– Снял одежды, влез на стол, насрал Светлейшему Государю на поднос с фруктами и пожелал приятного аппетита, – произнес Риттер, будто всего лишь сообщал, что вчера была чудесная погода.

Я молча уставился на него.

– Вы пьяны, – решил наконец.

– В-верно. – Риттер поднялся с лавки, с трудом сохраняя равновесие. – Признаюсь искренне – пьян! Но примите во внимание: нелегко оставаться трезвым, если пьешь третий день!

– То есть вы эту историю придумали?

– Я пил, – гордо сказал Риттер. – Пью, – он ткнул в кубок. – И буду пить, – пообещал с еще большей гордостью. – Но это – святейшая правда. Помяните мое слово, завтра весь город станет об этом судачить. Обвинят его в оскорбительном преступлении величества.

– Преступном оскорблении величества, – поправил я. – Весьма остроумно, приняв во внимание, что преступление сие имеет место, если величество решит, что оно оскорблено. Проще простого. Но в этом случае наказание и вправду…

– А я о чем! – мой товарищ рассмеялся, тряся козлиной бородкой. Осушил кубок до дна. Громко рыгнул. – У императора как раз гостили послы польского короля. Представляете?

Я и раньше немало слышал о поляках, а также о том, сколь большое значение они придают правилам этикета и иерархии во время официальных приемов. И если бы они сочли, что некто отнесся к ним снисходительно или унизил их достоинство, – могли сделаться чрезвычайно неприятными. Ибо кто, как не король Владислав, приказал четвертовать пять тысяч жителей Гданьска, которые слишком поздно уразумели, что, если не впустить в городские ворота польскую армию, она может воспринять это как неуважение? Поэтому я не думаю, что конфуз, случившийся на глазах у польских послов, повысил престиж Светлейшего Государя.

– Или император снимет его с должности и поместит под стражу, – сказал я, – или мы можем забыть о договоре.

– Канцлера? – Риттер широко распахнул глаза. – Вы же не думаете…

– И так плохо, и эдак – не слава богу, – покачал я головой. – Если император его простит, поляки посчитают, что владыка – слабый человек без чести, и вернутся к своему королю с донесением, составленным именно в таком духе. А вы ведь знаете, как мы в них нуждаемся.

– Королевство трех морей… – рыгнул Риттер.

– Да бес с ними, с теми морями. Важнее, что у поляков есть армия, которая хочешь не хочешь, а стоит на страже наших восточных границ. Но, если император велит наказать канцлера, будут проблемы с Теттельбахом, Фалькенгаузеном, Нойбахером и бог знает с кем еще… Даже домашний арест и принудительная докторская опека канцлера могут показаться им неприемлемыми.

– Я его не понимаю, – покачал головой Риттер. – И это меня сильно злит!

– Канцлера или Светлейшего Государя?

– Естественно, канцлера, – пожал он плечами, будто дивясь моей несообразительности.

– И отчего же?

Он вылил в кубок остатки вина из кувшина и с печалью заглянул в опустевший сосуд. Вздохнул. Внезапно позади кто-то раскричался, и мы, оглянувшись, увидали крупную тетку с мясистым красным лицом и встрепанными волосами. Она тащила за ухо доброго господина, напоминавшего перепуганную крыску. Собственно, женщина и надрывалась, взывая ко всем силам небесным и адовым, чтобы прибрали от нее «этого пьяницу, которого и законным супругом назвать-то – позор».

– С ноги ее, с ноги! – оживился на миг Риттер, но, видя вытаращенные от страха глаза мужчины, только вздохнул. Опять повернулся ко мне: – Как поэт, драматург и писатель, я обязан понимать тайны человеческой души и законы, людьми управляющие. Ведь вы и сами знаете: чтобы описать природу, сперва необходимо познать механизмы, ею управляющие. Но в этом случае с канцлером… – он покачал головой. – Здесь я совершенно бессилен.

– Как и всякий, кто окажется пред лицом безумия, – утешил его я.

– Слава богу, что я пока в силах распознать хотя бы звуки струн, движущих сердцем женщины, – сказал он невпопад и снова заглянул в кувшин, тщетно надеясь, что его содержимое чудесным образом обновилось. – Не угостите ль меня еще, господин Маддердин?

– Угощу, – вздохнул я. – Ибо что же с вами поделаешь.

Он искренне рассмеялся.

– Всегда знал, что вы добрый человек, – сказал, склоняясь ко мне. – Только с женщинами как-то у вас не складывается… – добавил.

– Такова уж моя судьба, – ответил я спокойно. – Зато радуюсь, что у вас подобного счастья – за нас двоих.

– Это верно, это правда, – подтвердил он безо всякой ложной скромности и потряс указательным пальцем. – Если б вы знали, сколь полезно быть человеком искусства, осиянным славой и уважением…

– Это, стало быть, вы о себе? – прервал я его.

– Вот здесь вы угадали, – рассмеялся он снова, не ощутив иронии в моем голосе. – Сияние моей славы влечет женщин, словно огонек свечи – ночных бабочек. – Он снова проверил пустой кувшин. – Вы собирались заказать еще, – сказал обвиняющим тоном.

Я встал и махнул корчмарю.

– Еще раз того же самого, – приказал, а тот усмехнулся, показывая гнилые зубы.

Я же вернулся к Риттеру, который выбивал пальцами по столу нервную дробь.

– Уж как начну – перестать не в силах, – буркнул он недовольно и покачал головой. – Что ж поделать, коли талант требует, дабы его подстегивали спасительной влагой.

– И много ль вы написали в последнее время, так вот подстегнутые? – спросил я саркастично.

– Пока мне хватает и простого полета творческой мысли, – ответил он высокомерно, глядя куда-то вверх, словно желал узреть на прогнившем, закопченном потолке корчмы музу. – Но поверьте, вскоре я соберу богатый урожай от посеянных зерен моего таланта… И тогда знайте, – снова воздел палец, – что я не забуду о вас.

– Сердечно благодарю, – пробормотал я.

– Да-да, никто не скажет, что Хайнц Риттер забывает о друзьях. Представьте, какое я обрету влияние, став императорским драматургом! А сколько женщин… – задумался он, усмехаясь сам себе.

– Я-то полагал, что вам любовных приключений хватает.

– Женщин никогда не бывает много, господин Маддердин, – ответил он поучающе. – Такова уж наша мужская природа, коя требует от нас ронять семя в плодотворные лона. Ибо – вот одаряете вы своей любовью светловолосую молодку с красивой попкой и маленькими грудками, но едва ли не в тот же момент мечтаете, как бы провести сладкую минутку со зрелой брюнеточкой, ноги у которой – словно колонны греческие, а грудь – будто штормовое море.

– То есть с брызгами пены на них? – спросил я невинно.

– Ничего вы не смыслите в искусстве, – он нахмурился, поняв, что я над ним подшучиваю. – Метафоры и сравнения суть средства языка искусства, автор же отпускает поводья фантазии, чтобы у читателя либо слушателя перед глазами отчетливо предстал образ, возникший в богатом воображении творца.

Я мог подтрунивать над Риттером, однако он был прав. Наиболее прекрасна та суша, что лишь готова возникнуть перед кораблем на горизонте, а цветы лучше пахнут в саду соседа. Повздыхавши над недостатками человеческой природы, я подумал: какое счастье, что сие касается простых людей, а не слуг Господних.

Корчмарь выглянул из-за занавеса и поставил перед нами кувшин с вином.

– Может, похлебочки? – предложил радушно. – Только-только сварили: нежнейшее мяско, подливочка, соусик. А к ней могу подать свежевыпеченный хлебчик… Желают господа?

Я поглядел на него, не отозвавшись ни единым словом, и усмешка на толстощеком лице корчмаря медленно угасла.

– Тогда не стану вам мешать, – прошептал он и исчез за занавесом.

– А я бы что-нибудь все-таки съел… – пробормотал Риттер, наливая вино в бокалы. Рука его слегка дрожала, но он не пролил ни капли.

– Станем есть и пить, ибо завтра умрем[1], – произнес я ироничным тоном.

– Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем[2], – поэт был настолько при памяти, что ответил мне цитатой из Писания и, радуясь, что остроумный ответ ему удался, хлопнул себя по коленям.

Я пригубил из кубка, оценивая напиток. Вино, для своей цены, было недурственным, но быстро ударяло в голову.

По крайней мере – ударяло Риттеру, поскольку мне потребовалось бы несколько больше сего напитка, чтобы изгнать мрачные мысли, в последнее время лишь изредка меня покидавшие.

– Может, споем? – предложил Риттер, хотя язык его уже слегка заплетался. – Знаю одну провансальскую песенку…

– Нет, – сказал я решительно. – Я слишком трезв для провансальской песенки.

Риттер неспокойно заерзал на стуле – и тот опасно скрипнул.

– А может, нам стоит пройтись по городу? – огладил он козлиную бородку.

– Хайнц, ты знаешь, сколько стоит в Аквизгране[3] хорошая шлюха? – спросил я, поскольку догадывался, что у него на уме. – Цена их услуг – обратно пропорциональна состоянию моего кошеля, – добавил я.

Минуту он пытался переварить мои слова, кусая губу.

– Ну, мы могли б и поторговаться… – пожал он плечами. – А-а, вы в том смысле, что вообще нет денег?

– Гений, – подтвердил я в деланом восторге. – Истинный гений! Как вы это поняли?

– Вы как-то поосторожней бы с тратами, – сказал он, ткнув в меня указательным пальцем. – Со всем почтением, господин Маддердин, что-то денежки у вас не задерживаются… Вам надо бы доверить мне попечительство над общей кассой.

– Общей? Ха, не премину воспользоваться в будущем столь прекрасным советом, – сказал я кисло, поскольку Риттер начинал действовать мне на нервы.

Ведь такая уж была это общая касса, что я в нее вкладывал, а он – вынимал. И терпел я это лишь по одной причине. Знал, что, будь у Хайнца деньги, тот не стал бы прятать их в мошну, а пригласил бы вашего нижайшего слугу на пьянку, не забыв и о других развлечениях. Такова уж была его щедрая натура, хотя, увы, с оной не совместна была состоятельность.

Драматург снова разлил вино по кубкам. Что ж, пили мы быстро. И я чем дальше, тем больше сердился, что выпитое совершенно на меня не действует.

– А хотите, спою вам песенку о княжне Инде, которая давала всем окрестным пастухам?

– И что же она им давала? – спросил я без интереса.

– Наилучшее из того, чем обладала, – засмеялся Риттер, поперхнулся вином и долго кашлял. Я не стал хлопать его по спине. – Плохо пошло, – прохрипел он наконец и отер мокрый рот. – Ну так что? – спросил через миг уже веселее, хотя продолжал легонько покашливать. – Об Инде? Вы быстро выучитесь припеву…

– Гвозди и терние! Откуда ж у меня столько терпения?! – рявкнул я.

– Как там бишь? – Казалось, Риттер не обращал на меня внимания. – А плоть была как снег бела, под палкой – трепетала, – завел он козлиным голоском.

– Если это провансальская песенка, то я – польский воевода, – сказал я ему.

– Ну, эта-то – моя, – пробормотал он и принялся пальцами отбивать по столу ритм, одновременно что-то бормоча себе под нос.

– Верно-верно, – фыркнул я. – Поэтому – лучше пишите драмы, – я махнул рукою. – Все равно вам не сравняться с Педро…

– Педро Златоуст? – спросил он, поднимая взгляд. – Знаете его?

– Знаю, – ответил я, поскольку некогда у прославленного барда был передо мной долг чести, который он сумел с избытком оплатить.

– Он здесь, – сказал Риттер, и прозвучало это как «онздсссь». Похоже, поэт был пьян серьезней, нежели я думал. – Делает карьеру… рифмоплета… – добавил со злой насмешкой.

– Вашими устами говорит зависть…

– Какое там, – взмахнул он рукою столь широко, что я едва успел уберечь кубок перед тем, как Риттер его опрокинул. – Знаете, что он потерял глаз?

– Да вы что! – удивился я. – Бандиты? Дуэль?

– Какое там, – повторил Риттер. – Конкуренция, не бандиты.

– Конкуренция?

– Рита. Златовласая. Это о чем-то вам говорит?

Говорило. И многое. Но пока что я не был намерен сообщать это Риттеру.

– И? – спросил я.

– Выцарапала ему глаза… глаз, в смысле. Один. Ибо он написал о ней балладу, где назвал ее Ритка-Вислогрудка. И теперь все ее только так и называют, а когда приезжала выступать – смеялись ей прямо в лицо. Ах, господин Маддердин, женщины весьма чувственны относительно своих достоинств…

Я обрадовался, услышав, что у моей давней интриги оказались столь далеко идущие последствия, хотя и пожалел слегка Педро Златоуста, потерявшего глаз из-за достойной сожаления вспыльчивости Риты.

Что ж, его никто ни к чему не принуждал, а за творческую свободу порой приходится, как видно, платить немалую цену.

– За Педро, – поднял я кубок. – Чтобы ему оставшийся глаз послужил как два!

– За Педро, – подхватил Риттер, стукнув своим кубком о мой. Хорошо еще, что я слегка отодвинул руку, поскольку в противном случае он бы наверняка расплескал обе порции.

Приглашение во дворец, где пребывало польское посольство, искренне меня удивило. О моем приезде в столицу не знало даже здешнее отделение Святого Официума, хотя правила вежества обязывали, чтобы служащий, даже прибыв не по делам, доложился старшему Инквизиториума, которым здесь бог весть с каких времен оставался Лукас Айхендорфф. Я же не выполнил даже этой формальности, поэтому не мог понять, откуда польский посол – воевода Анджей Заремба – узнал о прибытии вашего нижайшего слуги в Аквизгран. Ну и мне еще было небезынтересно, чего же он от меня хотел…

Дом, занимаемый поляками, стоял неподалеку от собора Иисуса Триумфатора, посреди большого красивого сада. Был это трехэтажный дворец с купольной башней, к дверям которого вели широкие мраморные ступени с белыми колоннами. Страже у ворот я показал письмо с печатью, и слуга тотчас провел меня в комнаты, где и ожидал посол.

Воевода оказался крупным, пузатым мужчиной с длинными седыми усищами и венчиком таких же седых волос на голове. Были у него смеющиеся голубые глаза да мясистые губы обжоры и сластолюбца. Походил он скорее на богатого блажного купца или на честно́го горожанина. Из того, однако, что я знал, – не был он ни блажным, ни честны́м. Зато был неправдоподобно богат. Польское посольство проехало по улицам нашей столицы на сорока скакунах благородных кровей, каждый из которых был подкован золотом. И поляки не обращали внимания, если кони теряли подковы. Понятно, к немалой радости черни. В образовавшейся свалке, которую устроили наши горожане, нескольких даже задавили.

– Ваша милость, – я склонился ровно настолько, чтобы поклон мой можно было счесть проявлением уважения, но не признаком покорности.

– Садитесь, ну, садитесь же, мастер инквизитор, – сказал Заремба на латыни. – Как говорится, гость в дом – Бог в дом. – Жестом он приказал слуге, чтобы тот прислужил мне с едой и вином.

Я поблагодарил, присаживаясь в кресло, обтянутое пурпурным шелком.

– Вы слыхали о произошедшем во время аудиенции, которую нам дал Светлейший Император? – спросил посол, беря быка за рога.

– Кто ж не слышал, ваша милость. Весь город…

Он покивал, нанизал на двузубую вилку огромный кусок мяса, прожевал и запил вином. Слуга без слова наполнил его бокал.

– Пейте, инквизитор, а то я не люблю хлестать винцо в одиночестве.

Я послушно взял кубок, но, прежде чем выпить, осмотрел сей драгоценный сосуд. Был тот исполнен в виде бородатого Атласа, который, будто небесный свод, удерживал на мощных плечах вместилище для вина[4]. А оное, конечно, было исполнено в золоте, а на боку – выполнен был узор в виде вставшего на задние лапы льва над шлемом в короне. Герб Зарембы[5].

Я выпил. Причмокнул, поскольку вино и вправду было наилучшим.

Слуга тотчас доверху наполнил мне кубок.

– Странное происшествие, не находите?

– Соглашусь, ваша милость. Но уже древние лекари писали, что безумие нисходит на некоторых людей, как молния с чистого неба. Бывает результатом переутомления, обжорства, пьянства, жизненных трагедий… Таится, будто змея, бесшумное, невидимое, чтобы внезапно атаковать и ужалить, когда не ждешь.

– Может, и так. – Он выпил снова, запрокидывая голову. Щеки его слегка разрумянились. – Пейте же, пейте, – поторопил он меня.

Как видно, воевода был человеком, не чурающимся питейных утех, а поскольку вино из его запасов было самого высшего качества, я мог лишь радоваться, что он не имеет обыкновения экономить на гостях.

– Я слышал о вас, – сказал воевода словно бы не в тему. – Мне доносили, что вы – друг друзей. – Я почувствовал на себе испытывающий взгляд голубых глаз.

– Стараюсь помогать ближним, когда они в нужде, – ответил я.

– И это правильно, – кивнул поляк. – И теперь – не поможете ли мне?

Не скажу, что я не ожидал такого поворота дел, но столь быстрое подтверждение моих подозрений немало меня обеспокоило.

– Я верный слуга Светлейшего Императора, – произнес я осмотрительно.

– И это правильно, – повторил воевода. – И вашу верность никто не попытается испытывать. Всякий подданный должен хранить верность своему сюзерену, поскольку мир устроен именно так, а не иначе. За здоровье императора! – поднял он бокал. –  Послушайте, инквизитор, – продолжил он, когда мы выпили тост. – Знаю, вы человек умелый в выявлении всякой мерзости, которую Сатана в злобе своей насылает на Божий народ. Именно это мне от вас и нужно.

Я понял, конечно, что он говорит о раскрытии тайн, а не о насылании мерзости, и мысленно улыбнулся. Но – только мысленно, поскольку воевода не казался человеком, который утешился бы, когда б на ошибки ему указывал некто из низшего сословия.

– Ваша милость, если у вас есть подозрения о преступлениях, связанных с чародейством либо ересью, то вам, полагаю, следовало бы официально известить Инквизиториум…

Он ударил кулаком в стол, аж звякнули тарелки и бокалы, а я замолчал на полуслове.

– Сто золотых дублонов, – заявил он. – За твое время, беспокойство и умения. И еще три сотни, коли ты найдешь нечто, за что стоило бы заплатить.

Он глянул на мой полный (снова!) до краев кубок.

– Что же это вы? Поклялись придерживаться умеренности?

– С полной уверенностью – нет, ваша милость, – ответил я. – И покорно прошу, чтобы мне позволили поднять тост за здоровье знаменитого короля Владислава.

– Позволяю. – Воевода опорожнил кубок между слогами «поз» и «воляю», да к тому же так быстро, что я почти не услыхал паузы.

– Это королевский гонорар, – вернулся я к разговору, а поскольку я и вправду был удивлен размером предложенной платы, то слова мои прозвучали куда как искренне. Воевода усмехнулся. – Но я все еще не понимаю, за какие услуги я мог бы его получить.

– В последнее время в окружении твоего властителя то и дело случаются странности, инквизитор. Убийство жены, похищение инсигний, напасти самого императора, а теперь это…

– Постойте-ка…

– Не удивляйся, что ты не слышал об этом, – пожал он плечами. – И все же, поверь: канцлер – уже четвертый человек при дворе, с которым приключился странный… – он сделал паузу, – …несчастный случай. Предыдущие трое были отосланы в родные имения и переданы под опеку медиков, поскольку состояние их разума вызывало и, насколько мне известно, продолжает вызывать опасения… Я люблю поиграть в кости, инквизитор, – добавил он, помолчав. – Но когда у кого-то четыре раза выпадает шестерка, я чувствую желание проверить, не подложные ли они.

– Если ваша милость позволит… Кто эти три предыдущие персоны, чье поведение оказалось столь странным? И что общего с этим всем имеет смерть императрицы?

Не было ничего удивительного, что он знал куда больше моего. Лишь идиот мог полагать, что поляки не держат шпионов при императорском дворе. А Заремба был одним из наиболее доверенных советников польского короля. Наверняка рапорты агентов попадали именно к нему.

– Вы слышали, что она умерла во время родов, верно? – спросил он и рассмеялся. – Ну, пейте, пейте, а то, похоже, вы меня не догоните… Увы, похоже, что тщетно искать в вас Дионисов дух!

Обращаться к языческим верованиям у нас не слишком-то принято, но какой толк говорить об этом Зарембе? Я слышал, что во время предыдущего визита к императорскому двору, пьяный в лёжку воевода подошел к камергеру и спросил: «Скажи-ка, добрый человек, где здесь я могу высраться?» – «Вы, господин воевода? Да везде!» – ответил камергер вежливо и согласно с истиной. Ибо Зарембе и вправду было позволено в сто раз больше, чем обычному едоку хлеба. Потому, прикажи он мне при каждом тосте окроплять землю в честь Бахуса, я бы и тогда не стал протестовать.

– Покорнейше прошу о прощении, вельможный воевода, – сказал я, схватив кубок.

Мы снова выпили до дна, и снова слуга наполнил чашу до краев.

– А он… – я показал глазами на слугу.

– Не опасайтесь. Он нем и глух, и не из-за физического дефекта, но по собственной воле.

– Не понимаю…

– Никогда не упомянет ни словечка из тех, что будут здесь произнесены, поскольку нас единит пролитая кровь, – пояснил Заремба. – Он отдал бы за меня жизнь – как и я за него.

– Но, господин, разница вашего положения… – осмелился произнести я.

– Разница положения, – фыркнул он презрительно и взглянул на мой полный кубок. Поднял свой. – Снова желаете оскорбить меня трезвостью?

– Никогда бы не посмел!

Мы выпили.

– Для нас важны кровь и честь, – пояснил воевода. – А на поле битвы мы все равны, ибо во всех нас течет одинаковая кровь, и всякий из нас страдает так же, как и любой другой.

Воевода Заремба, похоже, был романтиком-идеалистом. А поскольку именно в этом романтическом идеализме наши натуры были сходны, то я выпил с воеводой – и снова с чрезвычайной искренностью.

– Только что я могу, ваша милость воевода? Скажу откровенно: я не знаю Аквизграна, а приехал сюда, воспользовавшись кратким отдыхом, что даровал мне Его Преосвященство епископ Хез-хезрона. Хуже того, у меня здесь нет информаторов, да и, можно сказать, я никого здесь не знаю. В Хезе я бы постарался вам услужить, но здесь… – я развел руками, – простите.

Он какое-то время глядел на меня из-под нахмуренных бровей, а потом усмехнулся.

– Вы честный человек, – сказал. – И я рад, что не ошибся относительно вас.

Я задумался, кто же передал поляку информацию обо мне, но спрашивать не собирался – да и не думал, что он ответит.

– Да-а, – протянул он, потирая крупный нос. – Но я все это понимаю, инквизитор, и пригласил вас не для того, чтобы вы мне вежливо отказали. Я слыхал о некоем человеке, который сможет нам пригодиться. И вам он известен еще со времен обучения в Академии.

– В Академии Инквизиториума? И кто же он, буде позволено мне спросить?

– Франц Лютхофф, – пояснил воевода.

Я задумался. Не обладая гениальной памятью моего приятеля Курноса, я не мог вспомнить это имя из прошлого. Похоже, сей Франц Лютхофф не отметился в моей жизни ни добром, ни злом – раз уж никак не остался в моей памяти.

– Не могу припомнить, – пробормотал я, но уже через миг хлопнул себя по колену, поскольку что-то вдруг забрезжило в памяти. – Хотя, погодите, он, случаем, не такой рыжий, с веснушками?

– О! – воевода воздел палец. – Теплее, теплее. Ну, выпьем же, а то вино выдохнется.

Тут любая причина хороша, потому – мы снова выпили до дна.

– Сей Лютхофф почти год назад проводил одно расследование, протоколы которого были уничтожены. А я, инквизитор, хотел бы знать, что там, в тех протоколах, было написано.

Уничтожение документов было преступлением. Такого в Инквизиториуме не практиковали, и о таких случаях мне слышать не доводилось. Конечно, некоторые расследования оставались тайными, а обвиняемые передавались высшим инстанциям вместе со всеми бумагами, что касались их судьбы. Я и сказал об этом Зарембе.

– Знаю, – кивнул он. – Однако у меня есть причина полагать, что в этом случае поступили несколько иначе, нарушив закон, коим вы руководствуетесь.

– Осмелюсь спросить, ваша милость воевода, отчего бы вам не обратиться к самому Лютхоффу?

– Лютхофф вот уже несколько месяцев лежит в лазарете аквизгранского Инквизиториума. И, полагаю, протянет он недолго. Вы же можете к нему попасть, если попросите принять вас здешних инквизиторов.

Конечно же, я мог так поступить. По крайней мере, получил бы тогда дармовой ночлег и пищу, что при моем финансовом положении было вполне разумным. И конечно, я мог заболеть, попасть в лазарет и там по душам поговорить с Лютхоффом – как один страждущий человек с другим страждущим человеком.

– А не соблаговолит ли ваша милость воевода открыть мне, о чем – хотя бы в общих чертах – шла речь на следствии? Или хотя бы – кого допрашивали?

– Съешьте-ка что-нибудь, инквизитор, а то, глядишь, сопьетесь… – Заремба положил в мою тарелку немаленький кусок жаркого, и жест этот наверняка должен был свидетельствовать о его добрых намерениях.

Тарелки были серебряными. Внутри же их был выгравирован герб Зарембы, а обод – покрыт сценами из Крестного Пути.

– Нижайше благодарю вашу милость.

Я попробовал – и словно вкусил мечту. Жаркое было превосходно. Хрустящее, душистое, отлично приправленное. А соус? Чтобы описать вкус этого соуса, следовало бы оказаться поэтом!

– Ваш повар, ваша милость воевода… – я даже не договорил. – У меня и слов нет, чтобы описать его талант.

Полагаю, он поверил, что я не льщу, поскольку я и сам услыхал в собственном голосе искреннее восхищение. Воевода и сам попробовал жаркое.

– Неплохо, неплохо, – причмокнул он. – Уж такой я есть, – добавил без ложной скромности. – Ни в одной стране нет столь доблестных рыцарей, столь пышных женщин и столь прекрасных поваров. Но к делу… Допрашивали они некоего чародея, – пояснил он, возвращаясь к моему вопросу. – Известного под именем доктора Магнуса из Падуи.

– Никогда не слышал, – ответил я, проглотив жаркое. – Но среди этой босоты всякий второй велит называть себя Магнусом[6].

Он покивал, соглашаясь.

– Этот долгие годы был монахом, потом сбежал из монастыря и бродил по всей Европе. Знаю, что на него даже выписывали разыскные листы, поскольку подозревали в делах, противоречащих нашей святой вере. Но ему удалось избежать как петли, так и вашей опеки, – подмигнул он мне. – Потом он на несколько лет исчез. А затем вдруг объявился в Аквизгране, где ваш удачливый коллега случайно схватил его и арестовал.

– И что случилось потом? – позволил я себе спросить, поскольку Заремба замолчал и отчетливо ожидал от меня этого вопроса.

– Его допрашивали. Пытали. И он умер.

Я присвистнул. Смерть подозреваемого во время следствия – поразительный непрофессионализм. Правда, такое как-то произошло и со мною, однако я осмеливался полагать, что случилось так не по моей вине, поскольку я и дотронуться не успел до обвиняемого – а тот уже выкатил глаза, побагровел и помер. А я только и успел, что пояснить ему принципы действия пилы для костей, поскольку показ орудий был обычным началом любого квалифицированного допроса.

– Бумаги уничтожили, – добавил Заремба, но это-то я уже слышал.

– Со всем уважением, ваша милость воевода, но мне придется отказаться, – сказал я с искренним сожалением, поскольку сто золотых дублонов крепко бы мне пригодились.

Заремба взглянул на меня без злости – просто с удивлением. Похоже, ему редко приходилось слышать отказы.

– И снова у вас полный кубок, – произнес он обвиняющим тоном. – Боитесь, что я подсыпал вам яд? А может, вино вам не по вкусу?

– Оно прекрасно, ваша милость, насколько может сие оценить человек со вкусом столь убогим, как мой, – ответил я ему, и мы снова выпили до дна. Слуга почти тотчас долил в кубок.

– Отчего же вы хотите отказать мне в услуге? – Заремба взглянул на меня с интересом.

– Содержание допросов, проводимых Святым Официумом, может быть раскрыто лишь по специальному согласию главы местного отделения Инквизиториума. По некоторым же делам требуется прямой приказ Его Преосвященства. Я не могу нарушить закон, который поклялся выполнять, – пояснил я ему.

Заремба пристально глядел на меня, постукивая перстнями о край стола.

– Давайте заключим договор, – сказал наконец. – Вы разузнаете о деле и потом сами решите, хотите ли поделиться со мной найденной информацией. Сто дублонов будут вашими в любом случае.

Заремба, похоже, был не только щедрым человеком. Был он еще и человеком, пробуждавшим симпатию и уважение. Более всего пришлось мне по вкусу, что он не намеревался подкупать мою совесть и склонять взяткой к нарушению предписаний Официума. Но решение его означало и еще кое-что: воеводе нужно не столько разузнать, в чем, собственно, суть дела, сколько добиться, чтобы оно оказалось решено. Конечно, если это дело вообще существовало.

И я не сомневался, что сам я – лишь один из инструментов, к которым он намеревался прибегнуть. Наверняка он использовал и своих агентов при императорском дворе, пусть даже те до сего дня ничего не сумели добиться.

– Это более чем щедрое предложение, – признался я. – Сделаю все, что в моих силах, ваша милость.

Воевода кивнул, словно ничего другого от меня и не ожидая.

– Но могу ли я задать несколько вопросов?

– Спрашивайте.

– Откуда ваша милость знает об уничтожении протоколов? Кто осмелился отдать подобный приказ? Что установило расследование? И наконец – кто присутствовал с Лютхоффом во время допросов? Поскольку должны были находиться там как минимум писарь и палач.

– Оба мертвы. Писарь попал под телегу, палач погиб в драке за городом. Злая фортуна, верно, инквизитор?

– А Лютхофф умирает в лазарете… И вправду весьма злая фортуна, ваша милость.

– Я не знаю, кто дал приказ уничтожить документы. А на ваш взгляд, кто мог это сделать?

– Никто, ваша милость воевода! Даже канцелярия епископа не имеет на это права. Кто-то должен был нарушить правила. Но за такое сурово карают.

– Кто мог потребовать от инквизиторов выдачи документов?

– Папа или епископ. Более никто.

– Но мы оба знаем, что есть и еще некто, – он словно подчеркнул два последних словах. – Но говорить об этом мы не станем, ибо, насколько я знаю, дело не в монастыре Амшилас, и не во Внутреннем Круге.

– Каком круге? – я широко раскрыл глаза, надеясь, что мое удивление сойдет за искреннее: я не намеревался обсуждать с послом чужой державы столь тонкие вопросы.

– Документы затребовали посланники папы. Оригиналы и копии, – Заремба усмехнулся в усы, игнорируя мой вопрос.

– А знает ли ваша милость, кто был тем посланником?

– Брат альмосунартий Маурицио Сфорца.

– Кто?!

– Вы знаете этого человека?

Конечно же, я знал. И был рад узнать, что не обо всем в моей жизни известно польскому аристократу.

– Да, – кивнул я. – Осмелился бы сказать, что он – исключительная каналья, вот только боюсь ранить ваш слух подобными словами, ваша милость воевода.

– Слыхал я слова и похуже, – Заремба снова усмехнулся.

– Он все еще парализован?

– А как же. Двое людей носят его в специально приспособленном кресле. И – может, знаете, что означают литеры «ГЛ», вырезанные на его щеках?

– Происходят от имени Гаспара Лувайна, именуемого Веселым Палачом из Тианнона. Веселый Палач украсил его так однажды ночью, после чего погиб, – пояснил я.

– Вы много об этом знаете…

– Я был тогда в Штольпене и вместе со Сфорцой проводил некое расследование. Он хотел отдать меня под папский суд.

Заремба протяжно присвистнул.

– Так между вами и братом-милостынником – отнюдь не любовь, а? А вы знали, что он здесь? В Аквизгране?

Я не знал, и информация эта не улучшила мое настроение.

– Он нынче важная птица, – добавил воевода, что еще меньше пришлось мне по вкусу. Подумать только, я ведь однажды мог совершенно безнаказанно убить Сфорцу! И теперь жалел о своей кротости. – Однако вернемся к интересующим нас вещам, вот только сперва давайте выпьем, поскольку язык мой иссох, – на этот раз Заремба сам разлил вино в кубки, ибо слуга уже некоторое время как исчез за дверью. – Так, о чем это мы… – начал он, опрокинув напиток в глотку.

– Чего касалось следствие? – напомнил я ему.

– Черной магии. Насколько знаю.

Наверняка он знал куда больше, чем готов был сказать. Но не было никакого смысла напирать, поскольку Заремба не казался человеком, которого можно заставить сказать больше, чем он сам захочет.

– И еще одно, ваша милость: кто те три человека из окружения императора, которые, по-вашему, вели себя столь же странно, как и господин канцлер?

– Вам это ничего не даст, – пожал он плечами. – Их отослали в родовые имения, и, насколько я знаю, они живут там, укрытые от мира. Йоахим Клюзе, императорский чашник, Зигфрид Хильдебрандт, медик, а также Гедеон Тахтенберг, конюший.

Эти имена ничего мне не говорили, но, тем не менее, я их запомнил. Нужно признать, что до сей поры безумие поражало людей, не занимавших важные посты, хотя, конечно же, слова «чашник» или «конюший» не следовало понимать дословно, поскольку, чтобы пребывать на таком посту, нужно было обладать хорошей родословной и важными знакомствами.

– Медик, – сказал я. – Скажите, не он ли, собственно, поверял смерть Светлейшей Государыни?

– Подробностей не знаю, – ответил Заремба. – Кроме того, что именно этот медик сумел выпинать плод из ее чрева, прежде чем кто-либо успел его задержать.

Я смотрел на него так, словно воевода только что признался, будто сам он – прекрасная дама с неуемными желаниями. В нашем мире, в мире неожиданных происшествий и удивительнейших поворотов судьбы, редко случается что-то, способное удивить инквизитора Его Преосвященства. Но на этот раз слово «удивление» не передавало даже толики моих чувств.

– Ваша милость, наверное…

– Нет, я не шучу и не издеваюсь, – развеял он мои сомнения. – Не думаю, чтобы смерть была хорошим поводом для шутки, – Заремба перекрестился. – Да ниспошлет Господь вечное успокоение этой несчастной женщине и ее ребенку.

Я тоже перекрестился.

– Его не покарали, не судили…

– Безумца? Который бормотал что-то невразумительное и истекал пеной, как бешеный пес?

Значит, Зарембе были известны подробности этой интереснейшей истории.

– Все скрыли. И сделали совершенно правильно. Я бы и сам поступил именно так.

Внезапно я понял, насколько велика власть этого человека. Польша была огромной страной; пусть даже в основном поросшей непролазными чащобами – но огромной. А сей человек, может, и не правил Польшей, но в управлении ее принимал немалое участие. Я же нынче имел счастье сидеть с ним за одним столом. С сеньором, который одним движением руки решал судьбы городов, людей и целых стран. Я верил, что он скрыл бы подобный скандал и, не раздумывая, устранил его свидетелей.

Также мне приходилось признать и то, что я не рад оказаться одним из поверенных в эту тайну. Зарембе не требовалось предупреждать меня, чтобы я никому ничего не рассказывал об этом деле. Поступи я иначе – и повел бы себя как последний дурак.

– А попытка убийства Светлейшего Государя, ваша милость?

– Тахтенберг. Вилами. В конюшне. Представляете?

Я представлял, пусть и с трудом. Я понял бы, когда бы дворянин пытался убить императора кинжалом, мечом, в худшем случае – с помощью яда. Но вилами? Словно простец?

– В такое верится с трудом… – только и вымолвил я.

– Верно, с трудом. Однако вы сами сказали, что безумие нисходит на некоторых людей, будто гром среди ясного неба.

– Но – вилами?!

– Слава богу, он не попал, – сказал Заремба.

– Были ли свидетели этих происшествий, ваша милость?

– Были. И это – прекрасное слово. Были. Нет-нет, – он заметил мой взгляд и взмахнул рукою. – Их не убили, если вы это имеете в виду. Второго лекаря отослали с посольством в Абиссинию, а конюшего посадили в тюрьму.

– С посольством Марка Кесслинга? – спросил я. – Как по мне, лучше бы убили.

Воевода рассмеялся.

– Из ваших слов я делаю вывод, что вы не верите, будто Кесслинг когда-либо вернется.

Он был прав. Марк Кесслинг отправился в путь, чтобы через Египет попасть в Абиссинию и проверить, верны ли слухи о могучем христианском короле, который якобы владеет теми землями. Мне думалось, что шансов вернуться у него не больше, чем у мухи, посланной испытать крепость паучей сети.

– Но ведь экспедиция, которую отправили в Китай, вернулась, – сказал Заремба. – Хотя у них на это ушло три года. Из того, что знаю: в Кракове как раз печатают описание путешествия. Весьма занимательное чтение. Прикажу выслать вам экземпляр, инквизитор.

– Покорнейше благодарю вашу милость. Буду весьма благодарен, – сказал я искренне и с полным убеждением, поскольку это было первое издание непосредственных свидетелей, я же был снедаем любопытством, что же они обнаружили там, в Китае.

– Поэтому, может, Кесслинг еще и вернется. Так выпьем же за него, – мы подняли кубки, а Заремба встряхнулся, как мокрый пес, и усмехнулся. – Уже чувствую славный гул в голове, – произнес удовлетворенно. – Но к делу, к делу. Хотите знать что-либо еще?

Вино воеводы было крепким и сильным. Ударяло в голову, и, скажу честно, я чувствовал уже кое-что большее, чем невинный гул. Правда, Господь благословил меня сильной сопротивляемостью к последствиям опьянения, но я надеялся, что Зарембу ожидают более значимые дела государственной важности и что он не собирается продолжать наш разговор до того момента, когда его или меня придется выносить из комнаты.

– Услышанного мною пока что хватит, ваша милость. Безотлагательно возьмусь за дело.

– Хорошо, – кивнул он. – Мне нравится ваше настроение. Ну, тогда ступайте…

Я встал, стараясь держаться прямо.

– Еще одно, – сказал он, когда я кланялся в дверях. – Я готовлю прием. В субботу, через неделю. Будете желанным гостем.

При мыслях о деликатесах, которые приготовит польский повар, у меня потекли слюнки. Однако я знал, что мне не стоит появляться во дворце Зарембы.

– Простите меня, ваша милость, но я не думаю, что присутствие инквизитора…

– Польский воевода может приглашать, кого захочет. И никому до этого нет никакого дела, – оборвал он меня сердито. – А коли кому-то не понравятся мои гости, то – прочь со двора!

Мне не оставалось ничего иного, как поклониться еще раз и искренне поблагодарить за милость, воспользоваться которой я не имел никакого намерения.

Резиденция Инквизиториума в Аквизгране была настоящей крепостью. Но вовсе не потому, что инквизиторы ожидали внезапного нападения. Вид ее должен был свидетельствовать о мощи Святого Официума. А необходимость такая оставалась, поскольку именно в Аквизгране короновали императоров, посему же именно здесь находился один из дворцов Светлейшего Государя, сюда съезжались электоры[7] и дворяне со всей империи, и здесь принимали заграничные посольства; кроме того, город был славен целительными горячими источниками. Вдобавок ко всему Аквизгран был городом соборов, церквей и монастырей, так что и Святому Официуму приходилось стараться, чтобы здешняя его резиденция потрясала. Возведенную из красного кирпича крепость окружали мощные, в пятнадцать стоп высоты, стены, ощетинившиеся дозорными башнями. Главные здания были выстроены в форме прямоугольника, окружавшего немалое подворье. Однако я знал, что эта мощь – лишь видимость, на самом деле зияющая пустотой. Не было смысла держать здесь десятки солдат, необходимых для патрулирования стен, как и сотни слуг – поскольку в аквизгранском отделении Инквизиториума служило хорошо если с тридцать инквизиторов. А считая гостей Официума, стражников и слуг, наверняка число их не превышало сотни. Тем временем, поглядывая на эту крепость, я был уверен, что в случае необходимости она вместит и тысячу людей. А еще внутри ее не было столь привычных для прочих замков мастерских. Находились тут лишь конюшни да пекарня, служившая потребностям жителей.

Ворота стояли распахнутыми настежь, у стены – двое стражников с алебардами в руках. На обоих были кольчуги, на плечах же – черные плащи с серебряным символом сломанного распятия. Оба были высокими, плечистыми, бородатыми и хмурыми. Вид их не способствовал тому, чтобы кто-то просил у них возможности войти в Инквизиториум. Я подошел ближе, отметив, как пристально уставились на меня стражники.

– Я – Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Хотел бы получить право на вход.

– Приветствуем вас, мастер, – отозвался басом один из стражников. – Это великая честь для нас. Однако, согласно данному мне приказу, я должен просить вас показать бумаги.

Ну что ж, попытки выдать себя за инквизитора карались со всей возможной суровостью, но я знал, что порой встречаются безумцы, которые по глупости, из жажды наживы либо ради хвастовства притворялись функционерами Святого Официума. Но выдавать себя за инквизитора здесь, под стенами аквизгранской резиденции Инквизиториума, было бы несусветным безумием. Однако я понимал, что приказ есть приказ, поэтому вынул из-за пазухи епископские бумаги, гласившие, что все отделения Инквизиториума обязаны оказывать любую помощь Мордимеру Маддердину, лицензированному инквизитору из Хез-хезрона. Стражник взглянул на документ, внимательно осмотрел печати, после чего отошел в сторону.

– Можете войти, мастер. Приветствуем вас от всего сердца. Будьте любезны обождать минуту, пока я вызову кого-нибудь, кто вас проводит. – Он глянул на замковые постройки. – Здесь даже наши постоянные гости частенько теряются.

Вот в это я поверил.

Лукас Айхендорфф выглядел как брат-близнец стражников у ворот. Нет, поправил я себя мысленно, это они выглядели его братьями-близнецами, поскольку подражать главному здесь, похоже, было модным. Так или иначе, руководитель аквизгранского Инквизиториума был высоким, плечистым и чернобородым. Фигурой, одеждой и манерами он напоминал скорее опытного солдата, чем инквизитора. Я прежде его не встречал, но, конечно, немало о нем слышал, поскольку Айхендорфф держался на этом месте уже более десяти лет. Из того, что я знал, следовало, что обучался он в академии еще до того, как в ней появился я, а ошеломительной карьерой был обязан своему характеру, беззаветной преданности и умению отыскивать верных сторонников. А три эти черты редко можно найти в одном человеке.

Айхендорфф де-факто был вторым человеком в Инквизиториуме, сразу после Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Но должности эти разделяла пропасть, к тому же Лукас мог быть отозван Герсардом одним-единственным письмом. Однако я знал, что епископ слишком умен, чтобы избавляться от столь ценного сторонника, а во время приступов подагры, язвы, геморроя либо кожной сыпи он всегда мог оттянуться на своих присных либо инквизиторах Хез-хезрона и не нуждался в жертвах из самого Аквизграна.

– Любезный мастер Маддердин, – Лукас раскинул руки. – Сердечно приветствую в столице!

Этот теплый прием меня удивил, но и тронул. Даже если Айхендорфф всего лишь играл, я оценил по достоинству, что он решил изобразить для меня именно такие чувства.

– Я наслышан о твоих подвигах, Мордимер, – сказал он, знаком приглашая меня сесть. – И кстати, о том, что ты для всех нас сделал в Виттингене. Никогда не думал о том, чтобы перебраться в Аквизгран? Могу поручиться, что здесь ты не столкнешься со сменами настроений, какие случаются у Его Преосвященства, – рассмеялся он.

– Храни его Господь, – закончил я, довольный, что Айхендорффу известно не только мое имя, но и мои поступки. Что ж, всякий из нас, желает он того или нет, обладает грешным тщеславием – и даже ваш нижайший слуга, который считается человеком скромным и покорным.

– Верно. Пока Герсард здоров, здоровы и мы. Но все же подумай над моим предложением.

– Там я ощущаю себя на своем месте, Лукас, – ответил я. – Но я чрезвычайно тебе благодарен. Однако боюсь, что попросить о переводе – простейший способ добиться от Его Преосвященства запрета вообще покидать Хез-хезрон.

– И как вы выдерживаете? – махнул он рукой. – Последний раз я видел старика года три назад, и мне хватило часа. Ужасный ворчун. А злословен, будто козел…

Что ж, для лица, подвластного епископу, это были смелые слова, но раз уж Айхендорфф решился говорить именно так, значит, полагал, что может себе это позволить. Как видно, вдобавок он считал, что знает меня достаточно, дабы не сомневаться: я не передам Герсарду содержание нашего разговора. Более того: попробуй я так поступить, навредил бы себе самому, поскольку добавил бы Его Преосвященству проблем. А епископ, столкнувшись с проблемами, наверняка постарался бы сделать жизнь бедного Мордимера совершенно невыносимой.

– Что тебя привело к нам, Мордимер? Чем я могу тебе помочь?

– Я хотел бы, если позволишь, воспользоваться гостеприимством аквизгранского Инквизиториума.

– И только-то? Ешь, пей, живи где захочешь… – он снова махнул рукою. – Ты здесь по службе?

– Боже упаси, – ответил я искренне, поскольку приехать в Аквизгран меня уговорил Риттер, и еще утром я не знал, что стану заниматься каким-либо поручением; да и просьба польского воеводы касалась дел Инквизиториума лишь опосредованно.

– Велю приготовить тебе комнату, – сказал он. – Молитва у нас – на заутрене, едим сразу после.

Таковы были неудобства, связанные с пребыванием в резиденциях Инквизиториума. Молитва на заутрене. Боже мой, на заутрене следует спать, а не стоять коленопреклоненными на холодном полу! Да и завтрак гораздо вкуснее под утренним солнышком. Но приходилось прилаживаться к привычкам и образу жизни хозяев, если я не хотел слишком быстро стать нежеланным гостем. Конечно, никто не выгнал бы меня, но мне дали бы понять, что я не соответствую ожиданиям хозяев.

– Покорнейше благодарю, Лукас.

– Ты прибыл в Аквизгран один?

– Нет. Вместе со мной путешествовал драматург Хайнц Риттер, если это имя что-то тебе говорит.

– Говорит-говорит, – рассмеялся он, будто вспомнив нечто веселое. – У нас ставили «Веселых кумушек из Хеза». Весьма забавно… Можешь пригласить и его, если хочешь. Будет обитать в крыле, предназначенном для гостей Официума.

– Покорнейше благодарю, – повторил я. – Хотя и не знаю, не презрит ли столь знаменитый человек нашу скромную жизнь.

– Ох уж эти писатели, – фыркнул он. – Только девки и вино в головах.

– Не всякий может, подобно нам, отыскать успокоение в молитвенной созерцательности, – признал я.

– Пойдем, отобедаешь с нами, – пригласил меня Айхендорфф. – Недавно мы подобрали повара со двора канцлера. И уж поверь: то, что он создает, – истинная поэзия, Мордимер.

– Канцлера, – повторил я со значением.

Он быстро на меня глянул.

– Знаешь, да? – спросил. – Конечно, знаешь. Все знают. Жаль, что меня там не было. – Он весело ударил себя по ляжкам.

– И все же это мрачная новость для Империи.

– Умным он никогда не был, – пожал плечами Айхендорфф. – Однако я не ожидал, что он безумен. Точь-в-точь как этот наш альмосунартий…

– Маурицио Сфорца, – сказал я спокойно и сдержанно, поскольку догадался, о ком речь.

– Ох, что ж за проклятая каналья! – в голосе Айхендорффа чувствовалась искренняя ненависть. – Приехал сюда как посланник папских альмосунартиев.

– Достал вас, а? – спросил я сочувствующе. – Я что-то об этом слыхал…

– Штольпен, – усмехнулся он. – Знаю-знаю. Тому Веселому Палачу, что так вот разукрасил брата Маурицио, я бы лично с радостью руку пожал. Но я слышал, что Сфорца хотел отправить тебя в Рим? Это правда?

– Правда, – кивнул я. – Я бы наверняка до сих пор сидел в камере Замка Ангелов. Но осмелюсь спросить: отчего ты полагаешь, что он безумен?

– Хм-м… – Айхендорфф сплел пальцы. – Я неверно выразился. Сфорца – не безумен, но охвачен идеей, которую воспринимает как свою миссию, что в нашем случае чрезвычайно близко к безумию. Однако даже при таком положении дел мы полагаем его весьма опасным человеком. Не становись у него на пути, Мордимер: здесь, в Аквизгране, у него сильная позиция и хватает сторонников. Удивительно, как он сумел этого достигнуть, учитывая свое отвратительное физическое самочувствие.

Мне было жаль слышать эти слова: я снова огорчился, что осмелился лишь на малую шалость, а не на убийство брата-милостынника. Ведь за паралич, который обездвижил его ниже пояса, и за вырезанные на щеках буквы ему следовало благодарить не кого иного, как вашего нижайшего слугу. Конечно, сам он о том не знал, подозревая Веселого Палача из Тианнона, которым я благоразумно притворился. Была это моя сладкая тайна, и я не намеревался ею ни с кем делиться, особенно принимая во внимание, что Сфорца, похоже, сделался человеком еще более опасным и влиятельным, чем прежде.

– И какова же эта миссия? И какова идея?

– Ослабить нас, а может, даже заменить…

– Монахами? Священниками? – фыркнул я. – Они не найдут и коровью лепешку – даже если в нее вступят.

– Верно. Так и бывает, когда нашим делом начинают заниматься партачи. И чем дальше, тем оно хуже, Мордимер. В Аквизгране уже из-за этого быдла и шагу не ступишь. Всюду суют свои грязные носы.

– А что ж тогда говорить инквизиторам из Рима? Радуйся, что мы там не работаем.

– Римская инквизиция – мне жаль это признавать – уже почти не существует. Паписты подчинили себе почти всех наших товарищей, а тех, кого подчинить не сумели, – изгнали из города в провинцию. Худо, Мордимер. И чем ближе к Риму – тем хуже.

– Мы едва сохраняем статус-кво, – сказал я. – И постоянно в этой битве проигрываем, несмотря на крупные и малые зрелищные победы, которые совершенно ничего не значат для дела в целом.

Он глядел на меня, словно пытаясь решить, может ли быть искренним или я всего лишь пытаюсь его разговорить.

– Святая правда, – ответил наконец. – Но скажи: а что нам остается? Обгрызают нас, как волки труп оленя. Кусок за куском, кость за костью… Мелкие уступки, легкие нарушения закона, туманные интерпретации, письма, иски, воззвания, жалобы…

– Не меч, но перо владеет миром, – пошутил я.

– Верно, – согласился он. – Но спасет нас жар истинной веры, который пылает в наших сердцах.

Я вздрогнул. Но только внутренне. Не дал понять, что слова о «жаре истинной веры» и о спасении, что грядет благодаря ему, мне знакомы – благодаря тому, что я слыхал их ранее из уст членов Внутреннего Круга Инквизиториума, от людей, о существовании которых даже слышать было запретно. Я же не только слышал о них, но и сохранил благодаря им жизнь. Был их должником. Но я не думал, что Айхендорфф принадлежит к этим людям. Хотя, возможно, он и служил им. Точно так же, как и я служил им – людям, намерений которых я не понимал, но которые были словно прекрасные цветы, пытающиеся пробиться на заглушенных терниями полях[8].

– Будет худо, – подвел итог Айхендорфф. – Но мы ведь об этом знаем, верно?

– И насколько, как думаешь, будет худо?

– Святой Отец создаст новую институцию, которая станет конкурировать с нами, – ответил он. – Я слышал также о планах устава, гласящего, что всякий епископ сможет призывать священников своей епархии, чтобы те получили согласно его приказу полномочия инквизиторов. И тогда благородная миссия поимки чародеев и еретиков будет утеряна в спорах о компетенции.

Споры о компетенции были не столь уж страшны сами по себе, хотя, несомненно, заставляли нервничать. Хуже, что случись так, как пророчил Айхендорфф, – позиции инквизиторов сильно ослабнут, мы станем открыты ударам, наносимым отовсюду. Словно нам мало проблем с чернокнижниками, ведьмами и еретиками.

– Станем молиться, чтобы такого не произошло, – сказал я серьезно.

– Станем молиться, ибо ничего иного нам не остается, – с горечью согласился он со мной. – Нам не хватает людей, Мордимер. Не таких, как ты или я, – людей действия; нам не хватает юристов, докторов права, теологов. Рим засыпал нас письмами, жалобами, интерпретациями установлений, экспертизами, а мы порой не можем даже оспорить их, поскольку не до конца понимаем, о чем речь… Да и епископ… – он лишь махнул рукой. – Что ни пошлешь в канцелярию – будто камень в воду…

Это верно, у Его Преосвященства оставалось все меньше времени и желания на инквизиторов. Управление богатыми имениями, как и споры внутри Церкви, все больше отвлекали его внимание. Управление Инквизиториумом оставалось лишь одной из многих его обязанностей, к исполнению которой, как я мог судить, епископа тянуло все меньше. Делу не помогало и то, что он постоянно болел и крепко пил. Оттого я вздохнул и решил сменить тему разговора.

– У меня есть просьба, Лукас, и буду весьма благодарен, если ты ее выслушаешь.

– Да?

– Не слишком ли хлопотно напроситься взглянуть на личные дела Инквизиториума?

– Если не ошибаюсь, ты утверждал, что здесь – не по службе, – тон голоса его не изменился ни на йоту.

– И это святая правда, – ответил я. – Но кое-кто в Аквизгране попросил меня об услуге. И изучение дел весьма помогло бы в ее исполнении.

– На чьи же дела ты хочешь взглянуть?

Я знал, что этот вопрос раньше или позже прозвучит. Но все еще не мог определиться, как на него ответить. А поскольку молчание затягивалось, то я принял решение.

– Если посчитаешь это необходимым условием, чтобы допустить меня к делам, я назову имена. Однако искренне признаю, что не хотел бы того делать… Могу лишь заверить, что людей этих в Аквизгране нет.

– Что ж… – задумчиво взглянул он на меня. – Не вижу причин для отказа. Я слыхал, что ты – человек, достойный доверия.

– Я лояльный инквизитор, – ответил я ему. – А дело это не касается Инквизиториума напрямую. Будь иначе, я не преминул бы посвятить тебя во все подробности.

Он кивнул, принимая мои слова к сведению.

Понятное дело, я хотел взглянуть на дела, касавшиеся трех людей при дворе императора, которые столь неожиданно сошли с ума. Заремба, правда, утверждал, что сие не важно для задания, но я предпочитал прислушиваться к собственной интуиции. Я не сомневался, что дела тех людей находятся в Инквизиториуме, поскольку Святой Официум совершенно справедливо полагал, что немного есть вещей более важных, нежели знание о людях. Конечно, мы собирали информацию лишь о тех, кто обладал весом в обществе или мог заинтересовать инквизиторов. И я был уверен, что найду сведения о всех людях императорского двора. Конечно, мне предоставили бы доступ лишь к части дел, но я не сомневался, что информация о лекаре, конюшем и чашнике не подпадала под клаузулу секретности.

– После обеда попрошу провести тебя в тайную канцелярию, – сказал Айхендорфф. – Взглянешь, что да как. И сам убедишься, насколько хорошо там у нас все устроено.

Глава аквизгранского Инквизиториума был совершенно прав. Когда я добрался до канцелярии и осмотрелся, то увидел, что все документы рассортированы по алфавиту. Я нашел интересовавшие меня – и, увы, разочаровался.

Там не было ничего, что могло бы пригодиться. Ну какое мне было дело до того, что Клюзе любил развлекаться с малолетними служанками, Хильдебрандт не пил ничего, кроме травяных отваров, а Тахтенберг сердечно ненавидел своего брата, который отбил у него невесту? Бумаги же были наполнены именно такими подробностями. О том, что Клюзе на пьяную голову заявлял, будто не сыскать большего сборища негодяев и воров, чем кардинальский конклав; о том, что Хильдебрандт решительно противился вере в благо лечения пиявками; о том, что Тахтенберг как-то сказал, будто его гнедок обладает большим разумом, чем канцлер Его Императорского Величества. Однако ничто не указывало, чтобы этих троих связывало хоть что-то, кроме единственного факта: все трое были верными слугами Светлейшего Государя. Также ничто не объединяло их с канцлером, если не принимать во внимание дурного мнения, высказанного о нем Тахтенбергом; да и, как я знал, это было достаточно распространенное мнение.

Словом – уж не случай ли тому причиной, что со всеми троими приключилась болезнь головы? Конечно, я знал, что людям можно дать соответствующие декокты, после которых сознание их уносится на крыльях безумия, но зачем кому-то травить именно этих троих? Я знал из дел, что они были преданными слугами императора, так, может, некто просто хотел напасть на людей, близких к нашему владыке?

