вряд ли это надолго. Задерживаться в церкви незачем. Почтим память покойной и уедем.

— Нас там не будет, — решительно говорит Уилл.

Я растеряна. Я ждала совсем другой ответ.

— Почему?

— Я считаю, что это бесцеремонно. Ты ее вообще не знала, да и я — не очень хорошо.

Начинаю было объяснять, что на панихиду совсем не требуется официальное приглашение, но быстро умолкаю: Уилл явно не передумает.

— Как думаешь, это он убил? — меняю тему разговора.

Я не свожу глаз с Джеффри Бейнса за окном. Приходится вытягивать шею: дом Бейнсов не прямо через улицу, а наискосок. Наблюдаю, как Джеффри и полицейский о чем-то поговорили, стоя на подъездной дорожке, прежде чем расстаться и направиться к своим машинам. Когда Уилл не отвечает, я бормочу:

— Убийца — всегда муж.

На этот раз Уилл откликается моментально:

— Сэйди, он был за границей. С чего ты взяла, что он замешан?

— То, что он был за границей, не значит, что он не мог нанять исполнителя для убийства жены.

Наоборот, обеспечил себе идеальное алиби. Уилл не может не понимать.

Он еле заметно кивает, дав задний ход:

— А почему ты сказала, что убийца — всегда муж?

Я пожимаю плечами.

— Точно не знаю. Просто, если слушать новости, так и выходит. Недовольные мужья постоянно убивают жен.

Смотрю, как на другой стороне улицы Джеффри Бейнс открывает багажник своего внедорожника и бросает туда вещи. У него прямая осанка. И это странно.

Он не опускает плечи, содрогаясь от рыданий, как следует мужьям, потерявшим жен.

Как я заметила, он вообще не проронил ни слезинки.

Я подсела на него. Мне его постоянно не хватало. Я наблюдала за ним, следовала за ним, следила за каждым движением. Знала, в какую школу ходят его дети, какие кофейни он предпочитает, что ест на ланч. Я ходила туда же и заказывала то же самое. Садилась за его столик после его ухода. Представляла себе наши разговоры. Притворялась, что мы — пара. Хотя это не так.

Я думала о нем дни и ночи напролет. Если б только было можно, я не отпускала бы его от себя. Но я не имела права становиться той женщиной — одержимой, держащей его на поводке. Нужно сохранять хладнокровие. Я делала все, чтобы наши встречи выглядели случайными. Например, когда наши пути пересеклись в старом городе. Я вышла на улицу и обнаружила его на другой стороне среди пешеходов. Еще один винтик в огромной машине.

Я окликнула его. Уилл обернулся, улыбнулся и подошел.

— Что ты здесь делаешь? А это что? — поинтересовался он, имея в виду здание за моей спиной, и быстро обнял меня; так быстро, что стоит моргнуть глазом — и не заметишь.

Я оглянулась и прочла табличку.

— Буддистские медитации.

— Буддистские медитации? — Уилл рассмеялся. — Каждый день узнаю о тебе что-то новое… И представить не мог, что тебя интересует такое.

Оно меня и не интересовало. Я пришла сюда не ради буддистских медитаций, а ради него. Несколько дней назад мне удалось заглянуть в его расписание и увидеть бронь в ресторане через три дома отсюда. Поэтому я поджидала в фойе, пока Уилл пройдет мимо. Тогда я вышла, позвала его, и он подошел.

Совсем не случайная встреча.

Иногда я ловила себя на том, что караулю Уилла возле его дома. Я стояла там, когда он уходил на работу, невидимая в толпе. Наблюдала, как он выходил через стеклянную дверь, смешиваясь с уличным потоком пешеходов.

От дома Уиллу три квартала пешком. Потом он спустится в метро и поедет по красной линии на север до Говарда[18], где пересядет на фиолетовую. А я последую за ним в двадцати шагах позади.

Стоило ему обернуться, и он увидел бы меня.

Кампус, где работал Уилл, выглядел роскошно. Белые кирпичные здания с декорированными арками, увитыми плющом. Там полно народу — студенты с рюкзаками спешили на занятия.

Однажды утром я преследовала Уилла на правильной дистанции — близко, но не слишком. Не хотела потерять его из виду, но в то же время не могла рисковать, чтобы меня засекли. У большинства не хватает на это терпения. Фишка в том, чтобы слиться с толпой, выглядеть как все. У меня получалось.

— Здравствуйте, профессор Фоуст! — раздался вдруг чей-то голос.

Я подняла глаза и увидела девушку почти ростом с Уилла в облегающей куртке. На голове ярко-красная шапочка, из-под которой выбивались пряди явно крашенных светлых волос, рассыпавшихся по плечам и спине. Джинсы тоже в обтяжку, подчеркивающие ее изгибы. На ногах — высокие коричневые сапожки.

Она остановилась так близко от Уилла, что их тела почти соприкасались.

Я не слышала, о чем они говорили. Но тон и язык тел говорили сами за себя. Девушка коснулась его руки. Он что-то сказал ей, и оба согнулись пополам от смеха. Затем девушка положила ладонь на его руку. Потом до меня донеслось:

— Перестаньте, профессор. Я сейчас умру от смеха.

Она хохотала без передышки. Уилл не сводил с нее взгляда. Этот смех не был отвратительным, как у большинства, — с широко открытыми ртами и раздутыми ноздрями. Нет, в нем было нечто деликатное. Изящное, красивое.

Уилл наклонился поближе и что-то прошептал ей на ухо. Меня захлестнула ревность.

Как говорится, друзей держи близко, а врагов — еще ближе. Поэтому я нашла время навести справки. Кэрри Леммер, второй курс юридического факультета, будущая юрист по защите окружающей среды. Студентка Уилла. Сидела в первом ряду и поднимала руку всякий раз, когда он задавал вопрос. Задерживалась после занятий, чтобы обсудить браконьерство и посягательства на права человека — как будто эти темы достойны обсуждения. Вставала слишком близко к Уиллу, когда думала, что их никто не видит. Прижималась к нему, сетуя на печальную участь горных горилл, чтобы профессор ее утешил.

Как-то днем я перехватила ее на выходе из аудитории и, притормозив рядом, пожаловалась:

— Ну и предмет… У меня мозги закипают.

В руках я держала учебник — не пожалела сорок баксов, чтобы Кэрри поверила, что я тоже хожу на курс глобальной системы здравоохранения профессора Фоуста.

— Похоже, я замахнулась на то, что мне не по силам, — продолжала я. — Волей-неволей отстаю. Чего не скажешь про вас…

И стала нахваливать Кэрри. Мол, какая она умница, знает все на свете и так далее.

— Как у вас получается? — спросила я. — Наверное, все время сидите за учебниками?

— Вообще-то нет, — Кэрри буквально засияла и пожала плечами. — Сама не знаю. Просто мне все легко дается. Некоторые говорят, что у меня фотографическая память.

— Вы ведь Кэрри, верно? Кэрри Леммер?

Я хотела, чтобы у нее закружилась голова. Чтобы она возомнила себя особенной. Известной.

Кэрри протянула мне руку. Я пожала ее и сказала, что мне очень не помешала бы помощь… если у нее найдется время. Она согласилась помогать мне за плату. Мы встречались дважды, в каком-то маленьком чайном магазинчике неподалеку от кампуса, за чашкой травяного чая. Я узнала, что она родом из пригорода Бостона. Кэрри описала мне место, где выросла: узкие улочки, вид на океан, красивые домики. Рассказала о своей семье. О старших братьях — оба отличные пловцы и учились в каком-то престижном колледже, хотя сама Кэрри, как ни странно, плавать не умела. Зато умела многое другое. Она охотно перечислила свои умения. Занималась бегом, альпинизмом, горными лыжами. Владела тремя языками и обладала жутковатой способностью дотягиваться языком до кончика носа — что и продемонстрировала.

Кэрри говорила с типичным бостонским акцентом. Людям он очень нравился; при звуке ее голоса они поворачивали головы и тянулись к ней. И неважно, о чем она говорила: им нравился именно акцент.

Такая популярность вскружила девушке голову. Впрочем, ей многое кружило голову.

Любимым цветом Кэрри был красный. Она сама связала свою шапочку. Рисовала пейзажи, писала стихи. Хотела бы иметь другое имя: скажем, Рен, Мидоу или Кловер. В общем, типичная идеалистка, выдающая желаемое за действительное. Как и другие люди, у которых доминирует правое полушарие мозга.

После этого я много раз видела ее в компании Уилла. Шансы случайно столкнуться с кем-то в таком большом кампусе невелики. Я поняла, что она специально искала его. Знала, когда и где он будет. Приходила туда, делая вид, что они продолжают сталкиваться друг с другом по прихоти судьбы. На самом деле никакая это не судьба, а ловушка.

Я не страдаю от неуверенности в себе. У меня нет комплекса неполноценности. Кэрри не симпатичнее меня и ничуть не лучше. Дело в банальной ревности.

Все ревнуют, даже младенцы и собаки. Собаки территориальны: охраняют свои игрушки, свои лежанки, своих хозяев. Они никому не позволяют прикасаться к своей собственности, а при таких попытках злятся и проявляют агрессию. Рычат и кусаются. Готовы загрызть любого. Всё ради защиты своей собственности.

Что касается дальнейшего, я не могла поступить иначе. Я была обязана защитить то, что принадлежит мне.

Позже, той же ночью, я просыпаюсь. Медленно прихожу в себя и обнаруживаю Уилла в зачехленном кресле в углу комнаты. В сумраке с трудом различаю фигуру — черный контур силуэта и слабое свечение белков глаз. Он сидит, наблюдая за мной. Некоторое время я лежу, еще слишком сонная и растерянная, чтобы спросить, чем это он занят, и предложить ему вернуться в постель. Растягиваюсь на кровати, перекатываюсь на другой бок, увлекая за собой одеяло, и поворачиваюсь спиной к сидящему в кресле Уиллу.

Он сам вернется, когда сочтет нужным.

Сворачиваюсь в позу эмбриона: подтягиваю колени и прижимаю к животу. И задеваю что-то на кровати. Сначала мне кажется, что это плотная подушка Уилла с пенным наполнителем, но вскоре я ощущаю выпуклость позвонков и лопатки. Муж лежит рядом со мной. Без рубашки. Его кожа липкая и теплая на ощупь. Волосы откинуты набок и спадают на шею и на матрас.

Уилл со мной в постели, а не в углу в кресле.

В комнате есть кто-то еще.

И этот кто-то наблюдает за нами — спящими.

Резко сажусь и вглядываюсь в темноту. В горле комок.

— Кто здесь? — пытаюсь спросить я, но удается выдавить только «ах».

Тянусь к прикроватному столику, чтобы повернуть выключатель лампы. Но, прежде чем я успеваю это сделать, до меня доносится тихий размеренный голос. Ее слова тщательно взвешены:

— На твоем месте я бы этого не делала.

Имоджен встает с кресла, подходит и осторожно присаживается на край кровати.

— Что ты здесь делаешь? Тебе что-то нужно? — Стараюсь не выказать тревогу, но притворяться не так-то просто — я в панике. Мне следует почувствовать облегчение, что это Имоджен, а не кто-то чужой, но я не чувствую. Ей нечего делать поздно ночью в моей спальне.

Я уставилась на девушку, пытаясь понять, почему она здесь. Ищу взглядом какое-нибудь оружие… хотя мне тошно от одной мысли, что Имоджен могла прокрасться в нашу спальню, чтобы причинить вред.

— Что-то не так? Хочешь о чем-то поговорить?

Уилл даже не шелохнулся. Спит крепко, как и всегда.

— Ты не имела права, — шипит Имоджен, тихо закипая, — залезать в мою комнату.

Сердце сжимается в груди. Первое, что приходит мне в голову, — соврать.

— Я не заходила к тебе. — Теперь мне стоит вести себя как можно тише. Не хочется, чтобы Уилл знал, куда я ходила. Что вместо того, чтобы принимать ванну, я обшаривала ящики и карманы его племянницы. Уилл назвал бы это вторжением в личную жизнь. Он не одобрит подобный обыск.

— Врунья, — цедит Имоджен сквозь зубы.

— Да нет же! Честное слово, я не заходила к тебе.

Ее следующая фраза — как удар под дых.

— Тогда что там забыло твое вино?

Мое лицо вытягивается. Да, меня поймали на горячем. В памяти всплывает четкая картинка: я ставлю бокал на стол, чтобы без помех обыскать комнату. А потом, убегая второпях, забываю его на столе. Как можно было сделать такую глупость?

— Ой…

Я пытаюсь придумать оправдание, но ничего убедительного не приходит на ум, и я молчу. Никогда не умела хорошо врать.

— Если ты когда-нибудь… — начинает Имоджен. И резко замолкает, оставляя меня теряться в догадках.

Встает с кровати. Теперь она выглядит еще выше, что дает ей преимущество. Она возвышается надо мной, и у меня перехватывает дыхание. Имоджен не слишком крупная девушка; наоборот, худенькая. Но высокая — видимо, гены по отцу: Элис была миниатюрной. Теперь Имоджен совсем близко. Она никогда раньше не казалась такой высоченной. Наклоняется и выдыхает мне в ухо:

— Держись подальше от моей комнаты. — И слегка толкает меня локтем для пущей убедительности.

А потом исчезает. Выходит из спальни, бесшумно скользя по деревянному полу. Значит, и вошла она так же бесшумно.

Я лежу, взволнованная, не в силах заснуть, внимательно прислушиваясь, не вернется ли она.

Не знаю, сколько это продолжается, но в конце концов я уступаю дреме и снова погружаюсь в сон.

Во время обеденного перерыва я выхожу из клиники. Стараюсь незаметно прокрасться за дверь, пока никто не видит, но Джойс все равно замечает:

— Опять уходишь?

Судя по тону, она совсем не одобряет меня.

— Только быстренько перекушу, — зачем-то вру я, хотя лучше было бы сказать правду.

— И когда нам ждать твоего возвращения?

— В течение часа.

Джойс хмыкает.

— Часа? Поверю, когда увижу своими глазами.

Несправедливый намек на то, что в обед я отсутствую дольше положенного. Но спорить нет смысла. Я ухожу. На душе по-прежнему тревожно из-за вчерашнего появления Имоджен в спальне. Видимо, она поняла, что я побывала в комнате, как только увидела бокал вина. Она могла бы поговорить со мной сразу. Но вместо этого дождалась, пока я буду сонная. Ей хотелось напугать меня. Она сделала это нарочно.

Имоджен не какое-то наивное дитя. Она достаточно хитра.

Нахожу свою машину на стоянке, сажусь и трогаюсь с места. Я пыталась отговорить себя от панихиды. Сначала мне казалось, что ехать туда незачем, если не считать желания увидеть Джеффри Бейнса. Мы уже не первый день на острове, а я так и не рассмотрела этого человека как следует. Никак не могу отделаться от мысли, что он убил жену. Ради своей безопасности и безопасности моих родных мне нужно знать, кто он такой. Мне нужно знать, кто мои соседи. Мне нужно знать, можем ли мы чувствовать себя спокойно, когда через дорогу от нас живет такой человек.

Методистская церковь — белое здание с высоким шпилем. По четыре неброских витража с каждой стороны. Типичная провинциальная церквушка. Украшенные красными бантами вечнозеленые венки свисают с гвоздиков на двойных дверях. Прелестная картина. Небольшая стоянка забита машинами. Паркуюсь на улице и захожу в церковь вслед за остальными.

Панихида проходит в зале для встреч[19]. Там расставлены штук десять-пятнадцать круглых столов, покрытых белыми скатертями. Ближе к входу — банкетный стол, на нем — блюда с пирожными.

Я пришла не просто так. У меня такое же право быть здесь, как и у всех, что бы там ни говорил Уилл. Когда я вхожу, незнакомая женщина тянется ко мне для рукопожатия и благодарит, что я пришла. В руке у нее скомканный носовой платок. Она плакала. Женщина представляется матерью Морган и спрашивает, кто я.

— Сэйди, — отвечаю я, — соседка. — И почтительно добавляю: — Я так сожалею о вашей утрате…

Женщина старше меня лет на двадцать-тридцать. У нее седые волосы, морщинистая кожа. Черное платье чуть выше колен. Ее ладонь холодна. Когда она пожимает мне руку, я ощущаю зажатый между нашими ладонями платок.

— Очень мило с вашей стороны приехать, — говорит она. — Я так рада слышать, что у моей Морган были подруги…

Я бледнею. Разумеется, мы не были никакими подругами, но скорбящей матери это знать необязательно.

— Она была такой милой, — не нахожу я ответить ничего лучшего.

Джеффри Бейнс стоит позади футах в пяти, беседуя с пожилой парой. Если честно, он выглядит скучающим. Ни капли горя, которое открыто демонстрирует мать Морган. Да, понятно, что плакать — это не по-мужски. Но горе может проявляться по-разному, не только слезами. Гнев, неверие в случившееся… Однако я не замечаю у Джеффри ничего подобного: он похлопывает старика по спине и смеется.

Раньше я никогда не оказывалась так близко и не могла разглядеть его как следует. Джеффри — лощеный, высокий, изысканный, с зачесанной вверх и откинутой назад копной темных волос. Смуглолицый, глаза скрыты за очками в толстой оправе. Черный костюм, явно сшитый на заказ. Довольно красивый мужчина.

Пожилая пара отходит. Я еще раз заверяю мать Морган, как мне жаль, и перехожу к Джеффри. Он крепко сжимает мою ладонь. Его рука теплая.

— Джеффри Бейнс, — представляется он, выдержав мой пристальный взгляд.

Я представляюсь и рассказываю, что наша семья живет совсем рядом — через дорогу от него.

— Конечно, припоминаю вас, — отвечает он. Но сомневаюсь, что Бейнс хоть раз обращал внимание, что происходит на другой стороне улицы. Он производит впечатление одного из тех толковых бизнесменов, которые знают, как обхаживать клиентов, и владеют тонким искусством пудрить людям мозги. С виду просто очаровашка. Но под этой маской кроется нечто невидимое мне.

— Морган пришла в восторг, что на нашей улице появилась «свежая кровь». Она бы обрадовалась, что вы здесь, Сэнди.

— Сэйди, — поправляю я.

— Да, точно, Сэйди, — повторяет Джеффри и подсмеивается над собой, как бы извиняясь. — У меня всегда была плохая память на имена.

Он выпускает мою ладонь. Я тут же убираю ее и скрещиваю руки на груди.

— Да, такое часто бывает. Наверное, сейчас вам очень тяжело… — Я решила не говорить стандартное «соболезную вашей утрате» — банальность, которую сегодня повторяли слишком много раз. — Должно быть, ваша дочь вне себя от горя.

Пытаюсь выразить свое сочувствие языком жестов — склоняю голову, хмурю брови.

— Не представляю, каково ей сейчас, — добавляю я.

Однако Джеффри выдает неожиданный ответ:

— Увы, они с Морган никогда не были близки. Видимо, последствия развода, — добавляет он небрежно, не подчеркивая тот факт, что его дочь и жена не ладили. — Никакая другая женщина никогда не заменит мать.

— А… — даже и не знаю, что ответить. Если б мы с Уиллом когда-нибудь развелись и он женился бы снова, то, хочется надеяться, мальчики любили бы меня больше, чем мачеху.

Но Морган убили. Она погибла, и маленькая девочка нашла ее тело. Такая беззаботность Джеффри меня удивляет.

— Она здесь? — спрашиваю я. — Ваша дочь.

Бейнс отвечает, что нет. Сейчас она в школе. Странно, что девочка на уроках, пока оплакивают ее мачеху.

Я не могу скрыть удивления.

— В этом году она болела, — объясняет Джеффри. — Попала в больницу с пневмонией, ей ставили антибиотики. Ни я, ни ее мать не хотели бы, чтобы она и дальше пропускала школу.

По-моему, не лучшее оправдание.

— Да, наверстывать упущенное непросто, — это все, что приходит мне в голову.

Джеффри благодарит меня за приход, советует угоститься печеньем и переключается на следующего в череде соболезнующих.

Подхожу к столу, беру печенье и нахожу свободный столик. Неловко сидеть одной, когда у всех своя компания. Каждый пришел с кем-то еще. Кроме меня. Жаль, Уилл не приехал. Ему стоило бы.

Многие из собравшихся тихо всхлипывают. Только мать Морган не сдерживает горя.

В этот момент сзади подходят две женщины и интересуются, не заняты ли места за столиком.

— Нет, здесь свободно, — отвечаю я. — Садитесь, пожалуйста.

Они так и делают.

— Вы были подругой Морган? — спрашивает одна из них. Ей приходится близко наклониться, поскольку кругом шумно.

Мне становится легче: теперь я не одна.

— Соседкой. А вы? — интересуюсь в ответ и придвигаю складной стульчик поближе. Женщины сели не слишком близко, соблюдая принятую социальную дистанцию, но из-за этого их плохо слышно. Одна отвечает, что они старые подруги Пэтти, матери Морган. И представляются: Карен и Сьюзен. Я тоже.

— Бедняжка Пэтти совсем превратилась в развалину. Оно и неудивительно, — сетует Карен.

Я отвечаю, что случившееся просто непостижимо. Мы вздыхаем и обсуждаем, что дети должны хоронить родителей, а не наоборот. Что смерть Морган противоречит естественному ходу вещей. Я думаю об Отто и Тейте: вдруг с ними когда-нибудь случится что-нибудь плохое? Не могу себе представить мир, в котором мы с Уиллом переживем своих детей. Не хочу даже думать об этом: что они могут умереть, а я — остаться жить дальше.

— Ведь это уже не в первый раз, — говорит Сьюзен. Ее спутница мрачно кивает. Я тоже поддакиваю, хотя не знаю, о чем они. Да и не особо прислушиваюсь к их болтовне, сосредоточив внимание на Джеффри Бейнсе и на том, как он приветствует соболезнующих — одного за другим. Тот улыбается им и протягивает теплую ладонь для рукопожатия. Его улыбка совершенно неуместна. Только что убили его жену. Муж должен не улыбаться, а выглядеть скорбящим. Я задумываюсь, ссорились ли Джеффри с Морган или их отношения погубило безразличие. Безразличие страшнее ненависти. Интересно, Морган чем-то его расстроила или он просто хотел ее смерти, чтобы разорвать брачные узы без неприятной процедуры развода? А может, все дело в деньгах? Должны последовать выплаты по страховке…

— После этого Пэтти изменилась навсегда, — продолжает Сьюзен.

Я переключаюсь на нее как раз в тот момент, когда Карен отвечает:

— Не знаю, что ей теперь делать. Как пережить такое. Лишиться одного из детей — уже тяжелый удар, но двоих?

— Просто немыслимо… — Сьюзен лезет в сумочку за платком и начинает плакать. Она вспоминает, как горевала Пэтти, когда это случилось в первый раз. Как неделями не вставала с постели. Как похудела — слишком сильно для женщины, не страдающей лишним весом. Я смотрю на Пэтти, принимающую очередь из соболезнующих. У нее изможденный вид.

— Это разрушит… — начинает Карен.

Но тут в зал врывается женщина и быстрым шагом идет к Джеффри. Улыбка тут же исчезает с его лица.

— Ого, — бормочет Карен. — Боже мой… Сьюзен, глянь-ка, кто пожаловал.

Мы смотрим на новоприбывшую. Высокая, ростом с Джеффри. Худощавая. Бесстыдно вырядилась в красное, в отличие от остальных — все в черном или хотя бы в темном. Длинные темные волосы спадают ей на спину поверх украшенного цветочными рисунками красного топа с вырезом, открывающим подобие декольте. На ней узкие брюки. С руки свисает зимняя куртка. Она останавливается прямо перед Джеффри и что-то говорит ему. Тот пытается взять ее за руку и вывести из зала, но она отказывается и резко отстраняется. Джеффри наклоняется к ней и что-то тихо говорит. Она упирает руки в бока, встает в оборонительную позу и надувает губы.

— Кто это?

Я не могу отвести от нее глаз. Мои соседки объясняют: это Кортни, первая жена Джеффри.

— Поверить не могу, что она заявилась сюда, — говорит Сьюзен.

— Может, просто хочет выразить соболезнование, — предполагает Карен.

Сьюзен хмыкает.

— Это вряд ли…

— Как я понимаю, после развода они были в не лучших отношениях, — замечаю я, хотя это и так ясно. Разве кто-то расторгает брак полюбовно?

Соседки переглядываются.

— Я думала, все знают, — произносит Сьюзен.

— Знают о чем?

Они пересаживаются — раньше между нами находился пустой стул — и рассказывают, что Джеффри познакомился с Морган, еще будучи женатым на Кортни. Все началось с интрижки. Морган стала его любовницей (женщины шепчут слово «любовница», словно оно грязное, ругательное). Джеффри и Морган работали вместе, она была его административной помощницей. Его секретаршей, как бы банально это ни звучало.

— Они встретились и влюбились, — говорит Сьюзен.

Как рассказала им мать Морган, Джеффри и его тогдашняя жена Кортни давно уже были на ножах. Их семью разрушила не Морган — все рухнуло до нее. Этот брак с самого начала был обречен: двое людей с похожими темпераментами, которые постоянно конфликтовали. Еще в первые дни романа Морган рассказала матери, что и Джеффри и Кортни оба упрямы и вспыльчивы. В общем, тип А[20]. Морган подходила Джеффри гораздо больше.

Переключаюсь на Джеффри и его бывшую. Между ними происходит короткий, жаркий обмен репликами. Она говорит что-то отрывистое, разворачивается и уходит.

Я решаю, что на этом всё. Смотрю, как Бейнс поворачивается к следующему в очереди, выдавливает из себя улыбку и протягивает руку.

Мои соседки продолжают сплетничать. Я слушаю краем уха, но не свожу взгляда с Джеффри. Сьюзен с Карен судачат про отношения Морган и Джеффри. Про их брак. Про «настоящую любовь», хотя я не замечаю ничего подобного, судя по бесстрастному, отстраненному выражению лица вдовца. Хотя, возможно, это своего рода защитная реакция и он поплачет позже, в одиночестве, когда все разойдутся.

— Ничто не остановит настоящую любовь, — произносит Карен.

Тут мне приходит мысль, что один способ остановить ее все-таки существует.

Сьюзен спрашивает, не хочет ли кто-нибудь еще печенья. Карен говорит «да». Сьюзен уходит и возвращается с полной тарелкой, чтобы хватило нам всем. Они снова болтают о Пэтти и решают сами готовить ей обеды, чтобы быть уверенными: она не голодает. Если никто не будет для нее готовить, то Пэтти с горя может вообще перестать есть. Их беспокоит такая перспектива. Карен размышляет вслух, что же именно приготовить. У нее есть рецепт пирога, который она давно хотела испытать, но в то же время Карен помнит, что Пэтти очень любит лазанью…

И только я замечаю, как через минуту Джеффри извиняется и выходит.

Отодвигаюсь и встаю. Ножки стула скрежещут по полу. Обе дамы пристально смотрят на меня, удивленные внезапным движением.

— Не знаете, где туалет? Мне нужно выйти.

Карен сообщает где.

В коридоре довольно тихо. Хотя церковь совсем небольшая, в ней есть несколько коридоров, и чем дальше я продвигаюсь, тем меньше народу. Поворачиваю налево, направо… Коридоры пустеют. Упираюсь в тупик и возвращаюсь назад.

Наконец добираюсь до вестибюля. Там пусто — все в зале для встреч.

Передо мной две двери. Одна ведет в святилище, другая — наружу.

Приоткрываю дверь в святилище на дюйм-два — ровно настолько, чтобы украдкой заглянуть внутрь. Святилище маленькое, погруженное в полумрак. Единственный источник света — четыре витражных окна. Над кафедрой висит крест, взирая на ряды жестких скамеек.

Сначала кажется, что в святилище пусто. Я замечаю их не сразу и уже собираюсь уйти, решив, что они где-нибудь на улице. Или что Джеффри пошел не вслед за Кортни, а в туалет, а она уже уехала.

Но тут я замечаю движение: Кортни резко поднимает руку и толкает бывшего мужа.

Они прячутся в дальнем углу. Кортни прижимает Джеффри к стене. Он тянется погладить ее волосы, но женщина снова отталкивает его — достаточно сильно, чтобы на этот раз он отдернул руку, будто его ранили.

И тут бывшая жена отвешивает ему пощечину. Я вздрагиваю и отхожу от двери, как будто ударили меня. Голова Джеффри резко дергается вправо и встает на место. Хоть я и затаила дыхание, все равно расслышать слова Кортни удается только потому, что она повышает голос.

— Я не жалею о том, что сделала. Джефф, она отняла у меня все. Все, черт побери. Оставила меня ни с чем. Я не виновата — только пыталась вернуть то, что принадлежит мне.

Немного подождав, Кортни добавляет:

— И мне не жаль, что она мертва.

Джеффри хватает ее за запястье. Они впиваются друг в друга взглядами, но теперь говорят совсем тихо. Мне не слышно, но я живо представляю их колкие, полные ненависти слова.

Осторожно прокрадываюсь в святилище, задерживаю дыхание и сосредоточенно пытаюсь расслышать разговор. Сначала до меня доносятся только обрывки фраз вроде «не скажу» и «никогда не узнает». В помещении включается вентилятор, его шум заглушает голоса, и я пропускаю секунд тридцать беседы. Но потом вентилятор смолкает, голоса становятся громче, и опять можно разобрать слова.

— Что ты натворила… — выдыхает он, качая головой.

— Я действовала необдуманно, — признается Кортни. — Это все моя вспыльчивость. Я была так рассержена… Я не виновата, что разозлилась.

Она начинает плакать — точнее, поскуливать: тихий плач без слез. Манипуляторша. Пытается вызвать сочувствие к себе.

Я не свожу с них глаз.

Джеффри молчит минуту. Она — тоже.

Затем Бейнс тихо, мягким, как перышко, тоном произносит:

— Я никогда не мог видеть тебя плачущей.

Он меняет гнев на милость. Она — тоже.

Джеффри снова пытается погладить ее по волосам. На этот раз Кортни подается навстречу его прикосновениям, не отталкивает. Подходит ближе. Джеффри обнимает ее за талию и притягивает к себе. Кортни обвивает руками его шею, кладет голову ему на плечо. В этот момент она выглядит даже какой-то робкой, застенчивой. Они почти одного роста. Я не могу оторвать от них взгляда. Несколько секунд назад тут разыгралась свирепая ссора, а теперь — какая-то удивительно милая сцена…

Писк моего телефона пугает меня. Резко попятившись, отпускаю дверь, которая с грохотом захлопывается. Колени пробирает дрожь. Я словно ослепленный фарами олень.

Слышу движение внутри святилища. Они идут к выходу!

Собираюсь с духом и выскакиваю через двойные церковные двери наружу, в суровый декабрьский день. Спустившись с крыльца, перехожу на бег.

Нельзя, чтобы Джеффри или его бывшая жена узнали, что я шпионила за ними.

Бросаюсь к машине, открываю дверцу и быстро залезаю внутрь, не сводя глаз с церкви, чтобы видеть: не заметили ли меня. Запираю дверцы и с удовольствием слышу механический щелчок: я под надежной защитой.

И только после этого смотрю на телефонный экран.

Эсэмэска от Джойс. Вижу время отправки: прошло уже больше часа. Шестьдесят четыре минуты, если точнее. Джойс прилежно их сосчитала.

«Опаздываешь, — пишет она. — Пациенты ждут».

Снова смотрю на церковные двери. Не проходит и двадцати секунд, как бывшая жена Джеффри Бейнса осторожно выскальзывает наружу, оглядывается по сторонам и сбегает по ступенькам, кутаясь в черно-белую куртку.

Я провожаю ее взглядом до машины — красного «Джипа», припаркованного чуть дальше по улице. Кортни распахивает дверцу и залезает внутрь.

Снова смотрю на церковь. Джеффри стоит в дверях и глядит Кортни вслед.

Когда я возвращаюсь вечером домой, на подъездной дорожке стоит фургон. Я останавливаюсь и паркуюсь за машиной Уилла. Читаю надпись на фургоне и испытываю облегчение: муж просто меняет котел.

Подхожу к двери. В доме тихо. Котел находится в темном подвале. Рабочие там, внизу.

Пока я вижу только Тейта, сидящего за кофейным столиком со своим лего. Он машет мне. Разуваюсь в прихожей, подхожу к сыну и целую в макушку.

— Как прошел…

Снизу, через доски пола, доносятся сердитые голоса. Не могу разобрать слова.

Мы переглядываемся.

— Сейчас вернусь, — обещаю я. Когда Тейт пытается увязаться следом, твердым голосом приказываю остаться здесь. Не уверена, что именно ждет меня в подвале.

Осторожно спускаюсь по шероховатым деревянным ступенькам, чтобы разобраться, в чем дело. Думаю о том, что в нашем доме чужак, которого ни знаем ни я, ни Уилл.

Откуда нам знать, что этот механик не убийца? Не такое уж нелепое предположение, учитывая то, что случилось с Морган.

Подвал тесен. Там бетонные стены и пол, и плохое освещение — всего несколько голых лампочек.

Спускаясь на последнюю ступеньку, начинаю бояться того, что увижу там. Что этот механик сделал Уиллу больно. Сердце колотится все сильнее. Ругаю себя, что не догадалась прихватить что-нибудь для самозащиты. Для защиты Уилла. Но со мной моя сумочка, а в ней — телефон. Лучше, чем ничего. Если понадобится, позову на помощь. Лезу в сумочку и достаю мобильник.

Последняя ступенька. Осторожно поворачиваюсь. Все совсем не так, как я ожидала.

Уилл прижимает рабочего к стене. Стоит в нескольких дюймах от него в угрожающей позе, не удерживая его, — до драки дело не дошло… пока не дошло, — но рабочему явно некуда деться. Он покорно стоит, пока его обзывают паразитом и оппортунистом. Муж раскраснелся, вены на шее пульсируют.

Каким-то образом он умудряется подступить еще ближе к механику. Тот вздрагивает. Уилл тычет пальцем ему в грудь, а через секунду хватает за ворот и рычит:

— Мой долг — позвонить в BBB[21] и доложить о тебе, черт побери! То, что ты один механик на всю округу, не дает тебе права…

— Уилл! — восклицаю я строгим тоном. Действовать сгоряча — это так непохоже на Уилла. Проявлять агрессию — тоже на него непохоже. Никогда не видела его таким. — Уилл, прекрати. Что на тебя нашло?

Муж отступает — только потому, что я здесь, — и утыкается взглядом в пол. Ему незачем рассказывать, что тут произошло, — я и так догадываюсь. Этот человек — единственный специалист по котлам на острове, а потому задирает цены на свои услуги. Что не понравилось Уиллу. Но это не оправдание.

Как только Уилл делает шаг назад, механик поспешно собирает инструменты и ретируется.

Мы не обсуждаем этот инцидент и больше не вспоминаем о нем.

На следующее утро я выхожу из душа, завернувшись в полотенце. Уилл стоит, уставившись в свое отражение в запотевшем зеркале над раковиной. Серебристая рама потускнела от времени. Ванная, как и все остальное в доме, душная и маленькая.

Смотрю на разглядывающего свое отражение Уилла. Он замечает меня. Наши взгляды скрещиваются.

— И долго ты собираешься меня игнорировать? — спрашивает муж, имея в виду молчание, возникшее между нами после его ссоры с механиком. Тот ушел, так ничего и не сделав, и в доме по-прежнему неуютно. Котел начал дребезжать; скоро окончательно сломается.

Все это время я ждала, что Уилл извинится или, по крайней мере, признает свою неправоту. Я понимаю причину его негодования, но не понимаю причину столь острой реакции. Он отреагировал слишком бурно, слишком необдуманно и совершенно не по-уилловски. А сейчас, скорее всего, ждет, что я выброшу все из головы и буду вести себя как прежде.

— Никогда не видела тебя таким. И все из-за такой ерунды, как цена ремонта котла…

— Сэйди, ты знаешь, сколько сил я трачу, заботясь о нашей семье, — отвечает он уязвленно, набрав в грудь побольше воздуха. Мои слова явно его расстроили. — Семья для меня — всё. Я никому не позволю наживаться на нас.

После таких слов я начинаю смотреть на его поступок совсем по-другому. И вскоре уже извиняюсь перед ним.

Уилл столько делает, заботясь о нас… Мне стоит быть благодарной за то, что он навел справки и не пожелал уступить взвинтившему цену механику наши деньги, которые можно потратить на продукты, на обучение детей в колледже… Я так признательна, что у него хватило и осведомленности, и смелости! На его месте я выбросила бы на ветер сотни долларов, ни о чем не подозревая.

— Да, ты прав, — соглашаюсь. — Ты совершенно прав. Мне очень жаль.

— Ничего страшного. — Судя по всему, меня простили. — Забудем.

Уилл по-прежнему не знает, что вчера я ездила на панихиду. Не могу найти силы рассказать ему: ведь он не хотел, чтобы мы были там. А я не хочу его сердить.

Но из головы никак не выходит странная сцена между Джеффри и его бывшей. Жаль, нельзя поговорить об этом с мужем, рассказать ему все…

Когда бывшая жена Джеффри уехала, я последовала за ней. Развернулась на улице и держалась за ее красным «Джипом» футах в тридцати. Если Кортни и знала, что я следила за ней, то никак не отреагировала. После этого я простояла минут десять, пока она сидела в машине, все это время разговаривая по телефону.

Когда прибыл паром, Кортни заехала туда на автомобиле и вскоре скрылась из виду. Однако из моей памяти она никуда не делась. Я не могу не думать о ней, о Джеффри, об их ссоре, об их объятиях…

И об Имоджен. Об ее силуэте в углу моей спальни ночью.

Уилл запускает в волосы пятерню — он их так расчесывает. Слышу его голос сквозь шум фена в ванной. Муж сообщает, что сегодня вечером поведет Тейта в библиотеку — на какое-то мероприятие на тему лего. Они отправятся туда в компании одноклассника Тейта — его приятеля по играм. Одноклассника и его матери. Уилл вскользь упоминает, что ее зовут Джессика. Именно этот небрежный тон и некая фамильярность сбивают меня с толку, заставляя ненадолго позабыть и о Джеффри, и о его бывшей, и об Имоджен.

Уилл годами заботился о развлечениях наших мальчиков, и раньше меня это никогда не беспокоило. Собственно, я была даже признательна за то, что он взял это на себя. Когда я была на работе, сыновья после уроков приводили домой одноклассников вместе с мамами. Мне представлялась такая картинка: дети играют, а Уилл и незнакомая мне женщина сидят на кухне, перемывая косточки другим матерям.

Я никогда не видела этих женщин. Не интересовалась, как они выглядят. Но после той интрижки все изменилось. Теперь я обращаю на такие мелочи слишком много внимания.

— Вы будете там только вчетвером?

— Да, вчетвером. Но там будут и другие люди, Сэйди. — Уилл пытается донести, что мне не о чем беспокоиться, но это звучит как сарказм. — Это же не частная вечеринка для избранных.

— Ну, разумеется. И чем вы там займетесь?

Стараюсь смягчить тон, чтобы не казаться ревнивой гарпией. Я знаю, Тейт просто обожает лего.

Уилл отвечает, что они будут что-то строить из тех крошечных кирпичиков, которые я нахожу разбросанными по всему дому. Аттракционы и движущиеся машинки.

— Тейт сгорает от нетерпения. И кроме того, — муж наконец поворачивается от зеркала лицом ко мне, — это может пойти на пользу Отто, Имоджен и тебе: останетесь на несколько часов наедине. Самое время наладить отношения.

Я в ответ хмыкаю, прекрасно зная, что сегодня вечером между Отто, Имоджен и мной не произойдет никакого налаживания отношений.

Выхожу из ванной и направляюсь в спальню. Уилл следует за мной, садится на край кровати и натягивает носки, пока я одеваюсь.

Дни становятся все холоднее. Холод проникает в клинику через двери и окна. Стены пористые, а входные двери постоянно открываются и закрываются. Каждый раз, когда пациент входит или выходит, с ним просачивается холодный воздух.

Роюсь в куче одежды в поисках коричневого кардигана — одной из тех универсальных вещей, которые подходят почти ко всему. Он не мой — раньше его носила Элис. Я обнаружила его в доме, когда мы переехали. Кардиган поношенный — явно из разряда любимых вещей. Это одна из причин, почему он мне нравится. Он слегка растянут, с широким шалевым воротником на резинке и большими карманами, в которых можно спрятать руки. Спереди — четыре перламутровые пуговицы. Довольно тесный, учитывая, что Элис была меньше меня.

— Не видел мой кардиган?

— Какой кардиган?

— Коричневый. Который принадлежал Элис.

Уилл отвечает, что не видел. Он никогда ему не нравился. И вообще это очень странно, что я пользуюсь чужой вещью.

«Откуда он у тебя?» — спросил Уилл, когда я в первый раз появилась в кардигане. — «Из шкафа наверху. Видимо, принадлежал твоей сестре». — «Серьезно? — Он покачал головой. — Тебе не кажется, что это… как бы получше выразиться… отвратительно? Носить одежду покойной?»

Не успела я ответить, как Тейт заинтересовался, что значит «отвратительно». Я вышла из комнаты, чтобы избежать дальнейшего разговора, предоставив мужу просвещать сына.

Теперь же я нахожу среди белья, приготовленного в стирку, другой свитер и натягиваю поверх блузки. Уилл сидит и смотрит. Только когда я оделась, он встает с кровати, подходит, обнимает за талию и просит не беспокоиться насчет Джессики.

— У нее никаких шансов против тебя, — шепчет он мне на ухо и не очень удачно пытается пошутить, что Джессика — старая ведьма, редко моется, и у нее не хватает половины зубов, отчего во время разговора она брызгает слюной.

Я вымученно улыбаюсь:

— Судя по твоему отзыву, прелестная женщина.

Но по-прежнему ломаю голову, зачем им ехать туда вместе, а не встретиться прямо в библиотеке.

Уилл наклоняется еще ближе и шепчет:

— Может, после лего, когда дети лягут спать, мы с тобой тоже займемся налаживанием отношений?

И целует меня.

Мы еще ни разу не занимались любовью после его интрижки. Каждый раз, когда он дотрагивается до меня, все мои мысли только о ней. И поэтому ничего не происходит. Не могу сказать точно, но я уверена: разлучницей была студентка лет восемнадцати-девятнадцати. Ярко-розовая помада и тонкие маленькие трусики остались в моей спальне; значит, она имела наглость не только спать с женатым мужчиной, но и разгуливать по чужому дому без нижнего белья. Я в жизни не сделала бы ни того, ни другого.

Я часто задумывалась, как она к нему обращалась, — профессор, или же для нее он всегда был Уиллом. Или, как вариант, профессор Фоуст, хотя в этом я сомневалась. Слишком формальное обращение к мужчине, с которым спишь. Даже если он на двадцать лет старше, отец двоих детей и с проседью в волосах.

Я много думала о молодых нахалках. О том, как выглядит конкретно эта. На ум приходили стрижка пикси, блузки с глубокими вырезами, оголенный живот и коротенькие шорты, из-под которых свисают карманы. Чулки в сеточку, армейские ботинки, крашеные волосы…

Впрочем, я могла и ошибаться. Возможно, она была склонной к самоуничижению, застенчивой девушкой, которой не хватало уверенности в себе. И внимание со стороны женатого мужчины — всё, чем она могла похвастаться. Или, может, у них было еще что-то общее, помимо секса и желания спасти мир от экологической катастрофы…

В таком случае она, скорее всего, обращалась к нему профессор Фоуст.

Я никогда не расспрашивала Уилла, как она выглядит. Мне и хотелось, и не хотелось это знать. В конце концов я решила, что блаженны неведающие, и не спросила. Все равно он соврал бы и стал уверять, что никакой другой женщины не было. Что для него есть только я.

Наш брак мог рухнуть после этой измены, если б не мальчики. Я предложила развод, сказав, что, наверное, так будет лучше и для нас обоих, и для сыновей.

— О господи, нет! Ни в коем случае, — испугался Уилл. — Ты же обещала, что мы никогда не разведемся. Что всегда будем вместе, что ты никогда не покинешь меня!

Не припомню, чтобы я говорила такое. Так или иначе, все это обычная чепуха, которую несут влюбленные. Такие обещания не выдерживают проверки браком.

Какая-то маленькая частичка моего сознания винила в этой измене меня саму. Что это я толкнула Уилла в объятия другой женщины своим поведением. Винила свою карьеру, ради которой приходилось жертвовать отношениями. Наш брак омрачали мои частые отлучки и нехватка душевного участия. Интимность, беззащитность — это не мое. Уилл думал, что сможет меня изменить. Он ошибался.

Выруливаю на парковку нашей клиники, с облегчением отмечая, что она пуста. Скоро подъедут Джойс и Эмма, но пока что здесь только я. Шины шуршат по асфальту. Резко сворачиваю влево на свое место, осматривая соседнюю улицу: не светят ли поблизости чьи-то фары?

Выбираюсь из машины и иду через парковку. В такую рань все заволокло туманом. Воздух вокруг мутный, как суп. Даже в пяти футах не разобрать, что впереди. Дышать трудно. Понятия не имею, одна ли я здесь, или кто-то наблюдает за мной, прячась в тумане за пределами этих пяти футов. По спине пробегает холодок. Я вздрагиваю.

И обнаруживаю, что мчусь к двери клиники, поспешно вставляю ключ в замок, захлопываю за собой дверь и запираю на засов. И иду по узкому коридору в приемную, во владения Эммы.

Раньше вместо меня работала другая врач — местная старожилка, которая ушла в декрет и не вернулась. Джойс и Эмма часто показывают фотографии ребенка, жалуясь, как сильно им не хватает Аманды. Они считают меня причиной ее ухода, будто это я виновата, что Аманда решила посвятить себя материнству.

Я пришла к выводу, что местные не любят новичков. Исключение — если ты ребенок, как Тейт, или очень общителен, как Уилл. Мало кто добровольно выбирает жизнь на острове, изолированном от мира. Многие, кто еще не на пенсии, просто любят уединение. Они самостоятельны, самодостаточны, а еще замкнуты, капризны, упрямы и сторонятся людей. Среди них немало художников. В городке полно гончарных мастерских и картинных галерей, придающих ему культурность и претенциозность.

Тем не менее совсем без общества не обойтись, так как островная жизнь вызывает ощущение изоляции. Разница между мной и местными в том, что они здесь по своей воле.

Шарю рукой по стене, нащупывая выключатель. Лампы над головой с жужжанием оживают. Передо мной висит детище Эммы: большой календарь с маркерной доской, на котором означено наше с доктором Сандерс расписание. Расписание условное и часто меняется: мы не планируем заранее работу в конкретные дни. Если в этом безумном хаосе и есть какая-то последовательность, я ее не улавливаю.

Подхожу к календарю. Чернила смазаны, но я все равно нахожу нужное место. Фамилия «Фоуст» значится под датой «первое декабря». В тот день, когда мистер Нильссон якобы видел, как мы с Морган Бейнс ссорились. В тот день, когда, по его словам, я в ярости выдрала у нее клок волос.

Согласно календарю Эммы, первого декабря у меня была девятичасовая смена — с восьми утра до пяти вечера. В таком случае я находилась здесь, в клинике, в то же самое время, когда, как божился мистер Нильссон, ошивалась возле дома Бейнсов. Достаю из сумки телефон и фотографирую расписание как вещественное доказательство.

Присаживаюсь за L-образный стол. К нему прилеплены записки. Напоминание Эмме заказать больше картриджей для принтера. Напоминание доктору Сандерс перезвонить пациенту и сообщить результаты анализов. Напоминание с номером телефона матери одной из пациенток: позвонить, если найдут потерянную куклу. Пароль от компьютера там тоже есть. Включаю компьютер. Файлы нашей клиники хранятся в медицинской базе данных. Не знаю наверняка, является ли мистер Нильссон нашим пациентом, но сюда занесены сведения почти обо всех жителях острова.

Существует множество глазных болезней: от пресбиопии до катаракты, глаукомы и, наконец, дегенерации желтого пятна — одной из основных причин слепоты у пожилых. Вполне вероятно, что мистер Нильссон страдает одним из этих заболеваний, и именно поэтому ему показалось, что он видел меня с миссис Бейнс. Потому что зрение его подвело. Или, возможно, у него Альцгеймер в ранней стадии и он все перепутал. Открываю компьютерную программу и ищу файлы Джорджа Нильссона. Конечно же, они там есть. Я совершенно уверена, что это нарушение медицинской тайны, но все равно не останавливаюсь, хоть и не являюсь его лечащим врачом.

Просматриваю записи. Узнаю, что у него диабет и он принимает инсулин. Высокий уровень холестерина: чтобы держать его под контролем, мистер Нильссон принимает статины[22]. Пульс и давление нормальные для его возраста. Правда, он страдает кифозом[23], о чем я и так уже знала. Уродливый, причиняющий боль горб мистера Нильссона — следствие дистрофии костной ткани, которое гораздо чаще встречается у женщин, чем у мужчин.

Но это мне совершенно неинтересно.