«Близких» – повторил я мысленно, и меня осенила некая идея. Ведь и конюшего, и медика безумие охватило в тот миг, когда они были рядом со Светлейшим Государем (я не знал, правда, как оно было в случае с чашником). Я представил себе, как стою рядом с приятелем, в грудь которого внезапно втыкается стрела. В другой раз прогуливаюсь с другим приятелем – и тот также оказывается со стрелой в глотке. Стоит тогда задуматься: старается ли стрелок уничтожить близких мне людей – или попросту толком не умеет стрелять. Целью же его являюсь именно я…

Я вернул бумаги на место – и, хотя они не дали мне конкретных ответов, прочтение их навело меня на определенные мысли. Из опыта я знал, что не следует тотчас отбрасывать даже самые безумные гипотезы или идеи, поскольку к цели ведут не только широкие тракты и мощеные улицы. Порою место, до которого мы жаждем добраться, находится в конце едва заметной, заросшей тропки. Поиск истины часто напоминает путь в густом лесу, где выживает лишь тот, кому хватит смелости углубиться в чащу. Истина редко блестит, будто зеркало озерных вод под ясным солнцем. Чаще она скрыта в тени, среди прогнивших стволов, под покровом мха, куда доберется лишь тот, кто не побоится преклонить колени и начать копать, пусть даже занятие это сперва покажется ему глупым и бесплодным.

Несколько дней я вел образцовую жизнь инквизитора, который гостит у своих собратьев. Вставал на заутреню, возвращался к вечерней молитве, старался ничем не бросаться в глаза и не делать ничего, что могло быть воспринято как необычное или странное. На четвертый день я начал жаловаться на боли и головокружение, на пятый – потерял сознание во время богослужения, и тогда братья-инквизиторы сами заставили меня лечь в лазарет под опеку местного лекаря. Именно таким несложным способом я оказался в обществе страдальца Франца Лютхоффа.

С некоторых пор сны мои изменились. Были времена, когда я засыпал так глубоко, что утром любое воспоминание о ночных кошмарах оставляло по себе лишь слабый след в памяти. Теперь было иначе. Обычно мне снилось, что она садится рядом и кладет на мой разгоряченный лоб прохладную руку. Она всегда улыбалась, и я всегда видел в ее взгляде чистую, ничем не оскверненную любовь. «Мой рыцарь на белом коне», – шептала она наполовину всерьез, наполовину шутливо. Хотел бы я, чтобы сон сей не заканчивался, но он заканчивался, всегда. Я пробуждался с ужасным отвращением к жизни, которую вел наяву. К жизни, которую она никогда со мной не разделит, не узнает, как я мечтал шептать по утрам ее имя – неслышно, но так, чтобы она ощутила его по движению моих губ на ее губах. Я открывал глаза, и мне казалось, что еще миг-другой вижу перед собой ее лицо. Но потом я понимал, что это всего лишь беленый потолок лазарета.

– Нет. Никогда. Невозможно, – произнес я самому себе. – Разве сны твои, Мордимер, не смогли научить тебя трем этим словам?

Я в силах распоряжаться своей жизнью, но не мог, не могу и никогда не сумею распоряжаться своими снами. Видение, приходившее ко мне едва ли не каждую ночь, было как сон нищего о кошеле, полном золота, мечтой голодного о свежем хлебе, жаждой умирающего в пустыне о воде, которая смочит его пересохшие губы. Видения эти не несли ничего, кроме боли.

Я некогда читал, что перед умирающими в пустыне крестоносцами порой возникали обманчивые миражи голубых озер в тени пальм. Рыцари ползли туда лишь затем, чтобы погрузить ладони в горячий песок и понять: они направлялись к недоступному миражу. Я же успел остановиться, глядя на миражи, поскольку был достаточно мудр, чтобы отличить реальность от марева.

Я хотел позабыть ее голос, ее лицо, ее улыбку. Хотел – Бог мне свидетель! – однако сны не позволяли мне забыть.

И она писала мне. Раз в неделю, раз в десять дней. Я читал эти письма очень внимательно, но ни разу ни на одно не ответил. Знал, что когда-нибудь она перестанет писать. Надеялся, что позабудет обо мне так же, как я желал позабыть о ней. Желал? Правда ли? Да, я и впрямь жаждал, чтобы…

Рядом со мной кто-то громко и болезненно застонал.

Лютхофф сгорал в лихорадке, лицо всё в красных пятнах. Выглядел он еще хуже, чем в тот день, когда меня положили в лазарет. Однако я узнал его с первого взгляда. Мы и вправду учились в Академии Инквизиториума в одно время, и я помнил, что он был тихим, спокойным и внимательным учеником. Никому не мешал и, насколько я знал, ни с кем не подружился.

– Франц! – я взял его за горячую потную руку. – Помнишь меня?

Он повернулся, всматриваясь в меня блестящими глазами.

– Нет, – прошептал. – Кто ты?

– Мордимер Маддердин. Мы вместе учились.

– Мор… …дин. Да-да… Ты поседел…

Что ж, это, увы, тоже было правдой. В волосах я все чаще находил серебряные нити, и в том не было ничего странного, учитывая хлопоты, которым мне приходилось противостоять чуть ли не каждый день.

– Умираю, знаешь? – прошептал он снова.

– Даже не говори так, – запротестовал я. – Выкарабкаешься, приятель.

Я утешал Лютхоффа, но выглядел он и вправду скверно. Потерял фунтов тридцать, губы растрескались, грудь вздымалась в неровном дыхании. Временами вдох заканчивался с трудом сдерживаемым болезненным спазмом. Я вытер пот с его лба.

– Принести тебе воды? Горячего бульона?

Он покачал головой.

– Тянет блевать, – пожаловался плаксиво. – Что ни проглочу – сразу наружу.

Мне тотчас подумалось, что его либо отравили, либо продолжали травить. Но ведь его опекал медик Инквизиториума, да и сам Айхендорфф должен был следить за состоянием здоровья подчиненного. Если бы его хотел отравить кто-то из Инквизиториума, то, во-первых, сделал бы это быстро и действенно, а во-вторых, наверняка не подпустил бы вашего нижайшего слугу к постели больного. Я не слишком много знаю о ядах (хотя и умею различать большинство популярных разновидностей), однако, полагаю, никто не стал бы так сильно рисковать. И конечно же, сама мысль, будто Инквизиториум хотел отравить одного из своих функционеров, была абсурдной. Мы знали куда лучшие способы избавляться от паршивых овец из нашего стада.

– Вот увидишь, мы еще выпьем за твое здоровье.

Он с трудом усмехнулся.

– Отравили меня, видишь? – сказал и потерял сознание.

Я попытался привести его в чувство, однако Лютхофф на мои усилия не реагировал. Я сразу же отправился на поиски лекаря, искренне надеясь, что его вмешательство возымеет результат – поскольку очень хотел услышать, что скажет Лютхофф. Медик и вправду прибежал без проволочек, но, осмотрев Франца, сделался хмур.

– Не протянет долго, – вынес вердикт. – Я сочту истинным чудом, если он вообще придет в себя. Ему нынче получить бы опеку над духом, а не над телом.

Лекарь был искренне опечален, но мы давно знаем, что люди умеют играть самые разные роли, если только это им на руку. Однако я отчего-то и представить не мог, чтобы этот седой, достойный мужчина, к тому же – лицензированный медик Инквизиториума, травил своего пациента.

– Жаль, что мы так и не узнаем причины этой смерти, – сказал я.

– Ну, даже медицина порой не в силах помочь, – кивнул он, соглашаясь. – И поверьте: и через сто, двести лет в этом деле мало что изменится. Механизм работы человеческого тела столь сложен, что лишь Господь может им управлять. Мы же продолжаем блуждать, словно дети в тумане…

Ну и на том спасибо, что он оказался исключением среди адептов лекарского искусства: большинство его коллег обычно оставались слишком самоуверенны, а смерть пациента пытались объяснять любыми причинами, кроме собственных некомпетентности или незнания.

– Здесь я уже ничем не помогу, – отвернулся он. – Если очнется – позовите…

Я кивнул и придвинул табурет к постели Лютхоффа. Намеревался сидеть над ним сколько потребуется и узнать, чем были слова «отравили меня»: бредом смертельно больного человека, безосновательным обвинением или все же было в них зерно правды. А если зерно правды там было, Мордимер Маддердин желал его отыскать.

Наконец я приметил, что мой товарищ приходит в себя. Нужно было этим воспользоваться, поскольку я осмеливался думать, что ему осталось мало времени в сей юдоли слез.

– Франц? Франц? Кто тебя отравил, дружище?

Другом моим он не был никогда, но нас единило не только совместное обучение, но и профессия. Кроме того, он умирал, а человек на ложе смерти всегда жаждет иметь подле себя друга.

– Отравил? – повторил он, будто не совсем понимая это слово. – Пить…

Я не подал воды, опасаясь, как бы это не приблизило развязку, лишь смочил его губы. Он же взглянул на меня, и в глазах его, под блеском горячки, я приметил тень тоски за утекающей жизнью.

– Обещали, – прошептал. – Противоядие. Обещали…

Ха, неужто кто-то использовал против Лютхоффа старый способ? Сперва дали яд, а потом, чтобы удержать в покорности, поманили противоядием, угрожая, что, коли не примет его, умрет? С кем бы ни договаривался Франц, его одурачили. Мне, однако, следовало узнать, в чем же было дело и кому служил человек Святого Официума.

– Ты не можешь умереть, дружище, – сказал я ласково.

«Не можешь умереть, пока не откроешь мне все свои тайны», – добавил я мысленно.

– Священник… – прошептал он. – Приведи священника…

Я заглянул в его глаза и увидел, что они пусты и мертвы. Тело еще жило, сознание работало на остатке сил, но зрачки уже не видели окружающий мир. Я решил использовать это, одновременно испросив у Господа прощения за грех, который совершал против умирающего человека.

– Желаешь исповедоваться, дитя? – я изменил голос, придав ему более грубые нотки и надеясь, что Франц не распознает мистификацию.

– Да, да, да, – прошептал он пылко, хватая меня за руку.

Потом я слушал его исповедь. Долгую, нескладную, прерываемую приступами горячки, слезами, потерей дыхания и памяти. Умер он прежде, чем я успел дать ему отпущение грехов, что я воспринял с некоторым облегчением, поскольку благодаря этому я не впал в грех снова.

Я отошел от его постели и лег на свою. Мне было о чем подумать.

Смерть Лютхоффа не вызвала особых толков в аквизгранском Инквизиториуме, поскольку всякий тут понимал, что такой исход был вопросом нескольких дней, а то и часов. И что здесь существенен не вопрос «а вдруг?» – но лишь «когда?».

Я уже нашел все, что искал, однако не мог чудесным образом исцелиться. Инквизиторы всегда были людьми понятливыми и подозрительными, мне же их понятливость и сметливость испытывать не хотелось. К тому же, лежа в лазарете, я мог не вставать к молебнам, меня хорошо кормили и приносили книги из библиотеки. Можно было сказать, что я неплохо проводил время, если б не память о признаниях умирающего Лютхоффа. И не понимание, что именно я должен с этими признаниями делать.

Наконец я решил, что пора потихоньку выздоравливать. На третий день по смерти моего товарища я принял участие в мессе и поужинал в общей трапезной, на четвертый день лекарь сказал, что я теперь не нуждаюсь в его опеке, и я вернулся в комнату, в которой ранее поселился. На пятый день я встретился в городе с Хайнцом Риттером.

– Не хотели меня к вам пускать, – пожаловался тот, едва меня увидев. – Мол, устав им запрещает, – и в голосе его я услыхал отчетливое презрение к столь глупому уставу. – А я хотел передать вам бутылочку, чтобы было не так тоскливо.

– Может, гостей именно поэтому и не впускают к больным, – усмехнулся я.

– Значит, теперь – самое время пойти и выпить, – произнес он решительно.

– Легче, легче, я ведь едва воздвигся с одра болезни, – поумерил я его пыл. – Но у меня к вам просьба…

– Какая же?

– В Аквизгране есть заведение, где содержат безумцев. Верно?

– Верно.

– Знаете, где оно?

– Неужели вы настолько любопытны, что жаждете увидеть дом для скорбных духом? – спросил Риттер.

– Кое-кто просил меня проверить, не заперт ли там его родственник, – соврал я.

– Молитесь, чтобы нет, – фыркнул драматург. – Ибо даже если вошел он туда нормальным, наверняка таким же оттуда не выйдет.

– Хм, – только и пробормотал я.

– Некогда я видел такой дом при монастыре иоаннитов, – сказал Риттер. – И монахи, следует признать, хорошо опекали больных. Но здесь… – он махнул рукой.

– И откуда вы знаете?

– Был у меня, так сказать, случай убедиться… – он будто бы слегка смешался, но сразу же вернул себе уверенность. – Я писал драму, в которой появляется скорбный разумом, – пояснил. – И я захотел собственными глазами увидать, как они держат себя, что говорят, понимаете: гримасы, ужимки, все…

– И? Оказались довольны?

Он вздрогнул.

– Хватит о том. Сами увидите, что да как.

– А кто содержит сей дом, если уж не монахи?

Он взглянул на меня задумчиво:

– Знаете, мне даже в голову не пришло спросить… Но если богачи строят воспитательные дома для сирот, отчего бы кому-то не строить дома для умалишенных?

– Наверняка вы правы, – ответил я.

– Ну и желания у вас в столь прекрасный день, – пожаловался Риттер, когда мы уже протискивались сквозь уличную толпу. – Нет чтобы пойти выпить, поболтать, попеть – а то и проведать милую девицу, – а вам захотелось поглядеть на безумцев.

– Бывает и так, – сказал я и мимоходом сломал палец воришке, который пытался залезть мне за пояс.

Риттер услышал крик, обернулся, но ничего не заметил. Мы пошли дальше.

– Это в старом винном складе, – он повысил голос, перекрикивая толпу.

Мне это ничего не говорило, поскольку я слабо знал Аквизгран, но решил, что поэт доведет нас куда нужно.

Наконец мы добрались до места. Было оно окружено деревянным забором, а посредине стоял деревянный же барак.

– Что-то маловат, – сказал я.

– Самое оно – в подвалах, – пояснил Риттер. – Я ведь говорил, что там был склад вина. А где держать вино, как не в подвалах?

Двери в барак были отворены. Подле, на уложенных на козлах досках, сидели двое заросших мужчин в грязных, рваных кафтанах.

– Чего вам? – спросил один недоброжелательно.

– До меня дошли слухи, что среди пациентов есть родственник моего знакомого. Я хотел бы осмотреть их камеры.

Я вытащил трехкроновую монету и кинул на стол. Мужчина весьма ловко поймал ее.

– Отчего бы и нет? – буркнул он и поднялся. – Ну, пойдемте… господа, – добавил уже более миролюбиво.

Отворил дверь, что вела в темную прихожую. Я увидал идущие вниз отвесные ступени.

– Если найду у вас пациента, которого знаю, сложно ли будет его забрать? – спросил я его.

– Необходимо согласие семьи. Разве что семьи не найдется. Тогда забирайте своего приятеля или родственника, абы только помогли нам каким-никаким грошиком.

Он зазвенел ключами и принялся трудиться над тугим замком. Двери были солидные. Деревянные, но укрепленные железными полосами.

– И много у вас таких людей? Без семьи, без друзей? Неизвестно откуда взявшихся?

Он помолчал, но не потому, что не хотел отвечать, – а, как видно, пытаясь уразуметь мои слова. И я знал, что он постарается быть полезным, поскольку полагал, что у моей серебряной монеты в кошеле есть сестричка, которая также может к нему попасть.

– Много, – ответил он наконец.

– Слышал, что альмосунартии вам частенько помогают…

– Ага, – оживился стражник. – Ото забрали как-то троих, чтобы их вылечить.

– Удалось?

– Да откуда знаю? – пожал он плечами.

Я заметил, что Риттер внимательно за мной наблюдает. Интересно, понял ли он уже, что мы пришли сюда вовсе не для того, чтобы искать родственника моего приятеля?

Мы спустились в подвал, и первое, что я почувствовал, был отвратительный смрад. А сразу после этого – услыхал крики, поскольку безумцы поняли, что кто-то явился в их мир. Я шел коридором, вдоль зарешеченных каморок, а стражник услужливо присвечивал мне факелом.

Риттер был прав, когда вздрагивал от одного воспоминания об увиденном в доме умалишенных. Эти люди были словно звери. Грязные, порой нагие и израненные, воющие, дергающие за решетки. Какой-то мужчина бился лбом о каменный пол, другой сидел посреди каморки и, воздев лицо к потолку, безнадежно и непрерывно выл. Обнаженная женщина прижималась к металлическим прутьям и звала: «Возьми меня, возьми меня, возьми». Кто-то стоял на четвереньках и жрал из щербатой миски объедки, а увидев нас, начал ворчать, как пес: сердитым злым клекотом, что зарождался в глубине глотки.

Внезапно, когда мы проходили мимо одной из камер, к решетке припал старичок с исхудалым лицом и залепленной грязью бородой.

– Милостивый государь! – позвал он совершенно нормальным голосом. – Если позволите на одно словечко…

Я задержался.

– Я здесь по ошибке, – произнес он жалобно. – Прошу вас вытащить меня отсюда.

Я поглядел на стражника. Тот усмехнулся в усы.

– На улицах столько безбожных женщин, Роберт, – сказал. – Смеются над мужчинами, жаждут с ними прелюбодействовать, раздвигают перед ними ноги…

– Убью их всех! – голос старика настолько изменился, что я не смог бы его узнать. Теперь он был преисполнен отвращением, яростью и ненавистью. – Порежу их грешные тела, выпущу кишки, распну их живьем… – поток слов сменился клекотом.

Старик дергал за решетку, а в глазах его теперь было лишь безумие.

– Убил несколько девок, – пояснил стражник. – Но он – двоюродный брат одного из городских советников, оттого его не казнили, а заперли здесь…

Мы добрались до конца коридора.

– Нашли, господин, кого искали?

Я покачал головой:

– Увы. Можем уходить.

Когда он затворял укрепленную железом дверь, я решил вернуться к предыдущим вопросам.

– Те альмосунартии, о которых ты говорил. Они приходят, забирают – и все?

– Нет, господин. Указывают, кто им нужен, и тогда нужно его умыть, переодеть, – а забирают вечером.

Я вынул из-за пазухи золотой дублон, одну из монет, полученных от Зарембы, и покрутил в пальцах. Золото блеснуло в свете факела, а жажда заполучить его засияла в глазах стоявшего рядом мужчины.

– Когда появятся, чтобы кого-то забрать, ты сразу же дашь мне знать, – приказал я. – И тогда получишь вторую такую же. Отправишь весточку в «Императорские Удобства» – для мастера Риттера. Понял?

– Разумеется, господин, – ощерился охранник в довольной ухмылке.

«Императорские Удобства» были гостиницей, в которой поселился Риттер, и вопреки названию не являлись заведением, предоставлявшим услуги наивысшего качества.

– Возможно, тебе пришло в голову рассказать кому-то о нашем маленьком договоре. Не делай этого. – Он даже не приметил кинжал, пока тот не уперся ему в подбрюшье. – Кроме золота, у меня найдется и железо… – и при слове «железо», я нажал чуть посильнее.

Он яростно дернулся, но взглянул в мои глаза – и ярость угасла. Ей на смену пришел страх. Был он выше меня, пошире в плечах, но я знал, что ему и в голову не придет сопротивляться.

– Ничего, ничего, ничего не скажу, господин, – зашептал он, и я понадеялся, что именно так и будет.

– Хочу знать, во что вы меня втягиваете, – недовольно зашипел Риттер, когда мы покинули заведение и вышли на улицу.

– Злость делает тебя некрасивым, Хайнц.

Он фыркнул:

– Ответите?

– Нет, – сказал я попросту. – Но если поможете мне – и вам что-нибудь перепадет.

– С вами одни проблемы, – буркнул Риттер, но потом глянул на меня чуть более приязненно. – Когда говорите «перепадет», то о какой конкретно сумме идет речь?

Я похлопал его по плечу.

– Наверняка побольше, чем получил тот шаромыжник, – ответил я, имея в виду охранника умалишенных.

– И насколько больше?

– Не пожалеете, – пообещал я, и этого должно было ему хватить. – Только и того, что в ближайшие дни вам не следует покидать гостиницу. И пусть это вот скрасит ваше ожидание, – я вручил ему дублон. – Не подведите меня, Хайнц, – сказал серьезно. – Не пейте, не шляйтесь по девкам, не пропадайте в городе… Понимаете?

– За кого вы меня принимаете? – оскорбился он столь искренне, что, когда б я его не знал, принял бы его мину за истинную монету.

Посланник от Риттера появился на третий день после нашего визита в заведение. Передал мне всего лишь невинную весточку, гласившую, что мастер Риттер зовет меня нынче на ужин. В связи с этим я сообщил в Инквизиториум, что заночую в городе, после чего ушел. С собой у меня были кинжал, кошель с несколькими монетами (не угадаешь, когда пригодится золото, а когда – железо) да комплект отмычек.

Вести безумца по улицам города – значит привлекать к себе внимание. Поэтому я не удивился, что, во-первых, монахи прибыли, когда уже стемнело, и что, во-вторых, был у них эдакий «паланкин». Правда, в действительности – ящик, сбитый из толстых досок. Без окон и с дверкой, запертой снаружи на железный засов. Несли его двое плечистых слуг. Именно так и могли перевезти безумца, не привлекая ничьего внимания, – связанного, с кляпом во рту. Мне же не оставалось ничего иного, как осторожно следить, куда они направлялись со своим ценным грузом. Задание было не слишком сложным, поскольку носильщики не могли двигаться быстро, я же, пользуясь ночным мраком – на небе висел лишь серпик месяца, – без труда таился в тенях.

Однако сперва следовало решить одно дельце. Уже пару дней я замечал человека, который пытался незаметно за мной следить. Он и теперь был здесь, скрывшись у ворот. Я повернул за угол, а когда услыхал шаги, вышел из темноты. Ударил его в кадык. Слегка, чтобы случайно не убить, поскольку я ожидал объяснений, а от мертвеца их непросто получить.

Присел над ним и приложил острие кинжала к уголку его глаза.

– Кому служишь? – спросил.

Он не ответил. Уже совладал с болью и дыханием, а во взгляде его пока не появился истинный, настоящий страх. Конечно, он боялся, но не настолько, чтобы начать говорить. Правую руку я все время держал так, чтобы кинжал был у его глаза, левой же схватил его за мизинец. Сломал одним движением. Человек взвыл. Но он контролировал себя достаточно, чтобы не дернуть головой – ибо тогда потерял бы глаз.

– Кому служишь? – повторил я.

Ответа не дождался.

– Плохой мальчик, – кивнул я и всадил ему острие кинжала в ноздрю.

Дернул, порезав нос до самой кости. Полилась кровь.

– Кому служишь? – я был терпелив.

Когда он не отозвался, я вложил кинжал в другую ноздрю.

– Буду резать тебя на кусочки, – пообещал. – И рано или поздно ты скажешь. Но, может, лучше расскажешь все, пока – целый и здоровый?

Я спешил. Монахи, правда, еще не вышли, однако я знал, что это случится в любой момент.

Из моего закоулка я их увижу, но времени тогда останется немного.

Я дернул своего противника за плечо и голову, переворачивая, чтобы тот ткнулся лицом в уличную грязь. Выкрутил ему руку за спину. Теперь он и вправду не мог шелохнуться, поскольку при любом движении вывихнул бы сустав.

– Ты должен сказать, – прошептал я ему в самое ухо.

Воткнул кинжал ему в спину, так что острие заскрежетало о хребет. Провернул в ране. Человек завыл. Завыл отчаянно, с болью. Я знал, что даже если альмосунартии и услышат его вой – не станут волноваться. В Аквизгране, как и в Хез-хезроне, ночью чего только не услышишь. Крики убиваемых или раненых людей здесь обычное дело, если тот, кому дорога жизнь, не станет проверять, что происходит в мрачных закоулках.

Я вынул острие из раны.

– Кому служишь? – я раздумывал, каков будет мой следующий шаг, если снова не услышу ответа на вопрос.

– Воеводе, – простонал мужчина.

– Ну и к чему было так упираться? – спросил я ласково. – Я ведь и сам об этом знал – просто хотел, чтобы ты выказал немного доброй воли. И что ты должен делать?

– Следить за тобой, а если кто тебя убьет – то и за ним…

– Весьма мудро, – согласился я. – Жаль только, что у воеводы плохие шпионы…

Ударил его локтем за ухо, настолько сильно, чтобы потерял сознание. И крайне вовремя, поскольку ящик с узником наконец-то сдвинулся с места. Однако информация, что лежащий на земле человек – агент Зарембы, меня порадовала. Было бы куда хуже, окажись он агентом моих врагов, а не работодателя.

Носильщики привели меня, куда нужно. К малой церквушке на границе города. Но важна была не церковь, а подвалы под ней. Я спустился туда вслед за монахами и добрался до места, которое меня интересовало больше всего.

Пришлось ли мне по дороге убивать? Конечно, поскольку я знал, что не должен оставлять след. Меня никогда не радует мысль о лишении жизни человеческого существа, но я не чураюсь такого – пусть только это будет необходимым.

В конце концов я оказался в комнатушке с полками, заставленными толстыми томами. Из-за крепких дверей слышался вой безумца, а на лавке сидел старик в рясе и водил пальцем по книге, что лежала на столе.

– Да славится Иисус Христос, – сказал я.

– Во веки… – он поднял голову и оборвал себя. – Вы кто? – нахмурил седые брови.

Он совсем не чувствовал опасности. Был словно наивная жертва кораблекрушения, которая размышляет о том, что же там плещется под ногами и чей это треугольный плавник в волнах.

– Верный слуга Господа, – ответил я. – Покорно взыскующий истины.

– Кто вас сюда впустил? – тон его голоса сделался резче. – Братья, ко мне! – крикнул старик, глядя на дверь.

– Они не слышат, – сказал я.

– И почему же? – повернулся он ко мне.

– Видите ли, отче, человек, которому перерезали горло, становится слегка глуховат… Как жаль, что нас вылепили из столь непрочной материи, верно?

– Кто вы? Чего хотите?

– Франц Лютхофф все рассказал мне на смертном одре. По крайней мере, все, о чем знал. О волшебствах Магнуса из Падуи и о том, что сила его кое-кого заинтересовала. И что же это была за сила? Освобождать человеческие души и перемещать их в выбранные тела! Магнус, увы, умер, но прежде сумел описать последовательность ритуала. А потом Лютхофф предал дело Официума и начал служить вам. Разве нет?

Монах глядел на меня не мигая, а на его бледном, сморщенном лице невозможно было разобрать ни единого чувства.

– Однако, – продолжал я, – или заклинание не было как следует доработано, или вы не научились его толком использовать. Отсюда и ошибки, верно? Вместо центра, стрела раз за разом попадала в край мишени… Я удивлялся, почему вы не пытались перенести душу одного из своих? Ведь что может быть лучше, чем тело императора, управляемое кем-то из вас? Лютхофф этого не раскрыл, однако у меня есть твердые подозрения. Применяя столь сильную черную магию, вы частично убиваете душу, верно?

Монах кивнул.

– Конечно, – ответил. – Безумцы были куда более подходящим материалом. А теперь открой мне, любезный сыне, зачем ты пришел и что хочешь сделать? Я поражаюсь способностью к размышлениям и достойной похвалы жаждой знания, что руководит твоими действиями. Однако знай, что мы трудимся ради достижения высшего добра, суть коего ты даже вообразить не в силах…

– Ш-ш, отче, – велел я ему, прикладывая палец к губам. – Ты не знаешь обо мне одной вещи. Я – инквизитор.

Я полагал, что это его удивит, возможно, даже испугает и уж в любом случае заставит стушеваться. Тем временем монах лишь сжал губы и поднялся.

– Тогда тебе не следует здесь пребывать, – сказал. – Ты нарушил так много законов, что…

Я ударил его тыльной стороной ладони по губам, и он рухнул обратно на лавку.

– Сообщу тебе некую тайну: я здесь неофициально, – сказал я ему.

Он долго молчал.

– И что намереваешься делать? – спросил.

Я осмотрелся.

– Сожгу все это на хрен, – решился, усмехаясь. – Вместе с тобой…

– Ты не можешь этого сделать! – крикнул он. – Это единственные экземпляры… – и замолчал.

– Ох, единственные, значит… – сказал я почти мечтательно.

Я выспался и после завтрака отправился во дворец польского посольства. Мне приказали ожидать – и так минуло с полчаса (но что это для человека, которому доводилось целыми днями просиживать в канцелярии Его Преосвященства!). После воевода провел меня в свои палаты.

– Не без удивления отмечаю вашу наблюдательность, – сказал он, едва мы шагнули за порог. – И благодарю, что не слишком ранили моего человека.

– Я счел это нелюбезным, – сказал я. – Особенно когда узнал, кому служит.

Он усмехнулся.

– Вы достигли цели?

– Да, ваша милость.

– Расскажете мне?

– Нижайше прошу прощения, но – нет, не расскажу, ваша милость.

– Так я и думал, – пробормотал Заремба. – И как понимаю, проблема решена?

– Верно, ваша милость.

– И она не появится в будущем?

– Этого я бы не решился обещать, – ответил я печально. – Но полагаю, что даже если и появится снова, то – очень не скоро.

– Не спрашиваю кто и не спрашиваю, каким образом. Но – почему именно эти люди?

Я минутку раздумывал над тем, как ответить на сей вопрос. Решил, что в этом случае могу приоткрыть завесу тайны.

– Это была ошибка, ваша милость. Целью всегда был Его Величество.

– Ах, вот оно как, – сказал воевода задумчиво. – Вот оно как…

– Никому не нужна была смерть императора. А вот император живой, но безумный – это куда как серьезней…

– Хаос, мятежи, гражданская война… – договорил он за меня.

– И это невозможно прекратить выбором нового владыки, – усмехнулся я.

Он полез в стол и бросил на столешницу крупный кошель. Звякнуло. Попробуйте набить мошну медными монетами. Попробуйте набить серебряными. Послушайте, как они звенят, – и, клянусь, услышите, что звон их отличен от звона золота.

И уж поверьте: этот вот звенел как кошель, набитый золотом.

– Триста дублонов, – сказал поляк. – Как и договаривались. Вы прекрасно справились.

Я поднял кошель, взвесил в руке. Триста дублонов – это приятный вес, уж поверьте.

Был ли я зол на польского воеводу за то, что тот использовал меня таким образом? За его надежды на то, что некто пожелает меня убить, если его заинтересует мое расследование? И тогда шпион Зарембы выжмет все из убийцы и встанет на след?

Мог, но не больше, чем сурок злится на каменные кряжи, что те закрывают ему солнце. Заремба был политиком, слугой своего короля, своего народа и своей державы. И если он намеревался возложить меня на алтарь этой службы, то что я мог возразить? Я прекрасно знал: окажись на его месте, поступил бы так же, не считаясь с человеческой жизнью. Ибо, если, принеся в жертву одного, можно спасти многих, именно это мы назовем ответственностью и разумным соотношением выгод и затрат. Конечно, для приносимого в жертву это выглядит не лучшим образом – разве что он, как и ваш нижайший слуга, сумеет возвыситься над столь привлекательными мыслями о собственной значимости. Я – сумел. Понимал, уважал и удивлялся Зарембе, хотя, конечно же, трудно было требовать от меня, чтобы еще его и любил. Кто ж мечтает о том, чтобы играть роль пешки на шахматной доске политики – на доске, за которой сидят циничные игроки. Но большинству из нас остается лишь эта роль. И Мордимер Маддердин, смиренный слуга Инквизиториума, не мог надеяться, что когда-нибудь все изменится.

– Кроме того, я вышлю вам сто бутылок наилучшего вина, которое, как я заметил во время последней нашей встречи, пришлось вам по вкусу, – пообещал он с улыбкой.

– Покорнейше благодарю, ваша милость, – ответил я, подумав, что, возможно, сумею его и полюбить.

Он склонился над столом и потрепал меня по щеке.

– Если тебе надоест Инквизиториум, тебе всегда будут рады у меня.

– Покорнейше благодарю, ваша милость, – повторил я, понимая, что эти слова ничего не значат.

Он глянул на меня внимательней.

– Слово шляхтича – не дым, – сказал, будто отгадав мои мысли. – Ваши обеты – легки, словно туман под порывом ветра, наши – тяжелы, как свинец.

И тогда я понял, что он говорит правду.

– Покорнейше благодарю, ваша милость, – сказал я в третий раз, но на сей раз знал, что он понял – я говорю искренне.

Однако я надеялся, что вовек не наступят такие времена, когда я пожелаю сменить службу Святому Официуму на службу польскому магнату.

Меня пригласили к альмосунартиям. Я же показал письмо Айхендорффу и спросил, как посоветует мне поступить.

– Трудно сказать, Мордимер, – отозвался тот наконец. – Я ведь действительно не знаю, зачем ты сюда прибыл, а также что именно и по чьему поручению делал. – Он поднял руку в знак того, чтобы я не протестовал и не прерывал его. – Но если Сфорца против тебя, значит, мы – с тобой. Быть может, этого и мало, но как по мне – достаточно, – усмехнулся. – Если ищешь моего совета, – продолжил он, – то дам его. Иди к альмосунартиям, облачившись в официальные одежды инквизитора, я же пошлю с тобой шестерых для охраны.

– Полагаешь, если отправлюсь туда один…

– Не знаю, – перебил он меня. – Зато знаю, что доставать тебя из подземелий – штука куда более сложная, чем не допустить, чтобы ты туда попал. Пока же никто не осмеливался нападать на моих людей. И уж поверь, братья получат четкие указания, как им следует поступать, если вдруг что-то пойдет не так.

– Спасибо, Лукас, – сказал я искренне. – Весьма тебе благодарен.

– Что же нам еще делать, как не держаться один другого? – ответил он, а потом повернулся к окну. – Приближаются времена, когда станет ясно, кто друг, а кто враг. И я надеюсь, в эти времена мы окажемся по одну сторону баррикад.

– Я никогда не посмел бы в том сомневаться, – сказал я.

Лукас хорошо выбрал инквизиторов, которые должны были меня сопровождать. Все были высокими, плечистыми и бородатыми. Бог свидетель, не хотелось бы мне сражаться против этой шестерки…

У калитки я показал письмо, и альмосунартий, который стоял там на страже, явственно смешался.

– Приглашены лишь вы, мастер Маддердин, – сказал наконец. – Без товарищей…

– Таков приказ Лукаса Айхендорффа, – отозвался командир эскорта.

– Я должен… должен… – запинался монах. – Обождите, господа, – он повернулся и быстрым шагом направился к дому.

Вернулся через некоторое время и отворил калитку.

– Милости просим, – сказал.

Опеку над нами принял еще один монах.

– Ступайте за мной, мастера, – сказал.

Повел нас в сад, но потом остановился.

– Брат Сфорца желает поговорить с мастером Маддердином с глазу на глаз, – сказал. – Остальные останутся здесь.

– Мастер Маддердин нездоров. Провел немало дней в нашем лазарете и едва избегнул тяжелой болезни. Нам приказано не спускать с него глаз, – пояснил предводитель моей охраны без тени иронии, без тени усмешки и с искренностью купца, продающего бриллианты чистой воды.

– Брат Сфорца встретится с ним на пороге часовни, – монах показал пальцем на строение посреди сада.

– Мы подождем.

Я пошел вслед за монахом, а когда тот указал на каменную лавочку, уселся на ней. Через минуту заметил людей, что несли кресло с братом Сфорцой. Они поставили оное передо мной, а потом без слова отошли. Искалеченный альмосунартий долго всматривался в меня, и во взгляде его я видел как ненависть, так и, пожалуй, каплю уважения. Я ведь поставил крест на его планах, и хотя мы оба знали, что я никому ничего не докажу насчет человека, занимающего столь высокий пост, хватало уже и того, что он и его подчиненные теперь были не в силах реализовать свои гнусные планы.

– Пг’иходид фг’емя фыбог’а, – сказал он, а я решил, что со времен нашей последней встречи он стал говорить куда внятней. – И п’чему не х’чешь пыть наш’м пг’иятел’м?

– Отнюдь нет, я именно что ваш приятель, – уверил я его. – Хотя мне непросто позабыть, как вы хотели отдать меня под папский суд.

– Что пыло – пг’ошло. Остафим пг’шлое.

– И чего же вы от меня ждете? Что я должен сделать?

– Путте фег’ным пг’ият’лем. Не пошалеете.

Он льстил мне. Как видно, паписты полагали, что инквизитор Мордимер Маддердин может быть полезным инструментом в их руках. А легкая похвала из уст врага стоит большего, нежели пеаны из уст друга.

Я мог поступить дипломатично. Я мог быть вежлив. Но не хотел. Поскольку прекрасно понимал, что, даже если бы перешел на их сторону, они использовали бы мои знания и умения – а после убили бы. Скажу честно: многое значили и личные чувства, что я испытывал к брату Сфорце. Не мог забыть об обиде, нанесенной Родриго Эстебану ля Гуардия-и-Торрес, мужественному рыцарю из Гранады. Брат-милостынник унизил его так, как не следует ни одному человеку поступать с другим.

– Я скорее подружился бы с бешеным псом, чем с вами, – сказал я, растягивая губы в широкой улыбке.

Не знаю, застали ли его эти слова врасплох, поскольку на полупарализованном лице непросто было прочесть хоть что-то.

– Сапомню это, инкфисит’г’. Снайте, фы сл’шком фысоко метите, – сказал он наконец.

Хотелось бы мне получать кошель золота за каждое обещание, что – мне припомнят мои прегрешения, что я пожалею о своем поведении или что дорого за все заплачу… Слабые люди слишком любят бросать обещания на ветер. Что, конечно же, не означает, будто ими стоит пренебрегать – ведь жажда мести и ненависть возбуждают некоторые умы. Даже сороконожка может убить воина, если найдет способ залезть тому в ухо.

– Уже в Штольпене вы грозились, что хорошо меня запомните. Я рад, что так крепко врезался в вашу память, – я нажал на слово «врезался», глядя на шрамы на его щеках.

– Фаша сутьпа путет столь стг’ашной, что таже не педставл’те! – бормотал он.

– Я уверен, что ваши угрозы будут преследовать меня, – при словах «преследовать» я взглянул на его ноги.

Заметил, что Сфорца истекает слюной, будто бешеный пес, и это меня позабавило. Он пытался что-то ответить, но лишь хватал ртом воздух и бессмысленно шевелил губами.

– Если вам понадобятся учителя дикции, не сочтите за труд – сообщите мне, – сказал я сердечным тоном. – Знаю такого, пред которым даже Демосфен устыдился бы своего произношения.

Потом вежливо кивнул ему и отошел к ожидавшим меня инквизиторам. Не слышал отчетливо слов, которые произнес Сфорца за моей спиной, но знал, что когда бы проклятия были птицами, то унесли бы меня на крыльях в самое небо.

Они шли прямо на меня. С оглоблями, вилами и топорами. Вел их плечистый мужик с рыжей, нечесаной шапкой волос, одноглазый – на месте второго глаза был грязно-красный, припухший шрам. Я придержал коня на середине улицы, поскольку не намеревался уступать им дорогу. Ибо где это видано, чтобы инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона отступал перед пьяной толпой?

– Стоять! – крикнул я. – Именем Святого Официума!

Меч мой висел у конского бока, однако я не стал за ним тянуться. Если бы мне повезло, сумел бы справиться с четырьмя или пятью противниками, но впереди стояло самое малое двадцать мужчин. Большинство были пьяны, но даже пьяному человеку удается порой воткнуть другому вилы в брюхо или развалить голову размашистым ударом секиры. Поэтому не мечу охранять меня – но уважению к святой Церкви. Ибо Добрая Книга утешает нас, что «не от множества войска бывает победа на войне, но с неба приходит сила»[9].

По крайней мере, они не смогут сделать этого безнаказанно. Они ведь, пусть и опьяненные, должны помнить старую поговорку: «Когда инквизитор гибнет, черные плащи пускаются в пляс».

Они остановились.

– Инквизитор? – прорычал рыжеволосый полувопросительно. – И что вы здесь делаете… господин? – добавил после паузы.

– Это я вас спрашиваю, что вы делаете, – сказал я твердо. – Как тебя звать, человече? – Я дернул узду, и конь подступил на несколько шагов к возглавлявшему толпу верзиле.

Тот хотел было спрятаться за спинами товарищей и отступил на три шага назад. Но и после этого остался впереди, поскольку товарищи его были сообразительными малыми – и тоже отступили. Я заметил, что несколько даже успели раствориться в темных закоулках.

Я усмехнулся, поскольку все шло именно так, как должно было идти.

– Гаспар, по прозвищу Морда, прошу прошения у вашей милости, – сказал одноглазый, на сей раз смиренно стянув шапку. Смял ее левой рукою, а правую, в которой держал топор, спрятал за спину.

– За кем гонитесь, Гаспар? – спросил я ласково. – И не может ли вам помочь инквизитор Его Преосвященства?

Тот сглотнул, дернув кадыком. Помощь инквизитора наверняка было последним, о чем он мечтал.

– Ни за кем, вот, прощения просим, ваша милость… – пробормотал, и нетрудно было понять, что врет.

Я глянул вправо, где в предвечернем свете открывалось горло узенькой улочки.

– Кто там?

Я подождал минутку, а когда понял, что ответа не получу, дернул поводьями.

– Ступайте домой, люди! – приказал громко.

Выждал, пока они подчинятся, и двинулся в сторону затемненного проулка.

Крыши домов склонялись над улицей низко, и было не разглядеть, что происходит на другом ее конце. Сама же она была пуста, ставни закрыты. Ехал я медленно, шагом, внимательно глядя во мрак. Что бы там ни скрывалось, оно разозлило и напугало тех людей, оттого и вашему нижайшему слуге стоило оставаться настороже. Но меча из ножен я так и не вынул. И внезапно услыхал тоненький плач. Звук – отголосок наполненного отчаянием подвывания, в котором, однако, различались и отдельные слова.

– Нельзя, – шептал тот голос. – Нельзя, нельзя, нельзя…

Я увидел во мраке темную фигурку, скорчившуюся в узкой щели между стенами домов. Это была длинноволосая женщина в широком плаще. Сидела, согнувшись – будто стараясь занять как можно меньше места и слиться с окружением. Руками обнимала ноги, спрятав голову меж коленями. Черные растрепанные волосы спадали до земли, почти прикрыв ее стопы. Я не мог разобрать черты лица, слышал лишь тихое, стонущее бормотание.

– Не убивать, нельзя убивать, – говорила с таким отчаянием, словно старалась кого-то убедить в справедливости своих слов.

Я осторожно спешился. Наверное, она только теперь меня услышала, потому что подняла голову.

– Уезжай, уезжай, уезжай! – захныкала.

Мои глаза уже привыкли к полутьме, поэтому я различил бледное лицо, на котором выделялись огромные черные глаза. Женщина была грязна, мой нос отчетливо ощутил смрад застарелых пота и крови.

– Не бойся, – сказал я ласково. – Не хочу причинить тебе вреда.

Заметил, что она вся трясется, но глаза ее внимательно следили за мной. Странно, я не увидел испуга. Кем была эта женщина, если пара десятков мужчин столь яростно ее преследовали? Какие преступления совершила? А может, вся вина ее состояла в том, что она безумна? Не раз и не два мне доводилось видеть, как в селах и местечках расправлялись с невинными идиотами, наивно полагая, что безумие их – суть дьявольский стигмат. Будто Сатана не мог найти куда более действенных орудий, нежели сельские дурачки. Будь все так на самом деле, мы, инквизиторы, были бы не нужны, а для поддержания Божьего мира хватило бы толпы простолюдинов с топорами и вилами.

– Я не хочу причинить тебе вреда, – повторил я тихо, но очень отчетливо. – Ты голодна? Хочешь пить?

– Голо-о-одна-а, – протянула она, все время пристально на меня глядя. – Да-а, голо-одна-а, о-очень голо-одна-а…

У меня в сумах были остатки хлеба, сыра и вина, поэтому я достал из торбы узелок и ополовиненную баклагу. Приблизился снова, присел, протянул все это женщине. Она быстро схватила еду: я и понять ничего не успел, а она уже держала еду в своих руках. Я заметил, что руки ее грязны, с обломанными ногтями. Вгрызлась в черствый хлеб, потом затолкала в рот едва ли не весь кусок сыра. Я подал ей баклагу с вином, а она снова вырвала ее столь же быстро: я не успел бы отдернуть руку, даже если б захотел.

Держи она в руке нож – ты был бы уже мертв, Мордимер, подумал я, и от мысли этой содрогнулся до глубины души, поскольку бездомная девица сумела застать врасплох инквизитора Его Преосвященства. А это недопустимо ни при каких условиях. Недаром Святое Писание предостерегало не взирать на лица, что, кроме прочего, означало еще и не верить кажимости.

Я медленно отступал, все время внимательно следя за женщиной, которая поглощала вино и еду с завидным аппетитом. Она как раз прикладывала к устам баклагу, и вино широким ручьем стекало по ее подбородку на плащ, лилось по судорожно стиснутым пальцам. Она интриговала меня все сильнее – вернее, интриговала меня удивительная быстрота ее движений, которую я отметил, когда девушка отбирала у меня еду. Была по-кошачьи, нечеловечески ловка.

Кто же она такая? Я не ощущал вокруг нее темной ауры, но по опыту знал, что это совершенно ни о чем не свидетельствует. Людей, отмеченных дьявольскими знаками, иной раз заметить столь же легко, как факел в темной комнате. Но столь же часто сатанинская сила позволяет им скрываться даже от внимательного взгляда инквизитора. Конечно, лишь до того момента, как инквизитор проведет соответствующие ритуалы.

Она закончила есть и отбросила на землю пустой, опавший мех. Усмехнулась, и тогда я с удивлением, смешанным с испугом, увидел, что зубы ее не походят на зубы других людей. Острые, сияющие белым, с клыками длиннее, чем у нормального человека.

– Иисусе Христе, – шепнул я. – Змий и голубка.

Она поднялась с коленей так быстро, словно ловкость позаимствовала у охотящейся кошки.

– Змий и голубка, – крикнула с поразительной тоскою. – Сотканные из света, сотканные из света!

Девушка прыгнула ко мне и если бы хотела напасть, я не успел бы и рукой шевельнуть, чтобы защититься. Но она лишь приникла ко мне всем телом, шепча:

– Змий и голубка! Да! Змий и голубка! Ты знаешь!

Я чуть обнял худые, трясущиеся от рыданий плечи, хотя вонь, исходящая от ее тела, почти парализовала мое дыхание. Курнос, мой товарищ во многих поездках, никогда не мог похвастаться сколько-нибудь сносным запахом. Так вот, девушка эта вполне могла бы оказаться его родной сестрой.

– Знаю, – прошептал я успокаивающе. – Знаю. Не бойся, я помогу тебе.

Меня и самого позабавили эти слова, поскольку именно я должен был ее бояться, а не наоборот. Правда, ваш нижайший слуга – человек, обученный владеть оружием и умеющий, с Божьей помощью, справляться с неожиданностями, но рядом с ней шансы мои были не больше, чем у мухи против паука.

К счастью, ничего не указывало, что она собирается на меня напасть. И хорошо: ведь мысль о том, что я могу закончить жизнь с разорванным горлом в грязном закоулке занюханного городка, была мне не по нраву. Конечно, хорошей смерти не бывает – все они делятся на скверные и очень скверные. Но такая – была бы очень, очень скверной.

Чувство эдакой беспомощности было для меня новым и тревожным. Ну, может, и не совершенно новым, ведь некогда я уже испытал подобное рядом с человеком, который тоже был клеймен знаком змия и голубки. Тогда мне удалось уйти не только живым, но и вооруженным ценным знанием. И я надеялся, что теперь все закончится не хуже.

Однако мне следовало увериться, что девица – именно та, за кого я ее принимаю, а не обычная сумасшедшая, одаренная небывалой быстротой движений. Я знал, что порой безумцы в приступе ярости могут выказывать небывалую силу. Не раз и не два я видел слабых с виду женщин и мужчин, которых даже несколько крепких мужиков не могли вырвать из пляски святого Витта.

– Не покажешь ли мне знак? – спросил я так ласково, как только сумел. – Могу ли я его увидеть?

Некоторое время она тяжело дышала в моих объятиях, потом отступила на полшага.

– Да, – ответила. – Увидишь знак. Хорошо. Поверишь, верно?

В последних словах зазвучало такое смирение, что я невольно протянул руку, чтобы погладить ее нечесаные космы. Она же, не отодвигаясь более, скинула с правого плеча плащ и дернула темную от грязи льняную рубаху. Обнажила руку. Там, на худом плече, виднелся отчетливый рисунок: змий и парящая над ним голубка. Рисунок один в один как тот, о котором вспоминал барон Хаустоффер, говоря о нем как о своем родовом гербе.

– Спасибо, – я помог ей снова закутаться в плащ.

– Ты же теперь скажешь мне, верно? – Она глядела на меня горящим взором. – Скажешь, что мне делать? Да? Скажешь?

– Ты должна отдохнуть, – сказал я медленно и отчетливо, чтобы до нее дошел смысл моих слов. – Я проведу тебя в безопасное место. Тебе нужно выспаться, умыться, что-нибудь съесть… Те люди… они могут вернуться…

– Да-да-да. – Она снова вжалась в меня всем телом. – Не следует убивать! Мне не следует убивать!

И именно тогда, услышав эти слова, я почувствовал, как ледяная волна бежит у меня от затылка до копчика. Эта женщина не просила, чтобы не убивали ее! Она убеждала сама себя, что не должна обижать ни одно живое существо. Двадцать вооруженных мужчин… Да-да, милые мои, я был уверен – как это ни забавно, – что она и вправду могла с ними справиться без особого усилия.

В несчастный сей городок, где мне выпало счастье иль несчастье встретить девушку с вытатуированным знаком змия и голубицы, я попал не случайно. Здесь обитал мой старый приятель, с которым у меня были кое-какие счеты. И пусть не прозвучит так, будто я приехал сюда убить или наказать этого человека. О нет, я хотел всего лишь напомнить ему о долге, который тот не уплатил, покидая меня без предупреждения и объяснений. А поскольку я имею честь – или, если хотите, слабость – быть человеком скрупулезным, то решил отыскать своего знакомца и напомнить о старых долгах. Я не был столь наивен, чтобы полагать, будто он примет меня с распростертыми объятиями, и тем не менее думал, что он сделает все, дабы утишить мой гнев. Скажу, кстати, что я не ощущал никакой злости или тем паче ярости – всего лишь смущение от того, что я так легко догадался, где его искать. Что означало одно: некогда я ошибочно оценил его как человека опытного и знающего жизнь.

Я глянул на небо и увидел, как в темных тучах гаснут последние лучи заходящего солнца. Надеялся, что ватага под предводительством Гаспара Морды уже нашла себе в ближайшей корчме иной объект внимания – например, кружку пива, жбан водки или сисястую девку. Наверняка всем будет лучше, если они не встретятся на нашем пути, ибо удивительные моральные принципы вампирицы могли рухнуть под напором гнева или отчаяния. Я же наверняка не был человеком, который захотел бы ее сдерживать. И это не принимая во внимание, что с тем же успехом я мог пытаться сдержать лавину или пожар.

– Как тебя зовут? – спросил я ее. – Меня – Мордимер Маддердин.

Она смотрела на меня, и казалось, что по мере того, как густеет мрак, глаза ее становятся все больше и блестят все сильнее.

– Морди-мер Мад… – она заколебалась.

– Маддердин, – повторил я.

– Маддердин, – повторила она, с явным акцентом. – Красиво, Мордимер, красиво, – всплеснула ладонями и рассмеялась, я же снова увидел ее острые, словно иглы, сверкающие белые клыки.

– А ты? Как мне обращаться к тебе?

– Я? – спросила она несколько беспомощно, и я видел, что пытается вспомнить свое имя. Пожала плечами: – Не знаю, Мордимер… – снова улыбнулась, словно повторять мое имя было ей невыносимо приятно.

– Ну что ж, оставим это на потом, – сказал я ласково. – Хочешь ли пойти со мной?

– Да! – почти крикнула она. – Пойти с тобой! Только с тобой! Ты знаешь! Все мне расскажешь, правда, Мордимер? Научишь меня, правда? Правда?

– Правда, – ответил я, сглотнув. Подумал, не окажется ли она разочарована тем фактом, что я и сам ищу ответы и до сих пор мало что могу ей рассказать.

И трудно было не задуматься о том, какую форму могло обрести ее разочарование…

Мой конь был животным спокойным и вышколенным. В конце концов, он был родом из конюшен хезского Инквизиториума, а там скакунов учить умеют. Прежде всего они должны оставаться спокойными. Ибо инквизитор, который пытается совладать с брыкающимся скакуном, что испугался громкого крика или перебегающего дорогу зайца, стал бы зрелищем одновременно смешным и достойным сожаления. Мы же, инквизиторы, не из тех, кто любит, когда общество над ними потешается.

Но вместе с тем конь инквизитора должен обладать и толикой агрессивности. Скажу так: даже самые отважные люди быстро впадают в панику, когда над ними нависают тяжелые конские копыта или когда цапнули их за руку конские зубы. Не забавно ли, что Господь, сотворяя спокойного поедателя сена и травы, одновременно наделил его немалой силой челюстей?

Конечно, коням из конюшен Инквизиториума не сравниться с боевыми лошадьми наших рыцарей – теми лошадьми, которых жеребятами еще приучают к бою, военному шуму и крикам. Но все же, полагаю, даже боевой скакун богатого рыцаря запаниковал бы ровно так же, как и мой конек, едва почуяв запах вампирицы. Мой же – ржал, вырывался, старался оказаться как можно дальше от нее, а в глазах его я видел слепой страх.

Что ж, его инстинкт самосохранения был куда сильнее, чем у Гаспара Морды со товарищи. Полагаю, он чувствовал в ней сверхъестественное существо, и это отвергалось его здоровым конским рассудком и опрокидывало вверх ногами стабильную систему лошадиных ценностей…

– Они меня боятся, – призналась девушка с печалью в голосе. – Почему они меня боятся? Я никогда не причиняла им зла… И я так люблю зверей…

Эти слова мне понравились, поскольку я, скажем мягко, не слишком люблю людей, обижающих наших братьев меньших. Некогда я убил мужчину, что издевался над конем, и хотя сия юношеская запальчивость давно во мне угасла, однако человек, обижающий животных в моем присутствии, должен усовеститься. Усовеститься для него было бы достаточно, поскольку к раскаянию я привел бы его сам и сам назначил бы соответствующее покаяние.

Наконец мне удалось совладать с ситуацией. Правой рукой я крепко держал повод, а слева от меня шла вампирица. Понятно, не было и речи о том, чтобы ехать верхом, ибо я знал, что, посадив девушку в седло, лишь вызову у животного приступ паники. Я надеялся, что не повстречаю Гаспара Морду или его товарищей, и полагал, что хорошо бы как можно быстрее добраться до дома старого моего приятеля – укрыть вампирицу там. Не раскрывая, конечно, ее истинного происхождения и необычных способностей.

Я совершенно не желал делать достоянием публики тайны, что так неожиданно стали доступны мне благодаря рассказу барона Хаустоффера – вампира, который, согласно всем человеческим и божеским законам, не имел права существовать (а в реальность подобных ему не верили даже Ангелы). Однако он жил – и притом чувствовал себя прекрасно. И, как видно, существовали ему подобные – люди, отмеченные символом змия и голубки. Бессмертные, но смертельно опасные.

Вероятно, человек более рассудительный и предусмотрительный, воспользовался бы помощью Официума, а может, даже известил бы обо всем Внутренний Круг Инквизиториума. Но я, увы, в этом случае не был ни рассудительным, ни предусмотрительным, а потому решил разобраться с проблемой самостоятельно. Хотя и понимал, что играю с огнем.

Ну что ж, мы, инквизиторы, к играм с огнем так ли, иначе ли – привычны…

Как можете догадаться, милые мои, старый мой приятель не был рад неожиданному визиту. Однако старался сохранять хорошую мину при плохой игре. И если бы не гримаса испуга, которую, ступив на порог, я заметил у него на лице, я решил бы, что он сердечно мне рад.

– Что, Козоёб, слуг у тебя нет, если уж открываешь сам?

Он даже не скривился, когда я назвал его старым прозвищем – лишь усмехнулся чуть шире.

– Я дал им нынче выходной, – сказал. – Входи, Мордимер. Гость в дом – Бог в дом.

То, что он один, было хорошо: мне не хотелось, чтобы начали болтать о странной девушке, которая прибыла вместе с инквизитором.

Козоёб раскрыл глаза чуть шире, когда вампирица вышла из-за моей спины. Втянул воздух и скривился. Некогда это тоже нас сдружило: тонкое обоняние и некое чувство прекрасного.

– И откуда ты ее вытащил? – пробормотал он. – Матерь Божья Безжалостная, какая ж она грязная!

– Значит, ее следует выкупать, – согласился я и отодвинул его с дороги, чтобы мы могли войти. – Раз уж слуг нет, не приготовишь ли купель? Сам ведь говоришь – выкупаться ей не помешает…

Девушка стояла в прихожей, забившись в угол, который показался ей самым темным. Я ласково взял ее за руку.

– Не бойся, – сказал, и слова эти снова позабавили меня, поскольку, когда б она хотела нас убить, проделала бы это столь же легко, как кошка душит мышку.

Козоёб управился прекрасно. Приготовил лохань, полную горячей воды, щелочь, щетку с деревянной ручкой, полотенца и два деревянных ведра с теплой водой для ополаскивания. И справился со всем этим удивительно быстро.