Как ни странно, со зрением у него всё в порядке. И доктор Сандерс не отмечает никаких проблем с восприятием информации. Итак, насколько я могу судить, мистер Нильссон пребывает в здравом уме и с нормальным зрением. Что возвращает меня к вопросу, с которого все началось.

Зачем он солгал?

Закрываю программу, навожу мышку на ярлык интернета и щелкаю дважды. Ввожу на открывшейся странице «Кортни Бейнс». И только когда уже нажимаю «ввод», приходит мысль, осталась ли она Бейнс, или после развода вернула девичью фамилию. А может, снова вышла замуж… Но выяснять нет времени — в конце коридора открывается дверь. Едва успеваю закрыть окошко интернета и отойти от стола, как появляется Джойс.

— Доктор Фоуст, — здоровается она. Ее тон слишком враждебен для восьми утра. — Вы уже здесь, — сообщает она, как будто я сама этого не знаю. — Дверь была заперта. Я думала, тут никого нет.

— Я тут есть, — отвечаю язвительнее, чем хотелось бы. — Собиралась начать пораньше.

Становится ясно, что мой ранний приход раздражает Джойс точно так же, как и опоздание. В ее глазах я всегда виновна.

Давным-давно жила-была женщина. Ее звали Фальшивая Мама. Конечно, на самом деле это не было ее настоящим именем, но Мышка называла ее именно так, пусть и не в лицо.

Фальшивая Мама была симпатичной длинноволосой шатенкой с хорошей кожей и широкой улыбкой. Она нарядно одевалась: например, в рубашки с отложным воротником и блестящие топы, которые заправляла в джинсы, чтобы они не торчали неряшливо, в отличие от одежды Мышки. Она всегда выглядела собранной, всегда с иголочки.

Мышка с отцом не наряжались — за исключением Рождества и когда отец уезжал по работе. Мышка считала нарядную одежду неудобной, сковывающей движения.

Девочка не подозревала о существовании Фальшивой Мамы до того вечера, когда она появилась в доме. Отец никогда не говорил о ней. Мышка решила, что, скорее всего, он встретил ее и сразу привел домой. Впрочем, девочка не расспрашивала отца, а сам он молчал.

В тот вечер, когда появилась Фальшивая Мама, отец вернулся как обычно. Как правило, он работал прямо из дома, сидя в комнате, которую называл «офисом». Хотя у него имелся и другой офис — где-то далеко в большом здании, которое Мышка видела только однажды. Но он ездил туда не каждый день, в отличие от отцов других детей. Вместо этого оставался дома, закрывался в кабинете и почти целый день говорил с клиентами по телефону.

Но иногда ему приходилось ездить в другой офис. Как в тот день, когда он привел домой Фальшивую Маму. А иногда приходилось ездить по делам, и тогда отец исчезал на несколько дней.

В тот вечер он пришел один, поставил портфель у двери, повесил пальто на крючок. Поблагодарил живущую через дорогу пожилую пару за то, что они присматривали за дочкой, и проводил их до двери. Мышка следовала за ним по пятам.

Они вместе смотрели, как старики с трудом переходят дорогу и возвращаются к себе. Похоже, им нелегко. Даже больно. Мышке не хотелось когда-нибудь стать старухой.

Когда они ушли, отец закрыл дверь, повернулся к ней и сказал, что у него для нее сюрприз, и пусть она зажмурится.

Мышка была уверена, что этот сюрприз — щенок, которого она умоляла купить с того самого дня, как они прошли мимо витрины зоомагазина: белый, большой, пушистый. Тогда отец сказал «нет»: щенок — это слишком хлопотно. Но он мог и передумать. Иногда он уступал, когда Мышке очень хотелось чего-нибудь, потому что Мышка — хорошая девочка. Отец не баловал ее, но радовался, когда она была счастлива. А щенок сделал бы ее очень-очень счастливой.

Мышка закрыла глаза ладонями и зачем-то перестала дышать. Она внимательно прислушивалась к звукам с другого конца комнаты, в ожидании тявканья и поскуливания. Но ни тявканья, ни поскуливания не раздавалось.

Вместо этого она услышала звук открывающейся и захлопывающейся входной двери. Мышка поняла, что это значит: отец вышел забрать щенка из машины. Ведь тот не мог прятаться в чемодане. Он остался в машине, чтобы стать сюрпризом для Мышки…

Девочка ждала с широкой улыбкой на лице, коленки дрожали от нетерпения. Она с трудом сдерживалась, продолжая жмуриться.

Мышка услышала, как захлопнулась дверь. Отец откашлялся.

— Открой глаза, — его голос был полон радостного предвкушения. Даже зажмурившись, Мышка знала, что на его лице тоже сияет улыбка.

Девочка открыла глаза — и невольно ахнула, прижав ладонь ко рту. Перед ней был вовсе не щенок.

А женщина.

Ее тонкая рука сжимала руку отца. Их пальцы сплелись, совсем как у мужчин и женщин, которых Мышка видела по телевизору. Незнакомка широко улыбалась большим красивым ртом. Она поздоровалась. Ее голос оказался таким же чудесным, как и ее лицо. Мышка ничего не ответила.

Женщина выпустила руку Мышкиного отца, подошла и присела на корточки, чтобы оказаться вровень с девочкой. Протянула свою худую руку, но Мышка понятия не имела, что делать, а потому просто уставилась на эту костлявую руку. Атмосфера в комнате стала напряженной. Даже дышать стало тяжелее.

— Ну же, не будь невежливой, — сказал отец. — Поздоровайся. Пожми руку.

Мышка послушалась: пробормотала невнятное «привет» и сунула свою крошечную ладошку в ладонь незнакомки.

Отец повернулся и поспешно вышел из дома. Женщина последовала за ним.

Мышка молча наблюдала из окна, как отец выгружает чемоданы женщины из багажника. Так много всего… Она не знала, что и думать.

Когда они вернулись, женщина достала из сумочки шоколадный батончик и протянула ей.

— Твой папа сказал, что шоколад — твое любимое лакомство.

Так оно и было: на втором месте после сдобного печенья «Салерно». Но шоколад — жалкий утешительный приз по сравнению со щенком. Мышка предпочла бы щенка. Но она знала, что не нужно говорить это вслух.

Девочка подумывала спросить незнакомку, когда же она уйдет. Но знала, что и об этом лучше не спрашивать. Взяла шоколад и зажала в потной ладошке, чувствуя, как тот размяк и начал таять. Мышка не притронулась к батончику. Она была не голодна, хотя еще не ужинала. Аппетит пропал.

Среди кучи вещей оказалась и собачья клетка, которая сразу привлекла ее внимание. Клетка была довольно большой. Мышка сразу стала гадать, для какой собаки она предназначена: колли, бассет-хаунда или бигля. Она смотрела в окно, пока отец продолжал таскать вещи, гадая, когда же появится собака.

— А где же твоя собака? — поинтересовалась Мышка у женщины, как отец закончил с багажом и вернулся в дом, заперев за собой дверь.

Но женщина только покачала головой и грустно ответила, что у нее больше нет собаки: умерла совсем недавно.

— Тогда зачем тебе собачья клетка?

Но тут вмешался отец:

— Хватит, Мышка. Не груби.

— Мышка? — переспросила незнакомка. Мышка была готова поклясться, что услышала смешок. — Ну и прозвище для маленькой девочки…

«Ну и прозвище» — вот и все, что она сказала. Непонятно, нравится оно ей или нет.

Они ужинали и смотрели телевизор. Но теперь Мышка устроилась не как обычно — на диване рядом с отцом, — а в кресле в другом конце комнаты, откуда почти ничего не видно. Не то чтобы это имело значение: ей не нравилась передача. Они всегда смотрели спорт, но теперь шло какое-то шоу, в котором взрослые слишком много болтали. Их слова смешили незнакомку и отца, а Мышку — нет.

Все это время женщина сидела на диване с отцом вместо Мышки. Когда девочка осмелилась взглянуть на них, то увидела, что они прижались друг к другу, сплетя пальцы, — как в тот момент, когда незнакомка только-только появилась. Это вызвало у нее странные чувства. Она старалась не смотреть, но невольно бросала взгляд на их руки. Опять и опять.

Когда женщина вышла, сказав, что ей нужно приготовить постель, отец наклонился к дочери и заметил: хорошо, если б она стала называть эту женщину Мамой. Он добавил, что поначалу это покажется странным, и если она против, то ничего страшного. Но, возможно, со временем привыкнет…

Девочка всегда старалась угодить отцу, потому что очень любила его. Ей не хотелось называть эту чужую женщину Мамой ни сейчас, ни потом, но она знала: с отцом лучше не спорить. Это ранило бы его чувства, а Мышке совсем этого не хотелось.

Но у Мышки уже была мама. А это — совсем не она.

Нет, раз отец так хочет, она станет называть его женщину Мамой. По крайней мере, когда она или он слышат. Но про себя Мышка будет звать ее Фальшивой Мамой. Так она решила.

Мышка была умной девочкой. Любила читать. Знала больше ровесников: например, почему бананы изогнуты, или что у слизняков четыре носа, или что страус — самая большая птица на свете.

Мышка обожала животных. Ей всегда хотелось щенка, но его она так и не получила. Вместо этого ей позволили кое-что другое. После появления Фальшивой Мамы отец разрешил ей выбрать себе морскую свинку. Подумал, что это сделает ее счастливой.

Они вместе отправились в зоомагазин. Мышка влюбилась в своего питомца с первого взгляда. Не щенок, конечно, но все равно в нем было что-то особенное. Отец хотел назвать его Бертом в честь любимого бейсболиста Берта Кампанериса[24]. Мышка согласилась, потому что ничего другого ей в голову не пришло. И еще потому, что ей хотелось порадовать отца.

Вдобавок отец купил ей книгу про морских свинок. В тот же вечер девочка забралась в постель, накрылась одеялом и прочла книгу от корки до корки. Ей хотелось разбираться в теме. Из книги она узнала про морских свинок много нового — например, что они едят и что обозначает каждый писк. И что морские свинки не имеют отношения к свиньям, и что родом они не из Гвинеи[25], а откуда-то из высокогорных Анд в Южной Америке. Она попросила у отца карту, чтобы знать, где находится Южная Америка, и тот откопал в подвале старый номер «Нейшнл джиографик», принадлежавший еще Мышкиному дедушке. Отец хотел выбросить журналы после дедушкиной смерти, но Мышка не позволила. Они ей нравились.

Девочка прикрепила карту скотчем на стену в своей комнате, встала на кровать, нашла Анды и обвела фиолетовым фломастером. Затем указала на кружок морской свинке, сидевшей в клетке на полу рядом с кроватью, и сказала: «Вот откуда ты родом». Хотя и знала, что именно ее свинка вовсе не из Анд, а из зоомагазина.

Фальшивая Мама всегда называла Берта свиньей. В отличие от Мышки, она не читала книгу о морских свинках. Не понимала, что Берт — грызун и вообще не имеет отношения к свиньям. Не знала, что морских свинок назвали так лишь потому, что они пищали по-поросячьи и кто-то когда-то решил, что они похожи на настоящих свиней. По мнению Мышки, этот «кто-то» сильно ошибался.

Мышка стояла в гостиной и рассказывала все это Фальшивой Маме. Она не хотела выглядеть всезнайкой, но знала многое. Знала длинные сложные слова, могла найти далекие места на карте, могла произнести несколько слов по-французски и по-китайски. Иногда ее распирал такой восторг, что она не могла не поделиться знаниями с окружающими. Она понятия не имела, что должна и что не должна знать девочка ее возраста, и поэтому просто рассказывала то, о чем ей известно.

Это был один из таких случаев.

Но тут Фальшивая Мама часто заморгала. Она молча уставилась на девочку и нахмурилась. Между глаз пролегла морщина — глубокая и широкая, как река.

Но отец Мышки молчать не стал.

Он потрепал волосы дочери, лучась от гордости, и спросил, есть ли вообще хоть что-нибудь, чего она не знает. Мышка улыбнулась в ответ и пожала плечами. Разумеется, такие вещи были. Она не знала, откуда берутся дети, почему в школе бывают хулиганы и почему умирают люди. Но вслух ничего не сказала, потому что понимала: этот вопрос риторический. Еще одно известное ей сложное слово.

Отец посмотрел на Фальшивую Маму:

— Ну разве она не чудо?

— Это точно. Просто немыслимо.

Однако Фальшивая Мама не улыбнулась, в отличие от отца. Ни притворной улыбкой, ни настоящей — вообще никак. Мышка не знала, что и думать. Ведь у «немыслимо» много разных значений.

После этого Мышка решила, что беседа про грызунов и свиней закончена.

Но позже, вечером, когда отца не было рядом, Фальшивая Мама посмотрела ей прямо в глаза и пообещала, что если Мышка еще хоть раз выставит ее дурой перед отцом, то она поквитается с ней сполна. Лицо женщины раскраснелось. Она оскалилась, как бешеная собака, на ее лбу пульсировала жилка, изо рта брызгала слюна, словно у сумасшедшей. Она плюнула Мышке в лицо, но девочка даже не осмелилась поднять руку и утереться.

Мышка попыталась отступить и где-нибудь спрятаться, но Фальшивая Мама вцепилась ей в запястье. Мышка не могла убежать: ее не пускали.

В коридоре послышались шаги отца. Фальшивая Мама поспешно отпустила девочку, выпрямилась, пригладила свои волосы и футболку. Ее лицо снова приобрело нормальный цвет, а губы расплылись в улыбке — в сияющей улыбке. Она подошла к Мышкиному отцу и поцеловала его.

— Как поживают мои любимые дамы? — спросил он, целуя ее в ответ. Фальшивая Мама заверила, что все хорошо. Мышка пробормотала что-то в том же духе, хотя никто ее не услышал: эти двое были слишком заняты друг другом.

Мышка рассказала о Фальшивой Маме своей Настоящей Маме. Уселась напротив нее на край красного тряпичного коврика и налила им обеим по чашке ненастоящего чая. И пока они пили чай с обгрызенным печеньем, Мышка рассказывала, что ей совсем не нравится Фальшивая Мама. Что иногда из-за Фальшивой Мамы она чувствует себя чужой в собственном доме. Что от одного пребывания в комнате с Фальшивой Мамой у нее болит живот. Настоящая Мама посоветовала не волноваться. Сказала, что Мышка хорошая девочка, а с хорошими девочками случается только хорошее.

— Я никогда не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое, — пообещала она.

Мышка знала, что отцу очень нравится Фальшивая Мама. Знала по взгляду, которым он на нее смотрел. По тому, каким счастливым выглядел. Из-за этого Мышка чувствовала тошноту: Фальшивая Мама подарила ему такое счастье, которое не могла дать Мышка. Хотя раньше они были вполне счастливы вдвоем.

Если отцу нравится Фальшивая Мама, то очень может быть, что она никогда не уйдет. Мышке этого не хотелось. Потому что Фальшивая Мама иногда напрягала ее, а иногда пугала.

Теперь Мышка сочиняла в своей голове истории о плохих вещах, которые происходили с воображаемой женщиной по имени Фальшивая Мама. То она падала со скрипучих ступенек и ударялась головой. То проваливалась в одну из кроличьих нор, исчезая под клочьями меха и шерсти, и не могла выбраться. Или просто исчезала. И Мышке было наплевать, куда и почему.

В вечернем воздухе веет холодом. Температура быстро падает. Выруливаю со стоянки и направляюсь домой. Уилла с Тейтом сегодня нет: уехали играть в лего. Это меня беспокоит. Когда мужа нет рядом, он не может служить буфером между Имоджен и мной.

Но я стараюсь не беспокоиться. Я большая девочка и могу о себе позаботиться. К тому же я тоже являюсь опекуном Имоджен и по закону обязана присматривать за ней до ее совершеннолетия. Если я захочу обыскать ее комнату, то имею на это полное право. Кстати, у меня есть вопросы, на которые хотелось бы получить ответы. Например, чье лицо она соскоблила с фотографии? Того самого автора записки, которую я нашла в кармане толстовки? Мне показалось, что это записка о разрыве романтических отношений. Там говорилось про «двойную жизнь» — наверное, другой женщиной была Имоджен. Наверное, он женат и разбил ей сердце. Но кто он такой?

Я выезжаю на подъездную дорожку и останавливаюсь. Оглядываюсь, прежде чем выйти из безопасного автомобиля, чтобы убедиться: здесь никого. Но на улице сумрачно, почти темень. Точно никого?.. Быстро выбираюсь из машины и спешу в безопасный дом. Закрываю за собой дверь. Дважды дергаю за ручку, чтобы убедиться: она надежно заперта.

Затем направляюсь на кухню. На плите запеканка, завернутая в фольгу, чтобы не остыла. Сверху записка: «Целую, Уилл». На кухне меня ждут только собаки: уставились, раскрыв зубастые пасти, и умоляют выпустить их наружу. Я открываю заднюю дверь. Они мчатся прямиком в угол двора — заниматься своими раскопками.

Поднимаюсь по скрипучим ступенькам и обнаруживаю, что дверь в спальню Имоджен закрыта. И не просто закрыта, а заперта, чтобы я не могла войти при всем желании. Приглядевшись, вижу новый замок — навесной, прицепленный к дверной ручке. Теперь дверь запирается и снаружи. Видимо, Имоджен сама повесила его. Специально от меня.

Из динамика блютус грохочут рок-группы — «Корн», «Драунинг пул» и тому подобные. Громкость выставлена на максимум, чтобы все слова были четко слышны. Песни в основном про мертвецов. Жуткая ненормативная лексика. Динамик буквально истекает ненавистью, которая расползается по нашему дому. Но сейчас Тейт не слышит, так что я не вмешиваюсь.

Иду к Отто, легонько стучу и зову, стараясь перекрыть грохот из комнаты Имоджен:

— Отто, я дома.

Он открывает дверь. Смотрю на сына и замечаю, что с каждым днем он все больше похож на Уилла. Повзрослел, черты лица стали острее, детская припухлость исчезла. Он постоянно растет — наконец-то произошел скачок. Раньше Отто казался таким маленьким по сравнению с другими мальчишками. Пусть не прямо сейчас, но скоро он окажется вровень с ними. Отто красив, как Уилл. Очень скоро девушки начнут при виде него пускать слюнки. Просто пока он об этом не подозревает.

— Как прошел день? — спрашиваю я. Он пожимает плечами.

— Нормально, наверное.

— «Наверное?»

Мне хочется узнать больше: как на самом деле прошел его школьный день, ладит ли он с другими ребятами, нравятся ли ему учителя, заводит ли новых друзей. Когда Отто не отвечает, я продолжаю:

— Как оценить его по шкале от одного до десяти?

Звучит глупо, конечно: такие вопросы задают врачи, пытаясь оценить степень недомогания пациента. Отто снова пожимает плечами и отвечает: шесть. Значит, день обычный, ничем не примечательный, в общем, нормальный.

— На дом что-то задали?

— Немного.

— Помощь нужна?

Сын качает головой, давая понять, что справится и сам.

Направляясь в спальню переодеться, я замечаю, что из-под двери, ведущей на чердак, пробивается свет. На чердаке его не зажигают, потому что именно там Элис покончила с собой. Я попросила мальчишек никогда туда не подниматься. Считаю, никому не нужно туда ходить.

Сыновья знают, что мы унаследовали дом от их тети, но не знают, как именно она умерла. Им неизвестно, что в один непрекрасный день Элис накинула петлю на шею, закрепив другой конец на потолочной балке, и соскочила с табурета. Я же, как врач, знаю: после того, как петля затянулась на шее, впившись в челюсть, Элис еще пыталась глотнуть воздуха, борясь с тяжестью собственного тела. И потеряла сознание только через несколько минут. Это очень мучительно. И даже после потери сознания ее тело продолжало биться в конвульсиях. Она умерла гораздо позже, минут через двадцать, если не больше. Не самый приятный способ уйти из жизни.

Уиллу тяжело говорить о сестре, и я его понимаю. После смерти отца мне тоже было тяжело говорить о нем. У меня не самая лучшая память, но я отчетливо помню то время, когда мне было лет одиннадцать и мы жили в пригороде Чикаго. Отец работал в универмаге и каждый день ездил электричкой в центр города. Я была уже большой и самостоятельной, чтобы оставаться без присмотра. Сама ходила в школу и возвращалась домой. Никто не говорил мне делать домашние задания — я была достаточно ответственной. Сама готовила ужин, мыла посуду, вовремя ложилась спать. Отец, как правило, выпивал кружку-другую пива по пути домой, а выйдя из электрички, задерживался в местном баре и приходил, когда я уже спала. Я слышала сквозь сон, как он, спотыкаясь, бродит по дому и что-то роняет. Наутро приходилось убирать беспорядок.

Я самостоятельно закончила колледж. Жила одна: сначала в общежитии, потом снимала маленькую квартиру. Как-то попыталась жить с соседкой, но вышло не ахти. Она оказалась неряшливой и безответственной манипуляторшей и конченой клептоманкой. Принимала для меня сообщения по телефону, но до меня они так и не доходили. Свинячила в квартире. Ела мои продукты. Крала деньги из моего бумажника, чеки из чековой книжки. Делала покупки по моей кредитке. Конечно, она все отрицала, но позже, просматривая выписки с банковского счета, я обнаруживала чеки из парикмахерских, магазинов и снятие наличных. А когда попросила в банке чеки, стало ясно: подпись не моя.

Я могла подать в суд, но почему-то не стала.

Она брала мою одежду без спроса и возвращала помятой, грязной, иногда в пятнах, пропахшей сигаретным дымом. В таком виде я и находила вещи в шкафу. В ответ на претензии она многозначительно смотрела на мою грязную футболку и говорила:

— Ты правда думаешь, что я надела бы такое уродство?

Помимо всего прочего, она была злобной.

Я повесила на дверь своей спальни замок. Это ее не остановило. Каким-то образом она все равно умудрялась пробираться внутрь. Возвращаясь домой, я находила дверь открытой, а вещи разбросанными.

Мне не хотелось так жить.

Я предложила съехать и оставить квартиру в ее распоряжении. Она так разозлилась, что чуть не набросилась на меня. В ней было что-то пугающее. Кипя от злости, она сообщила, что не может оплачивать квартиру в одиночку. Высказала мне прямо в лицо, что я сумасшедшая и психопатка.

— Могу сказать про тебя то же самое, — не дрогнув, парировала я.

В конце концов съехала именно она. Что было к лучшему, учитывая, что незадолго до этого я познакомилась с Уиллом и нам нужно было где-то встречаться. И даже после ее отъезда у меня остались подозрения, что она по-прежнему тайком приходит и роется в моих вещах. Хоть она и вернула ключ, но вполне могла сделать дубликат. Со временем я поменяла замки и успокоила себя, что уж это-то точно ее остановит. С тех пор, если у меня и возникали подозрения, что она вернется, то это была уже просто паранойя.

Но и на этом все не закончилось. Примерно полгода назад я заметила ее неподалеку от нашего с Уиллом дома. По-моему, она ничуть не изменилась: в модных шмотках от «Гаррисона»[26], заносчивая, как и прежде. Увидев ее, я свернула на другую улицу.

Мы познакомились с Уиллом сразу после выпускного, на вечеринке по случаю помолвки подруги, но по-разному описываем нашу первую встречу. Насколько я помню, он подошел ко мне — привлекательный и общительный, как всегда, — протянул руку и сказал:

— Привет. Кажется, я уже видел тебя раньше.

Помню, что чувствовала себя неловко и неуверенно. Хотя после такой банальной попытки подката неуверенности поубавилось. Разумеется, Уилл не мог видеть меня раньше. Он пытался подцепить меня на крючок, и это сработало. Остаток ночи мы провели сплетясь в танце. Чем больше я пила, тем увереннее становилась.

Мы встречались всего пару месяцев, когда Уилл предложил съехаться. Я понятия не имела, почему у него нет девушки и почему он выбрал именно меня вместо одной из тех красоток, которых в Чикаго пруд пруди, но Уилл настаивал, что не может без меня жить. Хотел быть со мной круглосуточно. Очень романтично с его стороны — никто никогда не заставлял меня чувствовать себя такой желанной, — но в то же время и практично в финансовом плане. Я тогда заканчивала резидентуру[27], а он готовился стать доктором философии[28]. Из нас двоих только у меня имелся стабильный доход, причем скромный и в основном уходящий на выплату образовательного кредита. Тем не менее я была не против оплачивать наше совместное проживание. Мне нравилось, что Уилл всегда будет рядом. Я была готова пойти на это ради него. Прошло немного времени, и мы сыграли свадьбу. Вскоре умер отец — от цирроза печени из-за своей пагубной привычки.

У нас родился Отто, а через несколько лет — Тейт. И вот теперь я живу в Мэне.

Честно говоря, я совершенно растерялась, когда сестра Уилла завещала нам дом и своего ребенка. Хотя Уилл всегда знал о ее фибромиалгии, про самоубийство нам стало известно только от исполнителя завещания. Я считала, что переезд в Мэн не сулит ничего хорошего, но муж не соглашался.

Последние месяцы до переезда выдались нелегкими. Сначала Отто исключили из школы, затем вскрылась интрижка Уилла. Не прошло и нескольких дней, как на операционном столе умер мой пациент. У меня и раньше умирали больные, но этот случай едва не сломал меня. Пациенту сделали перикардиоцентез — относительно безопасную и стандартную процедуру, при которой жидкость отсасывается из желудочка сердца. Позднее, перечитав свои медицинские записи, я пришла к выводу, что процедура была вполне оправданной. Пациент страдал от так называемой тампонады сердца — состояния, когда накопившаяся жидкость чрезмерно давит на сердце, мешая ему нормально работать. Если не удалить часть жидкости, это может привести к летальному исходу. Раньше я делала такое многократно — и без осложнений. Но на этот раз процедуру выполняла не я. По словам моих коллег, я вышла как раз в тот момент, когда у пациента остановилось сердце, и стажеру пришлось делать перикардиоцентез самому. Без этой операции больной был обречен, но все сделали неправильно. Игла проткнула сердце, и пациент скончался.

Позже меня обнаружили на крыше нашей четырнадцатиэтажной больницы: я сидела на краю, свесив ноги. Кое-кто уверял, что я собиралась спрыгнуть.

Но у меня не было суицидальных помыслов. Дела шли паршиво, однако не настолько, чтобы кончать с собой. Я винила в своих душевных потрясениях исключение Отто и интрижку Уилла. По больнице поползли слухи, что у меня случился нервный срыв — прямо в отделении скорой помощи, после чего я отправилась на четырнадцатый этаж и собиралась спрыгнуть. Сама я потеряла сознание и ничего подобного не помню. Все, что помню, — как осматривала больного, а потом очнулась в другом помещении. Вот только на этот раз на столе под простыней лежала уже я сама. Когда я узнала, что мой пациент скончался от рук неопытного врача, то расплакалась. Я редко плачу, но на этот раз не смогла удержаться.

Признаки нервного срыва были налицо: затяжной стресс, который не пытались снять, дезориентация, ощущение бесполезности, бессонница.

На следующий день заведующий отделением принудительно отправил меня на больничный, тонко намекнув на необходимость пройти психиатрическую экспертизу. Я ответила «нет, спасибо» и решила уволиться. Я никогда больше не смогла бы работать там.

Когда мы приехали в Мэн, то нашли дом в весьма плачевном состоянии. Табурет Элис так и остался на чердаке. Трехфутовый веревочный обрывок валялся на полу; остальная часть веревки болталась, свисая с балки. Все, что находилось в пределах досягаемости бьющегося в конвульсиях тела, было опрокинуто: смерть выдалась нелегкой.

…Подхожу к двери, ведущей на чердак, и открываю. Наверху горит свет. Поднимаюсь по ступенькам, перешагивая через одну, — они скрипят под ногами. Чердак — захламленный закуток, набитый балками, досками, клочками розовой стекловаты, разбросанными там и сям, словно облачка. Свет идет от единственной лампочки под потолком, которую кто-то, побывавший здесь, забыл погасить. Внизу болтается веревочка от выключателя. Обложенный кирпичом дымоход проходит прямо через центр помещения, устремляясь вверх, наружу. Еще есть окно на улицу, но сейчас так темно, что смотреть там не на что.

Мое внимание привлекают листы бумаги. Они валяются на полу, рядом карандаш — один из тех графитовых, которыми рисует Отто. Мы с Уиллом купили их специально для него. Тейту он их никогда не дает: во-первых, карандаши дорогие, во-вторых, Отто ревностно их оберегает. Правда, я уже несколько месяцев не видела, чтобы он ими пользовался. После того случая в Чикаго Отто перестал рисовать.

Одновременно испытываю разочарование (сын ослушался меня и ходил на чердак, несмотря на запрет) и облегчение (он снова рисует: возможно, это первый шаг обратно к нормальной жизни).

Может, Уилл и прав. Может, со временем мы найдем здесь счастье.

Я пробираюсь к листам. Окно приоткрыто на дюйм, внутрь врывается свежий декабрьский воздух, отчего они шевелятся. Опускаюсь на колени, чтобы поднять рисунки, ожидая увидеть анимешные глаза Асы и Кена — персонажей незаконченного комикса; колюче-резкие линии волос, грустные, непропорционально большие глаза…

В нескольких дюймах валяется карандаш, сломанный надвое. Его кончик затупился. Совсем не похоже на Отто: он всегда ухаживает за своими карандашами. Тянусь и за карандашом тоже. Затем встаю и, наконец, разглядываю рисунок. И ахаю, машинально прикрыв ладонью рот.

На бумажном листе вовсе не Аса с Кеном. А полные злобы незавершенные наброски — какое-то нагромождение линий. Что-то похожее на тело. Овал на краю листа — надо полагать, голова, а длинные, напоминающие конечности линии — руки и ноги. Вверху изображены звезды и полумесяц. То есть ночь.

На рисунке есть еще одна фигура. Судя по выходящим из круглой головы линиям — длинным растрепанным волосам, — это женщина. В руке у нее что-то острое, оттуда капает какая-то жидкость. Думаю, кровь, хотя рисунок черно-белый и красного на нем нет. Глаза женщины безумны. А рядом плачет обезглавленная голова — большие закрашенные капли слез проделали дырки в бумаге.

У меня перехватывает дыхание. Грудь пронизывает боль. Руки и ноги ненадолго цепенеют.

На всех трех листах один и тот же рисунок. Насколько я вижу, никаких отличий.

Поначалу я решила, что автор рисунков — Отто, потому что в нашей семье художник только он. Но это слишком грубо и слишком примитивно для него. Отто рисует гораздо лучше.

Тейт… Тейт — счастливый, послушный мальчик. Он бы не поднялся на чердак, наплевав на запрет. Кроме того, Тейт не станет рисовать такие жестокие убийственные образы. Он и представить такое не может, не говоря уже о том, чтобы нарисовать. Тейт не знает, что такое убийство. Не знает, что люди умирают.

Мои мысли снова возвращаются к Отто.

Это его рисунки.

Или же… тут я делаю глубокий вдох и опять задерживаю дыхание… Имоджен? Ведь Имоджен — девушка озлобленная. Она знает, что такое смерть. Знает, что люди умирают. Видела смерть своими глазами. Но зачем ей брать карандаши и бумагу Отто?

Закрываю окно и поворачиваюсь к нему спиной. На противоположной стене на полке стоит старый кукольный домик. Он сразу бросается в глаза. Я обнаружила его в день приезда и подумала, что он мог принадлежать Имоджен в детстве. Очаровательный зеленый коттедж с четырьмя комнатами, просторной мансардой и узкой лесенкой в центре. Детали очень хорошо проработаны. Миниатюрные окна и занавески, крошечные лампы и люстры, кровати, стол в гостиной, даже зеленая собачья будка под цвет дома в комплекте с мини-собакой. В тот первый день я вытерла пыль в домике из уважения к Элис и уложила игрушечных человечков в кроватки. Пусть спят, пока не появятся внуки, которые будут с этим играть. Тейту такое неинтересно.

Подхожу к домику, уверенная, что найду семью человечков крепко спящими там, где я их положила. Но теперь все иначе. Потому что кто-то, побывавший на чердаке, не только сделал рисунки, распахнул окна и перевернул все вверх дном. Внутри кукольного домика стало по-другому. Маленькая девочка больше не спит: теперь она не лежит на кровати с балдахином в спальне на втором этаже, а стоит на полу. Отца семейства больше нет в постели — он исчез. Я оглядываюсь, но нигде его не нахожу. Только мать по-прежнему крепко спит в кроватке на первом этаже. Рядом на полу лежит миниатюрный ножик размером с подушечку большого пальца.

Рядом с домиком стоит коробка, битком набитая всякими мелочами. Крышка закрыта, но защелка отодвинута. Открываю коробку и роюсь в поисках человечка-отца, но так и не нахожу. Бросаю поиски.

Дергаю за веревочку выключателя — чердак погружается во тьму.

Когда я спускаюсь по ступенькам с неприятным ощущением внизу живота, меня осеняет: в доме стало тихо. Имоджен выключила свою мерзкую музыку. Дойдя до второго этажа, я вижу, как она стоит в двери, освещенная бьющим из спальни светом. Смотрит недовольно. Она не задает вопросов, но я догадываюсь по выражению ее лица: девушка хочет знать, что я делала на чердаке.

— Там горел свет, — объясняю я. И, немного подождав, спрашиваю: — Это ты? Ты побывала наверху?

Имоджен фыркает.

— Только идиотка может подумать, что я когда-нибудь туда вернусь.

Я обдумываю ее слова. Не исключено, что она врет. Имоджен производит впечатление искусной лгуньи.

Она прислоняется к дверному косяку и скрещивает руки на груди.

— Ты в курсе, Сэйди, как выглядят покойники? — Имоджен кажется самодовольной. Тут я осознаю, что она никогда раньше не называла меня по имени.

Еще как в курсе. Мне довелось видеть немало летальных исходов. Однако я молчу, потому что не знаю, что ответить.

Однако Имоджен и не нужен ответ — ее вопрос должен был шокировать, запугать меня. Она описывает неприятные подробности: как выглядела Элис, когда она нашла ее висящей на веревке на чердаке. В тот день Имоджен, как обычно, ездила в школу и вернулась на пароме. Дом встретил ее тишиной. Потом она увидела, что натворила Элис.

— На ее шее виднелись царапины. — Имоджен проводит фиолетовыми ногтями по своей бледной шее. — Ее язык был фиолетовым. Торчал у нее изо рта, зажатый между зубов. Вот так, — она высовывает язык и прикусывает. Сильно прикусывает.

Раньше мне доводилось видеть пострадавших от удушья людей. Я знаю, что на лице лопаются капилляры, а глаза наливаются кровью. Меня учили искать следы удушения у жертв домашнего насилия, поскольку я врач скорой помощи. Думаю, шестнадцатилетняя девушка при виде своей матери испытала потрясение.

— Она чуть не откусила свой чертов язык, — продолжает Имоджен. И совсем не к месту раздражается безудержным хохотом, который пробирает меня до дрожи. Она стоит в трех футах от меня, совершенно бесстрастная, не считая этого смеха.

— Хочешь посмотреть? — интересуется Имоджен. Не понимаю, что она имеет в виду.

— Посмотреть на что?

— Что она наделала со своим языком.

Я не хочу, но Имоджен все равно показывает это. Изображение мертвой матери. Фото есть на ее мобильнике. Девушка сует мне телефон, и я бледнею.

В тот ужасный день у Имоджен хватило дерзости сделать снимок на свой телефон до прибытия полиции.

Элис в бледно-розовом свитере и легинсах висит в петле. Голова вывернута набок, веревка впилась в шею. Тело обмякло, руки повисли по бокам, ноги прямые. Вокруг ящики, которые когда-то были сложены в два или три штабеля, а теперь валяются на боку. Их содержимое вывалилось. На полу лампа и осколки стекла. Телескоп, в который, наверное, когда-то рассматривали небо через чердачное окно, тоже лежит на боку — видимо, умирающая Элис пнула его. Табурет, на который она забралась, стоит в четырех футах от нее. Вертикально.

Я думаю о том, что довелось пережить взобравшейся навстречу своей смерти Элис после того, как она просунула голову в петлю. Чердачный потолок невысокий. Элис пришлось заранее измерить веревку, чтобы быть уверенной: когда она спрыгнет с табурета, ноги не коснутся пола. Она опустилась максимум на пару дюймов. Расстояние небольшое; шея не сломалась от падения с высоты, а значит, смерть была мучительной и медленной. Доказательства на снимке: разбитая лампа, царапины, почти откушенный язык.

— Зачем ты сфотографировала это?

Я пытаюсь сохранить спокойствие. Не хочу выказывать эмоции, которые ждет от меня Имоджен.

Она пожимает плечами, демонстрируя пренебрежение к матери.

— Почему бы и нет, черт побери?

Я стараюсь скрыть свое потрясение. Имоджен забирает телефон, медленно отворачивается и возвращается в свою комнату. А я так и стою в шоке. Хочется верить, что Отто у себя в наушниках не слышал этот ужасный разговор.

Ныряю в спальню, переодеваюсь в пижаму и встаю у окна в ожидании Уилла. Смотрю на соседний дом. Там горит свет: тот самый, который всегда включается в семь и гаснет около полуночи. В это время года в доме никто не живет. Я представляю, как он пустует много месяцев подряд. Что помешает злоумышленнику проникнуть внутрь?

Когда на подъездной дорожке появляется машина, я не свожу с нее взгляд. Дверца открывается, салон освещается изнутри. Тейт с приятелем сидят пристегнутыми сзади, Уилл — впереди, рядом с женщиной, которая определенно не похожа на беззубую ведьму. Скорее, обычная брюнетка, хотя я вижу ее не совсем отчетливо.

Они заходят в дом, Тейт выглядит веселым и жизнерадостным. Взбегает по ступенькам, чтобы поздороваться со мной, и с гордостью заявляет:

— Ура, ты сегодня приходила ко мне в школу!

И забегает в спальню — в толстовке с капюшоном с надписью «Звездные войны» и трикотажных брючках. Эти брюки, как и все остальные, коротковаты ему: голые лодыжки торчат. Мы с Уиллом не успеваем покупать ему новые. На пальце носка — дырка.

Уилл, отставший от сына на полшага, поворачивается ко мне:

— Ты приходила к нему в школу?

Я качаю головой:

— Нет. — Не понимаю, о чем это Тейт. Смотрю на него: — Тейт, я сегодня была на работе. Я не приходила к тебе в школу.

— Нет, приходила!

Кажется, мальчик вот-вот расплачется. Я подыгрываю — только чтобы успокоить его.

— И что же я там делала? — спрашиваю я. — Что говорила?

— Ничего не говорила, — отвечает сын.

— Разве тебе не кажется, что если б я сегодня приходила к тебе в школу, то что-нибудь да сказала?

Тейт объясняет, что я стояла за оградой детской площадки, наблюдая за играющими на перемене детьми. Интересуюсь, во что я была одета. По версии Тейта, на мне была черная куртка и черная шапка: именно то, что я обычно ношу. Он привык видеть меня такой, но вряд ли в городке найдется хоть одна женщина, которая никогда не надевала ни то, ни другое.

— Тейт, мне кажется, это была чужая мама.

Сын в ответ лишь молча смотрит на меня.

Меня слегка нервирует, что какая-то женщина стояла у детской площадки и наблюдала за детьми. Задумываюсь о безопасности в школе — особенно на перемене. Сколько учителей присматривают за детьми? Заперта ли калитка или любой может войти внутрь? Когда дети находятся в помещении, они, наверное, в безопасности, но на открытом воздухе — совсем другое дело.

Уилл ерошит сыну волосы:

— Наверное, пора проверить твое зрение у окулиста.

— Что это у тебя? — меняю я тему разговора. Тейт с гордостью демонстрирует миниатюрную фигурку, которую лично собрал в библиотеке. Затем по просьбе Уилла карабкается к нам в кровать и чмокает меня перед сном, после чего отец уводит его в его спальню, читает сказку на ночь и укладывает, плотно укутав одеялом. По дороге обратно задерживается у дверей Отто и Имоджен, чтобы пожелать спокойной ночи.

— Ты не съела запеканку, — замечает Уилл, появившись через несколько секунд. Он выглядит обеспокоенным. Отвечаю, что не голодна.

— Всё в порядке? — Муж проводит теплой ладонью по моим волосам. Качаю головой и отвечаю «нет». Вот бы снова прильнуть к нему… Позволить его сильным рукам обнять меня… Снова стать слабой, рассыпаться на кусочки, которые он соберет…

— Насколько безопасно в школе Тейта? — спрашиваю я вместо этого.

Уилл заверяет, что вполне безопасно.

— Скорее всего, это чья-то мама принесла ребенку забытый им обед. В конце концов, Тейт не отличается особой наблюдательностью. Хотя я единственный отец, который приходит забрать сына из школы, он далеко не всегда отыскивает меня в толпе родителей.

— Уверен? — Я стараюсь не дать волю разыгравшемуся воображению. К тому же тот факт, что незнакомка — женщина, немного успокаивает. Если б за играющими детьми следил мужчина, я уже рылась бы в интернете, выясняя, сколько официально зарегистрированных сексуальных преступников проживают на острове.

— Уверен.

Показываю найденные на чердаке рисунки. Уилл с первого взгляда определяет, что их автор — Отто. Он уверен в этом — в отличие от меня.

— А почему не Имоджен?

Так хотелось бы, чтобы их нарисовала Имоджен…

— Потому что в нашей семье рисует именно Отто, — безапелляционно заявляет муж. — Не забывай про «бритву Оккама».

Он напоминает: как правило, верным оказывается самое простое объяснение.

— Но зачем?..

Я имею в виду — зачем Отто рисовать такое. Уилл поначалу отмахивается, не осознавая серьезности ситуации:

— Сэйди, это просто форма самовыражения. Вполне естественно для страдающего ребенка.

Но такое объяснение само по себе вызывает беспокойство. Потому что для детей страдать совсем не естественно.

— Думаешь, над ним издеваются?

Муж только пожимает плечами и отвечает, что не знает. Но утром позвонит в школу и обязательно выяснит.

— Надо поговорить с Отто, — настаиваю я.

Но Уилл не согласен:

— Давай я сначала все разузнаю. Чем больше мы информированы, тем лучше будем подготовлены.

Я отвечаю «хорошо». Я доверяю его интуиции.

— Думаю, было бы неплохо, если б Имоджен поговорила с кем-то по душам, — меняю тему.

— О чем ты?

Уилл выглядит ошеломленным. Не понимаю почему. Он не является ярым противником психотерапии. Впрочем, она его племянница, не моя. Решать ему.

— В смысле — с психиатром?

— Да. Ей все тяжелее. Похоже, у нее внутри скопилось столько негативных эмоций. Злость, горе… Ей нужно с кем-то поговорить.

Передаю разговор с Имоджен. Правда, не упоминаю о снимке, который она показывала на телефоне. Уиллу незачем знать, что я видела фотографию его мертвой сестры. Просто говорю, что Имоджен описала в подробностях, как выглядела Элис, когда она нашла ее.

— Мне кажется, она становится откровеннее с тобой, Сэйди, — замечает Уилл. Но мне трудно в это поверить. Я говорю, что лучше ей пройти курс психотерапии. Побеседовать не со мной, а с врачом, у которого есть опыт общения с неудавшимися самоубийцами и свидетелями суицида.

— Уилл… — Ко мне снова возвращаются те мысли, которые появились вечером, когда я смотрела в окно на соседний дом.

— Что?

— Как думаешь, полиция обыскала пустой дом напротив, когда опрашивала соседей?

Муж смотрит на меня озадаченно.

— Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

— Просто мне кажется, что пустующий дом — идеальное убежище для убийцы.

— Сэйди, — его тон одновременно покровительственный и успокаивающий, — я совершенно уверен, что убийца не живет рядом с нами.

— Откуда такая уверенность?

— Мы бы догадались, что там кто-то есть, верно? Что-нибудь выглядело бы необычно. Включенный свет, разбитые окна… Мы бы услышали шум. Но за все время, что мы здесь, дом нисколько не изменился.

Решаю поверить ему на слово. Иначе я так и не засну сегодня ночью.

Иногда по ночам я приходила к дому Уилла и стояла на улице в одиночестве, наблюдая. Но Уилл с Сэйди жили слишком высоко. С улицы трудно разглядеть, что делается в их квартире.

Поэтому однажды ночью я вскарабкалась по пожарной лестнице. Оделась во все черное и взобралась на шестой этаж. Совсем как взломщик.

Там, на уровне шестого этажа, я уселась на стальной перекладине прямо за кухонным окном. Заглянула внутрь, но ночью там было совершенно черно — почти ничего не видно. Поэтому я немного посидела, мысленно умоляя, чтобы Уилл проснулся и вышел ко мне. В ожидании решила покурить. Щелкнула зажигалкой, наблюдая за появившимся язычком пламени. Провела по нему пальцем, желая, чтобы стало больно, но боли не было. А мне так хотелось почувствовать хоть что-нибудь, даже боль… Но внутри меня была лишь пустота. Я позволила огню гореть какое-то время, а когда зажигалка нагрелась, взяла ее в ладонь и сжала. Потом разжала и улыбнулась, глядя на результат.

Круглый след от ожога на ладони зло улыбался мне в ответ.

Я приподнялась, пошевелив затекшими ногами. И почувствовала уколы множества крошечных иголок и булавок.

Город вокруг выглядел ошеломительно. Повсюду огни. Вдалеке гудели шумные улицы, сверкали здания.

Я провела там всю ночь. Уилл так и не появился. Наша совместная жизнь не всегда была радужной. Бывали как хорошие дни, так и плохие.

Иногда мы казались идеальной парой. Иногда — несовместимыми, совершенно не ладящими друг с другом.

Как бы хорошо или плохо мы ни проводили время, я все равно понимала: он никогда не узнает меня так же близко, как Сэйди. Потому что женщине номер два в жизни мужчины достаются только объедки со стола, а не полноценный обед, в отличие от первой.

Мне удавалось побыть с Уиллом только в спешке, тайком ото всех. Я научилась хорошенько наверстывать упущенное, чтобы случались особенные моменты. Однажды зашла в пустую аудиторию, застигнув его врасплох. Уилл стоял у стола. Я заперла дверь, подошла, задрала платье до талии, уселась на стол и раздвинула ноги, демонстрируя отсутствие нижнего белья.

Уилл уставился туда округлившимися глазами, разинув рот. Затем пробормотал:

— Ты что, серьезно… Хочешь заняться этим здесь?

— Естественно, — ответила я.

— Прямо здесь? — повторил он, присаживаясь на краешек стола, чтобы убедиться, что мы оба поместимся.

— Разве это проблема, профессор? — Я раздвинула ноги шире.

В глазах Уилла мелькнул озорной огонек. Он ухмыльнулся, словно Чеширский кот:

— Нет. Не проблема.

Когда мы закончили, я слезла со стола, опустила платье и попрощалась, стараясь не думать, куда он пойдет после этого. Нелегко быть женщиной номер два. Нас ждет только презрение окружающих, а не сочувствие. Нас не жалеют — только осуждают. Клеймят эгоистками, интриганками, хитрюгами, хотя мы виноваты только в том, что влюбились. Все забывают, что мы тоже люди. Что и у нас есть чувства.

Порой, когда Уилл прижимался своими губами к моим, поцелуй выходил волшебным, электрическим — сквозь нас словно струился ток. Его поцелуи обычно были страстными, пылкими, но не всегда, и в такие моменты я думала, что наш роман подходит к концу. Я ошибалась. Потому что в отношениях случаются взлеты и падения.

Однажды я обнаружила себя в кабинете психотерапевта: мне нужно было с кем-то поговорить об этом. Я сидела во вращающемся кресле в высокой комнате с окнами от пола до потолка. Тяжелые шторы серого цвета тоже тянулись от потолка до пола. На разделяющем нас журнальном столике стояла ваза с цветами — такая же огромная, как и все остальное здесь. Рядом — два стакана с водой: один для нее, другой для меня.

Я обежала взглядом комнату в поисках часов, но вместо них обнаружила полки с книгами по психическим расстройствам, эмоциональному интеллекту, психологическим играм и дипломы о высшем образовании.

— Расскажите, что случилось, — попросила психотерапевт.

С этого и начался наш разговор. Я поерзала в кресле, поправила блузку и откашлялась, борясь с предательски охрипшим голосом.

— Всё в порядке? — Психотерапевт наблюдала за моими ерзаниями, будто пытаясь поставить себя на мое место.

Я ответила, что всё в порядке. Я не стеснялась, потому что никогда не стесняюсь. Закинула ноги на диван и сообщила:

— Я сплю с женатым.

Психотерапевт была грузной и невозмутимой. Выражение ее лица ничуть не изменилось, разве что левая бровь слегка приподнялась. Брови у нее были густые и тяжелые.

— Вот как? — спросила она совершенно бесстрастным тоном. — Расскажите о нем. Как вы встретились?

Я рассказала все, что можно было рассказать о Уилле. И заулыбалась, заново переживая каждый миг, один за другим. День, когда мы встретились у монорельса. Его рука на моем запястье. Посиделки в кафе за чашкой кофе. А вот мы стоим у стены какого-то дома: голос Уилла у меня в ухе, его рука на моем бедре…

Но потом настроение испортилось. Я потянулась за платком, вытерла глаза и стала рассказывать, как тяжело быть женщиной номер два. Как одиноко. Я не могла рассчитывать на общение с ним каждый день. Ни звонков «как ты там», ни ночных признаний перед тем, как заснуть вместе в постели. Не с кем поговорить о своих чувствах. Я старалась особо не думать об этом. Но если вас столько раз назовут именем другой женщины, рано или поздно разовьется комплекс.

Психотерапевт посоветовала порвать с ним. Закончить отношения.

— Но он говорит, что любит меня, — возразила я.

— Мужчина, готовый изменять жене, часто дает обещания, которые не может сдержать. Фраза «я люблю тебя» — своего рода ловушка. Изменщики обычно мастера манипуляций. Вполне возможно, что он говорит это для того, чтобы вы не порвали с ним. У него есть и жена, и любовница. Его все устраивает.

И хотя психотерапевт имела в виду совсем другое, ее слова меня утешили. Уиллу незачем расставаться со мной.

Уилл никогда не расстанется со мной.

Я очнулась. Полусонная. Во сне я лежала на чужой кровати, уставившись в чужой потолок. Подвесной потолок, в центре которого висел вентилятор с лопастями в форме пальмовых листьев. Никогда раньше не видела такого. Кровать продавлена посередине. Там образовалась впадина, в которую легко соскользнуло мое тело. Я лежала на странной кровати, застряв в этой щели.

Все произошло так быстро, что не осталось времени ни гадать, где я, ни беспокоиться, — только понять, что я не в своей постели. Я раскинула руки, нащупывая Уилла, но кровать оказалась пуста. Мое собственное тело было завернуто в одеяло и накрыто покрывалом. Я лежала, наблюдая за неподвижным вентилятором вверху. Единственным источником света оказалась полоска проникавшего в окно лунного луча. В постели было жарко. Хотелось, чтобы вентилятор заработал и охладил меня потоком воздуха.

А затем я обнаружила, что уже не лежу в кровати, а стою рядом, глядя на спящую себя. Комната вокруг исказилась, начала тускнеть. Все вдруг стало черно-белым. Стены искривились в какие-то странные фигуры — трапеции, параллелепипеды… Комната перестала быть квадратной.

У меня началась головная боль.

Во сне я заставила себя зажмуриться, чтобы комната перестала менять форму.

Когда я снова открыла глаза, то очутилась в своей постели с мыслями о Морган Бейнс. Мне снилась именно Морган. Подробностей не помню, но она была в моем сне, это точно.

Уилл поцеловал меня перед тем, как выйти из спальни несколько минут или часов назад. Вызвался подвезти мальчишек в школу, чтобы я могла отоспаться.

— Ты плохо спала сегодня ночью, — заявил он. И было непонятно, вопрос это или утверждение. Не то чтобы я с трудом засыпала, но сны оказались такими яркими, что я, видимо, много ворочалась.

Муж поцеловал меня в лоб, пожелал хорошего дня и ушел.

Снизу доносится шум: сначала подают завтрак, затем собирают рюкзаки. Звук открываемой двери — они ушли. Только после этого я сажусь в постели и вижу: ночная рубашка валяется в ногах, а не надета на мне.

Поднимаюсь, одеяло сползает с меня. Обнаруживаю себя голой, и это меня поражает. Невольно прикрываю рукой грудь. Я не прочь поспать обнаженной — мы с Уиллом часто так спали, пока мальчишки не подросли и стали заходить к нам в комнату. Но с тех пор я обычно этого не делала. Одна лишь мысль спать голой, когда в доме дети, смущает. А если б Отто увидел меня такой? Или, того хуже, Имоджен?

При мысли о ней я замираю. Я слышала, как ушли из дома Уилл с мальчишками, но не слышала, как это сделала Имоджен.

Твержу себе, что Уилл не ушел бы раньше нее. Он убедился бы, что она первой отправилась в школу. Имоджен не всегда сообщает о своих приходах и уходах. Что-то подсказывает мне: ее здесь нет. Она тихо выскользнула из дома задолго до Уилла с мальчишками.

Под мышками и между ног — высохший пот: в этом старом доме очень жарко. Помнится, и во сне стояла жара… Видимо, я бессознательно стянула с себя ночнушку.

Нахожу в ящике комода и надеваю беговые тайтсы[29] и рубашку с длинными рукавами. Тут мне приходит еще одна мысль про Имоджен. Что, если Уилл и я только предполагали, что она уходила в школу, благодаря ее умению незаметно появляться и исчезать? Страх перед Имоджен мешал мне рассуждать здраво. Теперь я ломаю голову, а не осталась ли она дома? И, кроме нас двоих, здесь никого? Осторожно выхожу из спальни. Дверь в комнату Имоджен надежно заперта навесным замком, а значит, ее нет: она не могла бы закрыться снаружи, находясь внутри.

Замок ей нужен, чтобы я держалась подальше. На первый взгляд, ничего страшного, но я задумываюсь: можно ли так же легко запереть кого-то, а не запереться самой?

На всякий случай окликаю Имоджен, спускаясь по ступенькам. Внизу нет ее обуви, рюкзака и куртки.

Уилл оставил мне завтрак и пустую кофейную чашку. Наливаю кофе и ставлю вместе с блинчиками на стол. И только тут замечаю книгу — криминальный роман Уилла. Видимо, муж закончил его читать и оставил для меня.

Тянусь за книгой, придвигаю к себе, но думаю вовсе не о ней, а о фотографии бывшей невесты Уилла между страниц. Беру роман в руки, делаю глубокий вдох и перелистываю, ожидая, что оттуда выпадет фото Эрин.

Ничего не выпадает. Перелистываю во второй раз. В третий.

Откладываю роман в сторону, смотрю в потолок и вздыхаю.

Уилл оставил мне книгу и забрал фотографию.

Куда он ее дел?

Я не могу спросить об этом самого Уилла. Было бы бестактно с моей стороны снова заводить разговор об Эрин. Я не имею права постоянно пилить его насчет покойной невесты. Ее не стало задолго до моего появления в его жизни. Но трудно принять тот факт, что муж столько лет бережно хранит ее снимок.

Уилл вырос на Атлантическом побережье, недалеко от того места, где мы живем сейчас. Между вторым и третьим курсами он перевелся в другой колледж, переехав с Восточного побережья в Чикаго. Говорил, что после смертей Эрин и отчима больше не мог оставаться на востоке. Ему нужно было сменить место жительства. Вскоре его мать вышла замуж в третий раз (по мнению Уилла, слишком быстро: она из тех женщин, которые не переносят одиночество) и перебралась на юг. Его брат вступил в Корпус мира[30] и сейчас в Камеруне. А потом умерла Элис. Теперь у Уилла на Восточном побережье не осталось родных.

Эрин с Уиллом влюбились друг в друга в старшей школе, как два голубка. Сам Уилл никогда не произносил это слово — оно для него слишком сентиментальное, слишком ласковое. Но так оно и было: два голубка. Эрин умерла в девятнадцать, Уиллу тогда только исполнилось двадцать. Они встречались с пятнадцати и шестнадцати лет соответственно. Муж рассказывал, что Эрин, вернувшаяся из колледжа на рождественские каникулы — первые два года Уилл учился в местном колледже, — пропала вечером, а на следующий день нашли ее тело. Она должна была заехать за ним в шесть, чтобы вместе отправиться на ужин, но так и не появилась. В половине седьмого он забеспокоился. Около семи начал обзвон ее родителей и друзей. Никто не знал, где она.

Часов в восемь ее родители позвонили в полицию. Но к тому времени девушка отсутствовала всего два часа, и полиция не спешила объявлять розыск. Стояла зима. Шел снег, дороги стали скользкими. Аварий случилось предостаточно, так что полицейские в ту ночь были очень заняты. Они предложили продолжать обзванивать всех в округе, проверяя места, где могла оказаться девушка. Что было весьма нелепо, учитывая недавнее предупреждение об ухудшении погоды, призывающее водителей не садиться за руль.

Дорога, по которой Эрин ездила к Уиллу, была холмистой и извилистой, покрытой тонким слоем льда и снега и огибающей большой пруд. Глухая живописная местность. Этого маршрута лучше было избегать, когда погода скверная, как тем вечером. Но, по словам Уилла, Эрин всегда отличалась безрассудством — она не из тех, кто слушает чьи-то советы.

Температура была всего тридцать два градуса[31]. Пруд, в котором потом нашли тело, не успел толком промерзнуть. Лед не выдержал веса машины, когда Эрин слетела с дороги.

В тот вечер Уилл повсюду искал ее. Спортзал, библиотека, танцевальная студия… Он проехал от ее дома до своего всеми маршрутами, какие только мог придумать. Но кругом была темнота, а пруд выглядел обычной черной бездной.

Только ранним утром какой-то бегун заметил торчащий из-под льда и снега бампер машины. Родителей Эрин известили первыми. Уилл узнал новость через полсуток после того, как она не пришла на свидание. Ее родители и младшая сестренка, которой исполнилось всего девять, были опустошены горем. Уилл — тоже…

Отталкиваю роман. У меня не хватает духу приняться за чтение: не могу смотреть на книгу и не думать о фотографии, когда-то спрятанной внутри.

«Где он хранит фотографию Эрин? — гадаю я. Но тут же приходит другая мысль: — Какое мне дело?»

Уилл женился на мне. У нас дети. Он любит меня.

Оставляю посуду на столе, выхожу из кухни, надеваю толстую куртку, которая висит на вешалке в прихожей. Нужно пробежаться, выпустить пар.

Выхожу на улицу. Небо с утра серое, а земля влажная от раннего дождя, который уже переместился к морю. Вижу его вдалеке: струится из-под туч. Мир выглядит безнадежно унылым. Синоптики прогнозируют, что к вечеру дождь превратится в снегопад.

Бегу трусцой по улице, благо сегодня редкий выходной. После пробежки я рассчитываю на тихое утро в одиночестве. Отто и Тейт отправились в школу, Уилл — на работу. Он, конечно, уже плывет на пароме на материк. Там пересядет на автобус до кампуса и будет полдня рассказывать девятнадцатилеткам об альтернативных источниках энергии и биоремедиации[32], а потом заберет Тейта из школы и вернется домой.

Сбегаю вниз по склону. Выбегаю на улицу, которая огибает остров по периметру. На ней вдоль берега океана стоят дома — не расточительно роскошные особняки, а весьма потрепанные, грубоватого вида коттеджи, спрятанные среди разросшихся деревьев. В них жили и живут целыми поколениями, многим домам по сто с лишним лет. Дорога огибает остров петлей длиной в пять миль. Местность тут выглядит довольно дикой, с протяженными участками глухого леса и общественными пляжами — их изрезанные, покрытые водорослями берега до жути пустынны в это время года.

Я бегу на приличной скорости. В голове роится множество мыслей. Думаю об Имоджен, об Эрин, о прятавшихся в святилище церкви Джеффри Бейнсе и его бывшей. Интересно, о чем они говорили? И где сейчас фото Эрин? Уилл спрятал его подальше от меня или использует в качестве закладки в новой книге, которую сейчас читает? Хороший ли это знак?

Миную скалы в восточной части острова. Опасные, крутые, выступающие над Атлантическим океаном. Стараюсь не думать об Эрин. Вижу, как океанские волны яростно разбиваются о скалы. Внезапно мимо меня беспорядочной массой проносится стая перелетных птиц. Такое часто случается в это время года. Их резкие движения пугают меня, и я кричу. Десятки, если не сотни черных птиц, синхронно взмахивая крыльями, исчезают в небе.

Сегодня утром океан неспокоен. Ветер гонит волны, разбивая их о берег. Сердитые пенистые шапки атакуют каменистую береговую линию, поднимая десяти-двадцатифутовые брызги.

Думаю, в это время вода ледяная, совсем как в глубине океана.

Останавливаюсь сделать разминку. Наклоняюсь, чтобы коснуться пальцев ног, расслабив колени. Вокруг такая тишина, что становится тревожно. Единственный звук — это дуновение ветра рядом, который словно что-то шепчет на ухо.

Внезапно в воздушном потоке звучат слова:

«Ненавижу тебя. Ты неудачница. Умри, умри, умри…»

Резко выпрямляюсь и озираюсь в поисках источника звука, но никого не вижу. И все же меня не отпускает мысль: здесь кто-то есть. Кто-то следит за мной. По спине бежит холодок. Руки начинают трястись.

— Эй, привет? — зову я дрожащим голосом. Никто не откликается.

Оглядываюсь, но нигде ничего не вижу. Никто не прячется за углами домов или стволами деревьев. На пляже безлюдно, а окна и двери домов плотно закрыты, как и следует в такой ветреный день.

Дело только в моем воображении. Здесь никого. Никто со мной не говорит.

Я слышу только шелест ветра.

Мой мозг принял его за слова.

Продолжаю пробежку. Когда я добираюсь до окраины города — типичного маленького городка с парой церквей, гостиницей, почтой и несколькими местами для перекуса, включая киоск с мороженым, в это время года заколоченный фанерой, — начинается дождь. Вначале моросит, но вскоре начинает лить как из ведра. Бегу со всех ног, чтобы укрыться в кафе — переждать непогоду.

Распахиваю дверь и врываюсь внутрь, вся мокрая. Никогда не была здесь раньше. Это типичное провинциальное кафе — из тех, где старички проводят целые дни, попивая кофе и ворчливо обсуждая политику и погоду.

Не успевает за мной закрыться дверь, как я слышу вопрос какой-то женщины:

— Кто-нибудь ездил на поминки Морган?

Женщина сидит на шатком стуле со сломанной спинкой посередине кафе и ест яичницу с беконом.

— Бедный Джеффри, — продолжает она, грустно качая головой. — Он, должно быть, раздавлен горем… — Тянется за пакетиком сливок и подливает их в кофе.

— Это так ужасно, — отзывается другая. Несколько женщин средних лет сидят у окна за длинным пластиковым столом. — Даже выразить нельзя, — добавляет она же.

Сообщаю хозяйке, что мне нужен столик на одного возле окна. Официантка подходит и интересуется, что принести. Я заказываю кофе.

Дамы за столом продолжают болтать. Я навостряю уши.

— Я слышала в утренних новостях, — сообщает кто-то.

— И что там сказали? — спрашивает другая.

— Что полиция допросила подозреваемого.

«Джеффри и есть подозреваемый», — мысленно я говорю себе.

— Я слышала, ее зарезали.

От этих слов у меня сводит живот. Невольно кладу на него ладонь, представляя, каково было жертве, когда нож пронзил кожу и внутренние органы.

Следующий голос звучит недоверчиво.

— Откуда они знают об этом? — спрашивает дама, стукнув чашкой об стол — так, что все женщины, включая меня, подскакивают на местах. — Полиция еще не делала ни одного заявления.

— Ну а теперь сделала, — снова раздается первый голос. — По заключению судмедэксперта, ее зарезали.

— В новостях передали, что ее ударили ножом пять раз. Один раз в грудь, два раза в спину и два в лицо.

— В лицо? — с ужасом переспрашивает кто-то. Дотрагиваюсь до своей — такой мягкой — щеки. Тонкая кожа, твердые кости… Лезвие не войдет глубоко.

— Какой кошмар!

Женщины громко обсуждают, каково было жертве. Почувствовала ли Морган боль сразу или только после того, как потекла кровь? Или, может, все произошло так быстро — один удар за другим, — что она не успела ничего толком ощутить, потому что была уже мертва.

Как врач, я знаю, что если лезвие задело важную артерию, то смерть Морган Бейнс оказалась милосердно быстрой. Но если нет, то смерть от кровопотери наступила значительно позже. И жертве стало больно, едва прошел шок. Ради ее же блага я надеюсь, что нападавший задел крупную артерию. Что Морган умерла быстро.

— Признаков насильственного проникновения в дом нет. Ни разбитых окон, ни взломанной двери.

— Возможно, Морган сама впустила убийцу.

— Может, она и не запирала дверь, — вставляет кто-то. — Может, она ждала его.

И они обсуждают, что, как известно, большинство жертв знакомы со своими убийцами.

Кто-то приводит статистику, доказывающую, что жертвами преступников редко становятся незнакомые люди:

— Ударить ножом в лицо… Похоже на личную месть.

Я вспоминаю бывшую Джеффри — Кортни. У нее были причины желать Морган смерти. Вспоминаю ее слова.

«Я не жалею о том, что сделала».

Что она имела в виду?

— Видимо, убийца знал, что Джеффри уехал по делам, — размышляет вслух одна из дам.

— Джеффри часто путешествует. Я слышала, он почти всегда в разъездах. То в Токио, то во Франкфурте, то в Торонто…

— Может, Морган встречалась с кем-то еще? Может, у нее был любовник.

Тут снова раздается недоверчивый голос:

— Все это только слухи. Сплетни.

Женщина явно упрекает остальных за то, что они распускают сплетни о покойной.

— Памела, — тут же отвечает чей-то несогласный, почти враждебный голос, — это совсем не слухи. Об этом говорили в новостях.

— Они говорили в новостях, что у Морган был любовник? — уточняет Памела.

— Ну… нет. Об этом речи не шло. Но они говорили, что ее зарезали ножом.

Интересно, знает ли все это Уилл?

— Да, они уверены, что именно ножом.

Меня начинает раздражать это местоимение. Кто эти всезнающие «они»?

— Нож — орудие убийства… Можете себе представить?

Женщина хватается за рукоятку столового ножа и угрожающе заносит его над головой, притворяясь, что колет тупым краем соседку. Остальные шикают на нее:

— Джеки, перестань. Что на тебя нашло? В конце концов, произошло убийство.

— Так и передавали в новостях, — продолжает Джеки. — Я просто привожу факты, уважаемые дамы. По заключению судмедэксперта, судя по форме и длине раны, это был обвалочный нож. Узкий и изогнутый, около шести дюймов в длину. Хотя это только версия, потому что убийца Морган не оставил его на месте преступления, а забрал и, вероятно, выбросил в море.

Сидя в кафе, я представляю себе те сердитые бурные волны, которые видела во время пробежки. И думаю о тех, кто изо дня в день ездит на пароме на материк и обратно. Под ними больше трех миль морской воды: более чем достаточно, чтобы спрятать там орудие убийства.

Паром предоставляет практически полную свободу действий. Почти все пассажиры так погружены в себя, что не обращают внимания на окружающих.

Атлантическое течение устремляется вдоль побережья вверх, в сторону Новой Шотландии, а оттуда — в Европу. Вряд ли нож выбросит на побережье штата Мэн, если убийца швырнул его в море.

Уходя, я оставляю кофе на том же месте. Я так и не притронулась к нему.

Я всегда ненавидела океан, но каким-то чудом убедила себя последовать за ними на побережье. Потому что хотела быть рядом с Уиллом, куда бы он ни направился.

Я нашла место для ночлега — пустующий домик рядом с его жилищем. Домик оказался крошечным и жалким, со свисающими с мебели простынями, которые напоминали о призраках.

Я прошлась, осмотрела все внутри, посидела на чужих стульях и полежала на кроватях — совсем как Златовласка[33]. Одна кровать слишком велика, другая слишком мала, зато третья как раз впору.

Открыла и закрыла ящики комода. Внутри ничего интересного, только забытые вещи: носки, зубные нити, зубочистки… Повернула водопроводные краны — ничего. Воды там не было, в туалете — тоже. Шкафы и холодильник практически пустые — обнаружилась только коробка с пищевой содой. В домике стоял холод.

За время, проведенное там, я часто испытывала экзистенциальные кризисы. Сидела в домике, убивая время и спрашивая себя, зачем я это делаю. Я словно застряла во мраке. Появилось ощущение, что меня нет и не должно быть. Что мне лучше умереть. Размышляла о способах самоубийства — уже не в первый раз. Раньше я уже пыталась покончить с собой и преуспела бы, если бы мне не помешали. Новая попытка — лишь вопрос времени.

Иногда по ночам я выходила из домика, стояла на улице и наблюдала за Уиллом, глядя в его окна. Почти каждый вечер на крыльце загорался свет — маяк для отсутствующей Сэйди. Это выводило меня из себя. Он любил Сэйди больше, чем меня. Я ненавидела ее за это. Мысленно кричала на нее. Хотела убить, желала ей сдохнуть. Но в жизни все не так просто.

Я стояла на улице и смотрела, как из трубы в ночь вырывается дым — серый дым на фоне темно-синего неба. В доме горели огни. Из окна пробивался желтый свет, раздвинутые занавески составляли букву V.

Прямо идеальный дом с поздравительной открытки, черт его побери.

Как-то ночью я стояла и смотрела в это окно. На секунду закрыла глаза и представила себя не снаружи, а внутри. С ним. В воображении я ухватилась за его свитер. Он притянул меня за волосы и прижался своими губами к моим — необузданно и горячо. Вот он прикусил мне губу, и я ощутила привкус крови…

От фантазий меня пробудил рев двигателя. Я открыла глаза и увидела, как по улице, пыхтя, приближается машина. Паровозик, который смог[34].

Я отпрянула в сторону и спрыгнула в канаву, чтобы водитель не заметил меня в темноте. Автомобиль медленно проехал мимо. Сзади вырывались клубы дыма.

Думаю, я смогу. Я смогу.

Я наблюдала, как Уилл в комнате присел на корточки. В тот вечер на нем был серый джемпер с наполовину застегнутой молнией, джинсы и тапочки. Он играл со своим малышом, сидя на корточках посреди комнаты. Глупый ребенок улыбался. Такой счастливый, черт бы его побрал!

Уилл взял малыша за руку. Они дружно поднялись, подошли к окну и стояли там, вглядываясь в ночной мрак. Я их видела, а они меня — нет. Снаружи царила кромешная темнота, и комнату было видно особенно четко. Пламя в камине, ваза на каминной полке, картина на стене…

Они ждали возвращения Сэйди.

Я убеждала себя, что Уилл переехал на этот остров вовсе не потому, что пытался избавиться от меня. Просто ему некуда податься — подобно личинке, у которой нет другого выхода, кроме как превратиться в блоху.

Мимо проехала очередная машина, но на этот раз я не тронулась с места.

Я старалась не докучать им, но случались дни, когда я не могла устоять перед искушением. Оставила послание на стекле машины Сэйди. Села на ее капот и выкурила целую пачку сигарет, прежде чем какая-то старая ведьма попыталась втолковать мне, что здесь нельзя курить и мне следует пойти в другое место. Не люблю, когда мне указывают, что делать. Я ответила: «Это свободная страна. Я могу курить, где захочу». И обозвала ее склочницей и старой кошелкой. Старуха пригрозила настучать на меня.

Как-то раз, когда в доме никого не было, я проникла внутрь. Это оказалось несложно. Достаточно подольше понаблюдать — и вы узнаете пароли, ПИН-коды и прочее; они не меняются. И записаны они на всяких бумажках, которые потом выбрасывают в мусор. Чья-нибудь дата рождения, последние четыре цифры номера социального страхования в налоговой декларации, квитанция об оплате…

Спрятавшись, я следила за отъезжающим автомобилем Уилла. Когда он скрылся из виду, подошла к гаражу и стала набирать на замке код. Угадала с третьей попытки.

В гараже отперла дверь, ведущую в дом, повернула ручку и вошла.

Собаки даже не гавкнули, лишь подбежали, понюхали и лизнули ладонь. Я погладила их по голове, скомандовала «лежать», и они легли. Тоже мне сторожевые псы…

Затем разулась и первым делом обошла кухню, осмотрев и перетрогав почти все. Я проголодалась. В холодильнике нашла, чем перекусить, и уселась за стол.

Я сделала вид, что это мой дом. Закинула ноги на соседний стул, взяла старый номер газеты и какое-то время сидела, жуя и читая заголовки устаревших новостей.

Затем посмотрела на другой конец стола и представила, что Уилл ест вместе со мной. Что я не одна.

— Как прошел день? — спросила я Уилла, но не успел он ответить, как зазвонил телефон. Так неожиданно… Я вздрогнула, соскочила со стула и побежала ответить на звонок. Неприятно, что кто-то прервал наш с Уиллом совместный обед.

Я сняла трубку с рычага и прижала к уху:

— Алло?

Телефон старинный, дисковый. Такими никто уже не пользуется.

— Миссис Фоуст? — раздался бодрый мужской голос.

— Да, — не колеблясь ответила я, прислонившись к краю стола и ухмыляясь. — Сэйди Фоуст слушает.

Это был человек из телевизионной компании — звонил узнать, не хотим ли мы обновить наш пакет каналов. Его голос звучал убедительно и дружелюбно. Он задавал вопросы, обращаясь ко мне по имени. Ну, не совсем по моему имени, но тем не менее…

— Устраивает ли вас текущий набор каналов, миссис Фоуст? Вы довольны разнообразием?

Я ответила, что недовольна. Что мне не хватает разнообразия.

— Миссис Фоуст, вы когда-нибудь задумывались о популярных каналах премиум-класса? Или, может быть, ваш муж интересуется MLB Network?[35]

Я ответила, что да, задумывалась. Что постоянно мечтала о них. Что мне очень хотелось смотреть фильмы по каналу HBO или Showtime.

— Они не входят в наш текущий пакет, не так ли, сэр?

— К сожалению, нет, миссис Фоуст. Но мы можем всё исправить. Можно обновить пакет прямо по телефону. Сейчас самое подходящее время для апгрейда.

Трудно отказаться от такого соблазнительного предложения. Я не смогла ответить «нет».

Положила трубку обратно на рычаг, оставила свою запеканку и провела ладонями по столу. Открыла и закрыла кухонные шкафчики, покрутила ручки газовой плиты.

Повернула одну ручку, открыла газ. И вскоре почувствовала его запах.

Перешла в гостиную, потрогала фотографии, посидела на диване, поиграла на пианино.

Потом подошла к лестнице, ведущей на второй этаж, и, держась за перила, взобралась по ступенькам. Ступени были деревянные, прогнувшиеся посередине. Такие же старые, как и сам дом.

Прошла по коридору, заглянула в каждую комнату. И быстро поняла, какая спальня принадлежит Уиллу.

Там была широкая кровать. Пара его брюк свисала с края корзины для белья, внутри лежали его рубашки и носки и ее лифчики. Я потеребила застежку ее лифчика, швырнула его обратно в корзину и стала рыться, пока не нашла кардиган из коричневой шерсти — уродливый и поношенный, но теплый. Просунула в него руки, провела пальцами по рифленой планке, потрогала пуговицы. Засунула руки в широкие карманы и немного покрутилась перед зеркалом.

Затем подошла к туалетному столику Сэйди. Ее украшения свисали с подставки. Я повесила ожерелье на шею, нацепила браслет на запястье, выдвинула ящик и нашла косметику. И, глядя в зеркало, припудрила нос ее пудреницей. Подкрасила ее румянами щеки.

— Ну разве вы не прекрасно выглядите, миссис Фоуст, — произнесла я своему отражению. Впрочем, я всегда была намного красивее Сэйди. Но при желании могла бы сделать прическу, как у нее, одеться, как она, и выдать себя за миссис Фоуст. Убедить окружающих, что я — жена Уилла, его избранница. Было бы желание…

Я подошла к кровати и откинула покрывало. Серые простыни из мягкого, тонкого полотна, — несомненно, дорогого.

Я провела по ним ладонями, пощупала, присела на краешек кровати. Устоять перед искушением невозможно — нужно обязательно прилечь. Я закинула ноги на простыни, забралась под одеяло, легла на бок и ненадолго прикрыла глаза, притворяясь, что Уилл лежит рядом со мной.

Я ушла до его возвращения. Он так ничего и не заподозрил.

Когда появился Уилл, я стояла на пирсе. День выдался пасмурный, серый. Облака спустились с неба, накрыв улицы наподобие смога. Из-за этого окружающий мир расплывался.

Тем не менее на пирсе были люди. Можно подумать, им нравился этот ужасный холод. Они стояли, глядя на крошечную точку в море, которая могла оказаться паромом — или нет. Точка перемещалась, постепенно приближаясь и оставляя позади маленькие лодочки; они то появлялись, то исчезали.

Порывы ветра резко хлестали меня. Я стояла с билетом в руке, спрятавшись за кассой, и ждала Уилла. Я заметила его, когда он шел по улице к причалу.

Его улыбка была такой зажигательной… Мое сердце забилось быстрее. Но он улыбался не мне, а какой-то козе. Болтал с ней обо всяких пустяках.

Я выжидала за билетной кассой, наблюдая, как Уилл занимает место в конце очереди. Затем встала в очередь позади него. Нас разделяло всего несколько человек.

Я накинула капюшон на голову и спрятала глаза за темными очками. Мы взошли на паром последними. Поднялись по трапу, как заключенные на марше смерти[36]. В щели трапа виднелась бурлящая внизу вода. Я смотрела на водоросли, чувствовала запах рыбы.

Уилл поднялся на верхнюю палубу. Я уселась так, чтобы было удобно наблюдать за ним и в то же время оставаться невидимой. Я не могла отвести от него взгляд. Наблюдала, как он стоял на корме, как ухватился за поручень, как смотрел на берег, пока тот не скрылся из виду.

Вода под нами была соленой и коричневой. Над паромом кружили утки.

Я все время наблюдала за Уиллом. Он напоминал фигуру на носу корабля — бога моря Посейдона, обозревающего океан. Мой взгляд прошелся по его фигуре, растрепанным от ветра волосам, обогнул широкое плечо, скользнул вниз по руке, пересчитав пальцы, спустился по шву джинсов — от бедер до подошв — и поднялся с другого бока тем же путем: к бедрам и пальцам. Я мысленно провела руками по его волосам и вспомнила, как приятно запускать пальцы в его шевелюру.

Это продолжалось минут двадцать.

Берег приближался, прибрежные постройки становились все больше. Если раньше они казались просто крошечными квадратиками у горизонта, то теперь вдруг стали громадинами. Серыми, как и все остальное в этот пасмурный день.

Когда паром причалил, я вслед за Уиллом сошла на берег и пересекла пирс. Где-то там нам встретился автобус. Я стала рыться в сумочке в поисках проездного — хорошо, что он оказался с собой, — забралась в салон и отыскала местечко за спиной Уилла. Автобус с грохотом понесся по городу.

Вскоре мы прибыли на место. Опять кампус, опять кирпичные дома. Я придерживалась обычной тактики — следовала за Уиллом, держась шагах в двадцати.

Он подошел к корпусу колледжа. Я поднялась по ступенькам через тридцать секунд. Проследовала за ним к аудитории, постояла в коридоре и послушала лекцию. Его голос такой приятный — как журчащий ручеек, как бодрящий водопад… Он одновременно возбуждал меня и вгонял в дрожь. Я затрепетала.

Уилл весь горел, взбудораженно рассказывая о плотности населения, о людях, живущих в условиях перенаселенности и пьющих грязную воду. Я прижалась спиной к стене и слушала — не речь, которая для меня ровно ничего не значила, а его голос. Прямо там, в коридоре, я закрыла глаза и заставила себя поверить, что каждое его слово — часть какого-то тайного послания, адресованного мне одной.

Вскоре наружу вывалилась толпа галдящих студентов. Я шагнула внутрь, только когда помещение опустело.

Уилл стоял возле кафедры. Его захлестнула волна облегчения, когда он увидел меня.

Он был счастлив видеть меня. Попытался скрыть широченную улыбку, но не сумел: уголки губ приподнялись сами.

— Глазам своим не верю… — Уилл подхватил меня на руки. — Трудно даже представить… Что ты здесь делаешь?

— Пришла повидаться. Я скучала по тебе.

— Как ты узнала, где меня найти?

— Шла за тобой, — я подмигнула. — Мне кажется, у вас появился сталкер, профессор Фоуст.

Бегу трусцой в сторону дома. На улице похолодало еще сильнее. Дождь перерос в хлещущий в глаза мокрый снегопад, так что я продолжаю бежать, стараясь смотреть только на тротуар. Большие толстые снежинки прилипают к одежде. Вскоре этот мокрый снег превратится в полноценный.

Приближаясь к нашему дому, слышу звук работающего вхолостую автомобильного мотора неподалеку — впереди на холме. И поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть машину, припаркованную на краю подъездной дорожки у дома Нильссонов. Двигатель тарахтит, выхлопные газы вырываются в холодный воздух мимо красных задних фар. Рядом с почтовым ящиком Нильссонов — мужчина. Странно — в такой ненастный день все сидят по домам.

Сбавляю скорость и стряхиваю ладонью снег с бровей. Из-за снегопада и большого расстояния мужчину трудно разглядеть, но это неважно. Я все равно знаю, кто это: я уже видела такую сцену.

Меньше чем в пятидесяти ярдах от меня за своей «Краун Викторией» стоит офицер Берг.

Он что-то держит в руке, озирается по сторонам — убедиться, что никто не видит — и сует предмет в почтовый ящик. Я успеваю вовремя спрятаться за дерево.

Офицер Берг уже делал это раньше. В тот день, когда пришел допросить меня и Уилла. Тогда я смотрела ему вслед и заметила, как он подъехал к почтовому ящику Нильссонов и что-то туда положил.

Больше всего интригует осторожность полицейского. Что же такое он оставляет у Нильссонов, если не хочет, чтобы об этом знали?

Берг захлопывает ящик, забирается обратно в машину и скрывается за пригорком. Любопытство берет верх. Я знаю, что так нельзя, но не могу удержаться. Откидываю мокрые волосы с лица и двигаюсь вверх по улице. Протягиваю руку и достаю предмет из ящика без всяких предосторожностей.

Остановившись неподалеку, под деревом, разглядываю добычу. Передо мной запечатанный конверт без надписей, внутри — пачка какой-то бумаги. Рассматриваю конверт на тусклом свету. Не уверена на сто процентов, но, скорее всего, там купюры.

Автомобильный рев вдалеке пугает меня. Я запихиваю конверт обратно в ящик и быстрым шагом возвращаюсь домой.

Утро в разгаре, но на улице так сумрачно, что с тем же успехом сейчас могла быть середина ночи. Спешу в дом и запираю за собой дверь. Собаки подбегают здороваться. Я благодарна им за компанию.

Отворачиваюсь от окна и спотыкаюсь обо что-то в прихожей. Одна из игрушек Тейта, которая при ближайшем рассмотрении оказывается куклой. Мне в общем-то все равно, что это кукла. У нас не принято делить игрушки на подходящие только для мальчиков или для девочек. Если Тейт вместо трансформеров хочет поиграть с куклой, так тому и быть. Но меня раздражает, что она валяется прямо посреди прихожей и кто-нибудь может споткнуться об нее. Отшвыриваю куклу в сторону, вымещая раздражение на несчастной игрушке.

Звоню мужу, но он занят — читает лекцию. Когда у него наконец находится свободная минутка перезвонить, я рассказываю про выводы судмедэксперта и про обвалочный нож. Оказывается, Уилл уже все знает: прочел новости утром, как только добрался до материка.

— Это ужасно, — говорит он. И мы обсуждаем, как невообразимо трагично случившееся.

— Нам точно ничего не грозит? — спрашиваю я. Когда Уилл колеблется с ответом — ведь откуда нам быть уверенными в собственной безопасности? — решительно продолжаю: — Думаю, настало время уехать отсюда.

И добавляю, прежде чем он успевает возразить:

— Разумеется, Имоджен переедет с нами.

Я умалчиваю, что на своей территории у нас будет, так сказать, преимущество перед ней. У меня появится ощущение контроля, которого сейчас нет.

— Бросить все и куда-то переехать? — уточняет Уилл. По-моему, совершенно ясно, что «начало с чистого листа» выдалось совсем не чистым. Наша жизнь в штате Мэн оказалась, мягко говоря, бурной. В общем-то, стало еще хуже, чем раньше.

— Домой.

— И где же теперь наш дом, Сэйди? — спокойно спрашивает муж.

От его вопроса у меня разрывается сердце.

Нашей чикагской квартиры, в которой мы провели всю семейную жизнь, больше нет: продана паре миллениалов[37]. На моем месте в больнице теперь работает какая-нибудь молодая выпускница медколледжа. Отто никогда не сможет вернуться в свою государственную школу, а Тейт — в свою. Не потому, что Тейт сделал что-то не то, а потому, что будет неизбежно ассоциироваться с братом. Их обоих придется отдать в какую-нибудь частную школу. А платить за обучение из одной зарплаты Уилла — даже при условии, что он получит обратно прежнюю работу — нереально.

Я ничего не отвечаю, и тогда муж добавляет:

— Давай все обсудим, когда я вернусь домой.

— Хорошо.

Кладу трубку и иду на кухню ставить чайник. При виде наших ножей меня охватывает нездоровое любопытство. Хочется увидеть своими глазами, как выглядит обвалочный нож. Подержать его в руке. У Уилла есть набор ножей, которые он держит на деревянной стойке, подальше от шаловливых ручонок Тейта.

Иду туда. Я не знаю, как выглядят обвалочные ножи, но интернет подсказывает, что надо найти изогнутое лезвие длиной от пяти до девяти дюймов с очень острым концом. Дергаю за рукоятки и вытаскиваю по очереди, чтобы осмотреть лезвия. Вскоре становится ясно, что подходящего по описанию ножа здесь нет. И одно место в стойке пустует. В наборе из двадцати одного ножа — только двадцать. Один пропал.

Воображение разыгрывается. Я стараюсь сохранять спокойствие и помнить о бритве Оккама. Может, тут был какой-то другой нож… Может, у Уилла вообще нет обвалочного ножа. Или пропавший нож валяется в раковине… хотя там я посмотрела. Может, Уилл давно потерял его или по ошибке положил в ящик для столовых приборов? Открываю ящик, просматриваю скромный набор ножей Элис: в основном кухонные и столовые, один для чистки овощей, один с зазубренным краем, но обвалочного нет.

Вспоминаю, как Имоджен пробралась ночью в нашу спальню. Все слышали истории о детях, зарезавших ночью своих родителей. Такое случается на самом деле — это не просто разыгравшееся воображение. А Имоджен — враждебно настроенная, сломленная девушка. Не исключено, что она позаимствовала нож, чтобы угрожать им мне или сделать кое-что пострашнее.

Разворачиваюсь и выхожу из кухни. Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, сжимая перила скользкой от пота ладонью. Подхожу к комнате Имоджен, собираясь обыскать ее, как прошлым вечером, но мой план сразу рушится: я понимаю, что без ключа от навесного замка туда не попасть.

Дергаю дверную ручку и чертыхаюсь. Пытаюсь еще раз позвонить Уиллу, чтобы рассказать о пропавшем ноже, но он уже на пути домой и, скорее всего, сейчас на пароме, где связь плохая. Не дозвониться. Убираю телефон, испытывая облегчение от мысли, что муж скоро вернется.

Ищу, чем себя занять. Вытираю пыль, снимаю с кроватей простыни и собираю в кучу, чтобы потом отнести в прачечную.

Когда я дергаю за простыню в нашей спальне, с моей стороны кровати взвивается в воздух и падает посреди комнаты какой-то черный предмет — что-то, застрявшее между матрасом и каркасом кровати. Сначала я решаю, что это пульт от телевизора в спальне, которым мы редко пользуемся, и наклоняюсь поднять его. И понимаю: никакой это не пульт, а телефон, причем не мой и не Уилла. Верчу его в руках. Ничего подозрительного, обычный старенький «Айфон». Возможно, он принадлежал Элис. Заряда нет, что неудивительно. Ведь со дня смерти Элис прошло время, так что и телефон по-своему умер.

Иду вниз и нахожу в ящике со всякими гаджетами подходящую зарядку. Подключаю ее к розетке в гостиной, протягиваю шнур и кладу телефон на каминную полку.

Затем продолжаю уборку, пока не появляется Уилл. За ним хвостиком бежит Тейт. Я здороваюсь с ними в прихожей. Муж сразу читает в моем взгляде: что-то не так.

Они оба мокрые от снега. Снежинки налипли на куртки, на волосы и быстро тают. Тейт топает ногами, и на деревянном полу образуется лужица. Малыш пытается рассказать о каком-то событии в школе, о том, что узнал сегодня на уроках, напевает песенку, но ни я, ни Уилл его не слушаем.

— Разувайся, — велит Уилл, помогает сыну снять куртку и вешает ее в полумраке на крючок. Мне приходит в голову, что неплохо бы включить свет в прихожей, но я этого не делаю.

— Мам, тебе нравится песня? — пристает Тейт. — «Дни недели, дни недели, дни недели», — напевает он мелодию наподобие музыкальной темы из «Семейки Аддамс», дважды хлопая в ладоши после каждой строки. Я слышу его, но ничего не отвечаю.

— Тебе нравится? — повторяет он громче, почти переходя на крик.

Я киваю, хотя на самом деле почти не слушаю. Точнее, я слышу звуки, но мозг не воспринимает их: все мысли посвящены пропавшему ножу.

Тейту не нравится, когда от него небрежно отмахиваются. Он встает в позу: скрещивает руки на груди и начинает дуться.

Уилл поворачивается ко мне и обнимает. Его объятия так приятны…

— Я посмотрел, какие есть в продаже охранные системы, — возобновляет он начатый по телефону разговор о том, в безопасности ли мы тут. — И договорился, чтобы у нас установили одну из них. Кроме того, стоит дать офицеру Бергу время раскрыть убийство, прежде чем бежать, поджав хвост. Ведь теперь наш дом здесь, Сэйди, нравится нам это или нет. Мы должны справиться с трудностями.

Я вырываюсь из его объятий. Он пытается успокоить меня, но я совсем не чувствую себя успокоенной. Встречаюсь с ним взглядом и спрашиваю:

— А если охранная система не сможет нас защитить?

— О чем ты? — Муж смотрит озадаченно.

— А если угроза возникнет внутри дома?

— В смысле — кто-то проберется, минуя охранную систему?

Уилл уверяет, что дом будет все время под защитой, что такие системы следят за безопасностью круглосуточно. Если сработает сигнал тревоги, помощь придет почти мгновенно.

— Я не про взломщиков. А про Имоджен.

Уилл недоверчиво качает головой.

— Имоджен? — переспрашивает он.

— Да.

— Ты же не считаешь всерьез… — начинает Уилл, но я перебиваю:

— Н-о-ж. — Произношу по буквам, чтобы Тейт не понял, о чем речь. Он пока еще не очень хорошо читает по буквам. — Обвалочного н-о-ж-а нет на месте. Я искала, но не нашла. Уилл, Имоджен пугает меня.

Вспоминаю, как она появилась в нашей спальне ночью и смотрела на нас, спящих. Странный разговор в коридоре. Фотографию мертвой матери в ее телефоне. Это ненормально.

И замок на двери ее спальни.

— Имоджен что-то прячет от нас, — говорю я и наконец признаюсь Уиллу, что побывала в ее комнате еще до появления замка. Рассказываю о фотографии с выскобленным лицом мужчины, которую нашла, о прощальной записке и презервативах.

— Она с кем-то спала, — уверенно говорю я. — Судя по записке, скорее всего, с женатым.

Уилл отвечает не сразу. Похоже, его больше расстроило, что я нарушила право его племянницы на личное пространство, порывшись в ее комнате. А потом заявляет, что нет ничего криминального в том, чтобы спать с женатым мужчиной.

— Ей шестнадцать, — напоминает муж. — Шестнадцатилетние постоянно делают глупости. Хочешь знать, почему она повесила на дверь замок?

Не успеваю я ответить, как он продолжает:

— Потому что она — подросток, Сэйди. Только и всего. И не хочет, чтобы в ее комнате шарились посторонние. Тебе бы понравилось, если б Имоджен перерыла твои вещи?

— Мне было бы все равно. Мне нечего скрывать. Пойми, Уилл: Имоджен — озлобленная, готовая в любую секунду сорваться девушка. Она тревожит меня.

— Представь себя на ее месте. Ты бы не злилась?

Конечно, я бы горевала и чувствовала себя не в своей тарелке: родная мать убила себя, приходится жить под одной крышей с незнакомцами… вопрос, стала ли бы я злиться?

— Мы и представить не можем, что увидела Имоджен в тот день. На ее месте мы тоже были бы готовы сорваться. Кроме того, — продолжает Уилл, возвращаясь к теме ножа, — я как раз вчера чистил обвалочным ножом курицу. Ты зря волновалась.

Он спрашивает, смотрела ли я в посудомоечной машине. Мне и в голову не пришло туда заглянуть.

Но это уже не имеет значения, потому что я выбросила нож из головы, сосредоточившись на фото в телефоне Имоджен. Фото мертвой Элис. Мне точно известно, что увидела Имоджен в день смерти матери, и я не хочу рассказывать об этом Уиллу: ему не нужно знать, через что прошла Элис. Но я все равно рассказываю, потому что вся эта ситуация ненормальна. То, что Имоджен сделала снимок мертвой матери и носит его с собой, — ненормально. Зачем ей вообще это фото? Показывать подругам?

Я отвожу глаза и признаюсь: мне известно, что именно видела Имоджен.

— Она сделала фотографию до того, как коронер[38] увез тело Элис. И показала мне.

Уилл резко замолкает. И сглатывает ком в горле.

— Сделала фотографию? — переспрашивает он после паузы. Я киваю. — И как она выглядела?

Он про Элис, конечно.

— Ну… м-е-р-т-в-о-й, — произношу по буквам, не вдаваясь в подробности. — Но спокойной, — вру я, умалчивая о следах ногтей и почти откушенном языке. Об опрокинутых ящиках, разбитой лампе, перевернутом телескопе на чердаке. Однако в голове живо возникает картина: тело Элис бьется в судорогах, бьется об эти предметы и опрокидывает их, а в легких заканчивается кислород.

Когда я представляю это, меня тревожит одна деталь. Потому что на том снимке ящики и лампа опрокинуты, а табурет — тот самый, на который забралась Элис, чтобы шагнуть в петлю — стоит вертикально. Да, теперь я вспомнила.

Чтобы совершить самоубийство, ей пришлось бы отшвырнуть табурет ногой. Почему он не опрокинулся?

Более того, табурет стоит в сторонке. Значит, кто-то убрал его у нее из-под ног.

Это самоубийство или убийство?

Я бледнею и прикрываю ладонью рот.

— В чем дело? Всё в порядке? — интересуется муж.

Качаю головой и отвечаю, что не в порядке.

— Я только сейчас кое-что поняла.

— Что? — быстро спрашивает Уилл.

— Одну деталь на фотографии тела Элис в телефоне Имоджен…

— Что именно?

— Когда Имоджен фотографировала, полиция еще не приехала. На чердаке была только Имоджен.

Думаю, сколько времени прошло между приходом Имоджен домой и вызовом полиции. Она успела бы сымитировать самоубийство? Имоджен — высокая, но не такая уж крепкая девушка. Вряд ли ей по силам затащить мать на чердак — даже если та была накачана наркотиками, находилась без сознания и не могла сопротивляться, — поднять и засунуть в петлю. Нет, в одиночку такое не провернуть. Ей потребовалась бы помощь.

Вспоминаю ее подруг, с которыми она курит в ожидании парома. Одетые во все черное бунтарки, презирающие самих себя. Они пошли бы на такое?

— Уилл, на снимке видно табурет, который мы нашли на чердаке. Тот самый, на который взобралась Элис, чтобы сделать… то, что сделала. Все вокруг перевернуто вверх дном, а табурет стоит ровно. Причем далеко от Элис. Будь это самоубийство, табурет опрокинулся бы и упал гораздо ближе к ее ногам.

— К чему ты это?

Уилл недоуменно качает головой, но я вижу, как его поза меняется, а брови хмурятся. Он знает, на что я намекаю.

— Мы точно можем быть уверены, что произошло именно с-а-м-о-у-б-и-й-с-т-в-о? Никакого расследования не проводилось. Прощальной записки тоже не было. Разве с-а-м-о-у-б-и-й-ц-ы обычно не оставляют записки? Офицер Берг так и сказал, помнишь? Он и представить не мог, что Элис решится на такое.

— Откуда Бергу знать, способна Элис на такое или нет? — сердито спрашивает Уилл. Обычно он не злится, но сейчас речь о его сестре и племяннице. Его родных.

— Я не доверяю Имоджен, — признаюсь я. И повторяю, что она пугает меня.

— Сэйди, послушай, ну что ты несешь? Сначала обвинила Имоджен в краже ножа; теперь говоришь, что она убила Элис…

Уилл слишком взвинчен, чтобы произносить это слово по буквам ради Тейта.

— Ты зашла слишком далеко. Да, Имоджен не особо приветлива с нами, но нет причин считать, что она способна на убийство.

Уилл, похоже, забыл о недавней надписи «Умри» на стекле моей машины.

— Ты всерьез думаешь, что это убийство, замаскированное под самоубийство? — спрашивает он, не веря своим ушам.

Я не успеваю ответить, потому что Тейт снова начинает канючить:

— Мам, ну пожалуйста, поиграй со мной…

Я опускаю на него взгляд. Его глаза такие грустные, что у меня колет сердце.

— Ладно, Тейт. — Я чувствую угрызения совести: разговариваю с Уиллом, совершенно не обращая внимания на сына. — Во что ты хочешь поиграть? — спрашиваю мягко, хотя внутри все кипит. — В шарады или в настольную игру?