– Искупайся, – указал я девушке на лохань и шагнул к двери. Девушка оказалась подле меня столь быстро, что я не успел даже моргнуть.

– Не уходи, – вцепилась мне в руку. – Не оставляй меня одну!

Мой старый приятель глядел на это представление широко распахнутыми глазами.

– Вот же… – начал, но я заставил его умолкнуть, подняв руку.

– Готовь ужин, Козоёб, – приказал спокойно. – Я здесь присмотрю.

Он кивнул и вышел спиной вперед, прикрыв за собой дверь.

– Дамы не должны купаться в присутствии мужчин, – сказал я, пытаясь придать своему голосу шутливый тон. – Но если ты так хочешь… Давай, – я снова указал ей на горячую воду.

Она приблизилась к лохани и подняла ногу.

– Нет-нет-нет, – сказал я быстро. – Сначала ты должна раздеться, милая. Потом получишь новую чистую одежду, а старую – мы выбросим.

– Ах да… – усмехнулась она. Я видел, что она пытается вспомнить что-то из прошлого. – Купель… Не в обуви… Без одежды… Верно. Забыла…

Я оперся о стену и смотрел, как она неловкими движениями снимает плащ, рубаху. Была женщиной, однако нагота ее вызывала во мне не больше желания, чем нагота домашнего зверька. Скорее – сочувствие, поскольку она оказалась столь худа, что легко могла бы соперничать с узниками императорских подземелий. Ноги ее, казалось, были совершенно без икр и бедер и напоминали тоненькие палочки, ребра почти протыкали темную от грязи кожу – и я мог без труда их пересчитать. Она напоминала скелет, обтянутый темно-серым пергаментом. Не было и груди, только два соска, крохотные, будто припухлости от комариного укуса.

Она осторожно погрузилась в воду; сперва зашипела, поскольку, как видно, не только отвыкла от горячей купели, но и едва помнила, какова она – горячая купель. Потом уселась в лохани: сперва напряженная, явно испуганная, потом – поудобней, вытянув ноги.

– Ох, – вздохнула, и во вздохе этом, может, еще не было радости, но уже чувствовалась изрядная доля облегчения. – Тепло, – сказала она, прикрывая глаза. – Тепло, – добавила почти мечтательно.

Знак змия и голубки на ее плече, казалось, сделался четче и словно пульсировал.

– Что дальше? – приподняла она веки, взглянув на меня. – Что я должна делать?

Я хотел подать ей щетку, но отказался от этой мысли. Не знал, как ее кожа воспримет жесткий волос. Поэтому взял меньшее из полотенец, приготовленных Козоёбом, сложил несколько раз и смочил водой.

– Вымойся, – подал ей полотенце. – И что-то нужно бы сделать с твоими волосами.

Они были невероятно грязны, со свалявшимися колтунами, но когда я провел по ним рукою, понял, что вшей на них нет. Удивительно. Может, вши не любят кровь таких существ, как она?

– Я не сумею помыть и расчесать твои волосы. Позволишь мне остричь их? – спросил я ласково.

Она пожала плечами.

– Ты лучше знаешь, – в голосе ее снова прозвучала беспомощность.

– Но придется их обрезать очень коротко, – добавил я, она же – лишь вздохнула.

Я вышел из комнатки и пошел к Козоёбу. Во-первых, за ножницами, во-вторых – за одеждой, которую девушка могла бы надеть, когда выйдет из купели. И одно, и второе он дал мне без слов, но когда я шел назад, задержал меня на минутку.

– Я отдам тебе все, что должен, и доложу еще двадцать к сотне, только забери ее, Мордимер. Забери ее отсюда как можно скорее.

Я некоторое время смотрел на него.

– У тебя хватало всяких изъянов, но ты никогда и ничего не боялся, Козоёб, – сказал я с иронией.

– Люди меняются, – пробормотал он. Схватил меня за руку и заглянул в глаза. Стоял так близко, что я ощущал на своем лице его дыхание. – Она ведь не человек, и ты об этом знаешь, верно?

Я освободился от его хватки. Решительно, поскольку не терпел, когда ко мне прикасаются – за исключением разве что прекрасных женщин. Да и то – не всегда.

– А кто тогда, по-твоему? – покачал я головой с сожалением. – Демон? – я похлопал его по щеке. – Успокойся…

– Не знаю… – Я видел на его лице страх, и это меня обеспокоило, поскольку испуганные люди могут совершить нечто, расходящееся со здравым смыслом. А это обычно означает хлопоты для них самих и всех, кто окажется в их обществе.

– Послушай меня внимательно, – начал я. – Девушка – родственница одного аристократа. Потерялась много, много лет назад и не помнит почти ничего из своего прошлого, а то, что она – именно та, кто мне нужен, я узнал лишь по знаку, по татуировке на ее плече. Мы оба понимаем, что она не в себе, но мой наниматель обещал за нее большую награду. Действительно большую. И если ты мне поможешь, то я позабуду не только о процентах, но и о том, что ты меня оскорбил. Понимаешь?

– Не знаю, зачем я это сделал, – отозвался он миг спустя. – Не знаю, зачем я тебя тогда обманул. Все эти годы, каждый день… – он нервно повел плечами. – Оно того не стоило, – добавил.

– Наверняка не стоило, – согласился я, глядя ему в глаза. Он поспешно отвел взгляд. – Но теперь – забудь об этом. Помоги мне, и я исчезну из твоей жизни навсегда.

– Ладно, – вздохнул он. Тряхнул головой, словно был лошадью, отгоняющей надоедливых мух. – Поспешите, скоро ужин.

Но не ушел, задержался на пороге.

– Мордимер? Ты поклянешься…

– Лжесвидетель хочет верить клятве? – оборвал я его. – Разве святой Павел не сказал: «Посему, отвергнувши ложь, говорите истину каждому ближнему своему»[10].

– У меня новая жизнь, – сказал он плаксиво, не глядя мне в глаза. – У меня женщина, у нас будет ребенок…

– Я растроган! – широко развел я руками. – Бог мой, как ты меня растрогал, Козоёб! Так сильно, что я изменил свои планы! Вот что я решил: если не поможешь мне, я не стану причинять тебе боль, пока не позволю увидеть, как умирает твоя женщина. И пока не позволю услышать, как она горячо молит меня о жизни.

Я шагнул к нему, ухватил за воротник.

– Будь умненьким – и ничего ни с кем не произойдет, – прошипел ему. – Я хочу отсюда выбраться, как только представится возможность. Помоги мне – и дождешься рождения наследника. Помешай – и увидишь, как я вырезаю плод из твоей женщины. Ты все понял?

Конечно, я не сделал бы ничего подобного. Говорите о Мордимере Маддердине, инквизиторе Его Преосвященства и вашем покорном слуге, что пожелаете, однако никогда не обидел бы я женщины в доброй надежде. Ибо женщина, что носит плод, пребывает под защитой Господа. И сколь бы отвратительным существом я стал, когда б этого не уважил?

К счастью, Козоёб ничего не знал о моих убеждениях и поэтому побледнел.

– Молю, – простонал.

– Ты не моли, а просто будь умненьким, – ответил я.

Возвратился в комнату. Вампирица все еще плескалась в воде, и, казалось, купание ей и вправду приятно.

– Я принес ножницы, – я поднял инструмент к свету, поскольку не хотел, чтобы она подумала, будто я что-то скрываю.

– Нож-ни-цы, – повторила она, словно вспоминая значение этого слова.

– Чтобы обрезать твои волосы, – пояснил я. – Могу?

Она смотрела на меня жалостливо. Я приблизился.

– Отрастут, – пообещал. – И наверняка будут прекрасны. Только ты должна их расчесывать.

Потом я принялся за работу. Темные колтуны падали на пол, я же старался случайно ее не ранить, что было непросто, поскольку волосы приходилось обрезать у самой кожи.

Когда я закончил, отступил на шаг, чтобы оценить проделанную работу. Вампирица теперь выглядела еще жалостливей, чем ранее. Когда я избавил ее от волос, голова ее сделалась еще более похожей на череп, обтянутый тоненькой кожицей, а шея казалась настолько хрупкой, будто переломить ее можно одним движением пальцев.

И лишь большие темные глаза пылали на изможденном лице. Да, похоже, в этом существе оставалась лишь одна красивая черта: необычайно прекрасные глаза.

Меня ожидал визит к барону Хаустофферу, и я знал, что к этому визиту нужно как следует подготовиться. Может, я и казался слишком осторожным, но Мордимер Маддердин не прожил бы столько лет в этом не лучшем из миров, если б грешил беспечностью – что в мыслях, что в поступках. Конечно, порой я сталкивался с проблемами куда более серьезными, чем ожидал, но когда я знал, что проблемы – грядут, предпочитал подстраховать себя любым из возможных способов. А ведь Хаустоффер был исключительно опасным существом. В последний свой визит в его замок я лишь чудом избегнул смерти, хотя истины ради стоит признать, что замок я покинул с кошелем, наполненным золотыми дублонами, и с поручением на будущее.

Хаустоффер рассказывал, что некогда он жил в Палестине и видел Господа нашего Иисуса Христа, восходящего на Голгофу с крестом на израненных плечах. Барон был там, попивая винцо, потом глазел на казнь, пока не уснул, разморенный алкоголем и жарой. Он не видел, как Иисус сошел с креста и покарал римских легионеров, не видел, как Господь вместе с апостолами и верными людьми направлялся к Иерусалиму, чтобы омыть в крови неверный город. И лишь когда барон сам вошел в Иерусалим, он испытал ту удивительную и пугающую красную жажду, которая с тех пор и до сегодняшнего дня гонит его вперед. Именно там он понял, что уже не тот, кем был прежде. Получил нечеловеческую силу и быстроту, не старел, мог властвовать над человеческим сознанием, раны, наносимые ему железом, сразу затягивались. А на плече своем он увидел вытатуированный знак змея и голубки. С того времени он жил, не зная – проклятие или благословение то, что с ним случилось. А может, это всего-то лишенная смысла и значения ошибка? Дело ли это Господа или Сатаны?

Теперь я надеялся, что сумею хотя бы частично найти ответы на вопросы, которые его мучили. Конечно, если смогу расспросить девушку, которая теперь находилась под моей опекой, – и если получу от нее хоть сколько-нибудь разумные ответы; а это, имея в виду ее нынешнее состояние, могло оказаться не таким уж простым делом.

Верил ли я в историю барона? Сперва – нет, поскольку инквизиторы считали сказки о вампирах чепухой навроде россказней об оборотнях. Но когда я получил возможность увидеть, насколько проворен Хаустоффер, когда ощутил его парализующий взгляд, когда почувствовал бритвенную остроту его зубов – тогда я лишился сомнений. Может, он и лгал, рассказывая о своем прошлом, однако наверняка был не простым человеком – но существом, обладающим некими сверхъестественными способностями. Я знал, что должен держаться как можно дальше от его замка. Но нерешенная загадка ныла занозой в ноге. И теперь, когда раскрытие тайны казалось близким, я не мог отступить. Дело было не в награде от Хаустоффера (хотя тот и сулил мне многое): я всего лишь надеялся, что темная сия история будет озарена светом истины. Ведь однажды мне пришлось уже объяснять барону, что я – человек, для которого важно знание, и что не имеет значения, куда это знание меня приведет.

Из собственного же опыта я знал, что порой оное знание уводит дальше, чем хотелось бы.

В связи с планами, которые я строил, следовало воспользоваться помощью Козоёба. Я тщательно объяснил ему, кто из ремесленников мне нужен и какую должен выполнить работу. Даже набросал на клочке бумаги чертеж.

– Обойдётся недешево, – заметил он, не спрашивая, зачем мне эти мелочи. И хорошо, что не спрашивал, ведь я бы ему не ответил.

– Как только отдашь мне долг – стану богатым человеком, – ответил я ему.

Он молчал некоторое время и только потирал запястье левой руки пальцами правой.

– Ты ведь знаешь, что у меня нет такой суммы наличными. Тебе придется подождать несколько дней…

– Разве я умолял тебя как можно быстрее покинуть этот дом, а? Я готов ждать столько, сколько сочтешь необходимым. Я смогу познакомиться с твоей женой? Когда она возвращается?

Он опустил глаза.

– На следующей неделе, – сказал тихо. – К тому времени я все устрою. Клянусь.

– Только скажи мастеру, что порода должна быть чистой. Если смешает ее с медью или другим дешевым металлом, собственноручно спущу с него шкуру. Ты ведь еще умеешь быть убедительным, Козоёб?

– Умею, – ответил он твердо. – Будешь доволен.

– Не сомневаюсь, – кивнул я ему. – Скажи-ка еще вот что. Ты слышал, чтобы где-то в окрестностях обитал по-настоящему набожный монах или отшельник? Человек, пользующийся повсеместным уважением, известный своими святолюбивыми поступками, может, даже чудесами, санкционированными Церковью?

– Святой при жизни, да? – усмехнулся Козоёб.

– Именно.

Некоторое время он размышлял, потирая лоб.

– Расспрошу, – пообещал. – Что-то мне, кажется, говорили: какой-то пустынник или вроде того…

– Очень хорошо, – сказал я.

– Инквизитор ищет благословения святого? – Я услышал в его голосе нечто схожее с насмешкой, но когда взглянул ему прямо в глаза, усмешка сбежала с его губ. –  Расспрошу, – повторил он тихо и вышел из комнаты.

До имения барона Хаустоффера путь был неблизкий. Как минимум две недели дороги, да и то – если не произойдет ничего непредвиденного. Понятное дело, две недели верхом, и передо мной встала непростая проблема: как заставить моего скакуна принять в седло существо, которое пробуждало в нем панический ужас? Но выбора не было: я просто не представлял, как преодолел бы этот путь пешком. Мог, правда, нанять телегу, но, учитывая, что в последнее время шли дожди, я знал, что дорога наверняка превратилась в болото. А значит, на телеге пришлось бы ехать куда дольше, чем идти пешком. Кроме того, верхом мы сможем держаться подальше от многолюдных трактов, а я не хотел слишком многим – и слишком часто – показывать мою спутницу. Поэтому мне не оставалось ничего, как приучать коня к вампирице, и я надеялся, что для этого хватит тех нескольких дней, которые мы проведем в гостях у Козоёба.

Я проснулся среди ночи, взглянул на кровать. Тихо выругался.

Вампирицы не было.

Я горжусь своим чутким сном и еще не встречал человека, который сумел бы приблизиться ко мне на расстояние удара. А здесь – я специально лег на пороге, в дверях, чтобы девушка не смогла выйти незаметно. Увы, дверь открывалась наружу, поэтому девушка просто переступила через меня, пока я спал. Но я не услышал ни шороха, а моя интуиция и моя чуткость спали мертвым сном вместе со мной.

Я снова выругался и отправился на поиски.

В каморке было темно, и хоть я ничего не видел, но ощутил тошнотворный запах крови. Беззвучно вынул кинжал, но не успел ничего сделать, как почувствовал: некто аккуратно, но сильно берет меня за запястье.

– Не нужно, – услышал я шепот. – Это я…

– Что ты здесь делаешь, во имя гнева Господня? – я вложил кинжал в ножны.

Отступил и внес из прихожей слабенькую лампадку.

Первое, что я увидел, – губы и подбородок вампирицы, измазанные кровью. Сразу подумал, что она убила Козоёба, а значит, мне придется куда-то девать тело и потом незаметно выбираться из городка.

Я вздохнул. Девушка, не обращая внимания на мое присутствие, облизала пальцы.

– Хочешь? – показала на погруженный во тьму угол каморки.

– Спасибо, моя дорогая, но я не голоден, – ответил я вежливо.

Сделал три шага, держа лампадку в вытянутой руке. И вздохнул с облегчением. На полу лежал не Козоёб, но всего лишь белый песик с волнистой свалявшейся шерстью. С мертвыми глазами и разорванным горлом. И я надеялся, что хозяин как-то да смирится со смертью собаки, приняв во внимание, что он мог и сам оказаться на месте пса.

– Я была очень быстрой, – пояснила она со вздохом. – Он не страдал.

– Доедай, и пойдем со мною, – попросил я.

Она присела над трупиком и впилась в него зубами. Я услышал громкое чавканье и сосание: звук такой, словно кто-то раздавил на полу апельсин и теперь пытался выпить его сок.

Наконец она закончила и встала, улыбаясь. Острые зубы блестели красным.

– Ням-ням, – сказала она.

Я знал: мне придется вернуться сюда, чтобы убрать останки; я не хотел еще сильнее напугать хозяина, что, несомненно, случилось бы, найди он разорванного пса. Я знал также, что мне придется внимательней следить за вампирицей, поскольку та более напоминала дикого зверя, чем человека, и не было никаких гарантий, что она снова не выберется на охоту, едва только проголодается. Правда, как я понял из ее слов, девушка старалась не охотиться на людей, но мне не хотелось, чтобы кто-то увидел, как она выслеживает собак, котов или крыс. Кроме того, я не мог дать гарантий, что однажды голод к человеческой крови не окажется слишком силен.

Утешало одно: объектом ее желания явно буду не я, поскольку, кажется, она некоторым образом ко мне привязана. А значит, если ей потребуется свежая кровь, эту кровь придется для нее достать.

Что ж, в конце концов, в этой местности находилась не одна лавка мясника.

Ремесленник, нанятый Козоёбом, справился на удивление хорошо. Сделанные им предметы я вложил во вьюки, поскольку пока они не были мне нужны. Я узнал также, где обитает святолюбивый отшельник, и оказалось, что нам, дабы попасть в его скит, понадобиться лишний день дороги. Пока все складывалось по-моему.

– Прощай, Козоёб.

– Прощай, – ответил он, и в голосе его я слышал отчетливое облегчение. – Ты…

– Да, я доволен, – сказал я.

– А значит, мы…

– Больше не встретимся, – закончил я за него. – Только держи язык за зубами и не заставляй меня когда-нибудь появляться снова, чтобы показать твоей женщине и твоему ребенку несколько интересных штучек.

– Тебе не нужно мне угрожать, – отозвался он шепотом.

– Не нужно, – согласился я.

Мой Бог, и куда подевался тот Козоёб, который по пьяному делу вызывал на площадку для поединков имперских солдат и для которого убить человека было как плюнуть?! Насколько же семья и цепи любви ослабляют волю и тело человека! Насколько же делают податливым для любой угрозы, пугливым и беспомощным… Я мог лишь радоваться, что со мной-то подобное несчастье никогда не случится.

Я был уверен, что он меня не предаст. Во-первых, а что он мог сказать? Донести, что инквизитор Его Преосвященства появился у него с худой и вонючей женщиной, требуя постоя? Местные инквизиторы наверняка лишь посокрушались бы о вкусе Мордимера Маддердина. Конечно, он мог поделиться своими подозрениями насчет того, что женщина эта не была человеком. Но такое обвинение нужно было доказывать, особенно если выдвигалось оно против инквизитора. Во-вторых, Козоёб знал, что я не бросаю слов на ветер и не прощу ему повторного предательства. Оттого я полагал, что он попросту обо всем забудет. Кто знает, быть может, забудет настолько удачно, что через год-другой даже перед самим собой не признается, что видел старого товарища?

Ради его благополучия я надеялся, что именно так все и будет.

Козоёб протянул руку, но та зависла в воздухе.

– Я простил тебе, – сказал я ему, – но не забыл.

Отвернулся и вскочил на коня.

Вампирица повернулась ко мне с улыбкой.

– Я его глажу, – похвасталась, и я и вправду видел, как ее рука движется по лоснящейся шерсти. – Наверное, ему нравится…

Что ж, за несколько дней мой скакун привык к присутствию девушки, и эффект оказался вполне удовлетворительным. Она держалась в седле вполне сносно, хоть я и был убежден, что долгое путешествие дастся ей непросто. Велел, чтобы она надела широкий плащ с глубоким капюшоном, который скроет её худобу и спрячет ее лицо.

Девушка поерзала в седле и удобно оперлась о меня спиною.

– Купишь мне когда-нибудь коня? – спросила.

– Конечно, моя дорогая, – ответил я.

На третью ночь мы разбили лагерь посреди маленькой полянки неподалеку от склонов гор. Ха, лагерь – это сильно сказано. Я разжег костер, а на собранном хворосте разложил шерстяные одеяла – поближе к огню, чтобы тепло доставало до нас. К счастью, несколько дней уже не моросило, поэтому я надеялся, что ночью нас не разбудит дождь. Впрочем, Мордимер Маддердин ночевал и не в таких местах – а пара капель дождя не произвела б на меня особого впечатления. Хотя, конечно, и не порадовала бы.

– Доброй ночи, – сказал я, заворачиваясь в одеяло.

– Спи сладко, – ответила она и рассмеялась. Я понял, что она только что вспомнила это выражение из своего прошлого – и именно поэтому так радуется.

Я заснул: может, и не сладко, но крепко. В какой-то миг, однако, что-то меня обеспокоило, и я открыл глаза: в полном сознании, настороженный и внимательный.

Вампирица сидела надо мной, и на лицо ее ложился теплый отблеск от углей костра. Черные глаза горели, как два факела во тьме.

– Я видела твой сон, – прошептала она.

Я лишь усмехнулся, поскольку обычные люди не видят снов других людей.

– Она такая красивая, – добавила она мечтательно.

Ну да. Я совсем забыл, что моя приятельница – не простой человек. Ба, да она вообще не была человеком! Однако, несмотря ни на что, как она могла проникать в сны других людей?

– Думаешь, я тоже буду такой красивой? Может, когда-нибудь тебе приснюсь? – на лице ее появилась неуверенная усмешка.

– Конечно, будешь, – ответил я искренне, поскольку был уверен, что едва она нагуляет мяско, превратится в интересную женщину. Но пока от этого ее отделяло фунтов пятьдесят: она больше напоминала скелет. Скелет с выразительными черными глазами, которые в этот миг внимательно меня изучали.

– Зачем ты видишь сны о ней?

Ответ на этот вопрос был непростым, я и сам частенько задавал его себе. Что мог сделать – да только пожать плечами и ответить: «не знаю».

– Нет-нет, – махнула она рукою, и я видел, что она раздражена. – Не так я хотела… – Она надолго замолчала. – Лучше быть с кем-то, чем просто видеть о нем сны, – удалось ей наконец сформулировать свою мысль, и, довольная собой, она хлопнула в ладоши.

Я рассмеялся. И верно, все же просто, да?

Жаль, что не для меня.

– Мы не можем иметь все, чего только пожелаем, – ответил я.

– Почему?

– Потому что Бог так устроил мир.

– Недобрый Бог, – отвернулась она, а я снова рассмеялся.

Внезапно она втянула воздух и насторожилась. Выглядела теперь, словно кот, приготовившийся к нападению.

– Сссерна, – прошипела.

Прянула во тьму, и только я ее и видел. К счастью, она была достаточно сильна, чтобы после каждой охоты приносить мне несколько кусков мяса, которое я мог испечь на костре. Да и сама она питалась не только кровью убитых зверей. Охотно ела обычную пищу, хотя кровь пробуждала в ней куда больший аппетит.

Я завернулся в одеяло и снова уснул, зная, кто – как всегда – явится мне во сне, и одновременно не в силах решить, хочу ли я, чтобы эти сны закончились – или чтобы продолжались.

Мы остановились после полудня, и я приготовил котелок похлебки с зайчатиной (мясо, ясное дело, великодушно принесла моя спутница, высосав из тушки всю кровь). Я был зол, поскольку у меня закончилась соль, а пресную еду я не люблю. Утешала меня лишь мысль, что в замке Хаустоффера я наверняка наемся досыта – и еда будет вкусна. Также я надеялся, что мне удастся покинуть замок господина барона столь же легко, как и войти туда. Но до визита я должен был поговорить с девушкой, хотя понимал, что это будет непросто – из-за состояния ее памяти и проблем с проговариванием того, что она могла знать.

Вампирица как раз окунула палец в котелок, облизала и скривилась.

– Мордимер, невкусно, – сказала. – Хочешь, я поймаю тебе зайца?

Я понял, что имеет в виду живого зверька, чьей крови я мог напиться, – оттого лишь поблагодарил ее. Из двух зол я предпочел бы несоленую похлебку.

– А помнишь, что ты ела ребенком?

Она посмотрела на меня, не понимая.

– Крыс, котов, собак, – ответила, подумав.

– Нет-нет. Ты вспомни, милая. Вспомни самые далекие времена. Что видишь?

– Мою маму… Расчесывала меня каждое утро, – усмехнулась она.

Теперь у нее были почти нормальные зубы. Я заметил, что те заострялись, лишь когда она была голодна или раздражена. Несомненно, была в этом анатомическая загадка, ибо каким образом человеческая кость может меняться в зависимости от настроения?

– Где ты жила?

– Большой дом, – развела она руками, чтобы показать, насколько он был велик. – И сад, – внезапно всплеснула она ладонями.

– Что росло в твоем саду?

– Финики, инжир, оливы, – сказала она мечтательно, но выговаривала эти слова так, будто слышала их впервые.

Финики, инжир, оливы. Все это были плоды стран юга. Солнечной Италии, прекрасной Греции и… Святой Земли.

– Как назывался твой город? Какой царь там властвовал? Каким богам вы молились?

Я задал слишком много вопросов сразу и увидел, как она забеспокоилась. Глубоко вдохнула, будто хотела учуять зверя и таким образом получить повод скрыться в лесу.

– Прости, – я взял ее за руку. – Слишком много вопросов, верно?

Я гладил ее, и она успокаивалась под моими прикосновениями.

– Город. Много людей, дома, разговоры, толпа. Помнишь?

– Смердело, – сморщила она нос. – Там, между домами.

Вопрос об имени царя был глупым, поэтому я решил его не повторять. Но ведь она должна помнить имя бога, которому молилась. В момент, когда она стала вампиром, ей было не меньше семнадцати, а в этом возрасте люди уже могут рассказать о своей религии и участвуют в мистериях, связанных с верой.

– Какому богу ты молилась? Ты и твои близкие?

– Адонаи, – ответила она, и на лице ее отразилось восхищение. – Ох, Адонаи!

Адонаи было именем, которым набожные евреи замещали имя Яхве, почитая учение Писания. Ибо слово «Яхве» нельзя было произносить никому, кроме священников иерусалимского Храма, и даже тогда его старательно заглушала молитва верных. Получается, она была еврейкой!

– Ты видела Его? – рискнул я. – Видела, как он шел на гору с крестом на плечах?

Она прикрыла глаза.

– На голове Его была корона из терний, спина Его была в крови. Скажи, ты видела?

– Да, – прошептала она с закрытыми глазами. – Я бежала рядом. – Она замолчала надолго, но я спокойно ждал дальнейших слов. – Он упал. Я дала ему напиться воды и отерла ему лицо платком. Он взглянул на меня. – Девушка задрожала и расплакалась.

Я прижал ее: она всхлипывала прямо в мое плечо.

– Был такой печальный, и у него так все болело. Мне было его жаль!

Если она говорила правду, это означало, что была хорошей девушкой, а ее печаль могла прийтись по нраву Господу.

Но тогда почему она наказана? А может, это не наказание, а дар, которым она просто не сумела правильно воспользоваться?

Какое-то время она всхлипывала.

– Ты шла с Ним до конца? На самую вершину? Видела, как он страдает на кресте?

Она хотела кивнуть, но только ткнулась мне носом в шею.

– Это мы, сотканные из света. Он обещал нам! – крикнула с отчаянием.

Я чувствовал, как в меня втыкаются ее ногти. Когда поглядел, то увидел, что она порвала на мне рубаху и поцарапала тело и что пальцы ее окрашены алым.

– Перестань! – Я с трудом оторвал ее от себя и оттолкнул…

Она взглянула на меня, как испуганный зверек, которому кто-то, кому он безгранично доверял, причинил неожиданную обиду. Но потом ее взгляд упал на мои исцарапанные руки, она взглянула на свои окровавленные пальцы.

– Я не хотела! Мордимер! Не хотела! – крикнула, и в голосе ее я слышал страх вместе с отчаянием. – Я не причинила тебе вреда? Правда? Мордимер? Не причинила?

Я протянул руки и снова ее обнял. Надеялся, что запах крови, сочившейся из царапин, не вызовет у нее внезапного аппетита, который сметет все барьеры. Я не сомневался: она искренне переживала бы о моей смерти, но я знал и то, что она сумела бы убить меня прежде, чем успела бы подумать. А это был бы глупый конец для инквизитора: погибнуть от рук создания, в существование которого он еще недавно не верил.

– Сотканные из света? Не понимаю. Что это значит? – Я гладил ее по спине, чтобы успокоить.

– Это мы – сотканные из света, – прошептала она. – Избранные…

– Избранные к чему?

Девушка долго молчала, но не потому, что не хотела отвечать – скорее всего, искала правильные слова и верные мысли.

– Чтобы нести Его слово, – ответила неуверенно и словно чуть вопросительно. Но так сильно выделила слово «Его», что я не сомневался, о ком речь.

Значит, согласно моей спутнице, люди, превращенные в вампиров, должны были сделаться кем-то наподобие апостолов Иисуса, но одаренных сверхъестественными способностями! Вот только почему тогда они утратили память о своем призвании? Почему им велено алкать человеческой крови? Почему Христос, сойдя с креста своей муки, не использовал их силу во время марша армии на Рим? Почему забыл о них? Или отчего-то счел непригодным инструментом и предоставил самим себе?

– Расскажи, что произошло, – предложил я ласково. – Постарайся, моя дорогая. Вспомни. Что ты делала, когда Его распинали?

– Стояла. Смотрела. Мне было печально, – она говорила глухим голосом, будто черпая из воспоминаний, которые давным-давно потонули во мраке забвения и к которым она обращалась с удивлением и страхом.

– Взглянул на меня и улыбнулся, – добавила. – Избрал меня. Я знала. И не только меня…

– Откуда ты знаешь?

На этот вопрос она уже не смогла ответить. Я лишь ощутил, как пожимает плечами.

– И что случилось после?

– Умер, – вздохнула она.

– Кто умер? – не понял я.

– Он.

Ну что ж, мы точно знаем, что Христос не умер на кресте. Конечно, мне была известна ересь, представители которой именно так и утверждали, но я не думал, чтобы вампирице встречались эти проклятые еретики. Видимо, мгновенную слабость она сочла за смерть, всем ведь известно, что Господь наш висел на кресте много часов, прежде чем решился сойти во Славе и покарать своих преследователей.

– И тогда я упала… – Она снова замолчала надолго.

– Что было дальше?

– Меня окружил свет. Я слышала прекрасный голос. Поток… – Она замолчала и лишь тяжело дышала мне в шею.

– Поток? – переспросил я.

– Ко мне струился сверкающий поток… Змий и голубка! А потом, – она задрожала всем телом, – тьма и кровь!

Я даже вздрогнул – такова была сила ее крика. Она отодвинулась от меня, и я увидел, что лицо ее искривлено гримасой боли и ужаса.

– Всюду кровь! Тьма! Больше не было света! Не было! Темно, темно, страшно! А ведь мы сотканы из света! Он обещал! Что после Его смерти мы…

– Ш-ш-ш… – Я снова прижал ее к себе. Она тряслась, будто стояла на ледяном ветру.

– Он пос-с-смотрел на меня, – прошипела зло.

– Ты ведь говорила, что он умер, – сказал я спокойно.

– Он умер, а тот новый – посмотрел! Тот, другой! Я упала! Потеряла сознание!

Может, она говорила об одном из разбойников, которых распяли вместе с Господом? Но, гвозди и терние, при чем здесь разбойники?!

Зубы вампирицы вдруг застучали так, будто кто-то с необыкновенной быстротой молотил костью о кость. Она обняла меня, обхватив ногами мою талию. Сжала так, что я почувствовал, как трещат ребра. Я не мог вздохнуть. Не мог двинуть руками, не мог даже крикнуть и поэтому испугался.

Изо всех сил я оттолкнулся от ствола ногами, и мы опрокинулись. Я упал не на девушку, которая внезапно разомкнула объятия и обмякла. Выпутался из ее рук и отошел в сторону. Некоторое время прерывисто дышал, потом ощупал ребра. Болели, но, к счастью, были целы.

Я глядел на нее, лежавшую в траве, и не мог понять, откуда в этом устрашающе худом теле берется столь необычная сила. Приблизился и присел на корточки рядом. Она была без сознания, дышала спазматично и хрипло. Бледные губы и закрытые глаза. Я поклялся, что в другой раз буду осторожней, поскольку опасался, что второго такого нападения не переживу. Хуже того – я знал теперь: девушка не властна над собой, над своими словами, желаниями, над своей силой.

Что из сказанного ею было истинным воспоминанием, а что – бредом либо фантазией больного разума?

Действительно ли она была на Голгофе при распятии Господа? Да, в это я верил, пусть даже разум мой и содрогался пред этой верою. Ведь люди не живут полторы тысячи лет! Быть может, она и Хаустоффер были попросту демонами неизвестного ранее вида? А может, злые силы пообещали им купель в потоках света, чтобы после злобно одарить кровавым проклятием?

Что ж, наверняка в замке барона Хаустоффера мне будет проще найти ответы на эти вопросы. Может, дворянин вспомнит что-то из того ужасного и прекрасного дня, пусть он и утверждал прежде, что напился, уснул и проспал Сошествие нашего Господа.

Я взял девушку на руки и уложил на одеяло. Всматривался в ее лицо и думал, правда ли то, что эти глаза под сомкнутыми веками видели Иисуса Христа, Триумфатора и Освободителя? И я все сильнее сомневался, стоит ли везти ее в замок Хаустоффера. Может, наилучшим местом для нее стал бы монастырь Амшилас?

Но я поймал себя на мысли: не хочу, чтобы ее обидели, а в монастыре Амшилас знание ценили куда сильнее жизни. А ведь моя спутница была лишь напуганным зверьком, который мне доверял. Не вышвырнешь же щенка, которого накормил и принял под опеку. Некогда кое-кто замучил животинку, которую я опекал, – я вспомнил об этом, и мне пришлось схватить левой рукой правую, чтобы сдержать дрожь.

Не позволю, чтобы это произошло снова…

– Как тут красиво, – сказала она с чистым восторгом.

Я взглянул в ту сторону, куда она смотрела. Быстрый поток срывался с нескольких скальных порогов, впадая в небольшое озерцо внизу. Вода пенилась, капли разбивались в невесомый туман. Над водопадом и озером склонялись кусты – сочная зелень. Внизу вода из озерца переливалась широким ручьем, над поверхностью там выступали выглаженные хребты серых камней.

– Красиво, – согласился я, глядя на разноцветных стрекоз, летавших над водой.

– Останемся здесь. Да, Мордимер? Останемся?

– Змий и голубка, – напомнил я.

– Да, – отозвалась она печально. – Я должна знать, правда?

Не она – я. Знать должен был я. Она уже, видимо, давно смирилась с тем, кем или чем является. Я, однако, хотел довести дело до конца, невзирая на цену, которую придется заплатить за любознательность.

– Именно, – сказал я ей. – Ты должна знать.

– Ты останешься со мной? Потом? Да, Мордимер? Навсегда? – Она смотрела на меня умильным, покорным, собачьим взглядом.

– Конечно, моя дорогая, – ответил я. – Не покину тебя, если ты этого не захочешь.

Я надеялся, что Хаустоффер пожелает опекать ее, поскольку не мог придумать, что сумел бы сделать я сам. Все же они принадлежали к одному виду, и я знал, что в них должно отозваться чувство общности. Назовем это истинным именем: зов крови. Оба они чудесные существа, и я надеялся, что девушка будет куда более счастлива в замке барона, нежели со мной.

История любит повторяться. Остановились мы там же, где и в прошлый раз. Внутри замок выглядел куда хуже, чем я помнил, а люди смердели так, будто их вываляли в навозе. Свечи немилосердно коптили, дым вился в воздухе, разъедал глаза.

Когда я оставил вампирицу в комнатушке и сошел в переполненный зал, заметил Йоахима Кнотте – капитана стражи господина барона. Узнал его сразу же, поскольку он не слишком-то изменился со времени нашей последней встречи. Лишь прибавилось седых волос, сколько-то фунтов брюха да появился широкий, изукрашенный пояс.

– Инквизитор! – крикнул Кнотте. – Кого я вижу!

Я подал ему руку, а он пожал ее так, будто хотел вырвать ее из сустава.

– Вы постарели, инквизитор. Больше морщин, больше серебра в волосах…

– О, это просто свет так ложится, – ответил я ему.

– На этот раз вы без красавчика? – спросил он, и я понял, сколь незабываемое впечатление произвел на него Курнос.

– Вместо него со мной спутница, – ответил я. А когда он принялся озираться, добавил: – Уже спит. В комнате.

– Молодая? Красивенькая?

– А как там господин барон? – проигнорировал я его вопрос.

– Только между нами, да?

– Как между лучшими друзьями, – ответил я, и мы оба усмехнулись.

Нетерпеливым жестом он согнал из-за стола в углу своих людей – и мы заняли их места.

– Скоро наступит тот час, когда я покину службу, инквизитор, – вздохнул он. – И так же думают большинство моих людей.

– И почему же?

– Не люблю, когда слишком часто убивают безо всякого повода.

Я приподнял брови.

– Не поймите меня превратно, господин Маддердин, – продолжил он. – Я не питаю особой нежности к человеческой жизни: не раз и не два, помоги мне Господь, я сам ее отбирал. Но я никогда не убивал за то, что в моем присутствии кто-то охнул, или за то, что, спешиваясь, я угодил ногой в коровье дерьмо, или за то, что стог сена неровно уложен, или за то, что вода в колодце слишком жесткая на вкус…

– Все настолько плохо?

– Плохо? – фыркнул он. – Плохо – это когда у вас сапоги жмут. Тут грядет бунт. Неделя-другая, и простецы восстанут. Ждут лишь того, кто сумел бы их возглавить. Кого-то, кто покажет, чего они стоят, – и тогда горе всем нам…

Я в тот миг подумал, что таким человеком мог бы стать я. Не пойдет ли мой разговор с бароном проще, когда за спиной будет с сотню топоров и вил? Сплотить недовольных простецов для меня было проще, чем выхватить нож из ножен. Однако это было бы не по закону. Хаустоффер оставался владыкой здешних земель, а бунт против него означал бунт против установленного порядка.

Еще я подумал, не рассчитывал ли Кнотте именно на то, что я поведу людей на замок? Но намерения так поступать у меня не было.

– Твой господин поручил мне некую миссию, и смею уверить, что я – пусть частично – ее исполнил, – сказал я.

Он глянул на меня хмуро и внимательно.

– Уезжайте, – посоветовал. – Ни к чему вам здесь быть.

– Не могу, – сказал я с неподдельной жалостью. – Поверьте – не могу.

– В таком случае – следите за тем, что происходит вокруг, – склонился он ко мне, – ибо в этом замке вам не помогут ни черный плащ, ни серебряное распятие.

– Полагаете, он сошел с ума?

– Если вообще когда-либо был нормальным, – скривился Кнотте. – Нас оставил в покое, потому что знает: я не позволю ему взять никого из моих людей, а если убьет меня, они уедут. – Он заметил, наверное, мой ироничный взгляд, поскольку тотчас же добавил: – Уедут если не из верности, то из страха, что окажутся следующими на ужин.

– Тогда отчего вы просто его не зарежете?

Его лицо окаменело от гнева.

– Я – наемник, господин Маддердин, но не убиваю тех, кто меня нанял. Это вопрос профессиональной чести, хотя не знаю, можете ли вы это понять.

– Честь, – повторил я. – В этом случае – лишь пустое слово, господин Кнотте, которым вы прикрываете собственный страх.

Я думал, что он рассердится, но Кнотте лишь склонил голову.

– Может, и так, может, и так, – согласился тихо.

Это обеспокоило меня куда сильнее, чем все ранее им сказанное.

– Я бы сделал это, если бы вспыхнул бунт, – сказал он еще, что лишь подтвердило мои подозрения.

Власти смирились бы с таким решением проблемы, поскольку император вполне обменял бы голову злого барона на несожженный замок, неразрушенные села, непокинутые дома. Потому, скажем, что такое решение не прервало бы приток налогов, а бунт подавил бы дворянин – вроде Кнотте, который в конечном итоге сразу же предал бы себя в руки Светлейшего Государя.

Йоахим казался честным человеком, оттого я решил ему довериться.

– Если я не вернусь, сообщите в Инквизиториум, – попросил его. – Сделаете?

Он смотрел на меня безо всякого выражения. И я ничего не мог прочитать в его взгляде.

– Доноситель получает часть имущества обвиненного, – пояснил я. – А за убийство инквизитора нет иного наказания, кроме смерти после пыток. Вы получите кучу денег.

Он кивнул:

– Если не вернетесь – донесу. И не ради имущества, поверьте.

Я верил.

– Берегите себя, – предостерег он напоследок. – Он – свирепый. Воистину свирепый.

– Свирепый – это я, господин Кнотте, – сказал я снисходительно. – Хаустоффер всего лишь подлый. И я не прихожу, чтобы карать за криминальные преступления. Что мне за дело, если он убивает простецов? Пусть уплатит виру, а если это были свободные – то пусть ответит перед судом. Мне все равно.

– И вы говорите, что несете закон и справедливость, – фыркнул он.

– Чего вы от меня хотите, господин Кнотте? – спросил я измученным голосом. – Я не рыцарь на белом коне и не прибыл сюда, чтобы принести спокойствие и порядок. Я не намерен вознаграждать честных бедняков и карать алчных богачей. Я лишь инквизитор, меня касаются вопросы веры. Окажись барон еретиком, я лично отправил бы его на костер. Но если он правоверный христианин, то и моя роль закончена. Я не исправляю мир, господин Кнотте: Господь одарил меня достаточным смирением, чтобы понимать – это невозможная задача.

Долгое время мы молчали.

– Если бы я сомневался так сильно, как вы, давно бы отошел от службы, – сказал он наконец.

Потом помолчал и добавил:

– Я приду к вам завтра. Будьте готовы.

Не знаю почему, но два последних слова прозвучали как-то двусмысленно… В любом случае мне и вправду нужно было приготовиться к встрече.

Барон Хаустоффер выглядел именно так, каким я его запомнил. Только когда я заглянул в его глаза, те показались мне измученными безумием. Но, может, я слишком поддался воображению и слишком доверился словам Кнотте.

– Мастер Маддердин, – сказал он. – Не думал, что вы когда-либо захотите еще раз воспользоваться моим гостеприимством.

У него был странный голос. Барон словно бы старался говорить отчетливо и медленно, опасаясь, что, если отпустит вожжи, слова польются против его воли и он уже не сможет их контролировать.

– Я обещал, что как только что-то узнаю, не премину сразу же сообщить об этом господину барону.

– И что же ты узнал?

Внезапно вампирица шагнула вперед.

– Знаю вас, – прошептала. Хаустоффер присмотрелся к ней внимательней. – Вы были там. Спали.

– О чем это она? – спросил он резко.

Я без слов задрал рукав ее рубахи и показал барону знак змия и голубки, вытатуированный на ее плече. Тот сиял во всей красе: казалось, рисунок жил собственной жизнью.

Барон схватил нож и разрезал рукав своего кафтана. Змий и голубка на его плече тоже сияли, а я почти почувствовал невидимую нить, что соединяла их татуировки. В этот миг невозможно было усомниться, что оба они – существа, отмеченные тем же знаком одной и той же силой.

– Она видела все, что случилось на вершине Голгофы, – объяснил я. – Глядела на казнь нашего Господа, а потом потеряла сознание. Я не сомневаюсь, что во многих аспектах она схожа с господином бароном. Необычайно сильная и быстрая, и у нее такой же голод крови…

– Но это же селянка, – скривился он.

– А кем были вы, господин барон, в Палестине, если осмелюсь спросить? Князем? Фарисеем, знатоком Писания?

– Ты слишком много себе позволяешь, Маддердин. – Лицо его исказилось от гнева.

– Кроме того, она не была селянкой, господин барон, – я решил проигнорировать слова хозяина. – Жила в большом доме в Иерусалиме. Лишь позже жизнь ее пошла так, как пошла.

– Она сумеет дать ответ на нашу загадку?

Я пересказал ему разговор, который состоялся у нас с нею. Вампирица, казалось, нас не слушала. С явным интересом разглядывала себя в огромном хрустальном зеркале и осторожно трогала пальцами его поверхность. Хаустоффер уселся в кресле (меня он и не подумал пригласить сесть, оттого я смиренно остался стоять) и долгое время ничего не говорил. Закрыл глаза, и я даже подумал, что он заснул.

Наконец барон поднял веки.

– Не помню ни голоса, ни потока света, – сказал. – Помню лишь лавину крови и тьмы, которые залили мое сознание, пока я спал. Да, теперь я прекрасно это помню.

Конечно, он мог это вспомнить, а могло это ему лишь казаться. Людское сознание умеет выкидывать и не такие коленца, и кому об этом знать лучше, чем инквизиторам?

– Сотканные из света, – повторил барон слова девушки. – Да-а… Мы должны были сыграть важную роль. Должны были стать рыцарями Христа, Его избранниками, – он глянул на девушку с явственным недовольством во взгляде. – Но она превратилась в такую… – миг он подыскивал слово, – …неразумную тварь…

Я осмеливался полагать, что имя «неразумная тварь» скорее подошло бы ему. Ему, убивавшему ради развлечения, а не ей, которая старалась не причинять вред человеческим существам. Знал, что я никогда не позабуду слов, столь жалостливо ею произнесенных: «нельзя убивать, нельзя убивать». Несмотря на все несчастья, которые ей пришлось пережить, она сберегла в себе больше сочувствия к разумным созданиям, чем барон Хаустоффер.

Тем временем хозяин поднялся.

– Я решил, что это больше меня не интересует, Мордимер, – сообщил. – Но хорошо, что ты привел девушку.

Он прыгнул к ней и свернул ей шею, прежде чем я успел моргнуть. Мертвое тело упало на землю. В хрустальном зеркале я видел отражение ее лица, на котором не успели проступить ни страх, ни боль.

– Я решил, что должен остаться единственным в своем роде, – барон обнажил в усмешке длинные клыки. – Кроме того, как известно, ничтожному опасно попадаться меж выпадов и пламенных клинков могучих недругов, – добавил он.

Я смотрел на труп моей спутницы. Бог милостив – она не только не страдала, но даже не поняла, что пришел миг смерти.

Я не предполагал такого поворота событий. Не думал, что Хаустоффер столь глубоко погрузился в пучину собственного безумия, что мир за границами его помутившегося разума кажется ему столь неинтересным.

– Найди других, Маддердин, и доставь их ко мне. Нынче получишь тысячу крон, а за каждого такого, как она, – по следующей тысяче, – повелел.

Я повернулся к нему.

– Это ты – ничтожен, – сказал ему. – Мир ничего не потеряет, когда тебя не станет.

– Хочешь меня убить? – рассмеялся он, даже не разозлившись – лишь удивившись и искренне забавляясь. – Меня – того, кто живет уже полторы тысячи лет? Того, кто может сокрушить человеческий разум, будто яйцо?

– Моего разума тебе не сокрушить. Ты всего лишь мелкий кровопийца. Немногим лучше надоедливого комара.

Это его рассердило. И я знал, что именно так все и будет. Он подскочил и схватил меня за горло.

Вот только знакомец Козоёба хорошо для меня потрудился. На шее, под высоким воротником, я носил широкий ошейник, утыканный серебряными шипами. Благословленный отшельником, знаменитым своей святостью, – тем, которого мы посетили перед визитом в замок.

Я знал, что это не убьет вампира и даже не поранит его. Нужно мне было не это. Нужен был лишь момент растерянности, краткий миг удивления и оторопи. Нужен был миг, чтобы воткнуть в него два серебряных клинка, которые были спрятаны в рукавах моего кафтана.

Барон вскрикнул и ослабил хватку, я отскочил. На лице его были написаны ошеломление, злость и боль, но он, конечно, все еще был жив, и я полагал, что быстро восстановит свои силы. А тогда судьбу Мордимера Маддердина наверняка не назовут счастливой.

Я выхватил из ножен саблю и рубанул. Умелым, быстрым, экономным движением. Острие перерубило кожу, мышцы, кость – и отрубленная голова Хаустоффера слетела с брызнувшего кровью туловища. На всякий случай я схватил ее за волосы и швырнул в горящий камин – словно играл в кегли и метал свой решающий шар.

Зашипело, когда кровь пролилась на угли. Волосы загорелись и выстрелили искрами, а вокруг разнесся смрад горелой плоти. Я вздохнул с облегчением.

– Ничтожному опасно попадаться меж выпадов и пламенных клинков могучих недругов, – повторил я слова Хаустоффера, глядя на поглощаемую пламенем голову.

Потом взял тело девушки на руки и вышел из комнаты. Когда я прикрывал дверь, увидел еще, как глаза Хаустоффера вытекают из черепа.

Я направился во двор, откуда до меня доносились голоса солдат. Знал, что никто из них не попытается меня остановить.

Я похоронил ее у водопада, который так ей понравился. Выкопал могилу во влажной земле, уложил тело, а потом весь день носил камни, поскольку не хотел, чтобы место ее последнего покоя было нарушено дикими зверьми. Конечно, я понимал, что хороню всего лишь тело, которому – все равно, лежит ли оно, завернутое в шелка, в золоченом гробу, или же погребли его во гноище.

Но я хотел думать, что, возможно, однажды моя спутница пожелает взглянуть на место своего земного упокоения, а тогда узрит вид, который так ей понравился. Из березовых веток и лыка мне удалось сделать крест и глубоко воткнуть его меж камнями.

А потом, сам не зная, для чего это делаю, я разрезал руку и держал ее над могилой так долго, что камни покрылись пятнами крови. Что ж, раз уж существовал обычай, чтобы над местом похороненного друга лить водку или вино, то отчего бы мне не оставить вампирице в дар свою кровь? Она ведь погибла только и исключительно потому, что Мордимер Маддердин жаждал удовлетворить свое любопытство.

Потом я произнес короткую молитву, перевязал руку и двинулся в сторону клонящегося к горизонту солнца, где по небу разливались полосы горящего пурпура.

Тот мужчина выскочил из дверей так быстро, что я не успел уклониться – и он врезался прямо в меня. Но поскольку я – смиренный человек с мирным сердцем, я не отругал его, понимая, что это лишь случайность.

Кроме того, мы находились в замковой канцелярии Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, где исключительным правом на употребление слов, считавшихся грубыми и оскорбительными, обладал лишь сам епископ Герсард. И исключительным правом этим он порою пользовался так, что это казалось чрезмерным даже вашему нижайшему слуге. Но кем я был, чтобы выговаривать епископу? Самое большее – мог мысленно его журить.

– Прошу прощения, господин, прошу прощения, – охнул невнимательный мужчина, и взгляд его задержался на сломанном распятии, вышитом серебром у меня на кафтане. – Воистину смиреннейше прошу меня простить, – добавил, отступая на шаг.

В голосе его я услыхал уже не только озабоченность, но и страх. Так, словно мы, инквизиторы, имели привычку обижаться на случайную глупость. Я вежливо кивнул и через силу усмехнулся.

– В канцелярии Его Преосвященства многие начинают нервничать… – произнес я тоном приятельской беседы. – Не вы первый, не вы последний, уважаемый.

– Я даже не удостоился милости аудиенции…

Неужто в его голосе я услышал сварливость? Поэтому я рассмеялся:

– Его Преосвященство неделю назад отъехал на воды. Вам разве не сообщили?

Он покраснел, а я понял, что чиновники канцелярии просто передавали его из рук в руки и наверняка выжали из него пару золотых дукатов. Что ж, обычное дело в епископской канцелярии. Сам Герсард называл толпы посетителей, покорно ожидавших встречи, овечками, готовыми к стрижке. И чиновники его стригли тех овечек немилосердно. Этому не следовало удивляться, поскольку содержание в канцелярии Его Преосвященства нельзя было назвать значительным. А уж поверьте, ваш нижайший слуга мог кое-что об этом рассказать. К искренней моей жалости.

Мой же несчастный, обманутый в ожиданиях собеседник развел руками и тяжело вздохнул, тараща глаза.

– Ну, тогда я и не знаю, что делать, – просопел.

Я присмотрелся к нему внимательней.

В траченном кафтане он выглядел не слишком богатым мещанином, однако я приметил предназначенные для конной езды сапоги из козлиной кожи, загар от солнца и грозно встопорщенные усища. Мещанин не стал бы так одеваться, да и не позволил бы лицу столь сильно загореть, поскольку в последнее время в Хезе была мода на бледные лица, загар же полагали признаком простецкого невежества. А значит, передо мной был дворянин из провинции, которого в Хез погнало ему одному известное несчастье и который жаждал объявить о нем пред лицом епископа. Словно Его Преосвященство не имел других забот, кроме как выслушивать жалобы о бедах подданных. На это и жизни бы не хватило!

Я также заметил, что дворянин этот не носит перстней, зато на пальцах его явственны бледные полоски кожи. На кафтане же виден вытертый след – наверняка от цепи, которая некогда красовалась на его груди. Что ж, как видно, настали плохие времена, и перстни вместе с цепью нынче в одном из хезских ломбардов.

Знакомство с этим человеком ничего мне не обещало. В противном случае я, возможно, и расспросил бы у него о сути дела, теперь же только покивал с сочувствием.

– Трудно тут хоть что-то посоветовать. Лишь терпеливо ждать… – сказал я, развернувшись.

– Если будет на то ваша милость, мастер, – услышал я за спиной. – Не окажете ли мне такую честь и не выпьете ли со мной по стаканчику вина?

– Что ж… – Я приостановился и снова повернулся к нему.

Задумался на миг. Нынче в работе у меня не было ничего интересного, а в комнатке «Под Быком и Жеребчиком» ждали лишь истосковавшиеся клопы, оттого я решил, что общество дворянина уж всяко не окажется хуже. Хотя, по всему, проблемы у него были немалые, раз уж он пытался найти помощи у инквизитора – ведь наша профессия, к моему сожалению, чаще пробуждает тревогу и отвращение, а не желание искать у нас помощи. Впрочем, а что бы могли посоветовать в бренных проблемах мы – те, кто живет в полном ограничений смирении, стараясь не участвовать в сплетеньи интриг большого мира?

– Отчего бы и нет? – ответил я ему.

Мы вышли из епископского дворца, и я повел моего нового приятеля в неплохой трактир, чей владелец, не подумав, назвал его «Кишка и Требуха», а некий остряк над словом «Кишка» на вывеске накорябал «прямая». Это как минимум означало, что остряк кое-что смыслил в анатомии (наверняка – веселый жак с медицинского факультета нашего славного университета). Владелец, однако, вывеску менять не стал, и теперь его корчму называли не иначе как «клоакой», хотя, вопреки названию, здесь подавали вполне приличные еду и пиво – которое, кстати, как для Хез-хезрона, было не слишком-то и разведенным.

Кроме того, корчма стояла на бойком месте, на улице, что вела в собор Иисуса Мстителя, мессы в котором в последнее время сделались популярны у хезских мещан. Говорили, что из-за златоустого проповедника, который соединял дар убеждения с юношеской красотой, вызывавшей обмороки у дам, замужних женщин и молодых вдов. Некоторое время назад Святой Официум получил распоряжение ознакомиться с проповедями священника (вы даже представить себе не можете, сколь тонка грань, что отделяет милый Богу религиозный запал от мерзкой ереси!). И вот ваш нижайший слуга две недели слушал мессы, которые вел молодой священник, а после столь ловко накропал рапорт, что его можно было понять ровно так, как захотел бы любой из читающих. Скажу, кстати, что рапорт этот наверняка сгинул в бездонных шкафах епископской канцелярии и что его быстрее сожрут мыши, чем он попадет на стол Его Преосвященству. Не те нынче времена, чтобы жечь за страстные проповеди. Но я знал, что многие из священничества помнят: еще недавно Инквизиториум не был столь снисходителен, а кары не сводились к публичным покаяниям или порке, но позволяли толпе радоваться виду скворчащих на огне пастырей. Кроме прочего, клир еще и поэтому не слишком любил инквизиторов, мы же принимали их чувства со свойственным нам смирением и пониманием.

Мы миновали большую мраморную статую, изображавшую Иисуса, вбивающего клинок в глотку лежащего у его ног римского легионера. Наверняка это был Гай Кассий[11], поскольку в левой руке он держал копье. То самое, которым незадолго до того он хотел ткнуть в бок нашего Господа, да острие сокрушила могучая длань Христа.

– Что за чудо! – с удивлением произнес мой товарищ.

– Воистину, воистину, – покивал я.

Статуя была изваяна самим мастером Фокой, который прибыл в Хез из славного людьми искусства Виза́нтия. Тамошние мастера все чаще проведывали нашу империю, поскольку нынешний император Византия предпочитал платить деньги наемникам, а не людям искусства. Однако, принимая во внимание ситуацию на границах его державы, тяжело было не согласиться с подобным положением дел.

Корчмарь заметил меня еще с порога, поспешно вышел из-за стойки и почти подбежал к нам, обеими руками придерживая толстенное брюхо, выпиравшее из-под короткого, замасленного кафтана.

– Мастер Маддердин, что за счастье видеть вас в моих скромных стенах!