Тейт сильно дергает меня за руку и скандирует:

— Играем в статую, играем в статую!

Это его дергание начинает причинять боль. И действует мне на нервы: Тейт не только больно дергает, но и пытается развернуть меня, заставить принять неестественную позу. Я инстинктивно отнимаю руку и поднимаю над головой, чтобы сын не достал. Со стороны мое невольное движение выглядит резким и грубым. Настолько резким, что Тейт вздрагивает, словно ему отвесили пощечину.

— Мам, пожалуйста, — канючит он, грустно смотрит, встает передо мной и подпрыгивает, пытаясь дотянуться до руки. Я искренне стараюсь проявлять терпение, но сейчас моя голова занята другим, и я понятия не имею, что значит «игра в статую». Тейт начинает плакать. Не всерьез, а крокодиловыми слезами, еще больше выводя меня из себя.

Тут я замечаю отброшенную пинком в сторону около часа назад куклу. Ее обмякшее тельце валяется у стены.

— Убери с дороги свои игрушки, тогда и поиграем.

— Какие игрушки? — спрашивает сын.

— Твою куклу, Тейт, — я начинаю терять терпение. — Вот она.

Указываю в сторону куклы с курчавыми волосами и глазами-шариками. Она лежит на боку, изогнувшись. Платье разорвалось по шву, одной туфли не хватает.

Тейт смотрит на нее подозрительно.

— Это не моя, — отвечает он таким тоном, будто мне следовало самой догадаться. Конечно, кукла принадлежит ему — больше никто из нас не возится с игрушками. Я решаю, что Тейту стыдно: ведь его застукали с куклой.

— Убери ее, — приказываю я.

Тейт реагирует совсем по-детски.

— Сама убери свою куклу, — дерзит он, подбоченясь и высунув язык. Это слегка пугает: Тейт всегда был хорошим, послушным мальчиком. Что на него нашло?

Я не успеваю ответить, как вмешивается Уилл.

— Тейт, — сурово приказывает он, — сделай, как сказала мама: убери свою игрушку. Сейчас же, или мама не станет с тобой играть.

У мальчика нет выбора, и он тащит куклу за ногу вверх тормашками в свою комнату. Даже сквозь потолок слышно, как ее пластиковая голова бьется о дерево.

Вернувшись, Тейт опять начинает скандировать «играем в статую, играем в статую», пока мне не приходится признаться: я понятия не имею, что это за игра. Что никогда не играла в нее и вообще не слышала о ней.

Тут мальчик не выдерживает и обзывает меня вруньей.

— Мама врунья! — От его крика у меня перехватывает дыхание. — Да, врунья! — Крокодиловы слезы превращаются в настоящие. — Ты врешь — ты знаешь эту игру!

Понимаю, нужно отругать его. Но вместо этого я стою ошеломленная, не в силах вымолвить ни слова. А через несколько секунд Тейт выбегает из комнаты, шлепая босыми ногами по деревянному полу. Когда я прихожу в себя, его уже нет. Слышу шум падающего тела в соседней комнате: Тейт повалился куда-то, словно кукла. Я не трогаюсь с места.

Уилл подходит ближе ко мне и откидывает с глаз прядь волос. Я зажмуриваюсь и прижимаюсь к его ладони.

— Как насчет теплой ванны, чтобы расслабиться? — предлагает он. Только тут я понимаю, что сегодня не мылась. Только промокла до нитки из-за пробежки под дождем. Одежда и волосы еще не высохли до конца, и вдобавок от меня неприятно пахнет.

— И не торопись, — советует Уилл. — Мы с Тейтом помиримся, обещаю.

Я благодарна, что он успокоит расстроенного Тейта. Когда я выйду из ванной, все будет по-прежнему.

По пути наверх окликаю сына — обещаю, что мы во что-нибудь поиграем сразу после моего возвращения.

— Хорошо, сынок? — спрашиваю я, перегибаясь через перила. Малыш лежит на краю дивана, упершись животом в подлокотник. Бархатистая ткань намокла от слез. Если Тейт и услышал, то ничего не ответил.

Ступеньки под ногами скрипят. Наверху в спальне обнаруживаю, что простыни валяются в том же виде, как я их оставила, — снятыми с кроватей. Возвращаю их обратно — сменю постельное белье позже.

С улицы в дом просачивается мрак. Трудно поверить, что сейчас не ночь. Включаю свет в коридоре, но тут же выключаю: вдруг кто-нибудь стоит снаружи и наблюдает через окна за Уиллом, Тейтом и мной…

Вскоре после своего появления в доме морская свинка Берт начал толстеть. И растолстел так, что передвигался с трудом. В основном он проводил дни, лежа на надутом, как парашют, животике. Отец и Фальшивая Мама говорили Мышке, что она перекармливает его морковкой, и поэтому Берт жиреет. Но Мышка ничего не могла с собой поделать: Берт обожал морковку. Издавал писк каждый раз, когда девочка приносила ее. И Мышка продолжала его перекармливать, зная, что это вредно.

Но однажды у Берта родились детеныши. Только тогда Мышка поняла, что он не мальчик, а девочка — Мышка знала, что мальчики не рожают. Наверное, детеныши уже сидели в животике Берты, когда ее принесли из зоомагазина. Мышка точно не знала, как ухаживать за маленькими свинками, но это уже не имело значения: никто из детенышей не выжил. Ни один.

Мышка расплакалась. Она не любила, когда кто-нибудь страдал. Когда кто-нибудь умирал у нее на глазах.

Мышка рассказала своей Настоящей Маме, что случилось с детенышами Берты. Как они выглядели и как трудно было Берте вытащить их из своего животика. Она спросила, как детеныши попали внутрь Берты, но Настоящая Мама не ответила. Тогда девочка спросила отца. Тот ответил, что расскажет в другой раз — когда она подрастет. Но Мышка не хотела ждать «другого раза» — она хотела узнать сейчас. Фальшивая Мама заявила, что, скорее всего, в смерти детенышей виновата сама Берта, потому что не заботилась о них, как подобает хорошей матери. Однако с глазу на глаз отец сказал, что на самом деле Берта не виновата, потому что она не знала, что делать с детенышами: раньше она никогда не становилась мамой. К тому же иногда такое случается, и ничьей вины в этом нет.

Они собрали трупики и похоронили в яме на заднем дворе. Мышка на всякий случай положила сверху морковку: вдруг она понравилась бы детенышам так же, как и Берте?

Однако Мышка заметила выражение лица Фальшивой Мамы. Та была рада смерти детенышей. Мышка подумала, что, возможно, она имеет к этому какое-то отношение. Ведь Фальшивой Маме не нравилось появление в доме даже одного грызуна, не говоря уже о пяти-шести. Она постоянно говорила об этом Мышке.

Девочке невольно приходила мысль, что детенышей умертвила не Берта, а Фальшивая Мама. Но Мышка боялась произносить это вслух, потому что за это ей досталось бы по полной.

Мышка многое узнала о животных, наблюдая за ними через окно своей комнаты. Она садилась на подоконник и смотрела на растущие вокруг деревья. Во дворе было много деревьев, а значит, и животных. Потому что — Мышка знала это из книг — деревья обеспечивали животным кров и еду. Животные тянулись к ним. Мышка была рада, что деревья растут так близко.

Она узнала, как животные ладят друг с другом. Узнала, какую пищу любят. Узнала, что у всех имелся свой способ защиты от злых зверей, которые хотят причинить боль. Кролики, например, очень быстро бегают. Они также имели привычку петлять по двору, никогда не передвигаясь по прямой, из-за чего соседской кошке было трудно догнать их. Мышка иногда разыгрывала эту сценку в своей комнате: зигзагами перепрыгивала со стола на кровать, притворяясь, что кто-то или что-то приближается сзади, а она пытается убежать.

Другие животные защищались маскировкой: сливались с окружающей средой прямо на глазах у Мышки. Коричневые белки на коричневых деревьях, белые кролики на белом снегу… Девочка попыталась скопировать и это: надела футболку в красно-розовую полоску, легла на красный полосатый коврик и убедила себя, что теперь она невидимка: если кто-то войдет в комнату, то наступит прямо на нее, потому что не заметит.

Третьи животные прикидывались мертвыми или давали отпор. Четвертые выходили только ночью, чтобы их не заметили. Их Мышка ни разу не видела, потому что в это время спала, но наутро находила их следы на снегу или на земле. Значит, они были здесь.

Мышка пыталась повторить и это — вести ночной образ жизни.

Выбрав время, когда ее отец и Фальшивая Мама должны были крепко спать, девочка вышла из своей комнаты и на цыпочках обошла дом. Отец и Фальшивая Мама спали в отцовской комнате на первом этаже. Мышке не нравилось, что Фальшивая Мама ночевала там: это кровать отца, а не чья-то еще. Мышка считала, что Фальшивой Маме нужно завести свою кровать, свою спальню и свой дом.

Но в ту ночь, когда Мышка попробовала перейти на ночной образ жизни, Фальшивая Мама не спала в кровати отца. Теперь Мышка знала, что Фальшивая Мама не всегда спит и, бывает, тоже ведет ночной образ жизни. Потому что иногда она стояла на кухне, не зажигая свет, и говорила сама с собой. Фальшивая Мама ни разу не сказала ничего осмысленного — просто болтала всякую чепуху. Обнаружив, что Фальшивая Мама бодрствует, Мышка молча и бесшумно развернулась, прошла на цыпочках тем же путем к себе в комнату и заснула.

Из всех животных Мышке больше всего нравились птицы: их так много и они такие разные! Еще ей нравилось, что почти все они ладят между собой, кроме ястреба, который пытался съесть остальных, а это нехорошо.

Хотя Мышка понимала, что люди ведут себя примерно так же: большинство ладят между собой, а немногочисленные исключения пытаются причинить другим боль.

Девочка пришла к выводу, что ей не нравится ястреб: он безжалостный, скрытный и коварный. Ему все равно, кого есть, — даже птицу с птенцами. Птенчики — особое лакомство: ведь они такие беззащитные… Легкая добыча. И у ястреба острое зрение. Он следит за тобой, даже когда ты ни о чем не подозреваешь. Как будто у него глаза на затылке.

Со временем Мышка стала думать, что Фальшивая Мама чем-то напоминает ястреба. Потому что она все сильнее приставала к девочке, когда отец уезжал в свой второй офис или говорил по телефону за закрытой дверью. Фальшивая Мама знала, что Мышка похожа на птенчиков, беззащитных по сравнению с птицами-родителями. Правда, Фальшивая Мама, в отличие от ястребов, не пыталась съесть Мышку, а действовала тоньше. Задевала девочку локтем, проходя мимо. Забирала последнее печенье «Салерно» с ее тарелки. При каждом удобном случае упоминала, как сильно ненавидит мышей — грязных мелких грызунов.

До появления Фальшивой Мамы Мышка много времени проводила с отцом. Он научил ее ловить бейсбольный мяч, бросать кёрвбол, делать слайд на вторую базу[39]. Они вместе смотрели старые черно-белые фильмы. Играли в «Монополию», карты и шахматы. Даже придумали собственную игру без названия — просто в один дождливый день к ним пришла идея: они вставали в гостиной и бегали по кругу, пока не начинала кружиться голова. А потом нужно было застыть на месте, в какой бы дурацкой позе ты ни оказался. Кто первый пошевелился, тот и проиграл. Обычно проигрывал отец, потому что нарочно поддавался — как и в «Монополии», и в шахматах.

А еще они любили походы. В хорошую погоду грузили все необходимое на заднее сиденье отцовской машины и уезжали в лес. Там девочка помогала ставить палатку и собирать хворост для костра. Они жарили на огне маршмеллоу[40]. Больше всего Мышке нравилось, когда зефирки становились хрустящими и коричневыми снаружи, оставаясь мягкими и белыми внутри.

А вот Фальшивой Маме все это не нравилось, потому что Мышка с отцом отправлялись в поход с ночевкой. Фальшивой Маме не хотелось оставаться в одиночестве. Ей хотелось, чтобы отец Мышки был рядом. Когда она видела их в гараже, пакующими палатку и спальные мешки, то прижималась к отцу так, что Мышке становилось не по себе. Клала ладонь ему на грудь и утыкалась носом в шею, будто нюхая ее. Обнимала, целовала и жаловалась, как ей одиноко и страшно по ночам, когда дома никого нет.

Тогда отец убирал палатку и обещал Мышке «сходить в другой раз». Но Мышка была умной девочкой. Она понимала, что «другой раз» означает «никогда».

Захожу в кабинет и вижу офицера Берга. В ожидании меня он, в отличие от других пациентов, не сидит на кушетке, а расхаживает по комнате и трогает все подряд. Снимает крышки с баночек, наступает на педаль металлической мусорной корзины.

У меня на глазах он берет резиновые перчатки.

— Вы же знаете, что перчатки выдаются не просто так? — спрашиваю я.

Берг сует их обратно в коробку.

— Извините. Вы застали меня на месте преступления.

И объясняет, что его внук просто обожает делать из таких воздушные шары.

— Плохо себя чувствуете, офицер? — интересуюсь я, закрывая за собой дверь и начиная поиск его медицинской карточки. Но пластиковая коробка, в которую обычно кладут карточки пациентов, пуста. Я быстро понимаю, что офицер Берг в добром здравии и пришел не лечиться, а поговорить.

Это не медосмотр, а допрос.

— Я рассчитывал продолжить нашу беседу.

Сегодня у него еще более усталый вид, чем в прошлый раз. Кожа обветренная, красная. Подозреваю, он проводит очень много времени на воздухе, следя за прибывающим и убывающим паромом. В последние дни полицейских на острове больше обычного. Следователи с материка пытаются наступать Бергу на пятки. Интересно, что он об этом думает. В последний раз убийство на острове произошло в 1985 году — кровавое, жуткое и до сих пор нераскрытое. Преступления против собственности здесь бывают часто, а вот против личности — редко. Офицеру Бергу не хочется, чтобы расследование завершилось очередным нераскрытым делом. Ему надо повесить на кого-нибудь это убийство.

— Какую беседу? — уточняю я, присаживаясь на крутящийся стул. И тут же жалею об этом: теперь полицейский возвышается надо мной на добрых два фута. Мне приходится смотреть на него снизу вверх, как ребенку.

— Ту, которую мы начали на днях в вашей машине.

Впервые за несколько дней я чувствую проблеск надежды. Теперь у меня в телефоне есть доказательства, что в тот день, вопреки заявлениям мистера Нильссона, я не ссорилась с Морган Бейнс. В тот день я находилась здесь, в клинике.

— Я уже говорила, что не знакома с Морган. Мы никогда не общались. Возможно, мистер Нильссон обознался? Он уже в годах, — напоминаю я.

— Конечно, и такое возможно, доктор Фоуст… — начинает Берг, но я перебиваю. Меня не интересуют его теории, потому что у меня есть доказательства.

— Вы сказали, что ссора между Морган и мной якобы произошла первого декабря. В пятницу.

Достаю из кармана халата телефон, открываю приложение «фотографии», листаю и нахожу нужную.

— Видите ли, первого декабря я находилась в клинике. Работала здесь весь день. Значит, я не могла ссориться с Морган, потому что нельзя быть в двух местах одновременно, не так ли?

Мои слова звучат самодовольно. Что ж, имею право.

Протягиваю телефон, чтобы полицейский убедился сам. Увидел снимок календаря с маркерной доской с квадратиком, куда Эмма вписала мое имя. Девятичасовая рабочая смена в пятницу, первого декабря.

Офицер Берг рассматривает фотографию и после секундного колебания смиряется с правдой. Кивает, сдаваясь. Отодвигается на самый край кушетки, не сводя глаз со снимка, и потирает глубокие морщины на лбу. Уголки его рта мрачно опускаются.

Я пожалела бы его, не пытайся он повесить на меня убийство Морган.

— Вы, конечно, уже проверили ее мужа и его бывшую жену?

Только после этого вопроса офицер поднимает глаза.

— Почему вы вдруг сказали о них? — То ли он искусный притворщик, то ли всерьез не рассматривал версию, что Джеффри Бейнс мог убить жену. Даже не знаю, что пугает сильнее.

— Просто мне кажется, что логично начать с рассмотрения этих кандидатур. Ведь в наше время женщины погибают в основном от домашнего насилия, не так ли, офицер?

— Больше половины женщин погибли от руки своего партнера, если вы об этом, — подтверждает полицейский.

— Вот именно. Разве этого мало, чтобы допросить мужа Морган?

— У мистера Бейнса алиби. Как вы знаете, во время убийства он находился за границей. Есть доказательства, доктор Фоуст. Видеозапись с мистером Бейнсом в Токио. Его имя в списке пассажиров авиарейса, который вылетел на следующий день после преступления. И в списке гостей отеля.

— Убийство необязательно совершать самому, — замечаю я, но Берг не заглатывает наживку. И отвечает, что в случаях домашнего насилия мужчины, как правило, действуют кулаками, а женщины первыми берутся за оружие.

Я молчу. Тогда он продолжает:

— Разве вы не знаете, доктор? Женщины не всегда жертвы, они могут быть и преступницами. Хотя обычно мужчин клеймят ярлыком «истязатель жены», случается и наоборот. Последние исследования показывают, что более чем в половине случаев женщины первыми прибегают к насилию в нездоровых отношениях. А основная причина убийств в Соединенных Штатах — это ревность.

Не понимаю, к чему это он.

— Как бы то ни было, — продолжает Берг, — я пришел поговорить не о Джеффри Бейнсе или его браке. А о вас, доктор Фоуст.

Но я не хочу говорить о себе.

— Мистер Бейнс раньше был женат. — Полицейский скептически смотрит на меня и отвечает, что он в курсе. — Вы не думали, что за убийством может стоять она? Бывшая жена Джеффри?

— Я думаю, неплохо, если бы для разнообразия вопросы задавал я, доктор Фоуст, а вы на них отвечали.

— Я уже ответила на ваш вопрос, — напоминаю я про предъявленное доказательство. — Кроме того, у меня алиби, как и у Джеффри. В момент смерти Морган я была дома с Уиллом.

Офицер Берг встает с кушетки.

— Когда я приехал сегодня утром, вы принимали пациента. У меня появилось несколько свободных минут, и я заглянул на стойку регистрации к Эмме. Она раньше ходила в одну школу с моим младшим братом. Мы старые знакомые.

И он в своей обычной болтливой манере пускается в пояснения, что Эмма и его дочь Эми дружили много лет, а он сам и его жена, в свою очередь, дружили с родителями Эммы.

Наконец Берг переходит к делу:

— Пока вы заканчивали прием, я поговорил с Эммой. Мне хотелось убедиться, что я расставил все точки над i. Оказалось, не расставил. Потому что я увидел то же самое, что вы мне сейчас показали. И тогда, доктор Фоуст, я спросил Эмму. Просто чтобы быть уверенным. Ведь все мы иногда ошибаемся, правда?

— Понятия не имею, о чем вы, — отвечаю я.

Но все равно невольно напрягаюсь. Прилив храбрости начинает куда-то исчезать.

— Я хотел точно знать, что в расписании не было изменений. И я спросил Эмму. Конечно, мало шансов, что она помнит события недельной или двухнедельной давности. Но Эмма вспомнила, потому что в тот день случилось кое-что необычное: ее дочка заболела, и ее нужно было забрать из школы. Расстройство желудка — вырвало прямо на перемене. Как вы знаете, Эмма — мать-одиночка, и ей нужно было забрать дочку самой. Вот только Эмма помнит, что в тот день в клинике с самого утра царил кавардак. Куча пациентов, ожидающих приема. Она не могла уйти.

Я встаю.

— Так можно описать каждый день в клинике, офицер. К нам ходят почти все, кто живет на острове. К тому же сейчас холодно, сезон гриппа. Не вижу в том дне ничего необычного.

— Видите ли, доктор Фоуст, хотя ваше имя значилось в расписании, вы не находились в клинике с самого утра до самого вечера. В середине дня есть пробел. Ни Джойс, ни Эмма не могут объяснить, где вы были в это время. Эмма помнит, что вы ушли на обеденный перерыв сразу после полудня и вернулись около трех часов дня.

Эти слова для меня как удар под дых.

— Ложь, — резко отвечаю я. Потому что ничего подобного не было. Меня переполняет злость. Наверное, Эмма перепутала дни. Скорее всего, ее дочка заболела в четверг, тринадцатого, когда на дежурство заступила доктор Сандерс.

Но я не успеваю сказать об этом полицейскому, потому что он продолжает:

— Прием троих пациентов перенесли, еще четверо решили подождать. Что касается дочки Эммы, она просидела в кабинете школьной медсестры до конца занятий. Потому что Эмме пришлось остаться в клинике и извиняться за ваше отсутствие.

— Ничего подобного.

— У вас есть доказательства?

Разумеется, нет. Ничего конкретного.

— Можете позвонить в школу, — это все, что мне удается выдавить. — Выяснить у медсестры, в какой день болела дочка Эммы. Поскольку я готова поклясться, что это не первое декабря.

Берг по-прежнему смотрит скептически и ничего не отвечает.

— Я хороший врач, — вот единственное оправдание, которое приходит мне на ум. — Офицер, я спасла много жизней. Больше, чем вы можете себе представить.

Вспоминаю всех пациентов, которые могли умереть, если б не я. Огнестрельные ранения в жизненно важные органы, диабетическая кома, дыхательная недостаточность…

— Я хороший врач, — повторяю я.

— Доктор, меня не волнуют ваши служебные успехи. Я всего лишь пытаюсь втолковать, что ваше местонахождение первого декабря между двенадцатью и тремя часами неизвестно. У вас нет алиби. Я не утверждаю, что вы имеете какое-то отношение к убийству Морган или что вы плохой врач. Просто между вами и миссис Бейнс, судя по всему, существовала неприязнь, враждебность, которая нуждается в объяснении. Так же, как и ваша ложь. Притворство часто хуже преступления, доктор Фоуст. Почему бы вам честно не рассказать, что произошло в тот день между вами и миссис Бейнс?

Я скрещиваю руки на груди. Рассказывать абсолютно нечего.

— Позвольте посвятить вас в один маленький секрет, — реагирует Берг на мое молчание. — Наш остров невелик, слухи расходятся быстро. Длинных языков достаточно.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к нашему разговору.

— Скажем так: ваш муж — далеко не первый, кто положил глаз на миссис Бейнс.

Полицейский смотрит пристально, ожидая моей реакции. Моего возмущения.

Не поддамся.

Сглатываю ком в горле и прячу начинающие трястись руки за спину.

— Мы с Уиллом счастливы в браке. Без ума друг от друга.

Заставляю себя выдержать взгляд Берга. Мы с Уиллом были без ума друг от друга… когда-то. Это полуправда, а не ложь.

Ложь следует потом:

— Уилл ни разу не посмотрел ни на одну женщину, кроме меня.

Офицер улыбается, но как-то натянуто, давая понять, что его так просто не одурачить.

— Что ж, — он тщательно подбирает каждое слово, — мистеру Фоусту очень повезло. Вам обоим повезло. Счастливые браки в наше время — редкость. — Поднимает левую руку, демонстрируя безымянный палец без кольца. — Два раза был женат — и два раза разводился. Больше никаких свадеб. Как бы то ни было, не исключено, что я их неправильно понял.

У меня нет железной выдержки. Знаю, что так нельзя, но все равно заглатываю наживку.

— Кого — их?

— Матерей, которые толпятся у школьных ворот и ждут, когда у детей закончатся уроки. Вы, конечно, знаете, как они любят поболтать, посплетничать. Для большинства это единственный разговор с другим взрослым за весь день, пока их мужья не вернутся с работы.

По-моему, это крайне женоненавистническое утверждение. Будто женщины сплетничают, пока мужья работают. Интересно, что подумал Берг о нашем с Уиллом распределении семейных обязанностей?

Я молчу, поэтому он продолжает:

— Когда я расспрашивал их, они намекали, что ваш муж и миссис Бейнс были весьма… Как бы это лучше выразиться? — размышляет вслух Берг. — Дружны. Да, именно так. Он и сам говорил, что они дружат.

— Вы же видели Уилла, — немедленно реагирую я. — Он общителен, легко ладит с людьми и всем нравится. Неудивительно, что они дружили.

— Неудивительно? — переспрашивает Берг. — А вот меня немножко удивили некоторые подробности. Женщины сказали, что ваш муж и миссис Бейнс стояли очень близко друг к другу и шептались, чтобы никто не услышал. Одна из них сделала фото.

— Сфотографировала Уилла с Морган? — возмущенно перебиваю я. Эта сплетница не только распускала слухи о моем муже, но и фотографировала его? С какой целью?

— Успокойтесь, доктор Фоуст, — тон полицейского становится покровительственным. Внешне я спокойна, хотя сердце колотится как бешеное. — Вообще-то она снимала своего сына, выходящего из школы. Он получил награду от директора.

Берг находит в планшете снимок и показывает. Сын той женщины на переднем плане. Ему лет десять. Копна белокурых волос спадает на глаза, зимняя куртка расстегнута, шнурки на ботинке развязались. В руках он держит грамоту с надписью «Награда от директора». Ими очень гордятся в начальной школе, хотя реальная их ценность нулевая: к концу года каждый ученик получит точно такую же. Но для детей это важно. Мальчик широко улыбается. Он явно гордится грамотой.

На заднем плане снимка Уилл и Морган — они стоят именно так, как описывал офицер Берг. Так близко друг к другу, что мои внутренности сводит судорогой. Уилл повернулся к ней лицом, накрыл своей ладонью ее руку. У Морган очень грустный вид. Уилл слегка наклонился к ней — на двадцать-тридцать градусов. Между ними всего несколько дюймов. Его губы приоткрыты, глаза пристально смотрят в глаза.

Они о чем-то беседуют.

Что говорил ей Уилл в тот момент, когда был сделан снимок?

Что за секрет рассказывал, почему стоял так близко?

— По-моему, все это как-то подозрительно, — полицейский забирает фотографию.

— Я не спрашивала вашего мнения, — думаю я вслух. Начинаю злиться и уже не могу остановиться. — Я видела, как вы кладете что-то в почтовый ящик Нильссонов, офицер. Даже два раза. Там были деньги. — Мой голос звучит обвиняюще.

Офицер Берг сохраняет спокойствие.

— Откуда вы знаете, что там деньги?

— Мне стало любопытно. Я проследила за вами и заглянула в почтовый ящик после вашего ухода.

— Взлом почты — это преступление. За него полагается суровое наказание, миссис Фоуст. До пяти лет тюрьмы или крупный штраф.

— Но это ведь не почта, так? Почту пересылают через почтовое отделение. А вы положили конверт прямо в ящик. По-моему, это тоже преступление.

Полицейский молчит.

— Что вы передавали, офицер? Откат? Деньги за молчание?

Потому что нет других логических объяснений, зачем офицеру Бергу нужно тайком класть конверт с деньгами в ящик Нильссонов. И тут элементы головоломки встают на места.

— Вы заплатили мистеру Нильссону за его ложь? — продолжаю я с отвращением. — Что он якобы видел, как я ссорилась с Морган?

Если найти убийцу не получается, Бергу нужен козел отпущения. На кого можно повесить убийство Морган Бейнс.

Он выбрал меня.

Берг прислоняется к краю стола и сжимает руки. Я делаю глубокий вдох и собираюсь с силами, чтобы перевести разговор в другое русло.

— И сколько сейчас стоит помешать правосудию?

— Прошу прощения?..

— Сколько вы заплатили мистеру Нильссону за его ложь? — Вопрос сформулирован предельно ясно.

Ненадолго повисает тишина. Берг смотрит на меня; удивление на его лице сменяется грустью.

— Мне почти жаль, что это не так, доктор, — он опускает голову. — Увы, дело в другом. У Нильссонов трудные времена. Они на грани банкротства. У их сына неприятности, и Джордж с Поппи потратили половину всех сбережений, чтобы его выручить. Теперь ходят слухи, что городские власти заберут у них дом, если Джордж не сможет заплатить муниципальные налоги. Бедный Джордж… — Полицейский вздыхает. — Но он очень гордый. Скорее разорится, чем попросит о помощи. Я помогаю ему анонимно, чтобы это не выглядело подачкой. Был бы очень признателен, если б вы не распространялись об этом.

Он делает шаг в мою сторону:

— Послушайте, доктор. Между нами, я не считаю вас способной на убийство. Но, будем откровенны, супруги не обеспечивают надежное алиби. Они предвзяты, у них есть мотив солгать. То, что и вы, и ваш муж утверждаете, будто находились у себя дома в момент убийства, не является неопровержимым алиби. И прокурор это поймет. А с учетом свидетельских показаний мистера Нильссона у вас намечаются кое-какие неприятности.

Я молчу.

— Если вы поможете мне, я сделаю все, чтобы помочь вам.

— И что же вы хотите от меня?

— Правду.

Но я уже рассказала правду.

— Я была с вами предельно честна.

— Вы уверены?

Я отвечаю «да». Какое-то время Берг время пристально смотрит на меня. Потом приподнимает шляпу и уходит.

Ночью мне трудно заснуть. Я провожу бо́льшую часть времени без сна, настороже, ожидая, когда Имоджен прокрадется в спальню. Вздрагиваю от каждого звука, думая, что открывается дверь, что по полу тихо шуршат шаги. На самом деле дом просто демонстрирует свою дряхлость: трубы протекают, котел агонизирует. Пытаюсь успокоить себя напоминанием, что Имоджен заходила только один раз и только из-за моего поступка. Не просто так. Твержу себе, что она больше не придет, но страхи не рассеиваются.

Еще я вспоминаю фотографию, которую показал Берг. Интересно, Уилл утешал Морган, потому что она выглядела печальной? Или сказал что-то такое, из-за чего она расстроилась?

Чем мой муж мог расстроить малознакомую женщину?

Наконец наступает утро. Уилл идет готовить завтрак. Я жду наверху, пока Имоджен — совсем рядом, чуть дальше по коридору — собирается в школу. Слышу, как она выходит из комнаты и топочет по лестнице. Ее тяжелые шаги полны злобы.

Слышу, как она разговаривает внизу с Уиллом. Выхожу в коридор, но как ни стараюсь, не могу разобрать ни слова. Затем входная дверь открывается и с грохотом захлопывается. Имоджен ушла.

Когда я спускаюсь, Уилл стоит на кухне. Мальчишки сидят за столом, завтракая приготовленными им французскими тостами.

— Есть минутка? — спрашивает муж. Выхожу за ним в гостиную, чтобы поговорить наедине. Его лицо бесстрастно, длинные волосы собраны в аккуратный пучок. Он прислоняется к стене и выдерживает мой взгляд.

— Я побеседовал этим утром с Имоджен насчет твоих тревог.

Моих тревог. Не наших. Надеюсь, он не употребил эту формулировку в разговоре с Имоджен. Иначе она возненавидит меня еще сильнее.

— Я спросил о фотографии, которую, по твоим словам, ты видела в ее телефоне. Сказал, что хочу взглянуть на нее.

От меня не укрылось, как тщательно Уилл подбирает выражения. «По твоим словам», «ты видела».

— И?.. — тороплю его я, чувствуя, как он колеблется. Уилл опускает взгляд. Видимо, Имоджен что-то натворила. — Она показала тебе фотографию Элис? — спрашиваю я с надеждой, что он увидел то же, что и я. Что табурет стоял вертикально, далеко от агонизирующих ног Элис. Полночи я не спала из-за мыслей об Уилле и Морган, и еще полночи — из-за мыслей об этом. Как женщина могла спрыгнуть со стоящего в пяти футах от нее табурета и повиснуть в петле?

— Я проверил ее телефон. Просмотрел все фотографии. Все три тысячи. Сэйди, там нет того, что ты описывала.

У меня подскакивает давление. Чувствую внезапный жар и прилив злости.

— Она удалила снимок. — Я просто констатирую факт. Конечно, Имоджен так и сделала. — Уилл, он точно был. Ты проверил папку недавно удаленных файлов?

Он отвечает, что да. И там тоже ничего нет.

— Значит, она стерла его безвозвратно. Ты ее саму спрашивал?

— Да, Сэйди. Спросил, куда делась фотография. Имоджен ответила, что ее никогда не было. Сказала, что ушам своим не верит, что ты могла выдумать такое. И расстроилась. Говорила, что ты испытываешь к ней неприязнь.

У меня нет слов. Могу только ошеломленно таращиться. Заглядываю Уиллу в глаза. Он тоже считает, что я это выдумала?

Уилла зовет Тейт: хочет еще французских тостов. Муж возвращается на кухню, я — за ним.

— Ты же понимаешь, что она врет?

После этих слов Отто поворачивается ко мне. Уилл кладет на тарелку Тейта еще один ломтик французского тоста и ничего не отвечает. Его молчание задевает меня за живое. Если он не верит, что Имоджен лжет, то, значит, солгала я.

— Послушай, дай мне немного времени подумать. Понять, что делать. Я выясню, можно ли как-то восстановить удаленные фотографии.

Уилл протягивает мне мои таблетки, я запиваю их кофе. На муже сегодня рубашка хенли[41] и брюки с широкими карманами, потому что у него лекции. Собранная рабочая сумка ждет его у двери. В последние дни Уилл начал читать новую книгу, она тоже торчит из сумки. Твердый переплет, суперобложка, оранжевый корешок.

Интересно, есть ли внутри фотография Эрин?

Тейт искоса смотрит из-за стола. Хоть я и пыталась извиниться, он все еще злится за недавний случай с куклой и попыткой заставить меня поиграть. Собираюсь купить ему сегодня новый набор лего. Это всегда поднимает детям настроение.

Мы с Отто выходим из дома и садимся в машину. Сегодня он молчаливее обычного. Вижу по его глазам: что-то не так. Отто знает про напряженность в наших с Уиллом отношениях и про Имоджен больше, чем показывает. И это естественно. Ему уже четырнадцать, и он совсем не глуп.

— Всё в порядке? — спрашиваю я. — Ни о чем не хочешь поговорить?

— Нет, — коротко отвечает Отто, отводя взгляд.

Подбрасываю его до пристани, высаживаю и осматриваю набережную в поисках Имоджен. Ее здесь нет. Паром приходит и уходит. После отплытия Отто я выхожу из машины и покупаю в кассе билет на следующий рейс на материк. Возвращаюсь в машину и жду. Через полчаса заезжаю на транспортную палубу, паркуюсь, сажусь на скамейку и разглядываю океан. Сейчас только восемь утра. В моем распоряжении почти весь день. Уилл на работе и не узнает, чем я занимаюсь.

Когда паром пересекает залив, мне становится легче. Наш остров уменьшается в размерах и становится всего лишь одним из множества островков у побережья штата Мэн. Берег приближается; передо мной вырастает город, наполненный домами, людьми и шумом. Я временно выбрасываю из головы мысли об Имоджен.

Полиция просто ищет козла отпущения. Офицер Берг пытается повесить убийство на меня. Чтобы очистить свое имя, нужно самой выяснить, кто убил Морган.

Не тратя время попусту, ищу в телефоне информацию о бывшей жене Джеффри, Кортни, которая живет где-то здесь, на материке. Потому что на острове я ее никогда не видела. К тому же после отпевания она у меня на глазах заехала в красном «Джипе» на паром и скрылась за горизонтом.

Вбиваю в поисковик «Кортни Бейнс». Найти ее оказалось очень просто: она суперинтендант местного школьного округа[42], так что ее имя повсюду. Все новости профессионального характера, ничего личного. «Суперинтендант Бейнс одобряет повышение зарплат учителям и обслуживающему персоналу». «Суперинтендант Бейнс выражает беспокойство по поводу недавнего всплеска насилия в школе».

Нахожу адрес администрации и ввожу в приложение с картой. Всего восемь минут езды от паромного терминала. Буду на месте к восьми тридцати шести утра.

Паром причаливает. Я возвращаюсь в машину, завожу мотор и, получив разрешение, съезжаю на берег.

Направляюсь к школьной администрации, следуя указаниям приложения. Этот городишко — ничто по сравнению с Чикаго. Население меньше ста тысяч, ни одного дома выше пятнадцати этажей. И все-таки это полноценный город.

Административное здание, расположенное в самом центре, явно старое. Въезжаю на стоянку, ищу место для парковки. Честно говоря, понятия не имею, что мне здесь делать. Не представляю, что скажу суперинтенданту Бейнс, когда мы встретимся.

На ходу, пробираясь через парковку, придумываю план. Я заботливая родительница. Над моим ребенком издеваются. В это не так уж трудно поверить.

Миную первый ряд машин и замечаю «Джип» Кортни Бейнс — тот самый красный внедорожник, что отъезжал от церкви. Подхожу, оглядываюсь, дабы убедиться, что рядом никого, и дергаю дверцу. Разумеется, заблокирована. Никто в своем уме не оставит машину незапертой. Заглядываю в салон, но не вижу ничего подозрительного.

Иду в здание администрации. Меня приветствует секретарша:

— Доброе утро. Чем мы можем вам помочь?

Она выражается во множественном числе, хотя в помещении больше никого нет.

Я отвечаю, что хотела бы поговорить с суперинтендантом.

— Вам назначено, мэм?

Конечно, мне не назначено.

— Я совсем ненадолго, — отвечаю ей.

Секретарша смотрит на меня.

— Значит, вам не назначено?

— Нет.

— Мне очень жаль, но сегодня у суперинтенданта очень плотный график. Вы можете записаться на прием завтра.

Она бросает взгляд на монитор и сообщает, когда суперинтендант будет свободна.

Но я уже здесь и хочу видеть Кортни не завтра, а сегодня.

— Завтра я не могу… — с ходу придумываю слезливую историю про больную мать, которой завтра нужно на химиотерапию. — Пожалуйста, всего на три минутки…

Даже не знаю, чего я добьюсь за три минуты. И добьюсь ли вообще хоть чего-то. Мне просто хочется поговорить с Кортни. Понять, что она за человек. Способна ли на убийство. Хватит ли для этого трех минут?

Впрочем, неважно: секретарша энергично мотает головой и повторяет, что ей очень жаль, но сегодня у суперинтенданта очень плотный график.

— Можете оставить номер своего мобильного, — предлагает она. Тянется за бумагой и ручкой, но не успеваю я продиктовать его, как мрачный пронзительный женский голос зовет ее по внутренней связи.

Я знаю этот голос. В последнее время он звучит у меня в ушах почти каждый раз, когда я закрываю глаза.

Я не жалею о том, что сделала.

Секретарша встает, обещает скоро вернуться и уходит. Я остаюсь одна. Первая мысль — уйти. Просто уйти. У меня нет никакого шанса пройти мимо секретарши, не прибегнув к отчаянным мерам. А сейчас все не так уж безнадежно, нет…

Направляюсь к двери. На стене позади меня — вешалка для одежды: чугунная рама с крючками. На одном из них висит черно-белая клетчатая куртка.

Я узнаю ее: это куртка Кортни Бейнс. Та самая, в которой Кортни вышла из церкви, где отпевали Морган, и заторопилась к машине.

Делаю глубокий вдох, прислушиваюсь к голосам, звукам шагов. Кругом тихо. Я подкрадываюсь к куртке, ощупываю и, не раздумывая, сую руки в карманы. И сразу на что-то натыкаюсь — это ключи Кортни.

Смотрю на связку на ладони. Пять серебристых ключей на кожаном брелоке.

За спиной открывается дверь — резко и внезапно. Без всякого предупреждения вроде звука шагов.

Поворачиваюсь, по-прежнему держа ключи. Положить их обратно нет времени.

— Прошу прощения за ожидание. — Секретарша садится на место. У нее в руках стопка бумаг, чему я рада: она смотрит в бумаги, а не на меня.

Быстро отхожу от вешалки, пряча ключи в кулаке.

— На чем мы остановились?

Я напоминаю. Диктую имя, номер телефона и прошу, чтобы суперинтендант позвонила, когда будет время. Имя и номер фальшивые.

— Спасибо, вы очень помогли. — Я поворачиваюсь к выходу.

Вскоре уже забираюсь в салон «Джипа». Необдуманный поступок. Эта идея пришла ко мне, только когда я оказалась возле машины Кортни с ключами в руке. Глупо не воспользоваться шансом, который предоставила сама судьба — цепочка случайных событий, к которым я не имела никакого отношения.

Отпираю дверцу со стороны водителя и забираюсь внутрь. Быстро осматриваюсь: не в поисках чего-то конкретного, а скорее пытаясь понять образ жизни этой женщины. Она слушает музыку кантри, хранит груду салфеток из «Макдоналдса», читает журнал «Правильное домоводство» — его последний номер валяется на пассажирском сиденье среди россыпи писем.

К моему огромному разочарованию, я не обнаруживаю никаких улик, свидетельствующих о том, что Кортни Бейнс — убийца.

Вставляю ключ в замок зажигания и завожу мотор.

На приборной панели есть навигатор. Нажимаю кнопку меню и выбираю опцию «домой».

Не к себе, конечно, а к Кортни Бейнс.

Оказывается, она живет на Брэкет-стрит. Всего в трех милях езды.

Вариантов нет. Надо ехать.

Со временем Мышка поняла, что у Фальшивой Мамы две стороны — как у монеты.

Когда отец Мышки был дома, она по утрам целый час одевалась и делала прическу. Красила губы симпатичной ярко-розовой помадой и душилась. Готовила завтрак для Мышки и отца перед тем, как тот займется работой, — причем не привычные девочке хлопья, а другие блюда: например, оладьи, блины, яйца «бенедикт». Мышка никогда раньше не пробовала ни блинов, ни яиц «бенедикт». Отец давал на завтрак только хлопья.

Когда отец Мышки был дома, голос Фальшивой Мамы становился теплым, мягким — просто очаровательным. Она называла Мышку милашкой, дорогушей и куколкой.

— Хочешь, я посыплю твои блинчики сахарной пудрой, куколка? — сюсюкала Фальшивая Мама с шейкером в руке, готовая посыпать блины кучей восхитительной сахарной пудры, которая растает во рту. Девочка качала головой, хотя ей очень хотелось этой пудры. Но даже в шесть лет она понимала, что за хорошие вещи иногда приходится платить, а Мышке этого не хотелось. Она начала скучать по холодным отцовским хлопьям, потому что никакой платы за них не требовалось — только молоко и ложка.

Когда отец Мышки оставался дома, Фальшивая Мама была сама доброта. Но так получалось не всегда: ему приходилось много ездить по делам. Нередко он уезжал на несколько дней.

До того как отец уехал по делам в первый раз, Мышка никогда не оставалась наедине с Фальшивой Мамой надолго, и ей этого совсем не хотелось. Но она ничего не сказала отцу, потому что знала, как сильно он любит эту женщину. Ей не хотелось ранить его чувства.

Вместо этого она просто сжимала его ладонь, пока он прощался. Думала, что если держать очень крепко, отец не уйдет. А если и уйдет, то возьмет ее с собой. Мышка была маленькой и вполне поместилась бы в его чемодане. И сидела бы там тише мыши.

Но отец поступил по-другому.

— Вернусь через несколько дней, — пообещал он. Не уточнив, через сколько именно. Мягко высвободил руку, поцеловал дочь в лоб и ушел.

— Мы с тобой прекрасно поладим, — пообещала Фальшивая Мама, поглаживая рукой каштановые пряди Мышки. Девочка стояла в дверях, стараясь не расплакаться: липкие пальцы Фальшивой Мамы дернули ее за волосы. Наверное, не нарочно, но кто знает… В любом случае Мышка вздрогнула от боли и шагнула вперед, пытаясь остановить отца, пока он не ушел.

Рука Фальшивой мамы легла на плечо девочки и сжала очень крепко, не отпуская.

А вот это уже точно нарочно.

Мышка осторожно подняла глаза на Фальшивую Маму, не зная, чего ждать. Нахмуренных бровей, сердитого взгляда? Оказалось — ни того ни другого. Пугающая улыбка, от которой все скрутило внутри.

— Если не хочешь неприятностей, оставайся на месте и скажи папочке «до свидания», — приказала Фальшивая Мама. Мышка повиновалась.

Они смотрели вслед отцовскому автомобилю. Стояли в дверях, глядя, как он скрывается за поворотом. Только тогда хватка Фальшивой Мамы на плече Мышки немного ослабла.

Как только отец исчез из виду, Фальшивая Мама стала злой. В мгновение ока мягкий, очаровательный, теплый голос превратился в холодный. Женщина отошла от двери, пинком захлопнув ее, и прикрикнула на Мышку. Велела перестать смотреть вслед отцу, потому что он все равно уехал.

— Он вернется нескоро, так что смирись.

И велела отойти от двери.

Затем обежала взглядом комнату, ища, к чему бы прицепиться. И нашла Мистера Медведя — бурого игрушечного медвежонка, любимца Мышки, примостившегося в уголке дивана с пультом от телевизора под крошечной пушистой лапкой. Мистер Медведь, как обычно, смотрел телевизор — те передачи, которые нравились самой Мышке.

Но Фальшивой Маме не хотелось, чтобы медведь смотрел телевизор. Не хотелось, чтобы его вообще было видно. Она ухватила его за лапу, сдернула с дивана и приказала девочке не разбрасывать свои дурацкие игрушки, пока они не отправились на помойку. Затем яростно тряханула медведя и швырнула на пол.

Мышка уставилась на любимую игрушку, валявшуюся на полу. Медведь казался спящим, а может, мертвым, учитывая, как сильно трясла его Фальшивая Мама. Даже шестилетняя девочка знала, что нельзя так обращаться с живыми существами.

А еще Мышка знала, что лучше держать рот на замке и слушаться. Но она не могла поступить иначе.

— Мистер Медведь совсем не дурацкий! — крикнула она, подбежала к медведю и прижала к груди, утешая. Провела ладонью по плюшевой шерстке и проворковала зверьку на ухо: — Ш-ш-ш. Все будет хорошо, Мистер Медведь.

— Не смей огрызаться, — сказала Фальшивая Мама. — Твоего отца нет, так что слушайся меня. Я здесь главная. Убирай за собой, мелкий грызун. Слышишь, Мышка?

И она расхохоталась.

— Мышка, — повторила насмешливо. И начала рассказывать, как ненавидит мышей — этих вредителей. Их лапки испачканы фекалиями, они переносчики микробов, из-за них люди заболевают…

— Откуда у тебя такое прозвище, а, грязный мелкий грызун?

Девочка сама не знала и ничего не ответила. Фальшивая Мама разозлилась:

— Ты что, оглохла?

Она нависла над девочкой. Ее лицо оказалось совсем близко. Мышка была маленькой, ростом всего три с половиной фута. Она едва доставала Фальшивой Маме до талии — как раз до того места, где из-за пояса джинсов торчала красивая футболка.

— Отвечай, когда я с тобой разговариваю.

Фальшивая Мама поднесла палец к носу Мышки. Так близко, что щелкнула по нему. Мышка не поняла, нарочно или нет (или случайно-нарочно), но ей стало больно. Больно и страшно.

— Я не знаю, почему папа так называет меня, — честно ответила девочка. — Просто называет, и все тут.

— Ты что, дерзишь, мелкий грызун? Никогда не смей дерзить мне!

Женщина ухватила Мышку за запястье и начала трясти, совсем как Мистера Медведя. Трясти, пока у девочки не заболели голова и рука. Она пыталась высвободиться, но Фальшивая Мама только сжимала крепче, впиваясь в кожу длинным ногтями.

Когда руку наконец отпустили, девочка заметила на ней красные следы от ногтей в форме полумесяца.

Глаза налились слезами. Рука и голова болели, но еще сильнее болело сердце. Когда Фальшивая Мама трясла ее, Мышке было противно и страшно. Никто никогда так не разговаривал с ней и не тряс ее. Ей не нравились эти новые ощущения. Она даже чуть-чуть обмочилась: одна капля сбежала по ноге и впиталась в ткань штанов.

Увидев, что губы Мышки задрожали, Фальшивая Мама расхохоталась так, что слезы навернулись на глаза.

— И что ты сделаешь? Разревешься как младенец? Просто прекрасно. Дерзкая плакса — ну и оксюморон[43]…

Она снова рассмеялась. Хотя Мышка знала многое, она не знала значения слова оксюморон. Зато знала значение слова идиот. И подумала, что ее назвали идиоткой[44]. Что ж, не самый гадкий поступок Фальшивой Мамы.

Женщина велела Мышке убираться с глаз долой: надоело видеть ее наглое плаксивое личико.

— И не возвращайся, пока не разрешу, — добавила она.

Грустная Мышка отнесла медвежонка к себе в комнату, осторожно закрыла дверь, уложила Мистера Медведя в кровать и спела ему на ушко колыбельную. Прилегла рядом и заплакала.

Девочка уже поняла: она не расскажет отцу о том, что сказала и сделала Фальшивая Мама. И не расскажет об этом даже настоящей маме. Отчасти потому, что она не ябеда, но в основном потому, что знала, как сильно отец любит Фальшивую Маму. Мышка видела любовь в его глазах каждый раз, когда он смотрел на эту женщину. Девочке не хотелось делать ему больно: узнай он о случившемся, ему станет очень грустно. Даже грустнее, чем Мышке сейчас. Она была чуткой девочкой и не хотела никого и никогда расстраивать. Особенно отца.

Запоминаю адрес, пересаживаюсь в свою машину и направляюсь к дому Кортни. Паркуюсь в ряду, легко поместившись между двумя машинами. Выхожу, прихватив ключи Кортни.

В обычной ситуации я не решилась бы на такое, но сейчас меня загнали в угол.

Первым делом стучу. К двери никто не подходит.

Верчу связку в ладони. Подойти может любой ключ. Пробую один — не тот.

Оглядываюсь через плечо. Вижу на границе парка, у самой дороги, женщину с собакой. Женщина нагнулась, убирая собачьи экскременты в пакет. Она не видит меня.

Пробую второй ключ. На этот раз ручка поворачивается. Теперь я на пороге дома Кортни Бейнс. Захожу и запираю за собой дверь. Внутри довольно мило. Все выдержано в одном, весьма впечатляющем стиле: дверные арки, ниши в стенах, встроенные деревянные шкафы. Но в то же время все выглядит заброшенным и нелюбимым. Вещей немного, но в доме не прибрано. Россыпи писем на диване, две пустые кофейные чашки на деревянном полу. Корзина с бельем у подножия лестницы. Детские игрушки в углу комнаты — с ними явно давно не играли.

Зато на стенах фотографии — слегка покосившиеся и запылившиеся.

Подхожу и уже собираюсь смахнуть с них пыль, но в последний момент вспоминаю, что останутся отпечатки пальцев — улики, — и отдергиваю руку. Роюсь в карманах куртки и надеваю зимние перчатки.

На снимках — Джеффри, Кортни и их маленькая дочка. Странно. Если б мы с Уиллом поссорились и разошлись, я убрала бы его фотографии из дома, чтобы они не напоминали о нем ежедневно. Кортни же хранит не только семейные, но и свадебные снимки. Романтические сценки с поцелуями. Интересно, что это значит? Она по-прежнему испытывает к нему чувства? Готова позабыть о его интрижке, разводе и новом браке? Думает, у них все еще есть шанс воссоединиться, или просто тоскует по прошлой любви?

Брожу по коридорам, заглядываю в спальни, ванные комнаты, на кухню. Дом трехэтажный, но тесный. Обстановка спартанская. Кровать в детской спальне разрисована лесными зверушками — оленями, белками и так далее. На полу коврик.

Следующая комната — рабочий кабинет. Подхожу к письменному столу, наугад выдвигаю ящики — сама не знаю, что ищу. Вижу фломастеры, стопки бумаги, коробку с канцелярскими принадлежностями и прочее.

Возвращаюсь вниз. Открываю и закрываю дверцу холодильника. Отдергиваю занавеску и выглядываю наружу — убедиться, что возле дома никого нет.

Как скоро Кортни обнаружит пропажу ключей?

Осторожно сажусь на диван, чтобы ничего не сдвинуть. Просматриваю письма, кладя их обратно в том же порядке на случай, если в этой неразберихе есть какая-то непонятная мне система. В основном там счета и реклама, но есть, например, и заявления в суд. Надпись «штат Мэн» побуждает открыть конверты и извлечь содержимое — по-прежнему в перчатках.

Я никогда не была сильна в юриспруденции, но фразы «ребенок в опасности» и «немедленная передача под опеку» бросаются в глаза. Вскоре я понимаю: Джеффри и Морган пытались добиться полного опекунства над ребенком Джеффри от Кортни.

Мне становится грустно от одной мысли, что кто-то попытался бы забрать у меня Отто или Тейта. Даже не знаю, что сделаю в таком случае. Но одно знаю точно: попытки разлучить мать с ребенком никогда ни к чему хорошему не приводят.

Засовываю документы обратно в конверты, предварительно сфотографировав на телефон, и кладу письма на место. Поднимаюсь с дивана и выскальзываю из дома через парадную дверь. Пока что мои поиски закончены. Не знаю, хватит ли улик, чтобы заподозрить Кортни в убийстве, но их вполне достаточно, чтобы к ней появились вопросы.

Засовываю ключи в карман сумки на молнии. Потом избавлюсь от них. Люди ведь часто теряют ключи, не так ли? Обычное дело.

Я уже на полпути к своей припаркованной на другой стороне улицы машине, когда звонит мобильный. Достаю его из сумки и отвечаю на звонок.

— Миссис Фоуст? — раздается голос в трубке. Не всем известна моя профессия.

— Да, это я.

Женщина на другом конце сообщает, что мне звонят из средней школы. Невольно думаю об Отто, о нашем коротком разговоре по дороге на пристань сегодня утром. Что-то беспокоило его, но он не хотел говорить, что именно. Он пытался что-то мне сообщить?

— Я пробовала связаться с вашим мужем, но у него автоответчик, — говорит женщина.

Смотрю на часы. Сейчас у Уилла лекция.

— Хотела узнать, как там Имоджен. Учителя заметили, что сегодня ее нет на занятиях. Она не забыла про уроки?

Чувствую облегчение от того, что звонят не по поводу Отто. Вздыхаю и отвечаю: «Нет. Видимо, она прогуливает». Не собираюсь ничего выдумывать ей в оправдание.

Тогда женщина не слишком доброжелательно объясняет, что Имоджен обязана ходить в школу и что вскоре она превысит допустимое число пропусков занятий без уважительных причин.

— Миссис Фоуст, вы отвечаете за то, чтобы Имоджен была в школе, — сообщает она. И добавляет, что скоро будет встреча, на которой должны присутствовать я, Уилл, Имоджен, учителя и представители школьной администрации. Попытка исправить ситуацию, так сказать. Если это ни к чему не приведет, то школе придется действовать согласно правовому протоколу.

Закончив разговор, я сажусь в машину, но перед тем как тронуться, отправляю Имоджен сообщение:

Ты где?

Я не жду ответа, но он приходит:

Найди меня.

Имоджен решила поиграть со мной.

Следом приходит несколько фотографий. Снимки надгробий, мрачного пейзажа, склянки с рецептурными таблетками. Это таблетки от фибромиалгии — антидепрессант и анестетик одновременно. Такие принимала Элис. На этикетке — ее имя.

Мне нужно добраться до Имоджен, пока она не совершила какую-нибудь глупость — не приняла необдуманное решение, которое не получится отменить. Набираю скорость, на время выбросив из головы найденные в доме Кортни бумаги. Поиски убийцы Морган придется отложить.

В тот вечер Фальшивая Мама не покормила Мышку ужином, хотя девочка слышала, как она что-то готовит на кухне, и чуяла, как запах еды поднимается на второй этаж через вентиляцию и просачивается в щель под дверь ее комнаты. Мышка не знала, что это, но от одного только запаха у нее заурчало в животе. Ей хотелось есть. Но она не могла, потому что Фальшивая Мама не стала с ней делиться.

Девочка осталась голодной. Она понимала, что лучше не спрашивать об ужине, потому что Фальшивая Мама прямо приказала не показываться на глаза без разрешения. И пока не разрешила.

Солнце село, небо потемнело. Мышка пыталась не обращать внимания на урчание в животе. Она слышала, как Фальшивая Мама шумно возится внизу. Это продолжалось довольно долго даже после ужина: женщина мыла посуду, смотрела телевизор…

А потом стало тихо.

Хлопнула дверь. Мышка решила, что Фальшивая Мама легла спать.

Девочка приоткрыла на дюйм дверь своей комнаты, затаив дыхание и стараясь действовать бесшумно. Надо убедиться, что Фальшивая Мама не выйдет в любой момент и что это не ловушка.

Мышка знала, что ей пора спать. Она пыталась заснуть. Хотела заснуть.

Но голод не давал покоя.

И, что еще хуже, хотелось в туалет, очень-очень хотелось. Ванная комната находилась внизу. Мышка долго терпела, но вряд ли смогла бы терпеть и дальше. Уж до утра точно не продержалась бы. Но и делать дела прямо в комнате тоже не хотелось, потому что ей уже шесть — слишком взрослая для такого.

Однако Мышке запретили покидать комнату без разрешения. Поэтому девочка прижала ноги друг к другу, стараясь удержать мочу внутри, и вдобавок сжала рукой между ногами, думая, что это поможет.

Но вскоре в животе стало слишком больно: Мышка была голодна и хотела в туалет.

Девочка уговорила себя спуститься вниз, что оказалось нелегко: она была не из тех, кто любит нарушать запреты. Она старалась всегда быть послушной и никогда не попадать в неприятности.

Но затем Мышка вспомнила, что Фальшивая Мама не приказывала ей сидеть в спальне — девочка сама так решила. Ей только сказали: «Убирайся с глаз моих». Значит, если Фальшивая Мама спит, то не увидит спустившуюся вниз Мышку (если, конечно, не умеет видеть с закрытыми глазами), так что никакие запреты нарушены не будут.

Она распахнула дверь своей комнаты. Раздался скрип. Мышка замерла в страхе: не проснется ли от этого шума Фальшивая Мама? Сосчитала про себя до пятидесяти. В доме по-прежнему стояла тишина: никаких признаков пробуждения. Тогда девочка выскользнула из комнаты. Крадучись спустилась по ступенькам. Пересекла гостиную. На цыпочках пробралась в сторону кухни. Сразу за кухней начинался коридор, который сворачивал в сторону спальни, где находилась Фальшивая Мама. Мышка заглянула за угол и с облегчением убедилась, что дверь плотно закрыта. Никакой щелочки.

Желание сходить в туалет пересилило голод, и девочка первым делом направилась в ванную. От ванной до спальни было всего несколько футов, и Мышка ужасно трусила. Она осторожно приблизилась к двери ванной, стараясь не отрывать ног от пола.

В доме было темно. Не кромешная темнота, но приходилось ощупывать стены кончиками пальцев, чтобы ни на что не наткнуться. Мышка не боялась темноты. Она была из тех детей, которые почти ничего не боятся, потому что дома всегда чувствовала себя в безопасности. Во всяком случае, до появления Фальшивой Мамы: теперь все было по-другому. Тем не менее ее тревожила совсем не темнота.

Она вошла в ванную комнату и осторожно закрыла дверь. Свет включать не стала, так что внутри стоял кромешный мрак: ни окна, через которое проник бы лунный лучик, ни ночника в комнате не было.

Мышка на ощупь добралась до унитаза. К счастью, крышка была уже поднята и ей не пришлось шуметь. Девочка приспустила штанишки до колен и села так медленно, что у нее стало жечь в ногах. Она пыталась сдерживаться: делать всё небыстро и бесшумно. Но она слишком долго терпела. Так что, едва открылись «шлюзы», хлынул поток — бурный и громкий. Мышка была уверена, что ее услышали все соседи. А самое главное — услышала Фальшивая Мама, которая была совсем рядом — через коридор, в спальне отца.

Сердце бешено заколотилось. Ладони вспотели. Колени дрожали так, что, когда девочка закончила и натянула штаны на худые бедра, ей оказалось трудно стоять. Ноги тряслись, угрожая подломиться, словно ножки стола, когда Мышка лазила по нему, спасаясь от извергающейся в комнату горячей лавы.

Облегчившись и надев штаны, Мышка еще долго стояла в ванной без света, даже не вымыв руки. Она хотела убедиться, что не разбудила Фальшивую Маму. Иначе та вышла бы в коридор и увидела Мышку.

Девочка сосчитала про себя до трехсот. И еще раз до трехсот. И только потом вышла из ванной. Даже не смыла за собой, боясь шума. Так и оставила плавать в унитазе мочу и туалетную бумагу.

Выскользнула в коридор, с радостью отметив, что дверь спальни Фальшивой Мамы по-прежнему плотно закрыта.

На кухне она взяла несколько печенюшек «Салерно» из шкафчика и стакан молока из холодильника. Поев и попив, сполоснула стакан и поставила сушиться на полку. Собрала крошки печенья в ладонь и выбросила в мусорное ведро, потому что Фальшивая Мама говорила: «Убирай за собой, мелкий грызун». Мышка старалась делать то, что ей велели.

У нее все получилось почти бесшумно.

Затем она стала карабкаться вверх по лестнице, но на полпути у нее защекотало в носу.

Бедняжка изо всех сил старалась вести себя тихо. Но чихание — это рефлекс, от него никуда не деться. Как не деться от дыхания, радуг и полнолуний. Когда процесс пошел, остановить его уже нельзя, хоть Мышка и старалась. Отчаянно старалась. Она прижала ладони к носу, ущипнула себя за переносицу, дотянулась языком до нёба, задержала дыхание и взмолилась Богу, чтобы это прекратилось. В общем, сделала все, чтобы не чихнуть.

И все равно чихнула.

Еду по узкой гравийной дорожке и останавливаюсь у часовни. Меня сразу приветствует ворвавшийся в салон порыв ветра. Выхожу и иду, лавируя между надгробиями и деревьями. Обычное кладбище.

Участок, где похоронена Элис, еще не зарос. Это свежая могила, засыпанная землей и снегом. Памятника нет — пока нет. Его поставят потом, когда земля осядет. Сейчас же могилу Элис можно отыскать только по секции и номеру.

Имоджен стоит на заснеженной земле на коленях. Слышит мои шаги и оборачивается. Заметно, что она плакала. Старательно нанесенная черная тушь размазалась по щекам. Глаза красные, опухшие. Нижняя губа дрожит. Девушка прикусывает ее, чтобы унять дрожь. Не хочет, чтобы я видела ее слабость.

Сейчас Имоджен выглядит младше своих шестнадцати, но она по-прежнему травмирована и озлоблена.

— Долго же ты добиралась, черт побери…

Честно говоря, я подумывала вообще никуда не ездить. Позвонила Уиллу — рассказать о присланных Имоджен фотографиях, — но он опять не ответил. Я уже возвращалась к парому, когда поддалась уговорам совести и все-таки решила приехать. Баночка с рецептурными таблетками валяется рядом с Имоджен с закрытой крышкой.

— Зачем они тебе?

Она небрежно передергивает плечами.

— Подумала, пригодятся. Матери ни хрена не помогли, но вдруг мне помогут…

— Сколько ты выпила?

— Пока ни одной.

Не уверена, что она говорит правду. Осторожно приближаюсь, наклоняюсь и хватаю баночку. Открываю крышечку и заглядываю — внутри действительно таблетки, но я не знаю, сколько их было всего.

На улице в лучшем случае градусов тридцать[45]. Ветер пронизывает насквозь. Натягиваю на голову капюшон и засовываю руки в карманы.

— Ты же замерзнешь насмерть.

Неудачно выбранное слово, учитывая обстоятельства.

На девушке ни куртки, ни шапки, ни пальто. Нос сильно покраснел. Щеки от холода пошли розовыми пятнами. Сопли стекают с кончика носа на нижнюю губу. Она слизывает их языком, и я вспоминаю, что Имоджен еще ребенок.

— Вряд ли мне так повезет.

— Ты же не всерьез…

Но Имоджен вправду считает, что лучше было бы умереть.

— Звонили из школы, — говорю ей. — Сказали, опять прогуливаешь.

Девушка закатывает глаза:

— Ну надо же…

— Имоджен, что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, хотя вопрос этот чисто риторический. — Ты сейчас должна быть в школе.

Имоджен пожимает плечами.

— Мне не хотелось. И ты мне не мать, чтобы указывать, что делать.

Она вытирает глаза рукавом рубашки. На ней черные рваные джинсы. Красно-черная рубашка расстегнута, из-под нее выглядывает черная футболка.

— Ты рассказала Уиллу про фотографию, — продолжает Имоджен. — Зря.

Она поднимается на ноги. Я снова невольно удивляюсь ее росту: девушка такая высокая, что смотрит на меня сверху вниз.

— Это почему?

— Он мне не отец, черт побери. К тому же я показывала ее только тебе.

— Не знала, что это секрет, — я делаю шаг назад, оберегая личное пространство. — Ты не просила ничего не говорить ему, иначе я промолчала бы.

Она закатывает глаза. Поскольку знает, что это вранье.

Ненадолго наступает тишина. Имоджен задумчиво молчит. Интересно, зачем она позвала меня сюда? Я по-прежнему настороже и не доверяю ей.

— А ты знала своего отца? — Отступаю еще на шаг и упираюсь спиной в дерево. Имоджен впивается в меня взглядом. — Я вот думаю, что ты очень высокая. Твоя мать не вышла ростом, верно? Уилл тоже. Видимо, у тебя отцовские гены.

Теперь я начала запинаться, что не укрылось ни от меня, ни от нее.

Имоджен уверяет, что не знает отца, но знает, как зовут его, его жену и что у них трое детей. Она рассказывает, как выглядит его дом. Что он оптометрист[46] и носит очки. Что его старшей дочери Элизабет пятнадцать — она всего на семь месяцев младше Имоджен. И у Имоджен хватает ума понять, что это значит.

— Он сказал моей матери, что не готов к отцовству.

Очевидно, это не так. Просто он не хотел становиться отцом Имоджен.

Я вижу по выражению лица девушки: ей по-прежнему больно от мысли, что отец отказался от нее.

— Дело в том, — начинает она, — что если б моя мать не была все время так чертовски одинока, то, возможно, не потеряла бы волю к жизни. Если б он ответил ей взаимностью, возможно, она подольше задержалась бы на этом свете. Она так устала притворяться счастливой каждый день, черт возьми… Несчастной внутри, но счастливой снаружи. Никто не верил, что ей больно, даже врачи. Она никак не могла доказать, что ей больно. Ничем не могла себе помочь. Все эти гребаные скептики — это они убили ее.

— Фибромиалгия — страшная болезнь, — сочувствую я. — Жаль, мы не были знакомы с твоей матерью. Может, я сумела бы помочь ей…

— Чушь собачья. Никто не мог ей помочь.

— Я бы постаралась. Сделала все, что в моих силах.

Ее смех похож на кудахтанье.

— Ты еще глупее, чем пытаешься казаться. Похоже, у нас есть кое-что общее…

Имоджен меняет тактику? Я не верю своим ушам.

— Да ну? И что же?

Не могу вообразить, что могло бы связывать меня и Имоджен.

Девушка подходит ближе.

— И ты, и я, — она тычет пальцем в пространство между нами, — мы обе ненормальные.

Сглатываю ком в горле. Имоджен делает еще один шаг вперед, ее палец упирается мне в грудь. Кора дерева царапает спину. Я не в силах пошевелиться. Имоджен повышает голос, теряя над собой контроль:

— Ты решила, что можешь просто заявиться и занять ее место. Спать в ее постели. Носить ее одежду. Но ты — не она. И никогда не станешь ею! — Девушка срывается на крик.

— Имоджен, — шепчу я. — Я никогда…

Она опускает голову, пряча лицо в ладонях, и начинает рыдать, содрогаясь всем телом.

— Я никогда не займу место твоей матери, — тихо заканчиваю я.

Даже в воздухе вокруг разлиты гнев и горечь. Я напрягаюсь, когда порыв ветра ударяет мне прямо в лицо. Вижу, как развеваются крашеные черные волосы Имоджен. Ее кожа не бледная, как обычно, а красная и шершавая.

Тянусь к ней, намереваясь погладить ее по руке, утешить. Имоджен резко отстраняется. Опускает руки, поднимает на меня глаза и вдруг начинает кричать. Ее внезапность и пустой взгляд пугают меня. Я пячусь.

— Мама не смогла этого сделать. Хотела, но просто не смогла. Она стояла, смотрела на меня, плакала, умоляла: «Помоги мне, Имоджен!»

Девушка вся кипит. Слюна брызжет изо рта, скапливается в уголках губ, но Имоджен не вытирает ее. Я в замешательстве склоняю голову. О чем она?

— Она хотела, чтобы ты помогла ей справиться с болью? Чтобы боль ушла?

Имоджен трясет головой и смеется:

— Ты идиотка.

Вытирает слюну, выпрямляется и вызывающе смотрит на меня. Теперь она больше походит на привычную Имоджен, а не на сломленную.

— Нет, — хладнокровно продолжает она. — Мама не хотела, чтобы я помогла ей жить. Она хотела, чтобы я помогла ей умереть.

У меня перехватывает дыхание. Вспоминаю о табурете, который стоял слишком далеко от ног Элис.

— Имоджен, что ты наделала?!

— Ты и понятия не имеешь, — ее тон становится ледяным. — Понятия не имеешь, каково это — слушать, как она рыдает по ночам. Ей было так больно, что она не могла удержаться от криков. Она радовалась, когда приходил новый врач, когда назначали новое лекарство, но каждый раз ее надежды рушились, черт побери! Все было безнадежно. Ей не становилось лучше — и никогда не стало бы. Никто не должен жить в такой жути!

Имоджен со слезами на глазах начинает рассказывать о том дне с самого начала. С утра все было как обычно. Она проснулась и отправилась в школу. Обычно, когда она возвращалась домой, Элис ждала ее у двери, но в тот день матери там не оказалось. Имоджен позвала ее — без ответа. Тогда девушка обошла весь дом, и тут ее внимание привлек свет на чердаке. Там она обнаружила мать на табурете с петлей на шее. Элис простояла так уже несколько часов. Ее колени дрожали от страха и изнеможения — мать тщетно пыталась спрыгнуть с табурета. Она оставила на полу записку, которую Имоджен выучила наизусть.

«Ты не хуже меня знаешь, как тяжело мне пойти на такое. Дело не в тебе, ты не сделала ничего плохого. Это не значит, что я не люблю тебя. Но я не могу и дальше жить двойной жизнью».

Значит, это не любовное послание, а предсмертная записка Элис, которую Имоджен в тот день подняла и сунула в карман своей толстовки. Вначале она попыталась уговорить мать слезть с табурета. Убедить ее жить дальше. Но Элис уже приняла решение — просто не могла сделать последний шаг. «Помоги мне, Имоджен», — умоляла она.

Имоджен смотрит прямо на меня.

— Я выдернула этот гребаный табурет у нее из-под ног. Это было тяжело, но я закрыла глаза и дернула изо всей силы. А потом убежала так быстро, как никогда в жизни не бегала. У себя в комнате накрылась гребаной подушкой и орала во все горло, чтобы не слышать, как она умирает.

У меня перехватывает дыхание. Все оказалось не суицидом, но и не преступлением, как я подозревала. Элис помогли умереть. Так некоторые врачи подсыпают смертельную дозу снотворного безнадежному больному, чтобы позволить ему умереть по собственному желанию.

Мне такое и в голову не приходило. Моя задача — помочь пациентам выжить, а не умереть.

Я смотрю на Имоджен с открытым ртом. Что это за человек, который пошел на такое? Что это за человек, который смог ухватиться за табурет и выдернуть из-под ног матери, прекрасно зная, к чему это приведет?

Не каждый осмелится действовать импульсивно, стараясь не думать о последствиях. Имоджен могла бы не выдергивать табурет, а позвать на помощь или перерезать петлю на шее Элис.

Девушка передо мной рыдает, содрогаясь в конвульсиях. Не представляю, через что ей пришлось пройти и что она видела. Ни одна шестнадцатилетняя не должна оказываться в такой ситуации.

«Тебе должно быть стыдно, Элис, — думаю я. — И тебе, Имоджен, тоже».

— Понимаю, у тебя не было другого выхода.

Это ложь. Я говорю это только в утешение, потому что Имоджен, скорее всего, в нем нуждается. Нерешительно тянусь к ней. Всего на секунду она позволяет дотронуться до себя. Но когда я осторожно обнимаю ее, перепуганную и готовую отстраниться, мне приходит в голову, что я обнимаю убийцу — пусть с ее точки зрения такой поступок оправдан. Но сейчас она раскаивается и скорбит. Впервые Имоджен проявляет какую-то эмоцию, кроме злобы. Раньше я никогда не видела ее такой.

Но вот она резко выпрямляется, будто услышав мои мысли, и вытирает слезы рукавом. Взгляд пустой, выражение лица бесстрастно.

Внезапно Имоджен толкает меня в плечо, совершенно не церемонясь — грубо, враждебно. То место, где кончики ее пальцев впились в нежную кожу — между ключицей и ребрами — болит. Я отступаю на шаг и спотыкаюсь о камень.

— Убери от меня руки, черт побери! Или я сделаю с тобой то же, что сделала с ней!

Камень оказался таким большим, что я потеряла равновесие и рухнула на мокрую заснеженную землю.

У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на Имоджен снизу вверх. Она молча возвышается надо мной. Говорить нам не о чем.

Она подбирает с земли сук и резко выбрасывает вперед руку, словно собираясь ударить. Я вздрагиваю и инстинктивно прикрываю голову ладонями.

Но удара нет. Вместо этого Имоджен кричит так громко, что, кажется, подо мной содрогается земля:

— Убирайся!

Поднимаюсь и поспешно ухожу, хотя и боюсь поворачиваться к ней спиной. Слышу, как она кричит мне вслед «тварь!» — как будто одной угрозы убийством недостаточно.

Возвращаюсь домой уже вечером, сворачиваю на нашу улицу и направляюсь вверх по склону. Прошло много времени с того момента, как я оставила Имоджен на кладбище. Тогда был полдень, а сейчас почти ночь. На улице темно. Время пролетело как-то незаметно. У меня два пропущенных звонка — оба от Уилла, который интересуется, где же я. Когда увижу его, обязательно расскажу, как провела день. Расскажу о разговоре на кладбище. Но о кое-каких подробностях умолчу: что обо мне подумает Уилл, если узнает, что я украла ключи у чужой женщины и вломилась к ней в дом?

Когда я проезжаю мимо пустующего дома рядом с нашим, невольно задерживаю на нем взгляд. Внутри темно, как и должно быть: свет включится позже. Подъездную дорожку замело снегом, хотя у других все расчищено. Совершенно ясно: сейчас там никто не живет.

Меня распирает от внезапного желания осмотреть дом изнутри.

Не то чтобы я думаю, что там кто-то есть, но меня гложет одна мысль: если убийца прикончил Морган поздно ночью, то сразу вернуться на материк паромом он никак не мог. И должен был где-то переночевать. А пустой дом, в который никто не заглядывает, — самое подходящее место, не так ли?

Оставляю машину на подъездной дорожке и крадусь по заснеженной лужайке. Я ищу не убийцу, а следы его пребывания.

Оглядываюсь через плечо: не видит ли кто? Не следит ли за мной?

На снегу следы. Иду по ним.

Это маленький коттедж. Подхожу и первым делом стучу в дверь. Конечно, никто не ответит, но неразумно входить без стука. В ответ — тишина. Прижимаюсь лицом к окну и заглядываю внутрь. Ничего необычного: гостиная с зачехленной мебелью.

Обхожу дом вокруг. Точно не уверена, но должен быть какой-то способ попасть внутрь. И он действительно находится после недолгих поисков и нескольких неудачных попыток, когда я уже начинаю терять надежду.

Подвальное окно в задней части дома заколочено не слишком надежно.

Дергаю доски — легко поддаются. Стряхиваю с них снег, отрываю дрожащими руками и кладу в сторонку.

Осторожно лезу в проем. Он очень тесный, так что приходится извиваться. Сетка оказывается надорванной — достаточно, чтобы протиснуться. Дергаю раму без особой надежды, что она поддастся, — не может же все быть настолько легко. К моему удивлению, она поддается.

Да, подвальное окно открыто.

Что за хозяева — не проверили, все ли надежно заперто, перед тем как уехать на всю зиму…

Лезу ногами вперед. Неуклюже протискиваюсь в темный подвал. Голова в паутине, ноги нащупывают бетонный пол. Паутина налипла на волосы, но сейчас это волнует меня меньше всего — есть вещи куда страшнее. Сердце колотится как бешеное. Озираюсь, чтобы убедиться: я тут одна.

Никого не видно, но здесь слишком темно, чтобы знать наверняка.

Не торопясь пересекаю подвал и натыкаюсь на недостроенную лестницу, ведущую на первый этаж. Медленно взбираюсь по ней, стараясь бесшумно переставлять ноги. Кладу потную, дрожащую ладонь на дверную ручку и внезапно задумываюсь: с чего мне взбрело в голову, что явиться сюда — хорошая идея? Но я уже зашла слишком далеко и не могу отступать. Я должна выяснить, был ли тут кто-то.

Поворачиваю ручку, открываю дверь и захожу на первый этаж.

Меня переполняет страх. Я понятия не имею, есть ли кто-нибудь в этом доме. Я не могу даже кричать из боязни, что меня услышат. Но, пробираясь по этажу, никого не встречая и освещая себе путь фонариком телефона, замечаю явные признаки того, что здесь кто-то был. На кресельном чехле в гостиной вмятина — тут кто-то сидел. Табуретка у пианино выдвинута, на пианино лежат ноты. На кофейном столике — крошки.

Коттедж одноэтажный. Пробираюсь по темному узкому коридору на цыпочках, чтобы не издать ни звука. Стараюсь задержать дыхание, делая короткие неглубокие вдохи, только когда легкие начинают гореть от нехватки кислорода.

Подхожу к ближайшей комнате и заглядываю внутрь, светя фонариком. Она небольшая — спальная, переоборудованная в швейную мастерскую. Здесь обитает швея. Дальше — маленькая комната, заставленная вычурной антикварной мебелью, скрытой чехлами. Мои ноги погружаются в мягкий ковровый ворс, и я испытываю угрызения совести, что не разулась — как будто это мой самый страшный грех. А ведь у меня на счету проникновение со взломом…

Перехожу в самую большую из трех комнат — главную спальню. По сравнению с остальными она очень просторная, но у меня перехватывает дыхание совсем не поэтому.

Солнце уже село, в окна просачивается только слабый бледно-голубой свет. Это так называемый «голубой час», когда дневное солнце меняет оттенок и окрашивает мир в голубой цвет. Свечу фонариком и замечаю на подвесном потолке вентилятор с лопастями в форме пальмовых листьев. Я уже видела его. Во сне. Мне снилось, как я лежу на этой — или похожей — кровати, разгоряченная и потная, под этим вентилятором. В щели, которая по-прежнему посреди кровати. Во сне я уставилась на вентилятор, желая, чтобы он обдал меня порывом холодного воздуха, но уже в следующую секунду стояла у кровати, глядя на спящую себя.

Эта кровать не зачехлена, в отличие от остальной мебели. Скомканный чехол валяется на полу с другой стороны.

Здесь кто-то ночевал. Здесь кто-то побывал.

Теперь я не утруждаюсь пролезанием в подвальное окно, а иду к парадной двери и закрываю ее за собой. В гостиной тут же загорается свет.

По дороге домой на бегу твержу себе, что потолок, кровать и вентилятор не совсем такие, как во сне. Да, похожи, но не точь-в-точь. Сны быстро забываются, так что подробности я, скорее всего, забыла еще до того, как открыла глаза.

Кроме того, в коттедже было темно. Я толком не рассмотрела ни потолок, ни вентилятор.

Но одно несомненно: с кровати сдернули чехол. Хозяева накрыли ее чехлом, как и всю мебель в доме. Значит, чехол снял кто-то чужой.

Добравшись до своего дома, смотрю на экран сотового. Заряда почти не осталось — всего два процента. Звоню офицеру Бергу. Он снимет отпечатки пальцев и выяснит, кто там побывал. Даст бог, отыщет убийцу Морган.

До полной разрядки всего пара минут. Слышу автоответчик и оставляю голосовое сообщение: прошу перезвонить. Не уточняя зачем.

Не успеваю отключить связь, как телефон вырубается. Кладу его в карман куртки, пересекаю подъездную дорожку и иду к крыльцу. Снаружи дом выглядит темным: Уилл забыл включить для меня свет на крыльце. Внутри горят лампы, но мальчишек отсюда не видно. От дома веет теплом. Тепло вырывается наружу из вентиляции клубами пара — серыми на фоне почти кромешной ночной темноты. На улице ветрено и холодно. За последние несколько дней на подъездных дорожках и улицах намело сугробы. Небо чистое. Сегодня ночью снегопад не обещают, но синоптики только и твердят о буране, который должен начаться завтрашним поздним вечером. Первый серьезный буран в этом сезоне.

Шум сзади пугает меня. Скрежещущий, неестественный звук. Он раздается, когда до крыльца остается меньше десяти футов. Оборачиваюсь. Сначала не замечаю его, потому что он прячется за довольно толстым стволом дерева. Но затем он выходит — нарочито медленно, волоча за собой снегоуборочную лопату.

Вот что я слышала — скрежет металла по бетону. Он берется за черенок рукой в перчатке и отшвыривает лопату в сторону. Он — это Джеффри Бейнс.

Уилл сейчас в доме, готовит ужин. Кухня в задней части дома. Он не услышит мой крик.

Стоящий в конце подъездной дорожки Джеффри поворачивается и идет ко мне. С ним что-то не так. Волосы всклокочены, темные глаза покраснели и слезятся. Очков нет. Он совсем не похож на того обходительного, приветливого мужчину, которого я встретила на днях на отпевании. Он больше напоминает бродячего кота.

Я смотрю на лопату. Универсальная штука: ею можно не только убить, ударив по голове, но и закопать труп.

Джеффри знает, что я следила за ним и Кортни? Что побывала у нее дома?

Внезапно меня охватывает ужас. А если я попала на видеозапись? А если в доме стоит одна из этих новомодных камер, подключенных к дверному звонку, чтобы всегда быть в курсе, кто подходил к вашей двери в ваше отсутствие?

— Джеффри… — начинаю я, медленно пятясь и стараясь не дать волю разыгравшемуся воображению. Не факт, что он здесь именно поэтому. Есть масса других возможных причин. — …вы вернулись.

Только сейчас я поняла, что в его доме больше не работают криминалисты.

Джеффри замечает мой страх. Это очевидно по моему голосу, моим движениям. Я пячусь едва заметно, но он смотрит на мои ноги и всё видит. Он чует мой страх, словно пес.

— Я чистил дорожку и увидел, как вы подъезжаете.

— А…

Если это действительно так и он видел мою машину минут пятнадцать-двадцать назад, то мог и заметить, как я вломилась в соседский дом. Мог услышать оставленное для офицера Берга голосовое сообщение.

— А где ваша дочь? — спрашиваю его.

— Возится с игрушками.

Я бросаю взгляд на другую сторону улицы и вижу свет в окне второго этажа. Шторы раздвинуты, комната ярко освещена. Виден силуэт маленькой девочки: она скачет с плюшевым мишкой на плечах, как будто катает его на спине. И, кажется, весело смеется. Эта сцена лишь усиливает мое беспокойство. Вспоминаю, что, по признанию Джеффри, его дочь и Морган были не особо близки.

Девочка рада, что ее мачеха мертва? Что теперь отец принадлежит ей одной?

— Я сказал ей, что выйду на минутку. Я вам не мешаю?

Джеффри приглаживает волосы. Он в перчатках, но без шапки. Интересно, почему он не надел шапку, если собирался чистить снег? Или перчатки нужны не для того, чтобы согревать руки?

— Меня ждет Уилл, — отвечаю я, медленно отступая к крыльцу, — и мальчики. Меня весь день не было дома.

Жалкий лепет. Стоило сказать что-то более внятное, более конкретное и более решительным тоном. Например: «Мне пора ужинать».

Джеффри, в отличие от меня, не мямлит.

— Вашего мужа нет дома, — уверенно отвечает он.

— Разумеется, он дома.

Но, обернувшись, я замечаю, что в доме темно и тихо, а подъездная дорожка пуста. И как я не заметила, паркуясь, что машины Уилла нет? Я стала такой рассеянной… Голова занята совсем другим.

Сую руку в карман. Сейчас позвоню мужу и выясню, где он. И попрошу поскорее приехать.

Но безразличный черный экран напоминает мне, что телефон разряжен.

Кажется, я побледнела, поскольку Джеффри спрашивает:

— Сэйди, всё в порядке?

Слезы паники наворачиваются на глаза. Усилием воли не даю себе расплакаться и сглатываю ком в горле.

— Да, конечно. Просто денек выдался напряженный, — придумываю ложь на ходу. — Забыла, что Уиллу надо забрать сына, который сейчас у приятеля. Тот живет рядом, в этом же квартале…

Тычу куда-то за спину в надежде, что Джеффри решит, будто Уилл вот-вот вернется.

— Пожалуй, мне пора готовить ужин. Рада была повидать вас.

Мне страшно поворачиваться к нему спиной, но другого выхода нет: нужно попасть в дом, закрыть дверь и запереть задвижку. Слышу лай собак, прижавшихся мордами к окну у входа. Но оттуда они мне ничем не помогут.

Набираю в грудь воздуха, поворачиваюсь и стискиваю зубы, мысленно готовясь к мучительной боли от опустившегося на затылок острия лопаты.

Не успеваю сделать и шага, как на плечо опускается тяжелая рука в перчатке.

— Мне хотелось бы сначала кое о чем вас спросить.

Его голос звучит мрачно, пугающе. Я поворачиваюсь и вижу, что теперь лопата воткнута в землю. Джеффри опирается на нее и поправляет сползшие перчатки.

— Да? — отзываюсь я дрожащим голосом.

Сквозь деревья светят фары. Но автомобиль где-то далеко — удаляется, а не приближается.

Куда подевался Уилл?

Бейнс сообщает, что пришел поговорить о своей покойной жене.

— А о чем именно вы хотели поговорить? — Я чувствую, как мои голосовые связки дрожат.

Когда Джеффри заводит речь о Морган, то заметно преображается. Поза меняется. Глаза подергиваются слезами, хотя щеки сухие. Глаза блестят под лунными лучами и их бликами на снегу.

— В последнее время с Морган было что-то не так. Ее что-то тревожило. Даже можно сказать, пугало. Но она отказывалась говорить, в чем дело. Она вам ничего не рассказывала?

Ответ совершенно очевиден, кристально ясен. Странно, что он раньше не догадался. А может, догадался — просто хитрит, как лиса. Я уверена, что к убийству приложил руку или сам Джеффри, или его бывшая. Доказательства и в ее доме, и в ее словах. Но как я могу признаться, что подслушивала их разговор в святилище, что вломилась в дом чужой женщины и рылась в ее вещах?

Качаю головой.

— Морган мне ничего не рассказывала.

Я не стала уточнять, что не настолько хорошо знала Морган, чтобы она делилась со мной причинами своих переживаний. Что вообще незнакома с ней. Очевидно, Джеффри и Морган были не особо близки, иначе он знал бы: мы не подруги.

— Почему вы считаете, что она боялась? — спрашиваю я его.

— Моя компания недавно вышла на мировой рынок. Я подолгу был в командировках за границей. Непростое время, мягко говоря. И потому, что теперь редко бываю дома, но в основном из-за сложности освоения новых языков, культур, налаживания и развития бизнеса в других странах. Даже не знаю, зачем я рассказываю вам все это… — заканчивает Джеффри почти извиняющимся тоном. Произнося это, он выглядит беззащитным.

Не знаю, что ответить, и молчу. Я тоже понятия не имею, зачем он все это рассказывает.

Бейнс продолжает:

— Наверное, я пытаюсь сказать, что был очень занят. По уши в работе. Дома в последнее время почти не появлялся, особенно с учетом постоянной смены часовых поясов. Но Морган что-то тревожило. Я спросил, что именно, но она уклонилась от ответа. Сказала только, что это пустяки и она не хочет меня грузить. Она совсем не думала о себе. Наверное, мне следовало не просто задать вопрос, а настоять на ответе.

Теперь, к своему удивлению, я вижу не сумасшедшего маньяка, а скорбящего вдовца.

— Я слышала в новостях, что ей поступали записки с угрозами.

— Да, действительно. Полиция нашла их у нас дома.

— Прошу прощения, это, конечно, не мое дело, но ваша бывшая… Нельзя ведь исключать, что ей очень не понравилось появление новой женщины в вашей жизни?

— Вы думаете, это Кортни угрожала и убила Морган? — Джеффри решительно качает головой. — Нет, не может быть. Конечно, Кортни неуравновешенна, вспыльчива и порой делает глупости…

И он рассказывает, что как-то ночью Кортни пробралась на остров с целью выкрасть своего ребенка. Почти получилось: у нее были ключи от ее бывшего дома. Когда все заснули, она прокралась внутрь, пробралась в комнату дочки и разбудила ее. Морган застукала их на пути к выходу. У Кортни были с собой билеты на самолет — она каким-то образом сделала для девочки паспорт и собиралась улететь с ней за границу.

— Морган хотела добиться полного опекунства над ребенком. Она считала, что Кортни не годится на роль матери.

Я вспоминаю сцену на отпевании.

Это все моя вспыльчивость. Я была рассержена.

Я не виновата — я лишь пыталась вернуть то, что принадлежит мне. И мне не жаль, что она мертва.

Нет ли в этих словах двусмысленности? Может, это не признание в убийстве, а намек на ту ночь, когда она пыталась украсть свою дочку?

— Отнять ребенка у матери… — Я замолкаю, не произнеся вслух, что это вполне себе мотив для убийства. — Если бы кто-то встал между моими детьми и мной, я была бы вне себя от ярости.

— Кортни не убийца, — решительно возражает Джеффри. — А угрозы, которые получала Морган, были…

Тут он замолкает, не в силах закончить.

— Что там говорилось? — робко уточняю я. Хотя не уверена, хочу ли знать ответ.

По его словам, записок было три. Джеффри точно не знает, когда их прислали, но у него есть версия. Однажды днем он заметил, как Морган подошла к почтовому ящику. Это было в субботу около месяца назад. Джеффри наблюдал в окно, как жена шагает по подъездной дорожке.

— У меня была привычка украдкой любоваться ею, — признается Бейнс, ностальгически улыбаясь. — Все замечали, что она очень привлекательна.

Вспоминаю слова офицера Берга: все мужчины в городе заглядывались на Морган. В том числе и Уилл.

— Да, — соглашаюсь я. — Она была такая милая…

Мое мнение о Джеффри начинает меняться: по его взгляду видно, что он очень любил Морган.

Бейнс рассказал, что в тот день увидел, как она наклонилась забрать письма из ящика и пошла обратно по длинной дорожке, на ходу просматривая почту. На полпути застыла и прикрыла рот ладонью. В дом она зашла уже бледной, как привидение. Прошла мимо Джеффри, дрожа всем телом. Он спросил, что случилось и какое письмо ее так расстроило. Морган ответила, что это просто счета: страховая компания не оплатила недавний визит к врачу, и в результате с них содрали грабительскую цену.

— Они должны были заплатить, — злобно сказала Морган и с топотом пошла вверх по лестнице.

— Ты куда?

— Позвоню в страховую компанию.

И закрылась в спальне.

С того дня она изменилась. Не слишком сильно — посторонний не заметил бы разницы. Например, завела привычку задергивать шторы, едва стемнеет. Стала нервной.

Все найденные полицией записки были разного содержания. Они лежали между пружинной сеткой и матрасом, на котором спали Джеффри с Морган. Морган специально спрятала их от него.

Спрашиваю, что там было написано.

«Ты ничего не знаешь».

«Если кому-то расскажешь — умрешь».

«Я слежу за тобой».

По спине пробегает холодок. Бросаю взгляд на окна соседних домов.

Не следит ли кто-нибудь за нами прямо сейчас?

— Морган ладила с вашей бывшей? — спрашиваю я, хотя и так ясно: обиженная экс-супруга не стала бы присылать записки с таким содержанием. Эти угрозы не имеют никакого отношения к женщине, пытающейся вернуть права на своего ребенка. И не имеют никакого отношения к мужу, надеющемуся на страховые выплаты после смерти жены.

Дело в чем-то другом. Все это время я ошибалась.

— Я же говорю. — Джеффри начинает волноваться. Теперь передо мной совсем не тот человек, который стоял, улыбаясь, на поминальной службе по своей жене. Его невозмутимость дала трещину. Он твердо, энергично заявляет: — Кортни ни при чем. Моей жене угрожал кто-то другой. Кто-то другой хотел ее смерти.

Теперь я согласна с ним.

— Я истратил последнее молоко на макароны с сыром, — докладывает вернувшийся Уилл. Он входит в дом всего через несколько минут после меня, вместе с Тейтом. Мальчуган весело вбегает в дверь, крича, чтобы папа досчитал до двадцати, а потом искал его. И мчится прятаться, пока муж достает купленные продукты из пакета.

Уилл подмигивает мне:

— Я пообещал Тейту, что если все обойдется без эксцессов, то мы поиграем в прятки.

Да, в компании Тейта любая прогулка превращается в целое приключение.

В кастрюле варятся знаменитые уилловские макароны с сыром. Стол накрыт на пятерых — похоже, муж все еще надеется, что Имоджен скоро вернется. Он ставит на стол новую бутылку молока и разливает в стаканы.

— А где Отто?

— Наверху.

— Он не пошел с вами?

Муж качает головой.

— Мы же ненадолго — только за молоком… — Он поворачивается и смотрит на меня — в первый раз после того, как вернулся. — В чем дело, Сэйди? — Ставит молоко на край стола и поворачивается ко мне. — Ты дрожишь как осиновый лист.

Он обнимает меня. Мне хочется рассказать ему о сегодняшних открытиях. Хочется сбросить с себя эту нелегкую ношу. Но почему-то я отвечаю «ничего страшного» и объясняю свою дрожь низким уровнем сахара в крови. Расскажу обо всем попозже, когда Тейт не будет прятаться в соседней комнате, ожидая, что отец пойдет его искать.

— Не успела перекусить во время ланча.

— Сэйди, нельзя постоянно так мучить свой организм. — Муж лезет в буфет, находит печенье и протягивает мне. — Только мальчишкам ни слова. Ведь есть печенье перед ужином — портить аппетит.

Он улыбается. Несмотря на все, что произошло между нами, я невольно улыбаюсь в ответ. Потому что Уилл, в которого я влюбилась, по-прежнему здесь.

Какое-то время я разглядываю его. Мой муж очень привлекателен. Зачесанные назад длинные волосы, точеная линия подбородка, острые скулы, обаятельный взгляд…

Но тут я внезапно вспоминаю слова офицера Берга — что Уилл заглядывался на Морган, — и задумываюсь: правда ли это? Улыбка сползает с моего лица, а внутри поднимается разочарование. Знаю, я бываю холодной, даже ледяной — мне об этом не раз говорили. Мне часто кажется, что это я толкнула Уилла в объятия другой. Если бы я выказывала больше страсти, чувственности, беззащитности… Если бы демонстрировала, что счастлива… Но за всю мою жизнь я не знала ничего, кроме грусти и печали.

Когда мне было двенадцать, отец заявил, что я слишком капризная. То восторженно витаю в облаках как воздушный змей, то грущу. И добавил: «Переходный возраст».

Я экспериментировала с гардеробом, как другие подростки. Отчаянно пыталась понять, кто же я. Отец вспоминал, как иногда я орала на него, требуя не называть меня Сэйди, потому что ненавидела это имя. Я хотела сменить его, стать кем-нибудь другим. Была то язвительной, то добродушной. То общительной, то застенчивой. То хулиганкой, то жертвой хулиганов. Возможно, все дело было просто в подростковом бунте, желании самоопределиться, всплеске гормонов. Но мой тогдашний психотерапевт считала иначе и поставила диагноз «биполярное расстройство». Я принимала стабилизаторы настроения, антидепрессанты, нейролептики — бесполезно. Переломный момент наступил позже — после того, как я встретила Уилла и вышла за него замуж. После того, как создала семью и построила карьеру.

— …Пап, найди меня! — зовет Тейт из соседней комнаты. Уилл извиняется и одаряет меня напоследок медленным поцелуем. На этот раз я не отстраняюсь. Он берет мое лицо в ладони. Когда его мягкие губы прижимаются к моим, я чувствую то, чего не чувствовала уже давно: желание, чтобы Уилл и дальше целовал меня.

Но Тейт зовет снова, и муж уходит.

Иду наверх переодеться. В спальне задумываюсь, можно ли увидеть во сне реальное место, где никогда не бывала, и ищу ответ в интернете. Насчет места однозначного ответа не нахожу. А вот по поводу лиц интернет уверяет: все лица, увиденные во сне, принадлежат реальным людям, которых мы когда-то встречали.

Прошло уже больше часа, а офицер Берг не перезвонил.

Переодеваюсь в пижаму и бросаю грязную одежду в корзину для белья. Она уже переполнена. После всего, что Уилл делает для нас, самое меньшее, чем я могу его отблагодарить, — хоть разок постирать белье. Сейчас я слишком устала, но завтра с утра перед работой первым делом загружу стиральную машину.

Ужинаем вместе. Имоджен предсказуемо не появилась. Я вяло ковыряюсь в тарелке: есть совсем не хочется.

— О чем задумалась? — спрашивает Уилл в конце ужина. Только теперь я понимаю, что все время сидела, уставившись в пустоту.

Извиняюсь, ссылаясь на усталость.

Уилл моет посуду, а Тейт убегает смотреть телевизор. Отто выходит из кухни и поднимается по лестнице. Даже издалека слышу, как хлопает дверь его комнаты. Только убедившись, что мальчишки меня не услышат, я передаю Уиллу то, что рассказала мне Имоджен. Говорю ровным тоном без колебаний: если запнусь, у меня могут сдать нервы. Не знаю, как отреагирует муж.

— Сегодня я видела Имоджен… — начинаю я, посвящая Уилла во все подробности: как позвонили из школы, как нашла ее в одиночестве на кладбище. Как увидела рядом с ней таблетки. Всё, без утайки.