Его толстые щеки так покраснели от радости, что я подумал даже, ту ли профессию он выбрал и не следовало ли ему стать актером? Впрочем, всякому корчмарю следует быть слегка актером, если он хочет получать благодарность клиентов. Я похлопал его кончиками пальцев по плечу – так, чтобы не измазать рук.

– Проведу вас в альков, – воскликнул трактирщик. – Кувшин пивка и кровяную колбаску, как понимаю… А еще у меня есть свежий хлебец!

– Несите, – ответил я. – Только пусть нас не обслуживает тот парень, у которого течет из носа. В последний раз он высморкался мне в кашу.

– Ах, верно, вы ведь ему потом приказали ее съесть. – Трактирщик хотел запанибратски взять меня за плечо, но я освободился, поскольку не люблю, когда до меня дотрагиваются чужие люди.

– И он проделал это с аппетитом, хотя туда высморкался еще и я сам, – сказал я, а идущий со мной дворянин прыснул тихим смешком.

Трактирщик откинул завесу, отделявшую альков, и отодвинул для меня кресло. Дворянину пришлось управляться самому.

– Тихо, спокойно, малолюдно, никто не мешает, – сказал трактирщик, прижимая руки к груди.

Я придвинул стул так, чтобы не сидеть спиной к залу и видеть выцветший, штопанный занавес, отделяющий нас от остальной корчмы.

– Если станешь подслушивать, обрежу тебе уши так же, как ты обрезаешь монеты, которыми даешь сдачу, – пообещал.

Корчмарь засмеялся, но несколько напряженно.

– Я бы никогда не посмел… Мастер, как вы можете? – на лице его отразилось искреннее и горькое недоумение. И правда – он ушел, не встав за занавесом.

Когда мы остались одни, я внимательно оглядел кубок и вытряхнул из него приклеившегося к стенке засохшего таракана.

– И что вас привело в Хез? – спросил, поднимая глаза на дворянина, хотя надеялся, что он достаточно сообразителен, чтобы понять: обращаюсь я не к мертвому насекомому.

– Позвольте сперва представиться. Я – Матиас Хоффентоллер, из тех Хоффентоллеров, чей герб – Трехрогий Бык.

Ни фамилия, ни герб ни о чем мне не говорили, оттого я счел за благо промолчать. Тем не менее само название – Трехрогий Бык – пробуждало интерес, и я решил в самом ближайшем будущем спросить, каково происхождение такого необычного знака.

– Мой предок, Маврикий Хоффентоллер, сопровождал Светлейшего Государя, прадеда нынешнего, милостиво нами правящего, во время последнего Крестового похода и сумел добраться до Палестины, – добавил дворянин со значением.

Мне это все равно ничего не говорило.

– Опустим счастливое прошлое, – сказал я. – И займемся безрадостным настоящим. Мое имя – Мордимер Маддердин, и я имею честь быть лицензированным инквизитором Его Преосвященства. К вашим услугам…

– Хм, – откашлялся он. – Оное прошлое не было столь уж счастливым, поскольку Маврикий Хоффентоллер погиб мученической смертью в языческом плену, хотя, как говорили его товарищи, выкупленные позже, даже страшнейшие пытки не склонили его отречься от Господа нашего… Но, как вы и говорили, достойный мастер, опустим прошлое. А что до нынешних времен, то вы правы: они безрадостны. И в поисках справедливости, а также с надеждой на то, что сумею превозмочь злую судьбу, я и прибыл в Хез.

– Тогда вы избрали верное место для таких поисков, – согласился я без тени иронии.

– Увы, я не сумел добиться аудиенции, – вздохнул он тяжело. – Представляете себе, какое это унижение для дворянина: молить о минутке внимания канцеляристов или слуг? Чтобы те предоставили мне такую милость и провели к Его Преосвященству.

– И на много вы их намолили?

– На много, – махнул рукою. – Пришлось заложить цепь и перстни.

– Такие уж у нас обычаи, – признался я.

Занавес трепыхнулся, в альков вошел корчмарь со служанкой в расхристанной рубахе. Видать, она была новенькой, поскольку раньше я ее здесь не примечал. Наверняка должна была привлекать клиентов – если судить по огромной груди, которую девица открывала несколько смело, даже по хезским обычаям. Была она не в моем вкусе, лицом слишком напоминала шаловливого поросенка, и все же я должен был признать, что лучше так, чем слуга, с текущими в кашу соплями.

Они уставили наш стол кувшинами пенящегося пива, котелком с телячьей похлебкой, тарелками со свежим хлебом и огромными порциями кровяной колбасы, громоздящимися на подносе. Еды было горой, и я видел, как дворянин обеспокоенно шевелит губами. Наверняка подсчитывал, во сколько все это обойдется. Это нехорошо, поскольку лекари утверждают, что, когда мы нервничаем, это плохо влияет на флюиды в нашей крови и может привести к потере аппетита. Мне же беспокоиться было не о чем, поскольку я любезно предоставил платить своему товарищу. Поэтому я положил себе в тарелку порцию колбасы, сперва понюхав, свежая ли она. Корчмарь поглядывал на меня обеспокоенно. Помаргивал маленькими глазками, утопленными в толще жира.

– Повезло тебе, – кивнул я ему. – Ведь попытка отравления функционера Святого Официума добром бы для тебя не кончилась… А унюхай я хоть запашок тухлого мяса – мне бы не осталось ничего иного, как забрать тебя на допрос.

Он рассмеялся искренним дружеским смехом.

– Зовите, ваши милости, как только чего захотите.

Дворянин повел по столу печальным взором, и я был уверен, что требовать добавки ему и в голову не придет.

– Если захотите чего-то другого… – хозяин со значением глянул в сторону служанки. – Для друзей и это можно устроить…

Я лишь покачал головой и дал знак, что он может уйти.

– Охотно выслушаю вашу историю, – сказал дворянину, когда корчмарь и его помощница покинули альков. Я впился в колбасу, сок брызнул мне на подбородок. – Хотя и не думаю, что такой маленький человек, как я, может чем-то помочь дворянину.

– Дворянину, – взмахнул он рукой с выражением пренебрежения на лице. – Вот уж… Вскоре единственное, что у меня останется, – это герб и знание о своих предках на двадцать три поколения назад; а этому искусству меня обучил мой дорогой дедушка, с помощью проклятий и хорошего хлыста. Как понимаете, такое трудно позабыть…

– Если милостивый император отправится на войну – вставайте под знамена и не пожалеете, – заметил я. – Палатинат богат.

– Только чтоб добраться до меда, нужно сперва потравить пчел, – пробормотал он.

Не думаю, чтобы бортники согласились с таким смелым решением: мысль о потраве пчел была исключительно новаторской. Но я понимал, что мой спутник имеет в виду. Палатинат, покорить который жаждал император, был воистину богат. Вот только суровый палатин Дюваррье превратил провинцию в огромную крепость. К тому же он прекрасно вооружил и вымуштровал городскую милицию, пусть дворяне и цыкают презрительно, что нет ничего лучше, как врубиться на полном скаку в шеренги голытьбы. И я сомневался, что на этот раз привычная тактика наших рыцарей – галоп тяжелой конницы на пехоту – будет успешна против рядов пикинеров с четырехметровыми копьями. Я мог размышлять над этим без особого беспокойства, поскольку знал, что, к счастью, мне никогда не будет дано участвовать в подобном амбициозном спектакле. Хоть я имел привычку попадать в серьезные проблемы, но такая передряга была совершенно непредставима.

– Так что? – спросил я. – С чем вы приехали в Хез? Злой богатый сосед?

– Откуда знаете? – поперхнулся он, а потом взглянул на меня с удивлением.

Я усмехнулся: если б только Хоффентоллер знал, сколько людей прибывает в Хез с подобными жалобами! Может, он и не отправился бы тогда в столь непростое и затратное путешествие. Испокон веков богатые соседи притесняют малых, а те надеются, что найдут понимание и защиту от еще больших сеньоров. Но чаще находят лишь проблемы и теряют даже то счастье, что им осталось.

– Маркграф Ройтенбах… – пояснил он миг спустя. – Может, слыхали?

Я покачал головой, поскольку маркграфы, графы, бароны и князья множились в нашей благословенной империи, как кролики.

– Дядя умершей недавно жены маркграфа в родстве – через свою супругу – с третьим сыном барона Таубера, а сын этот, о чем знает всякий, в действительности лишь бастард отца нашего милостивого государя, храни Господь его душу, то есть урожденный брат властвующего над нами императора. Потому сами понимаете – сферы слишком высоки…

Я едва не потерялся в его объяснениях – пришлось повторять их еще раз мысленно. Ах, эти наши дворяне… Считают бог весть какой удачей, если император дерет их жену, а та рождает бастарда. Впрочем, мужья императорских любовниц частенько делали головокружительные карьеры, пусть чаще всего и вдали от двора, чтобы не раздражать Светлейшего Государя, человека, как известно, деликатного и чувствительного.

– Богатый? – догадался я.

– Ха… Это слабо сказано.

– Попробуйте супчик, – предложил я с полным ртом. – Воистину хорош.

Он неохотно поболтал ложкой в миске.

– Он похитил у меня дочку, проклятый, – сказал Хоффентоллер.

– О! – только и ответил я, поскольку похищение каралось казнью и лишением чести – пусть даже обычно это случалось лишь с людьми без денег и связей. – Вы сообщили прево и юстициариям?

– А толку! – Он лишь махнул рукою. – Маркграф даже пригласил их в замок, а они теперь говорят, что Анна – моя, стало быть, дочка – довольна гостеприимством и желает там остаться…

– Ну, тогда вы ничего и не сделаете, – пожал я плечами, поскольку такие вещи случались частенько.

Красивые бедные дворянки часто соглашались греть постель магнатов даже без церковного благословения, вместо того чтобы нищенствовать в отцовских имениях и выйти замуж за кого-то из таких же бедняков окрест. Что ж, красота была для них дверью в лучший мир, а если магнат был хоть малость благороден, то, стоило девушке ему надоесть, он одаривал ее приданым и выдавал за одного из своих дворян. Банальная история, каких много.

– Я думаю, мастер, что в этой истории есть нечто большее, чем просто вожделение. Именно потому я пытался найти справедливость у Его Преосвященства…

– Нечто большее? – Я налил себе еще порцию похлебки – в ней густо плавали кусочки нежнейшей телятины, вымоченные, судя по вкусу, в вине. – И что же?

– Я полагаю, что, – я видел, как он осторожно подбирает слова, – все те молодые девицы, которых он приглашал в замок… – слово «приглашал» Хоффентоллер произнес с ощутимой иронией, – должны послужить некоему ужасному еретическому ритуалу…

Я взглянул на него, вздохнув. Передо мной был отчаявшийся человек, а потому я решил предупредить его: как бы отчаяние это не обернулось против него самого. И делал я это лишь по одной причине: ему нынче платить за мой обед.

– Вы выдвигаете тяжелое обвинение, – покачал я головой. – Если вы уверены, сообщите местному отделению Инквизиториума, и обещаю, что дело будет внимательно рассмотрено. Но, – я стукнул ложкой о миску, – опасайтесь лживых слов. Это может не просто погубить вас, но поставить перед судом инквизиции. Мы прекрасно помним, что во времена ошибок и перегибов Инквизиториум больше заботила вина, а не истина. Однако те времена, по счастью, миновали, и нынче мы искренне раскаиваемся за грехи, вызванные неосмотрительностью решений и поступков.

– Значит, надежды нет? – спросил он хмуро после долгого молчания.

– Получите доказательства богохульства маркграфа и тогда смело сообщайте Инквизиториуму. Только это я и могу вам посоветовать.

– Получить доказательства? Как?! – он почти кричал. – Ройтенбах окружен верными людьми – те ни слова не скажут о том, что происходит в замке. Слуги лишь сплетничают… Кто им поверит? Но вот если бы кто значительный, пользующийся безукоризненным доверием убедился во всем, что происходит в замке, своими глазами… О-о, было бы совсем другое дело. Совсем другое…

– Хотите предложить мне работу? – рассмеялся я искренне.

– А вы взялись бы за нее? – он понизил голос и глянул в сторону завесы.

– Возможно, – ответил я, чуток подумав.

– О, я понимаю, что вы потратили бы на это средства и, конечно, время, которые пришлось бы такому делу посвятить, а значит, вам бы хорошо заплатили… – зачастил он, глядя в собственную миску, полную похлебки.

– Сколько предлагаете? – я решился перейти к сути, поскольку в последнее время успел заработать немного денег и мог не браться за первое попавшееся дело.

– Сто крон, – произнес он решительно. – Но, значит, с выплатой таким вот образом…

Мне и слушать не хотелось, как он собирается выплачивать сто крон, поэтому я лишь отмахнулся.

– Не трудитесь с объяснениями, поскольку – не о чем говорить, – сказал я. – Видимо, там, в провинции, вы не привыкли к расценкам Хеза…

Тогда он замолчал и снова вздохнул.

– Я бедный человек, – почти простонал.

– Тогда молитесь, – предложил я. – Ведь и Писание говорит: проще верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому – в царство Божие. Так что на грядущее у вас куда лучшие перспективы, чем у Ройтенбаха.

– Вы издеваетесь! – рассердился он так, что даже усы у него встопорщились, что выглядело крайне комично, поскольку те оказались измазаны в соусе.

– Я бы не посмел, – ответил я. – Ведь издевка и слова Писания – плохая пара.

– Простите, – он явно испугался моего тона и, как видно, вспомнил, что говорит с инквизитором. – Сам уже не знаю, что плету. Но поймите мое несчастье!

Несчастье, впрочем, не было столь уж ужасным, а сам дворянин совершил сугубую ошибку, не попытавшись воспользоваться положением дочки при магнатском дворе, чтобы обрести власть или хотя бы содержание. Вместо этого он пытался противостоять сильнейшему, чем он сам, сеньору, что куда как худо говорило о его разуме и сулило проблемы в будущем. Я отрыгнул и утер губы хлебом.

– Спасибо вам за общество и угощение, – сказал. – Желаю всего наилучшего.

– Погодите, погодите, – почти вскочил он из-за стола, но миг спустя снова уселся. – А какая сумма могла бы вас склонить к путешествию? – спросил он голосом, который полагал решительным – я же чувствовал в нем нотку отчаяния.

– Пятьсот крон, – сказал я, глядя ему в глаза. – И возмещение всех расходов.

Он словно сдулся.

– У меня столько нет, – вздохнул он. – Но, если бы… если бы у меня столько было, – он взглянул на меня напряженно, – какие бы вы дали гарантии?

– Гарантии? – переспросил я. – Если ваш враг и правда еретик и богохульник, то я использую весь авторитет – свой и Святого Официума, – чтобы поставить его перед инквизиционным судом. Вот единственная гарантия. Но если с точки зрения Церкви он невиновен… – я пожал плечами. – Тогда – это не мое дело.

– Вы… вы… – начал Хоффентоллер с отчаянием. – Вы дадите мне чуток времени подготовиться? Не знаю, как быстро я сумею набрать…

– У вас столько времени, сколько захотите, – прервал я его, вставая. – А теперь простите. Долг зовет.

– Где мне вас искать? – вскочил он с места, испуганный, что уходит единственный человек, который заинтересовался его делом.

– Я живу в гостинице «Под Быком и Жеребчиком», – ответил я ему. – В случае чего – спросите у хозяина, – махнул еще ему рукой на прощание и вышел из алькова.

Мне было интересно, настолько ли дворянин отчаялся, чтобы выложить немалую, в общем-то, сумму в оплату моего расследования. Если решится, это будет означать либо что он величайший склочник, либо что при дворе Ройтенбаха и вправду происходят странные вещи.

Только они не обязательно будут иметь что-то общее с ересью. Маркграф мог оказаться всего лишь суровым человеком, хранящим собственные секреты, – тем, которого окружает горстка доверенных людей. А таких соседей частенько подозревают в сокрытии ужасных тайн. Может, он просто не любит, когда лезут в его личные дела? Когда начинают интересоваться, с какой из молодых дворянок он нынче кувыркается в постели?

В любом случае я не думал, что увижу дворянина со смешными усами снова. Наверняка раньше или позже он смирится с уходом дочери, а может, даже сообразит, какую выгоду сумеет получить от маркграфа. Ведь для всякого отца девство дочери – только товар на продажу, а Матиас Хоффентоллер позволил этот товар неосмотрительно у себя украсть – вместо того чтобы продать его за хорошую цену.

Честно сказать, я уже успел позабыть о Матиасе Хоффентоллере. Во-первых, не придал разговору с ним особого внимания, а во-вторых, ежедневный напряженный труд во спасение человеческих душ слишком изнурителен, чтобы еще и отягощать память лишними воспоминаниями, задумываясь над несущественными вопросами. Да и человеку, который находит наивысшую радость в том, чтобы преклонять колени пред алтарем, непросто понять простые страсти, управляющие обычными людьми. Поэтому, когда дворянин вошел в альков, где я как раз завтракал (а скорее пытался проглотить хоть что-то, с трудом борясь с тошнотой, вызванной воспоминаниями о вчерашней ночи), в первый миг я его не узнал. Особенно учитывая, что он подстриг торчащие некогда усы и теперь выглядел несколько менее комично, чем во время нашей прошлой встречи.

– Садитесь, садитесь, – махнул я ему, когда уже вспомнил, кто он такой.

Заметил, что на грудь его вернулась цепь, а на пальцах его нынче – четыре золотых перстня с крупными камнями, которые, казалось, шаловливо мне подмигивали, приговаривая: «Мы можем стать твоими, Мордимер».

Я опустил глаза, не желая, чтобы искушение пересилило столь любезное мне спокойствие. По крайней мере, не сразу…

– Трактирщик, вина! – выкрикнул Хоффентоллер и хотел покрутить правый ус, но только провел пальцем по щетине, что осталась на их месте.

Свет утреннего солнца отразился от желтого камня, вставленного в оправу одного из перстней на руке у дворянина.

– Потише, будьте любезны, – попросил я его, размышляя, поможет ли мне вино.

Что ж, я знавал медиков, которые говорили, будто благородный напиток мешается со свойственными организму флюидами, создавая спасительные гуморы. Но вчерашней ночью этими гуморами я был залит едва ли не по самое горло, и хоть нынче упомянутого напитка я имел вдосталь, никакого спасения при этом не ощущалось. Разве что напиток оный, употребляемый мною вчера, был не настолько благородным, как мне тогда казалось… Хотя должен смиренно признаться вам, милые мои, что всех происшествий прошлой ночи я с некоторого момента не помнил столь отчетливо, как мне бы того хотелось. Не мог даже припомнить слов одной модной провансальской песенки, хотя помнил, как необычно хорошо распевал ее один из братьев-инквизиторов. А он в тот миг стоял голым на столе, воткнувши в зад хвост копченой щуки, и изображал сирену. И картинка эта казалась мне куда забавней вчерашней ночью, чем нынешним утром. Но, как мне уже приходилось говорить, инквизиторы – люди хмурые, я же принадлежал к наиболее мрачным среди них.

– Если захотите пуститься в путь, – взял быка за рога Хоффентоллер, – я готов оплатить ваши услуги.

– И вам не надоело? – проворчал я. – Сколько прошло? Месяц?

– Тридцать шесть дней, – поправил меня он, а я лишь кивнул, поскольку память у него нынче была всяко лучше моей.

– И зачем вам это? – вздохнул я. – Не знаете разве, что «согласие возвышает, а несогласие разрушает»?

– Честь, – лицо дворянина сделалось пурпурным, будто его вот-вот хватит удар. – Может, вы и не понимаете, уж простите мою смелость, но только мы, старое дворянство, помним еще о чести…

– Вы бы удивились, – я даже не почувствовал обиды, поскольку поведение его было слишком типичным. – Но если такова на то ваша воля, я отправлюсь в имение маркграфа и разузнаю, что там да как. Но сами понимаете, в нынешние злые времена необходимо предусмотреть непредвиденные повороты фортуны, – я сам удивлялся, насколько гладко выходят из меня слова, несмотря на метущую в голове вьюгу. – Потому попрошу вас сразу предоставить мне всю оговоренную сумму, а позже сообщу вам о своих расходах.

Он медленно кивнул и, как ни удивительно, покраснел еще сильнее.

– Вы мне не верите, – сказал с отчетливой обидой в голосе.

– Я верю Господу – и этого достаточно, – ответил я спокойно.

Я раздумывал, каким бы образом без проблем проникнуть в замок маркграфа. Решил, что проще всего будет просто отправиться в путь, а на месте попросить Ройтенбаха о гостеприимстве. Дворяне обычно не слишком любили функционеров Святого Официума (может, кололи им глаз наши смирение, скромность и нелюбовь к мирским радостям), но я не думал, что кто-то откажет принять у себя инквизитора, едущего с официальной миссией. Разумней было стиснуть зубы и перетерпеть, чем оскорблять Инквизиториум. Впрочем, мы не были людьми мелочными, и, если некто отчетливо давал понять, что не желает искать удовольствия в нашей компании, мы покидали сей дом, смиренно сохранив случившееся в памяти. И так уж оно происходило, что обиды, нанесенные Официуму, распускались в наших сердцах, как черные цветы, и раньше или позже приходило время цветы те вырвать с корнем.

Я решил, что в дорогу возьму Курноса и близнецов. Во-первых, время от времени им стоило дать заработать, а, во-вторых, их помощь и способности могли оказаться уместны в замке маркграфа. К счастью, все трое находились в Хез-хезроне. Курнос как раз подряжался как человек для специальных поручений у одного ростовщика – у того хватало непунктуальных должников, и, как я слышал, мой товарищ успел собрать целую коллекцию отрезанных мизинцев. У близнецов же как раз подошел к концу приговор на шесть недель холодных казематов, каковой они получили за драку за картами. Я разузнал, где нынче обитает Курнос, и зашел к нему. Товарищ мой сидел с кувшином вина в алькове гостиницы и тискал вертевшуюся у него на коленях соплюху. Но едва только меня увидел, согнал девушку шлепком по тощей попке.

– Мордимер! – выкрикнул с искренней радостью. – Красной альгамбры, – приказал он глядевшему на нас трактирщику. – Только быстро, негодяй!

Курнос сам на себя не походил. Был весь в бархате и шелках, а на всех пяти пальцах правой руки сидели у него перстни столь крупные, что он мог бы использовать их как оружие. От настоящего, старого Курноса остались лишь широкий, узловатый шрам, уродовавший его лицо, и вонь, царившая в алькове. Как видно, напарник по моим старым поездкам изменил вкус касаемо одежды, однако не своей нелюбви к купели.

– Приветствую, Курнос, – сказал я вежливо. – Есть разговор, потому – не пройти ли нам в твою комнату?

– Наверх принесешь! – крикнул Курнос трактирщику. – Раз-два, быстренько! Выдрессировал скотину, – глянул он на меня. – Когда в первую ночь он запоздал с вином и девкой, я подвесил его до утра за ноги под потолок. Докторам потом одну пришлось ему отрезать, – захихикал. – Может, хочешь ту малышку, Мордимер? А может, жену трактирщика? Та-а-акие у нее… – он показал руками.

– Нет-нет, пошли к тебе, развлечемся позже. Знаешь же, как оно бывает, Курнос. Делу время, потехе час. И хорошо бы отличать одно от другого.

Покои Курноса состояли из двух комнат, и во второй я приметил небольшую нишу, отделенную от остальной комнаты серо-бурым занавесом.

– А неплохо у тебя идут дела, – начал я. – Слышал о какой-то коллекции мизинцев…

– Ха! – сказал он и шагнул к занавесу. – Гляди, Мордимер. Я их прокоптить приказал, – объяснил мне. – И смотри, что я сделал.

В голосе Курноса звучала такая гордость, что я послушно заглянул за занавес. Там стоял на столе изящный домик с двумя башенками – полностью построенный из отрезанных у должников мизинцев. Прокопченные пальцы сделались меньше, но я прекрасно примечал суставы и потемневшие ногти.

– Красиво, Курнос, – согласился я благожелательно.

– Правда? – просиял он. – Я вот думаю, а не сделать ли еще и корабль? Галеон с тремя мачтами, – проговорил Курнос мечтательно. – Только из чего делать паруса? – на лицо его набежала тень.

– Может, из хорошо растянутых ушей? – предложил я.

– А ты голова, Мордимер. – Он глянул на меня с удивлением. – Теперь буду отрезать им и пальцы, и уши…

Ах, этот мой Курнос! Я, признаться, не ожидал от него ни таких фантазий, ни таких артистических склонностей. Может, он скоро начнет рисовать или ваять? Писать поэмы? Бренчать на арфе?

Я глянул на Курноса, представив его играющим на арфе, и прикусил щеку, чтобы не расхохотаться.

– Я тут подумал, что, возможно, ты захочешь передохнуть. Что бы ты сказал о деле с жалкой зарплатой, требующем много усилий и весьма при этом опасном?

Он усмехнулся так радостно, что шрам его сделался толщиной едва ли не в палец.

– Мордимер, – сказал, – уж не думаешь ли ты, что я хотел бы отказаться от хорошей квартиры, больших денег, от вкусной еды и девок, которых покупает мне Дитрих, только затем, чтобы шляться невесть где и невесть зачем и раз за разом влезать в проблемы?

Как для Курноса, речь эта была непривычно длинной и непривычно складной. Что ж, нужно было признать, что со времени нашей последней встречи товарищ моих старых приключений крепко изменился.

Я кивнул.

– А разве жизнь, которую ты ведешь, не ужасно скучна? – спросил я его.

Он рассмеялся, я же слегка отвернул лицо и задержал на миг дыхание, поскольку вонь, ударившая из его рта, свалила бы с ног и быка.

– Именно! – согласился он, хлопнув в ладоши. Видно, был он в непривычном для себя игривом настроении.

– Но ведь что может быть прекрасней тяжелой службы во имя Святого Официума? – спросил я. – Ибо именно так мы, Курнос, в сей юдоли слез, строим себе вечносущий дом, где станем жить, когда вступим в Царствие Небесное Господа нашего.

– О да, – ответил Курнос, теперь уже куда более серьезным тоном. – Уж ты как скажешь, Мордимер… Когда едем?

– Завтра.

– Нет-нет, – сказал он. – Завтра я должен…

– Завтра, – повторил я твердо, не дав ему закончить, поскольку его обязательства меня не интересовали. – На рассвете будь готов.

Не знаю отчего, но маркграфа Ройтенбаха я представлял черноволосым и чернобородым мужчиной с хмурым и загорелым лицом грубой лепки. В моем воображении был он худ и носил широкий плащ, напоминавший крылья. Разве не так должен выглядеть злодей в рыцарских романах? Тот, кто похищает честных девушек против их воли? Тем временем Ройтенбах оказался рослым мужчиной со светлой кожей, с пушистыми волосами пшеничного цвета, что спадали ему на плечи. Были у него здоровые белые зубы – дело довольно редкое в наше время, и борода, которую он заплетал в две косицы. Я не слишком хорошо разбираюсь в моде, что царит средь нынешних аристократов, однако полагаю, что при императорском дворе его сочли бы по крайней мере чудаком. Но заглянув ему в глаза, я уверился, что маркграфу и дела не было бы до мнений двора. Глаза его были – как у меня, хотя и совсем непохожими, если не зреть глубже внешней видимости.

– Вы просите о гостеприимстве, инквизитор? – сказал он. – Это великая честь, и мой замок в вашем распоряжении на столь долгий срок, на какой пожелаете.

Это были лишь слова, а слова не значили ничего. И мы оба вовсе не обманывались на сей счет.

– Я не отягощу вас дольше чем на одну ночь, – пообещал я вежливо.

Он знал, что я вру, и я знал, что он знает. Мы прекрасно друг друга понимали.

– Когда устроитесь, приглашаю вас на скромный ужин. Я охотно послушаю хезские сплетни. Мы, провинциалы… – он слегка пожал плечами.

Это был опасный человек. Настолько же заинтересованный в хезских сплетнях, как ваш нижайший слуга – в игре на лютне для влюбленных пар или превращении в сирену из провансальской песенки.

С ним следовало считаться. Это не означало, будто я поверил в историю Хоффентоллера о демонических ритуалах. Просто наш мир полон решительных людей, которые именно в решительности своей видят единственную спасительную соломинку. Жизнь не споспешествует существам слабым или сентиментальным, чьи сердца полны сомнений, словно лисий мех – блох. И им повезет, если кто-то мех этот им лишь потреплет, не обелив при этом мяса и костей. Ройтенбах же казался человеком, достойным быть скорее коллекционером мехов, чем их дарителем.

Ужин и вправду был скромен, ведь, хотя золотые кубки и выглядели весьма массивными, я сумел легко сдвинуть их с места. На первое подали сома в студне, фаршированную щуку, судака с апельсинами и изюмом, а также раковую уху и бобровые хвосты в густом медовом соусе. Потом на стол вспорхнули куропатки, паштет из журавлиных языков и соловьиные яйца, фаршированные икрой. С некоторым беспокойством я ожидал, когда же от рыб и птиц мы перейдем к тварям земным, поскольку желудок скромного инквизитора привычен к корке сухого хлеба да кубку воды – и мог не выдержать испытания всеми деликатесами, коих не жалел гостеприимный хозяин. Не жалел он и пития, с чрезвычайной щедростью доливаемого в мой пустеющий кубок. Я же мог лишь усмехаться, поскольку маркграф Ройтенбах не знал (да и откуда ему знать), что Господь в милости своей одарил вашего нижайшего слугу головой более крепкой, чем у остальных людей. И то, что порой я впадаю в состояние грешного опьянения, говорит не о моей слабости, но о том, что со свойственной мне беспечностью я неумеренно даю волю собственным аппетитам. Однако теперь я решил их приструнить.

– Ройтенбах, – сказал я. – Л-люблю тебя-а к’к бр’та.

– И я т-т-тебя т-тт’же, – признался и он, не попав поцелуем в мою щеку и ткнувшись губами в плечо. Краем глаза я заметил его взгляд и усмехнулся.

– Господин маркграф, – сказал я, уже не утруждаясь изображать пьяного, – давайте-ка поговорим как серьезные люди.

Он выпрямился, и я заметил на его лице тень беспокойства. А может, мне померещилось.

– Прошу, господин Маддердин, – ответил он таким голосом, будто не выпил прежде трех литров вина.

– Хоффентоллер, – сказал я.

– Я должен был догадаться, – хлопнул он себя по ляжкам. – Сообразительная зверушка эта его дочка. Если бы вы видели, что вытворяет, когда целуешь ее грудь…

– Могу ли я ее увидеть? – прервал я его, поскольку подобные признания меня не интересовали.

– В любую минуту. – Он широко раскинул руки. – Я ведь говорил вам, что замок в полном вашем распоряжении.

– Я ведь просил серьезного разговора, – напомнил я с улыбкой.

– Можете ее расспросить, Мордимер, а если прикажу – она вам даже даст. С любой стороны, с какой только пожелаете, – сказал маркграф. – Женщины меня не только любят, но и склонны исполнять самые утонченные мои желания…

Признаюсь: то, что он оказался не настолько сильным человеком, каким я его полагал, слегка меня успокоило. Ведь люди по-настоящему сильные никогда не станут хвастаться властью, которой обладают над более слабыми. Разве что он меня дурачил, прекрасно понимая, о чем я подумаю.

– Удивляюсь вашему таланту, господин маркграф, – произнес я. – Увы, мои успехи в общении с дамами обычно ограничиваются пределами борделя.

– Что это вы хотели этим сказать? – Я заметил, что глаза его слегка помутнели.

– За императора! – крикнул я, поднимая кубок. – За поход на Палатинат!

– Заымперат’ра, – согласился маркграф, я же настоял, чтобы он выпил свой кубок до конца, не вылив ничего на кафтан.

– За императора! – крикнул я вторично, снова вручая ему полный кубок.

– М’ уже п’ли зымперат’ра, – удивился маркграф.

– Даже если так – выпьем снова! – выкрикнул я с энтузиазмом. – Светлейшему Государю пожелания здоровья лишними не будут!

– На вас это не влияет, и на меня это не влияет, – сказал он, когда мы выпили. Я же увидел, что глаза его снова стали нормальными. – Чего вы хотите, господин Маддердин?

– Истины, – ответил я без улыбки.

– Каждый думает, что желает именно истины. – Он потянулся к кувшину с вином. – Но когда получает искомое, оказывается, что хотел лишь хорошо сервированной лжи. Нет истины как таковой, – добавил он. – Есть лишь толкования.

– Богохульствуете, – сказал я ему. – Ибо есть истины, которых опровергнуть никто не может. Как та, например, что Господь наш сошел с распятия Своей муки и покарал мечом и огнем врагов Своих. Посчитайте это толкованием, а не святейшей из истин – и я тотчас арестую вас как смертельного врага Церкви!

– Я не имел в виду доктрину веры, господин Маддердин, – ответил он спокойно, хотя мне показалось, что к нему редко обращались в подобном тоне. – Я говорил лишь о слабостях души. Ибо я больше верю в людскую глину, а не в кристальные понятия.

– Хайнц Риттер, – сказал я. – Если не ошибаюсь, это цитата из его произведения…[12]

Он кивнул и поддел кусочек грудки куропатки двузубой вилкой. Глянул на меня исподлобья.

– Да-да, – согласился. – Прекрасный поэт, верно? Однако вернемся к делу, – и он снова отложил мясо назад в тарелку. – Завтра пополудни у вас будет возможность познакомиться с дочкой Хоффентоллера, и если захотите – поговорите с ней с глазу на глаз. Я не хочу проблем, господин Маддердин, и особенно не хочу проблем с людьми, подобными вам. И не хочу, чтобы вы прислали в мой замок своих приятелей в черных плащах.

– Благодарю, – ответил я, поскольку в словах его было не желание оскорбить, но одни лишь факты. – Однако, если на то ваша воля, объясните мне, отчего вы не хотите вернуть девушку отцу, раз уж, если судить по вашим словам, не пылаете к ней теми чувствами, что раньше?

Некоторое время он смотрел на меня безо всякого выражения.

– Ах, если бы вы знали, – произнес он наконец, и в голосе его зазвучала неожиданная горечь. – Если бы вы только знали…

Меня растолкал плечистый слуга с лицом сельского дурачка, внесший в комнату таз с горячей водой и полотенца. Вслед за ним явилась девка: лицом – как его родная сестра. Несла поднос с холодным мясом и хлеб с вином.

– Как оде-не-тесь и поку-ша-ете, гос-по-дин, по-зо-ви-те меня. Про-ве-ду вас к гос-по-ди-ну марк-гра-фу, – выдавил слуга заученное, глядя на меня водянистыми глазами.

Я кивнул ему, омыл лицо и руки в теплой воде, смочил волосы. Утреннее похмелье выветривалось. А когда я одним глотком осушил кубок прекрасного вина, то вздохнул полной грудью. Чувствовал, что возвращаюсь к жизни. Подумал: как там после нашей попойки чувствует себя Ройтенбах?

Но перед разговором с ним, я намеревался встретиться с Курносом и близнецами. Недаром же они провели вечер в челядницкой: я надеялся, что тоже выпили со слугами Ройтенбаха. И что слуги распустили языки. В конце концов, разве не говорит нам Писание, что «истина – в вине»?

Холодное мясо и свежеиспеченный хлеб добавили мне сил, кувшинчик вина убрал мерзкий привкус из моего рта, и болезненная утренняя тяжесть сменилась отвагой духа. Я вышел в коридор.

– Где спят мои люди? – спросил стоявшего у дверей слугу. – Проведи меня.

– Но его милость маркграф… – начал он.

– Проведи меня, – приказал я холодно, – потому что в третий раз повторять не стану.

Товарищи мои все еще сидели в челядницкой, поэтому я вытащил их во двор – не хотел, чтобы чье-нибудь слишком чуткое ухо услыхало наш разговор.

У близнецов были серые лица и припухшие глаза.

– Хорошо погуляли, – буркнул Первый.

– Ох, здорово, – согласился его брат.

– Здоровей здорового, – Курнос отхаркнул и сплюнул в угол зеленой флегмой.

– Я так понимаю, что вы можете мне много чего рассказать, – произнес я вежливо.

– Подобрал уж он слуг, хрен ему через плечи, – рявкнул Курнос. – Как воду из камней выжимать.

– Но кое-что мы таки разузнали… – Первый воздел указательный палец с длинным грязным ногтем.

– Я весь внимание.

– То, что маркграф ее трахает, это понятно, – сказал Первый. – Но он ее, верите ли, дает также слугам, поварам, конюху, помощнику садовника. Всем, кто захочет…

– Мстит за что-то. – Я потер губы кончиками пальцев: после вчерашней ночи те были как сухие корки. – Но девушка уезжать не желает.

– Может, ей, типа, такие развлечения по вкусу… – засмеялся Второй.

– Кто знает… – ответил я, поскольку из личного опыта знал, что умы поискусней моего терялись в лабиринтах женских чувств и желаний и что вожделение с болью разделяет слишком узкая грань. – Может, ее шантажируют или угрожают?

Первый, не заинтересовавшись моими размышлениями, принялся обкусывать грязный ноготь, но Курнос кивнул.

– Я помню схожее дело, Мордимер, – сказал он, прикрывая глаза. – Бригида Лойцл была похищена бароном Таннхаузером. Ее отец даже убедил местного епископа, чтоб тот помог дочке. Но девушка пожелала остаться в замке, говоря, что рада гостеприимству барона. Потом оказалось, что Таннхаузер угрожал убить ее младшую сестру, если Бригида уедет. Дело раскрылось, девушку освободили, но в конце концов она все равно оказалась в борделе. По собственному желанию. Понравилось ей…

Мой друг Курнос отличался не только исключительно скверным шрамом через всю рожу, смрадом, что, казалось, обволакивает его, словно саван, но и совершенно неправдоподобной памятью. Курнос помнил все разговоры, имена, дела… Все, что попало в его напоминавшую помойку память, могло в нужное время быть оттуда извлечено.

– Спасибо, Курнос, – кивнул я ему. – Тут может быть нечто подобное. Попробую расспросить, как у нее дела.

Но сперва, конечно, следовало встретиться с маркграфом: ведь, отправившись с утра на встречу с Курносом и близнецами, я и так пренебрег законами гостеприимства. Что ж, инквизиторы отнюдь не славились любезностью и деликатностью, и я надеялся, что в ближайшее время это нисколько не изменится.

– Ага, еще одно, – я оглянулся. – Хоффентоллер вспоминал о других молодых девицах, что гостили у маркграфа. Что с ними произошло?

– У него тут когда-то был целый этот, ну… – Курнос прищелкнул пальцами, – …гарем. И он всех отправил назад. Типа, плача было и всяких там скандалов, что – хо-хо…

– Интересно, – согласился я, поскольку обвинения Хоффентоллера рассыпались, словно карточный домик.

И я пошел к маркграфу.

Ройтенбах принял меня в спальне, все еще в шелковой ночной рубахе. Насколько я знал благородных, это должно было свидетельствовать об особом расположении, но на меня такое отчего-то не произвело впечатления.

– Долго же я вас ждал, – сказал он, хмурясь, и уселся в обитое бархатом кресло. Лишь спустя некоторое время подал знак, что могу присесть и я.

– Пришлось перемолвиться словечком-другим с моими парнями, – ответил я ему, постаравшись, чтобы тон не был извиняющимся.

Я не намеревался ничего скрывать: ему бы и так донесли, где я был и с кем говорил. Потом я подошел к окну и поглядел на высокие шпили замка Ройтенбаха. Заметил двух солдат, хлебавших что-то из кувшина в тени крепостных стен.

– И что же интересного они вам донесли? – спросил маркграф.

– Что проще выжать воду из камня, чем добыть хоть словечко из уст слуг вашей милости, – не стал я скрывать правду.

Глянул в зеркало слева от меня и отметил, что Ройтенбах довольно ухмыляется.

– Если желаете поговорить с Анной, слуга проводит вас в ее комнату, – сказал. – И надеюсь, что потом не откажетесь отобедать со мной.

– Со смиренной радостью принимаю ваше приглашение, – ответил я самым вежливым тоном, на какой только был способен.

И снова предчувствия меня обманули. Анну Хоффентоллер я представлял себе румяной рослой девицей с налитыми щечками и большой грудью. Меж тем передо мною стояла стройная, темноглазая и темноволосая девушка с бледной кожей и чуть более острым, чем следовало бы, носиком. Увидев меня, она улыбнулась, но в улыбке той не было ни радости, ни симпатии. Подала мне узкую руку с тонкими длинными пальцами.

– Вас нанял мой отец, верно? – не столько спрашивала, сколько утверждала она. Был у нее тихий, не лишенный красоты голос.

– Попросил об услуге, – ответил я, – поскольку, Анна, инквизиторов не нанимают.

Я заметил, как она чуть скривила губы, будто звучание собственного имени было ей не слишком по душе.

– Значит, он попросил вас об услуге, – повторила она с почти незаметной иронией. – Попросил, чтобы вы проверили, довольна ли я гостеприимством маркграфа. Попросил, чтобы вы заглянули в постель Ройтенбаха. Так вот, передайте отцу, что я всем довольна и не желаю покидать ни этот замок, ни эту постель.

– Я бы хотел пройтись по замку, – сказал я ей. – И буду рад, если согласитесь меня сопровождать.

Чуть подумав, она кивнула:

– Если хотите этого – пойдемте.

Мы прогулялись галереей, что шла вокруг двора, потом – лестницей, что вела прямиком в сад, насаженный вдоль северной стены замка. Сад был запущен: деревья и кусты давно не обрезали, аллейки заросли бурьяном, вода в маленьком озерце почти вся покрылась зеленой ряской. Я заметил пару мраморных статуй, скрытых в зарослях. У одной была отбита половина головы, у другой – оторвана рука. Что ж, может, у Ройтенбаха и были деньги, но тратить их он предпочитал не на уход за садом.

– Отец беспокоится о тебе, Анна, – сказал я. – И от чистого сердца желал бы, чтобы ты к нему вернулась. Можешь ли сказать мне, что не позволяет тебе возвратиться в родной дом?

– Я просто хочу остаться здесь. – Она даже не повернулась в мою сторону.

– И какие же причины удерживают молодую девушку в замке Ройтенбаха? – спросил я ее. – Потому что какие-то причины должны быть, верно?

– Я не обязана отвечать на ваши вопросы, – голос ее оставался спокойным и отстраненным – будто ее не интересовало, что я могу ей сказать.

– Но я тебя об этом прошу. А потому, если не хочешь проблем для своего хозяина, советую отвечать на вопросы функционера Святого Официума, – добавил я чуть резче.

Видел, как она сжала губы. Однако ничего не ответила, хотя, сказать по правде, я ожидал возражений.

– Предпочту быть здесь, а не с отцом, который сразу примется сватать меня за кого-то из своих престарелых друзей или за их неотесанных сыновей.

Приняв во внимание, что в замке Ройтенбаха она соглашалась спать с конюхами, неотесанность, как видно, не была ей столь уж немила. Но я решил принять ее слова на веру.

– Значит, маркграф не принуждает тебя словом или действием оставаться в его власти? Верно?

– Именно так. – Она сорвала одуванчик и подула на него. Серебристые семена полетели по ветру.

– Дорогая Анна, порой человеку нелегко рассказать об ужасе или горечи, что лежат у него на сердце. И порой каждому из нас нужен друг, чтобы именно ему доверить свои страхи. Искренне, открыто и с надеждой, что друг никогда и никому не расскажет то, что узнал, если его об этом не попросить…

– И вы хотели бы стать таким другом? – На этот раз мне показалось, что девушка смотрит на меня не равнодушно, но враждебно.

– Я не хотел бы становиться твоим другом, Анна. Я уже твой друг, – подчеркнул я слово «уже». – Независимо от твоих мыслей или поступков. То, что ты думаешь обо мне, не имеет ни малейшего значения для приязни, которую я к тебе чувствую, и для помощи, которую, с Божьей милости, я хотел бы тебе предоставить.

– Наилучшей помощью будет, если вы оставите меня в покое, – ответила она.

Некоторое время мы прогуливались в молчании, Анна отбросила в траву стебель от одуванчика, с которого облетели последние семена.

– Видимо, ты думаешь, что смиренный инквизитор из Хеза ничем не может угрожать владетельному Ройтенбаху? Но, дорогая Анна, и не такие, как Ройтенбах, сгорали на кострах Святого Официума. Мне достаточно хлопнуть в ладоши, и здесь потемнеет от черных плащей и серебряных крестов. Обидеть одного из нас – будто обидеть саму Церковь. А обидеть того, кого мы опекаем, – все равно что обидеть нас самих… – Я подождал, чтобы она могла поразмыслить над моими словами. Это было не совсем честно, но я надеялся, что даже если слова мои не были правдивы – то истина эта ощущалась в моем голосе. – До меня дошли слухи, что в этом замке могут проходить еретические, богохульные ритуалы. Если ты что-то знаешь об этом, дитя, Инквизиториум обеспечит тебе безопасность и охрану. Не говоря уж о том, что обвинители получают часть имущества еретика. В знак признания своих заслуг перед матерью нашей Церковью, святой и единой.

Она остановилась и неожиданно взяла мою руку в свои ладони.

– Не делайте ничего, прошу вас, – сказала неожиданно мягко. – Клянусь всем, что ни на есть у меня в мире, жизнью своей клянусь, что здесь не происходит ничего, чего бы я сама не хотела. Если же мне потребуется помощь, я вам сообщу. И спасибо, что вы с такой скрупулезностью взялись исполнить просьбу моего отца. Мы нынче далеко друг от друга, и все же он мой отец, и я ценю, что вы ему помогаете.

Я пожал ее пальцы.

– Как пожелаешь, Анна, – ответил ласково.

Конечно, я мог спросить, по каким причинам она отдается конюхам, поварам и садовникам, но был уверен, что и на этот вопрос у нее нашелся бы заготовленный заранее ответ.

– Я слышал раньше эту фамилию: Хоффентоллер, – сказал Курнос, и на лбу его появились глубокие морщины задумчивости.

– Говори.

– Маврикий Хоффентоллер, – прикрыл он глаза, – попал в языческий плен во время последнего Крестового похода. Возвратился после тридцати семи лет…

– Это не тот, – махнул я рукой. – Прадед Матиаса погиб.

– Маврикий Хоффентоллер, герб Трехрогий Бык, – сказал Курнос.

– Это, третий рог у него, типа, был между ногами, ну, – зашелся смехом Первый. – Или, типа, кто видел быка с тремя рогами?

– Может, родственник? – раздумывал я, не обратив внимания на слова близнеца. – Двоюродные братья попадают в плен, один погиб, один вернулся?

– Этого я уже не знаю, Мордимер.

– А вот если, типа, единорог и бык того-этого, то что б с такого вышло? – спросил Второй.

– Ха! – сказал я самому себе, на этот раз игнорируя второго из близнецов.

Существовало три варианта решения. Первый – как я и сказал, Маврикий был кузеном прадеда Хоффентоллера, и тогда носил то же имя и тот же герб. Второй: тот, от кого Курнос слышал эту историю, ошибался.

Или же – что Матиас меня обманул. Только зачем бы ему это делать? Смерть в языческом плену, несомненно, была долей куда более славной, чем возвращение из него долгие годы спустя. Но тех, кого язычники, захватив, принуждали к тяжелой работе, никто не смел обвинять. Семьи пытались их найти и выкупить, даже много лет спустя.

Разве что… разве что пленники отрекались от Иисуса взамен сомнительной привилегии стать надсмотрщиками над своими товарищами по битвам. Вот это и вправду могло стать причиной для позора. Действительно ли прадед Матиаса был таким вероломным рыцарем, человеком слабого духа? Одним из тех, для кого искушение тленными богатствами оказалось сильнее надежды на избавление и воскрешение из мертвых при Господнем престоле.

Но что же такой отступник мог искать в нашей Империи после тридцати семи лет плена? Он ведь тогда был уже стариком… И не мог надеяться на теплый прием, разве что подготовил историю, должную доказать его невиновность и, кто знает, может, даже героизм.

Правда, тогда мой наниматель не скрывал бы факта возвращения деда, а гордился бы его отвагой.

– Где ты слышал эту историю, Курнос? – спросил я.

– А если бы что родилось от мужчины и свиньи? И если бы это была, типа, жёнка? Вот было бы сисек, чтоб тискать! – мечтал Первый.

– Подворье «Под Шелковым Платком», – ответил Курнос не раздумывая даже. – Двое дворян разговаривали о Крестовых походах.

Я знавал эту корчму, поскольку с ней была связана забавная историйка. Много лет назад неподалеку стоял городской эшафот, где как раз собирались казнить одного злодея и разбойника. Но подкупленная накануне молодая шлюшка подбежала к осужденному и набросила ему на голову платок, крича: «Он мой», – что согласно обычаю означало: преступник должен быть освобожден и отдан ей в мужья. К счастью, офицер стражи и чиновник бургграфа не дали себя обмануть. Злодея все равно повесили, а девке дали плетей под его дергающимся в последних корчах телом.

История, как я уже говорил, была забавной, но никак не могла помочь мне в деле Хоффентоллера.

– Услышал тогда хоть что-то еще? – спросил я у Курноса.

– Мы тогда уже пошли пить, – покачал он головой.

Вот и вся польза от памяти Курноса…

– Или от коровы, – не унимался Второй, – там, типа, вымя побольше…

– Останемся здесь еще на ночь, – решил я наконец. – И кто знает, не на дольше ли.

– Мордимеру нужно, понимаешь, поискать местный хлев, – засмеялся Первый.

– Или конюшню! – Второй закашлялся, регоча, и ударил себя по ляжкам от радости.

Я только глянул на них, покачав головой. Близнецы порой были полезны, однако слишком часто злили меня своим примитивным чувством юмора и простецкими нравами. Что ж, я нес крест товарищества с ними, как и множество прочих крестов в моей жизни, и уж поверьте – этот был относительно легок. Кроме того, что бы там ни говорили о близнецах, они, во-первых, обладали некоторыми уникальными способностями, а во-вторых, несмотря на маленький рост, действительно люто сражались. Мало кто умел настолько точно стрелять из арбалета, а своими ножами они порезали и закололи не одного противника. Я смотрел, как они хлопают друг дружку по плечам и смеются над своими шутками. Выглядели они столь невинно. Два веселых маленьких человечка с круглыми личиками, бледными глазками и уже изрядно заметными лысинками.

Не знаю почему, но с некоторого времени мне все сильнее казалось, что эти забавные песики однажды вцепятся мне в горло. И ради их же благополучия я надеялся, что сей момент наступит как можно позже.

– Даю вам день свободы, – решил я наконец. Они даже не обрадовались, поскольку слишком долго меня знали, чтобы понимать, что такие слова означают на самом деле.

– Близнецы в одну сторону, Курнос – в другую. Покрутитесь по селам, поболтайте в корчмах, попейте с местными. Хочу знать, о чем те говорят, что их беспокоит, что думают о Ройтенбахе… Не наливайтесь слишком сильно. И, – погрозил я им, – никаких глупостей. И, – погрозил им еще раз, – никаких девок.

Близнецы одновременно скривились – будто сговорившись.

– Никаких девок, – повторил я сурово. – Никакого мухлежа в карты или кости. Лучше не играть вообще, даже если вас пригласят. Вы поняли?

Они кивнули.

– Хорошо, что поняли, – подвел я итог. – И лучше обо всем этом не забывать, потому что шкуру с вас спущу.

Товарищи мои порой вели себя как непослушные псы. Ведь не без причины же близнецы отсидели свои шесть недель в холодных казематах. Однако они знали, что, во-первых, я их окормляю, а во-вторых, давно поняли, что во время расследований Мордимер Маддердин – человек, который не прощает ошибок и непослушания. Потому я надеялся, что они справятся со своей миссией. Как Первый, так и Второй всегда умели вызывать доверие у людей, особенно когда это были простецы. Да и Курнос, несмотря на свою зверскую и пугающую физиономию, умел притвориться добрым товарищем, коли знал, что такая игра ему поможет.

– Крепко же вы нализались. – Я глядел на них с отвращением.

Первый перднул, Второй – отрыгнул. И был это не тот ответ, на который я надеялся.

– М-м-мы кое-што з-с-снаем зато… – пробормотал Первый.

– Мы ж, типа, по работе напилис-с-сь, – добавил Второй точно так же косноязычно, но с явственной гордостью в голосе.

Нет, в таком состоянии с ними было не поговорить.

– Курнос, возьми-ка этих идиотов и сделай с ними что-нибудь. И пусть, как снова здесь появятся, будут трезвыми.

Я не думал, что это займет так много времени, но наконец они вернулись. Курнос – с довольной физиономией, зато близнецы сердитые и насквозь мокрые.

– Хм-м? – глянул я на Курноса.

– Бросил их в ров, – пожал тот плечами.

– Протрезвели?

– Ага, – Первый и Второй произнесли это хором, обогнав Курноса.

– Как я рад, – произнес я с деланым энтузиазмом. – Водоросли стряхни, – глянул в сторону Второго.

Тот сунул пятерню в волосы, вытащил пучок зеленых, скользких, спутанных нитей.

– Ну, слушаю.

– Девки пропадали, – сказал Первый. – Четыре, – выставил пальцы.

– Как это – пропадали?

– Да вот: пропадали. Пошла такая пасти козу и не вернулась. Ну, типа, например…

– Молодые?

– Моло-о-о… – Первого внезапно стошнило, – …о-одые. Прости, Мордимер.

Он сблевал еще раз, закончил со вздохом облегчения и с улыбкой. Выплюнул кусочек мяса, застрявший между зубов.

– За что Господь меня карает? – спросил я, не дожидаясь ответа.

– Все молодые, но только об одной говорили, что типа красивая, – добавил Второй.

– Когда пропали?

– С весны.

– Все как одна селянки?

– Типа селянки.

– Ступайте и проспитесь. Завтра еще поговорим.

Они вышли, а я остался с Курносом. Сел чуть поодаль от него, хотя навряд ли это помогло бы: вонь, бьющая от его тела, казалось, наполняла всю комнату.

– А у тебя что?

– Слышал о трех девках.

– Может, тех самых?

– Нет-нет, – покачал он головой. – Все были из одной деревни. Три сестры. Тринадцать, четырнадцать и пятнадцать лет. Пошли на речку и не вернулись.

– Утонули, – рискнул я предположить.

– Ага, – проворчал он. – Там и кота не утопишь.

– Я слышал когда-то такую историю о трех девочках. Одна начала тонуть, вторая пошла ей на помощь, и та утянула ее под воду, третья пыталась спасти двух остальных. Не выплыл никто.

– Я же говорю – там даже кота не утопишь, – напомнил он мне обиженным тоном.

– Может, случилось все после дождей и река разлилась? – спросил я, поскольку знавал, как мелкие ручейки превращались в опасные и ревущие реки, полные водоворотов и предательских ям.

– Нет, – ответил он решительно. – Говорят, что тогда река была, как и нынче. А нынче ее можно по камня перейти, не замочив ног.

– И что об этом говорят в селе?

– Как обычно, – пожал он плечами. – Одни – что твари из лесу их поймали, другие – что убежали с любовниками…

– Ну да, – прервал я его, – особенно та, самая младшая.

– Третьи вообще болтают, что они в город ушли искать лучшей жизни.

– Итого пропало семь девушек – по крайней мере, о семи мы знаем. Это ли не странно, Курнос?

– Он их похищает? Хотя у него – красивейшие дворянки? Как-то оно не срастается…

– Но мы ведь помним такие дела.

– Ага, помним.

Молодые девушки были прекрасными объектами для темных ритуалов. Я слышал об аристократке, которая любила купаться в крови невинных девиц, поскольку – как утверждала – это придавало ее коже шелковую мягкость и удлиняло жизнь. Да и я сам как-то распутал дело красивой и умной девицы, которую собственный отец жаждал принести в жертву, исполнив демонический обряд. Знал я и то, что некоторые чернокнижники платят вызываемым демонам именно жизнью, сердцем или кровью девственниц.

Вот только Ройтенбах не казался чернокнижником. Правда, внешность бывает обманчивой, а я – отнюдь не всеведущ. Получалось, что мы обнаружили след, который стоит проверить. И я решил, что для проверки есть смысл применить методы, которыми я всегда пользовался очень неохотно. Ждало меня странствие, в котором спутниками моими становились молитва и жестокая боль. Это не стоило пятисот крон, полученных от Хоффентоллера, которые, к слову, в любом случае уже перешли в мою собственность. Но такова была цена моих сомнений. Кое-кто из инквизиторов обладает талантом, позволяющим видеть мир, скрытый от взглядов прочих людей. Мы не часто пользуемся этой способностью, поскольку всякое подобное путешествие – угроза жизни, оно приводит к смертельным опасностям для души и высасывает жизненные силы. Но мне сложно было противиться впечатлению, что в замке Ройтенбаха не все так, как должно выглядеть на первый взгляд. Я не мог приказать маркграфу предоставить свой замок для проверки, но мог провести эту ревизию так, чтобы он о ней не имел ни малейшего представления.

Я приказал Курносу остаться, поскольку инквизиторская молитва приводит к такому измождению организма, что на несколько часов я сделаюсь слаб, будто новорожденный котенок, и речи не будет, чтобы кому-то противостоять, случись что. Я, правда, не думал, что Ройтенбах прикажет меня убить, однако не хотел рисковать без нужды.