— Она была откровенна со мной, хоть и озлоблена. Мы поговорили. Имоджен рассказала, что выдернула табурет из-под ног Элис в день ее смерти. Если б не Имоджен, Элис, возможно, осталась бы жива.

Чувствую себя доносчицей, но я должна, просто обязана все рассказать Уиллу. У Имоджен проблемы с психикой, ей нужно помочь. Уилл должен знать, что она натворила. Тогда можно быть уверенной, что Имоджен окажут необходимую помощь.

Стоявший спиной ко мне возле раковины Уилл вначале замирает. Напрягается. Резко выпрямляется. Тарелка выскальзывает из его мокрых рук и падает в раковину. Не разбивается, но звук очень громкий. Я подпрыгиваю, муж чертыхается.

— Мне очень жаль, Уилл, — нарушаю я недолгое молчание. — Очень жаль.

Тянусь к его плечу.

Муж выключает воду и поворачивается ко мне, вытирая руки полотенцем. Его брови насуплены, лицо бледное.

— Она просто издевается над тобой, — решительно говорит он.

— С чего ты взял? — Я точно знаю, что Имоджен сказала правду, — я была там и слышала ее слова.

— Она бы не пошла на такое.

Уилл имеет в виду, что Имоджен не стала бы помогать матери умереть. Но, по правде говоря, он просто отказывается в это верить.

— Почему ты так считаешь?

Напоминаю ему, что мы практически не знаем эту девушку. Что она появилась в нашей жизни всего пару месяцев назад. Мы понятия не имеем, кто такая Имоджен.

— Между вами есть враждебность, — отвечает Уилл, словно речь идет о каком-то пустяке, а не о жизни и смерти. — Разве ты не замечала, что она специально старается разозлить тебя?

Действительно, с Уиллом и мальчишками она ведет себя по-другому. Но это неважно. У Имоджен есть темная, невидимая Уиллу сторона.

— Тебе удалось восстановить стертое фото?

Если Уилл нашел снимок, значит, у него есть доказательство. Тогда он согласится со мной.

Муж качает головой:

— Если в телефоне что-то и было, то это уже не восстановить.

Он тщательно подбирает слова, и это для меня как удар под дых. «Если было»… В отличие от меня, Уилл сомневается в реальности той фотографии.

— Ты мне не веришь? — Я оскорблена.

Муж отвечает не сразу, а немного поразмыслив, — с задумчивым выражением лица, скрестив руки на груди:

— Сэйди, ты явно не жалуешь Имоджен. Сама говорила, что она тебя пугает. Ты не хотела переезжать в Мэн, а теперь рвешься уехать. Мне кажется, ты просто ищешь повод… — Уилл начинает выстраивать свою версию, согласно которой я просто выдумываю причину уехать отсюда.

Поднимаю руку, чтобы он не продолжал. Я услышала достаточно.

Единственное, что имеет значение: Уилл не верит мне. Я разворачиваюсь и ухожу.

Провожу еще одну бессонную ночь, ворочаясь в кровати. Около пяти утра сдаюсь и тихонько выскальзываю из постели. Собаки идут за мной, нетерпеливо предвкушая ранний завтрак. По пути захватываю корзину с бельем, выхожу в коридор и спускаюсь по лестнице.

Я уже почти в самом низу, когда моя босая нога наступает на что-то острое. Наклоняюсь посмотреть, что там, упираясь коленями в корзину с бельем. Вслепую нащупываю предмет и несу на кухню — разглядеть при свете.

Это маленький серебряный кулон на цепочке, холмиком свернувшейся на моей ладони. Цепочка разорвана — не там, где застежка, а прямо посередине. Теперь ее не соединить. Как жаль…

Верчу кулон в пальцах. С одной стороны — просто гладкая поверхность. С другой — буква М. Чей-то инициал. Вот только чей?

Сначала на ум приходит не ее имя. Мишель, Мэнди, Мэгги… Но следующая мысль — как удар под дых.

Морган.

Судорожно хватаю воздух ртом. Это кулон Морган?

Точно не знаю, но интуиция подсказывает: именно так.

Что этот кулон делает в нашем доме? Никаких внятных объяснений на ум не приходит. Только такие варианты, о которых и думать боязно.

Оставляю украшение на столе, разворачиваюсь и иду в прачечную. Руки трясутся, хоть я и убеждаю себя, что, возможно, Морган ни при чем. С тем же успехом кулон мог принадлежать не Морган Бейнс, а Мишель. Например, Отто влюбился в девушку по имени Мишель и собирался подарить украшение ей.

Переворачиваю корзину, белье вываливается на пол. Сортирую его на белое и цветное. Затем беру в охапку и засовываю в стиральную машину. Сразу все не помещается, но мне хочется, чтобы все было постирано. В голове много разных мыслей, но никаких конкретных идей: самые важные из них — как восстановить прежние отношения с мужем и семейную идиллию. Ведь когда-то мы были счастливы.

Мэн должен был стать для нас новым началом, чистым листом, но вместо этого он разрушает наш брак, нашу семью и наши жизни. Пора переехать куда-то еще. Не обратно в Чикаго, а туда, где мы прежде не были. Продадим этот дом и заберем Имоджен с собой. Думаю, куда бы податься. Столько вариантов… Если б только удалось уговорить Уилла…

Мои мысли заняты чем угодно, но только не стиркой. Я об этом вообще не думаю — на автомате быстро и решительно запихиваю белье в машину и захлопываю дверцу. Тянусь к ближайшей полке за порошком. И только тогда замечаю, что несколько вещей вывалились на пол.

Наклоняюсь, чтобы поднять их и засунуть обратно в барабан. И вижу это. Сначала грешу на тусклое освещение. Но на полотенце кровь. Очень много крови, хоть я и пытаюсь убедить себя, что это вовсе не так.

Пятна скорее не красные, а коричневые, потому что, засыхая, кровь меняет цвет. Но это кровь. Можно отмахнуться, решив, что Уилл порезался во время бритья, Тейт поцарапал колено, или — в худшем случае — порезались (возможно, специально) Отто или Имоджен. Но крови слишком много. Не просто одно или несколько пятен — полотенце пропиталось ею насквозь.

Роняю полотенце на пол.

Сердце колотится где-то в горле. Чувствую, что не могу дышать. Дыхание перехватывает.

Поспешно выпрямляюсь; кровь приливает обратно в затекшее тело. И остается там вместо того, чтобы вернуться в мозг. Голова кружится, мир вокруг расплывается, перед глазами танцуют черные точки. Опираюсь о стену, чтобы удержать равновесие, и медленно оседаю на пол. И сижу, не видя перед собой ничего, кроме окровавленного полотенца. Не прикасаюсь к нему, потому что на нем точно остались следы ДНК.

Кровь Морган, отпечатки пальцев ее убийцы. А теперь и мои отпечатки…

Не знаю, откуда это окровавленное полотенце у нас в доме. Кто-то его сюда подбросил. Вариантов немного.

Теряю счет времени. Я столько просидела на полу прачечной, что слышу шаги в доме. Сначала быстрые, легкие — Тейт. Потом тяжелые — Уилл.

Сейчас мне пора быть в душе. Собираться на работу. Уилл замечает, что меня нет в спальне, и тихо зовет:

— Сэйди?

— Сейчас иду, — с трудом произношу я. Хочется показать ему окровавленную находку, но нельзя: рядом с мужем, на кухне, Тейт. Слышу, как сын просит французский тост. Полотенцу придется подождать. Прячу его под стиральной машиной, где его никто не найдет. Жесткая от крови ткань легко проскальзывает под днище.

Нехотя встаю и плетусь на кухню, борясь с тошнотой. В одном доме со мной живет убийца.

— Где ты пропадала? — интересуется Уилл.

— Стирала. — Вот и все, что удается выговорить в ответ, на одном выдохе. А потом перед глазами снова танцуют черные точки.

— Зачем?

Объясняю, что грязного белья скопилось слишком много.

— Это было совсем необязательно. Я и сам постирал бы.

Муж лезет в холодильник за молоком и яйцами. Да, я знаю, что рано или поздно он все постирал бы. Как всегда.

— Я просто хотела помочь.

— Выглядишь не ахти, — замечает Уилл.

Крепко держусь за дверной карниз, чтобы не упасть. Очень хочется рассказать мужу о подброшенном кем-то в корзину для белья окровавленном полотенце. Но я сохраняю молчание ради Тейта.

Слышу вопрос сына:

— Что не так с мамой?

— Мне что-то нехорошо. Расстройство желудка, — выдавливаю из себя.

Уилл подходит и кладет ладонь мне на лоб. У меня нет жара, но кожа все равно горячая и липкая.

— Пожалуй, прилягу. — Хватаюсь за живот и ухожу. По пути на второй этаж к горлу подступает тошнота, и я тороплюсь в ванную.

Мышка замерла в ожидании, когда на первом этаже откроется дверь спальни и Фальшивая Мама придет за ней. Девочка испугалась, хотя и не была виновата. Никто не может удержаться от чиха.

Ноги дрожали от страха. Зубы стучали, хотя озноба она не чувствовала.

Мышка понятия не имела, как долго ждала на лестнице. Сосчитала почти до трехсот, но дважды сбилась, и пришлось начинать сначала.

Фальшивая Мама так и не появилась, и Мышка подумала, что, наверное, она не услышала чих, потому что крепко спала. Девочка не представляла, как такое возможно — звук был очень громким, — но поблагодарила за это небеса.

Она прокралась к себе в комнату и забралась в кровать. Лежа в постели, как обычно, поговорила с Настоящей Мамой. Рассказала ей, что сделала Фальшивая Мама: сделала больно Мышке и Мистеру Медведю. Рассказала, как ей было страшно. Как хочется, чтобы отец вернулся домой. Рассказала мысленно. Отец не раз повторял, что девочка сможет поговорить со своей мамой, когда захочет, и та услышит, где бы ни была. Мышка так и поступала — постоянно беседовала с ней.

Правда, иногда она заходила дальше и фантазировала, что мама отвечает ей. Представляла, что они беседуют друг с другом в одной комнате — совсем как с отцом. И хотя все это было не взаправду, потому что Мышка никак не могла знать, что ответила бы Настоящая Мама, девочка чувствовала себя не так одиноко.

Какое-то время Мышка ощущала приятную сытость в животе. Хотя, конечно, три сдобные печенюшки никак не тянули на полноценный ужин. Девочка знала, что надолго их не хватит, но пока была рада и этому.

Пока она могла спокойно спать.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает муж, склонившись надо мной.

— Не очень. — Во рту по-прежнему привкус рвоты.

Он велит мне поспать подольше. Обещает сообщить на работу, что я заболела, и отвезти мальчишек в школу. Присаживается на краешек кровати и поглаживает по голове. Хочется рассказать про полотенце, но опять не получается: совсем рядом по коридору дети собираются в школу. Вижу через открытую дверь спальни, как они заходят в ванную, входят и выходят из своих комнат.

Но вот оба сына у себя комнатах за пределами слышимости. Кажется, пора.

— Уилл… — начинаю я. И тут в спальню вбегает Тейт и просит отца помочь найти любимые носки. Уилл перехватывает мальчика раньше, чем тот запрыгнет с ногами на кровать.

— Что? — Он поворачивается ко мне.

— Неважно, — качаю я головой.

— Точно неважно?

— Да.

Уилл с Тейтом отправляются на поиски пропавших носков. Муж оглядывается через плечо и еще раз советует выспаться. И закрывает за собой дверь.

Расскажу потом.

Слышу, как Уилл, Отто и Тейт ходят по дому. Снизу, через вентиляцию, до меня доносится их повседневная болтовня о бутербродах с ветчиной и сыром и тестах по истории. Тейт загадывает загадку, на которую — о, боже! — отвечает Имоджен. Оказывается, ей известно, что в одноэтажном голубом доме, где все голубое — стены, пол, стол, стулья, — не голубая только лестница. Потому что лестницы там нет.

— Откуда знаешь? — удивляется Тейт.

— Догадалась.

— Отличная загадка, Тейтер Тот[47], — хвалит мальчика Уилл. Тейтер Тот — прозвище Тейта, придуманное мужем. Он торопит сына найти рюкзак, пока они не опоздали в школу.

Снаружи свирепствует ветер. Хлещет по дощатой обшивке дома, угрожая сорвать. Внутри стало холодно, до дрожи. Никак не получается согреться.

— Давайте уже, ребята, — зовет Уилл.

Встаю, подхожу к двери и слышу, как Тейт обшаривает шкаф в поисках шапки и ботинок. Слышу в прихожей голос Имоджен. Она едет на паром вместе с ними — уж не знаю почему. Может, дело только в погоде, но я вижу в этом какую-то насмешку: Уиллу позволено подбросить ее до парома, а мне — нет.

Слышу топот — словно пробежало стадо буйволов. Входная дверь открывается и захлопывается, и наступает почти полная тишина. Единственные звуки — шипение котла, журчание воды в трубах да ветер, бушующий снаружи.

Только когда все уходят, встаю с кровати и выбираюсь из комнаты. В коридоре мое внимание сразу привлекает какая-то вещь. Точнее, две. Прежде всего, это кукольные глаза-бусинки. Они принадлежат той самой кукле Тейта, которую я недавно нашла в прихожей. Той, которую он неохотно унес в свою комнату по приказу Уилла.

Игрушка примостилась на деревянном полу возле стены. Сидит на заднице в кукольных легинсах в цветочек и вязаном платье. Аккуратные вьющиеся косички до плеч, ручки сложены на коленях. Кто-то отыскал и ее потерянную туфлю.

Возле кукольных ножек лежат карандаш и бумага. Подхожу и поднимаю листок, внутренне подготовившись. Переворачиваю. На другой стороне именно то, что я ожидала. То же самое плачущее, расчлененное тело, как и на рисунке на чердаке. Рядом изображена рассерженная женщина, сжимающая нож. Свободное место заполняют черные пятна: то ли слезы, то ли кровь. А может, то и другое…

Интересно, лежало это все здесь рано утром, когда я относила белье вниз? Но тогда было темно, и я бы все равно ничего не увидела. А на обратном пути меня тошнило, я едва успела добежать до туалета — и тоже не заметила.

А Уилл видел перед уходом или нет? Хотя он подумал бы, что это кукла Тейта, а листок лежал чистой стороной вверх.

Находка пугает меня, потому что если автор рисунков — Отто, то у него большой регресс. Это своего рода защитный механизм, способ справляться с трудностями: вести себя по-детски вместо того, чтобы разобраться с проблемой. Психотерапевт не раз говорила мне, что порой я веду себя как ребенок, не желая решать взрослые проблемы. Возможно, Отто поступает так же. Но почему? С виду сын вполне доволен жизнью. Но он скрытный, я понятия не имею, что творится у него в голове.

Вспоминаю своего психотерапевта. Я ее не слишком жаловала. Мне не нравилось, что она заставляла меня чувствовать себя маленькой и глупой; что унижала меня, когда я делилась своими переживаниями. Вдобавок она путала меня с другими пациентами.

Как-то раз я опустилась в кожаное вращающееся кресло, скрестила ноги и отпила из стакана, который всегда стоял на столе. Психотерапевт, как обычно, спросила, что происходило в последнее время. «Расскажите мне, что у вас происходит». И не успела я ответить, как она начала советовать способы разорвать отношения с женатым мужчиной, с которым я якобы встречалась. Хотя я уже была замужем за Уиллом.

Я побледнела от стыда за другую клиентку, чей секрет она только что разболтала.

— У меня нет никаких отношений с женатым мужчиной, — объяснила я.

— А значит, вы уже расстались?

— Их никогда и не было.

Вскоре после этого я перестала к ней ходить.

Отто тоже посещал психотерапевта. Мы собирались продолжить терапию после переезда в Мэн, да так и не собрались. Думаю, пора ее возобновить.

Прохожу мимо куклы и спускаюсь вниз, прихватив рисунок.

На кухонном столе — тарелка с французскими тостами, на плите — кофейник с горячим кофе. Наливаю кофе, но не могу заставить себя ничего съесть. Когда подношу чашку к губам, мои руки дрожат, и кофе в чашке тоже дрожит.

Рядом с тарелкой — записка «Поправляйся» с уилловской фирменной подписью «Целую». Муж уже достал мои таблетки. Пока не трогаю их — лучше сначала перекушу.

Вижу из кухонного окна собак. Видимо, Уилл выпустил их перед уходом. Ничего страшного: хаски привычны к снегу, и такая погода им по душе. Теперь заманить их в дом почти невозможно — только ждать, пока захотят вернуться сами.

На заднем дворе ветер колышет голые деревья, нагибая ветки. Разразился сильный снегопад. Не ожидала так много снега. Странно, что занятия сегодня не отменили. Впрочем, я только рада: мне нужно побыть одной. Из-за ветра снег летит не вертикально, а по косой, наметая сугробы. Кухонный подоконник тоже начинает заметать. Ощущение, что меня погребают заживо. Снег как будто давит на грудь, становится трудно дышать.

Осторожно прихлебываю кофе и замечаю, что кулон, оставленный на столе утром, пропал. Ищу на полу, за канистрами, в ящике, где хранятся разные мелочи. Кулона нигде нет. Кто-то забрал его. Вспоминаю, как он выглядел: изящное украшение на свернувшейся холмиком цепочке с буквой «М».

Факт пропажи только усиливает мои подозрения. Утром, пока я лежала в постели, остальные четверо обитателей дома — Уилл, Отто, Тейт и Имоджен — завтракали вместе. Имоджен легко могла стянуть кулон, пока никто не заметил. Вспоминаю угрожающие записки в адрес Морган. Могла ли их отправить Имоджен? Сначала спрашиваю себя «зачем?», но потом приходит мысль «а почему бы и нет?». Вспоминаю, как Имоджен ведет себя со мной. Как вселяет в меня страх. Раз у нее получается запугать меня, она могла запросто проделать то же самое с Морган.

Оставляю рисунок на столе и иду в прачечную, взяв с собой кофе. Вижу, что после моего возвращения в кровать Уилл закончил стирку. Оставленные мной бельевые кучи исчезли. Вместо них — пустая корзина для белья и чистый кафельный пол.

Опускаюсь на четвереньки рядом со стиральной машиной и заглядываю под нее. Испытываю облегчение, что окровавленное полотенце на месте, но одновременно и ужас — как будто вижу его впервые. Меня снова захлестывают эмоции. Понимаю: надо обязательно рассказать об этом Уиллу.

Оставляю полотенце на месте, возвращаюсь на кухню, сажусь за стол и жду. Рисунок Отто лежит в шести футах, отрезанная голова пялится на меня. Не могу на нее смотреть. Выжидаю почти до девяти часов и звоню Уиллу: он уже отвез Тейта в школу, и теперь мы сможем поговорить наедине.

Уилл отвечает. Он на пароме — едет в кампус. Спрашивает, как я себя чувствую.

— Не очень.

Слышу, как вокруг него завывает ветер, врываясь в телефонную трубку. Он снаружи, на засыпанной снегом верхней палубе. Уилл мог бы находиться внутри, в отапливаемом помещении, но вместо этого уступил кому-то свое место. Он всегда такой: думает о других.

— Надо поговорить.

Уилл отвечает, что на пароме шумно и сейчас не лучшее время для разговора.

— Нет, надо поговорить, — настаиваю я.

— Может, я перезвоню, когда приеду в кампус? — громко спрашивает он, стараясь перекричать ветер.

Отвечаю, что это слишком важно и не может ждать.

— В чем дело?

Я прямо говорю, что Имоджен, скорее всего, замешана в убийстве Морган. Уилл издает долгий раздраженный вздох, но все-таки спрашивает, почему я так считаю.

— Уилл, я нашла испачканное полотенце в прачечной. Оно насквозь в крови.

В трубке повисает оглушительная тишина. Муж молчит, и я продолжаю, чувствуя, как слова застревают в горле. Холод пробирает до костей, я вся дрожу, но ладони вспотели. Рассказываю, как нашла полотенце во время стирки. Как спрятала его под стиральной машиной, не зная, что с ним делать.

— Где оно сейчас? — с беспокойством спрашивает Уилл.

— Там же, под стиралкой. Знаешь, Уилл, я думаю передать его офицеру Бергу.

— Эй-эй… Перестань, Сэйди. Это какая-то бессмыслица. Ты уверена, что на нем именно кровь?

— Абсолютно.

Уилл пытается придумать оправдания. Может, кто-то что-то пролил и вытер им. Краску, грязь, собачьи отходы…

— Может, это было собачье дерьмо, — предполагает он. Грубые слова — это так на него непохоже. Хотя, наверное, он напуган, как и я. — Или кто-то из мальчишек порезался, — выдвигает муж новую версию и вспоминает, как маленький Отто однажды провел подушечкой большого пальца по острому лезвию бритвы — просто посмотреть, что из этого выйдет, хотя ему не раз запрещали прикасаться к папиной бритве. Лезвие рассекло кожу, хлынула кровь. Отто пытался все скрыть, боясь наказания. Мы нашли окровавленные лоскутки в мусорном ведре. А через несколько дней большой палец загноился.

— Это не игра с бритвой, — возражаю я ему. — Тут совсем другое. Уилл, полотенце все в крови! Там не несколько капелек. Имоджен убила ее, — уверенно заканчиваю я. — Убила и вытерла следы полотенцем.

— Сэйди, ты несправедлива к ней! — громко отвечает Уилл, то ли перекрикивая ветер, то ли повышая на меня голос. — Это охота на ведьм.

— Кулон Морган тоже оказался у нас в доме, — продолжаю я. — Я наступила на него на лестнице. Положила на кухонный стол, а теперь он исчез. Это Имоджен забрала его — спрятала вещественное доказательство.

— Сэйди, я знаю, ты ее не жалуешь. Да, она не слишком с тобой приветлива. Но нельзя обвинять ее в каждой мелкой неприятности.

«Мелкой неприятности»? Странный выбор слов. Убийство — это не мелочь.

— Если убийца не Имоджен, то кто-то другой из нашего дома. Это точно. Иначе как объяснить кулон Морган на полу и окровавленное полотенце в прачечной? Если не Имоджен, то кто?

Сначала вопрос кажется мне риторическим. Я задаю его только для того, чтобы Уилл наконец понял: преступница — Имоджен, потому что больше никто в доме не способен на убийство. Раз она убила однажды, выдернув табурет из-под ног матери, то могла и повторить…

Но когда повисает тишина, мой взгляд задерживается на полном злобы рисунке Отто — отрезанная голова, кровавые пятна… Вспоминаю, что сын начал играть в куклы. И пронес нож в школу.

Я резко втягиваю воздух, ломая голову, только ли одна Имоджен в нашем доме способна на убийство. Не хочется об этом думать, но я не могу остановиться.

— Или это Отто? — И тут же жалею о том, что ляпнула. Хотелось бы загнать эти слова обратно в голову — там им самое место.

— Ты же не всерьез… — произносит Уилл.

Конечно, мне не хочется всерьез обдумывать такой вариант. Не хочется даже на секунду предположить, что Отто может убить. Но такой вариант не исключен, потому что довод тот же: кто способен сделать что-то один раз, может это повторить.

— А как насчет склонности Отто к насилию?

— Нет у него никакой склонности к насилию. Ты же знаешь, Отто и мухи не обидит.

— Но откуда тебе знать, что случилось бы, если б его не застукали с поличным? Что он не причинил бы вред одноклассникам, если б тот ученик не сдал его?

— Мы не можем знать наверняка. Но я предпочитаю верить, что наш сын не убийца. А ты, Сэйди?

Уилл прав: Отто не сделал ничего плохого никому из ребят в своей прежней школе. Но у него были намерение, мотив, оружие. Он нарочно пронес в школу нож. Неизвестно, что бы произошло, если б его план не раскрыли вовремя.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я хочу верить в лучшее. Потому что я отказываюсь думать, что Отто мог отнять чью-то жизнь, — говорит Уилл.

Меня переполняет странная смесь страха и чувства вины — даже не знаю, что сильнее. Страх, что Отто мог убить женщину? Или угрызения совести за то, что допускаю такой вариант?

Речь о моем сыне. Способен ли мой сын на убийство?

— Ты не согласна, Сэйди? Ты правда думаешь, что Отто мог убить Морган? — спрашивает Уилл. Мое молчание и неуверенность говорят сами за себя. Я молча признаю: Отто действительно мог убить Морган.

Уилл шумно выдыхает. Он явно рассержен и говорит отрывисто.

— Поступок Отто никак не тянет на попытку убийства. Ради всего святого, ему всего четырнадцать. Он ребенок. Действовал в порядке самообороны: постоял за себя единственным доступным ему способом. Сэйди, ты мыслишь нелогично!

— А если логично?

— Нет, нелогично, — мгновенно реагирует Уилл. — Отто просто постоял за себя, потому что больше никто за него не заступился.

Муж замолкает, хотя я чувствую: он не все сказал. Например, что Отто взял все в свои руки из-за меня. Потому что я палец о палец не ударила даже после того, как сын рассказал мне об издевательствах. Потому что не слушала его. В школе есть горячая линия для борьбы с буллингом. Я могла позвонить и оставить анонимную жалобу или позвонить учителю и пожаловаться не анонимно. Но я ничего не сделала. Проигнорировала Отто, пусть даже непреднамеренно.

Уилл пока не обвиняет меня прямо, но я чувствую упрек в невысказанных словах. Он осуждает меня молча. Думает, что Отто пронес нож в школу по моей вине, потому что я не предложила нашему четырнадцатилетнему сыну разумной альтернативы.

Отто не убийца. Он никогда не сделал бы больно этим ребятам. Он просто испуганный мальчик, у которого куча проблем. Это совсем другое.

— Уилл, мне страшно, — признаюсь я.

— Я знаю, Сэйди, — голос мужа смягчается. — Нам обоим страшно.

— Я должна передать полотенце полиции. Мы не имеем права прятать его. — Голос дрожит, я едва не плачу.

Лишь тогда Уилл смягчается — из-за моего тона. Он понимает: мне не по себе.

— Ладно. Я отменю сегодняшние занятия, как только доберусь до кампуса. Буду дома через час. Не трогай пока полотенце.

И добавляет уже мягче:

— Мы вместе навестим офицера Берга. Вместе поговорим с ним. Подожди, пока я вернусь.

Повесив трубку, иду в гостиную — ждать. Опускаюсь на бархатистый диван и вытягиваю ноги. Если закрою глаза, то, наверное, усну. Сказываются тревога и усталость. Чувствую себя истощенной. Глаза закрываются сами собой.

И тут же распахиваются.

Меня пугает шум у входной двери — она содрогается.

Твержу себе, что это просто ветер.

Но затем раздается скрежет ключа в замке.

После нашего с Уиллом разговора прошло минут десять-пятнадцать, не больше. За это время он только-только добрался до материка, не говоря о том, чтобы дождаться, пока выйдут все пассажиры, и сесть на обратный рейс. Он не успел бы ни доплыть до острова, ни добраться домой от причала.

Это не Уилл. Кто-то другой.

Я медленно отодвигаюсь от двери, ища, где спрятаться. Но не успеваю сделать и пары шагов, как дверь резко распахивается и отлетает назад от резинового ограничителя. В прихожей появляется Отто. Рюкзак на плече, волосы припорошены снегом. Он весь белый от снега. Щеки покраснели от холода. Кончик носа тоже красный, все остальное бледное.

Сын захлопывает за собой дверь.

— Отто, — выдыхаю я, застыв на месте и прижав руку к груди. — Что ты здесь делаешь?

— Заболел.

Да, он выглядит осунувшимся, но не факт, что больным.

— Из школы никто не звонил. — По идее, школьная медсестра должна была позвонить и сообщить, что мой сын заболел, после чего я поехала бы за ним. Но этого не было. — Медсестра просто отправила тебя домой? — Я злюсь, что она позволила ребенку уйти из школы посреди учебного дня, и в то же время мне страшно: меня тревожит выражение лица Отто. Сын не должен быть сейчас дома. Почему он здесь?

Отто заходит в комнату.

— Я не отпрашивался. Просто ушел.

— Ясно. — Чувствую, как мои ноги сами отступают на дюйм.

— На что ты намекаешь? Я же сказал, что заболел. Ты мне не веришь?

Такой враждебный тон… это совсем не похоже на Отто.

Сын смотрит на меня, стиснув зубы и выпятив подбородок. Приглаживает волосы ладонями и сует руки в карманы джинсов.

— И что у тебя болит? — Я начинаю чувствовать тяжесть в животе.

Отто делает еще шаг навстречу.

— Горло.

Его голос совсем не хриплый. И он не прижимает руку к горлу, как делают, когда оно болит. Хотя, возможно, говорит правду. Сейчас у многих фарингит или грипп.

— Отец скоро приедет, — зачем-то выдавливаю я.

— Нет, — голос сына леденяще-спокоен. — Папа на работе.

— Он отменил занятия. — Я снова отступаю назад. — Возвращается домой. Скоро будет здесь.

— Почему?

Я продолжаю незаметно пятиться и упираюсь спиной в каминную полку. Вру Отто, что Уилл тоже чувствует себя неважно:

— Он поехал назад, как только добрался до материка. — Я смотрю на часы. — Должен быть дома с минуты на минуту.

— Нет, его не будет, — говорит Отто тоном, не терпящим возражений.

Делаю глубокий вдох и медленный выдох.

— Ты о чем?

— Паромы задерживаются из-за шторма. — Он снова откидывает рукой волосы.

— А ты как добрался?

— Мой паром ушел последним.

— А…

Теперь мы заперты наедине, пока не восстановится сообщение с материком. Сколько времени это займет? Странно, почему Уилл не позвонил и не сказал о задержке паромов. Правда, мой телефон в другой комнате… Я не услышала бы звонок.

В этот момент дом сотрясается от порыва ветра. Все дрожит. Лампа на столе мигает. Я задерживаю дыхание, ожидая, что в комнате вот-вот станет темно. В окна проникает немного света, но их заметает снегом, и разглядеть что-нибудь все труднее. Мир снаружи становится темно-серым. Собаки лают.

— Хочешь, посмотрю горло?

Отто не отвечает. Я достаю фонарик из сумки в прихожей и подхожу к нему. Когда мы рядом, сразу заметно, что он выше меня — вымахал чуть ли не за одну ночь. И теперь смотрит на меня сверху вниз. Отто не отличается крепким телосложением — он скорее долговязый. Запах как у любого подростка: в пубертатный период у них выделяются гормоны вместе с по́том. И все-таки Отто красив. Вылитый Уилл, только моложе и худощавее.

Протягиваю руку и щупаю его лимфатические узлы. Они увеличены. Возможно, сын в самом деле болен.

— Открой рот пошире, — приказываю я.

Поколебавшись, Отто подчиняется, хоть и открывает рот еле-еле: у меня едва получается заглянуть внутрь.

Свечу фонариком и вижу красное воспаленное горло. Щупаю его лоб, ища признаки жара. Вспоминаю вдруг, как Отто простыл то ли в четыре года, то ли в пять. Тогда я проверяла температуру более точным способом — не рукой, а губами. Когда-то одного быстрого поцелуя в лоб хватало, чтобы определить, заболели мальчики или нет. К тому же они так безвольно и беспомощно лежали в моих объятиях, желая, чтобы с ними понянчились… Те времена давно прошли.

Внезапно Отто крепко сжимает мое запястье. Быстро отдергиваю руку, но у него сильная хватка — я не могу высвободиться.

Роняю фонарик. Батарейки катятся по полу.

— Отто, ты что делаешь? Отпусти! — кричу я, отчаянно пытаясь высвободиться. — Мне больно!

Но он не отпускает.

Поднимаю взгляд: сын смотрит на меня. Сегодня его глаза скорее карие, чем голубые, и скорее грустные, чем злые.

— Никогда тебя не прощу, — шепчет он, и я перестаю сопротивляться.

— За что, Отто? — выдыхаю я, по-прежнему думая о полотенце и кулоне.

Свет снова мигает. Замерев, я жду, что он совсем погаснет. Взгляд останавливается на лампе. Жаль, мне нечем защищаться. У лампы керамическое основание — красивое, блестящее, прочное. И достаточно тяжелое, чтобы им можно было причинить вред, но не настолько, чтобы его было трудно поднять. Однако до лампы футов шесть — не дотянуться. К тому же я не уверена, что смогу схватить ее и ударить тяжелым концом по голове родного сына. Даже в порядке самообороны.

Кадык на шее Отто ходит ходуном.

— Ты знаешь, о чем я, — он с трудом сдерживает слезы.

Качаю головой:

— Нет, не знаю.

Впрочем, через секунду я понимаю, что он имеет в виду. Отто никогда не простит, что я не заступилась за него в тот день в кабинете директора. Что не подыграла его лжи.

— О твоем вранье! — кричит он, теряя самообладание. — О ноже!

— Я никогда не врала.

Мне хочется добавить, что врал именно Отто, но обвинять его сейчас — не лучшая идея. Вместо этого я говорю другое:

— Если б ты пришел ко мне, я помогла бы тебе. Мы бы всё обсудили и нашли выход.

— Я же приходил, — обрывает он меня дрожащим голосом. — Приходил к тебе. Ты единственная, кому я рассказал.

Стараюсь не думать о том, что Отто открылся мне, рассказав, что творится в школе, а я небрежно отмахнулась. Пытаюсь вспомнить этот момент, как пыталась каждый день и каждую ночь после того происшествия с ножом, но опять не получается. Что я делала, когда Отто рассказывал мне об издевательствах? Чем была так занята, что не обратила внимания на его слова, что ребята в школе обзывают его, засовывают в шкафы и макают головой в унитаз?

— Отто, — бормочу я, стыдясь, что не поддержала сына в самое трудное время, — если я не слушала тебя… если не обратила внимания… Мне очень жаль.

Я начинаю рассказывать, как в те дни на меня навалилось много работы, я была усталой и подавленной. Хотя это слабое утешение для четырнадцатилетнего мальчика, который нуждался в материнской поддержке. Я не оправдываю свое поведение. Это было бы неправильно.

Не успеваю продолжить, как сын перебивает меня. И сообщает подробности, которые я раньше никогда не слышала. Что он рассказал мне об издевательствах ночью, на улице. Не мог заснуть, пошел искать меня и нашел сидящей на пожарной лестнице нашего дома, прямо за кухонным окном — одетой во все черное и курящей сигарету.

Какая нелепость…

— Отто, я не курю, ты же знаешь. А что касается высоты…

Я трясу головой и вздрагиваю. Продолжать незачем: Отто и так знает, что у меня акрофобия[48].

Когда мы жили в Чикаго в районе Принтерс-Роу на шестом, самом верхнем, этаже, я никогда не пользовалась лифтом — только пешком. Никогда не выходила на балкон, где Уилл по утрам пил кофе и наслаждался прекрасными видами на город.

— Иди ко мне, — не раз звал он, озорно подмигивая, и тянул меня за руку. — Со мной ты будешь в безопасности. Ведь со мной ты всегда в безопасности, да?

Однако я ни разу не поддалась на уговоры.

— Но ты была там, — заявляет Отто.

— И как ты узнал меня среди ночи? Как вообще заметил?

— По огоньку зажигалки.

Но у меня нет зажигалки — я не курю.

Тем не менее я замолкаю. Пусть продолжает.

Отто рассказывает, что вылез в окно и сел рядом со мной. Что прошло много недель, прежде чем он собрался с духом и рассказал мне обо всем. Что я впала в ярость — была просто вне себя от гнева.

— Мы собирались мстить. Составили список самых лучших способов…

— Лучших способов чего?

— Убить их, — отвечает Отто как само собой разумеющееся.

— Кого — их?

— Ребят в школе.

Всех. Потому что даже те, что сами не издевались, все равно смеялись над ним. И той ночью мы с Отто решили: надо избавиться от всех. Я бледнею. Продолжаю поддакивать сыну только по одной причине: мне кажется, это как-то успокаивает его.

— И как же мы собирались это сделать?

Вряд ли мне на самом деле хочется знать, как именно мы, если верить сыну, собирались убить его одноклассников. Потому что все это выдумки Отто. Но мне хочется надеяться, что где-то внутри него кроется мой прежний сын.

Он передергивает плечами.

— Да по-разному. Например, взять бензин и зажигалку и поджечь школу. А еще ты предлагала отравить еду в столовой. Мы долго обсуждали этот вариант — он казался идеальным. Прикончить их всех разом.

— И как мы собирались отравить их?

Сын расслабляется и ослабляет хватку на моем запястье. Я пытаюсь высвободиться, но он тут же притягивает меня ближе. Снова передергивает плечами и уверенно отвечает:

— Ботокс. Ты сказала, что сможешь его достать.

Ботокс. Ботулотоксин. Он есть у нас в клинике — им лечат мигрень, болезнь Паркинсона и многое другое. Но он может быть и смертелен. Это одно из самых смертоносных веществ в мире.

— Или зарезать их всех. — Как уверяет Отто, мы решили, что этот способ лучше всех остальных: не придется ждать, когда я достану яд. К тому же нож легче пронести в рюкзаке, чем бутылки с жидкостью. И можно приступить к делу уже на следующий день.

— Мы вернулись в квартиру. Помнишь, мама? Влезли обратно в окно и пошли смотреть ножи, чтобы выбрать подходящий. И ты выбрала.

Сын рассказывает, что я остановилась на поварском ноже из-за его размера.

По словам Отто, после этого я достала точильный камень Уилла, заметив, что острый нож безопаснее тупого, и улыбнулась сыну. Затем сунула нож ему в рюкзак, в мягкий чехол для ноутбука, на самое дно. Застегнула рюкзак на молнию и подмигнула.

«Не волнуйся: необязательно попасть в жизненно важный орган. Достаточно задеть артерию», — так, если верить Отто, я сказала.

У меня сводит внутренности от одной мысли об этом. Свободная рука зажимает рот, желчь медленно поднимается по пищеводу. Мне хочется крикнуть «Нет!». Сказать, что сын ошибается. Что я никогда не говорила ничего подобного. Что он все выдумал.

Не успеваю ответить, как Отто продолжает: якобы перед сном я заявила ему: «Не позволяй никому смеяться над тобой. Если будет нужно, ты заставишь их всех заткнуться».

В ту ночь Отто спал гораздо лучше обычного.

Но утром засомневался. Испугался.

Меня рядом не было — я ушла на работу. Он позвонил мне. Этот момент я помню: мне пришло голосовое сообщение, которое я прослушала только вечером.

«Мам, это я. Мне очень нужно с тобой поговорить».

Но было уже поздно: Отто принес нож в школу. Слава богу, никто не пострадал. Слушая сына, я осознаю жутковатую вещь.

Он не считает все это выдумкой. Он правда верит, что это я сунула нож ему в рюкзак и что я солгала ему.

Ничего не могу с собой поделать: поднимаю свободную руку и провожу по сыновьему подбородку. Отто напрягается, но не отстраняется. На подбородке есть волоски, совсем немножко. Однажды они вырастут в бороду. Как же маленький мальчик, однажды порезавший себе большой палец бритвой Уилла, стал таким взрослым, что скоро начнет бриться?

Его волосы падают на глаза. Убираю их назад и вижу в глазах сына не обычную враждебность, а только боль.

— Если я причинила тебе боль, мне очень жаль, — шепчу я. — Я никогда не сделала бы это нарочно.

Лишь тогда Отто уступает. Выпускает мое запястье. Я быстро делаю шаг назад.

— Может, приляжешь? — предлагаю ему. — А я принесу тебе тост.

— Я не голоден, — бурчит он.

— А что насчет сока?

Сын игнорирует меня.

С облегчением смотрю, как он разворачивается и карабкается по лестнице к себе комнату — по-прежнему с рюкзаком на спине.

Иду в кабинет на первом этаже, закрываю за собой дверь, бросаюсь к компьютеру и открываю браузер. Захожу на сайт паромной компании, ища новости о задержках. Очень хочется, чтобы Уилл вернулся. Надо рассказать ему о нашем с Отто разговоре. Надо пойти в полицию. Не хочу больше ждать.

Если б не ужасная погода, я бы уже ушла. Сказала бы Отто, что у меня дела, и не возвращалась бы до самого прихода Уилла.

Когда я начинаю вводить текст в поисковике, высвечиваются предыдущие запросы.

У меня перехватывает дыхание. Эрин Сабин. Кто-то искал информацию о бывшей невесте Уилла. Наверное, у него ностальгия из-за двадцатой годовщины ее смерти.

Не могу устоять перед искушением и кликаю ссылку.

Вижу изображения и статью — отчет двадцатилетней давности о смерти Эрин. В статье есть фотографии, в том числе извлеченного из ледяного пруда автомобиля. Эвакуатор вытаскивает машину из воды, на заднем плане — грустные спасатели. Читаю текст. Все так, как и рассказывал Уилл. Эрин потеряла управление во время сильной вьюги — вроде той, что сейчас бушует здесь, — и утонула.

На втором снимке Эрин с семьей. Их четверо: мать, отец, Эрин и ее младшая сестра, которая на вид старше Тейта, но младше Отто. Лет десять-одиннадцать. Снимал явно профессионал. Семья стоит на улице на фоне аллеи деревьев. Мать присела на ярко-желтый стул, поставленный специально для фотографии. Остальные встали вокруг, девочки прильнули к матери.

Не могу оторвать взгляд от матери. Что-то в этой кругленькой женщине с темными волосами до плеч беспокоит меня, задевает за живое. Только не знаю, что именно. Что-то, витающее на периферии сознания… Что в ней такого особенного?

Как раз в этот момент начинают выть собаки. Слышно даже отсюда. Наконец-то им надоела вьюга и они хотят внутрь.

Встаю из-за стола, выхожу из кабинета, быстрым шагом направляюсь на кухню и распахиваю заднюю дверь. Выхожу на крыльцо и шикаю на собак, чтобы возвращались в дом, но они не слушаются.

Иду через двор. Обе собаки застыли в углу, словно статуи. Они что-то поймали — наверное, кролика или белку. Надо остановить их, пока не растерзали бедняжку. Мысленно уже вижу кровь зверька на белом снегу.

Двор в сугробах. Где-то намело целый фут, а кое-где снег едва припорошил траву. Ветер изо всех сил пытается сбить с ног. Пробираюсь по двору. Он большой, а собаки далеко: что-то теребят лапами. Я хлопаю в ладоши и снова зову их, но они все равно не идут. Косой ветер забрасывает меня снегом. Снег забивается в штанины и за ворот пижамы. Ноги в тапочках ломит от пронизывающего холода — не догадалась обуться как следует, прежде чем выйти.

Трудно хоть что-нибудь разглядеть. Деревья, дома, горизонт исчезают в снегу. Трудно открыть глаза. Интересно, как дети доберутся домой из школы?

На полпути даже подумываю повернуть обратно: не знаю, хватит ли сил дойти до конца. Снова хлопаю в ладоши и зову. Нет, не идут. К Уиллу сразу прибежали бы…

Заставляю себя не останавливаться. Дышать больно — воздух такой холодный, что обжигает горло и легкие.

Собаки снова лают. Последние двадцать футов одолеваю бегом. Они виновато смотрят на меня, и я ожидаю увидеть между их лап полусъеденный трупик животного.

Протягиваю руку, хватаю одну из девочек за ошейник и тяну к себе:

— Домой.

Наплевать, есть ли там растерзанная белка: главное — вернуться. Но собака не трогается с места, поскуливая и отказываясь уходить. Она слишком большая, чтобы я могла дотащить ее до самого дома. Я пытаюсь, но из-за ее тяжести шатаюсь и теряю равновесие. Падаю вперед на четвереньки — туда, где передо мной, между собачьими лапами, в снегу что-то сверкает. Это не кролик и не белка — что-то слишком маленькое.

Длинное, тонкое и острое. Сердце колотится в груди, пальцы дрожат, перед глазами опять пляшут черные точки. Мне дурно. Стою на четвереньках. Меня рвет. Грудь содрогается от спазма, но, кроме сухого кашля, наружу ничего не выходит. Я еще не ела — только сделала несколько глотков кофе, так что желудок пуст.

Одна из собак толкает меня носом. Цепляюсь за нее, чтобы сохранить равновесие. Теперь я отчетливо вижу, что между собачьими лапами лежит нож. Пропавший обвалочный нож. Собак заинтересовала кровь на нем. Лезвие длиной дюймов шесть — точно таким же убили Морган Бейнс.

Рядом с ножом — разрытая собаками яма.

Нож был спрятан у нас во дворе. Все это время собаки выкапывали его из-под земли.

Быстро оглядываюсь на дом. Хотя на самом деле мне ничего не видно, кроме размытых очертаний, я живо представляю, как Отто стоит у кухонного окна и наблюдает за мной. Возвращаться нельзя.

Оставляю на месте собак и нож, не дотрагиваясь до него. Прихрамывая, плетусь через двор. Ноги покалывает от холода, они теряют чувствительность. Двигаться тяжело. Я неуклюже обхожу дом сбоку, спотыкаясь. Падаю в сугробы, но заставляю себя вставать. До подножия нашего холма четверть мили. Там город и центр общественной безопасности, в котором я найду офицера Берга.

Уилл велел подождать. Но ждать больше нельзя. Неизвестно, когда муж вернется и что может случиться со мной к тому времени.

Улица пустынная, мрачная, вся белая. Здесь никого кроме меня. Ковыляю вниз по склону, из носа течет. Утираюсь рукавом. На мне ни куртки, ни шапки, ни перчаток — только пижама, которая не греет и не защищает от холода. Зубы стучат. С трудом держу глаза открытыми, несмотря на порывы ветра. Снег летит сразу со всех сторон, взметаясь в воздухе вихрями, как торнадо. Пальцы замерзли, покрылись пятнами и покраснели. Лицо теряет чувствительность.

Вдалеке на дороге раздается скрежет лопаты, и у меня появляется проблеск надежды.

Здесь, на острове, кроме Отто и меня, есть кто-то еще. Продолжаю идти, потому что другого выхода у меня нет.

Среди ночи Мышка услышала хорошо знакомый шум — скрип лестницы. Хотя она не должна была скрипеть, потому что Мышка уже лежала в кровати. Она знала, что на втором этаже старого дома только ее комната. Значит, ночью никому, кроме нее, незачем идти наверх.

И все же кто-то поднимался по лестнице. Фальшивая Мама. Ступеньки скрипели, предупреждая Мышку, советуя бежать. Прятаться.

Но Мышка не успела ни убежать, ни спрятаться, потому что все случилось слишком быстро, а девочка была сонная. Едва она успела открыть глаза, как дверь комнаты распахнулась. На пороге стояла Фальшивая Мама, освещенная светом из коридора.

Берта, сидящая в клетке на полу, пронзительно взвизгнула, в поисках укрытия бросилась в свой полупрозрачный домик-купол и замерла неподвижно, как статуя, ошибочно решив, что никто не увидит ее сквозь матовый пластик, если она не будет шевелиться.

Мышка в кровати тоже замерла. Но Фальшивая Мама увидела и ее, и Берту.

Она щелкнула выключателем. Привыкшие к темноте глаза девочки округлились от ударившего по ним яркого света. Мышка ненадолго ослепла, хотя по-прежнему все слышала. Фальшивая Мама заговорила таким спокойным тоном, что Мышка испугалась еще сильнее. Женщина вошла нарочито медленно, и это было гораздо хуже, чем если б она ворвалась внутрь, наорала на Мышку и ушла. Потому что тогда на этом все закончилось бы.

— Я же говорила тебе убирать за собой, а, Мышка? — спросила Фальшивая Мама, подходя к кровати мимо клетки с Бертой. Ухватилась за край одеяла и сдернула его. Девочка осталась лежать в пижаме с единорогами (которую надела совершенно самостоятельно, а не потому, что ей так велели). Рядом с ней лежал Мистер Медведь. — Ты считаешь, что не надо смывать за собой в туалете или вытирать мочу с сиденья унитаза, которым я тоже пользуюсь?

У Мышки кровь застыла в жилах. Девочка прекрасно понимала, о чем речь. Фальшивая Мама все знала. Оправдываться не было смысла, хотя Мышка все равно попыталась. Дрожащим голоском объяснила, что произошло. Что старалась вести себя тихо, не желая разбудить Фальшивую Маму. Что не нарочно испачкала сиденье. И не смыла за собой, чтобы не шуметь.

Но Мышка слишком нервничала, потому что испугалась, и ее голосок так дрожал, что слова выходили неразборчивыми. Фальшивой Маме не понравился этот лепет.

— Говори громче!

А потом закатила глаза и заметила, что Мышка совсем не такая умная, как считает ее отец.

Девочка снова попыталась оправдаться — на этот раз громче и четче. Но это уже не имело значения, потому что Фальшивая Мама не желала слышать оправдания — разборчивые они или нет. Мышка слишком поздно поняла, что вопрос был риторическим — таким, на который вообще не нужно отвечать.

— Знаешь, что происходит, когда собаки делают лужу в доме? — поинтересовалась Фальшивая Мама.

Мышка не знала — ведь у нее никогда не было собаки. Она подумала, что, наверное, кто-то убирает лужу, и все, потому что именно так поступали с Бертой. Берта постоянно гадила и мочилась прямо на колени Мышке, и девочка просто вытирала за ней, мыла руки и продолжала играть с морской свинкой.