Я обнажился по пояс, поскольку знал, что скоро мой кафтан и рубаха будут залиты кровью и блевотиной. Преклонил колени. Курнос уселся в другой части комнаты, ковыряясь кинжалом в зубах и вопросительно поглядывая на меня. Знал, свидетелем чего он станет через минуту, и я раздумывал, будет ли вид моего страдания ему противен, пробудит ли удовлетворение или заставит обеспокоиться. Ха, беспокоящийся о другом Курнос! Это звучало странно, но я не забыл, что как минимум единожды мой товарищ вытащил меня из смертельного дельца.

Я прикрыл глаза: нужно было сосредоточиться на молитве, и ничего, что случится вовне, не должно помешать мне, когда я пересеку врата, отделяющие мир материальный от мира духовного.

Во мне неизбывно живет граничащее с убежденностью опасение, что однажды я слишком заиграюсь. И что тогда случится? Наверняка на земле останется мое мертвое тело, а дух станет блуждать в замирье, с каждым мигом все больше и больше забывая, кем он когда-то был. Что произойдет после – наверняка этого не знал никто. Возможно, дух расточится во мраке замирья? Или я сделаюсь одним из тех пугающих облачков тьмы, бесформенным враждебным созданием, что обитают в пустоте?

Так или иначе, а следовало в очередной раз рискнуть. И Бог свидетель, я делал это не ради Хоффентоллера или его дочки, которые заботили меня не больше, чем садовый бурьян.

Мне важно было выполнить задание. Я рисковал жизнью ради истины, которую жаждал познать, ведь и Писание говорит: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»[13]. А еще в память мою запали слова одной из поэм мастера Риттера, в которой он писал: «Лишь истина прекрасна – скажут вам, И лишь ее любить достойно нам»[14].

– Отче наш, – начал я, – сущий на небесах, да святится имя Твое…

Глаза мои были до боли зажмурены. И вскоре появились красные отблески. Потом в тех красных отблесках я увидел комнату и коленопреклоненного Мордимера, молящегося с лицом, застывшим в ожидании боли.

– Да будет воля Твоя, как на небесах, так и на земле…

Я всегда надеюсь, что в очередной раз боль не придет. Но она вплывает в протоки моего разума, будто истерзанная штормами галера с багровыми парусами. Вот и теперь она ударила со столь страшной силой, что едва не лишила меня дыхания. И, как обычно, пришла, когда на кратчайший миг мне показалось, что нынче она минует меня.

И я знал: если перестану молиться, меня ждет судьба куда худшая, чем боль молитвы.

– И дай нам силу, чтобы мы не простили обидчиков наших… – Я слышал, как молитва превращается в отчаянный стон. Боль же усиливалась с каждым мигом.

Я отвел взгляд от скорчившегося Мордимера, у которого из носа, в сложенные в молитве руки, текла кровь. Выплыл из замковых комнат, и полупрозрачные стены пропустили меня столь же легко, как если бы сотканы были из серой паутины бабьего лета. Я же направлялся в место, в котором приметил пятна тьмы, сочившиеся злом. Это были подземелья замка. Я видел застывшие у стен фигуры с неестественно вывернутыми конечностями и с гигантскими головами. Тянули они ко мне руки в некой безумной надежде, и я не понимал: хотели, чтобы я вырвал их из плена, или, наоборот, жаждали поймать и удержать меня, обречь на вечное страдание. Не были настолько сильны, чтобы меня схватить, но их боль и тоска, казалось, ставили невидимые барьеры, сквозь которые мне с каждым мигом было все труднее пробиваться. Теперь я уже не плыл спокойно, как в кристально чистом воздухе, но протискивался – с трудом, словно пытаясь плыть против течения.

И внезапно я увидел стену, огненную стену, а в пламени проявлялись бородатые лица, искаженные ненавистью. Этого препятствия я не сумел бы преодолеть. Мог, конечно, попытаться. Точно так же, как мог пытаться прыгнуть в костер. Тогда погибло бы лишь мое тленное тело, а здесь я мог лишиться своей бессмертной души. Поэтому мне пришлось отступить. Я лишь вознесся над замком, и покрутил его, словно тот был детской игрушкой – присматривался к нему со всех сторон. Все выглядело обычно и невинно – кроме той огненной стены, неприступной для меня.

Следовало возвращаться, поскольку нельзя надолго оставаться вне своего тела и бродить в пугающей пустоте замирья. Я вплыл в комнату, где окровавленный Мордимер возводил к потолку глаза, в которых замерла боль. Лицо его было искривлено и перекошено страданием.

И внезапно я оказался в собственном теле. Повалился, будто тряпичная кукла, прямо в лужу крови. У меня ничего не болело, но от самого воспоминания о перенесенной боли – парализовал страх.

– Давай, давай…

Курнос придержал меня, оттащил в сторону, усадил в кресло. Смочил в тазу тряпицу и стер мне кровь с лица. Потом вынул из-за пазухи бутылочку и приложил к моим губам.

– Вот так, крепкая, пей.

Я закашлялся, поскольку водка и вправду была крепкой. Едва не сблевал, но Курнос влил мне в глотку следующий глоток. И еще один.

Я почувствовал себя чуть лучше, но знал, что все равно пока не могу разговаривать. Хотел только спать.

– Спать… – удалось мне шевельнуть губами.

Курнос перенес меня на постель и укрыл одеялом.

– Подожду здесь, – пообещал.

Словно сквозь туман, я видел, как он усаживается в кресло и закидывает ноги на низкий столик. Потом сознание мое медленно угасло.

Она сидела надо мной, положив прохладную ладонь мне на лоб. Когда я открыл глаза, увидел ее обеспокоенное лицо. Зеленые, миндалевидные глаза были заплаканы. Я знал, что это лишь сон: он повторялся слишком часто, чтоб не помнить о его истинной природе. Но я хотел, чтобы он продолжался. Хотел никогда не просыпаться.

Но – проснулся. С раскалывающейся головой и тошнотой.

Курнос сидел в кресле и дремал, посвистывая носом. Однако едва я приподнял голову – открыл глаза.

– Лучше? – спросил.

Я раздумывал: кивнуть или ответить. Потом решил, что если смежу оба глаза, то этого будет вполне достаточно. Он подошел ко мне и присмотрелся внимательней.

– Выглядишь, будто тебя кто съел и высрал, – проворчал. – Помрешь от этого однажды, Мордимер.

Да, я был согласен с его точкой зрения. То есть не знал, как выгляжу, однако знал, как себя чувствую, и был уверен, что одно из этих странствий окажется последним. Видать, я был уже на пределе своих возможностей, на пределе того, что могло выдержать мое тело. С того момента, когда я вернулся, прошло несколько часов сна, а я все еще не был в силах самостоятельно привстать, чтобы опереться спиной о подушки. Все еще не мог громко говорить, и даже сама мысль, что придется напрягать гортань, шевелить языком и губами, казалась мне нестерпимой. Я лежал, всматриваясь в темный потолок. И даже это казалось мучительным, но притом я страшился закрыть глаза, словно именно взгляд, будто якорь, удерживал меня на этом свете.

Странно, но, несмотря на то что Курнос стоял подле меня, я не ощущал окружающей его характерной вони. Я утратил обоняние? Ведь сама мысль о том, что мой товарищ мог искупаться, казалась мне абсурдной.

– Хочешь еще глотнуть? – Курнос встряхнул флягой – внутри булькнуло.

– Нет, – удалось мне прошептать, поскольку я опасался, что, если не скажу ничего, он напоит меня противу моей воли, а от самой мысли о водке, ее вкусе и запахе меня выворачивало наизнанку. – Еще спать…

Когда я открыл глаза снова, увидел Курноса, сидевшего там же, где и прежде. Теперь он не спал, а обрезал ножом мозоли на правой пятке. Под креслом лежали черные от грязи портянки и сапоги. Смрад ворвался в нос, я же, едва ли не впервые в жизни, искренне обрадовался, почувствовав тот запашок Курноса, что напоминал вонь разлагающегося трупа. Значит, я не утратил обоняния!

Я сел и опустил ноги на пол. Чувствовал себя уже куда лучше. Все еще ослаблен, но, по крайней мере, мог двигаться без боли и без боязни, что вот-вот рухну.

– Ну, живешь, братка, – проговорил Курнос ласково.

– Бог дал, – я поднялся и потянулся к кувшину с вином. Сделал несколько глотков – полегчало.

– Маркграф спрашивал о тебе. Я сказал ему, что ты болен. Он даже за доктором хотел послать, я сказал, что не надо.

– И правильно. Ладно, Курнос, ступай. Только это забери, – я указал на сапоги, портянки и куски срезанной кожи да ногтей.

Он вышел, а я мог в спокойствии поразмышлять над своим видением. В подземельях замка таилось зло. Там застыли боль, ненависть и смерть. Но видения, приносимые нам молитвой, не всегда дают ответы на вопросы, которые мы задаем. У меня не было предмета, который смог бы послужить мне проводником и который доставил бы меня к месту богохульных ритуалов (если, конечно, те вообще происходили).

Да и что из того, что в замковых подземельях было столько боли? Казематы ведь и служат для заточения – и пыток – узников. Возможно, это просто души людей, осужденных Ройтенбахом и его предками, души, что отпечатались в стенах мрачного, исполненного болью узилища? Может, там когда-то была пыточная, где добывали – огнем и железом – признания, где ослепляли, ломали руки и ноги? Может, некоторые узники умирали там от голода и старости? И тогда это именно они, вернее – их воспоминания явились моему внутреннему взору в образе тел, скорченных от невероятной боли, полных страдания и тоски.

Но меня беспокоило видение огненного барьера, сквозь который не смог проникнуть мой разум. Скорее всего, в этом месте находился тайный проход, прикрытый с помощью черной магии. Но с тем же успехом это могла оказаться древняя магия времен основания замка. Я знал, что в стародавние времена некоторые из родов пользовались услугами чернокнижников, чтобы спрятать определенные места от любопытных глаз. Ведь и Святой Официум возвысился именно потому, что несколько сотен лет назад слишком многие из людей стали отходить от учения Иисуса, соблазняемые мощными темными силами. И заданием инквизиторов вот уже который век была безжалостная битва с этими силами и их человеческими сторонниками.

Словом, барьер мог быть возведен не вчера и не год назад, а лет эдак пятьсот назад. Из того, что мне было известно, замок Ройтенбаха выстроили через десять веков по пришествии Христовом. И хотя после наверняка пристраивали новые этажи, меняли его и укрепляли, подземелья могли оставаться в почти неизменном виде.

Я мог потребовать проверки, для чего пришлось бы просить официальное разрешение в Инквизиториуме, но требование, опирающееся на столь слабые основания, было бы безумием, а ошибка дорого бы мне стоила. Кроме того, следовало всегда задумываться, не пошел ли я по ложному следу. Молитвенные видения были слишком непросты, я мог не до конца уразуметь значение некоторых знаков и символов.

Ну что ж, мне с неудовольствием пришлось признать, что мои боль, страх и то, что я рисковал жизнью, на этот раз оказались напрасны. Я ничего не узнал и ничего не достиг. И пройдут долгие месяцы, пока я снова отважусь на путешествие в замирье, если вообще когда-либо рискну предпринять такую попытку.

Правила вежества требовали, чтобы я просил маркграфа продлить мое пребывание в замке. Он прекрасно понимал, что именно так я и сделаю, я же прекрасно понимал, что он не сумеет отказать мне в столь вежливой просьбе.

– Конечно, мастер Маддердин. – Ройтенбах даже не дал мне понять, что ожидал подобного поворота дел. – Чувствуйте себя как дома!

– Спасибо, господин маркграф. Это большая честь для меня…

Он кивнул, словно это было совершенно очевидно.

– У вас крепкая голова, господин Маддердин, – сказал мне. – На святого Иоанна я всегда устраиваю в замке соревнования для самых ярых питухов. Если Бог позволит вам в тот день находиться рядом – сердечно вас приглашаю.

– Ха, воспользуюсь без раздумий, – рассмеялся я, ибо, беря во внимание щедрость маркграфа и качество его вин, соревнования эти должны были выглядеть и вправду превосходными.

– Что же вы намереваетесь делать нынче, если позволено будет спросить? Может, выберетесь на охоту? Ловчие донесли мне, что в околицах видели тура.

– А разве туры не находятся под императорской защитой?

– А разве голова этой твари не прекрасно бы смотрелась на стене?

Ну конечно, вздохнул я мысленно, так туры и вымирают, несмотря на опеку Светлейшего Государя.

– Увы, господин маркграф. Нынче я намерен проведать Хоффентоллера и убедить его, чтобы он примирился с утратой.

– Буду вам благодарен, – сказал Ройтенбах, хотя я был уверен, что доверяет он мне не больше, чем доверял бы окрутившейся вокруг запястья змее.

– В таком случае позволю себе откланяться, господин маркграф. Наверняка – до вечера, – поклонился я вежливо.

– Верю, что вы – человек чести, – произнес высокопарно Ройтенбах, когда я был уже у дверей.

Я оглянулся и взглянул ему прямо в глаза.

– Я инквизитор, – ответил холодно. – А инквизиторы даже честь свою, коли случится такая потребность, приносят на алтарь славы Господней.

Видел, что ответ мой его нисколько не удовлетворил.

– И все же я вам верю, – сказал он медленно. – Хотя мне и непросто делиться тем, о чем скажу, с другим человеком.

– Я весь внимание, господин маркграф.

– Я хочу жениться на Анне, – сказал Ройтенбах. – Хотя и знаю о ее… – оборвал он себя, и глаза его подернулись поволокой, – …флиртах, на которые она пускалась лишь затем, чтобы возбудить мою ревность. Женские хитрости… – засмеялся принужденно.

Я не ответил ему взаимным смехом, поскольку общение со слугами не пристало дворянке независимо от того, капризна она или нет и что именно таким общением стремится доказать.

– Прошу принять мои искренние поздравления, маркграф, – ответил я равнодушно.

– Спасибо, – отозвался он. – И я надеюсь, что у вас будет возможность сообщить Хоффентоллеру о моих намерениях. Для простой дворянки это большая честь – сделаться маркграфиней Ройтенбах.

– О, несомненно, – согласился я со всей серьезностью и уважением в голосе. – Я уверен, что Хоффентоллер оценит честь, которой удостоится его дом. Ибо это хоть и древний род, но бедный, верно?

– Древний, – махнул рукою Ройтенбах. – Наверняка он вспоминал о Маврикии Хоффентоллере и Крестовом походе?

– Прадед, верно? Прославлен несокрушимой верой, погиб в языческом плену.

– Именно. А погиб он потому, что дед Хоффентоллера пропил и проиграл в кости деньги, которые получил на выкуп от императора.

– Печально, – сказал я. – А не было у него кузена с тем же именем?

Ройтенбах глянул на меня удивленно.

– Откуда бы, – ответил. – По крайней мере, мне о том ничего не известно.

Он повернулся к окну, тем самым дав понять, что наш разговор закончен.

– Доброй дороги, – сказал еще.

Я вышел, раздумывая, обманул ли меня Матиас (но какова была цель?) или попросту дворяне, чей разговор подслушал Курнос, ошиблись. Но одно я мог сказать наверняка: Маврикий Хоффентоллер был прадедом моего нанимателя. Но вот что с ним произошло – этого я не знал.

Впрочем, может, те дворяне Курноса были правы? Может, и вправду Маврикий вернулся через много лет сломленным пленом стариком, а семья скрыла сей факт, намереваясь поддерживать перед соседями легенду о несокрушимом сподвижнике веры, умершем мученической смертью? Я слыхал о таких историях, и они не обязательно повествовали о Крестовых походах. За годы инквизиторской практики я научился тому, что многие дворянские роды из поколения в поколение скрывали постыдные тайны, если те касались более или менее близких родственников. То кто-то из сыновей слишком походил на конюха; то дедуля в молодые годы предпочитал компанию плечистых пареньков, а не местных дворянок; то прадеду после битвы прислали кудель и заячью шкуру.

О таких вещах стараются не говорить вслух.

Хоффентоллер и вправду был соседом Ройтенбаха. Их земли граничили, а путешествие верхом от замка последнего ко двору первого я завершил еще перед наступлением полудня. Я уже чувствовал себя неплохо, радовался свежему воздуху и чудесной поездке. Пересек реку (и если она была той, о которой вспоминал Курнос, то и вправду в ней было непросто утопиться) и въехал в расположенное у березовой рощи подворье Хоффентоллера.

У Хоффентоллера был большой деревянный дом, окруженный редким частоколом – наверняка оставшимся от прошлых злых времен, когда в провинции то и дело вспыхивали мятежи и восстания. Дом, как я и сказал, был большим, но одноэтажным – выделялась здесь лишь башенка с развевающимся на ветру знаменем. На нем был герб рода – Трехрогий Бык. Теперь я мог видеть, где у него этот третий рог находился. А вырастал тот между глазами.

Ворота были отворены, во дворе я приметил троих слуг, в грязной луже вылеживалась пара свиней, десяток-полтора кур искали червячков. За всем этим присматривал седой пес с линялой шкурой и печальным взором. Ну что ж, неудивительно, что Анна предпочла сменить свой дом на замок маркграфа.

Когда я въезжал в ворота, слуги глянули на меня. Да и пес поднял башку и слабенько гавкнул, после чего счел свой долг выполненным и положил голову на лапы.

Я спешился.

– Ступай сюда, живо! – крикнул одному из людей Хоффентоллера, молодому парню, что походил на стоявшую на задних лапах ласку. – Коня в конюшню, накормить, напоить, почистить. Увижу хоть одно пятно на шкуре – прикажу дать плетей. Понял? – Я кинул ему повод.

– Господин дома? – спросил я старшего из слуг.

– Ага, дома.

– Веди. – Я подошел к нему, а поскольку тот не отреагировал, ударил его в ухо. Не сильно, но так, чтобы он вышел из ступора, в который, как видно, впали все присутствующие. – Веди, говорю!

– Да, да, милостивый сударь, позвольте! – очнулся слуга.

В темных сенях пахло подгнившим деревом. Господом готов поклясться, однажды Хоффентоллер проснется без крыши над головой или, что хуже, с крышей на голове. Из сеней мы вошли в большую комнату с квадратным столом посредине. В камине горели толстые березовые поленья. Я осмотрелся и увидел на стенах старые выцветшие ковры и несколько портретов. Ковры наверняка когда-то стоили дорого, но теперь нити истончились, а цвета – сделались бледны. Картины же казались закопченными и засиженными мухами, золоченые рамы сделались грязно-желтыми. В трех мужских портретах воображение находило несомненное семейное сходство с Матиасом. Особенно внимательно я присмотрелся к портрету, что висел слева. Мужчина, изображенный на нем, обладал суровым взглядом, острыми чертами лица и усами, словно пики. Неужто Маврикий Хоффентоллер, участник Крестового похода?

Я отодвинул кресло и уселся.

– Скажи, что прибыл Мордимер Маддердин, инквизитор, – приказал я слуге.

– Инк… – охнул тот.

– Мне повторить?

– Уже, уже бегу…

Прошло несколько минут, и в комнате появился хозяин. В буром кафтане, кожаных штанах и коротких сапожках. Когда я взглянул ему в лицо, увидел, что он кажется усталым. Я поднялся.

– Мастер, – усмехнулся он и протянул руку. Я пожал его ладонь. – Как же я вам рад. Съедите что-нибудь? Выпьете? Гость в дом – Бог в дом, как говорят.

– Охотно, поскольку поездка пробудила во мне аппетит.

– Прикажу что-нибудь приготовить, – Хоффентоллер повернулся к старому слуге, и тот пошлепал в глубь дома. – И вытяни из погреба вино, – крикнул хозяин ему вслед. – Да наилучшее!

– Садитесь, прошу, садитесь! – повернулся ко мне. – Расскажите, что вам удалось разузнать.

– Не стану скрывать: немного, – вздохнул я. – Поболтал с Ройтенбахом, расспросил вашу дочку и пообещал ей свою помощь, но все впустую.

– Он не хочет ее отпускать? – Хозяин взглянул на меня внимательней.

– Напротив. Это она не желает расставаться с маркграфом. И, сказать по правде, думаю, что она искренна в своих желаниях. Более того, Ройтенбах хочет взять ее в жены.

Хоффентоллер грянул смехом. Я слегка нахмурился, поскольку, признаюсь, ожидал вовсе не такой реакции.

– Забавно! – ударил хозяин себя ладонями по бедрам так, что аж гул пошел.

Слуга внес на подносе бутылку и два серебряных кубка. Матиас откупорил вино и плеснул каждому из нас.

– Ваше здоровье, господин Маддердин, – поднял кубок.

– О нет, так не годится, – запротестовал я. – Сперва – за здоровье хозяина.

Мы выпили до дна, и я едва сдержался, чтобы не скривиться. Если это было лучшее вино из подвалов Хоффентоллера, то каково же на вкус худшее? Хотя, может, меня разбаловали прекрасные напитки Ройтенбаха…

– Мастер Маддердин. – Хозяин положил руки на стол. – Я хочу получить назад дочку. Что посоветуете?

Вот ведь упрямец. И что я мог ему посоветовать? Штурмовать замок? Да-а, атакуя маркграфа с этим астматичным слугой и старым псом во главе, мы бы произвели фурор и вызвали бы всеобщий энтузиазм. Обращаться с мольбами? Ни Анна, ни Ройтенбах не казались людьми, которые изменили бы принятое решение под влиянием слез ближних. Что, кстати, представляло их с лучшей стороны.

– Самое большее – молиться.

– Ну, это прекрасный совет за пятьсот крон, – рявкнул он.

– Господин Хоффентоллер, примите во внимание, что я ничего вам не обещал, – пояснил я спокойно. – Кроме того, все может измениться. Я останусь у маркграфа еще на несколько дней и, может, открою нечто, что позволит мне вытащить вашу дочь. Вот только, насколько я знаю жизнь, раньше или позже она к нему возвратится.

– Это уже не важно, – пробормотал он. – Я ее сумею убедить.

Вот же! Человек, верящий в дар убеждения. Но я осмеливался полагать, что вера эта зиждется на весьма хрупком основании. Разве что он намеревался запереть дочь в чулане или быстро выдать замуж.

– А вы узнали о чем-нибудь… – голос его стих и прервался. – У вас есть какие-то подозрения… сомнения?

– О богохульных еретических обрядах? Об этом рано говорить, господин Хоффентоллер. Скажите, однако, откуда взялась идея, будто Ройтенбах мог бы участвовать в столь отвратительных деяниях?

Конечно, я знал откуда. Соседская ненависть. Старая, как мир, и горькая, словно полынь. Была, есть и будет. Не стану утверждать, будто Инквизиториум не пользовался многократно сей человеческой слабостью: многие дела мы прояснили именно благодаря доносам. Порой соседи доносили на соседей, порой – дети на родителей, жены на мужей, кузены на кузенов, мачехи на пасынков, братья на братьев… И так далее и тому подобное.

Но Святой Официум уже давным-давно не впадал во грех несдержанности суждений, когда холодные сердца инквизиторов могло согреть лишь пламя, сжигавшее врагов Церкви. Теперь мы были менее вспыльчивы, более внимательны и спокойны. Доносы пробуждали наш интерес, но мы уже не летели вослед сказанным словам, подобно пчелам, стремящимся на мед. А здесь вообще невозможно было говорить об официальном доносе, поскольку Хоффентоллер лишь высказывал подозрение, предполагал, и только. Этого могло оказаться достаточно, чтобы заняться обычными мещанами или селянами, но наверняка не хватило бы, чтоб начать следствие против сеньора. Я же не намеревался рисковать, особенно если сам не был уверен, что в словах Матиаса содержится хотя бы толика правды.

– Откуда взялась идея… – повторил он за мной. – Да оттуда, что он обладает удивительной властью над женщинами. Словно околдовывает их или…

Я мысленно усмехнулся. Для власти над женщинами не было нужды прибегать к черной магии. Разве не хватало и того, что Ройтенбах – красивый мужчина, сильный мира сего и богатый дворянин? Конечно, кому-то вроде Хоффентоллера тяжело было уразуметь принципы, по которым живут женские души и сердца. Порой мне и самому это давалось нелегко, но я был всего лишь скромным инквизитором, который посвятил жизнь делам вечным, а не бренным.

– Выпьем, – вздохнул он и долил вина сперва мне, а потом и себе.

– Ну, давайте выпьем, – согласился я. – За Святую Землю и ее защитников.

– О да-да, – согласился он.

– Вы никогда не узнавали, что случилось с вашим славным предком? – спросил я, когда мы опорожнили кубки.

– Погиб. Как все те, кто не желал отречься от веры Иисуса. – Он размашисто перекрестился. – Благослови его Господь.

Персидские владыки, в чьих руках несколько веков оставалась Палестина, ненавидели христиан. Говоря откровенно, для ненависти у них были причины, поскольку христиане мечом и огнем обращали их подданных в свою веру. Но эти язычники исповедовали исключительно отвратительную веру, приносили в жертвы людей, призывали демонов, чтили темных богов. Некогда я и сам имел случай увидеть персидского демона, который, приняв чужую личину, отправился в самый монастырь Амшилас, и не было это происшествием, которое я вспоминал так уж охотно. Персидские святыни оставались местом ужасающих культов, персидские колдовские книги и поныне считались самыми опасными, а персидских волшебников всегда полагали мастерами магии. Не знаю, сколько было в этом правды, а сколько – фантазии, коренившейся в невежестве, однако участники Крестовых походов охотно рассказывали об ужасающих ритуалах, в которых им приходилось быть как свидетелями, так и жертвами. И если Маврикий Хоффентоллер сохранил в плену неколебимую веру, то воистину был он человеком или достойным уважения, или безмерно глупым.

– Семья не пыталась его выкупить?

– За что? – фыркнул мой хозяин. – Даже если бы они продали все, чем владели, все равно не хватило бы.

До сих пор я не задумывался над этим, но теперь задал себе вопрос: откуда Хоффентоллер взял деньги, чтобы выкупить из ломбарда украшения, а заодно и оплатить услуги вашего нижайшего слуги? Продал кусок леса? Часть поля? Может, занял у кого-то, кто также жаждал гибели Ройтенбаха? Или соседи вошли в заговор против маркграфа, чтобы после скупить по низким ценам его конфискованные Инквизиториумом владения? Как знать, однако ж Ройтенбах наверняка крепко достал местных дворян, без меры трахая их сестер и дочерей. Да-да, всякий мужчина должен понимать, что своего змея стоит держать на коротком поводке, ведь в ином случае тот может стать причиной немалых проблем.

Мы прикончили бутылку, и я поднялся, чтобы попрощаться. Правда, Хоффентоллер приглашал меня на обед, однако я предпочел бы возвратиться и поесть у Ройтенбаха, а не испытывать судьбу тем, что приготовят мне здесь. Ибо, если еда была того же качества, что и вино, у меня могло случиться расстройство желудка.

Хозяин провел меня к воротам, линялый пес проследил за нами взглядом еще более печальным, чем прежде, а одна из свиней попыталась почесаться о мою ногу. Я отогнал ее пинком.

– Сами видите, как мы тут живем, – жалобным тоном сказал Хоффентоллер.

Я же пожал ему на прощание руку и прыгнул в седло. Впереди меня ждала чудесная прогулка, и я решил воспользоваться этой оказией. Не подгонять коня, поскольку к Ройтенбаху, Анне и их тайнам я тоже особо не спешил – как и к Курносу с близнецами.

Я проехал без малого милю, когда из-под куста на меня выпрыгнул худой парень с лицом, схожим с мордочкой ласки. Тот самый, который работал в имении Хоффентоллера. Скакун мой испугался, и я с трудом сдержал его, чтобы не встал дыбом.

– Гвозди и терние! – выругался я, потянувшись к плетке.

– Нет, господин, нет! – закричал парень. – Не бейте зверушку!

– Я не его собирался бить, – ответил я, усмехнувшись, поскольку меня позабавило простодушие слуги и то, что он осмелился встать на защиту коня. – Чего хочешь?

– Вы ведь инквизитор, господин, правда?

– Инквизитор.

– Дайте пять дукатов, и скажу вам нечто такое, что Иисусе нам помоги!

– Пять дукатов? Мальчик, да ты сдурел. Уйди с дороги.

А поскольку он не послушался, я ударил лошадку пятками. Та легонько столкнула слугу с дороги.

– Три дуката, господин? – парень побежал рядом.

Я ускорил шаг лошади.

– Ну хоть дукатик! – закричал он.

Я натянул вожжи.

– Говори, – приказал, – а я посмотрю, стоит ли это дуката.

– Он там, знаете? Сидит в подвале. Старый, высохший и с таким лицом, что…

– Кто, мечом Христа…

– Прадед моего господина.

– Ты сдурел, – ответил я. – Ему должно быть сто пятьдесят лет.

– Дед господина им занимался, потом отец господина, а теперь сам господин тоже. И госпожа. Я ничего не видел, я только раз зашел, потому что их милость двери не притворили. Заставили потом на распятии и Библии поклясться, что я никому не скажу.

– Отпускаю тебе эту вину, – сказал я великодушно.

Вынул из кошеля дукат и кинул ему. Парень ловко подхватил монету, дохнул на нее и спрятал за пазуху.

– Никому ни слова, – приказал я. – Предашь – и попадешь на стол к палачу. Понял?

Тот кивал истово.

– Теперь возвращайся к твоему господину. А ночью проведешь меня в подвал и покажешь, что видел.

– Нет, господин, прошу вас…

Я спрыгнул с седла, схватил парня за горло. Так сильно, что он захрипел, но я при этом оставался аккуратен – чтобы не причинить ему вреда и не оставить следов.

– Будет, как я сказал, – сообщил я ему. – Останешься послушным – и получишь еще один дукат.

Когда он услыхал эти слова, глаза его аж засияли от алчности. Несмотря на испуг.

– Если попытаешься сбежать, живьем шкуру сдеру. – Я дал ему минутку, чтобы он хорошенько понял, о чем я говорю – и что говорю совершенно серьезно. Потом я отпустил парня. – Ну, ступай уже и не хвастайся деньгами, потому что сразу начнут спрашивать, откуда они у тебя. И еще одно: даже если все нынче станут пить, ты – не пей…

Я не знал, что об этом и думать. Парень точно не врал, но ведь невозможно, чтобы Маврикий Хоффентоллер, участник Крестового похода, был жив. Конечно, временами доходили слухи о столетних старцах, но никто и никогда не слыхивал о старце стопятидесятилетнем! В наше время считают пожилыми мужчин на пятом десятке. Я подозревал, что Матиас, например, может прятать от мира своего больного на голову деда или отца (а такие вещи случались). И когда бы не тот короткий разговор двух дворян, о котором мне рассказал Курнос, я наверняка не стал бы расследовать это дело, посчитав его совершенно неправдоподобным. Однако я помнил о словах дворян, утверждавших, что Маврикий вернулся из Крестового похода. Может, он заразился там одной из ужасных болезней Востока? Но в таком случае как он мог прожить столько лет, несмотря на терзавшую тело хворь?

Все это было слишком таинственно, а ваш покорный слуга всегда ненавидел тайны. Люблю, когда все проясняется, а всякий фрагмент становится на свое место. Таким уж я родился, что тут поделаешь…

Я снова повернул к подворью. Хоффентоллеру сказал, что, если тот позволит, охотно проведу вечер и ночь в его доме, поскольку общество маркграфа не слишком-то мне и нравится. Дворянин обрадовался, посчитав мои слова правдой, и приказал готовить ужин. Тянущееся время мы окропляли вином, и я старался, чтобы хозяин не пропускал ни кубка. Поэтому к еде он садился уже на крепком подпитии, хотя все еще держась в сознании. Я же надеялся, что это быстренько изменится, поскольку чуть ранее вынул из своей переметной сумы баклагу со сливовицей.

– Нет ничего полезнейшего перед едой, как взбодрить аппетит, – начал я и сделал вид, что от души глотнул. – Ну, до дна, господин Хоффентоллер!

Тот послушно приложился. Выпил кубок в три больших глотка. Выдохнул и фыркнул.

– Вот же ж, мать ее! – встряхнулся. – Хорошо, едрить! Креп-пкая.

Он встряхнулся снова, а потом глянул на меня:

– Богом клянусь, лучше б она умерла, чем ушла к Ройтенбаху.

– Вы так сильно его ненавидите?

– Ведь с ней там, в замке, всегда может что-то случиться, а, господин Маддердин? – он хитро подморгнул мне.

Если он предлагал мне тайно убить дочь, то был либо не в себе, либо сильно пьян, либо совершенно ослеплен ненавистью. В любом случае я сделал вид, что не услышал его слов, а поскольку и вправду проголодался – принялся за еду. Пище было не сравниться с той, что подавали в замке Ройтенбаха, однако, во-первых, я нагулял аппетит, а во-вторых, цыпленок, запеченный в меду, и сочная утка были все же весьма недурны. Хоффентоллер же ел как-то без аппетита. Он лишь покачивался на стуле, время от времени бросая что-то в рот, однако большую часть времени всматривался блестевшими глазками в противоположную стену. Потому я снова наполнил кубки.

– За здоровье Светлейшего Государя! – крикнул.

– О да, да, – оживился он.

Ему удалось проглотить почти все – лишь пара капель упали на скатерть. Я долил, а поскольку бутылка закончилась, позвал слугу.

– Одна нога здесь, – приказал ему. – А мы, господин Хоффентоллер, за что сейчас выпьем?

– А-а-а? – не понял тот.

– Ну, за что же, как не за вас, – сказал я сердечно. – За здоровье и долгую жизнь. До дна!

На этот раз он не сразу попал кубком в губы, потому я встал и вежливо пособил ему. Подождал, пока посуда опустеет. Потом я сел и отрезал большой кусок цыплячьей грудки. Слуга принес бутылку вина и обеспокоенно поглядел на клюющего носом Хоффентоллера.

– Сколько у вас слуг? – спросил я его.

– Ну, щас скажу, – слуга отставил палец на левой руке. – Куно, Давидек, Дорота и ее сестра. Значится, пятеро будет.

– А Давидек, это тот, на ласку похожий?

– Ага, – раззявил он рот в усмешке.

– Вытяни-ка и для вас сколько-нибудь бутылочек. Господин Хоффентоллер разрешает.

– О, благодарю, ваша милость, – просиял слуга и отправился в сторону погреба быстрее, чем обычно.

Как раз наступили сумерки, когда все, кроме вашего нижайшего слуги, мертвецки перепились. Хоффентоллера я провел в постель, даже снял ему сапоги и накрыл одеялом. Пусть сладко спит. Потом я решил поглядеть, как там слуги. Все пятеро сидели за кухонным столом. Две женщины (одна постарше, другая – молодая) дремали, похрапывая, старый слуга и его товарищ рассуждали о чем-то столь невнятно, что едва разбирал отдельные слова.

– Готовы, ваша милость, – доложил Давидек.

– Тогда – вперед.

– Но ключ, ваша милость. К той комнате. У его милости он всегда на цепочке на шее.

Я раздумывал мгновение. Ежели, не дай Господь, Хоффентоллер очнется и заметит отсутствие ключа – будут неприятности. А я знал, что порой даже пьяные люди способны понять, что потеряли нечто чрезвычайно для них важное и ценное.

– Справимся и без ключа. От подвала же у тебя есть?

Он брякнул связкой у пояса и засмеялся пискляво.

– Даже не почувствовал, – кивнул на старика.

Тот же, как и его товарищ, уже не разговаривал, а сидел в печали. Я взглянул и заметил, что кубки их опустели. Наполнил те до краев.

– Со мною не выпьете? – приподнял я свой кубок.

– От’гожнев’пть?

Я проследил, чтобы они опорожнили кубки, и снова их наполнил.

– Идем, – кивнул Давидеку. – Высеки огонь и зажги свечу.

За комнатой, где мы беседовали с Хоффентоллером (он сладко спал, посвистывая носом), находились дверки. Давидек отыскал подходящий ключ, и мы спустились по лестнице. Свеча скверно пахла, видать, пчелиный воск был Хоффентоллеру не по карману, оттого он использовал сало. Ну, по крайней мере, давала она достаточно света.

– За коптильней, – прошептал мой проводник. Мы остановились перед толстенными дверьми из массивного дерева.

– Посвети-ка, – приказал я, склоняясь над замком.

В славной Академии Инквизиториума нас обучали самым разным умениям. Конечно, по большей мере тем, без которых инквизиторам не обойтись: умению читать и понимать книги, распознавать демонов и следы темной магии, обороняться от чар и сатанинских существ, вести допросы – как первичные, так и квалифицированные, сражаться голыми руками, с кинжалом и мечом. Ха, да целую книгу можно написать о тяжелом и изнуряющем обучении в Академии, куда попадали мальчишки, а годы спустя – выходили умелые инквизиторы. Однако наши мудрые наставники знали: порой инквизитору могут пригодиться и воровские таланты. Оттого обучали нас и непростому делу взлома замков. Нужный же инструмент я всегда имел при себе, исходя из разумного предположения, что лучше б сто раз он мне не понадобился, нежели хоть раз его не окажется, когда будет необходим.

Замок не был сложным, управился я быстро.

– Останься, – приказал пареньку, забирая у него свечку.

Толкнул дверь и вошел внутрь. Потом осторожно притворил дверь. Повел свечой вокруг, чтобы осмотреться в мерцающем свете желтого пламени. Помещение было небольшим, хотя и тщательно обустроенным. Стены завешаны коврами и шкурами, на пол брошен волчий мех. Мое внимание, однако, привлекло большое ложе с балдахином. Балдахин был опущен, на кровати кто-то лежал. Я не видел кто, лишь слышал тяжелое дыхание и чувствовал характерный запах старого больного человека. Поставил свечу на комод у постели, положил правую руку на нож, а левой медленно отодвинул занавес. И увидел его. Он тоже смотрел на меня, и в глазах его не отражались ни малейшая мысль, ни малейшее чувство. Был он стар, неправдоподобно стар. Худое лицо напоминало смятый лист бумаги, а на лысой, пестрой от старческих пятен голове росло три клочка седых волос, отчего он напоминал рогатого демона. Я взглянул на покоившиеся поверх одеяла руки. Они выглядели словно высохшие куриные лапки, и я был почти уверен, что хрупкие кости могут сломаться от одного прикосновения.

Я склонился над старцем.

– Ты слышишь меня? – прошептал ему. – Видишь меня?

Долгий-долгий миг мне казалось, что он не замечает моего присутствия. Но потом он вдруг сомкнул веки. И сразу после того – открыл их снова.

– Ты – Маврикий Хоффентоллер? Тот, который вернулся из Святой Земли?

На этот раз моргнул быстрее, чем в прошлый раз.

– Иисусе Христе, – пробормотал я. – Значит, это правда.

Конечно, это все еще не имело никакой связи с делом, но мне уже не единожды приходилось говорить, милые мои, что Мордимер Маддердин не любит загадок. Или, вернее, любит в них разбираться.

Я отодвинулся от старика и решил более тщательно осмотреться вокруг. Взял свечку с комода и пошел вдоль стены. Не было здесь ничего интересного, однако у картины я задержался. Мужчина на портрете был тем самым, чье изображение я видел в комнате наверху. Старик на постели напоминал его настолько же, насколько пепел в очаге напоминает росшее в лесу дерево.

– Поглядим, – прошептал я сам себе и снял картину. – Неужто все так просто?

В спрятанном за портретом углублении в стене находился рычаг. Я дернул. Заскрежетало, и отворились дверки небольшого шкафа. Я подсветил себе, увидел оправу четырех толстых книг.

– Попались…

Я вынул все тома, потом перенес их и положил на стол под стеной. Заметил стоявший на нем трехрогий подсвечник и зажег его от своей свечи. Стало настолько светло, что я сумел спокойно ознакомиться с содержанием книг. Вернее, смог бы ознакомиться, если бы понимал персидский язык или арамейский алфавит, а не, как было со мной, едва умел разобрать, что имею дело с персидскими рукописями.

– Ну, дедушка, – пробормотал я снова, – вижу, ты привез интересную добычу из Святой Земли.

Мне не было нужды читать книги, чтобы понять – я имею дело с творениями, за одно обладание которыми люди отправлялись сперва на долгие расспросы, а потом – и на костер. Я почти физически ощущал темную ауру, их окружавшую. И что-то мне говорило, что кожаные переплеты изготовлены не из телячьей кожи. Конечно, чувство это можно было списать на буйную фантазию вашего нижайшего слуги, но кроме ощущений у меня были еще и определенные доводы. Может, я и не мог прочесть персидские письмена, однако я мог внимательно рассмотреть искусно выполненные миниатюры.

В нашей благословенной Империи иллюминирование – дело монахов, которые трудолюбиво переписывают книги, украшая копии собственными рисунками, часто – настоящими произведениями искусства. Я видел много таких книг, и пусть я не обладаю душой творца, но признаюсь, что качество деталей, насыщенность цвета, непринужденное мастерство и фантазия иллюстраторов всегда пробуждали мое глубочайшее почтение. Потому, кстати, я и жалел, что расцвет печатного искусства уводит это достойное удивления умение во тьму забвения. Но здесь я имел дело с миниатюрами, в сравнении с которыми рисунки наших копиистов казались бездарной мазней. Фигуры, нарисованные в персидских книгах, словно жили на пергаментных страницах собственной жизнью. Грудь вздымалась при дыхании, когти сжимались на горлах жертв, пламя, казалось, танцует и мерцает, а кровь будто действительно текла из разорванных вен. Когда я видел искаженные страданием лица – удивлялся, что не слышу стонов и плача. Когда видел разверстые пасти демонов, то казалось, вот-вот услышу их ужасающий рев.

Эти книги, вне зависимости от того, что в них было описано, стоили чрезвычайно дорого уже из-за самого оформления. И если их авторы столь сильно озаботились иллюстрациями, то какую же огромную мощь должны скрывать написанные там слова?

Как сильно я жалел в этот миг, что не умею читать арамейских литер и не понимаю по-персидски! Хотя, с другой стороны, знание, скрытое в этих книгах, не могло бы попасть к простому инквизитору вроде меня. Когда я передам чародейские тома тем, кто за ними придет, могу с рукою на распятии поклясться, что не сумел разобрать ни единого слова. И, возможно, для меня это будет благом, поскольку многие знания сулят многие печали.

Я просмотрел все четыре тома, не сумев сдержать восхищения от иллюстраций. Вот женщина с крупным телом сбрасывала одеяния монахини и отдавалась множеству мужчин – каждому по-своему. Вот нагой смеющийся мужчина, покрытый лишь цветочными венками, лежал на постели, а перед ним стояли семь девиц в изукрашенных драгоценностями одеждах. Вот из адского хаоса вздымалась многоголовая тварь – удивительно, но я не мог сосчитать головы: тварь будто бы расплывалась и исчезала, едва я пытался взглянуть на нее в упор. Мне казалось, что шесть, семь, еще одна – и все, однако взгляд снова оказывался на первой, и все приходилось начинать сызнова.

Я взял одну из книг, подсвечник и пошел к ложу, где неподвижно возлежал старец.

– Знаешь, что это? – спросил его, придвигая книгу едва ли не к его глазам.

Он сомкнул веки. Однако на сей раз их не отворил. Похоже, это не было согласие, но всего лишь сигнал, чтобы его оставили в покое и что он не желает более со мной говорить. Еще мне казалось, что дыхание старика стало чуть тяжелее и ускорилось.

Я вынул одну из свечей и поднес огонек к пучку волос, растущих из его черепа. Тот моментально сгорел, в воздухе запахло жженым волосом. Маврикий Хоффентоллер мигом открыл глаза. Мне показалось или я заметил в них что-то наподобие страха?

– Это не было больно, верно? – спросил я. – Но может и заболеть, если только мне того захочется. Не отвечай на вопросы – и сожгу тебя всего, заботясь о том, чтобы ты не умер слишком быстро. И уж поверь: мучить парализованного старика куда удобней, чем здорового человека, ибо нет нужды ни привязывать его, ни слушать его крики.

Удивительно, но бледные сухие губы Хоффентоллера растянулись в чем-то, что походило на улыбку. Хм, старичок-то наверняка сохранил еще чувство юмора. Хорошо!

– Начнем сначала. Это твои книги?

Он моргнул.

– Ты чернокнижник?

Он моргнул.

– Значит, то, что я слышал о Маврикии Хоффентоллере, не сломленном борце за святую веру, – только сказочки. Ты служил персам, верно?

Моргнул, моргнул. Пауза, потом моргнул снова.

– Погоди, погоди, – раздумывал я, пытаясь истолковать подаваемые им знаки. – Ты ведь долгое время не отрекался от Господа, верно? Только потом они сломали твою веру и волю – когда ты понял, что никогда уже не вернешься в Европу.

Он моргнул.

– Однако ты вернулся. Зачем? – Я всматривался в него долгое время, потом пожал плечами: – Конечно, плохой вопрос. Сейчас, подумаем. Зачем можно возвращаться? Дочка? Семья? Нет… Ты ведь стал кем-то важным? Перестал быть простым невольником?

Он моргнул.

– И высоко поднялся?

Моргнул.

– Гвозди и терние, дед, зачем же ты вернулся? – повысил я голос, поскольку разговор начинал уже меня раздражать.

И вдруг я понял. Понял совершенно отчетливо – и удивился, что ранее этот ответ не пришел мне в голову.

– Конечно, – сказал я. – Месть.

Он моргнул.

– Но кому? Конечно, не семье, иначе за тобой не присматривали бы здесь столь тщательно. Кто тебя обидел, дед? Хм, кто-то тебя предал в Святой Земле? Отдал язычникам? Предатель вернулся назад, а ты остался в неволе?

Два быстрых моргания. Скорее всего, я промахнулся.

– А если тебя не предавали, кому же ты собирался мстить?

Потом припомнились мне слова Ройтенбаха про то, как сын Маврикия прокутил деньги, которые получил от императора на выкуп отца от персов.

– Думаешь, император тебя предал? Ты верно служил ему, а он ничего не сделал, чтобы вытащить тебя из неволи?

Он моргнул.

– Но ведь тот император давно мертв, – сказал я. – Теперь правит его правнук.

Моргнул, моргнул, моргнул.

– Да-а, – протянул я. – Это не важно, верно? Вина отца переходит на сына, и сыновья отвечают за грехи отцов.

Он моргнул.

– Ты хочешь отомстить нынешнему императору?

Моргнул, моргнул.

– Нет? – удивился я.

А потом меня вновь осенило.

– Ты не хочешь мстить, потому что ты уже отомстил…

Моргнул.

– Прекрасно, – пробормотал я.

Теперь я понял, почему Анна готова на всё, только бы не возвращаться в отчий дом. Если знала родовую тайну, неудивительно, что предпочла гостеприимство маркграфа жизни под одной крышей со старым колдуном, пылавшим жаждой мести императору. Конечно, я мог лишь сожалеть, что она не подумала о том, чтобы избавиться от своих проблем с помощью инквизитора. Тогда все пошло бы по-другому.

Однако что же означало утверждение Маврикия Хоффентоллера, будто месть нашему владыке уже состоялась?

– Ты уже отомстил? – спросил я его снова.

Он моргнул.

Странно, поскольку из того, что я знал, Светлейший Государь чувствовал себя вполне замечательно. Его поддерживали электоры и дворяне, он обладал прекрасным здоровьем, а его мужскую силу могли подтвердить многие из дам – и даже народ прославлял его справедливое правление. Чем же тогда были эти месть и проклятие?

Но погоди-ка… Если ты посылаешь стрелу в чье-то сердце, то уже знаешь, что месть свершилась, хотя стрела еще летит. Получается, Маврикий Хоффентоллер приготовил заклинание, последствия которого еще ожидают нас в будущем? И, имея в виду его здоровье, он должен был подготовить все очень давно.

– Это заклинание еще не действует, верно?

Он моргнул.

Значит, я был прав! Старик только поджег фитиль, который подбирался все ближе к бочке с порохом. И каким же образом, меч Господень, я мог потушить этот огонь?

– Император не был ни в чем виноват, – сказал я ему. – Хочешь знать правду, старик? Твой владыка не забыл о твоей битве и твоем страдании. Он передал целую кучу денег на выкуп ближайшему тебе человеку. Сыну. Но тот пропил эти деньги и проиграл в кости, а потом решил, что стоит обо всем позабыть. Клянусь тебе ранами Господа нашего, что было так, как я говорю. Отзови проклятие, ибо ты навредишь не тому человеку!

– Ах! – воскликнул Маврикий Хоффентоллер, чудом излечившись от паралича. – Что за ужасная ошибка! Позволь же мне немедля исправить последствия проклятия!

Так, вероятно, все и произошло бы, находись мы на сценических подмостках. Но здесь был не театр. Здесь был лишь умирающий старик, который, услышав мои слова, тяжело задышал, захрипел, а потом сделался недвижим.

Я осторожно коснулся его шеи.

– Гнев Божий! – рявкнул. – И нужно ж тебе было помереть как раз теперь?

Я смотрел на мертвого Хоффентоллера и раздумывал, что делать дальше. Я мог уйти отсюда, забрать книги и приказать Давидеку держать рот на замке. Мог арестовать Матиаса за обладание запрещенными текстами. Вопрос лишь в одном: знал ли тот, что устроил его прадед? Знал ли о черной магии и о том, что здесь спрятаны богохульные книги?

Конечно, я легко мог заставить его признаться во всем. И даже в том, что сам он – персидский чернокнижник и ежедневно летает на метле из Империи в Персию и обратно. Но меня интересовало не вынужденное признание вины, а подлинная правда.

Я сел за стол, чтобы еще раз просмотреть книги, на этот раз более внимательно. Я все еще оставался бессилен перед арамейскими письменами (для меня эти буквы выглядели как беспорядочно накорябанные черточки), но мог сосредоточиться на иллюстрациях. Я рассматривал их внимательно, когда меня прервал стук в дверь.

– Господин, господин, – послышался лихорадочный шепот. – Вы там?

Я встал и отворил дверь.

– Слава Господу, это вы, – на лице Давидека отразилось облегчение. – Пойдемте, ваша милость, а то, как проснутся они, так будет мне…

Я положил ему руку на плечо.

– Теперь ты официальный помощник Святого Официума, – сказал. – И твой хозяин не имеет над тобой власти. – Парень, услышав эти слова, просиял. – Но ты прав, нам нужно идти. Только погоди минутку…

Я закрыл дверь и снова уселся за книги. Снова и снова глядел на иллюстрацию, где был изображен мужчина на постели и стоящие вокруг него семеро наряженных молодых женщин. С первого взгляда было понятно, что они – девицы. Не спрашивайте, как иллюстратор сумел сказать об их девстве, но поверьте, что, глядя на их лица, я знал: ни одна из них не изведала мужского естества. Семеро девиц в изукрашенных одеждах. Погоди, погоди… Семеро? А разве в последнее время здесь не пропало семеро молодых селянок? Я вернулся на пару страниц назад. Здесь нагая, красивая женщина отдавалась мужчинам, однако лицо ее выражало не экстаз, а лишь холодное равнодушие. Было это сосредоточенное лицо – лицо, о котором я с полной уверенностью мог бы сказать: не хотел бы я увидеть такое у женщины, что станет заниматься со мной любовью. Иллюстратор отпустил поводья фантазии и изобразил девушку в столь удивительных любовных позах, что и автор прославленных «Трехсот ночей султана Алифа» мог бы кое-чему у него поучиться.

Погоди, погоди… А разве Анна Хоффентоллер не отдавалась всем мужчинам подряд?

Я подпер голову. Случайность ли, что жизнь напоминала иллюстрацию из этой книги или же Анна и Ройтенбах выполняли некий темный ритуал?

Ха, здесь было над чем подумать! Я знал, что разрешения тайны следует искать в замке маркграфа. Я мог допросить и Матиаса Хоффентоллера, но, во-первых, тот мог ничего и не знать, а во-вторых, если принимал участие в заговоре – его арест стал бы предупреждением для остальных. Поэтому следовало соблюдать осторожность.

Во имя осторожности я решил вернуть персидские книги назад в тайник за картиной, пусть даже принял это решение с тяжким сердцем, поскольку прекрасно понимал, сколько стоят эти тома.

Сурово приказал Давидеку молчать и пригрозил не только проклятием в жизни грядущей, но и тем, что нынешняя его жизнь превратится в нескончаемую череду страданий. Конечно, я объяснил ему это простыми словами, описывая, между прочим, какую колоссальную боль можно причинить мужчине, протыкая его яички раскаленным до красноты железным прутом. Полагаю, он воспринял мои слова всерьез.

Чтобы не возбуждать подозрений, я улегся в постель как был, в сапогах и одежде, и крепко уснул. Когда утром следующего дня меня разбудил хозяин, я поднял на него бессознательный взгляд.

– Крепко же вы меня напоили, господин Хоффентоллер, – пожаловался я больным голосом.

Он засмеялся, но, казалось, несколько принужденно, поскольку и сам не совсем уверенно держался на ногах, с лицом едва ли не серым и с похмельной болью в глазах.

– Угостите меня, будьте добреньки, завтраком – и я поеду себе. Может, яичница с толстым ломтем сала?

– Простите, – пробормотал он и едва ли не бегом скрылся за дверью.

Я услыхал, как его тошнит. Усмехнулся. Пить нужно уметь, как справедливо замечал один из моих учителей в Академии Инквизиториума, а учили там, кроме прочего, еще и безопасному питию разнообразнейших напитков. Ясное дело, большинство из нас любили эти занятия…

После завтрака, съеденного в одиночестве, я попрощался с Хоффентоллером и пустился в дорогу. Было над чем подумать. Если уж Ройтенбах не врал насчет желания жениться, то вот вопрос: как гордому сеньору согласиться с тем, что женщину, которую он поведет к алтарю, трахал на сеновале его же конюх? Конечно, мне приходилось слышать и более странные истории – и я знал, что великая любовь и великая страсть даже умнейших людей превращают в достойных сожаления глупцов (и хорошо еще, что такие вещи не случались с инквизиторами!). Но маркграф мог и обманывать меня – чтобы получить побольше времени, отослать из замка неудобного гостя, усыпить бдительность Хоффентоллера. Однако какова цель всего этого? А если подозрения, которые возникли у меня при рассматривании персидских книг, верны, значит, Ройтенбах соглашается с поведением Анны, поскольку оно соответствует ритуалу. Я знавал такие дела, и мне было известно, что как минимум несколько культов требуют участия в своих темных обрядах монахинь-проституток. Ибо чем большее унижение испытала женщина, тем проще ей установить контакт с демонами.

Оттого мне не оставалось ничего иного, как только отправиться в ту часть замковых подземелий, что открылась мне во время молитвы. В ту часть, что укрыта за огненным барьером.

Я мог попросить Ройтенбаха позволения попасть в это место, но не удивился бы, откажи он мне в этом. Причем – даже если ему нечего скрывать. Но если ему есть что скрывать, тогда я выдал бы, что знаю о его тайне – или что приблизился к ней. Возможно, я не заплатил бы за это жизнью; но как минимум стал бы в замке нежеланным гостем, а все следы заговора были бы тщательно сокрыты. И теперь я раздумывал, как бы все устроить, не возбуждая подозрений хозяина. По крайней мере, не возбуждая их до тех пор, пока я не исследую то, что исследовать необходимо.

А ведь замок Ройтенбаха был воистину огромен. Множество комнат, коридоров и лестниц. Без планов либо проводника я блуждал бы полночи, добираясь до цели – если бы вообще добрался. Поэтому проводник был необходим.

Человек, не обладающий специальными способностями, которыми обладали некоторые из инквизиторов, наверняка склонился бы к запугиванию или подкупу. Но я не думал, что одно или другое завершится удачей. Недаром же в замке меня окружали лишь слуги, ума у которых было не больше, чем у выученного пса. Но оставалась еще одна возможность: в нашей славной Академии Инквизиториума обучали одной методе, которая позволяла на короткое время получить контроль над сознанием другого человека. Скажу честно, ваш нижайший слуга не слишком хорош в этом искусстве, да и учитель мой остерегал, что лишь немногим из нас дано сломить волю человека, который попытается сопротивляться. Но именно здесь глупость приставленных ко мне слуг могла пригодиться. По крайней мере, я решил опробовать сей метод, хотя последний раз применял его еще в Академии, и пришлось немало попотеть, вспоминая ритуал. Учитель убеждал нас, что в этом умении нет ничего от темной магии (ибо разве позволили бы нас такому учить – в ином-то случае?), что это лишь искусство, которое позволяет более высокому разуму торжествовать над разумом низшим.

Однако прежде, чем заняться этим, надлежало проведать Ройтенбаха и рассказать ему, как прошел визит к Хоффентоллеру. Хотя, говорю как перед Господом, без урона всему делу я мог сказать куда как немногое.

– О, господин Маддердин, – увидев меня, маркграф улыбнулся. – Как ваш визит к моему дорогому будущему тестю?

– Если говорить кратко – бесплодно, – ответил я.

– Вы рассказали о моих планах?

– Да, господин маркграф.

– И?

– Он показался мне повеселевшим, – ответил я согласно правде.

– Что ж, для начала, полагаю, и то хорошо… Выпьете вина?

– Не откажусь.

Он разлил вино в массивные золотые кубки. Мой был украшен рубинами, его – топазами. Оба наверняка стоили безумных денег.

– За любовь, – сказал он, поднимая кубок.

– За любовь к Богу, – согласился я.

– Я говорю о любви к женщине, – проворчал он.