Но будь ответ таким простым, Фальшивая Мама не стала бы спрашивать.

Девочка ответила, что не знает.

— А я тебе покажу. — Фальшивая Мама схватила Мышку за руку и подняла с постели.

Девочке не хотелось никуда идти, но она не сопротивлялась, понимая: будет не так больно. Позволила вытащить себя из постели и поволочь вниз по скрипучей лестнице. Вот только женщина двигалась быстрее, так что девочка споткнулась и покатилась вниз. Фальшивая Мама разозлилась:

— Вставай!

Мышка послушалась. Они спустились. В доме была почти кромешная темнота, но в окна проглядывал кусочек ночного неба.

Фальшивая Мама привела ее в гостиную, поставила в центре и развернула лицом туда, где в углу стояла пустая собачья клетка с открытой — впервые на памяти Мышки — дверцей.

— Когда-то у меня была собака, — продолжала Фальшивая Мама. — Спрингер-спаниель. Я назвала его Максом, потому что не смогла придумать имени получше. Хороший был пес. Глуповатый, но добрый. Мы с ним гуляли. Когда смотрели телевизор, он иногда садился рядом со мной. Но однажды меня не было дома, и Макс сделал лужу прямо в углу комнаты. И стал плохим псом… Видишь ли, нельзя, чтобы животные мочились и гадили в доме, в неположенных местах. Это негигиенично, понимаешь, Мышка? Лучше всего преподать собаке урок, заперев ее в клетке, потому что собака, не желая сидеть несколько дней в собственной моче, учится терпеть. И ты научишься.

Женщина схватила девочку за руку и потащила к распахнутой собачьей клетке. Мышка сопротивлялась, но ей было всего шесть лет. Она весила вдвое меньше Фальшивой Мамы и была гораздо слабее.

Мышка не ужинала, если не считать трех сдобных печенюшек. Ее только что разбудили посреди ночи, она очень устала. Она извивалась, но силы оказались неравны, и Фальшивая Мама легко справилась с ней. Девочку запихали в собачью клетку — такую низкую, что нельзя было даже нормально сесть. Голова упиралась в жесткие металлические прутья, а шея изогнулась. Мышка не могла ни лечь, ни вытянуть ноги. Пришлось поджать их под себя, и они быстро онемели.

Девочка плакала, умоляла выпустить ее, обещала вести себя хорошо и больше никогда не мочиться на сиденье. Но Фальшивая Мама не слышала, потому что опять пошла наверх. Мышка не знала, зачем. Может, за несчастным Мистером Медведем?

Но когда женщина вернулась, она держала не медведя, а Берту.

Мышка вскрикнула при виде своего милого питомца в руках Фальшивой Мамы. Берте не нравилось, когда ее брал кто-то кроме хозяйки. Она дрыгала крошечными лапками и пронзительно визжала. Девочка никогда раньше не слышала такого громкого визга. Это был не тот звук, который свинка издавала при виде морковки, а совсем другой, полный ужаса.

Сердце девочки бешено застучало. Она стала колотить по прутьям клетки, но тщетно. Попыталась открыть дверцу, но та не поддалась: она была заперта на замок.

— Ты знаешь, Мышка, что тупой нож опаснее острого? — спросила Фальшивая Мама, разглядывая в лунном свете один из своих ножей. И, не дожидаясь ответа, продолжила: — Сколько раз я тебе говорила, что не хочу видеть в доме даже одного грызуна, не говоря о двух?

Мышка закрыла глаза и зажала уши: не видеть и не слышать того, что произойдет.

Не прошло и недели, как отец Мышки отправился в очередную командировку. Он прощался в дверях, а Фальшивая Мама стояла рядом с Мышкой.

— Я всего на несколько дней. Вернусь мигом — и заскучать не успеешь, — утешал отец, глядя в грустные глаза дочери. Он пообещал, что, когда вернется, они купят новую свинку вместо Берты. Отец думал, что Берта попросту сбежала и теперь жила в свое удовольствие в каком-нибудь подвале или норе, где ее не найти.

Мышка не хотела новую морскую свинку — ни сейчас, ни потом. И только она и Фальшивая Мама знали почему.

Стоящая рядом женщина сжала плечо девочки, пригладила ее волосы мышиного цвета и пообещала:

— Мы прекрасно поладим, да, Мышка? А теперь скажи папе «до свидания», чтобы он мог ехать.

Мышка попрощалась со слезами на глазах.

Девочка и Фальшивая Мама стояли и смотрели, как машина отца сворачивает с подъездной дорожки и скрывается за поворотом.

А потом Фальшивая Мама пинком захлопнула входную дверь и повернулась к девочке.

Центр общественной безопасности — небольшое строение в центре города. Слава богу, дверь не заперта. Изнутри льется теплый желтый свет.

За столом сидит женщина и барабанит по клавиатуре. Когда дверь резко распахивается и появляюсь я, она вздрагивает и хватается за сердце. В такое ненастье посетителей не ждут.

Спотыкаюсь о порог — не заметила, что он на дюйм выше уровня пола — и приземляюсь на четвереньки прямо в дверях: сил удерживать равновесие не осталось. Пол не такой мягкий, как снег, и это падение гораздо болезненнее предыдущих.

— О господи… — Женщина срывается с места и спешит на помощь: почти бегом огибает свой стол и приближается ко мне. Ее рот приоткрыт, глаза распахнуты от удивления. Похоже, она глазам своим не верит.

Я нахожусь в маленькой квадратной комнате. Желтые стены, ковролин, письменный стол с двумя тумбами. Тепловентилятор в углу обдувает помещение нагретым воздухом.

Едва успев встать на ноги, я иду к вентилятору и опускаюсь на колени перед вибрирующими лопастями.

— Офицера Берга, — еле выговариваю заледеневшими губами, не оборачиваясь. — Офицера Берга, пожалуйста.

— Да, конечно.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как женщина громко зовет его. Затем любезно протягивает руку и ускоряет подачу горячего воздуха. Прижимаю к вентилятору обожженные холодом ладони.

— Вас хотят видеть, — с запинкой сообщает женщина кому-то за моей спиной. Я оглядываюсь.

Офицер Берг подходит быстро и бесшумно — видимо, по громкому встревоженному голосу секретарши понял: что-то случилось. Он проходит мимо меня к кофейнику, явно обратив внимание на мою пижаму, наливает кофе в одноразовый стаканчик и протягивает мне — согреться. Помогает подняться и сует стаканчик в руки. Хотя я не спешу его пить, все равно приятно чувствовать исходящий от кофе жар. Я благодарна Бергу за это. Снаружи бушует вьюга, маленькое здание периодически содрогается. Свет мерцает, стены скрипят. Полицейский снимает с вешалки куртку и укутывает меня.

— Мне нужно с вами поговорить, — мой голос полон отчаяния и усталости.

Офицер Берг ведет меня по коридору. Мы садимся бок о бок за небольшим раздвижным столом в пустой комнате.

— Что вы здесь делаете, доктор Фоуст? — Его тон задумчив и обеспокоен, но в то же время подозрителен. — Не лучший денек для прогулок, мягко говоря.

Меня невольно бьет дрожь. Как ни стараюсь, никак не могу согреться. В руках по-прежнему стаканчик с кофе. Полицейский подталкивает меня локтем и советует выпить его.

Но меня трясет не от холода.

Начинаю рассказывать Бергу все-все, но тут он произносит: «Мне совсем недавно звонил ваш муж», — и слова застревают у меня в горле. Я растеряна: зачем Уиллу звонить Бергу, если мы договорились, что пойдем к нему вместе?

— Мой муж? — Выпрямляюсь. Я ожидала услышать совсем не это. Офицер медленно кивает головой, каким-то сверхъестественным образом сохраняя зрительный контакт. С трудом заставляю себя не отводить взгляд, напрягаясь в ожидании ответа.

— И что же он хотел?

— Он волновался за вас.

Напряжение спадает. Уилл звонил, потому что беспокоится за меня.

— Естественно, — я расслабляюсь на своем стуле. Видимо, он пытался мне дозвониться, а когда не получилось, набрал номер Берга. Возможно, попросил его проверить, всё ли со мной в порядке. — Из-за погоды. И задержки парома. Когда мы разговаривали в последний раз, я была расстроена.

— Да, мистер Фоуст рассказал мне.

Я снова выпрямляюсь.

— Рассказал вам, что я была расстроена? — Я недовольна. Это личное, Уиллу не следует говорить о таком полиции.

Офицер кивает.

— Он волновался за вас. Сказал, вы расстроились из-за какого-то полотенца.

Тон разговора меняется: Берг произносит эту фразу снисходительно. Как будто я просто дурочка, сумасшедшая, болтающая без умолку о полотенце.

— А… — решаю не продолжать.

— Я собирался к вам домой — проверить, как вы. Но теперь вы избавили меня от поездки.

Офицер Берг говорит, что после обеда на дорогах будут заторы, потому что местные школы не отменили занятия до бурана. Единственная хорошая новость — снегопад должен утихнуть в ближайшие часы.

А затем полицейский начинает допытываться.

— Не хотите рассказать о полотенце?

— Я нашла полотенце, всё в крови, — медленно произношу я. — У себя в прачечной. — И раз уж начала, то продолжаю: — И еще нашла зарытый у нас во дворе нож.

Берг даже глазом не моргает.

— Нож, которым убили миссис Бейнс?

— Думаю, да. Да, на нем следы крови.

— И где этот нож сейчас, доктор?

— У меня во дворе.

— Вы оставили его там?

— Да.

— Вы прикасались к нему?

— Нет.

— Где именно он лежит?

Пытаюсь описать его местонахождение. Правда, сейчас его, скорее всего, уже замело.

— А полотенце? Где оно?

— Под стиральной машиной в прачечной.

Берг спрашивает, остались ли на нем следы крови, и я отвечаю «да». Полицейский извиняется и выходит. Через полминуты возвращается и сообщает, что офицер Биссет уже едет ко мне за полотенцем и ножом.

— Сейчас дома мой сын, — говорю я. Берг заверяет, что ничего страшного: офицер Биссет зайдет ненадолго и не побеспокоит Отто.

— Но мне кажется… — начинаю я и умолкаю. Не знаю, как это сказать. Тереблю край стаканчика. Хлопья кофейной пены вылетают из него, оседая на столе маленьким сугробом. Наконец собираюсь с духом: — Мне кажется, что убить миссис Бейнс мог мой сын. Или это сделала Имоджен.

Я ждала более бурной реакции, но Берг продолжает как ни в чем не бывало:

— Вам нужно кое-что знать, доктор Фоуст.

— Что?

— Ваш муж…

— Да?

— Уилл…

Мне очень не нравится, что он ходит вокруг да около. Просто бесит.

— Я помню, как зовут моего мужа.

Офицер Берг несколько секунд молча разглядывает меня.

— Да, — наконец произносит он. — Думаю, вы помните.

Проходит еще несколько секунд. Полицейский по-прежнему молчит и смотрит. Я ерзаю на месте.

— Уилл отказался от своих предыдущих показаний по поводу той ночи, когда убили миссис Бейнс. Что якобы вы вместе смотрели телевизор, а потом сразу легли спать. Ваш муж сказал, что это не совсем так.

Я ошеломлена.

— Не совсем так?

— Именно. По словам мистера Фоуста.

— И что же произошло на самом деле, по словам мистера Фоуста? — резко спрашиваю я. Через полицейскую рацию доносятся громкие, но неразборчивые голоса. Офицер Берг подходит к ней, убавляет звук, чтобы можно было спокойно разговаривать, и возвращается на свой стул.

— По его словам, в ту ночь, когда телепередача закончилась, вы не легли спать, как сказали раньше, а пошли выгулять собак, а мистер Фоуст умылся и пошел в спальню. Как сообщил ваш муж, вас не было дома довольно долго.

Что-то внутри меня ёкает. Кто-то врет. Но я не знаю, кто именно.

— Вот как? — переспрашиваю я.

— Именно так, — отвечает полицейский.

— Но это же неправда, — возражаю я. Не представляю, зачем мужу выдумывать такое. На ум приходит лишь одно возможное объяснение: Уилл готов на все, лишь бы защитить Отто и Имоджен. Абсолютно на все. Даже если это означает бросить меня на съедение волкам.

— Он сказал, что вы повели собак на прогулку. Но время шло, а вы все не возвращались, и ваш муж начал беспокоиться. Особенно когда услышал лай. Он выглянул наружу и обнаружил собак возле дома, но вас там не было. Вы бросили собак во дворе той ночью, потому что пошли в дом Бейнсов, да?

Мой желудок скручивает, внутренности сжимаются. Ощущения — как при свободном падении на первом вираже американских горок.

Четко выговариваю каждое слово:

— Я не ходила в дом Бейнсов той ночью.

Однако офицер не обращает внимания и продолжает, как будто я ничего не говорила. Теперь он называет Уилла по имени. А меня — доктор Фоуст.

Офицер Берг выбрал, на чьей он стороне. Не на моей.

— Уилл пытался дозвониться до вас, но ваш мобильный не отвечал. Он решил, что с вами случилось что-то ужасное. Бросился в спальню, чтобы одеться и пойти искать. Но как раз когда он запаниковал, вы вернулись домой.

Берг делает паузу, переводя дух:

— Вынужден повторить вопрос, доктор: где вы находились между десятью часами вечера и двумя часами ночи, когда была убита миссис Бейнс?

Я молча мотаю головой. Мне нечего сказать. Я уже говорила, где находилась, но полицейский больше не верит мне.

Только сейчас я замечаю, что офицер Берг принес в комнату большой конверт, который все это время лежал на столе, совсем рядом. Офицер встает, открывает его и выкладывает на стол фотографии. Они просто отвратительны — с каждым следующим снимком все кошмарнее и кошмарнее. Изображения увеличены — как минимум восемь на десять дюймов. Даже когда я отвожу взгляд, они стоят перед глазами. Там есть фотография открытой двери: дверной косяк и задвижка целы. Снимок забрызганных кровью стен. При этом в комнате поразительно чисто, что наводит на мысль: борьбы практически не было. Необычно выглядят разве что валяющаяся на боку подставка для зонтиков и фотография в рамке, которая перекосилась, будто ее толкнули во время драки.

В центре снимка — лежащая Морган. Распростерта на коврике в неловкой позе. Каштановые волосы закрывают лицо, руки закинуты за голову, как будто последним отчаянным усилием она пыталась защититься от ножа. Нога, похоже, подломилась при падении: неестественно согнута. На Морган пижама, фланелевые штаны и термофутболка. Все красное — не разберешь, где заканчивается кровь и начинается пижама. Левая штанина задрана до колена.

На полу — кровавые следы маленьких ножек, все менее четкие по мере удаления от тела. Живо представляю, как полицейский уводил маленькую девочку от трупа женщины.

— Я вижу здесь не просто убийство, — говорит офицер Берг. — Нападавший хотел, чтобы Морган мучилась. Столько злобы и агрессии…

Не могу оторвать глаз от снимка. Мой взгляд скользит по телу Морган, по цепочке кровавых следов и обратно к криво висящей на стене фотографии. Беру снимок со стола и подношу поближе, чтобы лучше рассмотреть. Я уже видела его, и не так давно. Я вспоминаю эту аллею деревьев. Она есть на фото с семьей из четырех человек. Мать, отец и две дочери примерно десяти и двадцати лет. Мать в красивом зеленом платье сидит на ярко-желтом стуле в центре, а ее родные стоят вокруг…

— О господи, — ахаю я и зажимаю рот ладонью. Эта фотография в рамке на стене дома Морган Бейнс — такая же, как и в статье о смерти Эрин, которую я прочла на своем компьютере. Старшая девушка, которой около двадцати, — бывшая невеста Уилла, Эрин. Видимо, снимок сделан всего за несколько месяцев до ее смерти. Девочка — ее младшая сестра.

Я чуть не захлебываюсь собственной слюной. Берг похлопывает меня по спине и спрашивает, всё ли в порядке. Утвердительно киваю, поскольку говорить не в состоянии.

— Неприятное зрелище, да? — Полицейский думает, что мне плохо от вида трупа.

Теперь я понимаю то, о чем не догадывалась раньше. Женщина на фотографии — сидящая на стуле мать семейства — теперь постарела. Ее каштановые волосы поседели, она заметно похудела — настолько, что совсем высохла.

В это почти невозможно поверить. Этого не может быть!

Женщина на снимке — мать Морган. Я видела ее на поминальной службе. Женщина, которая лишилась еще одного ребенка много лет назад — и с тех пор изменилась навсегда, по словам ее подруг Карен и Сьюзен.

Но одного я не пойму. Если все так и есть, значит, Морган — сестра Эрин. Морган — та маленькая десятилетняя девочка на фотографии…

Почему Уилл не рассказал мне об этом?

Кажется, я знаю почему: из-за моих же комплексов. Что бы я сделала, узнав, что совсем рядом живет сестра Эрин? Теперь я понимаю, что дружба Уилла и Морган была настоящей. Взаправдашней. Потому что оба они обожали ту единственную женщину, которую Уилл любил больше меня. Эрин.

Комната вокруг то расплывается, то снова становится четкой. Я часто моргаю, пытаясь прекратить это. Сидящий рядом офицер Берг раскачивается на стуле. На самом деле он даже не шевелится — проблема в моем восприятии. В моей голове. Черты его лица начинают смягчаться. Комната и стены внезапно расширяются. Слова полицейского практически тонут в потоке моего сознания. Я вижу, как шевелятся его губы, но с трудом воспринимаю слова. Сначала вообще не понимаю, о чем он говорит.

— Прошу прощения, повторите, — громко говорю я.

— Уилл сказал, что вы часто ревновали и комплексовали.

— Вот как?

— Да, так, доктор Фоуст. Говорит, он в жизни не подумал бы, что из-за ревности вы способны на крайности, но в последнее время вам приходилось нелегко. Вы были сама не своя. Он упомянул приступ паники и вынужденное увольнение с работы. Уилл сказал, вы не склонны к насилию. Но, — повторяет Берг, — в последнее время вы были сама не своя. Что скажете?

Я молчу. Как раз в этот момент начинается головная боль, которая медленно поднимается по затылку, вонзается между глаз. Крепко зажмуриваюсь и прижимаю кончики пальцев к вискам, чтобы заглушить ее. Видимо, у меня резко упало давление, потому что вдруг стало трудно слышать. Офицер Берг спрашивает, всё ли в порядке. Но его слова звучат глухо. Я словно под водой.

Дверь открывается и закрывается. Полицейский с кем-то говорит. Они ничего не нашли и теперь обыскивают наш дом, потому что Уилл дал согласие…

— Доктор Фоуст? Доктор Фоуст?

Меня трясут за плечо.

Когда я открываю глаза, на меня таращится какой-то старичок. У него текут слюни. Смотрю на часы, затем на свою рубашку. Голубая пижамная рубашка застегнута — вот же занудство — на все пуговицы так, что меня тошнит. Дышу с трудом. Расстегиваю три верхние пуговки, впуская в грудь немного свежего воздуха.

— Здесь чертовски жарко, — замечаю я, обмахиваясь. Перехватываю взгляд старичка: он пялится куда-то в сторону моей ключицы.

— С вами всё в порядке? — спрашивает старичок. У него такое выражение лица, словно он озадачен увиденным. Брови насуплены. Старичок протирает глаза — убедиться, что ему не мерещится, и повторяет вопрос. По-моему, уместнее спросить, всё ли в порядке с ним — он явно встревожен гораздо сильнее меня, — но мне, в общем-то, на него наплевать. Потому я спрашиваю другое:

— А почему вы решили, что не всё в порядке?

— Ну, вы выглядите какой-то… растерянной. Так всё в порядке? Могу принести воды, если не хотите кофе.

Гляжу на стаканчик с кофе передо мной. Это не мой.

Старичок молча смотрит на меня.

— Да, конечно, — соглашаюсь я на предложение принести воды. Накручиваю локон на палец и озираюсь. Обычная унылая комната: стол и четыре стены. Ничего особенного, смотреть здесь не на что, и совершенно непонятно, где я. Никаких зацепок, кроме этого старичка в форме передо мной. Явно полицейский.

А потом я замечаю фотографии рядом на столе.

— Да. Принесите мне воды.

Он уходит, вскоре возвращается и ставит передо мной на стол графин с водой.

— Итак, расскажите, что произошло, когда вы повели собак на прогулку.

— Каких собак? — спрашиваю я. Мне всегда нравились собаки. Людей ненавижу, а вот собак обожаю.

— Ваших собак, доктор Фоуст.

Я смеюсь от души. То, что он перепутал меня с Сэйди, нелепо, смехотворно и даже оскорбительно. Мы совершенно не похожи: разный цвет волос, глаз, большая разница в возрасте. Сэйди старая, а я — нет. Он что, совсем слепой?

— Будьте добры, не оскорбляйте меня, — отвечаю я, заправляя локон за ухо.

— Прошу прощения? — Полицейский выглядит ошеломленным.

— Я же сказала: не оскорбляйте меня.

— Мне очень жаль, доктор Фоуст. Я…

Но я сразу же прерываю его: терпеть не могу, когда меня называют Сэйди или доктор Фоуст. Сэйди повезло бы быть мной, но Сэйди — не я.

— Хватит меня так называть, — огрызаюсь я.

— Не хотите, чтобы я называл вас доктор Фоуст?

— Да.

— Тогда как мне к вам обращаться? Просто Сэйди?

— Нет! — возмущенно трясу головой. — Обращайтесь ко мне по имени.

Полицейский прищуривается:

— У меня сложилось впечатление, что вас зовут Сэйди. Сэйди Фоуст.

— Значит, вы ошиблись.

Он уставился на меня.

— Если вы не Сэйди, то кто же?

Я протягиваю ему руку и представляюсь Камиллой. Его ответное рукопожатие вялое и холодное. Затем полицейский оглядывается по сторонам и спрашивает, где же Сэйди.

— Сэйди здесь нет. Ей пришлось уйти.

— Но она же была здесь.

— Да, а теперь ее нет. Осталась только я.

— Простите, но я не совсем вас понимаю.

Он снова спрашивает, всё ли в порядке, нормально ли я себя чувствую, и советует выпить воды.

— Я прекрасно себя чувствую, — отвечаю я и осушаю стакан одним большим глотком. Чувствую жажду и жар.

— Доктор Фоуст…

— Камилла, — напоминаю ему и ищу взглядом часы, чтобы понять, сколько сейчас. Сколько времени я потеряла.

— Хорошо. Значит, Камилла.

Он показывает мне одну из фотографий со стола — ту, где лежит ее труп в луже собственной крови с вытаращенными глазами.

— Вам это о чем-нибудь говорит?

Я молчу. Рано выпускать кота из мешка.

Сижу в одиночестве. В какой-то комнате. На стуле. У стены. Здесь почти ничего нет: голые стены, пара стульев и запертая дверь. Я знаю, что она заперта, потому что уже пробовала выйти. Пыталась повернуть ручку, но тщетно. Стучала, колотила, звала на помощь — все напрасно. Никто не появился.

И вдруг дверь берет и распахивается. В комнате появляется женщина с чашкой чая в одной руке и «дипломатом» в другой. Подходит ко мне, ставит «дипломат» на пол и усаживается на стул напротив. Она не представляется, но начинает говорить так, словно мы знакомы. Как будто мы уже встречались.

Она задает бесцеремонные вопросы личного характера. Я ощетиниваюсь, стараюсь уклониться от ответов и ломаю голову, зачем она расспрашивает про мою мать, моего отца, мое детство и какую-то незнакомую женщину. Никогда не встречала никого по имени Камилла. Однако незнакомка смотрит на меня и явно не верит. Она считает, что я знаю эту Камиллу.

И рассказывает небылицы про меня и мою жизнь.

Я волнуюсь и сержусь.

Спрашиваю, откуда ей известно про меня то, чего я сама не знаю. За этим явно стоит офицер Берг: еще минуту назад он допрашивал меня в той крохотной комнатке, а теперь я здесь. Правда, я понятия не имею, сколько сейчас времени, какой сегодня день и что случилось в промежутке. Как я оказалась в этой комнате, на этом стуле? Сама пришла, или они накачали меня наркотиками и притащили?

По словам женщины, у нее есть все основания полагать, что я страдаю диссоциативным расстройством идентичности. Что альтернативные личности — она называет их альтерами — периодически захватывают контроль над моим сознанием и поведением. Женщина говорит, что они управляют мной.

Делаю глубокий вдох и собираюсь с мыслями.

— Это невозможно. Не говоря о том, что это совершенно нелепо. — Я взмахиваю руками. — Это все офицер Берг, да?

Начинаю злиться, терять самообладание. Неужели Берг готов на что угодно, лишь бы повесить на меня убийство Морган Бейнс?

— Это непрофессионально, неэтично и незаконно с его стороны, — огрызаюсь я. И спрашиваю, кто тут главный, чтобы потребовать встречи с ним или с ней.

Женщина не отвечает ни на один мой вопрос и продолжает:

— Вы ведь время от времени отключаетесь, доктор Фоуст? Бывает так, что проходит полчаса или час, которые вы потом не можете вспомнить?

Не могу этого отрицать, хотя и пытаюсь: уверяю, что ничего подобного не было. Правда, я совсем не помню, как очутилась здесь.

В помещении нет окон. Невозможно определить время суток. Но я вижу время на циферблате часов женщины, хоть он и перевернут. Сейчас два пятьдесят. Дня или ночи? В любом случае это неважно, потому что я точно помню: я пришла в центр общественной безопасности часов в десять-одиннадцать. Значит, прошли или четыре, или шестнадцать часов, которые я не могу вспомнить.

— Вы помните, как говорили со мной сегодня? — спрашивает женщина. Я не помню. Но все равно отвечаю «да» и добавляю, что хорошо помню этот разговор. Но я никогда не умела лгать.

— Это не первая наша беседа, — сообщает женщина. Я уже поняла это по ее вопросам. Впрочем, это не означает, что я ей верю. Что она не выдумала все это.

— Но в прошлый раз я говорила не с вами, доктор, а с женщиной по имени Камилла.

И она описывает живущих внутри меня молодую напористую болтушку Камиллу и замкнутую девочку.

В жизни не слышала большей чепухи.

По ее словам, девочка не особо много говорит, зато любит рисовать. Камилла и ребенок сегодня вместе кое-что нарисовали. Женщина достает рисунок из «дипломата» и протягивает мне.

Вот оно, расчлененное тело, женщина, нож, кровь — на этот раз карандашный набросок в блокноте. Дело рук Отто. То самое изображение, которое я находила по всему дому.

— Это нарисовала не я, а мой сын, — возражаю я. Но женщина отвечает «нет».

У нее своя теория по поводу этого рисунка: его автор — мой альтер, ребенок внутри меня. Я громко смеюсь над нелепостью утверждения. Если это сделал какой-то внутренний альтер, значит, она считает, будто это нарисовала я. Что я разбросала рисунки на чердаке и в коридоре, а потом сама же их нашла.

Но я ничего не рисовала. Иначе я помнила бы это.

— Я это не рисовала.

— Конечно, не рисовали, — соглашается женщина. На долю секунды кажется, что она верит мне. До ее следующих слов: — Не конкретно вы. Не Сэйди Фоуст. При диссоциативном расстройстве личность раскалывается на несколько. И у каждой формируется своя идентичность с выдуманным именем, внешностью, полом, возрастом, почерком, манерой речи и так далее.

— И как же зовут эту девочку? — бросаю я вызов. — Если вы разговаривали и рисовали с ней, то должны знать ее имя.

— Я не знаю, Сэйди. Она застенчива. Чтобы завоевать ее доверие, понадобится время.

— Сколько ей лет?

— Шесть.

Женщина рассказывает, что девочка любит рисовать и раскрашивать, а еще играть в куклы. У нее есть любимая игра — женщина участвовала в ней, чтобы побудить девочку открыться. Она назвала это игровой терапией. Они взялись за руки и бегали кругами прямо здесь, в этой комнате. А потом резко замерли, словно статуи, когда голова сильно закружилась.

— Девочка называла это игрой в статую.

В статую — потому что обе стояли, как статуи, пока одна из них не потеряла равновесие и не упала. Пытаюсь представить картину: девочка и женщина вместе бегают кругами. Вот только девочка — альтер, и, если верить всему сказанному, это никакая не девочка, а я сама.

Краснею от одной мысли, что я, тридцатидевятилетняя женщина, могла держаться за руки и кружиться по комнате с другой взрослой женщиной. И замирать как статуя. Что за абсурд… Не могу принимать это всерьез.

Пока не вспоминаю слова Тейта:

«Поиграем в статую, поиграем в статую!»

Это задевает меня за живое.

«Мама — врунья! Ты знаешь эту игру».

— У страдающих диссоциативным расстройством в среднем около десяти альтеров, — сообщает собеседница. — Иногда больше или меньше. Бывает, доходит до сотни.

— И сколько у меня, по-вашему?

Я не верю ей. Это просто какая-то хитроумная афера с целью очернить мою репутацию, подвергнуть сомнению мое здравомыслие и навесить на меня убийство Морган.

— Пока я познакомилась с двумя.

— Пока?

— Их может быть и больше. Диссоциативное расстройство идентичности часто начинается после того, как с пациентом жестоко обращались в детстве. Формирование альтеров — своего рода защитный механизм. Они служат разным целям — например, оберегать своего хозяина, говорить за него, прятать болезненные воспоминания.

Пока она объясняет, я представляю, что во мне живут паразиты. Это напоминает мне буйволовых скворцов — птиц, которые поедают личинок, живущих на спине у бегемотов. Когда-то это считалось симбиотическими отношениями, пока ученые не выяснили, что на самом деле птицы-вампиры буравят кожу бегемотов, чтобы пить их кровь. Тоже мне симбиоз…

— Расскажите о вашем детстве, доктор Фоуст, — просит собеседница.

Начинаю рассказывать, хотя помню не слишком многое. Собственно, не припоминаю ничего лет до одиннадцати.

Женщина молча смотрит на меня, ожидая продолжения.

«Вы ведь время от времени отключаетесь, доктор Фоуст?»

Но потеря сознания случается из-за таких вещей, как злоупотребление алкоголем, эпилептические припадки, низкий уровень сахара в крови.

Я не теряла сознание в детстве. Я просто не помню его.

— Это типично при диссоциативном расстройстве, — сообщает собеседница после долгой паузы. — Диссоциация помогает забыть о травмирующих событиях. Защитный механизм, — зачем-то повторяет она.

— Расскажите об этой… Камилле, — прошу я. Надо попробовать поймать женщину на лжи. Рано или поздно она начнет себе противоречить.

Женщина говорит, что альтеры бывают разными. Садисты, защитники и многие другие. Пока она не до конца поняла, кем является молодая женщина, которая иногда заступается за меня, а иногда отзывается обо мне с ненавистью. Она раздражена, зла, агрессивна. Что-то вроде любви-ненависти: Камилла ненавидит меня и одновременно хочет стать мной.

А маленькая девочка понятия не имеет о моем существовании.

— Офицер Берг взял на себя смелость провести небольшое расследование. Ваша мать умерла при родах, не так ли?

Я отвечаю, что да. Преэклампсия[49]. Отец никогда об этом не заговаривал, но я знала, что он страшно переживает: его глаза блестели при каждом упоминании ее имени. Как ужасно, наверное, лишиться жены и растить дочь одному…

— Когда вам было шесть, ваш отец женился во второй раз, — утверждает женщина.

Я не согласна:

— Нет. Мы с отцом всегда жили вдвоем. Больше никого не было.

— Вы же говорили, что не помните свое детство, — замечает собеседница. Но я отвечаю, что кое-что помню: как мы с отцом жили в городе, когда мне было одиннадцать. Он ездил на работу на электричке и возвращался пьяный часов через пятнадцать-шестнадцать.

— Помню, — настаиваю я, хоть и не помню, что было до этого. Но мне хочется верить, что ничего не менялось.

Женщина достает из «дипломата» бумаги и рассказывает. Когда мне было шесть, отец женился на женщине по имени Шарлотта Шнайдер. Мы жили в Хобарте, штат Индиана. Отец работал торговым агентом в небольшой компании. Через три года, когда мне исполнилось девять, он и Шарлотта развелись. Не поладили.

— Что вы можете сказать про свою мачеху?

— Ничего. Вы с офицером Бергом ошиблись. Никакой мачехи не было, только отец и я.

Собеседница показывает фотографию. Мой отец, я и незнакомая, но очень красивая женщина стоим перед домом, который я впервые вижу. Домик маленький, одноэтажный, с мансардой. Почти весь скрыт за деревьями. На подъездной дорожке незнакомый автомобиль.

Отец выглядит моложе, чем в моих воспоминаниях. Более красивый, более энергичный. Он смотрит украдкой на женщину, а не в объектив камеры. На лице искренняя улыбка, что странно: он редко улыбался. На снимке у него густая темная шевелюра. Нет морщин под глазами и на щеках — они избороздят его лицо позже.

В детстве отец дал мне прозвище Мышка, потому что я была нервным подвижным ребенком и все время морщила носик, словно мышка.

— Я уже показывала это фото девочке. Альтеру оно не понравилось. Она забилась в угол и начала что-то яростно черкать карандашом в блокноте. Нарисовала вот это.

Женщина снова показывает мне рисунок: расчлененное тело, кровавые брызги.

— Когда вам было около десяти, отец подал заявление о защите вас от мачехи, продал дом в Индиане и переехал с вами в Чикаго. Там он нашел новую работу в универмаге. Помните?

Нет, не помню. Точнее, помню, но не всё.

— Мне нужно вернуться к семье. Они наверняка волнуются и ломают голову, где я.

Но женщина отвечает, что они знают, где я.

Представляю, как Уилл, Отто и Тейт сейчас дома без меня. Интересно, утих ли снегопад, возобновилось ли сообщение с материком и успел ли Уилл вовремя забрать Тейта из школы?

Думаю об Отто. Он был дома, когда полицейские пришли изъять полотенце и нож.

— Где мой сын? Отто здесь? — Я даже не знаю, нахожусь ли до сих пор в центре общественной безопасности или меня увезли куда-то еще.

Озираюсь. Вижу комнату без окон, стену, два стула и пол. Совершенно непонятное место.

— Где я? Когда мне можно будет пойти домой?

— У меня осталось всего несколько вопросов. Потерпите, вас скоро выпустят. Когда вы пришли в центр общественной безопасности, то заявили офицеру Бергу, что в вашем доме находятся окровавленные полотенце и нож.

— Да, верно, — соглашаюсь я.

— Офицер Берг послал к вам сослуживцев. Дом тщательно обыскали, но не нашли ни того, ни другого.

— Они что-то напутали, — я повышаю голос. Давление резко подскакивает, начинается тупая, ноющая головная боль. Прижимаю ладонь ко лбу, чувствуя, как комната вокруг то расплывается, то опять становится четкой. — Я видела и полотенце, и нож. Они точно там. Полиция смотрела невнимательно, — настаиваю я на своем, потому что знаю: я не ошиблась. Полотенце и нож мне не померещились.

— Это не всё, доктор Фоуст. Ваш муж разрешил полицейским обыскать дом. И они нашли пропавший мобильник миссис Бейнс. Можете объяснить, как он оказался у вас в доме и почему вы не передали его в полицию?

В ответ пожимаю плечами и говорю, что не могу это объяснить.

— А где его нашли?

Хочется надеяться, что ключ к разгадке убийства Морган — в ее телефоне.

— Как ни странно, заряжающемся на вашей каминной полке.

— Что-что? — с ужасом переспрашиваю я. Затем вспоминаю разряженный мобильник — я подумала, что он принадлежал Элис.

— Мы спросили вашего мужа. Он сказал, что не клал его туда. Это вы положили туда телефон, доктор Фоуст?

Я отвечаю «да».

— И зачем вам понадобился мобильник миссис Бейнс?

Пытаюсь объяснить, — хотя все это звучит крайне неправдоподобно, — что нашла его в своей постели.

— Вы нашли мобильник миссис Бейнс у себя в постели? Ваш муж сообщил полиции, что вы часто ревнуете и не доверяете ему. Не любите, когда он разговаривает с другими женщинами.

— Неправда, — зло огрызаюсь я. Как Уилл мог сказать такое? Я обвиняла его в неверности, только имея на то веские причины.

— Вы ревновали вашего мужа к миссис Бейнс?

— Нет.

Конечно, это неправда: я немного ревновала. Комплексовала. И имею полное право, учитывая прошлое поведение Уилла. Я пытаюсь объяснить это женщине. Рассказываю о прошлом Уилла, его интрижках.

— Вы считали, что муж изменяет вам с миссис Бейнс?

Честно говоря, я подумывала об этом одно время. Но я никогда не пошла бы на крайности. А теперь знаю, что они не встречались, просто у них была общая привязанность к бывшей невесте Уилла — Эрин. К женщине, которую, по его словам, он любил не так сильно, как меня. Но мне почему-то кажется, что это не так.

Я наклоняюсь через стол и накрываю ладони собеседницы своими:

— Пожалуйста, поверьте: я не причинила Морган Бейнс никакого вреда.

Женщина отдергивает руки.

Чувствую себя каким-то бесплотным духом: словно наблюдаю со стороны, как другая «я» сидит на стуле и разговаривает с женщиной.

— Я верю вам, доктор Фоуст. Правда, верю. Я не считаю Сэйди убийцей.

Но ее голос звучит приглушенно. Меня уносит вдаль, я словно тону в воде. А потом комната исчезает из виду.

Они впускают меня внутрь. Сэйди сидит на стуле спиной ко мне. Ее плечи опущены, руки обхватили голову, волосы растрепаны. Со спины она выглядит двадцатилетней. На ней ее пижама.

Мягко ступая, приближаюсь.

— Сэйди? — зову нежно: может, это она, а может, и нет. Я пойму, кем она является сейчас, только когда хорошенько рассмотрю ее. Внешне Сэйди не меняется: все те же каштановые волосы и карие глаза, та же стройная фигурка. Меняются ее поведение, осанка, манера стоять и ходить. Меняются тон разговора, лексикон, действия. Она то агрессивна, то застенчива, то занудна, то легкомысленна, то податлива, то взвинчена. Я не знаю, подойдет она ко мне или забьется в угол, плача от каждого моего прикосновения, словно зовущая отца маленькая девочка.

Моя жена — хамелеон.

Она смотрит на меня. Взгляд опустошенный. На глазах слезы — значит, сейчас она или девочка, или Сэйди. Потому что Камилла никогда не плачет.

— Уилл, они думают, что я убила ее.

Значит, Сэйди.

В ее голосе паника. Она, как всегда, слишком чувствительна. Встает со стула, подходит, прижимается ко мне и обхватывает руками за шею. Хватка очень цепкая, что необычно для Сэйди. Хотя сейчас она в отчаянии. Думает, что я, как всегда, ее выручу. Не в этот раз.

— Ох, Сэйди… — привычно подыгрываю я ей. Глажу по волосам. — Ты вся дрожишь.

Для меня эмпатия — своего рода наука. Достаточно поддерживать зрительный контакт, внимательно слушать, задавать вопросы и не высказывать суждения. Я мог бы проделать это даже во сне. Да, и немножко слез никогда не повредит.

— О господи… — выпускаю руки Сэйди и тянусь за приготовленной в кармане салфеткой. На ней достаточно ментола, чтобы вызвать слезы. Вытираю глаза, убираю салфетку обратно в карман и начинаю плакать.

— Берг еще пожалеет об этом. Никогда не видел тебя такой расстроенной. — Беру в ладони ее лицо и прижимаю к себе. — Что они с тобой сделали?

Голос Сэйди становится визгливым. Вижу по глазам: она в панике.

— Они думают, я убила Морган. Из ревности. Уилл, я не убийца. Ты же знаешь. Скажи им.

— Конечно, скажу, Сэйди, — вру я, разыгрывая роль любящего мужа, на которого всегда можно положиться. Всегда. Это начинает надоедать. — Все скажу.

На самом деле даже не собираюсь. Я не считаю, что стоит препятствовать правосудию ради Сэйди. Хотя это правда: сама Сэйди не способна на убийство. Тут пригождается Камилла.

Честно говоря, Камилла нравится мне больше. Когда она появилась впервые, я решил, что Сэйди меня разыгрывает. Но нет — Камилла и вправду существовала. И это было так здорово, что даже трудно поверить. Оказалось, что внутри моей жены живет дикая, неукротимая женщина. Женщина, в которую я влюбился еще сильнее, чем в собственную жену. Все равно что найти золото в обычном руднике.

Превращение Сэйди сопровождается характерными признаками. За годы совместной жизни я научился их распознавать. Единственное, чего я никогда не знаю точно, — кем она обернется на этот раз: бабочкой или жабой.

— Уилл, ты должен верить мне.

— Я верю, Сэйди.

— Мне кажется, они пытаются повесить на меня убийство. Но у меня алиби. Я же была с тобой, когда убили Морган. Они обвиняют меня в том, чего я не делала!

Я снова подхожу к ней, беру ее очаровательную головку в свои ладони и успокаиваю, что все будет хорошо. Вдруг она отшатывается: что-то вспомнила.

— Берг говорил, ты звонил ему. Звонил и отказался от своих прошлых показаний. Сказал, что той ночью я была не с тобой, а ходила гулять с собаками, и ты понятия не имел, где я. Уилл, ты соврал!

— Так вот что они тебе наговорили? — ужасаюсь я. У меня отвисает челюсть, глаза округляются. Качаю головой. — Они врут тебе. Пытаются настроить нас друг против друга с помощью лжи. Это тактическая уловка. Не верь ни единому слову.

— Почему ты не сказал, что Морган — сестра Эрин? — Сэйди меняет тактику. — Зачем-то скрыл от меня… Я бы все поняла. Поняла бы потребность в общении с человеком, который любил Эрин. Я бы тебя поддержала.

Смех, да и только. Я думал, Сэйди не настолько глупа. Она не в состоянии даже сложить два и два.

Мне не нужно было общаться с Морган — мне нужно было избежать контактов с ней. Я понятия не имел, что она здесь, на острове. Иначе мы не переехали бы сюда.

Представьте мое изумление, когда я увидел ее впервые за десять лет. Я мог бы проигнорировать ее, но Морган решила разворошить прошлое.

Она угрожала настучать на меня. Рассказать Сэйди, что я натворил. Подбросила к нам домой фотографию Эрин — специально для Сэйди. Я обнаружил ее первым и спрятал там, где Сэйди точно не найдет. Но благодаря моему «везению» она нашла.

В ночь, когда я убил Эрин, Морган была глупенькой маленькой девчонкой. Она услышала, как мы ссорились из-за того, что Эрин в колледже влюбилась в какого-то придурка. Та приехала домой, чтобы разорвать помолвку. Попыталась вернуть мне кольцо. Эрин не было всего пару месяцев, но она уже успела зазнаться. Упивалась своим превосходством — тем, что она студентка колледжа, в отличие от меня, по-прежнему живущего с родителями.

Морган попыталась наябедничать: рассказала всем, что слышала, как мы ссорились прошлой ночью. Но никто не поверил десятилетней девчонке — поверили мне. Я весьма убедительно разыграл роль убитого горем бойфренда. Притворялся, что у меня разбито сердце. Никто не знал, что у Эрин новый парень: она рассказала только мне.

К тому же все указывало на несчастный случай, уж об этом я позаботился. Когда полиция нашла тело, на нем не было никаких признаков насилия или борьбы. Смерть от удушья чрезвычайно сложно обнаружить. Полиция даже не сделала анализ на токсины, списав все на погоду. Никто и подумать не мог, что Эрин умерла от передозировки ксанакса[50] и гипоксии из-за наброшенного на голову и завязанного мешка. Копы и не подозревали, что я снял мешок, только когда она перестала дышать, перетащил тело на водительское сиденье, завел мотор и наблюдал, как ее труп съезжает в машине прямиком в пруд. А потом спокойно вернулся домой — благо снегопад замел мои следы. Они приняли во внимание только заснеженные дороги, страсть Эрин к быстрой езде и тот несомненный факт, что ее машину занесло и она упала в ледяную воду. Хотя, если приглядеться, факт не такой уж несомненный. Потому что на самом деле все было по-другому.

На самом деле произошло умышленное убийство. Совершить его и замести следы оказалось на удивление легко.

Я перестал думать об Эрин, повстречал Сэйди, влюбился и женился на ней. А потом появилась Камилла.

Она исполняла те мои желания, которые Сэйди никогда не смогла бы исполнить. Я и представить не мог, что она столько сделает для меня за все эти годы. Ради меня Камилла убила не только Морган — до Морган была Кэрри Леммер. Моя студентка, обвинившая меня в сексуальных домогательствах.

Сэйди снова подает голос:

— Они говорят, что у меня диссоциативное расстройство идентичности. Что у меня много личностей. Что во мне живут разные люди. Бред какой-то… Если даже ты, мой муж, ничего не заметил, как они могли что-то диагностировать?

— Твоя непредсказуемость — одна из множества причин, по которым я тебя люблю. Ты каждый день разная. С тобой мне никогда не скучно, Сэйди. Просто я понятия не имел, что твое поведение — это медицинский диагноз.

Конечно, это ложь: я уже много лет знаю, с чем имею дело. И научился извлекать из этого выгоду.

— Ты знал? — с ужасом переспрашивает она.

— Сэйди, но это же хорошо. Разве ты не понимаешь? Полиция считает, что Морган убила не ты, а Камилла. Ты имеешь право не признавать себя виновной по причине невменяемости. Тебя не посадят.

Сэйди ловит ртом воздух: ей явно поплохело. Забавно на это смотреть.

— Но, Уилл… меня отправят в психушку. Я не смогу вернуться домой.

— Но это же лучше тюрьмы, правда? Ты ведь знаешь, что бывает с заключенными в тюрьме?

— Но, Уилл… — теперь Сэйди в полном отчаянии. — Я же не сумасшедшая.

Отхожу от нее и направлюсь к двери, потому что из нас двоих только у меня есть свобода передвижения. Это дает ощущение своего рода власти. Оглядываюсь на нее, сменив выражение лица на безразличное: изображать сочувствие уже порядком надоело.

— Я не сумасшедшая, — повторяет она.

Я ничего не отвечаю. Ложь сейчас неуместна.

Через какое-то время после ухода Уилла в комнате появляется офицер Берг. Он оставляет дверь открытой.

Я знаю, что у меня есть права. И требую встречи со своим адвокатом.

Однако полицейский лишь равнодушно пожимает плечами и отвечает «незачем». Потому что меня отпускают. У них нет доказательств, а значит, нет возможности меня арестовать. Нож — орудие убийства — и полотенце так и не нашли. Полицейские уверены, что я все выдумала, чтобы сбить следствие с толку, хотя доказательств этого тоже нет. Они утверждают, что я убила Морган, превратившись в какое-то другое «я». Но для ареста нужна веская причина, а у них нет ничего, кроме подозрений. Даже заявления мистера Нильссона недостаточно: оно не доказывает, что я была на месте преступления. Как и мобильник, найденный у меня дома. Это просто косвенные улики.

Такое ощущение, что мир вокруг — сплошная иллюзия. В памяти пробелы, которые я не могу объяснить, — в том числе ночь убийства Морган. Не исключаю, что я — или какая-то версия меня — действительно убила бедняжку, хоть и не представляю зачем. Вспоминаю показанные офицером Бергом фотографии и с трудом сдерживаю слезы.

— Позвонить вашему мужу, чтобы он отвез вас домой? — спрашивает Берг. Я отказываюсь. По правде говоря, я слегка обижена, что Уилл бросил меня в полицейском участке. Хотя погода все еще ненастная, мне нужно побыть наедине со своими мыслями. Нужен свежий воздух.

Берг предлагает подбросить меня, но я опять отказываюсь. Хочется оказаться от него подальше.

Начинаю стягивать с себя накинутую Бергом куртку, но он останавливает меня:

— Можете пока оставить себе. Заберу как-нибудь в другой раз.

На улице темно. Солнце уже село. Хотя мир вокруг по-прежнему белый, снегопад прекратился. Машины едут медленно, маневрируя между сугробами. Шины с хрустом катятся по утрамбованному снегу. На улицах неразбериха.

Вместо сапог на мне вязаные тапочки с искусственным мехом, который легко впитывает сырость. Ноги промокли, покраснели и онемели. Волосы с утра не чесаны. Понятия не имею, как я выгляжу со стороны: наверное, почти как сумасшедшая…

До дома несколько кварталов. По пути восстанавливаю в памяти события последних часов. Я оставила Отто наедине с полотенцем и ножом. Полиция пришла за уликами, но к тому моменту их уже не оказалось. Значит, кто-то избавился от них или спрятал.

Наклоняю голову и обхватываю себя руками, пытаясь защититься от яростного вечернего ветра. Все еще метет поземка. На улице то и дело встречаются наледи. Поскальзываюсь и падаю — раз, другой, третий… Лишь на третий раз какой-то добрый самаритянин помогает подняться, приняв меня за пьяную. Спрашивает, надо ли кому-нибудь позвонить, чтобы меня подвезли домой, но я уже почти пришла. Осталось только подняться по склону на нашей улице, что я и делаю, спотыкаясь.