– Я говорю о том же. Разве непонятно, что любовь к другому человеческому существу может опираться лишь на безграничную любовь к Богу? Если вы не полюбили Бога, то как можете любить существо, которое Он создал?

Маркграф отпил пару глотков и внимательно глянул на меня:

– А вы? Любили когда-нибудь? До боли и отчаянно? Навсегда?

– Конечно. Бога, слова Писания…

– Я говорю о женщине, – прервал он нетерпеливо.

– Такая милость мне не была дана, – ответил я после долгого молчания. – Или же, если посмотреть с другой стороны, меня не затронуло сие проклятие.

Ройтенбах смотрел на меня в задумчивости.

– Врете, – сказал наконец. – И сами об этом знаете.

– Хо-хо-хо, да вы читаете в сердцах людей, – засмеялся я.

– Скажите ей, что любите, пока не стало слишком поздно.

На этот раз надолго замолчал уже я.

– Конечно, – сказал я наконец. – Ибо мечта всякой дамы – общество палача-инквизитора.

– Значит, некая дама есть… – усмехнулся он, но потом снова сделался серьезен. – Но вы ведь не думаете о себе именно так.

– Я – нет. Но хватит и того, что другие – думают. И если вы кого-то любите, то не обречете его на подобную судьбу.

– Люди, – проворчал он. – Что вам за дело до людей? Что вам за дело до сплетен и злых языков? Что вам за дело до чего бы то ни было, когда вы знаете, что есть она, одна-единственная? Желанная, о которой мечтаешь, которая снится. Та, без кого не вздохнешь и лишь корчишься в спазмах безнадежности. Ибо и сердце ваше бьется лишь затем, чтобы ее рука лежала у вас на груди, а дышите лишь затем, чтобы ваше дыхание мешалось с ее.

– Что чтил когда-то, все теряешь ты, и удержать распад не в нашей власти, так плавится любовь в горниле страсти, в работе меркнут мастера мечты[15], – ответил я.

– Нет, – ответил он, даже не вступая в спор.

Но я услышал, какова внутренняя сила в его отрицании, и чрезвычайно этому удивился.

– Кто она, господин Маддердин?

– Кто – «она», господин Ройтенбах?

– Наверняка – шлюха, в которую вы влюбились, посещая бордели…

Я даже не понял, когда успел схватить его за глотку и припереть к стене. Он же покраснел, но сумел прохрипеть:

– Иисусе, да отпустите же!

Я отпустил его миг спустя, злой на себя за то, что он сумел меня спровоцировать – причем раньше, чем я успел это понять. А такое с вашим нижайшим слугой случалось не часто.

Маркграф раскашлялся и прежде чем сумел хоть что-то сказать, прошло порядком времени.

– Мечом Господа клянусь… Ну и хватка у вас, – просипел он.

Я отступил на пару шагов и, поверьте мне, был изрядно сконфужен.

– Простите, что я пренебрег правилами гостеприимства.

Он отмахнулся:

– Я хотел лишь знать – и теперь знаю.

– Я спас ее, а она спасла меня, – сказал я, всматриваясь в стену за его головой. – Только раз ее обнял, верите? Это ведь не может быть любовь.

Почему я говорил ему все это? Может, оттого, что знал – он уже стоит над могилой.

– Любовь – это не вежливый гость, господин Маддердин. Она не предупреждает о своем визите двумя неделями ранее. Любовь прокрадывается в наш дом как вор и крадет все, что есть в нем ценного. Она – как молния, падающая с ясного неба[16]. И в поединке с любовью шансов у вас не больше, чем у цыпленка против ястреба.

– Всегда можно сбежать…

– А разве не это вы делаете? И что? Сильно вам помогает?

– Нет, – ответил я спокойно. – Когда вижу нечто прекрасное, то хотел бы показать это именно ей. Хотел бы разделять с ней каждый миг ее радости. Только вот мне редко попадаются прекрасные вещи, господин Ройтенбах. Вокруг меня – лишь страх и ненависть, кровь, смрад и боль. Она была бы в восторге, верно?

Он молча смотрел на меня, а на лице его я, к своему удивлению, заметил сочувствие.

– Я стар, разочарован, что ни день нахожу на своей голове седые волосы. Каждое утро мне приходится убеждать себя, что жить – все еще стоит. Кто-то когда-то, господин маркграф, сказал, что ужасно засыпать, боясь, что никогда не проснешься. Я же засыпаю, боясь, что завтра проснусь снова… И только вера, когда я встаю, проснувшись, удерживает меня при жизни.

В молчании он снова наполнил наши кубки.

– Расскажите ей все, как рассказали мне. Боитесь, что не ответит на ваши чувства?

– Я спас ее. Признание в любви прозвучало бы как требование оплаты долга.

– Доверьтесь.

– Нет.

Ройтенбах подошел так близко, что я ощутил запах вина из его рта.

– Глупец, вы хотите умереть, жалея, что никогда не отважились на шаг, который всегда желали сделать?

– Не трогайте мою жизнь, господин маркграф, – попросил я его. – Об этом не стоит говорить.

Он фыркнул, отошел и уселся в кресле.

– Чудно сплетаются человеческие судьбы, – сказал. – А вы – странный инквизитор.

Я посчитал это комплиментом, но был зол на себя за миг слабости. Кто заставил меня болтать ерунду чужому человеку, исповедуясь в страхах и желаниях, в истинности которых я не был уверен и сам?

– Зачем любовь, Господню благодать, кощунственно на части разнимать? Я ненавистью занят не на шутку – понятен мне порыв стихии злой[17], – произнес я горько и противу собственного желания.

Я навестил парней и приказал, чтобы они явились ко мне, когда луна зайдет за северную башню. Трезвыми, добавил. Потом вернулся, подождал, сколько было нужно, и позвал слугу, которого ко мне приставили. Снял с шеи золотую цепочку с крестом.

– Садись, – приказал ему, показав парню на табурет.

– Зачем это? – у него на лице отразилось туповатое удивление.

– Садись, – приказал я более резким тоном, он же присел на самый краешек, явно напуганный тем, что можно сидеть в присутствии гостя самого маркграфа.

– Смотри сюда, – сказал я, приблизив крестик к его лицу. Двинул пальцем, заставив цепочку колебаться. – Смотри и не отводи взгляда.

– Гляжу, ваша милость.

Он действительно водил глазами за раскачивающимся крестиком.

– Мартин, представь, что ты лежишь на теплом сухом сене, – начал я негромко, ласковым голосом. – Солнце стоит в зените. Греет. Оно такое желтое и теплое. Ничего тебе не хочется и ничего не нужно делать. Вокруг тихо и спокойно. Приятно, верно?

– Ага, – проговорил он.

– Можешь так лежать и лежать – без конца. Глаза твои закрываются, а руки и ноги делаются очень, очень тяжелыми. Ты даже не пытаешься ими шевелить, потому что – а зачем? Будешь так лежать и греться на солнце, верно?

– Бу-ду.

– Обе ноги тяжелеют, обе руки тяжелеют. Твоя голова такая тяже-е-елая. Но ты лежишь в мягком теплом сене. И тебе так хорошо, что ничего другого ты и не хочешь. Тебе незачем двигаться, верно?

– Ве-ерно, – голос его, казалось, удаляется. Не скрою: вышло у меня неплохо.

– Теперь закрой глаза. Засыпаешь сладким сном.

Я подождал минутку, пока не увидел, как глаза его начали двигаться под веками.

– Мартин, когда я щелкну пальцами и скажу «раз, два, три» – ты проснешься и не будешь помнить ничего из того, что случилось, понял?

– Ага.

– Но сейчас ты станешь отвечать на мои вопросы, да?

– Да.

– Ты ведь хорошо знаешь замок?

– Хорошо.

– Иногда спускаешься в подземелья?

– Нет, в подземелья нельзя. Мартин хороший, Мартин не ходит в подземелья…

– Но Мартин ведь был немного любопытен, верно?

Он молчал и только двигал губами, словно что-то пережевывая.

– Мартин, – сказал я чуть резче. – Ты должен говорить правду.

Внезапно по его щекам полились слезы – огромные, с горошину величиной.

– Плохой Мартин, – простонал он, – плохой. Знает, что в подземельях. Но ему нельзя говорить!

– Теперь можно, Мартин. Господин маркграф просил, чтобы ты все мне рассказал. Даст тебе за это золотой дукат и новые сапоги из красной кожи.

– Ммм… – по выражению его лица я знал, что он мечтает.

– Что ты видел в подземельях, Мартин?

– Мартин видел девушку. Она там живет.

Ха, однако!

– Только одна девушка?

– Олоф крепко напился, – сказал он, казалось бы, совершенно не в тему. Но я думал, что понимаю, как движутся его мысли.

– И что сказал тебе Олоф, когда так крепко напился?

– Что их там семеро, – прошептал он.

Ну, наконец-то.

– Мартин, а теперь покажи мне вход в подземелье.

– Нельзя! – его веки беспокойно подрагивали. – Стражники. Отгонят.

– Стражники не увидят, – сказал я ласково. – Ты будешь невидим. Смотри, – я коснулся кончиком пальца до его виска. – Я втираю чародейскую мазь. Чувствуешь, да?

– Угу.

– И теперь ты невидим. Как в сказках. Никто, кроме меня, тебя не увидит.

– Ммм… – теперь в его бормотании послышался искренний восторг.

Курнос и близнецы появились несколькими молитвами позже.

– Пора на дело, ребятки, – сообщил я им. – К бою, бравые сердцем!

Они поглядели на меня с непониманием. Ах, как всегда, мечу жемчуга своего разума перед свиньями…

– В подземельях держат семерых похищенных девушек, их должны отдать демону во время богохульного ритуала. И он их осквернит. Наша миссия проста: найти и спасти.

– Семь девиц, – повторил Курнос, обнажая в ухмылке желтые, выщербленные лопаты зубов.

– Семь, – сказал и Первый, вылупив глаза.

– Девиц, – облизнулся Второй и потер вспотевшие ручки. – Осквернит… – облизнулся снова.

– А слово «спасти» вы расслышали? – спросил я, видя их реакцию.

– У Ройтенбаха человек тридцать, – пробормотал Первый после раздумий.

– Я бы сказал – сорок, – поправил я его. – Вот только нужно ли с ними сражаться? – пожал я плечами. – Вытаскиваем девиц, арестовываем Ройтенбаха – и всех делов. Да и, кроме того, разве вы боитесь поваров, конюхов и садовников?

– Ну, у него ж, типа, еще и солдаты, – отозвался Второй.

– Может… вызовешь инквизиторов, Мордимер? – спросил Курнос.

– Ха, с каких это пор ты стал давать такие чудесные советы? – глянул я на него.

Мысль вызвать помощь из Хез-хезрона или хотя бы из ближайшего отделения Инквизиториума не была настолько уж плоха. При условии, что у нас имелось несколько дней. Но я опасался, что таким временем мы попросту не располагаем. Поэтому приходилось выкручиваться вчетвером: мне, Курносу и близнецам (как оно чаще всего и бывало). Четверо благородных паладинов против орд Князя Тьмы! По сути же, против нас мог выступить только сам маркграф и пара десятков его людей. Всего-то! Бывали мы и не в таких переделках.

– А ты хотел бы жить вечно, Курнос? – спросил я иронично. –  Хватаем всякого, кого встретим, – сказал еще, глядя уже на них всех. – Не убивать, пока не будет понятно, что без этого не обойтись. Дать по голове, связать, кляп в зубы, оставить где-нибудь в углу. Помните, что мы в гостях!

– Вот же ж, типа, барские любезности? – пошутил Второй.

– Ты хотел что-то сказать, близнец? Тебе здесь плохо пилось и елось? Хозяев нужно хоть слегка уважать, – глянул я ему в глаза. И глянул по-настоящему плохим взглядом, поскольку не выношу, когда кто-либо оспаривает мои приказы.

Он же раззявил рот и сделался на миг неподвижен. Напоминал ошалелого карпа.

– Это хорошо, что нет нужды говорить слишком много, – подвел я черту. – Кроме того, нас наверняка никто не тронет до самых подземелий. Слуги знают, что мы – гости маркграфа, и ничего не заподозрят.

– Дыбать-колотить, ну! Убивать – нельзя, трахать – нельзя… – отозвался Первый.

– Близнец, я что, когда-то запрещал вам развлекаться? Только помни, что для потехи – свое время. Мое вам слово: как все закончим, уж развлечетесь со служанками.

Так уж повелось, что псам нужно время от времени кидать кость, чтобы не пытались пробовать на вкус твое горло. От служанок маркграфа не убудет, если Первый и Второй минутку-другую покувыркаются с ними.

– Мордимер, ты это… свой парень, – просиял Первый. – А, братка?

– Типа да.

– Я себе уже, ото, ихнюю кухарку присмотрел, – похвастался. – Та-акие у нее!

– Кухарку я себе первый присмотрел! – взвился Второй.

– У вас что, будет мало времени? – проговорил я умиротворяющее. – Эта штука у нее не из мыла, не смылится. Кроме того, хорошо тренированная женщина удовлетворит и пятерых сразу, а не только вас двоих. Не о чем спорить.

Я дал им время, чтобы обдумали мои слова.

– Ладно, вперед, – приказал.

Глянул на слугу, что неподвижно стоял под стеной, глядя перед собой невидящими глазами.

– Мартин, ты меня слышишь?

– Да. Слышу, – ответил он глухо.

– Веди нас в подземелья. Понял?

– Да. Понял.

– В то место, где живут девушки.

– В то место. Да.

– Что это он такой, как непонятно что? – Второй помахал слуге рукой перед носом, но тот никак не отреагировал.

Путешествие замковыми коридорами прошло быстро. Только раз мы наткнулись на служанку, которая на широком подоконнике отдавалась одному из солдат маркграфа, но я приказал парням оставить их в покое, а счастливая парочка даже не заметила нас, когда мы шли мимо. Мартин вел нас, куда нужно, и я подумывал, что бы мы без него делали: замок Ройтенбаха и так напоминал лабиринт, а уж ночью становился и вовсе непостижимым.

Наконец мы почти добрались до цели – я приказал слуге присесть под стеной и ждать дальнейших приказаний, поскольку был уверен, что он нам еще пригодится.

Вход в подземелья никто не охранял, однако я знал, что в комнате за лестницей будут как минимум двое. Да это и понятно. Ведь именно здесь находился не только проход к захваченным девушкам, но и двери к арсеналу, складам, коптильне и погребку с винами. И маркграф наверняка повелел, чтобы кто-то все это стерег, справедливо полагая, что не стоит надеяться лишь на качество замков. Я только не знал, всегда ли здесь ставят стражников или поводом был мой визит. Но намерений спрашивать у меня не было.

Я шагнул на ступени.

– Господин маркграф, – сказал громко, глядя на уходившую в темноту лестницу, – ваши люди на посту. Поздравляю! Похоже, я проиграл, – пояснил стражникам, стараясь улыбаться широко и искренне. Те встали, поглядывая на меня с удивлением, но без подозрительности. – Господин маркграф утверждал, что вы настороже, а я – что наверняка спите, пьете или трахаете девок. Сто крон из-за вас проиграл, сучьи дети!

Они поглядели в сторону лестницы, ожидая, что вот-вот увидят идущего к ним Ройтенбаха. И на лицах их уже проступали гордость и ожидание похвалы. О, человеческая наивность! Первого из стражников лишил речи мой умелый пинок в пах, а вот второй оказался сообразительнее и быстрее товарища. Отскочил, но не успел вынуть меч, когда на него всем весом обрушился сбежавший по ступеням Курнос. Оба они с грохотом свалились на пол. Но поднялся один лишь Курнос.

– Связать, вставить кляп, забрать ключи, – приказал я.

Потом мы перенесли их в коптильню. Как очнутся, хотя бы насладятся чудесными запахами ветчины и колбас.

– Хорошо, парни. Первый, Второй – наверх и следите, чтобы ни один сукин сын не вошел в подземелья. И следите, чтобы Мартин никуда не убрел. Курнос – за мной.

Третий ключ из тех, что я опробовал, подошел к нужной нам двери. Курнос, однако, задержался на пороге.

– Что? – глянул я на него.

– Боль, – сказал он.

– У тебя что-то болит?

Курнос глянул на меня, словно на идиота:

– В этих стенах боль, Мордимер.

Курнос умеет читать прошлое, отпечатавшееся в стенах, особенно то, которое оставляют следы пыток, страданий и смерти. И слова его подтверждали мои видения – именно в этой части коридора привиделись мне тогда изломанные тела и страдающие лица. Здесь некогда должна была находиться пыточная. Может, дедушка Ройтенбаха не мог заснуть, пока не выслушает ежевечернюю порцию криков, стонов и мольб о пощаде? Я знавал человека, который называл пытаемых людей своими лучшими певцами. Что ж, кардинал Бельдария, именуемый Дьяволом из Гомолло, закончил худо, а ваш нижайший слуга приложил к этому руку. Бельдария хотел и меня обучить таким песням, но попытка не удалась.

Однако я постарался отвлечься от прошлого. Главное – в этих стенах убили и замучили множество невинных людей. Ибо виновные не оставляют столь сильного следа: ведь их души знают, что заслужили страдание и смерть.

– Но это было давным-давно, – добавил Курнос.

А вот это утешало, поскольку означало, что ни одной из девушек еще не причинили зла, а значит – богохульный ритуал пока не был проведен. Означало это также, что маркграф Ройтенбах не слишком любил пытки, и это хорошо о нем говорило. Я одобрил столь рассудительное поведение, поскольку и сам я – человек, не любящий причинять боль ближним, если она не ведет к высшей цели.

Коридор поворачивал направо, и я выглянул за угол. У дверей сидели двое стражников. Не были настороже. Один дремал с головой на руках, второй вырезал деревянную фигурку, чуть высунув язык. Вот ведь, человек искусства…

Проблема была в одном: стражники сидели в нескольких шагах, и я опасался, что они успеют поднять тревогу прежде, чем мы до них доберемся. Я отчетливо видел веревку, идущую к потолку, и дал бы руку на отсечение, что она соединена с колоколом наверху. А мне совсем не хотелось, чтобы нам на голову свалилась стая рубак маркграфа. Хотел провернуть все дело быстро, четко, чисто и без лишних жертв. Конечно, если таковые будут, никто не станет плакать, но к чему сразу устраивать бойню? В конце концов, я был в замке лишь гостем, а гостю не стоит платить за гостеприимство хозяина убийством слуг, поскольку это было бы весьма неделикатно и невежливо.

Курнос вынул нож.

– На три-четыре? Ты – того, кто спит, я – второго…

Он лишь шептал, но шептал, склонившись к моему уху, поэтому запах гнили из его рта был слишком явственен. И я решил разыграть все по-моему.

– Гвозди и терние! – крикнул громко, выходя из-за угла. – Где здесь выход?

Спящий стражник вскочил, второй отложил фигурку.

– Где здесь выход, спрашиваю? – Я сделал еще пару шагов. – Мне что, срать прямо под стеной?

И я был уже перед ними. Соня получил локтем в горло, резчика я ударил кулаком в подбородок. Оба угасли, будто свечки, утопленные в миске с водой.

– Ну и что? – спросил я Курноса. – Сразу – и убивать?

Я обыскал тела и обнаружил, что ни у одного из стражников не было ключей. Ха, значит, маркграф не доверял им настолько, чтобы дать возможность отпереть эту дверь. Впрочем, и верно: если он вправду спрятал там семерых девиц, стражники, напившись, могли превратить некоторых из них в девиц несколько более опытных. Что весьма навредило бы планам маркграфа.

В общем, я достал инструменты и принялся колдовать над замком. Тот оказался чуть сложнее, чем замок, который мне пришлось открывать у Хоффентоллера, но, как и тот, он не оказался серьезной проблемой.

Я тихонько отворил дверь – лишь затем, чтобы наткнуться, войдя в маленькую комнатку, на дверь следующую. Однако эта уже была затворена на простой засов. Я открыл его и заглянул сквозь щель внутрь.

Средних размеров комната сияла от свечей. Я увидел девушек. Трое играли в карты на постели, одна что-то вышивала, сидя в глубоком кресле, еще одна расчесывала волосы у огромного зеркала, а двое оставшихся ели за столом фрукты и сладости. Если это была тюрьма, следовало признать, что маркграф заботился об узницах.

Я вошел внутрь, Курнос со мной, и тогда случилось нечто, чего я, признаться, не ожидал. Первая из девиц закричала испуганно, за ней – вторая, третья, пока, наконец, не пищали уже все они. Отчаянно, истерически и оглушительно. В голову мне ударила виноградная кисть, а Курнос едва успел отбить в сторону серебряную щетку для волос.

– Тихо! Ну-ка! – рыкнул я. – Я пришел, чтобы вас спасти!

Уж не знаю, услышали они меня или нет, но никак не дали понять, что поняли мои слова. Что ж, пришлось прибегнуть к насилию. Я дал ближайшей пощечину, другую бросил на кровать. И как же жалел, что нет у меня хорошенькой ивовой розги!

Курнос оказался лучшим переговорщиком, чем я. Выдернул из ножен кривую саблю, ударил ей в серебряный кувшин, разрубив его напополам, и рявкнул:

– Тихо, а то порублю всех, суки!

Удивительно, однако это подействовало. Девицы потихоньку успокаивались, пока наконец не сбились испуганно на кровати.

– Пожалуйста, пожалуйста, не обижайте нас… – говорила дрожащим голоском девица, казавшаяся самой старшей из семи.

Я заметил, что все со страхом и отвращением глядят на Курноса, и только теперь понял, что брать с собой моего товарища для спасения девиц было не наилучшей идеей. Особенно учитывая, как Курнос подмигнул одной из них и облизнулся. Девушка на это всхлипнула и спряталась за подружку.

– Выйди, – приказал я ему. – Сторожи дверь.

Он буркнул что-то сердито, однако послушался.

– Мои дорогие, – сказал я, стараясь придать голосу бархатную мягкость. – Мы пришли сюда вас спасти. Я узнал, что в окрестностях пропали семь девушек, и решил их найти. И, слава Господу, сумел вас отыскать! Сможете вернуться в свои дома, к родным!

Не знаю, надеялся ли я на взрыв безумной радости, энтузиазма и целования моих рук, но наверняка не на ледяную тишину, которая установилась после моих слов.

А потом эту тишину разодрал отчаянный всхлип самой молодой девушки.

– Мне опять придется пасти свиней? – выдавила она сквозь слезы.

– А отец снова будет пьяным? И снова будет меня бить? – отозвалась другая.

– И захочет-таки выдать меня за старика-соседа?!

– А в праздники мы будем есть мерзлую репу?

И так далее и тому подобное: о стирке в ледяной воде, о собирании хвороста зимой, о порванных платьях и о том, как они будут носить ведра с водой. И так без конца.

– Тихо, – приказал я наконец, собираясь с мыслями. – Чада, вам дали новые платья и хорошую еду, вас не заставляют работать и заботятся о вас. Но это продлилось бы лишь какое-то время. Злые люди хотели вас убить, отдать на съедение ужасному демону. Я прибыл, чтобы не дать демону вас обидеть.

– Этому демону? – спросила одна из девушек, показывая мне за спину.

Если бы я услышал такие слова от мужчины, то справедливо рассудил бы, что он хочет заставить меня отвернуться, чтобы на меня напасть. Но как бы могла это сделать девушка, сидящая на постели? Бросить в меня вышитой туфелькой?

Я молниеносно развернулся. К счастью, демона в комнате не было. Зато в большом зеркале не отражалась комната – но было видно огромное ложе с балдахином и множеством вышитых подушек. На ложе раскинулся молодой, смуглый мужчина в белых одеждах. На голове его был венок из цветов.

– Кто ты? – спросил он меня с явным неудовольствием и нахмурился.

Я приблизился к зеркалу. Скорее всего, оно или было волшебным, или же на него наложили заклинание, а потому зеркало отражало вид из другого мира.

Мог ли этот мужчина быть демоном? Отчего же нет? Я некогда повстречался с прекрасной демоницей Хагаф, разговаривал с ней и даже принес ей дар, который ничего не стоил в нашем мире, но ее склонил к тому, чтобы послушно удалиться туда, откуда она пришла. Опытным знатокам известно, что среди демонов есть как те, кто охотно пьет людскую кровь, заедая ее людским же мяском, так и те, кто весьма далек от жестокости и лютости. Что вовсе не означает, будто не являются они дьявольскими созданиями, само существование которых угрожает нашей вере.

– Мое имя Мордимер Маддердин, – ответил я. – А кто ты?

Он смотрел на меня некоторое время, а потом взглянул куда-то в сторону (я не видел куда, поскольку зеркало это место не показывало) и взял виноградную кисть. Ленивым движением положил виноградину себе в рот.

– Я – Страж, – произнес.

– И что дальше? – спросил я, видя, что он не намеревается ничего мне объяснять.

– А дальше – ступай уже прочь, – сказал он капризным голосом.

Я взял серебряную тарелку, что стояла на столе.

– На сколько кусков разобьется это зеркало?

Он вздохнул:

– Я – Страж. Они – это дань мне. Затем, чтобы следующие семьдесят лет я охранял Врата.

– И что ты намерен с ними сделать? Пожрешь их? Выпьешь их кровь? – От кровати до меня донеслись перепуганные писки.

– Конечно нет. – Страж приподнялся на ложе. – У меня здесь вдосталь пищи, поэтому нет нужды пожирать людей, – по его лицу промелькнула гримаса отвращения. – Буду их ласкать, а они станут ласкать меня. Будут молоды и бессмертны, а потом, через семьдесят лет, отошлю их назад, в твой мир, усыпанных дарами. И получу следующих.

– Это всего лишь отвратительная ложь, – решил я.

– Что бы я с ними ни сделал – все лучше, чем если перестану стеречь Врата, – сказал он. – Но если ты действительно инквизитор, должен знать, что я говорю правду.

Однако не так просто распознать ложь в словах демонов без соответствующих ритуалов. Ибо разве демоны не существа, зачатые во лжи?

– Кого ты не пускаешь во Врата? И что такое те Врата?

– Того, кого призвали, – ответил он.

– Маврикий Хоффентоллер. Он это сделал.

– Да, он звался именно так. Старикашка, жаждущий мести. Это он вызвал его, и лишь я не впускаю его в ваш мир. Но, как ты знаешь, за все нужно платить. Моя же цена – именно такова, – он повел рукою, что должно было означать этих семерых девиц.

– Слушай…

– Нет, это ты послушай, – прервал он меня. – Я хочу свою жрицу и хочу, чтобы она наконец-то провела ритуал. А ты ничем не можешь мне угрожать, потому что ты – только отражение в зеркале.

И это было правдой. У Стража не было физического тела, поэтому он мог сколько угодно надо мной насмехаться. Я был уверен, что святолюбивые монахи из монастыря Амшилас совладали бы с этой проблемой, но я был всего лишь простым инквизитором, не имеющим ни малейшего понятия, как принудить к послушанию отражение в зеркале.

– Твою жрицу… Ах!

Теперь я знал наверняка, что речь шла об Анне Хоффентоллер. Значит, она восстала против своего прапрадеда и желала снять последствия заклинания, которое тот наложил. Черная магия против черной магии.

О да, здесь наверняка не хватало инквизитора!

Я приблизился и притронулся к раме. Это зеркало было обычным, а не магическим предметом, красивым и, должно быть, достаточно ценным. На него наложили некое заклинание, но оное можно было наложить и на стену или шкаф.

– Ну и что ты надумал? – свысока спросил меня демон.

Я снова отошел на несколько шагов.

– До свидания, – сказал и метнул тарелку прямо в зеркало.

Стекло со стоном раскололось на десятки кусков. Девушки испуганно пискнули.

– Нет, нет! – услышал я.

Я оглянулся. Самая старшая смотрела на меня с упреком и отвращением.

– Он был такой добрый, такой милый…

– Обещал нам, что мы будем счастливы! – крикнула другая.

– А ты его убил! – в голосе третьей слышалась ненависть.

Правильно ли я сделал? Может, стоило просто забрать девушек, а потом люди, присланные в замок маркграфа, тщательно исследовали бы зеркало?

Вот только я знал, что демона там уже не будет. Зеркало – просто окно, сквозь которое он видел наш мир и осматривал приготовленные ему дары. И что помешало бы ему отойти от окна? И уж конечно, я его не убил. Демоны не гибнут так просто. Но окно я предпочел уничтожить, чтобы сквозь него к нам не проникла какая-нибудь неожиданность. А если речь о заклятии, которое окно отворило, то у Анны Хоффентоллер будет достаточно времени и возможностей подробно ответить на заданные ей вопросы. И чем быстрее и точнее она будет отвечать, тем меньше станет страдать.

По крайней мере, так ей пообещают…

Итак, девушки спасены, а провести демонические ритуалы теперь невозможно. Конечно, я не мог сразу же освободить девиц. Будет лучше, если до поры они останутся в этой чудесной комнатке – пока замок Ройтенбаха не станет безопасным местом.

Я решил, что близнецы будут охранять подвалы, а мы с Курносом отправимся в спальню маркграфа, чтобы арестовать его и Анну. И я полагал, что, как и в большинстве случаев, достаточно будет арестовать главного, воззвать к доверию Святому Официуму, пригрозить наказанием за сопротивление и пообещать награду за помощь, чтобы все принялись покорно исполнять мои приказы. Ибо охранять меня должна была не сила оружия, но уважение к моей профессии. Все знали, что поговорка: «Когда гибнет инквизитор, черные плащи пускаются в пляс» – более чем правдива. За смерть инквизитора отвечали не только виновные, не только их ближайшее окружение, но и семьи. Их друзья. Их знакомые. Их соседи. Поэтому инквизиторов убивали редко, разве что от ненависти люди уже вовсе не понимали, что творят. Из собственного опыта я знал, что такое случается нечасто. Сопротивляться склонны лишь безумцы или истинные еретики, знающие, что их ничто уже не спасет от узилища и допросов. Или – порой – сильные сеньоры, считающие, что их спасут связи при императорском, папском либо епископском дворе. Зато всякий, кто чувствовал в себе хотя бы зерно невиновности, жаждал убедить представителей Святого Официума, что это зерно – на самом деле неподъемный валун. «Я ничего не знаю», «я всего лишь исполнял приказы», «меня заставили», «наверное, меня очаровали»… всякий старался использовать эти аргументы. Но стоило встать против инквизитора с мечом в руках – и ни одно из этих объяснений уже не даст тебе и тени защиты. Сопротивление Инквизиториуму можно сравнить с борьбой с приливом. Даже если первая волна маленькая, ты должен понимать, что в конце придет куда большая – и захлестнет тебя с головой. А моим делом было убедить людей, что стоит покориться и первой волне.

– Пойдем, – приказал я Курносу.

Я снова повелел Мартину вести нас, и мы, ни с кем не встретившись по дороге, добрались до спальни маркграфа.

В коридоре на лавке сидели двое молодых охранников. Как и прежде, я задал себе вопрос: всегда ли их обязанностью было стеречь комнату – или они получили это задание из-за моего присутствия. Оба дремали, опершись головами о стену. Когда мы приблизились, я заметил, что Курнос вынимает нож.

– Не убивать! – прошипел я ему.

Сам же схватил одного из стражей за волосы и стукнул о стену. Тот даже не пискнул.

– И какое слово в приказе «не убивать» ты не понял? – спросил я миг спустя, глядя на рану в горле того, кем должен был заняться Курнос. Кровь из перерезанной артерии брызгала на пол.

– Да оно как-то само, – буркнул мой товарищ. – Пока то, пока се…

Я знал, что Курнос хотел его убить. Знал, что он сознательно ослушался приказа. Вот только было не время и не место, чтобы учить подчиненных дисциплине. Да и что б мне с ним делать? Ругать перед дверьми спальни маркграфа? Поэтому я только похлопал Курноса по плечу.

– Будь осторожней в будущем, мой мальчик, – сказал ему. – Очень тебя прошу.

– Как скажешь, Мордимер, – ответил он.

Я подозревал, что Курнос главным признаком силы и власти считал возможность отобрать у кого-нибудь жизнь. И время от времени ему приходилось давать волю своим чувствам. Но ведь нет ничего более обманчивого, милые мои! Признак силы и власти – это возможность дарить кому-нибудь жизнь или даже сделать так, чтобы несостоявшаяся жертва даже понятия не имела, кому и чем она обязана. Ибо сложнее всего победить в молчании и радоваться этой победе в полной тайне.

Конечно, я здесь не имею в виду инквизиторские дела: целью наших поступков всегда является спасение. Опорожнить кубок скисшего вина и наполнить его водою спасения. Такими кубками были еретики, богохульники и отступники, а мы, в поте лица своего и презрев мнение черни, находили наивысшую радость в том, чтобы уста закоренелого противника веры начинали искренне и с радостью славить Господа. Самого прославления добиться довольно просто, а вот над искренностью произносимых слов следует изрядно потрудиться…

Я надеялся, что маркграф не закрыл двери на засов, поскольку это были воистину мощные створки. Не думаю, что мы сумели бы их выбить без помощи топоров, а то и тарана. А я не намеревался прибегать к штурму. Хотел провернуть все чисто и спокойно. Чисто уже не получилось, учитывая, что мы стояли в луже крови, вытекавшей из перерезанного горла стражника, но, по крайней мере, мы могли попытаться соблюсти тишину. Я легонько нажал на ручку. Если не уступит моему напору, придется ждать, пока Ройтенбах сам не отворит дверь – или чтобы выйти из комнаты, или требуя принести вино и еду.

К счастью, ручка поддалась. Сквозь щель между дверью и косяком я увидел слабый огонек. Значит, они еще не спали или же заснули при горящей свече. И тогда я услышал звуки, свидетельствовавшие, что маркграф и Анна сейчас очень заняты и что существует лишь малая вероятность, будто они следят за дверью в спальню.

Я нажал смелее и проскользнул внутрь, Курнос – следом. Маркграф и Анна как раз были заняты тем, что я осмелился бы назвать любовной схваткой. Ройтенбах лежал на девушке, а ноги ее сплетались на его шее. Стоны и вздохи мешались со словами любви. Стоящая у кровати свеча окружала теплым сиянием их тела, но комната была порядочных размеров, чтобы мы, скрытые во тьме, оставались незамеченными – даже если бы они присматривались. А я не думал, что эти двое присматриваются к чему-то, кроме друг друга.

– Дадим им закончить, – шепнул я Курносу на ухо, поскольку знал: парочка больше не получит возможности повторить свои развлечения. Потому – пусть натешатся друг дружкой досыта.

Мы припали к полу.

– Что-то мне скучно, – пробормотал Курнос несколькими молитвами позже.

Тем временем Ройтенбах развлекался с Анной так, как обычно делает это жеребец с кобылами на лугу. Разумеется, нас они все еще не видели. Во-первых, мы сидели вдалеке, в глубокой тени, во-вторых, они были слишком заняты друг другом, в-третьих, обращенный к нам спиной маркграф заслонял Анне и то малое, что она могла бы увидеть.

– Раз уж столько ждали – подождем еще чуть-чуть, – прошептал я.

Наконец любовная сцена стала клониться к финалу. Анна принялась вскрикивать прерывисто и яростно, потом издала несколько спазматических стонов, в ответ на что Ройтенбах захлебнулся воем и замер. Упал на постель.

– Ну-ну, горячо было, – проговорил я тихо и поднялся.

– Маркграф Ройтенбах, Анна Хоффентоллер, именем Святого Официума вы арестованы.

Анна привстала на постели, позабыв прикрыть обнаженную грудь. В свете стоявших у постели свечей я заметил красные отметины под сосками – следы от укусов.

– Как ты смеешь?! – крикнула. – Прочь отсюда! – в блеклом желтом свете искаженное яростью лицо ее напоминало маску дьявола.

Скорее всего, она еще не поняла, что произошло. А вот Ройтенбах, пожалуй, понял, поскольку сидел спокойно, не пытаясь ни позвать слуг, ни напасть на нас. А что мог нагой мужчина против двух вооруженных людей, к тому же обученных сражаться?

– Решением Инквизиториума, представленного здесь и сейчас Мордимером Маддердином, функционером Святого Официума, вы будете отосланы в Хез-хезрон и там подвергнетесь тщательным допросам, – продолжил я, не обращая внимания на ее крики.

– Про-о-очь! – завыла Анна и наверняка добавила бы еще кое-что, если бы маркграф ласковым жестом не прикрыл ей рукою рот.

– Это уже конец, – сказал спокойно.

– Нет, господин Ройтенбах. Начало. В Хезе вы начнете читать книгу, с каждой страницей которой все сильнее возлюбите Господа.

– Я действовал согласно совести дворянина, имперского подданного и создания Божьего, – произнес он с отчетливой гордостью в голосе. – Может, я и ошибся, но, уверяю вас, не от недостатка веры.

Ха, много было таких, кто и на палаческом столе продолжал твердить, как сильно он любит Господа. Вот только просто любви к нашему Творцу и Избавителю – недостаточно. Господа можно любить так, и только так, как того требует Церковь, поскольку любовь любого другого рода – се грех. Любовь не может быть безумной, беспорядочной или горячечной. Ибо тогда она становится похожа на реку, что своими разливами рушит дома и убивает людей. Наша святая и неделимая Церковь точно очерчивает границы Божьей Любви, а тот, кто границ этих не блюдет, может стать причиной опасного наводнения.

– Вас выслушают, – уверил я его. – Инквизиторы положат на одну чашу весов ваши грехи, а на другую – добрые дела. И коль вы уверены, что их – больше, можете быть спокойны за свое посмертие и за избавление души.

Я еще не встречал человека, в глазах которого после того, как скажут ему эти слова, не появился бы страх. Так же было и с маркграфом. Я почти услышал, как он спрашивает себя, что же такого благородного он совершил и как станет объясняться пред лицом Господа. Я же разве что мог утешить его мыслью, что пусть бы даже он всю жизнь постился, умерщвлял плоть, содержал монастыри и церкви, помогал убогим и окормлял голодных, но когда бы хоть раз нарушил Божий Закон – уничтожил бы все, что создал ранее. Ибо разве станем мы наслаждаться кубком сладкого вина, коли брошена туда хотя бы и щепоть полыни? Да и мой Ангел-Хранитель сказал некогда, что в глазах Господа мы все виновны независимо от наших поступков, и вопрос лишь в сроках и мере наказания. Наказания, которое неминуемо воспоследует. И отчего бы мне не верить своему Ангелу?

Анна отвела ото рта ладонь маркграфа.

– В чем вы нас обвиняете?

– В похищении семи девиц с целью подвергнуть их демоническим ритуалам. В чернокнижничестве и ереси. И пока хватит – об остальных грехах расскажете нам сами.

– Господин Маддердин, – сказала она уже спокойно. – Вы ведь говорили, что желаете быть моим другом, верно?

– И я до сих пор им остаюсь, – уверил я ее.

– Тогда я должна вам кое-что объяснить… – Анна прервалась и взглянула на Курноса. – Оставь нас одних, – приказала резко.

Что ж, нужно быть твердым орешком, чтобы приказывать Курносу. Он, однако, только скривился – и даже не вздрогнул. Анна повернулась ко мне:

– Сделайте это для меня.

– Если уж дама просит, то что нам остается? – развел я руками. – Курнос, дружище, подожди нас в коридоре, прошу.

Просьба ему явно не понравилась, но я надеялся, что на него подействуют моя вежливость и бархатная мягкость голоса. Так и случилось. Курнос буркнул что-то невнятное, после чего вышел прочь.

– Говори, – сказал я.

– Садитесь, прошу вас, – Анна указала на кресло. – Это длинная история.

Я сел. Надеялся, что она не попытается ничего предпринять, поскольку мне не хотелось сражаться с Ройтенбахом, особенно учитывая, что исход этой драки был ясен.

– Мой прадед… – начала она.

– Я с ним познакомился, – прервал я ее. – И нашел персидские книги.

– Познакомились? – Анна явно растерялась. Помолчала. – Знаете арамейский?

– Нет, но иллюстрации…

– Ах, иллюстрации… – улыбнулась она едва ли не мечтательно. – Они прекрасны, да?

– Интересные, – ответил я, поскольку слово «прекрасны» оставлял для трудов авторов, которые творили, вдохновленные Богом, а не направляемые демонами.

– Мой прадед вернулся без малого через сорок лет после завершения несчастного Крестового похода. С того времени жил в подвале, таясь ото всех, кроме моего деда, отца и меня самой. Жаждавший лишь одного: отомстить императорскому роду.

И она была права, называя тот Крестовый поход «несчастным». Ибо наша армия тогда не увидела стен Иерусалима даже издали. А еще многие называли его последним Крестовым походом: ведь следующий, направлявшийся привычным путем из Византия, не добрался даже до Сирии.

– А вы знаете, что причин для мести не было?

– Об этом я узнала совсем недавно, – сказала Анна. – И тогда решила остановить его. Конечно, было поздно отзывать заклятие, но можно было противодействовать ему. Маврикий тогда уже не мог ни двигаться, ни говорить. Не мог мне помочь, даже если бы хотел, – вздохнула. – Но я не раскрыла ему правду. Не хотела, чтобы умирал, зная: все, к чему он стремился, было лишено смысла.

– И что это за заклинание?

– Вызов древнего Демона Злой Судьбы… – она на миг замолчала. – По крайней мере, так можно перевести с арамейского его имя, – пояснила. – Он невидим, бестелесен, его невозможно сдержать или контролировать…

Я вспомнил фигуру, изображенную на иллюстрации. Ту, у которой никак не мог сосчитать головы.

– И что же?

– Был шанс не впустить его в наш мир. Но следовало подкупить Стража Врат.

– Молодой, смуглый, симпатичный мужчина.

– Вижу, что вы познакомились и с ним. Да, именно так он и выглядит. Подарком для него являются девицы. Их должно быть семеро, и они должны быть действительно девственны. Однако ритуал может провести лишь жрица, которая…

– …Является их противоположностью.

– Именно так. В персидских храмах эту обязанность исполняли жрицы-проститутки. Мне пришлось… – она стиснула губы.

Ха, получается, я правильно обо всем догадался: иллюстрации, изображавшие женщину в разнузданных сексуальных позах, имели отношение к Анне Хоффентоллер. Она не могла быть настоящей жрицей-проституткой, но могла делать то, что делали они: принимать в себя как можно больше мужчин.

– И зачем все это? – спросил я. – Не проще ли было махнуть на все рукою?

– Справедливость, господин Маддердин, – заговорил Ройтенбах. – Светлейший Государь не заслужил столь страшного наказания. Да и ничего бы на нем не закончилось…

– Отчего же?

– Светлейший Государь – символ Империи. Заклятие ударит не только по нему, но и по всей стране.

– Невозможно! – крикнул я. – Не существует столь сильного заклинания!

– Мой прадед готовил его пятнадцать лет, – сказала Анна. – Подумайте: одно заклинание. Пятнадцать лет! А прежде в течение тридцати лет он изучал черную магию у могущественнейших персидских магов. Полагаете, это случайность, что он живет так долго?

– Жил, – уточнил я.

– Вы его убили? – она взглянула на меня с отвращением. – Парализованного старика?

Что ж, в некоторой степени именно я его и убил. Но не намеревался говорить об этом Анне.

– Конечно же нет, – ответил. – Он просто перестал дышать.

Не знаю, поверила ли она мне, но до этого-то мне совершенно не было дела.

– Семь девиц за спокойствие, – подвел я итог. – Только, как знать, не было ли все это лишь бредом старика, больного от ненависти? А вы посвятили жизнь, чтобы сражаться с этим бредом… Впрочем, а зачем деду было тебя учить, если ты решила противостоять его заклятию?

– Он учил меня всему с того времени, как мне исполнилось шесть. Много часов – и каждый день. Четыре книги, что он привез с собой, – компендиум мощнейших персидских заклинаний и ритуалов. Но поверьте, кроме этого он помнил удивительно много…

Я взглянул на нее с удивлением и даже, что скрывать, с легкой долей потрясения. Выходит, передо мной сидела истинная персидская волшебница. Мечом Господа клянусь, сколь же лакомый будет кусочек для братьев-инквизиторов. Сколь же темного знания добудут они из сего развращенного сознания! И каким чудесным заданием станет попытка влить в гнилую скорлупу ее сердца чистейшую воду, струящуюся из источника истинной веры.

Я осознал, что она уже могла меня убить – или по крайней мере попытаться это сделать. Но она понимала, что смерть моя только усложнит дело. Проще было делать вид, будто ей нечего скрывать, чтобы инквизитор, убедившись в фальшивости доноса, вернулся домой. И этот план едва не удался. Ведь обеспокоился я лишь из-за двух вещей: случайного разговора, услышанного Курносом, и магического барьера, возведенного в подземельях. Если бы не исключительная память моего товарища и не моя уникальная способность передвигаться в замирье, все бы совершилось согласно плану Анны.

– Твой отец помогал Маврикию. А значит… он знал правду, верно?

– Мой отец ненавидит императорский род, – сказала Анна. – Некогда мы были богаты, предки наши – в первом ряду рыцарства. А теперь от этого не осталось ничего…

Что ж, по крайней мере, довел их до этого не Светлейший Государь. Но, как видно, Матиасу Хоффентоллеру необходимо было найти себе врага.

– Донеся на тебя, он выдал себя самого. И как он мог не понимать, что, начнись расследование, ты раскроешь его роль в этом заговоре? Он что же, совершенно утратил разум?

– Он полагал, что уже само ваше присутствие склонит меня к возвращению, – сказала Анна. – Что я испугаюсь расследования. Что я вернусь, не исполнив ритуала, а он отошлет вас прочь с солидным гонораром. Но я уверена, что он имел и запасной план, если бы этот не удался.

– И какой же?

– Ищи ветра в поле, инквизитор, – рассмеялась она внезапно. – Не думаю, чтобы хоть кто-то из вас сумел найти моего отца. Он ведь уже продал все, что у него было. Дом, луга, поля, лес, село. А теперь уже наверняка сбежал. Так или иначе – а он выиграл.

– Я осмелюсь все же верить в действенность Святого Официума, – не согласился я.

Знал, что раньше или позже мы найдем Хоффентоллера. Разыскные листы на него будут разосланы по всей Империи. Доберутся до самых дальних отделов Инквизиториума, до приходов, монастырей, получат их юстициарии, городская милиция и купеческие гильдии во всех городах. А еще мы воспользуемся неофициальной помощью тонгов – многочисленной и умело действующей преступной организации Империи. Даже превратись Хоффентоллер в рыбу, мы найдем его под водой, а обернись птицей – отыщем в небе. От справедливости, отмеряемой Инквизиториумом, не было, нет и не будет возможности сбежать. А когда отыщем Хоффентоллера – найдем и его бесценные книги.

– Не хочу сомневаться в правдивости ваших слов, как не желаю сомневаться в искренности ваших намерений. И все же вы совершили преступление. И отчего бы вам было не прийти в Святой Официум, просить спасения и совета? Отчего не переложили бремя со своих плеч на плечи инквизиторов? Ведь Господь вылепил нас для того, чтобы мы смиренно служили всякому, кто возжелает нашего служения…

– И всем, кто еще не знает, что желает именно этого, – завершила ироничным тоном Анна.

– Дитя мое, у тебя еще будет время и возможность наговориться вволю, – ответил ей я.

– Послушайте, мастер, – Ройтенбах взглянул на меня. – Все закончилось, но ведь никому не причинен вред. Отчего бы нам не позабыть обо всем этом деле?

Я рассмеялся.

– И как вы собираетесь компенсировать мне такую потерю памяти? Нет-нет, маркграф, – махнул я рукою, даже не дожидаясь ответа. – Ничего не выйдет. Как бы я мог целовать распятие теми же губами, которыми просил у вас взятку? Хоффентоллер уплатил мне пятьсот крон за проведение следствия, и могу сказать, что я отработал эти деньги до последнего грошика.

Маркграф смотрел на меня, но во взгляде его не видно было отвращения. Быть может, только горечь поражения.

– Вы уничтожили нас за пятьсот крон! За горсть иудовых сребреников! – крикнула Анна.

– А если б я уничтожил вас за пятьсот тысяч, была бы какая-то разница? Кроме того, не я вас уничтожил. Вы сами себя уничтожили, я же лишь уберег вас от полного падения.

– Полного? Что худшего вы могли сделать? – в голосе ее были злость и насмешка.

– Худшим могло быть лишь одно: реши вы, что, используя темные силы, принесете миру добро. Потому что это – ложь, Анна. За все когда-нибудь приходится платить. И порой цену столь страшную, что и представить себе невозможно. Вы же, полагаю, будете всего лишь допрошены и сожжены на костре, потому можно сказать, что из этой жесточайшей проблемы вы сумели выйти почти целыми.

– У нас здесь сорок человек! – крикнула она. – И ты совладаешь с ними с твоими тремя головорезами, Маддердин?

– Вы ведь понимаете, господин Ройтенбах, верно? – глянул я на маркграфа.

Тот кивнул.

– У нас нет сорока людей, Анна, – сказал ей ласково. – У нас уже нет никого, кроме нас самих.

Вот уж мудрый человек! Слуги, дворня и солдаты теперь должны были думать лишь о том, как спасти собственную шкуру, а не о том, как спасать своего господина.

– Но… – голос женщины сломался.

Боже, прости мне мою слабость, но я почти полюбил маркграфа Ройтенбаха. Не хотел ему объяснять, что его вера в то, что они с Анной все еще любят друг друга, вскоре будет подвергнута суровому испытанию.

– И чего же вы достигли, инквизитор? – закричала Анна. – Во-первых, оскорбили Стража, который теперь пропустит сквозь Врата Демона Злой Судьбы. Один лишь Господь знает, сколь страшные вещи могут теперь случиться со Светлейшим Государем и его подданными. Во-вторых, уничтожили маркграфа, меня и моего отца. В-третьих, семерых бедных девушек лишили возможности лучшей жизни, такой, какой они никогда более не испытают. И что вы получили взамен, Маддердин?

– Я узнал истину, – ответил я спокойно.

Она смотрела на меня, а в глазах ее я видел отвращение, печаль и непонимание.

– И это того стоило?

– Это всегда того стоит.

– Правду скажешь – Бога похвалишь. Если правдой убьешь – то уж лучше солжешь, – ответила она словами детской песенки.

– Жаль, что мы уже не дети, Анна, – сказал я и позвал Курноса. – Забери ее, – приказал. – Только, – погрозил пальцем, – помни: она ценный узник Официума. Понял?

Он хмуро кивнул: ведь мои слова означали, что он не сможет ее ни бить, ни насиловать. А я знал, что любовная сцена, свидетелем которой мы были, разожгла его аппетит.

– Молю! – крикнула еще она с порога. – Ты обрекаешь на смерть императора, а может, и всю страну! Позволь мне… – голос ее затих за дверью.

Я же молчал, поскольку не верил в то, что она говорила. А даже если б верил – ничего не смог бы сделать.

Мы остались вдвоем. Я и Ройтенбах. Я подошел, подал ему кинжал.

– Я могу на минутку отвернуться к окну, господин маркграф, – сказал.

Ройтенбах ни о чем не знал. Не играл с чарами, магия была для него чужда. Был лишь влюбленным мужчиной, склонным делать все, о чем бы ни попросила его любимая. А еще он был верным подданным, пытавшимся спасти своего государя. Заслужил того, чтобы умереть быстро. Просто оказался в плохом месте в плохое время. Инквизиториум ничего не мог от него узнать, поскольку он ничего не знал. И я не видел смысла в его будущих страданиях.

– Спасибо, господин Маддердин. Но есть такие дары, которые нельзя принять, – он удержал мою руку и вложил в нее кинжал обратно. – Я хочу остаться с ней до конца, пусть даже вы и правы – и легче мне было бы умереть.

– Остаться с ней до конца, – повторил я. – Это будет непросто, господин маркграф, уж поверьте мне. – Я не отпускал его руки.

– Знаю, – ответил он спокойно. – Но кто сказал, что любовь должна быть простой? Если я останусь с ней до конца, то встречу ее… после?

Я знал, что он имеет в виду, когда говорит это «после», но не хотел отвечать на вопрос. Ибо – что я мог ему объяснить? Что Анна обречена на вечные адские муки, рядом с которыми страдание, причиняемое инквизитором, кажется лишь невинной лаской? Зачем бы причинять ему боль? Пусть верит, что его любовь не закончится вместе с его жизнью. Я взглянул в глаза маркграфа и отвел взгляд. Спрятал кинжал в ножны.

– Раз так, то прошу за мной, господин Ройтенбах.

– Герман, Мордимер, – сказал он. – Меня зовут Герман.

Близнецов на страже не было. Сперва я забеспокоился, что их схватили и убили люди маркграфа, но не заметил следов драки. А Первый и Второй не дались бы так просто.

Когда я открывал первую из дверей, что вели в комнату, где жили семеро девиц, то услышал крики. И сразу понял, что случилось. Близнецы осмелились ослушаться моих приказов и решили развлечься с девушками. Ну что ж, судя по тому, что я увидел, как минимум одна из тех семи девушкой уже не была. Первый, уткнув ее лицо в подушки, пристроился сзади. Даже не стал снимать штанов – просто приспустил их до колен. Я увидел его дергающийся прыщеватый задок и пнул в него с такой силой, что на миг мне показалось: сломаю близнецу крестец. Он заверещал и свалился с девицы. Предусмотрительно откатился в сторону, поэтому я не дотянулся, чтобы пнуть его повторно. Второму повезло больше. Впрочем, он не успел еще добраться до сладкого и теперь лишь отскочил под стену, скорчив невинную рожу.

– Мы, типа, все время были на посту. Вот только теперь пришли – ну, поглядеть, как тут и че… – затараторил.

Девушка, с которой забавлялся Первый, отползла к приятельницам. Они прижали ее к себе. Семь зареванных перепуганных зверьков.

– Мерзавцы, – сказал я, изрядно злой. – Так-то вы исполняете приказы?

– Богом клянусь, Мордимер, мы только… – Второй ударил себя кулаком в грудь.

– Заткнись, а не то, мечом Господа нашего клянусь, вырву тебе язык.

Первый молчал и лишь негромко постанывал, потирая больное место. Глаза его были прикрыты, но я знал, что не найду там ни симпатии, ни понимания. Но сейчас я ничего не мог сделать. Их ждало суровое наказание за нарушение приказа, однако наказывать их здесь и сейчас я не мог, поскольку вокруг оставались люди маркграфа. Близнецы были мне нужны. Кому-то следует присматривать за слугами, чтобы им в голову не взбрели дурацкие мысли; и кто-то должен был мчаться в ближайшее отделение Инквизиториума, чтобы привести сюда моих дорогих собратьев. А нас было всего четверо, посему я не мог сделать с этими двумя глупцами то, что хотел. Но не намеревался им прощать нарочитого непослушания. Инквизиторы – люди терпеливые, вот только мы никогда не забываем о нанесенных нам обидах. Раньше или позже я выставлю близнецам счет.

А если говорить о девице, которую так резво объезжал Первый, мне не было ее жаль. Ей уже пятнадцать, и в своей жизни она наверняка обслужит еще не одного мужчину. Никакого вреда ей – ну, кроме порванного платья и синяков на маленькой груди – не причинили. До свадьбы заживет…

– Прочь отсюда, – приказал я девицам. – Возвращайтесь по домам. Возьмите с собой все, что хотели бы: платья, вещи. Ну, ступайте…

Они управились быстро, и даже у той, обиженной Первым, заметно улучшилось настроение, когда она схватила серебряную тарелку. Другие брали кубки и миски, тянули одежду из сундуков. Успели при этом поругаться, а одна даже вцепилась в лицо другой.

– Кошель, – протянул я руку в сторону Первого.

– Чего? Ась?

– Дважды повторять не стану.

Он подал мне кошель. Я отсчитал пять серебряных крон, остальное кинул ему назад. Подошел к изнасилованной девице и протянул ей деньги.

– Бери, – приказал. – Заработала.

Она взглянула на меня, не слишком понимая, что происходит, но схватила монеты у меня с руки.

– Я даже не кончил, – проворчал Первый тоном наполовину сердитым, наполовину жалобным.

– Нужно было поторапливаться, – пожал я плечами.

Наконец выгнал всех их из комнаты (лишенной теперь всего сколько-нибудь ценного, что было легко вынести), и мы смогли заняться более важными делами.

Мы уезжали из замка Ройтенбаха, оставляя в нем инквизиторов из местного отделения. Они должны были заняться формальностями – перевозкой преступников на место, которое будет им определено. Учитывая силу волшебницы (если она говорила правду), наверняка это будет не Хез-хезрон, но монастырь Амшилас, где святолюбивые монахи специализировались на допросах особо опасных чародеев и на сборе данных о темных искусствах.

Я оглянулся в седле на оставшееся позади огромное строение – и на его окрестности. Знал: Инквизиториум будет горд, что я раскрыл демонический секрет и обнажил плетшийся здесь заговор. Но я знал и то, что наши казначеи обрадуются, увидев, сколь обширное поместье станет, согласно закону, собственностью Официума. В конце концов, чтобы нести славу Господа, денег много не бывает!

Подумал я и о том, правдивы ли слова Анны о Демоне Злой Судьбы. Действительно ли такое существо явится, чтобы отомстить императору?

Что ж, даже если это случится, ваш нижайший слуга не будет иметь с этим ничего общего, поскольку я всегда полагал, что для здоровья лучше держаться подальше от сильных мира сего, и всегда верил, что от двора нашего Светлейшего Государя меня будут отделять сотни миль.