Подходя к дому, вижу в окне Уилла. Скрестив ноги, он задумчиво сидит на диване перед раскаленным камином. Тейт весело бегает по комнате, улыбаясь. Когда он пробегает мимо, Уилл встает и щекочет ему живот, и мальчик смеется. Затем взбегает по лестнице и скрывается из виду. Уилл возвращается на диван, закидывает руки за голову и ложится с довольным видом.

В окнах верхнего этажа — у Отто и Имоджен, они выходят на улицу — горит свет. Правда, шторы задернуты; не вижу ничего, кроме светящихся оконных проемов. Странно, что Имоджен дома. В это время ее обычно нет.

Снаружи кажется, что в доме царит полная идиллия, как в первый день нашего приезда. Крыша и кроны деревьев засыпаны снегом. Снег лежит и на траве, сверкая белизной. Снежные тучи рассеялись, луна освещает живописную картину. Из камина через трубу идет дым. И хотя на улице лютый холод, здесь все выглядит по-домашнему уютным и теплым.

Ничего особенного. Словно Уилл с детьми продолжают жить дальше, не заметив моего отсутствия.

Но как раз потому, что ничего особенного нет, я чувствую что-то неладное.

Дверь резко распахивается. Она стоит на пороге — растрепанная, покачиваясь от ветра.

Как «любезно» со стороны Берга не предупредить меня, что ее выпустили. Я скрываю удивление, встаю, подхожу к ней и беру в ладони ее замерзшее лицо.

— Ох, слава богу! — Обнимаю ее и задерживаю дыхание: ну и вонь от нее… — Наконец-то они одумались.

Но Сэйди реагирует холодно: отстраняется и говорит, что я бросил ее там. Какая драма…

— Я вовсе не бросал тебя, — играю я на ее слабости — том факте, что Сэйди имеет привычку выпадать из реальности. Она не помнит примерно четверть всех разговоров. Я-то уже привык, а вот для коллег по работе это, должно быть, весьма неприятно. Поэтому Сэйди так сложно завести друзей — она кажется угрюмой и необщительной. — Я же сказал, что вернусь, как только проверю, что с детьми всё в порядке. Разве ты не помнишь? Сэйди, я же люблю тебя. Я никогда бы тебя не бросил.

Сэйди мотает головой. Она не помнит, потому что этого не было.

— Где дети?

— У себя в комнатах.

— Когда ты собирался вернуться?

— Я звонил — пытался найти, кто согласится посидеть с детьми. Не хотел оставлять их одних на всю ночь.

— И почему я должна тебе верить? — Сэйди словно Фома неверующий. Она хочет посмотреть список звонков в моем телефоне. Фортуна мне улыбается: в журнале вызовов есть недавние звонки на незнакомые ей номера. Я придумываю им имена: коллега Андреа и аспирантка Саманта.

— Почему ты не поверила мне? — перехожу в ответное наступление, разыгрывая роль жертвы.

Слышно, как наверху Тейт прыгает на кровати. Полы скрипят и стонут.

Сэйди устало качает головой.

— Уже не знаю, чему теперь верить…

Она потирает лоб — пытается переварить случившееся. Адский у нее выдался денек. Она не понимает, каким образом нож и полотенце могли просто взять и исчезнуть. И спрашивает меня об этом раздраженным, сварливым тоном. Явно ищет ссоры. Я пожимаю плечами.

— Понятия не имею. Сэйди, ты их точно видела? — Посеять немножко семян сомнений никогда не повредит.

— Точно!

Она отчаянно пытается убедить меня поверить ей.

Теперь, когда в дело вмешалась полиция, образовалась большая куча дерьма, в отличие от прошлого раза, когда все прошло так гладко. Обычно у меня выходит гораздо аккуратнее. Взять, к примеру, Кэрри Леммер. Все, что мне пришлось тогда сделать, — дождаться появления Камиллы и вложить ей в голову нужную мысль. Она легко поддается внушению, как и Сэйди. Я мог бы проделать всю грязную работенку сам, но зачем, когда есть добровольная помощница? Достаточно было всего-навсего расплакаться и рассказать об угрозах Кэрри обвинить меня в сексуальных домогательствах. Еще я добавил: хотелось бы, чтобы она куда-нибудь свалила и оставила меня в покое. Если Кэрри осуществит свои угрозы, моей карьере и репутации конец. Меня разлучат с Камиллой и посадят.

«Кэрри пытается разрушить мою жизнь, — заявил я ей. — Нет — наши жизни».

Я не приказывал ей убивать.

Тем не менее через несколько дней Кэрри не стало.

Как? В один прекрасный день бедняжка Кэрри Леммер просто взяла и пропала. Начались масштабные поиски. Поползли слухи, что накануне вечером она перебрала на студенческой вечеринке и ушла одна — пьяная, спотыкаясь. Скатилась с крыльца на глазах у других студентов.

Ее соседка по комнате вернулась домой только наутро и обнаружила, что Кэрри так и не появилась. Камеры наблюдения в кампусе засекли, как Кэрри, проходя мимо библиотеки, упала посреди двора. Это не похоже на нее: она умела держать себя в руках — по крайней мере, так утверждали студенты, посмотрев записи с камер. Как будто устойчивость к алкоголю — это что-то, достойное хвастовства. Ее родители могли бы гордиться, если б узнали, на что тратили пятьдесят тысяч в год.

Камеры покрывали не весь кампус — имелись и слепые зоны. В тот вечер я был на факультетском мероприятии. Меня видела куча народу. Да и вообще ни меня, ни кого-то еще не заподозрили, потому что в тот раз все прошло как по маслу. Не как сейчас.

Неподалеку от кампуса находился довольно грязный канал глубиной больше десяти футов, в котором тренировалась университетская команда гребцов. По слухам, туда сливали стоки. Вдоль канала под деревьями тянулась беговая дорожка.

Через три дня Кэрри нашли в канале. По словам полицейских, бо́льшая часть ее туловища покачивалась на поверхности, а тяжелая голова оказалась под водой.

Причина смерти — утонула по неосторожности. Все знали и видели, как Кэрри шла пьяная и спотыкалась. Проще простого предположить, что она случайно упала в воду.

Все студенты оплакивали ее. На краю канала у дерева возложили цветы. Ее родители прилетели из Бостона и добавили к цветам плюшевого медвежонка — любимую детскую игрушку дочери.

Камилла рассказала мне, что Кэрри даже не барахталась. Не кричала и не звала на помощь. Просто какое-то время вяло покачивалась на поверхности, потом ушла под воду, всплыла и опять утонула.

Так продолжалось какое-то время. Голова откинута назад, глаза стеклянные, пустые.

Камилла не заметила, пыталась ли Кэрри выплыть, работая ногами. Она торчала на поверхности поплавком около минуты, а потом тихо скрылась под водой.

Судя по словам Камиллы, все прошло как-то слишком гладко. По-моему, даже уныло и скучно.

А в этот раз мне просто не повезло из-за того, что Сэйди первой добралась до приготовленного в стирку белья.

Я проявил неосторожность. В ту ночь, после устранения Морган, превращение Камиллы в Сэйди произошло слишком быстро, и мне пришлось самому заметать следы. Я сжег ее одежду и зарыл нож, но не ожидал, что Сэйди затеет стирку. С чего вдруг? Да она в жизни не стирала.

А еще я не знал, что Камилла забрала кулон Морган, пока не увидел его утром на столе. Камилле следовало быть осторожнее — в конце концов, это не первое ее убийство. Но она пришла домой вся окровавленная. Пришлось мыть ее и прибираться, оставив при этом свои отпечатки на ноже и полотенце. Я не мог допустить, чтобы полицейские их нашли.

Сэйди трет ладонями лицо и повторяет:

— Уже не знаю, чему теперь верить…

— У тебя выдался долгий и трудный день. И ты не приняла лекарство.

Тут до Сэйди доходит, что она легла спать, не приняв таблетки. Утром совсем забыла про них. Я знаю это точно: они лежат именно там, где я их оставил.

Поэтому Сэйди чувствует себя не в своей тарелке — так бывает всегда, когда она не принимает таблетки. С энтузиазмом тянется за ними и глотает, зная, что скоро опять придет в норму.

С огромным трудом сдерживаю смех. Эти таблетки — пустышки; польза от них чисто воображаемая. Эффект плацебо. Сэйди верит, что таблетки могут каким-то образом улучшить самочувствие. Головная боль? Выпей тайленол. Насморк? Прими судафед.

Казалось бы, она, как врач, не должна вестись на такое.

Я купил пустые капсулы по интернету, набил кукурузным крахмалом и подменил прописанные доктором. Сэйди, как пай-девочка, исправно принимала их. Хотя время от времени жаловалась на усталость и головокружение. Но ведь это означает, что таблетки действуют, верно?

Порой она так легко внушаема…

Готовлю Сэйди ужин. Наливаю бокал вина. Усаживаю за стол и растираю ее ноги — холодные, грязные, все в синяках, — пока она ест.

Сэйди клюет носом. Так устала, что почти готова уснуть прямо за столом.

Но отключается она всего на долю секунды. Тут же просыпается и спрашивает сонным усталым голосом:

— Как ты добрался домой в буран? Отто сказал, что паромы отменили.

Столько вопросов… Столько вопросов, черт возьми…

— Водным такси.

— Во сколько?

— Точно не помню. Как раз успел забрать Тейта.

Сэйди приходит в себя — говорит довольно внятно.

— А что, детей задержали в школе на весь день? Знаю, буран, но все-таки…

— Их оставили в школе до тех пор, пока родители не забрали.

— Значит, ты сразу поехал в школу за Тейтом? Не заезжал домой?

Я отвечаю «нет». Видимо, она пытается выстроить хронологию сегодняшних событий. Интересно, зачем. Добавляю, что добрался до острова на водном такси, забрал Тейта и отправился домой. А потом поехал к ней в центр общественной безопасности.

Правды тут меньше, чем лжи.

— Чем занимался Отто, когда ты вернулся? — не унимается она.

Скоро ей придется заткнуться. Потому что из-за ее любопытства моя безнаказанность теперь под вопросом.

Стою в спальне и роюсь в ящиках в поисках чистой пижамы на замену той, что на мне. Надо принять душ. Ноги болят и все в синяках, но это мелочи: есть проблемы поважнее. Ощущение, будто все это происходит не со мной, а с кем-то другим.

Внезапно понимаю — каким-то шестым чувством, холодком в позвоночнике, — что я в комнате не одна, и резко поворачиваюсь. Отто зашел без стука. Только что его не было, и вот он уже стоит здесь. От его внезапного появления я подпрыгиваю и хватаюсь за сердце. Поворачиваюсь к нему лицом. Теперь сын действительно выглядит больным. Он не врал. Кашляет в ладонь. Взгляд пустой, затуманенный.

Вспоминаю последний наш разговор — тогда сын обвинил меня, что я сунула нож ему в рюкзак. Если та полицейская говорит правду, значит, нож в рюкзак сунула не я, а какая-то часть моей личности, известная под именем Камилла. Меня охватывает чувство вины. Отто — не убийца. Это я вполне могу оказаться убийцей.

— Ты где была? — Отто снова кашляет. Теперь он хрипит.

Уилл не объяснил детям, куда я делась. Не сказал, что я не вернусь домой. Сколько еще он выжидал бы? Как объяснил бы им, что меня арестовала полиция? И что ответил бы на вопрос «почему»? Что их мать — убийца?

— Ты просто взяла и ушла, — недовольно говорит Отто. Вижу, в нем еще осталось что-то детское. Он боялся и паниковал, потому что нигде не мог меня найти.

— У меня были кое-какие дела.

— Я думал, ты дома. Не знал, что ты ушла, пока не увидел снаружи папу.

— Ты видел, как он пришел домой вместе с Тейтом? — Представляю, как маленький седан Уилла продирается через сугробы. Точнее, совсем не представляю, как ему это удалось.

Но Отто отвечает «нет»: он видел отца до того, как Тейт вернулся домой. Сын говорит, что вскоре после нашего разговора в гостиной он передумал и решил все-таки съесть тост. Проголодался. Пошел на кухню, но меня там не было. Выглянул в окно и мельком увидел, как Уилл пробирается по заметенному двору.

Отто ошибается. Он увидел на заднем дворе меня, а не Уилла.

— Это была я, — поправляю его. — Пыталась загнать собак в дом.

О ноже я умалчиваю.

Теперь мне ясно, что произошло тогда в Чикаго. Видимо, Камилла сунула нож в рюкзак Отто. Ночные события — когда я, сидя на пожарной лестнице, убедила его зарезать одноклассников — вовсе не привиделись сыну. С его точки зрения, все это чистая правда. Ведь я действительно была там.

Эти жутковатые рисунки и странные куклы — дело рук не Отто, а опять-таки моих.

— Нет, там был папа, — Отто качает головой.

Мои руки начинают трястись, ладони вспотели. Вытираю их о пижамные штаны и переспрашиваю сына.

— Я же говорю, на заднем дворе был папа, — повторяет он. — Работал лопатой.

— Ты точно уверен, что это был твой отец?

— Ну естественно. — Отто начинают раздражать мои вопросы. — Я знаю, как он выглядит.

— Да, конечно… — У меня начинает кружиться голова. Дыхание перехватывает. — Но ты уверен, что видел на заднем дворе именно его?

Я благодарна сыну за то, что он не отказывается говорить со мной. Даже удивительно, учитывая то, что случилось сегодня утром. Вспоминаю его слова: «Никогда тебя не прощу…»

И с чего бы ему прощать? Я и сама никогда себя не прощу за то, что натворила.

Отто кивает.

— Уверен, — громко отвечает он.

Уилл разгребал лопатой газон? Зачем кому-то очищать от снега траву?

И тут я понимаю, что Уилл ничего не расчищал. Он искал в снегу нож.

Но откуда он знал о ноже? Я сказала об этом только офицеру Бергу.

Ответ потрясает меня до глубины души.

Уилл мог знать о ноже только в одном случае: если сам закопал его там.

Сэйди быстро понимает, что в моем рассказе куча несостыковок. Она знает, что кто-то из обитателей дома убил Морган, и подозревает, что убийцей может оказаться она сама. Еще немного покопавшись, она выяснит — если еще не выяснила, — что это я дергал за ниточки. И тогда расскажет обо всем Бергу.

Я не допущу этого. Избавлюсь от нее раньше.

После ужина Сэйди идет наверх — умыться перед сном. Она устала, но голова у нее гудит, так что заснуть будет трудно. Ее теперешние таблетки — плацебо, но у меня в запасе есть настоящие — я специально приберег их на черный день. Если добавить их в вино, получится смертельный коктейль.

Больше всего радует, что психические проблемы Сэйди задокументированы еще до нашего переезда в Мэн. Если приплюсовать сегодняшние события, совсем нетрудно поверить, что она решила покончить с собой.

«Убийство, замаскированное под самоубийство», — так говорила сама Сэйди.

Достаю таблетки: они спрятаны высоко, над кухонными шкафами. Растираю их в порошок с помощью ступки и пестика, открыв воду в раковине, чтобы никто не услышал шум. Растолочь таблетки не так-то просто, но я упорный. Сэйди никогда не отказывалась от бокала вина после приема лекарства, хотя, казалось бы, должна понимать: такие вещи плохо сочетаются.

Думаю, смерть наступит от перебоев в дыхании. Но необязательно именно от этого. После фатальной передозировки лекарств всякое может случиться.

Мысленно набрасываю предсмертную записку: подделать ее будет нетрудно.

Я не могу жить после того, что наделала. Я совершила страшный, ужасный поступок…

После смерти Сэйди останемся только мы с Имоджен и мальчиками. Да, многим приходится жертвовать ради близких. Поскольку именно Сэйди вносила самый большой вклад в семейный бюджет, только у нее есть страховка. Там имеется пункт насчет самоубийства: страхования компания ничего не выплатит, если Сэйди покончит с собой в течение двух лет после вступления договора в силу. Я точно не знаю, прошли уже два года или нет. Если да, то мы получим пятьсот тысяч долларов. При мысли об этом меня охватывает радостное предвкушение: на полмиллиона можно столько всего купить! Давно мечтал пожить в плавучем доме. Но если два года не прошли, мы ничего не получим.

Утешаю себя, что даже в этом случае смерть Сэйди окажется не напрасной. Я все равно извлеку из нее выгоду: останусь на свободе. Только денег не будет.

На несколько секунд я перестаю растирать таблетки: от такой перспективы становится грустно. Подумываю, не отложить ли инсценировку самоубийства до тех пор, пока не выясню, прошли два года или нет. Не хочется профукать пятьсот тысяч. Но затем передумываю и мысленно ругаю себя. Нельзя быть таким жадным материалистом. На свете есть вещи важнее денег.

В конце концов, после всего, что натворила Сэйди, я не могу позволить своим сыновьям жить рядом с таким чудовищем.

Зачем Уиллу зарывать нож в саду? Зачем выкапывать и прятать от полиции?

Если он взял нож, значит, взял и полотенце, и кулон?

Муж солгал мне. Сказал, что забрал Тейта из школы и потом поехал домой, хотя на самом деле сделал наоборот. Уилл знал о моем психическом состоянии. Знал что я перевоплощаюсь в другую личность, и ничего не сказал мне. Если он знал, что у меня есть потенциально опасное «я», то почему не убедился, что мне окажут необходимую медицинскую помощь?

«С тобой мне никогда не скучно», — сказал он. Учитывая то, о чем я сейчас узнала, это звучит зловеще.

Уилл что-то скрывает от меня. Точнее, многое скрывает. Интересно, где сейчас нож, полотенце и кулон? Если полиция тщательно обыскала дом, значит, они в другом месте. Если только он не спрятал их прямо в своей одежде, а потом перепрятал. Тогда они могут по-прежнему находиться в доме.

Но если убийца Морган — я, зачем Уиллу скрывать улики? Он пытается защитить меня? По-моему, нет.

Вспоминаю слова офицера Берга: Уилл позвонил ему и отказался от своих прежних показаний. Заявил, что его не было рядом со мной в момент смерти Морган.

Полицейский солгал, потому что пытался настроить нас друг против друга, как сказал Уилл? Или же слова Берга — чистая правда и муж пытался выставить меня убийцей?

Обдумываю все, что мне известно про убийство Морган. Обвалочный нож. Записки с угрозами.

Сэйди умна, но при этом очень наивна. Она понятия не имеет о многих вещах. Например, что если я зайду в ее «Гугл»-аккаунт с другого устройства — как делаю сейчас прямо из спальни, — то увижу историю ее поисковых запросов.

Она что-то замышляет. Рыщет на сайте банка… Хотя и не найдет там ничего подозрительного.

Зато она нашла кое-что другое.

Ее выдали следы крови. Войдя в спальню несколько минут назад, я заметил цепочку из четырех кровавых капелек от двери к шторе. Заглянул за нее и увидел, что крышка розетки слегка покосилась. Открыл сейф. Деньги исчезли.

Алчная ведьма. Куда она их дела?

Теперь, обнаружив деньги, Сэйди вскоре выяснит, что я обкрадывал доверительную собственность Имоджен. Эта девчонка — мелкая вредительница, но имеет смысл держать ее при себе. Ради денег. Я потихоньку обустраиваю свое гнездышко.

Судя по поисковым запросам, Сэйди также искала информацию по Эрин и Морган. Она способна сложить два и два. Возможно, она не так наивна, как мне казалось…

Укладываю Тейта спать. Он дуется после падения. Даю ему бенадрил[51], пообещав, что это снимет боль. Даю значительно больше рекомендуемой дозы. Сегодня ночью Тейт не должен проснуться.

Целую его в ушибленное место на лбу и укутываю одеялом. Сын просит сказку на ночь, и я рассказываю. Я не волнуюсь. Неважно, что еще найдет Сэйди, — все это не будет иметь значения, как только она выпьет вино.

Это только вопрос времени.

Надо придумать, как связаться с офицером Бергом. Рассказать о своих находках. Он не поверит, но я все равно должна. Бергу придется проверить мои слова.

Я не видела свой мобильник с самого утра — с тех пор, как он лежал на кухне рядом со стационарным телефоном. Значит, мне нужно на кухню.

Однако сама мысль выйти из кабинета пугает. Потому что если Уилл был способен убить Эрин, то может убить и меня.

Делаю несколько глубоких вдохов и выхожу, стараясь вести себя непринужденно. Прихватываю с собой бокал с вином и — просто на всякий случай — довольно острый нож для вскрытия писем, который засовываю за пояс пижамных штанов. Надеюсь, он не выпадет.

По другую сторону двери я беззащитна. В доме на удивление тихо и темно. Дети спят. Никто не пожелал мне спокойной ночи.

На кухне горит слабый свет. Устремляюсь к нему, как мотылек на пламя, стараясь отогнать чувство, что Уилл стоит у меня за спиной. Что Уилл следит за мной. Что Уилл рядом.

Если он убил Эрин, то как сделал это? В приступе ярости или хладнокровно спланировав? А Морган? Как именно она умерла?

Чувствую, что нож проваливается глубже в штанину. Достаю его обратно. Руки трясутся, вино расплескивается: бокал наклонился слишком сильно. Облизываю его край дочиста и поджимаю губы: мне не нравится терпкий привкус мальбека. Тем не менее заставляю себя сделать еще глоток, хотя слезы щиплют глаза.

Какой-то шум сзади пугает меня. Оборачиваюсь, но вижу только темную прихожую и нечеткие очертания столовой. Замерев, наблюдаю в ожидании движений или звуков. В этом старом доме так много темных углов, где легко спрятаться…

— Уилл? — тихо окликаю я и замираю в ожидании ответа. Но ответа нет. Вообще ни звука. Скорее всего, здесь никого нет.

Затаившись, прислушиваюсь к чьим-нибудь шагам. Дыханию. Ничего. Начавшаяся тупая головная боль усиливается. Мне жарко, нехорошо. Под мышками и между ног все липкое. Делаю еще глоток, стараясь успокоить нервы. На этот раз вино не такое неприятное на вкус: начинаю привыкать к терпкости. Вижу на столе свой мобильник. Быстро пересекаю кухню, хватаю его и еле сдерживаю крик разочарования: батарея опять разряжена. Телефон оживет не раньше, чем через несколько минут. Но есть еще вариант — стационарный проводной телефон. Позвонить с него можно только здесь, на кухне.

Придется действовать быстро.

Визитка офицера Берга на стойке в держателе для писем, и это радует: пока мобильник разряжен, список контактов недоступен. Набираю номер на карточке и отчаянно жду ответа, нервно прихлебывая из бокала.

Сэйди переходит из комнаты в комнату, я следую за ней. Она ищет меня и не знает, что я уже здесь — ближе, чем она думает.

Теперь Сэйди возится на кухне. Когда я слышу вращение телефонного диска, становится ясно: пора вмешаться.

Захожу на кухню. Она поворачивается ко мне с округлившимися глазами, словно ослепленный фарами олень, прижимая трубку к уху. Напугана до дрожи. На лбу выступили капельки пота, дыхание сбилось. Я практически вижу, как ее сердце колотится в груди, словно испуганная маленькая птичка. Отрадно, что треть бокала уже выпита.

Я знаю, что именно она задумала. Вопрос, знает ли об этом она?

— Кому звонишь? — Пока я спокоен: просто интересно, как она попытается оправдаться. Но Сэйди никогда не умела врать. Она просто молчит, и это значит, что она в курсе: я все знаю.

Я меняю тон. Надоели эти игры.

— Сэйди, положи трубку.

Она не слушается. Подхожу, вырываю у нее трубку и опускаю на рычаг. Сэйди сопротивляется, но силы неравны, и я легко одерживаю верх.

— Не лучшая твоя идея, — говорю ей.

Потому что теперь я разозлился.

Взвешиваю варианты. Пока она выпила недостаточно, но если заставить ее допить вино силой, она может захлебнуться или ее вырвет. В голову приходит другая мысль. Я не собирался избавляться от трупа — во всяком случае, сегодня ночью, — но убедить Берга, что она сбежала из дома, не труднее, чем подстроить якобы самоубийство. Это немного сложнее первоначального плана, но вполне осуществимо.

Не поймите меня неправильно: я люблю жену, семью. И меня очень расстраивает то, что придется сделать.

Но это неизбежно, необходимо, потому что Сэйди открыла ящик Пандоры. Если б только она не совала нос, куда не надо… Она сама виновата в том, что сейчас произойдет.

Я чувствую головокружение. Я сбита с толку. Я в панике. Потому что Уилл в ярости. Никогда не видела его таким злым. Человек, который стоит напротив, впившись в меня угрожающим взглядом, совершенно незнаком мне. Внешне он похож на мужчину, за которого я вышла замуж, но внутри — совершенно другой. Его слова резки, тон враждебен. Он вырывает трубку у меня из рук, и тут я окончательно понимаю, что не ошиблась. Если раньше я сомневалась в причастности мужа к смерти Морган, то теперь сомнений не осталось. Уилл в этом замешан.

Он приближается. С каждым его шагом я отступаю назад, прекрасно понимая, что еще чуть-чуть — и отступать некуда: за спиной стена. Нужно срочно что-нибудь придумать, но мой разум замутнен. Я вижу Уилла не слишком четко. Его руки приближаются ко мне, как в замедленной съемке.

В этот момент я вспоминаю про засунутый за пояс нож для писем. Нащупываю его, но руки дрожат, путаются в резинке штанов и случайно дергают за нее. Нож выскальзывает из штанины и падает на пол.

Уилл реагирует гораздо быстрее, ведь он ничего не пил. А я уже чувствую опьянение: алкоголь действует на меня сильнее обычно. Уилл наклоняется первым и ловко выхватывает нож. Демонстративно поднимает его и спрашивает:

— И что же ты собиралась делать?

Тусклый кухонный свет отбрасывает отблеск на лезвие из нержавеющей стали. Уилл направляет нож на меня — хочет, чтобы я вздрогнула. И я вздрагиваю. Он смеется — гнусно, издевательски.

Мы часто уверены, что всё знаем о наших близких…

А потом с изумлением понимаем, что вообще их не знали.

Разъяренный Уилл уже совсем не похож на моего мужа. Это незнакомый мужчина.

— Ты всерьез рассчитывала навредить мне вот этим?

Он тычет ножиком в свою ладонь. И тут я понимаю: хотя лезвие острое — во всяком случае, достаточно острое для резки бумаги, — кончик ножа тупой. Ладонь Уилла только чуть-чуть покраснела.

— Ты всерьез рассчитывала убить меня этим?

Язык во рту набухает. Говорить все тяжелее.

— Что ты сделал с Морган? — Я не собираюсь отвечать на его вопросы.

Уилл со смехом говорит, что об этом надо спросить меня, а не его. Мои глаза становятся сухими. Я несколько раз усиленно моргаю. Нервный тик. Не могу перестать моргать.

— Ты ничего не помнишь, да? — Уилл пытается дотронуться до меня. Резко отстраняюсь и стукаюсь головой о шкаф. Череп пронзает боль. Я вздрагиваю и невольно хватаюсь за ушибленное место.

— Ох, кажется, бедняжке больно, — насмешливо замечает Уилл. Я молча опускаю руку, не удостаивая его ответом.

Вспоминаю, сколько раз он был таким нежным, таким заботливым. Знакомый мне Уилл сбегал бы за льдом, усадил в кресло и приложил лед к ушибу. Неужели все это было притворством?

— Морган убил не я, Сэйди, — продолжает он. — Морган убила ты.

Но я не помню этого и до сих пор сомневаюсь, убийца я или нет. Жуткое ощущение — не знать, отняла ли ты чью-то жизнь.

— Ты убил Эрин, — единственное, что приходит мне в голову в этот момент.

— Правильно, — соглашается Уилл. Хотя я уже знала это, слышать его признание почему-то все равно больно. На глаза едва не наворачиваются слезы.

— Ты же любил Эрин. Собирался на ней жениться.

— Да, это так. Но проблема в том, что Эрин не любила меня. А я не люблю быть отвергнутым.

— А что тебе сделала Морган?

Уилл злобно улыбается и язвительно напоминает, что Морган убила именно я.

— Вопрос, чем она не угодила тебе?

Я в ответ могу только помотать головой.

Тогда Уилл поясняет:

— Не стану докучать лишними подробностями, но Морган — младшая сестра Эрин. Она поставила цель — добиться, чтобы меня признали убийцей Эрин. Хотя все остальные решили, что это несчастный случай, Морган знала правду. Она не сдавалась. Ты, Сэйди, сама решила проблему. Благодаря тебе я вышел сухим из воды.

— Я никого не убивала!

Уилл — воплощенное спокойствие. Его голос ровный, а не визгливый, как у меня.

— Нет, это не так. Ты вернулась домой гордая тем, что натворила. Сказала, что Морган уже никогда не встанет между нами, потому что ее больше нет.

— Я не убивала ее.

Уилл хихикает:

— Убила. Ради меня. Пожалуй, я никогда не любил тебя так сильно, как в ту ночь. — Он сияет. — Все, что я сделал — это рассказал чистую правду. Обрисовал тебе, что случится со мной, если Морган осуществит все свои угрозы. Если б она сумела доказать полиции, что я убил Эрин, то я загремел бы за решетку, и надолго. Может, навсегда. Меня разлучили бы с тобой, Сэйди. Я сказал, что мы никогда больше не увидимся, не сможем быть вместе. Что это все из-за Морган. Преступница тут Морган, а не я. И ты меня отлично поняла. Ты поверила мне.

На его лице появляется торжествующее выражение.

— Ты ведь не можешь жить без меня, да? — Его взгляд насмешливый — словно у психопата. — В чем дело, Сэйди? — продолжает он, когда я ничего не отвечаю. — Прикусила язычок?

От его признания и его беззаботности мои глаза застилает красная пелена. Его смех вызывает злость. Именно из-за этого ужасного, отвратительного смеха я теряю контроль над собой. Из-за самодовольного вида Уилла, его склоненной набок головы, удовлетворенной улыбки.

Он воспользовался моим психическим расстройством. Спровоцировал меня на убийство. Вложил в мою голову (точнее, в голову частички моего «я», известной под именем Камилла) идею, прекрасно зная, что эта бедная Камилла готова на все ради него. Потому что она очень любила его. Хотела быть с ним.

Мне жаль ее. И в то же время я злюсь.

Внезапно, не раздумывая, я со всей силы бросаюсь на Уилла — и тут же жалею об этом. Муж слегка покачнулся, но он гораздо крупнее меня. Гораздо сильнее и массивнее. И к тому же трезв.

Я толкаю его. Он отступает на пару дюймов, но не падает, а хватается за стол и удерживает равновесие. Хохочет еще громче и сообщает:

— Плохая идея.

Я замечаю на столе стойку с ножами. Муж следит за моим взглядом.

Вопрос в том, кто из нас первым доберется до них.

Она слаба, как котенок. Смех, да и только.

Впрочем, пора покончить с этим. Дальше тянуть нет смысла.

Быстро подхожу к ней, обхватываю руками ее хорошенькую маленькую шейку и сжимаю. Приток воздуха в легкие прекращается. Наблюдаю за нарастанием паники. Сначала паника возникает в ее округлившихся от страха глазах. Руки Сэйди впиваются в мои ладони, царапают своими маленькими кошачьими коготками, пытаясь заставить разжать хватку.

Это не займет много времени: секунд через десять она потеряет сознание.

Сэйди не может закричать — ее горло сдавлено. На кухне полная тишина, не считая нескольких тихих вздохов. Впрочем, Сэйди никогда не была болтлива.

Задушить кого-то голыми руками — довольно интимный процесс. Он сильно отличается от других способов убийства. Вы должны находиться в непосредственном контакте с жертвой. Приходится действовать руками. Это вам не «выстрелил из пистолета и забыл», здесь нужно хорошенько потрудиться. Зато потом возникает чувство гордости, удовлетворения результатом. Это как покрасить дом, построить сарай или наколоть дров.

Преимущество удушения в том, что потом не нужно убирать беспорядок.

— Не могу выразить словами, как мне жаль, что все так заканчивается, — говорю я Сэйди. Ее руки и ноги дергаются — жалкие попытки сопротивляться. Она быстро теряет силы. Глаза закатываются. Удары слабеют. Она пытается выцарапать мне глаза кончиками пальцев, но ее движения вялые и медленные. Я просто отстраняюсь, а она напрасно тратит силы.

Ее кожа приобретает приятный синеватый оттенок.

Я сжимаю ее сильнее.

— Ты слишком умна, Сэйди. Себе во вред. Если б ты ничего не разворошила, то все не закончилось бы вот так. Но нельзя допустить, чтобы ты рассказала другим обо всем, что я сделал. Уверен, ты поймешь меня. А раз ты не можешь держать рот на замке, придется заткнуть тебя навсегда.

Я оседаю. Всей тяжестью повисла на руках Уилла, сомкнувшихся на моей шее. Я сделала это нарочно: последняя отчаянная попытка выжить, прикинувшись мертвой. Если она провалится, то мне конец. В глазах темнеет. В последние мгновения жизни я вижу своих детей. Вижу, как Отто и Тейт остаются с Уиллом.

Я должна бороться ради них. Я не имею права умереть. Нельзя допустить, чтобы дети остались с ним.

Я должна выжить.

Боль все сильнее. Мои ноги и позвоночник больше не удерживают меня вертикально, и хватка Уилла становится жестче: в его руках вся тяжесть моего тела. В конечностях покалывает. Они немеют. Боль в голове и в шее уже просто невыносима. Кажется, я умираю. Вот она какая — смерть…

Я обмякла в его руках.

Уилл, решив, что дело сделано, ослабляет хватку и опускает меня на пол: сначала нежно, но, когда до пола остается всего пара дюймов, просто бросает. Он не был нежным — просто не хотел поднимать шум. Стукаюсь о холодный пол, стараясь не реагировать, хотя боль очень острая. Не из-за падения, а из-за того, что сделал со мной этот человек. Очень хочется прокашляться, вздохнуть, растереть горло.

Но если я хочу жить, придется подавить эти позывы и лежать неподвижно, не моргая и не дыша.

Уилл поворачивается ко мне спиной, и лишь тогда я осмеливаюсь сделать один короткий вдох. Слышу его бормотание: размышляет, как избавиться от тела. Уиллу нужно торопиться: дети совсем рядом, наверху. Он знает, что у него мало времени.

И тут мне в голову приходит жуткая мысль: а если Отто или малыш Тейт спустятся и увидят нас? Что сделает Уилл? Убьет и их тоже?

Он отпирает и тянет раздвижную стеклянную дверь. Рывками поднимает уличные жалюзи. Я этого не вижу, но зато прекрасно слышу.

Уилл берет со стола связку своих ключей. Раздается скрежет металла по столу. Ключи звякают в его руке, и снова тишина. Наверное, сунул их в карман джинсов. Теперь он собирается вытащить меня через заднюю дверь и запихнуть в свою машину. Что делать? Мне не справиться с Уиллом, он гораздо сильнее. На кухне найдется кое-что, пригодное для самозащиты, но снаружи нет ничего. Там только собаки, которые любят Уилла больше, чем меня.

Если он вытащит меня наружу, шансов у меня нет. Надо что-то придумать, причем быстро.

Я лежу на кухонном полу, как неподвижная статуя, и он считает меня мертвой.

Он не проверил пульс. Это его единственная ошибка.

От меня не укрывается, что Уилл не проявляет никакого раскаяния. Не грустит. Не жалеет, что меня больше нет. Деловито склоняется над моим телом, прикидывая, что делать дальше. Я чувствую, как он близко, и задерживаю дыхание. Легкие горят от нехватки кислорода. Кажется, я вот-вот невольно сделаю вдох прямо на глазах у Уилла. И он заметит. И если он поймет, что я жива, то, лежа на спине, я никак не смогу дать отпор.

Сердце бешено колотится от страха. Удивительно, что он не слышит этот стук сквозь тонкую пижаму. Слюна скапливается в горле, едва не вызывая рвоту. Дико хочется сглотнуть и сделать вдох. Сначала Уилл тянет меня за руки, но потом передумывает: хватает за лодыжки и грубо тащит за собой. Плиточный пол жесткий. Изо всех сил стараюсь не сморщиться от пронзительной боли, продолжая прикидываться неподвижным мертвым грузом.

Не знаю, сколько еще осталось до двери. Уилл кряхтит и хрипло дышит. Я тяжелее, чем ему казалось.

«Думай, Сэйди, думай».

Он протаскивает меня несколько футов и останавливается перевести дыхание. Мои ноги опускаются на пол. Уилл крепче сжимает мои лодыжки и дергает грубо, рывками. Я скольжу вперед дюйм за дюймом, зная, что время для спасения на исходе.

Воздух стал холоднее. Мы уже рядом с задней дверью.

Приходится собрать всю силу воли, чтобы заставить себя дать отпор. Дать знать, что я жива. Если у меня не получится, я умру. Но я должна попытаться, потому что иначе все равно умру.

Уилл снова отпускает мои ноги, делает глубокий вдох и пьет воду прямо из-под крана. Слышу журчание струи. Он слизывает воду языком, как собака. Затем кран закрывается. Уилл проглатывает воду и возвращается ко мне.

Когда он наклоняется, чтобы снова взять меня за лодыжки, я собираю все силы и внезапно резко сажусь. И тараню головой лоб Уилла, стараясь воспользоваться его усталостью и неустойчивым равновесием: он как раз склонился надо мной. Всего на секунду я получаю преимущество.

Уилл хватается за голову, отшатывается, теряет равновесие и валится на пол. Не теряю времени: опираясь о плитку, заставляю себя встать на ноги.

Но когда кровь снова приливает к голове, окружающий мир начинает кружиться. В глазах темнеет. Я едва не падаю — удерживаюсь на ногах лишь благодаря приливу адреналина. Зрение восстанавливается. Чувствую, как лежащий на полу Уилл хватает меня за лодыжку и пытается уронить. Он всячески материт меня, больше не утруждаясь вести себя тихо.

— Сука! Тупая сука! — кричит мужчина, за которого я вышла замуж. Который поклялся любить меня, пока смерть не разлучит нас. Колени подгибаются, я падаю на пол рядом с ним лицом вниз. Ударяюсь носом о плитку с такой силой, что кровь бьет фонтаном, и ладони краснеют.

Быстро встаю на четвереньки. Уилл нападает сзади, стараясь дотянуться до моей шеи, я пытаюсь отползти подальше. Пинаю его. Я должна от него оторваться.

Отчаянно цепляясь за стол, стараюсь подняться, но руки быстро разжимаются: ладони потные, хватка слабая. Кровь хлещет отовсюду — из носа, изо рта. Не удержавшись, соскальзываю и валюсь обратно на пол.

Деревянная стойка с ножами рядом, но мне не дотянуться. Она словно дразнит. Еще одна попытка встать, но Уилл снова хватает меня за лодыжку и тащит к себе. Пинаю его изо всей силы, но этого мало: удары лишь на секунду ошеломляют его, а я быстро устаю и слабею. Снова падаю лицом вниз, прикусив язык. Так долго продолжаться не может. Адреналина все меньше, вино и усталость берут свое.

Не знаю, хватит ли сил сопротивляться дальше.

Но тут я вспоминаю Отто и Тейта — и понимаю, что должна выжить.

Пока я лежу лицом вниз, Уилл садится мне на спину. Все двести фунтов его веса давят на меня, вжимают в кухонный пол. Я не смогла бы закричать, даже если б хотела. Я еле дышу. Мои руки, оказавшиеся подо мной, почти раздавлены общей тяжестью.

Чувствую, как Уилл запускает ладони в мои волосы, массирует голову — до странности нежно, чувственно. Он явно наслаждается моей беспомощностью. Время тает на глазах. Пытаюсь подняться, сбросить с себя эту тушу, но тщетно. Руки не слушаются.

Уилл гладит пальцами по волосам и произносит мое имя.

— Эх, Сэйди… — выдыхает он. Ему нравится, что я лежу, распластанная и беззащитная, словно рабыня перед хозяином. — Дорогая моя женушка…

Наклоняется так близко, что я ощущаю его дыхание на своей шее. Проводит по ней губами, слегка прикусывает ухо. Я не сопротивляюсь, потому что не могу заставить его остановиться.

— Если б только ты не лезла, куда не следует… — шепчет он на ухо. А затем хватает меня за волосы своей липкой ладонью, приподнимает мое лицо на несколько дюймов и с силой бьет им о холодную плитку.

Никогда не испытывала такой жуткой боли. Если нос еще не был сломан, то сейчас точно сломался.

Уилл бьет снова.

Не знаю, умру ли я от череды таких ударов, но скоро точно потеряю сознание. Только богу известно, что Уилл сделает дальше.

«Вот и все, — думаю я. — Здесь я и умру».

И вдруг что-то меняется.

Внезапно от боли кричит Уилл, а не я. Чувствую, что на меня уже ничего не давит. Не понимаю, что происходит.

Но, сделав вдох, понимаю: ничего не давит, потому что Уилл свалился с меня. Он ворочается в нескольких дюймах, стараясь подняться на ноги и сжимая руками голову, которая теперь тоже вся в крови, как и моя. На ней откуда-то появилась рваная рана.

Шею ломит от боли, но я вытягиваю ее, чтобы проследить за взглядом Уилла — теперь он затуманен страхом, — и вижу в дверях кухни Имоджен. Она твердо сжимает занесенную над головой кочергу для камина. Имоджен то появляется, то исчезает, и в конце концов я начинаю сомневаться, настоящая она или из-за ударов по голове у меня начались галлюцинации. Ее лицо непроницаемо. Никаких эмоций — ни гнева, ни страха. Она приближается. Мысленно готовлюсь к острой боли от удара кочергой. Закрываю глаза и стискиваю зубы, зная, что конец близок. Имоджен убьет меня. Убьет нас обоих. Она всегда мечтала, чтобы нас тут не было.

Стискиваю зубы сильнее. Но боли так и нет.

Вместо этого я слышу стон Уилла. Он спотыкается и валится на пол, матеря Имоджен. Я смотрю на нее. Наши глаза встречаются.

И тут я понимаю: Имоджен пришла не убить меня, а спасти.

Я вижу решимость в ее глазах. Она заносит кочергу в третий раз.

Но я не могу позволить ей убить ради меня и потом терзаться, что от ее руки погибли уже двое.

С трудом встаю на дрожащие ноги. Каждая клеточка тела болит. Кровь заливает глаза. Я еле вижу. Бросаюсь вперед, к деревянной стойке с ножами, оказавшись между Уиллом и Имоджен. Хватаю поварской нож, совершенно не чувствуя тяжесть рукоятки в ладони. Лицо и глаза Уилла расплываются. Он встает, а я в ту же секунду поворачиваюсь к нему.

Вижу движения его рта. Его губы шевелятся, но в ушах невыносимо звенит. Кажется, этот звон никогда не кончится.

Но он прекращается, и я слышу отвратительный смех.

— Ты в жизни не осмелишься на это, тупая сучка…

Он бросается на меня, пытаясь вырвать нож. У него почти получается, и на секунду кажется, что, учитывая мою слабость, нож точно достанется ему. И тогда он убьет нас обеих.

Я вырываю нож. Уилл повторяет попытку.

На этот раз я вообще не думаю — просто действую.

Всаживаю нож ему в грудь. Вижу, как лезвие входит в тело, и совершенно ничего не чувствую. Имоджен стоит рядом и смотрит.

Из Уилла бьет кровавый фонтан. Двухсотфунтовое тело с глухим стуком валится на пол.

Сначала я колеблюсь, глядя на лужу крови рядом с Уиллом. Его глаза открыты. Он жив, хотя жизнь быстро уходит из него. Смотрит умоляюще, будто думает, что я как-то помогу ему спастись.

Он с трудом поднимает руку и тянется ко мне. Но не дотягивается. Он больше никогда не прикоснется ко мне.

Я спасаю жизни, а не забираю. Но из каждого правила есть исключения.

— Ты не заслуживаешь жить. — Мой голос не дрожит, не колеблется. Он бесстрастен, как сама смерть.

Уилл моргает раз, другой, а потом его веки замирают. Грудь перестает вздыматься. Он больше не дышит.

Встаю на четвереньки и щупаю его пульс. И только убедившись, что Уилл мертв, поднимаюсь и подхожу к Имоджен. Мы обнимаемся и вместе рыдаем.

Год спустя…

Я стою на пляже и всматриваюсь в океан. После прилива на скалистом берегу появились лужи, по которым, поднимая брызги, носится босоногий Тейт. День прохладный — градусов пятьдесят[52], — но для января все равно необычайно тепло. Мы привыкли к холодным снежным зимам, но здесь всё по-другому. И я рада этому, как рада и многим другим переменам в наших жизнях.

Отто с Имоджен ушли вперед, чтобы взобраться на выступающие из океана скалы. С ними собаки на поводках. Они, как обычно, с энтузиазмом предвкушают восхождение. Я осталась с Тейтом и наблюдаю за его играми. Сажусь на корточки и перебираю камушки.

Прошел уже год с тех пор, как мы бросили в шляпу бумажки с названиями мест, куда хотели бы переехать. Такие решения не принимают необдуманно, но у нас нет ни родных, ни друзей, с которыми можно было бы обсудить это. Мы не знали никого за пределами нашей раковины. Имоджен была единственной, кто решился сунуть руку в шляпу и вытащить бумажку. И не успели мы опомниться, как оказались в Калифорнии.

У меня нет привычки приукрашивать или врать. Теперь Отто с Тейтом знают, что их отец — не тот человек, которым прикидывался. Хотя они знают не всё.

После смерти Уилла полиция пришла к выводу, что все случившееся было самообороной. Хотя офицер Берг вряд ли поверил бы нам, если б Имоджен, спрятавшаяся той ночью в дальнем уголке кухни, не записала признание Уилла на диктофон.

И еще она спасла мне жизнь.

Через несколько часов после смерти Уилла Имоджен дала прослушать запись нашего с ним разговора офицеру Бергу. Я в это время приходила в себя в больнице и узнала обо всем позже.

«Ты слишком умна, Сэйди. Себе во вред. Если б ты ничего не разворошила, то все не закончилось бы вот так. Но нельзя допустить, чтобы ты рассказала другим обо всем, что я сделал. Уверен, ты поймешь меня. А раз ты не можешь держать рот на замке, придется заткнуть тебя навсегда».

Мы с Имоджен никогда не обсуждали тот нюанс, что она записала не весь разговор, пропустив те отрывки, где Уилл ясно давал понять: фактически Морган убила именно я. Только мы двое знаем всю правду. Полиция не нашла никаких доказательств моей причастности к смерти Морган, и меня оправдали. Оба убийства повесили на Уилла.

Потом начались месяцы терапии. Моего психотерапевта зовут Беверли. Она красит волосы в фиолетовый, что неуместно для ее пятидесяти восьми лет, но ей почему-то очень идет. А еще у нее татуировки и британский акцент. Одна из целей наших сеансов — найти и идентифицировать все мои альтеры и объединить в одну полноценную личность. Другая цель — встретиться лицом к лицу с воспоминаниями о мачехе и ее издевательствах, которые мой мозг спрятал в самый дальний уголок. Постепенно намечается прогресс. Также к детям и ко мне ходит семейный психотерапевт Боб, что приводит Тейта в восторг: у него это имя ассоциируется с Губкой Бобом[53]. У Имоджен тоже есть свой терапевт.

Отто теперь учится в частной художественной академии. Там он наконец-то нашел себе товарищей, которые его приняли. Ради этого пришлось пойти на немалые жертвы — плата за обучение высокая, а дорога туда долгая, — но никто на свете не заслуживает счастья больше, чем Отто.

Смотрю, как океанские волны бьются о берег. Брызги окатывают Тейта. Он смеется от радости.

На месте этого пляжа когда-то была городская свалка. Издавна местные жители сбрасывали мусор со скал в Тихий океан. За прошедшие десятилетия океан отполировал его и исторг обратно, но время и природа превратили мусор в нечто особенное. Теперь это красивые стеклышки, за которыми приезжают коллекционеры со всего штата.

Я вижу, как Отто и Имоджен сидят рядом на вершине скалы и болтают. Отто улыбается, Имоджен смеется. Ее длинные волосы развеваются на ветру. Я вижу, как Тейт весело плещется в воде. Рядом с ним еще один маленький мальчик — у Тейта появился друг. От всего этого я чувствую себя легкой и жизнерадостной. Щурюсь на солнце. Его лучи согревают меня.

Уилл украл много лет моей жизни. Украл мое счастье и заставил меня делать немыслимые вещи. Постепенно я примиряюсь с тем, что нужно простить себя за все, что я натворила. Да, сначала Уилл сломал меня, но в процессе лечения я стала сильнее и увереннее, чем раньше. После измывательств мужа, который пользовался мной, я открыла в себе ту женщину, которой всегда должна была быть. Женщину, которой я могу гордиться. Женщину, на которую мои дети могут равняться, которой могут восхищаться.

Теперь я понимаю, что такое настоящее счастье. Я испытываю его каждый день.

Снимаю кроссовки и погружаю босые ноги в океан. И думаю о пляжных стеклышках.

Если мусор превратился в такую красоту, значит, то же самое может произойти с каждым из нас. И со мной.

И уже происходит.