– Он в хорошем настроении, – подмигнул служащий и поднял вверх большой палец.

Уж не знаю почему, но канцеляристы Его Преосвященства меня любили. В личном его секретариате сейчас работало двое. Старые, сухопарые священники с красными от непрестанного чтения глазами. Они казались братьями – да вроде и были братьями, как кто-то когда-то мне говорил. Я отвечал на их добрые чувства взаимностью – это были тихие и скромные люди, столь отличные от утонченной, пахнущей маслами и парфюмами дворни епископа. Герсард мог бы спускать деньги с куда большей пользою, а не на стада лентяев, бесцельно слонявшихся по дворцу и окрестным садам. Что ж, у Его Преосвященства были невероятно высокие доходы, и он не видел ничего плохого в том, чтобы расходовать свои деньги. Жаль только, что он редко пускал их на вспомоществование вашему нижайшему слуге. Которому, кстати сказать, такая щедрость весьма пригодилась бы. И быть может, нынешний мой вызов означал перемену к лучшему. А может, и нет. С Герсардом никогда и ничего не знаешь заранее, а настроение его менялось стремительней, чем погода по весне.

Приемная епископа была обставлена чрезвычайно скромно. В первой комнате стояли круглый стол и шестнадцать резных кресел. Здесь проходили большие совещания и встречи. Сказать по правде, они-то как раз случались редко: епископ ненавидел разговоры в больших компаниях; предпочитал короткие беседы вдвоем, много – втроем. А они происходили в другой комнате, за огромным палисандровым столом. Поверхность его была столь велика, что могла стать палубой небольшой ладьи. Епископ сидел с одного края, под резными львиными головами, гостей же усаживал напротив.

В комнате были еще два набитых бумагами секретера, книжная полка во всю стену и застекленный шкафчик, в котором посверкивали хрустальные бокалы и стояло несколько бутылок хорошего вина. Известно было, что епископ не прочь время от времени побаловать себя винцом и частенько с трудом мог покинуть канцелярию на своих двоих.

– Мордимер, сыне! – закричал он радостно. – Проходи и садись.

Голос его подрагивал, а это значило, что епископ успел крепко выпить. Увы, Его Преосвященство давно уже пил не радости ради. Хуже всего было, когда он пил, чтобы заглушить боль от приступов подагры или позабыть о том, что слишком много пьет. Или о том, как вредно для его здоровья пить. В такие дни лучше было не показываться в его кабинете. Но в этот раз я знал, что подагра отступила, а по широкой улыбке епископа сделал вывод, что и геморрой, язва и раздражение нынче не портили день Его Преосвященству. Что, конечно, ничего не значило, поскольку поведение епископа, больного или здорового, было совершенно непредсказуемым. И тем не менее бедный Мордимер полагал, что ему сильно повезло.

– Верный слуга Вашего Преосвященства. – Я низко склонился и пристроился на краешек стула.

– Выпьешь со стариком? – глянул епископ на меня из-под припухших век.

И не ожидая ответа, вынул из шкафчика бокалы. Высокие, из сверкающего хрусталя, на тонкой, оплетенной серебром ножке. Собственноручно налил вина из запыленной бутылки, а я от уважения привстал.

– Сиди, сыне, сиди, – приказал он ласково и наполнил себе бокал до краев – аж капелька вина задрожала и сползла на стол, прочертив красную дорожку по хрусталю.

Удобно развалился в кресле напротив меня и удовлетворенно вздохнул.

– Как твои дела? Не нужно ли чего-то?

Гряньте, ангельские трубы! Кто подменил епископа? В таком настроении я давненько его не видывал.

– Всегда могло бы быть лучше, Ваше Преосвященство, – ответил я вежливо. – Но я утешаюсь мыслью, что могло быть и куда хуже.

– Весьма верно, – всплеснул он руками. – Вот за это люблю тебя, Мордимер. За твой доброжелательный взгляд на мир. И может, пришло наконец-то время, чтобы мир взглянул на тебя чуть доброжелательней?

Верьте или нет, милые мои, но я встревожился. Очень встревожился. Говоря честно, хотел бы я, чтобы мир не смотрел на меня ни доброжелательно, ни враждебно, поскольку я прекрасно чувствовал себя, находясь в тени. Плохо привлекать чрезмерное внимание близких. Я ведь тишайший человек, со смиренным сердцем, и в том не только мой характер, но и смысл дела, кое я исполняю во славу Господа.

– Я внимательно слушаю, Ваше Преосвященство.

– Ну, выпей-ка, Мордимер.

Я послушно взял бокал в руку. Очень осторожно, поскольку хрусталь был как прозрачный горный воздух, наполненный багрянцем. Попробовал.

– А неплохо, верно? – в голосе Герсарда я услыхал такое удовлетворение, будто он сам приготовил сей напиток.

– Превосходно, – ответил я искренне.

– Ты ведь слыхал о походе на Палатинат, Мордимер? – спросил епископ уже весьма деловым тоном.

Я отставил вино и выпрямился.

– Конечно, Ваше Преосвященство. Трудно не услышать. По всему городу трубят о том.

– Верно, – пробормотал он. – Разговоры, обещание огромной добычи, миражи спасения и искупления грехов…

По иронии в его голосе я понял, что действия имперских вербовщиков ему не слишком-то по душе. Вот только он ничего не мог поделать, ведь поход получил папское благословение, а император одной из главных целей своей жизни считал покорить Палатинат.

– Удивлен, а? Что я не поддерживаю сего безумия?

Некоторое время я раздумывал: быть искренним или вежливым? Решил, что в этом случае искренность будет лучше. Епископ любил быть в центре внимания. Ну, до определенных границ, конечно же. До определенных разумных границ.

– Я всего лишь простой человек, Ваше Преосвященство, – признался я. – И конечно, я удивлен, что Ваше Преосвященство не поддерживает поход на еретиков и богохульников.

– Все удивляются, – произнес он в пространство и с печалью поглядел на пустой бокал. – Пей, Мордимер. Знаешь, что от вина разыграется моя язва? А, верно, знаешь, – сказал сам себе. – Это ведь ты мне посоветовал, чтобы я лечился молоком. Верно. И оно помогло! – воздел он указательный палец. – Но сколько ж можно пить молока? – епископ глубоко вздохнул. – А вино так приходится человеку по вкусу, что и оглянуться не успеешь – а уже бутылочка-две стоят пустыми. А вот вода или молоко… – он снова вздохнул. – Всякий глоток – поперек горла, будто отрава какая…

Я вздохнул с ним вместе, поскольку не мог не согласиться с этими соображениями. А он поглядел на меня печально из-под приспущенных век.

– Разве Господь мало меня испытывал? Подагра, геморрой, а теперь доктора говорят, что мне и глоточка вина нельзя сделать… – он нервно побарабанил по столу. – Проклятые коновалы. Так о чем это я? Ах да, об императорских развлечениях.

Он выругался, быстренько перекрестился и снова доверху наполнил бокал.

– А и пусть оно меня убьет, – сказал с ожесточением и глянул в мою сторону.

Выпил все до капельки, глубоко вздохнул. Минуту на лице его было выражение, будто он ожидал прихода боли, а потом – успокоился. Взглянул на меня снова. С минуту взирал пустым взглядом, и мне показалось, что он спрашивает себя, кто я такой. Меня пронзил холод: епископ в таком состоянии куда более непредсказуем, чем обычно.

– Мордимер, – сказал он, будто пытаясь вспомнить, что я здесь делаю и зачем он меня вызвал.

– К услугам Вашего Преосвященства, – ответил я.

– Да-а-а, так о чем это я? Ах, об императоре. Видишь ли, Мордимер, старый император развлекался с девками, устраивал пиры и ездил на охоты. Жизнь текла спокойно, своим чередом. Палатинат был далеко. Правда, подсылал еретиков и богохульников, вез контрабандой запрещенные книги, да только мы жгли и книги, и еретиков. И все были довольны. Они – что распространяют свою проклятую веру, мы – что вершим любезные Господу дела. А что теперь? Теперь этот молокосос все ставит вверх ногами. Рушит порядок, который мы с таким трудом установили. А вдобавок ко всем горестям еще и Святой Отец, да хранит его Господь, этому безумию споспешествует. Знаешь, Мордимер, отчего мне не нравится война?

– Потому что она разрушает существующий порядок? – повторил я его слова.

– В самую точку! Потому что разрушает существующий порядок… Да, именно. Я и сам не сказал бы лучше, – взглянул он на меня с признательностью. – Император ведет в Хезе вербовку. И что же? Челядь, ученики, жаки, даже добрые ремесленники оставляют все – и каков итог? Бегут под императорские знамена! Ради веры, ради золота, ради приключений… – Он снова налил себе. Выпил бокал одним духом, красная капля стекла по подбородку на шелковый кафтан, оставив пятно. – Всяких бродяг, людей дороги, вагабондов, приблуд – не жаль, – продолжил епископ. – Но зачем баламутить мещан? Ну, может, кроме жаков, с ними и мы тут навоевались. Нам, Мордимер, следует заботиться о налогах, о пошлинах, а не об императорской фанаберии. Проиграет император войну – погибнут добрые горожане; а выиграет – что тогда?

– И что же, Ваше Преосвященство?

– Если он выиграет войну, горожане возвратятся с полей сражений. И будут уже не тихими, спокойными и смиренными сердцем. Возвратятся они уверенными в себе, богатыми, в сиянии славы, истинными солдатами Христовыми! И кто знает, чего начнут требовать? Что станут рассказывать о чужих краях? К чему подзуживать и о чем вспоминать? Морочить людей, подбивать к следующему походу. – Он помолчал, засопел. – Налей мне вина, сыне, – приказал, и я, послушно встав, потянулся к бутылке. – И так плохо, и эдак скверно, Мордимер. И так плохо, и эдак скверно, – повторил. – А еще Святой Отец, прости Господи, дал им благословение. А испросил ли совета, молитвы, духовной подмоги у нас, епископов и кардиналов, – спросишь ты меня, сыне? А я тебе отвечу: нет, не испросил. Созвал ли Святейший синод, чтоб тот поддержал его своим благословением и мудростью? Не созвал! И кто вливает ему яд в уши? Папский легат Верона и исповедник Верона. Два брата-ворона… – последние слова он произнес с явным отвращением.

Я не был в восторге от этого разговора, милые мои. Как знать, не сочтет ли Герсард, протрезвев, что наговорил лишнего вашему нижайшему слуге? Конечно, Святой Отец крепко досаждал нашему епископу. А вдруг Его Преосвященство утратил свои связи в Апостольской Столице? Это не сулило нам, инквизиторам, ничего хорошего…

– Если только я могу помочь, Ваше Преосвященство, вы можете распоряжаться мною, как пожелаете, в любое время дня и ночи и по любому поводу, – сказал я пылко – но согласно с истиной, поскольку моя задница крепко зависела от епископа.

– Знаю, Мордимер, любимый мой сыне. – Его глаза уже слегка остекленели от выпитого. – Ты хороший мальчик, и я вызвал именно тебя, поскольку верю, что ты не оставишь меня в нужде.

О-хо-хо, предстояла, похоже, какая-то грязная работенка, и я лишь надеялся, что епископ сохранил здравый рассудок и не захочет пожертвовать жизнью несчастного Мордимера ради своих прихотей.

– В любой момент, Ваше Преосвященство, – ответил я. – Semper fidelis[18], вот наше призвание.

– Пошлю тебя к императору, Мордимер, – сказал он, постукивая кулаком в стол. – Будешь моими глазами и ушами на этой проклятой войне, – при слове «проклятой» он прищурился и перекрестился.

– Прошу прощения? – я не успел взять себя в руки, и слова эти вырвались как-то сами по себе. И на миг я думал, что ослышался или что епископ бредит в пьяном угаре.

– Ты удивлен, да? – пожалуй, не спросил, а заявил Его Преосвященство с явным удовлетворением. – Не переживай, сыне, я не дам в обиду своего посланника. Получишь людей и солидное содержание.

– Осмелюсь… – начал я.

– Осмелься, осмелься, – позволил он снисходительно. – Знаю, что ты удивлен.

Да уж… удивлен… слово это, возможно, и не совсем верно передавало мои чувства, но весьма точно описывало ситуацию, в которой я оказался.

– Ваше Преосвященство, осмелюсь напомнить, что я всего лишь инквизитор, и, к моему сожалению, именно из-за своего призвания и верной службы Церкви не пользуюсь доброй славой среди благородных господ – и уж подавно при дворе милостиво царящего над нами государя. Ваше Преосвященство не думает ли, что они попросту прикажут меня убить? Конечно, жизнь моя особого значения не имеет, однако я опасаюсь, что, лишившись ее, не сумею исполнять приказания Вашего Преосвященства – что при другом исходе сделал бы с исполненной скрупулезности точностью.

Епископ рассмеялся.

– Страх добавляет красноречия, верно, Мордимер? – потер он ладошки. – Думаешь, я идиот? Конечно, тебя убили бы. Не явно, не на глазах у всех, но скрытно, тихо, преступно… Не любят там меня, о нет, не любят. То ли дело папские легаты. – Он отвернулся, словно желая сплюнуть, однако сдержался. – Но ты, сыне, теперь не будешь инквизитором – вернее, будешь не только инквизитором.

Он замолчал, явно ожидая от меня вопроса, поэтому я осмелился его задать:

– А кем же я буду, с милости Вашего Преосвященства?

Герсард с шаловливой ухмылкой отворил ящик стола, вынул из него подписанный пергамент и подал мне.

– Читай, Мордимер, мой дорогой мальчик.

Я прочел – и не поверил собственным глазам. Если бы не то, что документ был подготовлен заранее, подумал бы, что Его Преосвященство напился и утратил разум.

– Ну-ну, только не воображай себе слишком много, – сказал он. – Это лишь временная номинация.

Временная или нет, однако же номинация была номинацией. Приказом Его Преосвященства со следующего дня я становился капитаном епископской гвардии – одной из самых важных персон в Хезе. До сего времени эту должность занимал один ворчливый дворянин, все время живший у себя, в провинции, и обязательства его состояли в том, чтобы пересчитывать регулярно приходящие денежки. Истинным главой гвардии был граф Кактотам, я не запомнил его имени, но официально он имел лишь должность лейтенанта.

Конечно же, никто и никогда не утверждал, что капитаном гвардии не может быть инквизитор или даже священник. Однако до сей поры должность эту занимали исключительно дворяне. Но, как видно, времена изменились.

– И что? Аж речь тебе отобрало, Мордимер?

– Отобрало, – ответил я искренне и просто, поскольку Его Преосвященство, как видно, чего-то такого и ожидал.

– Теперь-то тебя никто и пальцем тронуть не посмеет. Будешь официально представлен императору. Получишь рекомендательные письма к нему и к легату Людовико Вероне. Легат – представитель Апостольской Столицы, но… – он прервался на миг и описал пальцем по столу несколько кругов, – …взгляды его, как ты наверняка знаешь, лишь отчасти схожи с моими. Лишь отчасти, сыне, – подчеркнул.

Я понял. Даже слишком хорошо. Ведь тех, кого мы ценим или любим, не станем звать «воронами», как Герсард звал братьев Верона. Поблизости от папского посланника я не мог чувствовать себя в безопасности.

Впрочем, милые мои, отныне я вообще нигде не мог чувствовать себя в безопасности. Конечно, его милость епископ набросил на плечи бедному Мордимеру прекрасное одеяние, но это ничего не значило. Его Преосвященство разыгрывал шахматную партию, в которой я был всего лишь пешкой. И я не сомневался: он пожертвует мной, если это даст ему преимущество в игре.

Однако даже то, что епископ сделал меня лишь пешкой, было признаком большого доверия. И я знал, что придется что-то делать с тяготами такого доверия. А ведь тяготы епископского доверия столь же безопасны, как работа в каменоломнях.

Его Преосвященство с трудом поднялся и пошатнулся – я же выпрыгнул из кресла. Но моя помощь не потребовалась.

– Обратишься к брату Себастьяну, – приказал он мне. – Он решит все формальности.

Брат Себастьян был правой рукой епископа во всех обременительных канцелярских делах. Человек огромного влияния, который при этом, о чудо, был известен своей безграничной честностью. Поразительно в наши подлые времена, не правда ли?

Епископ качнулся в мою сторону, поэтому я со всем почтением подхватил его под локоть. Он дохнул на меня вином.

– Спасибо, сыне.

Положил мне руку на плечо.

– «Вот, Я посылаю вас как овец среди волков; итак, будьте мудры как змии, и просты как голуби»[19], – произнес торжественно, а потом громко икнул, что изрядно подпортило эффект от сказанного.

И следует сказать, что сентенцию эту я запомнил необычайно хорошо, поскольку некогда ее произнесли уста существа, о котором я старался даже не вспоминать и с которым дважды пересеклась тропа моей жизни. Тем не менее я постарался не дать этого понять и встал подле Герсарда на колени, целуя епископский перстень. Говорили, что в него вставлен камень из Святой Земли, один из множества фрагментов того, на который ступил наш Господь, сойдя с креста Своей муки.

– Ну-ну, встань, Мордимер. Уж постарайся, сыне. Будь внимателен, чу́ток и бдителен, и награда тебя не минует. Брат Себастьян выплатит тебе за три месяца вперед, а еще специальную надбавку, чтобы хватило на дорогу. Да и чтобы ты наилучшим образом меня представил, – погрозил он мне пальцем.

Из апартаментов епископа я вышел ошеломленным, не слишком понимая, в каком мире живу и не снится ли мне все это. Мог ли я, поступая в Академию Инквизиториума, предполагать, что некогда сделаюсь капитаном гвардии Его Преосвященства епископа Хез-хезрона? Да полноте, мои милые. С тем же успехом я мог ожидать, что у меня вырастут крылья и, как Дедал с Икаром, я поднимусь к солнцу. Тогда я думал о том, что мне – наконец-то – будет где спать, будет что есть и что у меня появится шанс дожить до следующего утра.

– Поздравляю, мастер, – сказал старый канцелярист, выводя меня из задумчивости. – Или теперь мне следовало бы говорить: капитан Маддердин?

– Вы знали?

– Я сам выписывал документы, – обнажил он в усмешке гнилые зубы. – Это большая, большая честь, – понизил он голос. – Инквизиториум будет вами гордиться.

– Наверняка, – ответил я, а по спине пробежала холодная дрожь. – Спасибо, брате.

– Не за что, Мордимер, не за что. – Я увидел веселый блеск в его глазах.

Итак, милые мои, в гордыне своей я совсем позабыл о братьях-инквизиторах. Думал лишь о том, как получить плату, купить необходимое, поговорить с братом Себастьяном, поглядеть на людей, которые станут моими спутниками по пути в императорскую армию. А о братьях-инквизиторах и не думал. Да только они обо мне не забыли. Как и о том, что я наряжаюсь в чужие перья, забывая, кто я таков и откуда происхожу. Правда, меня с ними не единили слишком теплые отношения, но это ничего не меняло, поскольку я был их, плоть от плоти и кровь от крови. А поскольку назначение было лишь временным, я знал, что раньше или позже придется вернуться к прежней жизни. И тогда бедолаге Мордимеру наверняка не будут нужны ни враги среди своих, ни завистники, которые вспомнят, как в миг обманчивой славы Мордимер забыл, кто он таков на самом деле. А посему – что следовало сделать? Устроить пирушку! Хорошее вино, хорошая еда, хорошие девицы. И не жалеть денег, поскольку доброе отношение к тебе – куда важнее, чем все золото мира.

Пирушка была ужасна. Вернее, не так… Пробуждение после нее было ужасным, а вот сама пирушка – чрезвычайно веселой: исполненной пьянством, обжорством, пением и греховодством. Один из честны́х братьев-инквизиторов едва не утоп в бочке с вином. В последний момент какая-то из девиц вытащила его за волосы – и не ради того, чтобы спасти жизнь, просто хотела зачерпнуть кружкой питье, а тело в бочке ей мешало. Однако же, слава Господу, мой брат-инквизитор остался жив – и только упился до свинячьего визгу да обрыгал полкомнаты.

Завершение попойки я помнил как сквозь туман. Кто-то драл девицу на столе, полном костей и разлитого вина (я запомнил это, поскольку девица была, как видно, голодна и во время сего действа грызла куриную ножку), кто-то – рубил клинком фитили свечей, а толстяк Бекас поспорил, что его не берет пламя, и держал руку над огнем так долго, что все мы почувствовали запах горелой плоти.

Потом братья-инквизиторы решили, что должны выбрать мне на ночь двух лучших девок. Пока выбирали – подрались и сломали руку старому Педро (за некое свойство организма его все звали Пердо), который, кстати, был ни сном ни духом и спал себе в уголке – когда они упали на него и придавили к полу.

Кстати сказать, девиц выбрали-таки очень хороших, несмотря на то что были пьяны, и когда утром я проснулся, увидал подле себя две прелестные мордашки и два же весьма стройных тельца. И я, несмотря на головную боль, не преминул ими воспользоваться раз-другой-третий.

А потом головная боль лишь усилилась – когда я представил, что подумала бы она, увидев меня в таком состоянии и в таком обществе. Она, женщина, которая некогда наполовину всерьез, наполовину шутя назвала меня, спасшего ей жизнь: «Мой рыцарь на белом коне». Женщина, которая приходила в мои сны: мыслями своими я владел, но сны, увы, контролировать был не в силах. Порой я молился, чтобы она исчезла из них, порой – чтобы в них оставалась. Знал, что вне зависимости от того, что случится, – я буду несчастен.

Некогда один дворянин советовал мне искренне признаться в своих чувствах. Я арестовал его и послал на костер. Конечно, вовсе не за совет, Боже сохрани, – всего лишь за преступления против нашей святой веры. И тем не менее я частенько жалел о том, что единственный человек, которому я открыл сердце, нынче не более чем горстка пепла.

Когда я возвратился в «Под Быком и Жеребчиком», Корфис вручил мне несколько листков с благодарностями за хорошо проведенное время и с поздравлениями по поводу нового назначения. И ведь это меня порадовало, ибо если братья после столь непростой ночи могли еще думать об изысканных формальностях – стало быть, они развлеклись на славу. На пир я не пожалел денег, но это того стоило. Я ведь уже говорил вам, милые мои, что любовь епископа – на хромой кобылке ездит, а я хотел, чтобы было мне куда возвращаться. И к кому.

Приказал Корфису приготовить горячую купель (он уже знал о моем назначении, поэтому обихаживал меня так, словно я был из венецианского хрусталя), – ведь нет ничего лучше, чем искупаться, когда на тебя давит боль проведенной накануне разгульной ночи. Потом я чуток поспал и еще до заката отправился к брату Себастьяну, чтобы тот рассказал мне, что да к чему, и показал людей, с которыми я отправлюсь к императорскому двору.

Брат Себастьян не обрадовался визиту.

– Я полагал, что вы придете утром, капитан, – проворчал он, поглядев на мое опухшее лицо. – Слышал-слышал… – добавил. – И молитесь, чтобы это не дошло до ушей епископа.

– Все равно дойдет, – сказал я. – Его Преосвященство узнаёт все, да хранит его Господь.

– Это правда, – согласился брат Себастьян. – Хотя я ему ничего не скажу, – добавил он. – Я приготовил вам подорожные, рекомендательные письма, наличность и кредитные векселя. Что-то епископ слишком добр к вам, – покачал он головой.

– А мои люди?

– Ну, есть у нас шестеро эдаких забияк, – усмехнулся он, и я увидел, что его зубы не только гнилые, но еще и растут криво да редко – как штакетины в заборе бедняка. – Будут у вас также мальчик для поручений и конюх. Епископ приготовил для вас хорошего коня, – глянул он на меня оценивающе. – И надо бы вам зайти в оружейную комнату, подобрать там какую-никакую кольчугу и приличный меч, а то будет стыдно у императора показаться. И кроме того, вам следует надеть цвета епископа.

Я скривился, поскольку епископские гвардейцы ходили в желтых кафтанах, белых панталонах в обтяжку и желтых же коротких сапожках, что, по мнению вашего нижайшего слуги, выглядело крайне дурацки, отчаянно веселя чернь. Но вдруг посланные по военному поручению гвардейцы имели право одеваться в чуть более подходящие цвета, чтобы не пробуждать веселье у ближних и не слишком напоминать циркачей.

– Спасибо, брат Себастьян, – сказал я. – Надеюсь, мне удастся достойно представить Его Преосвященство.

Он лишь проворчал что-то полупонятное. Вызвал слугу.

– Проведи господина капитана в арсенал, а после в гардероб, – приказал. – Послал бы я вас к портному, да нет времени. Завтра на рассвете отправляетесь.

– Ну, раз нужно – значит, нужно, – вздохнул я.

Полагаю, брат Себастьян назвал моих людей забияками несколько авансом. А также, полагаю, что лейтенант епископской гвардии – скажем честно, злой как собака из-за моего назначения – выбрал тех, с кем ничего не мог поделать. Они стояли, выстроившись в ряд на заднем дворе епископских конюшен, я же долго глядел на них в молчании.

– Я – мастер Инквизиториума, и мое имя – Мордимер Маддердин. Вы все наверняка знаете, что епископ назначил меня на должность капитана гвардии временно. Однако нынче я капитан и желаю от вас одного: абсолютного послушания, – на миг я повысил голос. – Если тебе, чернобородый, – обратился я к заросшему здоровяку с лицом идиота, – прикажу встать на колени и жрать с земли говно, что ты сделаешь? А вот что: тотчас падешь на колени, сожрешь говно, а потом поблагодаришь капитана за еду. Понятно?

Я чуть подождал.

– Я спросил: понятно? – повторил спокойно. – И когда я спрашиваю, хочу слышать ответ!

– Понятно. Да. Так точно, – почти каждый из них произнес это вразнобой и по-своему – и не скажу, что в голосах их звучал энтузиазм.

– Вот что я скажу, парни. Может, у вас и есть шанс выйти из этой истории живыми. Но только если напряжете ваши мозги настолько, чтобы понимать мои приказы. А теперь по очереди. Имена.

Они представились, а я постарался их запомнить: Малыш Ганс, Болько Силезец, Мрук Уродина, Ублюдок Соболь, Робин Палка, Руперт Гордец.

– Чем занимались в гвардии?

Слушал я их с растущим беспокойством. Выходило так, что благородный лейтенант решил подшутить над бедным Мордимером. И отдал мне людей, подобных которым днем с огнем не сыскать. Ибо один из них был помощником повара, другой – чистил конюшни, третий работал в кузнице, четвертый сторожил подвалы, пятого едва-едва освободили из узилища за изнасилование. Только шестой имел мало-мальский опыт, поскольку некогда дослужился до ранга сержанта, но был лишен звания за беспробудное пьянство на службе.

Конечно, я мог обратиться с жалобой к епископу. В конце концов, я отправлялся ко двору императора, поэтому стоило дать мне людей, которые смогут достойно представлять Его Преосвященство. Но я не хотел начинать со скандалов. Истинный мастер не должен зависеть от доставшихся ему инструментов. Понятно, что мне не хватало Курноса и близнецов, с ними я чувствовал бы себя куда лучше. Единственное, что я мог сделать, – это оставить весточку у Корфиса, чтобы, едва только появятся в городе, собирали манатки и двигались в сторону расположения императорской армии. Где бы это место в тот момент ни находилось.

– Обсудим-ка основные правила, парни, – сказал я. – И начнем с запретов. С этого момента вам запрещено пить вино, пиво, водку и все остальное. Кто его нарушит, будет убит. Мною, собственноручно. Кто тронет или обворует кого-нибудь по дороге, будет убит. Как и в предыдущем случае. Кто не исполнит приказ – будет убит. Кем? – обратился я к Робину Палке.

– Господином капитаном, – ответил тот.

– Совершенно верно. А ты за всем этим будешь следить как мой сержант. Постараюсь, чтобы тебе официально вернули звание и соответствующее жалованье.

Он просиял.

– Так точно, господин капитан! – проревел в полный голос.

– А прежде всего проследишь, чтобы все, вместе с тобою, постриглись и побрились. Не предстану перед императором с такой бандой. Понятно?

Императорская ставка располагалась в местечке Хайм, в нескольких милях от реки, что отделяла Империю от Палатината. Император со своим двором занял лучшую корчму и дома самых богатых из мещан, а войска разместил в окрестных селах и посадах.

Я слышал, что владыка сурово следит за дисциплиной, ввел запрет на грабежи, всякий случай отсутствия субординации карает смертью. Поэтому по дороге мы видели не одного и не двух висельников в состоянии большего или меньшего разложения – чудесная пища для ворон. Императорские офицеры платили местным жителям за провиант, лошадей и телеги, вот только пользовались долговыми расписками под проценты, а не звонкой монетой. А я уж знаю, милые мои, как оно с долговыми расписками бывает. Выписывает их всякий генерал, да только когда армия возвращается разбитой, оплачивать их некому. Однако я надеялся, что войска молодого императора совладают с Палатинатом, поскольку меня не радовала мысль, что война постучит в ворота Хеза. Впрочем, говоря откровенно, Палатинат, возможно, и обладал войском, достаточным, чтобы обороняться, но было его маловато для нападения. Палатин Дюваррье был известен своей любовью к фортификации, из-за чего вся страна, где было немало болот, рек, речек и речушек, превратилась в одну огромную крепость. И мне было чрезвычайно интересно, как Его Императорское Величество намеревается с этой проблемой совладать.

Хайм был пограничным городком, стоявшим в междуречье. Позаботились в нем о стенах и выкопали ров в тех местах, где река не создавала естественной преграды. На подъемном мосту стояла стража, впуская внутрь либо купцов с товарами, либо людей, у которых были пропуска или грамоты – охранные либо верительные. Нам, в общем-то, хватило бы и епископских цветов: всякий солдат в округе мог узнать бело-желтые одежды и характерные стальные шлемы в виде шляпы с широкими полями. Спросите меня, милые мои, от чего такой шлем мог уберечь? Не найду хорошего ответа, ибо наверняка не от удара палицей, топором либо мечом.

Пятеро моих забияк… Ах, я ведь говорил, что вначале их было шестеро, верно? Но Болько Силезец имел несчастье ослушаться приказа и напиться до бессознательного состояния в первую же ночь. Его я сам, собственной рукою, как и обещал, повесил – пьяного и что-то бормочущего – на пороге корчмы. И весьма умело повесил, милые мои. Так, чтобы кончиками пальцев мог чуть касаться земли. Задыхался и хрипел он почти до рассвета, пока наконец я не подтянул его повыше и не позволил умереть. И знаете, почти все время, пока он был повешенным, плакал! Как видно, сентиментальная у него была натура…

И с того момента пятеро оставшихся истово следили за каждым моим жестом и чуть не дрались за право исполнить мои приказы. Дисциплина все же – основа жизни. Без дисциплины мы – всего лишь стая зверей, недостойных существования в этом не лучшем из миров.

Ну ладно, вернемся к епископским делам. Я не смог перебороть себя и переодеться в клоунские панталоны и канареечный кафтан. К счастью, сумел подобрать себе хорошие, подбитые железом кожаные сапоги, стальные наголенники, кольчужку и неплохой шлем с широким наносником и бармицей. Единственное, что говорило обо мне как о слуге епископа, – белый плащ с желтым сломанным распятием.

Я бы, правда, предпочел собственный – черный, с серебряным, но тут уж что дали, то и носишь.

– Ваша милость? – офицер стражи склонился, увидев цвета епископа. – Его милость легат Верона приказал сообщить, что с нетерпением ожидает вас на своем постое.

– И где этот постой?

– У рынка, господин капитан. Корчма «Под Сломанным Топорищем».

– И в честь чего он назван? – удивился я.

Даже не представляете, сколь много можно узнать, просто расспрашивая о названии гостиниц или трактиров. О, всякой из них местные что-то да расскажут, и порой рассказы эти куда как забавны.

– Во время первой войны с Палатинатом местного кастеляна казнили на подворье той корчмы, ваша милость. Но солдат, который его казнил, так сильно ударил топором, что и голова отлетела, и топорище треснуло. Вот потому…

– Мило, – кивнул я и проехал в ворота.

Удивился, что легат расположился в корчме. Я бы скорее ожидал, что он встанет на постой в усадьбе кого-то из священников, в одном из хаймских монастырей или на подворье богатого купца. Особенно если учесть, сколь много хорошего я слыхал о богатом и сильном монастыре иосифлян, но, как видно, Верона предпочитал быть в центре событий, а не в расслабляющей монастырской тишине.

Город был переполнен и шумен. Улицы заполонили дворяне, императорские солдаты и всякая голытьба, что испокон веков сопутствует армии. Купцы, нищие, продажные девки, циркачи – и все это толклось по улицам Хайма с одной лишь целью: как можно быстрее набить кубышку благодаря войне. И я не думаю, чтобы девки принимали императорские долговые расписки. Из того, что знаю, эти дамы редко когда оделяют кого-либо своими ласками иначе чем за наличные. Конечно, для бедного Мордимера они делали некоторые скидки, но подозреваю, среди прочего и потому, что помнили печальную судьбу моей старой подружки Лонны, которая некогда заведовала известнейшим в Хезе домом свидания – и которая в результате сплетения несчастливых обстоятельств сгорела на костре. В Хезе поговаривали, что это из-за меня, а я же смиренно не опровергал слухи.

Рынок, набитый до последних пределов и полный шумной толпы, мы нашли очень быстро, поскольку грязная дорога вела прямиком туда. А корчма «Под Сломанным Топорищем» была крепким двухэтажным каменным домом, к которому даже были пристроены конюшни. Во дворе здесь и вправду стояла трухлявая плаха, и я догадался, что это память о бесславной (а может, славной?) смерти кастеляна. Двор тоже был полон людей. Кто-то вел под уздцы коней, кто-то выкатывал из склада бочку, возница с искаженным гневом лицом лупил кнутом конягу, которая все никак не желала тянуть нагруженный по борта воз, а кучка малышни перебрасывалась друг с другом слепленными из грязи катышками.

Я поднял с земли плоский камень и швырнул в сторону возницы. Попал в затылок – и мужик повалился на колени. Огляделся мутным взором, кнут выпал у него из рук. Я ведь когда-то убил человека, который издевался над конем. Теперь, впрочем, я уже не столь горяч, как в молодые годы, к тому же я сомневался, что папский легат будет в восторге, если капитан из Хеза начнет свою карьеру с того, что прирежет кого-нибудь под его окнами.

Я схватил за шкирку пробегающего конюха. Тот бился в моих руках, но я держал крепко.

– Его милость легат Верона – здесь?

– Здесь, господин, здесь! Занял всю корчму со своими людьми!

Я отпустил его.

– Ждите, – приказал своим и двинулся ко входу.

У дверей с хмурой физиономией стоял папский дворянин и попивал из большой глиняной кружки.

– Капитан из Хеза! – почти крикнул, едва лишь меня увидев. – Идите, человече, отец Верона вас еще со вчера дожидается!

Не понравилось мне этого вот его «человече». Я подошел, вынул из его рук кружку, нюхнул. Он глядел на меня глуповато. Глазки были маленькими и мутными, как видно, наливался он своим питьем уже давненько.

– На службе не пьют… человече, – сказал я и вылил содержимое на землю.

Потом вложил пустую посуду ему в руку и вошел внутрь. Из-за спины донеслось только приглушенное проклятие, из коего следовало, что дворянин не слишком-то хорошо думал о моей матери. Я даже не обернулся, поскольку и сам не то чтобы любил свою родительницу. Но надеялся, что мы еще обсудим недостаток уважения с его стороны.

Легат Лодовико Верона оказался высоким, худым мужчиной с птичьим лицом и проницательными стариковскими глазами. Насколько мне было известно, он всегда одевается в черное – и сегодняшний день не оказался исключением. Бархатная блуза с черными брыжами вокруг шеи, широкие в плечах рукава. Когда он шевелил руками – казалось, что готовится расправить крылья и сорваться в полет. Все знали: он никогда не надевал рясы, хоть и был монахом. Или, вернее, все думали, что он был монахом, поскольку всегда звали его «отче».

– Капитан Маддердин, – сказал он протяжно. – Я ожидал вас раньше. Садитесь, – указал на кресло. – И давайте письма.

Я послушно вынул запечатанные документы, полученные от епископа Хез-хезрона.

– Как там Герсард? Подагра? Пьет?

– Из того, что знаю, в последнее время Его Преосвященство наслаждается добрым здравием, – ответил я дипломатично.

Легат сел напротив меня и сплел пальцы. Те были длинными, с припухшими суставами и отполированными ногтями.

– У тебя было шестеро человек, Мордимер. Позволишь, капитан, называть себя по имени, верно?

– Это честь для меня, ваша милость.

Он резко глянул на меня:

– Не прерывай, когда я говорю, Маддердин! Я задал риторический вопрос, и что мне за дело до твоего дурацкого ответа!

Я смолчал, а он растянул в улыбке губы: тонкие, бледные и потрескавшиеся, словно высохшие черви.

– Хороший мальчик, – сказал. – Быстро учишься. А теперь скажи-ка мне, куда подевал шестого молодца?

– Повесил, ваша милость.

– Повесил… Ха! И за что же, коли не секрет?

Он встал, зашел мне за спину – и я услыхал, как он наливает там что-то в кубок.

– Хочешь выпить, Мордимер? Правда, не могу угостить тебя, как Герсард, поскольку не пью ничего, кроме травяного отвара и родниковой воды.

– Покорно благодарю вашу милость, – ответил я. – Хотя мне и самому кажется, что нет ничего лучшего, чем отвар из ромашки. – «Разумеется, если развести его в пропорции один к ста с водкой», – добавил я мысленно. Но заметил, что легат глянул на меня словно бы чуть более благосклонно.

Верона был еще хуже Герсарда. У того, по крайней мере, были слабости, юмор и капризы. А этот казался куда более опасным. Берегитесь людей, у которых нет слабостей, милые мои! Потому что может оказаться, что их тайны куда более темны, чем можно себе представить.

– Ну, нет так нет, – пробормотал он. – Так за что ты его повесил?

– За непослушание, ваша милость. Напился на службе.

– Любишь мучить людей, Мордимер? – спросил он скрипящим голосом. – И нравилось тебе смотреть, как он полночи подыхает?

– Ваша милость прекрасно проинформированы, – ответил я спокойно. – Но если отвечать на вопрос вашей милости, то ответ звучит – нет. Не люблю мучить людей и никогда не делаю этого без нужды. Причинять боль другому существу – грех, разве что это служит некоей более высокой цели.

– И какая же цель была на этот раз? – он вышел из-за моей спины и снова уселся напротив. Громко отхлебнул из кубка.

– Добиться послушания моим приказам у остальных, – ответил я. – Но все же осмелюсь обратить внимание вашей милости, что я предупреждал: любое неподчинение будет караться смертью. Сей человек не воспринял моих слов всерьез.

– А ты не любишь, когда тебя не воспринимают всерьез, верно, Мордимер? – спросил он задумчиво. – Я тоже не люблю… Может, мы и сумеем договориться.

Он отставил кубок и снова сплел пальцы так сильно, что в руке у него что-то хрустнуло.

– И что говорит Герсард? Относительно войны?

– Его Преосвященство молится за участников Крестового похода…

– Ладно, ладно, – пробурчал он. – Знаю: он всем вокруг говорит, что война эта не нужна Церкви, – Верона раздраженно фыркнул. – А по сути, она не нужна лишь твоему епископу. И знаешь почему?

Я в нескольких словах, деликатно и осторожно, передал ему содержание нашего с Герсардом разговора. В нем не было никакой тайны, поскольку епископ явственно жаловался на балаган, который начинается на любой войне. Верона рассмеялся, не показывая зубов, потом закашлялся и сплюнул в угол.

– Если император получит Палатинат, то получит доступ к морю. Богатые порты. Корабли. Опытных купцов и мореходов. Товары с запада прекратят свой путь через порты в землях епископского домена, и тогда не будет пошлин, налогов и подорожных денег. Император крепко ударит Герсарда по карману, Мордимер. И твой епископ совершенно справедливо этого боится. А я – нет. И Святой Отец – тоже нет. И знаешь почему? Потому что Апостольская Столица получит пожалованные земли. Милостиво предоставленные ей императором. И к чему папе заботиться о ленах Герсарда и других епископов? Полагаешь, Святой Отец так уж радуется богатству своих овечек? Думаешь, нравится ему, что он по уши в долгах у Герсарда?

Не скажу, чтобы я не знал об этом. Слухи – они такие: раз появятся – и поди-ка от них избавься. Словом, в городе поговаривали о том да сем. Но я впервые слышал это из уст человека, который обо всем знал наверняка. И не то чтобы я слишком радовался такому знанию. Чем меньше знаешь о делах сильных мира сего, тем меньше они обращают на тебя внимания. А жизнь в тени вдобавок напрямую связана с длиной оной жизни.

Я не понимал, отчего легат рассказывает мне обо всем этом. Неужели своим высокомерным отношением к епископу Хез-хезрона он хотел показать, что дело Герсарда проиграно? Провоцировал меня? Я был для чего-то ему нужен? Хотел, чтобы я доложил епископу об этом разговоре?

Я не ответил ничего, да и легат, как видно, не ожидал ответа.

– Какие поручения дал тебе Герсард?

– Я должен всякий второй день, а если понадобится, то и ежедневно, посылать курьера с письмом, информирующим обо всем, что произошло…

– И ничего больше? – внимательно поглядел он на меня. – Никаких тайных поручений? Секретных миссий?

– Нет, ваша милость.

– А если бы получил таковые, ты сказал бы?

– Нет, ваша милость, – я даже не задумался над ответом, хоть и не знал, к добру ли такая искренность.

Он кивнул.

– Так и думал, – сказал спокойно. – Поселишься здесь, Мордимер. Где-то под крышей есть еще свободная комнатенка. И не принимай это на свой счет. В Хайме даже князья крови спят на сене, только бы оставаться поближе к императору… Впрочем, что-то в последнее время расплодилось этих князей… – снова рассмеялся он, не разжимая губ. – Твои люди могут разместиться в конюшне. В любом случае в городе мы пробудем недолго. Император ожидает лишь наемников – и выдвигаемся. Что предполагаешь делать?

– Наблюдать, – ответил я. – Ездить по околицам. Осмотреть села. Но прежде всего предоставить рекомендательные письма Его Величеству.

– Хорошо, – кивнул Верона. – Я вызову тебя, если понадобится. Готов поспорить, что император захочет с тобой поговорить.

– Император захочет дать мне аудиенцию? – спросил я с недоверием, прежде чем успел прикусить язык.

Но Верона не рассердился.

– Ты ведь капитан императорской гвардии, а не инквизитор. Личный посланник епископа Хез-хезрона. Хотя, – воздел он припухший в суставе палец, – всем известно твое прошлое. Здесь быстро расходятся вести. Ну, ступай уж, Мордимер. Как проедешься по околицам, я охотно выслушаю, что можешь сказать.

– Спасибо вашей милости. – Я поднялся и низко поклонился. Поцеловал руку, которую он благодушно протянул в мою сторону.

– Кстати, Маддердин, – сказал, когда я был уже в дверях, – не скажешь ли, отчего Герсард не поручил эту миссию какому-нибудь дворянину? Дипломату? Офицеру? Почему, во имя меча Господня, прислал к императору палача из Инквизиториума?

Я повернулся и постарался улыбнуться, пусть даже это далось мне непросто.

– Быть может, ваша милость, для того чтобы меня убили. Благородные не слишком-то любят инквизиторов.

Некоторое время он глядел на меня ничего не выражающим взглядом, потом снова кивнул.

– Умный мальчик, – сказал медленно. – Впрочем, если уж быть искренним, я вас тоже не люблю. Вы ведь как крысы…

Я подождал минутку, не захочет ли он поделиться со мною еще какими жемчужинами своих мыслей, после чего низко поклонился и вышел.

Вышел, поскольку ничего не мог добавить к сказанному.

Конечно, в дороге, кроме того что я тренировал моих парней, хватало времени и для других вещей. Для размышлений. Для того чтобы задавать себе вопросы, подобные тем, которые задавал мне легат Верона.

Пронырливый царедворец, дипломат, дворянин знатного рода и герба наверняка сумели бы сделать в окружении императора больше, нежели ваш нижайший слуга. Если же Герсарду были нужны военные рапорты, ему стоило послать сюда отставного генерала. А в свите его были и те и другие.

Тогда отчего же со столь важной миссией отправлен бедный Мордимер, который был, есть и будет никем? Прахом и пылью у стоп сильных мира сего?

Ответов было несколько, и ни один меня не радовал. Во-первых, это мог быть каприз Его Преосвященства. Минутная слабость, от которой гордыня и убежденность в собственной непогрешимости не дали ему отступить. Я знал: епископ Хез-хезрона способен на неожиданные решения, и решения те часто зависят от настроения, капризов и прочих причуд. Однако же при этом он оставался умелым политиком и умным финансистом. В конце концов – заимодателем самого Святого Отца.

Во-вторых, выбрать меня в посланники Его Преосвященство мог из желания унизить императора, поставить его в неловкое положение, быть может, даже выставить на осмеяние. Независимо от того, что я сам думал о моем деле, большинство видели во мне только палача.

В-третьих, и эта мысль нравилась мне менее всего, Герсард мог рассчитывать, что кто-то из сеньоров попросту меня убьет. Тогда бы он рвал одежды, слал протесты, возмутился и… остановил бы поставки в армию, а также запретил рекрутский набор в своих землях. Императору пришлось бы покупать его хорошее отношение. Каким образом? Уж это-то вовсе не касалось вашего нижайшего слуги.

Так или иначе, но ситуация сложилась такая, что как ни глянь, а завидовать нечему. Быть может, жизнь моя и была дешева, но за годы я к ней попривык; вдобавок я не желал оказаться лишь пешкой на игровой доске. По крайней мере, не той пешкой, которой легко жертвовать за позиционное преимущество или в обмен на другую фигуру.

И еще одна проблема не давала мне покоя: я не мог забыть дело Анны Хоффентоллер и ее убежденность, что на императора и его окружение падет проклятие. Я надеялся, что, если это правда, никогда не окажусь поблизости от Светлейшего Государя, чтобы испытать на себе последствия этого проклятия. А теперь я был слишком близко. И этот факт не улучшал мое настроение.

В Хайме царила такая теснота, что императорской канцелярии пришлось издать указ о запрете на передвижение любых фургонов и телег, включая и кареты знати, – кроме тех, что перевозили припасы для армии и двора. В связи с этим стали модными паланкины, а по улицам бегали пары или четверки мускулистых здоровяков, несущих коробы с сидевшими внутри аристократами и дворянами. И чем более знатным был владелец, тем более изукрашенным – паланкин.

Протискиваясь сквозь толпу, я заметил паланкин, сопровождаемый двумя императорскими слугами, каждый с палицей в руках – и палицами этими они бесцеремонно разгоняли заслонявших им дорогу людей. В золоченом же коробе сидела женщина со светлыми волосами и красивым холодным лицом. Я узнал ее тотчас, хотя встречались мы несколько лет назад. Течение времени, которое оставило явственную печать на моем лице и впутало в волосы серебряные нити, совершенно ее не затронуло. Нынче я впервые увидел ее в богатом платье и с красиво уложенными волосами – в другое время я чаще видел ее голой или же в скромной одежде. Женщина, сидевшая в паланкине и озиравшая толпу с холодным презрением, звалась Эньей и была красивой и веселой убийцей, служащей Внутреннему Кругу Инквизиториума. Некогда она играла при мне роль девки и спасла мне жизнь.

Взгляд ее задержался и на мне, но она смотрела так, словно я был лишь уличным столпом. Потом она подняла руку к лицу и отвела со лба прядку волос. Усмехнулась, но усмешка была столь коротка, что – моргни я в этот момент, и пропустил бы ее. Однако я знал, что она меня узнала и что сладкий знак этот предназначался именно мне.

Миг спустя паланкин исчез, поглощенный толпой, но еще некоторое время я слышал окрики слуг, прокладывавших ему дорогу. Я не мог не задуматься, что делает в Хайме убийца Инквизиториума. Не мог не задуматься и о том, кто же извлек столь опасное орудие, отчего она столь разодета и почему слуги ее носят императорские цвета.

– А красивая, верно? – спросил кто-то за моей спиной.

Я оглянулся.

– Риттер, меч Господень! – крикнул, искренне обрадовавшись, увидев человека, с которым не единожды сплеталась моя судьба.

– Гора с горой… – сильно пожал он мою руку, а его козлиная бородка затряслась.

– И что вы здесь делаете?

– Как это – что? – удивился он. – Да ведь в Хайме нынче все! – сделал ударение на последнем слове.

– А она кто? – Я глянул в сторону, где скрылся паланкин.

– Птица высокого полета, господин Маддердин, – засмеялся он. – Это Анна, княгиня из Трапезунда, внебрачная дочь Никифора Ангела.

Вот бы Трапезунд удивился, подумал я.

– И метресса нашего Светлейшего Государя, – добавил драматург театральным шепотом.

– Ох… – только и сказал я, а в голову мне пришла некая идея. Анна должна была знать греческий, иначе не могла бы изображать трапезундскую аристократку перед нашим императором, который был человеком образованным. По тем же причинам она должна знать основы дворцового этикета. А все это свидетельствовало о ее ранге, я же вспоминал, как на тирионской барке она чесалась от вшей. Много воды утекло с того времени. Мордимер Маддердин стал капитаном епископской гвардии, наемная девка – любовницей нашего милостивого государя. Ох, милые мои, жизнь полна тайн и небывалых историй.

– Пойдемте-ка выпьем! – Поэт потянул меня за рукав. – Если у вас есть денежки – у меня найдется любимый кабак.

– А как же иначе, – пробормотал я, но дал себя увлечь, поскольку, во-первых, любил компанию Риттера, и, во-вторых, он мог оказаться кладезем сведений и сплетен.

Хайнц привел меня во вполне пристойный с виду кабак и, громко объявив, что явился мастер Инквизиториума из Хеза, быстро добился, чтобы хозяин выгнал пьющих в алькове дворян (те ушли, бормоча под нос проклятия и глядя на нас весьма сердито) да передал эту часть зала в полное наше распоряжение.

– Я уже не инквизитор, – сообщил я, когда мы уселись.

– Матерь Божья Безжалостная! – Риттер побледнел, поскольку за то, что выдаешь себя за функционера Святого Официума, грозили кары как болезненные, так и безжалостные. – И что с тобой случилось, Мордимер? – ухватил он меня за руку. – Могу как-то… У меня есть некоторое влияние…

Его забота и откровенность меня крепко растрогали. Хорошо, что встречаются люди, которые не забывают о том, что кое-кому обязаны жизнью.

– Не переживай, Хайнц, – сказал я сердечным тоном. – Это лишь временно…

Он хмуро кивнул, полагая, видно, что я лишь делаю хорошую мину при плохой игре.

– …Пока меня сделали капитаном гвардии епископа Хез-хезрона, – добавил я.

– Вы недавно пили? – спросил он заботливо, помолчав.

– Нет, но охотно выпью.

– Вы смеетесь надо мной?! Да?

– Хайнц, разве бы я посмел, – развел я руками.

Он смотрел на меня несколько растерянно.

– В голове не укладывается, – сказал наконец.

– Это точно, – согласился я с ним. – Когда я узнал о повышении, жена Лота рядом со мной смотрелась бы весьма проворной девицей.

– Гвозди и терние! – Он потряс головой, все еще не веря моим словам. – Как это случилось? Зачем? Кто? И вообще…

Молодая веселая служанка принесла нам вино и кубки. Риттер же был так потрясен услышанным, что даже не попытался ущипнуть ее за попку. А, как я приметил, это была вполне симпатичная попка.

Я наполнил кубки.

– Ваше здоровье, господин Риттер.

Он чокнулся со мной, все еще с недоверчивым выражением на лице.

– Вот так история… – сказал лишь и выпил до дна.

– Расскажите лучше о той даме, – попросил я. – О княжне из Трапезунда.

– Нет-нет-нет, это вы расскажите… Каким образом, Божечки ты мой…

– Хайнц, – прервал я его, – ни вы, ни я – не шлюшки, которые получили вдруг ни с того ни с сего бриллиантовое колье. Поэтому давайте-ка поспокойней. Пораскиньте мозгами и догадайтесь, по каким таким причинам обыкновенный инквизитор может стать капитаном епископской гвардии – как ни крути, одной из наиболее влиятельных персон в Хез-хезроне? И зачем меня послали в войска императора.

– Ну? – глянул он на меня.

– Да это ведь вы в своих драмах плетете интриги, открываете закулисье тайных сговоров…

– Ах… – Он задумался на достаточно долгое время, потом глянул на меня. На сей раз более внимательно. И добавил: – Значит, вот оно как…

– Как? – спросил на этот раз я.

– Убьют вас, – кивнул он. – А епископ выпутается изо всей этой авантюры. Принудит императора к уступкам.

Я почти удивился, что он так быстро пришел к тем же выводам, что и я. Конечно, это была лишь одна из возможностей, поскольку шашка никогда не знает, пожертвуют ли ею или проведут в дамки.

– Вот только император наш – не дурак, – добавил он. – Будет вас беречь.

– Риттер, – сказал я, наливая вина. – Временами ваша мысль весьма проворна – быстрее, чем у многих из тех, кто мне известен.

Он просиял. Я же начал подумывать, что раз уж ваш нижайший слуга, легат Верона и даже Хайнц Риттер догадались, в чем здесь дело, так почему бы не догадаться и Светлейшему Государю, который, насколько я слышал, не был человеком, слабым разумом? Но если интрига столь просто раскрывается, то, может, она – лишь дымовая завеса? Может, речь о чем-то совершенно ином? Может, бедный Мордимер не будет рисковать головой, исполняя планы сильных мира сего?

– Утешительным здесь остается одно: никогда в жизни у меня не было столь высокого содержания, – сказал я наконец.

– Вы устроили пир для братьев-инквизиторов? – И снова я мог лишь удивляться столь точному вопросу.

– Конечно, – кивнул я. – Вы сделаете карьеру, Хайнц. Поверьте мне, когда-нибудь злая судьбина отступит и вы блеснете, как полновесный золотой дукат в лучах солнца.

Он просиял еще сильнее.

– Ну, в этом случае, – воздел палец, – я о вас не позабуду.

И я ему верил. Риттер был странным человеком, но по-своему честным. Кроме того, я был уверен, что, коли дойдет до власти и денег, он не станет мешкать, чтобы показать, сколь много может для меня сделать.

– Так вот о княжне…

– Она сказочно красива, верно? – вздохнул он. – Отчего у нас не может быть таких женщин, господин Маддердин? Император влюблен…

– Жажда быстро проходит, – пробормотал я.

– О нет-нет, – покачал он головой. – Отослал прочь всех любовниц. И я не удивился бы, когда б он попытался на ней жениться.

Я рассмеялся почти искренне.

– Господа советники никогда этого не позволят.

– Увидите, как он станет их спрашивать, – ответил он иронично.

– Хайнц, в вас говорит поэтическая фантазия. У императора нет выбора. Он женится или на какой-то из наших княжон, или на польской королеве, которую, как я слышал, за него сватают.

– Сила любви, – вздохнул он театрально. – Когда говорят чувства, разум нем.

Я задумался над его словами. Хотел бы Внутренний Круг сделать одну из своих убийц императрицей? История знавала и более странные случаи. И я благодарил Бога, что с Эньей мы расстались именно так, а не иначе – то есть весьма приятельски.

– Как полагаете, Хайнц, мы победим их?

Несмотря на то что я сменил тему, поэт прекрасно понял, о чем я спрашиваю.

– Я знаю, что нет, и вы знаете, что нет, – ответил тихонько. – А император?

Я смотрел на него так, словно увидел впервые в жизни. Он же склонился над столом и зашептал мне прямо в ухо:

– Тут ведь собрался весь цвет, Мордимер. И он всех их пошлет на смерть или позор.

Я отодвинулся.

– Ерунда! – буркнул.

– Как знать, как знать… – не стал он настаивать и лишь отхлебнул из кубка.

– Хайнц, – покачал я головой, – жизнь – не театральные подмостки. Кроме того, если император ославится как вождь проигравшей армии, это не усилит его положение…

– Нет? – глянул он на меня. – А вы в этом уверены? А если он прикроет это виной других? Злой визирь, добрый султан, Мордимер.

Я знал, о чем он говорит, поскольку персидские сюжеты, столь часто появляющиеся в произведениях бардов и драматургов, были мне знакомы.

– С доски исчезнут ладьи, кони и слоны. Останутся пешки, которыми по-любому проще управлять, – продолжал Риттер.

– За такие слова вас бы повесили.

– Тогда можете донести, – сказал он твердо.

– Я ничего не слышал, господин Риттер. Ничего, кроме болтовни пьяного поэта о шахматной тактике.

– У меня было видение, Мордимер, – начал он снова, понизив голос до шепота.

– Видение?

– Кошмарный сон, если пожелаете, – глаза его сделались стеклянными и мертвыми. – О Мрачном Жнеце, что косит человеческие жизни, словно поле пшеницы. Я видел обезлюдевшие села и груды мертвых тел, – вздрогнул. – И это снится мне изо дня в день…

– Не следует играть в святого Иоанна, – похлопал я его по плечу. – Хватит нам и одного «Апокалипсиса».

Он встряхнулся, заглянул в кубок – но тот оказался пуст, потому пришлось доливать. Выпил до дна.

– Мы все умрем, – сказал он, глядя над моей головой, словно именно там зрел он картину мрачного будущего.

– Хайнц, Хайнц, Хайнц, а вы собирались жить вечно? Как бы скучно тогда вам было!

Он глянул на меня и внезапно рассмеялся. Пока еще грустно, но – легка беда начало.

– А покамест – выпьем, – предложил он мне и взглянул в глаза. – Я хотел бы, чтобы кто-нибудь держал меня за руку, когда я стану умирать…

– Риттер, да Господь с вами, вы еще молоды – рано думать о смерти!

– Мы все умрем, – повторил он. – Вы, я, они, – махнул рукою, и я понял, что имеет в виду весь мир.

– Когда-нибудь, – сказал я. – Все мы когда-нибудь умрем. Не сегодня и не завтра. Когда-нибудь.

– Я недавно видел прекрасную Илону, – сменил он тему. – Она наказала мне передавать вам сердечный привет. Вы должны были над ней крепко поработать, коли она все еще одаряет вас таким чувством.

– Следи за словами, Хайнц! – Я заметил, что непонятно зачем встал, поэтому уселся снова. – Следи за словами, – повторил.

– Но я ведь ничего не сказал…

– Вот и не нужно!

– А с каких пор вы… – он глянул на меня и моментально замолчал. – Прошу меня простить, – добавил смиренно. – И все же я должен сказать, что она вспоминает вас с воистину сестринским чувством.

– Как она там?

– При том содержании, которое вы ей устроили? Да вы шутите… Намного лучше меня… У вас есть планы на завтра, господин Маддердин? – снова сменил он тему.

– Есть. Хочу осмотреться близ Хайма. Его Преосвященство требует сведений.

– Но вы ведь не знаете окрестных сел…

– Именно поэтому мне непросто будет писать рапорты, – согласился я.

– А вы когда-либо бывали в настоящей битве?

Я вспомнил времена, когда был молод, полон запала и желания столкнуться лоб в лоб со всем миром и победить его. Вернулся памятью к броду под Шенгеном. Вернулся памятью к крови, трупам и ужасу. К виселицам, которые чуть позже выросли, словно деревья в лесу.

– Нет, – пожал плечами, потому что это не было историей, которой я хотел нынче делиться.

– А я был! – похвалился он. – Под Шенгеном. Тогда имперская пехота дала прикурить той взбунтовавшейся голытьбе! Я даже сложил балладу, правда, плохенькую, потому что мне было тогда, – посчитал на пальцах, – семнадцать лет. Плохенькую, понятное дело, с точки зрения моих высоких стандартов, поскольку немало более зрелых поэтов никогда не сумели бы сложить столь живописных стихов, которые я сочинил, будучи совсем юнцом.

– Не сомневаюсь, – ответил я, думая об иронии судьбы, сплетающей человеческие жизни и позволяющей, чтобы за одним столом сидели люди, которые принимали участие в одной и той же битве, но с разных сторон.

– Возьмите меня в эту вашу поездку, Мордимер, – попросил он.

Я глянул на него с удивлением.

– И вам охота вылезать из Хайма?

– Конечно неохота, – ответил он. – Но драматург должен быть свидетелем событий, которые собирается увековечить в своих произведениях. Если, конечно, время и место позволяют…

– Ну, тогда поехали, – согласился я. – По крайней мере, мне будет с кем поговорить, потому как эти мои солдаты, – я махнул рукою, – смех один…

Разговоры с Риттером обычно заканчивались пьянкой до утра, однако на сей раз я не позволил себе этого. Риттер, впрочем, уговаривал продолжать. Бормотал что-то о милейших дамах, которых он хорошо знает и которые дадут нам все, что мы только пожелаем, если сумеем облегчить их нелегкую судьбу. Я не поддался искушению.

– Хайнц, если по заутрене не будете у корчмы – я поеду один, – пообещал ему.

– Конь, – вспомнил вдруг он. – У меня ведь нет коня!

– Дам вам своего заводного, – пообещал я. – Только не упадите с него.

– Я прекрасный наездник. Сам князь Тассельхофф говорил, что я сказочно правлю скакуном, – ответил поэт почти обиженным тоном.

– Вот и славно, – утешился я. – Потому как завтра целый день мы проведем в седле.

Было забавно глядеть, как вытягивается его лицо.

– Доброй ночи, господин Риттер.

– Без вина, без девки… Какая же она добрая? – ушел он, бормоча что-то под нос.

Я вернулся в свою комнатку почти трезвый, зная, что меня не только ждет трудный день, но что придется общаться с людьми, которых я не заподозрил бы в чрезмерном дружелюбии к вашему нижайшему слуге. И вероятно, найдется немало таких, кто станет ожидать наименьшей моей ошибки.

И вот я лег и сразу же уснул.

– Ммм, – промурлыкал кто-то рядом.

Я почувствовал на горле металл клинка. Человек, одетый в черное, склонялся над кроватью и наверняка мог воткнуть длинное острие мне в мозг – одним движением.

– Насколько же ты легкая цель, инквизитор, – услышал я шепот, а потом металл на шее исчез. Темная фигура мигом сбросила с себя одежду и скользнула ко мне под одеяло. Я ощутил женское тело. Дотронулся до груди нежданной подруги.

– Энья, – сказал.

– Энья, Энья, – согласилась она. – Сколько лет, Мордимер, – поцеловала меня в губы.

– Рад, что ты пришла не убивать меня. – Я положил обе руки на ее соблазнительную попку.

Энья рассмеялась.

– Это правда. Но тебе нужно еще многому научиться. Как ты мог допустить, чтобы кто-то вошел в твою комнату?

– Ты ведь как тень, любимая.

– Я – шикан, Мордимер, – ответила она.

– Кто? – я нахмурился, поскольку никогда ранее не слыхал такого слова.

– Не важно, – она пожала плечами.

– Расскажешь ли, по каким причинам ты нынче в Хайме – и по каким причинам оказалась со мной в постели?

– Конечно. Меня прислали, чтобы охранять императора.

– А здесь?

– Старые чувства. – Она сжала мой член, который и так напрягся, не в силах спокойно выдерживать близкое присутствие прекрасного женского тела. – Ста-ры-е, ста-ры-е чув-ства, – повторила она, массируя.

– Кто-то здесь, полагаю, не прочь быть оттраханным, – сказал я, приобнял ее за талию и быстренько подмял под себя.

Когда все закончилось, она глубоко вздохнула и отерла рукою мокрое от пота лицо.

– Вот бы император был таким жеребчиком, – промурлыкала.

– А что – нет?

– Раз-два – и готово. А ведь девушке нужно куда больше…

Не стану утверждать, будто ее признание не вызвало у меня нечто вроде злобного удовлетворения. И все же я понимал, что она может лишь играть. Была красивой и чувственной, однако я не мог забыть, что скрывается под этой маской. Убийцами, служащими Внутреннему Кругу, не становятся из-за красивого личика и постельной прыти.

– И от чего ты должна охранять императора, милая?

– Ты – в самом центре игры, Мордимер, – ответила она, проигнорировав мой вопрос. – И они хотят знать, кому ты служишь.

Я поймал себя на мысли, что мой неверный ответ может означать смерть. И отчего такое пришло мне на ум?

– Всегда – лишь Господу Богу, – ответил я. – Хотя смиренно признаюсь: мой бедный разум с трудом охватывает лишь часть Его безграничных намерений.

– Все мы Ему служим, – перекрестилась она и дотронулась пальцами до обнаженной груди.

Я не ожидал от нее такого жеста, но лишь кивнул.

– Свет, свет, – пробурчала она капризным тоном и принялась зажигать свечи.

Потом поцеловала меня в нос.

– Следи за собой, – предупредила. – И кто знает, может, удастся тебе выбраться из всего этого живым.

Не скажу, что ее слова сильно подняли мой дух.

– Все мы умрем. Я, ты, они, – ответил я словами, украденными у Риттера.

– Так постарайся, чтобы «ты» и «я» оказались в конце этой глупой считалки, – сказала она, ныряя под одеяло. – Ха! – воскликнула чуть позднее. – Вижу, что бедная девушка из провинции и вправду может найти здесь что-то большо-о-ое и горячее! Ах! – крикнула через миг, высовываясь из-под одеяла. – Гланды у меня здоровы, нет нужды их проверять, – рассмеялась, после чего снова исчезла.

Через некоторое время она снова вынырнула с поалевшими губами. Я видел это отчетливо, поскольку свечи уже горели ровным пламенем.

– Нужно бы тебе есть ананасы, – сказала Энья.

– Зачем?

– Дают приятный вкус.

– А ты знаешь, сколько стоят ананасы в Хезе? И как сильно меня интересует, что там чувствуют на вкус девки? – и тотчас же я понял, какую бестактность совершил. – В смысле, тамошние девки.

– Ага, потому что я – здешняя, а это кое-что другое, верно?

– Ты ведь знаешь, что я не то имел в виду…

– Но я же не злюсь, – она пожала плечами. – Меня обучали разным искусствам, а искусство любви я к тому же еще и люблю.

Это все мне не нравилось. То, что Энья была императорской наложницей, и то, что пришла меня проведать. «Чувства», – сказала она. Да-да, романтический инквизитор и романтическая убийца встретились, чтобы вспомнить старые добрые времена… Она считала меня идиотом? Хотя, с другой стороны, опыт говорил, что люди бывают непредсказуемы, руководствуются эмоциями, чувствами, мгновенными желаниями. Властители теряли короны, и частенько вместе с головами, а целые династии рушились в результате глупости, дурацкой ошибки или неконтролируемого чувства. Вот только ее игра была столь проста и так хорошо читалась, что – либо она не играла вообще, либо готовила обман столь колоссальный, что этот маленький обман был лишь дымовой завесой. Так или иначе, я терялся в догадках, поскольку был лишь простым инквизитором, которого воля Господа воздвигла над обычным его положением.

– Ах, Мордимер, нам нужно будет как-нибудь это повторить, – Энья похлопала меня по бедру.

– С радостью, моя красавица.

– А я все еще красива? – тряхнула она головой и приподнялась. Желтые огоньки свечей легли на ее груди теплыми отсветами.

– Конечно. Осмелюсь даже сказать, что – красивее, чем когда бы то ни было.

– Что же получается, тогда, несколько лет назад, я была не столь красива, а? – и ее лицо похолодело.

Я шлепнул ее по попке.

– Не дам себя втянуть в эти игры, – сказал, а она рассмеялась.

– Ладно, пора возвращаться во дворец. Женщина в моем положении должна следить за репутацией.

– Не сомневаюсь, – ответил я без тени иронии.

Она быстро оделась. Из того, что я успел увидеть, вооружена Энья была лишь кинжалом. Но у меня были подозрения, граничащие с уверенностью, что при необходимости она справилась бы со мной и голыми руками. Хотя, как знать, может, я ее переоценивал? Один из моих мастеров в Академии говорил: «Никогда не победишь врага, которого уже сделало непобедимым твое воображение».

Энья быстро поцеловала меня в губы.

– До встречи, мой сладкий инквизитор. Еще свидимся. – И уже у подоконника оглянулась: – И наверняка – не раз и не два.

Я же так и остался в неуверенности: стоит ли радоваться этому обещанию. Если бы император узнал, что я трахаю его любовницу, – не задумываясь четвертовал бы меня и бросил на растерзание псам, не обращая внимания на притворный или настоящий гнев епископа. Если уж люди подлого сословия ревнивы к своим женам, то отчего бы отличаться от них владыкам?

Я тщательно закрыл ставни и наложил на них железный засов. Хватит с меня неожиданных визитов на одну ночь. И, о чудо, снова быстро уснул – как видно, красотка Энья малость истощила мои силы. И я знал, что след от ее зубов на левом запястье будет виден еще несколько дней.

Она не снилась мне этой ночью. А как всегда, приснился мне кое-кто другой. Та, за один поцелуй которой я готов был отдать тысячи ночей с Эньей.

С рассветом мои люди стояли на подворье. Готовые к дороге и трезвые, как младенцы. С ними был один из горожан, которого они наняли вчера, поскольку он хорошо знал околицы Хайма.

– Добрый день, господин капитан, – отозвались нестройно, когда увидели, что я выхожу из корчмы.

– День добрый, парни, – ответит я им. Проверил, вычищен ли мой конь и хорошо ли затянута подпруга. Кивнул признательно.

– Иди сюда, – махнул я мужчине.

– К услугам вашей милости.

– Напомни-ка мне…

– Руди Хагенмайер, господин капитан.

– А, точно… Итак, Руди, я хочу прогуляться вокруг Хайма. По местам, где стоят войска.

Я разложил карту.

– Слышал, что вот здесь их много. – Я повел пальцем вокруг двух пригородных сел.

– А где ж их нет? – засмеялся он. – Но если ваша милость хочет туда, то я проведу, ага. Понимаю в картах да и читать умею – как и наш приходской священник не сможет…

– Тогда поехали.

Мы как раз рассаживались по коням, когда во двор ворвался потный Риттер.

– Вы опоздали, – сказал я ему холодно.

– Простите, – выдохнул он. – Простите, прошу вас.

– Дай-ка ему коня, – приказал я Глотке. – Только мигом!

– Счас сделаю, господин капитан, – крикнул тот.

Но прежде чем выбраться из Хеза, мы подъехали к императорскому постою, и я отдал дежурному офицеру полученные от Герсарда документы с приказом, чтобы тот передал их в канцелярию. Потом мы покинули пределы городских стен.

Риттер неожиданно хорошо держался в седле. Но по болезненному выражению его лица я догадывался, что в прошлую ночь он продолжил пить уже без меня. Мы отъехали чуть вперед, а солдаты послушно держались в десятке шагов за нашими спинами.

– Господин Риттер, вы ведь, как человек ученый, знаете много слов. Говорит ли вам о чем-то слово, что звучит как «шикан»?

Он нахмурился.

– Я даже не знаю, на каком это языке, – ответил.

– Ага, понятно, – вздохнул я. – Вот и я не знаю.

– Шикан, шикан, – повторил он и пожал плечами. – Даже ни с чем не ассоциируется… но я могу поспрашивать…

– Нет-нет, забудьте, – я глянул на него, злясь на себя самого, что вообще начал этот разговор. – И говорю это совершенно серьезно: забудьте.

– Ладно, ладно, я уже забыл, – пробормотал он, но мне показалось, что я лишь растравил его интерес. Плохо, поскольку я подозревал, что уже само знание слова «шикан» может вызвать проблемы. – А найдется у вас какая-то фляжечка? – спросил он умоляющим голосом. Я подал ему, что он просил, и поэт с неразборчивым стоном благодарности приложил ее к губам и хорошенько глотнул.

– Вода?! – фыркнул почти тотчас с отвращением.

– А вы на что надеялись?

– На вино! На водку! На пиво – в худшем случае! Но не на воду же, Господи Боже мой! Как вам не стыдно!

– Нужно подавать хороший пример людям.

– Но я ведь не ваш солдат! Хочу вина!

– Риттер, если будете так стонать – прикажу вам отправиться в Хайм пешком.

Он оглянулся через плечо. Стены города были уже едва видны в утреннем тумане.

– Ну, как-то да выдержу, – пробормотал он мгновение спустя, но выражение его лица свидетельствовало, что он очень, очень сильно обижен.

Уже с первого взгляда было заметно: округа готовится к войне. Мы ехали мимо конных патрулей, телег с провиантом, военных курьеров, даже инженерного отряда, груженного частями требуше и мангонелами; также миновали и упряжку из нескольких волов – те тащили бронзовую пушку на лафете: со стволом в добрых пятнадцать стоп и столь широкую, что я и сам без труда поместился бы внутри. Упряжка двигалась так медленно, что даже хромой старик с язвами на ногах в два счета обогнал бы ее. И это притом, что погонщики безжалостно нахлестывали волов.

– «Безумная Грета», – сказал Риттер с почти набожным удивлением.

Я не спрашивал, о чем это он, поскольку и сам слышал об отлитой в императорских мастерских бомбарде, названной «Безумной Гретой». Теперь же ей предстояло пройти боевое крещение, уничтожая фортификации Палатината. Если, конечно, она до них доберется.

Мои солдатики придержали коней и ошеломленно рассматривали ужасающую машину. Я позволил им слегка нарушить субординацию, поскольку вид сей и вправду был непривычным.

– Слыхал я, что за такую пушку можно купить и оснастить неплохой кораблик, – сказал Риттер.

– А я слыхал, что она послала двадцатипудовое ядро на четыре тысячи стоп. Люди даже не поймут, что именно их убьет.

– Э, ладно, – махнул он рукою. – Люди… Оно если и в крепостную стену попадет – и то пушкари радуются. Слышали их пословицу: «Стрелять – искусство, попадать – милость Божья»? Форма здесь превосходит содержание, господин Маддердин. Катапульты, мангонелы, требуше, онагры, аркабалисты – о-о, вот это оружие! У пушек нет будущего, уж поверьте мне. Они – лишь минутная мода. И к тому же – крайне, – он воздел палец вверх, подчеркивая важность своих слов, – дорогая.

– Да вы знаток, – покачал я головой. – Ну ладно, хватит, насмотрелись. Едем дальше.

Мы ездили околицами весь день, и я мог убедиться, что императорские солдаты многочисленны, прекрасно вооружены, дисциплинированы и не жалуются на недостаток провианта. Пообедали мы на постое у одного из генералов, который принял нас даже слишком сердечно, особенно учитывая, что были мы в епископских цветах.

Говоря откровенно, я не думал, что Его Преосвященство – или хоть кого-нибудь в Хезе – будут интересовать мои рапорты, но намеревался исполнить все, что мне приказали, даже если это бессмысленно и никому не нужно. Был уверен, что у епископа в Хайме есть свои шпионы, я же выполняю роль ярко горящей лампы, на свете которой должен сосредотачиваться взгляд императорского двора. Все же действительно важное будет, как и всегда, скрываться в тени.

Я задумался лишь о том, что написать об императорской наложнице. Каких-либо упоминаний о Внутреннем Круге Инквизиториума, конечно же, нельзя было допустить. Но должен ли я сообщить епископу, что помню особу, которая выдает себя за трапезундскую княжну, как проститутку из Хез-хезрона? Все же я решил написать о ней ровно столько, сколько о ней говорили. Она – красива, он – влюблен, результатом могут оказаться серьезные политические пертурбации… Если император доведет дело до брака со своей наложницей, Совет точно сойдет с ума.

А о настроении польского короля, когда ему донесут, что Светлейший Государь отказался от руки его дочки, я не желал даже и думать.

Итак, ночью я приготовил письмо Его Преосвященству, в котором описал как сплетни, так и факты, не выходя, впрочем, за рамки сухого рапорта, поскольку не хотел, чтобы Его Преосвященство посчитал, что я пытаюсь быть фамильярным. Также я крайне подробно изложил беседу с легатом Вероной, зная, что папский легат именно этого и хотел.

Она расчесывала у зеркала золотые волосы. Я видел лишь стройную линию ее спины – до места, которое было прикрыто обернутым вокруг полотенцем. Я приподнялся на постели и хотел произнести ее имя, но не смог. Беспомощно смотрел, как она откладывает щетку, встает с кресла и выходит из комнаты. Шла на цыпочках – пол, как видно, был холодным.

Я напряг все свои силы, чтобы крикнуть, но не смог произнести ни слова. Она исчезла за дверью. Я сжал кулаки и тогда услышал громкий стук. Понял, что это – уже не сон, и, как всегда, пожалел, что проснулся. Сполз с постели и отворил дверь. Передо мной стоял придворный, одетый в императорские цвета.

– Император вызывает вас, капитан. Сейчас же! Будет ждать перед воротами, – только и прокричал, а в следующий миг я уже слышал стук его сапог по лестнице.

– Хорошо, хорошо, – проворчал я сам себе и начал поспешно одеваться.

Постой Светлейшего Государя располагался в доме самого богатого хаймского купца: по сути, даже не дома, а дворца о двух крыльях, окруженных садом. Мы миновали многочисленную стражу и остановились в широком дверном проеме, изукрашенном химерами, грифонами и драконами.

Посланник прошептал что-то на ухо придворному, который стоял у дверей, а потом поспешно удалился. Придворный кивнул солдатам, те ухватились за ручки дверей и потянули их в стороны.

– Капитан Мордимер Маддердин, глава епископской стражи, – объявил глашатай, вводя меня в зал.

Я заметил, что разговоры смолкают и все поворачиваются к нам.

С полной уверенностью можно было сказать, что мне здесь не рады. Мы, инквизиторы, – люди простые и скромные, не любим отражать блеск окружающего нас мира. Мы желали бы смиренно стоять в тени, внимательно следя за поступками ближних и моля, чтобы Господь направил их на верную стезю. А если потребуется, то и сами с безбрежной любовью помогаем грешникам в борьбе за освобождение их душ. Но теперь я шел к императору, сосредоточив на себе все внимание его сеньоров, придворных и солдат.

Я думал, что владыка даст мне аудиенцию, ни к чему не обязывающую, – в присутствии всего нескольких офицеров либо придворных. Оказалось же, я попал в самый центр бури. И что оставалось делать, как не строить хорошую мину при плохой игре?

Я встал на одно колено и склонил голову.

– Милостивые государи, – сказал, – капитан епископской стражи Мордимер Маддердин покорно извещает Ваше Императорское Величество о своем прибытии.

– Встань, встань, капитан, и подходи ближе, – услышал я сильный, твердый голос – и даже ощутил в нем тень вежливости. А может, мне просто хотелось ее услышать?

Встал, как мне и было приказано, и только теперь смог его рассмотреть. Император был молод и выглядел именно на свой возраст. Согласно последней моде, был коротко острижен, с выбритыми висками. На широком лице торчал большой, гордо устремленный вперед нос – из того, что я знал, родовая черта всех Хокенштауффов. Над полными, девичьими губами он пытался вырастить нечто, что могло сойти за усы.

– Вы ведь были инквизитором, верно? – устремил на меня взгляд небесно-синих глаз император.

– Я им продолжаю быть, ваше величество, хотя Его Преосвященство одарил меня своим доверием и сделал капитаном стражи.

Стоявший подле императора сеньор фыркнул с явственным неудовольствием, а его седые торчащие усы шевельнулись, как у таракана.

– Это бесчестие, ваше величество, присылать к нам этого мясника, – проскрипел он. – Готов поспорить: Герсард был мертвецки пьян, когда подписывал приказ.

Я ничего не сказал – поскольку что было говорить? Однако трудно было не заметить: как Церковь, так и Святой Официум не пользуются при императорском дворе избытком уважения.

– Милостивый император, – сказал кто-то из-за спины властителя, и только теперь я увидел худого человечка в черной рясе. – Осмелюсь решительно опротестовать необдуманные и обидные слова господина барона…

– Хватит! – император лениво поднял руку. – У нас есть и более важные дела. А ты, господин барон, – глянул он на сеньора, – постарайся не обижать представителей нашей святой матери-Церкви.

Ага! Похоже, я знал, кем был тот одетый в черное человечек, который отважился возражать словам барона. Императорский капеллан – Джуллиано Верона, брат достойного легата. Никогда ранее я его не видел, но слышал о нем достаточно, чтобы составить определенное мнение. И мнение это звучало так: «Держись от него подальше, Мордимер. А лучше – держись подальше от всей этой семейки».

Если папы сменялись, то Верона уже лет четыреста исполняли важные функции при папском дворе и участвовали в бесчисленных интригах. Наверняка они не были людьми, которых стоило иметь среди своих врагов.

– Скажи мне, капитан, что именно Его Преосвященство думает о нашем благословенном Церковью походе? – спросил император, хотя наверняка прекрасно знал ответ.

– Присоединяется в молитвах к тем, кто томительно ожидает триумфа истинной веры, – ответил я осторожно. – И благословляет тех, кто жаждет нести в мир крест и меч нашего Господа.

– Вместо того чтобы молиться, лучше бы вовремя присылал провиант, – рявкнул все тот же усатый барон.

– Не будем крохоборами, – император махнул рукою, и я подумал, что цвет его рыцарства навряд ли понял его слова. Но жест-то они наверняка уразумели.

– Напомни мне, епископ назначил тебя командовать сколькими сотнями людей?

– Простите, ваше величество, но епископская гвардия – де-факто лишь почетный отряд, – ответил я. – Однако я уверен, что в доменах Его Преосвященства продолжается набор рекрутов, и это даст вам тысячи новых воинов. – В комнате раздались смешки. – Я же призван всего лишь исполнять роль ушей и глаз Его Преосвященства, – добавил я искренне и громко. – Но если вы, мой господин, – я снова опустился на одно колено, – желаете послать меня и моих людей в бой, мы с радостью отдадим жизнь во славу Империи.

Один из сеньоров, скорее всего, пьяный, вылез вперед.

– Да я даже позволю связать себе руки за спиной – и то побью этого инквизитора, – он щелкнул пальцами. – Пинками погоню его домой.

– Я жду лишь позволения Светлейшего Государя, – сказал я, склоняя голову. – Мне уже приходилось убивать дворян под Шенгеном, так отчего бы не повторить и теперь?

В комнате установилась тишина. Болезненная и звенящая (если уж тишина может звенеть). Дворяне не любят вспоминать битву при Шенгене. Это правда: на второй день восставшие были разбиты и уничтожены, и потом их преследовали и гнали, словно диких зверей, увешав трупами все окрестные леса. Но в первый день дворянские матери получили вдоволь причин для рыданий.

Конечно, я несколько погрешил против истины. Я принимал участие в битве под Шенгеном, но попал туда не в первый, а во второй день. Мне было тогда четырнадцать, и я сбежал в леса от атаки тяжелой кавалерии. Не только не убил ни одного дворянина, но одному из них спас жизнь, убив собственных товарищей. И лишь благодаря этому стал тем, кем стал, и достиг того, чего достиг. Благослови тебя Господь, Арнольд Лёвефелль!

Отчего же я позволил себе столь, казалось бы, необдуманные и резкие слова? Дело в том, что бунт простецов, который закончился битвой при Шенгене, не был направлен против императора. Наоборот: бунтовщики шли в битву с именем Светлейшего Государя на устах и под имперскими знаменами. Это дворяне и сеньоры, немилосердно притеснявшие народ, стали тогда объектом ненависти – и народ шел в бой под девизом спасения императора от злых советчиков. Потому-то Хокенштауффены не преследовали тех, кто уцелел после разгрома, а старый император всегда умно и предусмотрительно заботился о своем добром имени среди простого люда.

– Ах ты падаль! – Пьяный дворянин пошел на меня с рукой на мече (клинок до половины вышел из ножен) и со смертью в глазах.

– Ты оскорбляешь наше величество, – холодно сказал император, и слова его были направлены не на меня, а на пьяного мужчину. – Как смеешь ты хвататься за меч пред лицом своего сюзерена?

Дворянин смешался, принялся бормотать извинения, потом, низко кланяясь, отступил в толпу.

– Наш отец много лет назад простил вину всем, кто принимал участие в том несчастливом бунте, – сказал император. – Хотя признание участия в нем, – взглянул он на меня, – не кажется мне слишком рассудительным.

– Молю о прощении, ваше величество, – я снова глубоко поклонился.

– С другой стороны, в зале, наполненном дворянами, это можно считать проявлением исключительной отваги, – договорил Светлейший Государь и подождал минутку, чтобы собравшиеся уразумели, что к чему.

Кто-то громко рассмеялся. Был это толстый пожилой человек с пурпурным лицом, одетый в кафтан, стоивший наверняка больше, чем мой годовой доход. Золотая цепь, спадавшая на грудь, была сплетена из звеньев толщиной в мой палец. Из ноздрей торчали клоки черных волос, густые брови соединялись над носом, а бакенбарды срослись с растрепанной бородой. Вылитый оборотень из сказок простецов. Был он пьян, а за его спиной я видел троих мужчин – молодые копии оригинала.

– Святая правда! – прогудел он басом. – Потому как у кого из вас, козоебов, такие яйца, чтобы в одиночку, на хлопском собрании признаться, что вы убивали их братьев и родичей?

– Мир! – крикнул император, увидев, что некоторым из присутствующих такое заявление пришлось совершенно не по вкусу. Я же, в свою очередь, задумался, кто же этот мужчина, который осмелился так вот говорить с сеньорами. – Мир между христианами! А тебя, капитан, ловлю на слове. Будешь сопутствовать мне во время битвы, чтобы из самого пекла составлял реляции своему епископу.

– Наипрекраснейшей реляцией стала бы та, которую мой человек мог бы принести Его Преосвященству, рассказав, как я отдал жизнь, защищая императора.

– Лучше жить с именем императора на устах, чем с ним – умирать, – сказал Светлейший Государь, я же подумал, что он куда более интересный человек, нежели можно было ожидать.

– Это верно: отважные живут недолго, – позволил я себе ответить. – Однако трус – не живет вообще.

Я услышал шум, свидетельствовавший, что собравшиеся не посчитали возможным насмехаться над этими моими словами.

– Правда, правда, правда… – задумчиво признал император.

Дал знак, что я могу идти, коему я и повиновался – сперва низко склонившись, а потом – пятясь, так и не повернувшись спиной к его величеству.

Аудиенция у императора заставила меня поволноваться. Но почувствовал я это, лишь когда покинул зал, ощутив, как липнет к спине мокрая рубаха. Руки тоже были влажными, а капелька пота скатилась по носу в уголок рта. Наверняка нынче я нажил себе множество врагов, но узнал также, что наше дворянство – по крайней мере, часть его – уважает людей, которые отважны настолько, чтобы не дуть на кипяток. Об этом свидетельствовала реакция толстяка-дворянина, который столь оригинально выступил в мою защиту. Впрочем, тому, кто намеревается задеть епископского капитана, стоит дважды, а то и трижды подумать – учитывая, что Светлейший Государь снизошел до вежливого разговора со мной.

В корчме меня уже дожидалась весточка от отца Вероны, поэтому я без промедления направился в его комнаты. Легат выглядел точно так же, как и во время нашей предыдущей встречи, разве только лицо его было еще более бледным да измученным.

– Садись, капитан, – приказал он.

Отхлебнул что-то из кубка, сглотнул и содрогнулся с явственным омерзением.

– Как прошла аудиенция? – спросил.

Я не сомневался, что его брат подробно передаст Вероне все, что случилось, потому и сам рассказал все с максимальными подробностями. Он хихикнул сухим, неприятным смешком, а потом закашлялся.

– А и хорошо ты им ответил, – сказал, отхаркнув в золотую плевательницу. – И как впечатления от поездки вокруг Хайма?

Я рассказал ему, что видел. О высокой морали, высокой дисциплине и о «Безумной Грете». Это его заинтересовало.

– Ха, – сказал. – Надо бы за ней приглядеть.

– Мой приятель высказал сомнение относительно действенности этой бомбарды, однако сам ее вид производит впечатление.

– Я слышал то же самое, – проворчал он. – Ну, поглядим… А тебя ждет интересный поход, – добавил, – раз уж император желает, чтоб ты вошел в его свиту. Прислушивайся там, капитан, и докладывай мне обо всем.

– Как пожелает ваша милость.

– А я пока останусь в Хайме, но хочу знать обо всем, что происходит, слышишь?

– Так точно. И – могу ли я задать вопрос?

Он дозволительно махнул рукою.

– Как ваша милость полагает, когда император отдаст приказ выступать?

Верона пожал плечами:

– Не раньше, чем сюда доберутся наемники и рекруты из Хеза, а мы ожидаем их дня через два-три. Но пока что… – поглядел он на меня внимательно. – Ты слышал о княгине Анне?

– Дочке Никифора Ангела? Да, слышал.

– Такая же дочка, как я – его сын, – легат скривился. – Говорят, император в постели слышит от нее только одно: чтобы заканчивал эту войну. И некоторые из его советников тоже не против такого исхода.

– Теперь? – удивился я. – После всех приуготовлений? После того как подошли все войска?

– Как знать, как знать… Порою хорошим миром можно добиться большего, чем войной. А когда лучше всего подписывать договор о мире, как не в тот момент, когда за пером и пергаментом стоят тысячи мечей?

Трудно было не согласиться с правотой легата. Я лишь не понимал, что сам он об этом думает, но не намеревался ни спрашивать, ни ожидать от него искреннего ответа.

– Благодарю вашу милость, – я поднялся и поклонился. – Постараюсь оправдать доверие вашей милости.

Легат глядел на меня со злобной усмешкой.

– А у меня к тебе доверия нет, поэтому нечего и оправдывать, – отозвался наконец. – Однако, если ты хорошо представляешь свое положение, старайся меня не прогневить. Потому что близятся времена, когда даже такие люди, как ты, могут оказаться полезными. И лучше для них будет, если окажутся на верной стороне.

Я поклонился снова и вышел, оставив за Вероной последнее слово. И тотчас за порогом корчмы встретил задыхающегося Риттера.

– Рассказывайте, рассказывайте! – закричал он, едва лишь меня увидев, даже забывши о приветствии.

– И о чем мне вам говорить?

– Ну как же? Вы ведь были у императора!

– Пойдемте, господин Риттер, – я потянул его за рукав, ибо драматург говорил весьма громко и при словах «были у императора» на нас уставилось несколько пар глаз.

– Быстро же здесь обо всем узнают, – пробормотал я, когда мы уже проталкивались сквозь толпу, запрудившую улицу.

– Что ж вы хотели… Где много людей – там много сплетен.

После долгих поисков мы нашли себе столик в темном углу корчмы, в которой смердело гнилым деревом, а дым из очага ел глаза. Балки потолка склонялись так низко, что приходилось горбиться, чтобы не задевать о них теменем. Стол же был заляпан разваренным горохом. Я поглядел подозрительно. Или кто-то перевернул миску с едой или – что хуже – сблевал. И различить было непросто. Риттер притащил за шиворот корчмаря, чье лицо и одежда прекрасно дополняли вид стола.

– Если не приберешь, вытру твоей же мордой, – пригрозил ему Риттер. – И как управишься – сразу кувшин пива нам.

Корчмарь уверил, что сделает «для ваших милостей все, что нужно», но я увидел в его глазах злобный блеск.

– Нассыт нам в пиво, – проворчал я, когда он отошел. – Как Бог свят, нассыт.

Драматург, услышав те слова, вскочил и побежал, чтобы проследить за заказом. И вскоре мы уже сидели за в меру чистым столом, а перед нами стояли кувшин с отбитой ручкой и две выщербленные кружки.

– Знаете, что эти стервецы хотели поднять цены? На все. На пиво, водку, еду…

– Пользуются случаем. И почему это вас удивляет?

– К счастью, Светлейший Государь установил граничные цены, – рассмеялся он, довольный, что кто-то обманул тех, кто хотел обмануть клиентов. – А кто их превысит – тому грозит штраф и темница.

Толстая девка в заляпанном платье упала Риттеру на колени.

– Развлечемся, мальчики? – крикнула хрипло, и в воздухе распространился запах из ее рта – будто от трупного савана.

– Вот же ж! – Драматург спихнул ее и отвесил пинок под зад. Она отошла, кляня нас как сраколюбов и содомитов.

– О, вы все так же неотразимы для женского пола, – пошутил я.

– Вот Господом клянусь, предпочел бы смазливого мальчика, нежели ее. – Риттера сотрясла дрожь отвращения: наверняка от одной мысли о забавах с тем толстым грязным чудовищем.

– Пара кувшинов пива – и она показалась бы вам вполне соблазнительной…

Его снова передернуло.

– Ни слова, прошу… Но – кстати, кстати. Рассказывайте же, ради Господа…

Я пересказал ему все, что произошло на аудиенции. Чуть подробней, чем легату Вероне, но и на йоту не расходясь с истиной.

– Вы выдумываете, – подвел он итог, когда я закончил.

Я лишь покачал головой.

– Ну-ну. – Он лишь теперь глотнул пива и скривился. – Хорошо, что Август Каппенбург встал на вашу защиту. Не многие рискнули бы выступить против него.

– Тот оборотень?

– Ага, – кивнул Риттер. – Но погодите! – воскликнул возмущенно. – Вы меня обманули!

Я, конечно, догадался, о чем это он, но только широко раскрыл глаза:

– Я? Вас? Хайнц, как вы можете?

– Вы говорили, что не были в сражениях. А теперь я узнаю, что все наоборот. И к тому же – под Шенгеном!

– Здесь не о чем говорить. Правда.

– Вы были одним из предводителей?

– Хайнц, гневом Господа клянусь! Мне тогда было четырнадцать! Я мог предводительствовать разве что своей правой рукой.

– Значит, вам было на три года меньше, чем мне, – посчитал он быстро. – Но вы выглядите старше, – добавил, глядя на меня критически.

Потом внезапно сложил молитвенно ладони.

– Возьмите меня, – попросил. – Когда Его Величество прикажет вам его сопровождать…

– Почему бы и нет? – пожал я плечами. – Только не знаю, будет ли мне позволено.

– Я могу одеться в цвета епископа, могу чистить вам коня и подавать стремя. Только возьмите меня с собой!

Я не удивился просьбе Риттера. Ибо именно такова желанная для поэта и драматурга роль – стоять подле владыки, что руководит битвой, а не получать сведения из вторых или третьих рук. Видеть все собственными глазами и слышать собственными ушами.

– Постараюсь, – пообещал я.

Военная сила Палатината не опиралась на тяжелую кавалерию. Насколько я знал, у палатина Дюваррье было всего несколько десятков рыцарей в личной страже, а остальную часть его войска составляли легкая кавалерия и прежде всего отряды городской пехоты да несколько отрядов наемных валлийских лучников. Преимущество этих войск состояло в одном: в любой момент они могли укрыться за стенами мощных, прекрасно защищенных крепостей.

А вот императорские силы были великолепны. Я провел целый день в седле, глядя на ряды пехоты, едучи рядом с тяжеловооруженными отрядами, наблюдая за итальянскими арбалетчиками, гельветскими пикинерами и галийскими топорниками. Да что там, я видел даже одетых с ног до головы в доспехи византийских кавалеристов, которых император Византия отправил нашему владыке в знак «братской любви». Впервые в жизни я увидел и мушкетеров, прибывших из далекой Арагонии, хотя сам мушкет мне уже приходилось видеть в Хезе (и говоря честно, я сомневался в действенности этого оружия, перезарядить которое после выстрела удавалось лишь по прошествии нескольких «отченашей»; зато уж сколько было от них дыму и шуму!).

Я не разбирался в военном деле и не мог даже приблизительно прикинуть числа императорских солдат, но знал одно: никогда прежде я не видал такой массы войска. Колонны, что маршировали окружавшими Хайм равнинами, казалось, не имели ни начала, ни конца. За ними же тянулись сотни возов с припасами и провиантом.

– И что, господин Риттер? – спросил я. – Вы еще уверены, что все кончится плохо?

Драматург, под впечатлением того, что увидел, едва не отказался от сказанного ранее. Но взял себя в руки.

– Поживем – увидим, – ответил только.

– Nec Hercules contra plures[20], – сказал я, чтобы его поддразнить.

– «Ты идешь против меня с мечом и копьем, а я иду против тебя во имя Господа Воинств»[21], – отвечал тот, вспомнив слова Давида, встающего против Голиафа.

– Господин Риттер, именно мы и идем во имя Господа Воинств! – возразил я сурово.

– Вот только я цитирую Писание, а вы – языческие изречения, – рассмеялся он.

– Мы победим, – уверил я его.

– Они в это верят, мы в это верим, интересно, во что же верит Господь?

– Да я вас должен попросту сжечь… – беспомощно развел я руками.

– И только таким образом вы одержали бы в этой дискуссии победу.

Движение большой армии – чрезвычайно непростое занятие. Отрядом из десятка всадников или группой пехоты может командовать любой паяц. А вот послать на войну десятки тысяч солдат, военных машин и лагерной обслуги не столь уж просто. Нужно следить, чтобы они не потерялись, не разбежались да еще чтобы собрались в нужном месте. Отряды хорошо руководимой армии должны быть словно пешки и фигуры, кои двигают на шахматной доске опытные игроки, предвидя партию на несколько ходов вперед. Но мне казалось, хотя я и глядел на все глазами простеца, что императорские командиры в силах справиться с этим заданием.

Я был вызван незамедлительно явиться к императору и, с одной стороны, был рад, что Светлейший Государь обо мне помнит, с другой же – то, что он помнит обо мне, пробуждало смутные опасения.

Риттер тоже не обрадовался, однако по другой причине – когда я приказал ему надеть цвета епископа. Ну что ж, он ведь сам заявлял, будто готов сделать все, что только я не пожелаю, чтобы меня сопровождать.

– Кто это, капитан? – нахмурился стражник, стоявший посреди дорожки, что вела к императорскому постою.

– Славный фехтмейстер из Хеза, – ответил я, приметив краешком глаза, как бледнеет Риттер. – И он не только мастер меча, но и доверенный человек Его Преосвященства.

– Проезжайте, – поразмыслив, разрешил стражник.

Император в окружении десятка дворян и солдат стоял на вершине горы (я приметил тут и барона с торчащими усами, памятного мне по прошлой аудиенции), а на равнине к западу от нас выстраивались отряды тяжелой кавалерии. Поля затянул туман, поэтому мы еще не видели войск палатина. Светлейший Государь заметил, что мы подъезжаем, и прервал разговор.

– О, мой инквизитор! – крикнул. Усатый барон нынче лишь скривился, услыхав эти слова. – И кого же вы с собой привели?

– Светлейший Государь, – сказал я, – смиренно прошу вас простить мне обман. Я сказал вашему телохранителю, что меня сопровождает фехтмейстер из Хеза, однако на самом деле мой товарищ – драматург и поэт, который желает молить ваше величество о возможности быть рядом с вами во время битвы.

Император нахмурился.

– Как вас зовут? – спросил только.

– Хайнц Риттер, – драматург соскочил с коня, споткнулся, но так ловко, что получилось всего лишь коленопреклонение. – К услугам Вашего Императорского Величества.

– Риттер, Риттер, как же, знаю! – владыка хлопнул в ладони. – «Веселые кумушки из Хеза». Я над ними весьма смеялся!

Бедолага Хайнц должен был мысленно покраснеть, поскольку всегда хотел писать – и писал – о великой любви или о трагическом выборе, о ненависти и чести, о трусости и отваге, о преданности и подлости, а известность получил исключительно благодаря этой легкой и потешной комедии.

– Подходите, подходите к нам, господин комедиант, – пригласил император. – Внимательно глядите на все.

У Риттера было исключительно несчастное выражение лица, когда он снова садился в седло. Я знал, что его задело именование «комедиантом», хотя Светлейший Государь наверняка использовал это слово, чтобы выказать свое расположение.

– Мне больше всего понравилось, когда они лупили друг друга сковородками. – Император обратил лицо в сторону Хайнца, а тот просиял в улыбке. И я подозревал, что эта улыбка дорогого ему стоила.

– Покорнейше благодарю Ваше Императорское Величество, – ответил он.

– Однако теперь – время для чего-то большего, Риттер. Подумай об этом. Я и сам бы, наверное, посвятил происходящему пьесу, когда бы не мои неблагодарные обязанности владыки. Например, – он взмахнул пальцем и взглянул на солнце, скрытое за розовыми облачками – словно искал там вдохновения, – она красива и молода, он – отважен и благороден. Любят друг друга, но происходят из двух взаимно ненавидящих родов, которые скорее убьют их, чем позволят сыграть свадьбу, – выдохнул. – Неплохо, а?

– Гениально, Ваше Величество, – вдохновенно проговорил Риттер, который ведь был не только поэтом и драматургом, но и актером.

– Вот именно! – кивнул император с удовлетворением. – Подумайте над этим.

– Смею ли я посвятить эту пьесу Светлейшему Государю?

– После того как в канцелярии проверят ее содержание и дадут разрешение, – отозвался барон, не дожидаясь ответа владыки.

– О, конечно, господин Таубер, – согласился император. – А вы пишите, пишите, таланту не до́лжно лениться! Как там было в Евангелиях, Маддердин?

– Каждому, кто уважает таланты, будет прибавлено, чтобы получил избыток. У того же, кто таланты не уважает, заберут и те, которые есть у него[22], – ответил я, несколько упрощая слова Писания.

– Весьма мудро. И весьма справедливо. Мы будем за вами внимательно присматривать, – он снова взглянул на Риттера.

Тут как раз прискакал гонец с докладом о движении войск, и Светлейший Государь позабыл о нашем присутствии и начал оживленную дискуссию с приближенными.

– Видите? – шепнул я Риттеру. – Вот и тропинка к вашему положению императорского драматурга.

– Ага. – Я услышал в его голосе мрачную нотку.

Туман потихоньку отступал, и я увидел абрис взгорий, под которыми встали отряды Палатината.

– Смотрите, господа, хамы даже не могут воспользоваться позицией, – засмеялся барон Таубер. – Вместо того чтобы встать на склонах, они встали под ними. Когда ударим кавалерией – им некуда будет бежать.

Император легонько усмехнулся, но ничего не ответил. Тем временем я смотрел на ровные ряды палатинатской пехоты, вооруженной копьями и прямоугольными щитами. Стояли они в строгом порядке, сохраняя идеальные промежутки между солдатами и между отрядами. Это не была голытьба, как того хотелось барону. Это были тренированные солдаты, прекрасно знающие друг друга и своих командиров.

– Светлейший Государь! – со стороны рыцарских хоругвей прискакал задыхающийся гонец. Конь его танцевал, разбрызгивая грязь. Воин натянул повод. – Не хотят ждать!

Лицо императора исказилось гневом.

– Должны ждать приказа! – крикнул, поворачиваясь назад.

Я обернулся тоже, следя за его взглядом. Нашей пехоты не было пока видно и на горизонте. Впрочем, ничего странного: арбалетчики, несущие тяжелые щиты, двигались не просто куда медленнее конницы, но даже простых пехотинцев.

– Атакуют, – глухо сказал гонец. Мы все повернулись туда, куда он показывал.

Растянутая конная лава тяжеловооруженных рыцарей неслась прямо на позиции пехоты. Войска Палатината пришли в движение, я услышал дальний рев труб. Напряг зрение и заметил лучников, что выходят на покрытые туманом взгорья.

– Вот и конец, – засмеялся Таубер. – Сметут их. Пока придет пехота, все закончится.

– Мордимер? – император поглядел в мою сторону. – А ты что думаешь?

Барон фыркнул, недовольный, что владыка обращается ко мне со столь простым вопросом, но ничего не сказал.

– Я согласен, Светлейший Государь, – ответил я вежливо. – Сметут их. Только опасаюсь, что поголовье рыцарства в селах Вашего Императорского Величества в связи с этим чрезвычайно сократится.

Таубер дернулся в мою сторону:

– Как смеешь? – Я увидел, что лицо его темнеет от гнева.

Император удержал его взмахом руки и обвиняющее поглядел на рыцаря, который барону сопутствовал, – тот, услыхав мои слова, побледнел и положил ладонь на рукоять меча. Но под взором владыки отдернул руку и похлопал коня железной перчаткой.

– Поглядим, – пробормотал император.

Земля была мокрой, и тяжело снаряженные лошади, несущие столь же тяжело вооруженных всадников, с трудом набирали разгон. В лучах солнца я увидел первую волну стрел. И сразу же после – валящихся в грязь лошадей.

– Стрела из длинного лука пробивает пластинчатый доспех, ваши милости, – пояснил я, хотя не думал, что император об этом не знает.

Властитель все время легонько улыбался.

– Они не послушали меня, – сказал. – Хоть я твердо приказывал ждать.

Конечно, приказывал. Так поступил бы всякий командир в здравом уме. Только и того, что сеньоры решили, будто сумеют выиграть битву против городской голытьбы сами, без помощи пехоты и арбалетчиков. И я не предчувствовал – твердо знал, что они дорого заплатят за эту поспешность.

– А теперь – волчьи ямы, – позволил я себе предположить.

И точно, как на заказ, мы увидели, как земля под копытами коней проваливается. Первые ряды пытались сдержать галоп, но задние – только-только разогнались, думая перескочить западню. Случилось отвратительное замешательство, и в эту толпу ударил следующий залп стрел, посланный лучниками, стоявшими в безопасности, на склонах.

Я прикрыл глаза от солнца рукою.

– Прошу взглянуть, ваши милости, – сказал. – Живым никто не уйдет.

Из-за взгорья, слева и справа, галопом выезжала легкая конница Палатината, стараясь отрезать дорогу тем, кто избегнет ливня стрел и выползет из волчьих ям. Одновременно стройные четырехугольники копейщиков двинулись быстрым шагом вперед. Я с удивлением заметил, что их ряды оставались настолько же ровными, как и прежде – когда они просто стояли.

Я искоса глянул на барона Таубера и отметил, что тот закусил губу столь сильно, что по подбородку потекла струйка крови. Это меня позабавило, и я подумал: когда же дворяне усвоят, что атака тяжелой кавалерии на чужой территории против лучников и копейщиков с пикинерами – не лучшая идея. Особенно когда они сражаются против обученного войска под командованием опытных командиров, а не против наскоро собранной голытьбы. Оглянулся и заметил, что на горизонте наконец-то появилась темная линия императорской пехоты. Но – слишком далеко.

– Вот так да! – выкрикнул я, когда кавалерия Палатината сформировала полукруг в отдалении от императорского рыцарства, а всадники натянули короткие луки. Такого хода я не предвидел, но он сулил еще более быстрый конец представления.

– Это бесчестно, – побледнел Таубер. – Дворянин не использует лук, Светлейший Государь!

Я мысленно усмехнулся. Как видно, тактические знания барона были устаревшими, а дворяне Палатината разумно решили, что лук – настолько же хорошее оружие, как и всякое другое, и может служить не только как развлечение на охоте.

Прежде чем линия копейщиков ударила в тяжелую конницу, имперцы получили еще несколько залпов. Часть рыцарей пыталась ударить с разбега в линию копейщиков, другие в панике отступали, третьи хотели ударить в кавалерию противника на флангах. И каждая из этих идей была плохой.

– Если мне позволено сказать, ваши милости, я советовал бы отступить к нашим основным силам, – сказал я самым вежливым тоном, каким только смог.

Император глянул в мою сторону.

– Святая правда, Мордимер, – сказал он и натянул поводья коня. Махнул рукою. – За мной! – приказал холодно. Однако мне показалось, что уголки губ его все время пытались задраться вверх в скрываемой улыбке.

С формулировкой «живым никто не уйдет» ваш нижайший слуга несколько поторопился – как видно, мизерные военные познания не позволили мне оценить решительности тяжеловооруженного рыцарства и его боевого духа. В связи с этим до вечера в лагерь сползались недобитки рыцарства: потом подсчитали, что уцелело около ста восьмидесяти человек – едва ль десятая часть тех, кто начал гордую атаку.

Из лагеря же врага мы получили известия, что вчера погибло пятьдесят солдат, и это давало простое соотношение потерь в тридцать шесть к одному. Забавно. Что интересно, мне показалось, будто император был обрадован так же, как и я, хотя никому не давал этого понять, принимая уцелевших. Ни словом не попрекнул их за то, что посмели ослушаться его приказов.

И это еще не был конец того страшного – для некоторых – дня. Не знаю, отчего никто не предвидел, что солдаты Палатината могут перейти в наступление. Все полагали, что если уж к нам подтянулись отряды императорской пехоты, отряды наемников и легкая кавалерия, то враг не решится на такое безумство, как атака столь крупных сил. Но оказалось, что палатин Дюваррье – или, возможно, его командиры достаточно безумны. Они атаковали.

Ночь – лучшее время для нападения. Ночью никто не знает, против кого сражаться, насколько велики силы противника и откуда они идут. В ночи правят Страх и Ужас, два сына бога войны. Ночь наполнена стоптанными шатрами, криками ужаса, факелами, гаснущими в грязи, и криками умирающих. Ночью разрубаешь голову своего и отводишь клинок от горла врага. Ночью слышишь голос: «Спасай, друг», – и не знаешь, кричит это враг или друг. Ночью запутываешься в веревках шатра, а потом понимаешь, что это не веревки, а человеческие кишки.

– Ко мне! – кричал я, размахивая факелом. – Ко мне, сукины дети!

Удальцы, приданные мне в Хез-хезроне, как ни странно, послушались. Может, боялись темноты, а свет факела, который я держал, сочли символом безопасности? А может, опасались, что смерть от рук солдат Палатината – просто ласка в сравнении с тем, что уготовит им собственный капитан, если только они помыслят о бегстве? Не важно, каковы были причины. Важно, что мы встали плечом к плечу.

– Вперед, парни! – заорал я. – И не говорите мне, что хотите жить вечно!

И мы пошли вперед. В первое сражение, которое я должен был принять. И которое, в отличие от большинства моих подчиненных, я имел несчастье пережить.

Потом я отыскал на поле битвы тела тех, кто погиб. Руперт Гордец, словно по иронии судьбы, получил удар в шею, и его голову удерживала у тела лишь узкая полоска мышц. Мруку Уродине раздробили череп – я готов был поспорить, что в него угодило конское копыто. Малыш Ганс плавал в луже крови и не мог уже говорить, а в его полных боли глазах застыло лишь одно желание. И я его исполнил: так быстро и умело, как только сумел. Ублюдку Соболю и Робину Палке удалось уцелеть. Соболь потерял мизинец на левой руке и получил рваную рану на щеке, зато Робин вышел без единой царапины. Как и ваш нижайший слуга. Но смерть в этой битве стояла у меня за спиной. Сперва копье всадника на волосок разминулось с моей головой, потом какой-то безрукий сукин сын из наших едва не провертел во мне дырку арбалетной стрелой (стрела воткнулась в древко глевии, которую я держал в руках), и, наконец, лишь то, что я успел отскочить, сохранило меня от того, чтобы быть затоптанным отступающими кавалеристами Палатината.

Ну и еще нам слегка повезло. Именно мы спасли Светлейшего Государя. Когда он упал с седла, я отдал ему собственного коня, а мои парни закрыли его собственными телами. И только потом Таубер, Каппенбург и их солдаты отвели Светлейшего Государя в безопасное место.

Отрядам Дюваррье удалось посеять панику и причинить немало вреда – однако не настолько большого, чтобы говорить о серьезном опустошении; разбить императорскую армию или сделать для нее невозможным продолжать кампанию они не смогли.

В конце концов они отступили с поля битвы. Нам же, императорским солдатам, осталось подсчитывать трупы, сносить раненых с поля боя и добивать тех, чьим единственным желанием было желание умереть.

Императорский шатер был местом, где ваш нижайший слуга чувствовал себя лишним. Ибо подле Светлейшего Государя, папского легата и исповедника собрались все высшие командиры, принимавшие участие в походе, а также цвет дворянства Империи.

Что ж, возможно, говоря «все», я слегка преувеличиваю. Скажем так: все, кто выжил, все, кто не попал в плен к палатину Дюваррье. И настроение на совете у Его Величества даже самые льстивые хроникеры не назвали бы триумфальным, а мерно шуршащий дождь лишь дополнял атмосферу печали и угнетенности.

Конечно, мы понимали, что удалось избежать большего зла за счет зла меньшего. Победа над войском Палатината означала бы затяжную кампанию, осаду замка за замком и твердыни за твердыней. И вполне вероятно, все закончилось бы точно так же, только с большим числом жертв, среди которых, как знать, мог бы оказаться и бедный Мордимер.

Понятно, что я не намеревался никому поверять эти мысли, поскольку, несмотря на малую цену своей жизни, держался за оную столь же крепко, как жертва кораблекрушения, преданная воле волн, хватается за тончайшую гнилую дощечку. А мне всерьез казалось, что едва я озвучу свои мысли о победе или поражении – тотчас обзаведусь бо́льшим количеством врагов, чем мог вообразить. Поэтому я встал в темном углу, стараясь делать вид, будто меня здесь нет, и надеялся, что перед лицом столь масштабной трагедии никто не заинтересуется моей скромной особой.

Император сидел в кресле с обломанной спинкой, правая рука его была взята в лубки и обвязана бинтами, которые теперь напоминали грязные тряпки. Сидел он, тупо глядя перед собой, и мне казалось, что и вправду никого не замечает. Щеки его были в красных пятнах, а губы – приоткрыты. С кончика носа свисала капля. Говоря коротко, представлял он собой образ беды и отчаяния, и сложно было поверить, что се – человек, которого именовали Защитником Христианства, Наместником Царства Иисусова и Опекуном Святой Земли.

– Твои проклятые наемники, – внезапно рявкнул Август Каппенбург, тыча пальцем в капитана Савиньона. – Не спешили в бой, а?

Я глянул на Савиньона мельком, но в следующий миг уже рассматривал с интересом. Прославленный наемник был почти карликом и напоминал приплюснутую бочку, вставшую на маленькие кривые ножки. Вдобавок над всем этим возвышалась непропорциональная, почти монструозно огромная голова. На лице капитана торчал многократно сломанный нос, маленькие глазки были скрыты седыми пучками кустистых бровей. Тем не менее он принадлежал к людям, о которых – и с которыми – говорили уважительно. А если удалось ему при столь гротескной внешности пробиться на столь высокое место, он воистину был незаурядным человеком.

Сейчас он лишь яростно дернул плечом.

– Шли ми так бистг’о, как только могли, – рявкнул с заметным акцентом. – Его Вьеличьество не пг’иказываль вам атаковать.

– Рыцарство покрыло себя славой! – крикнул один из сеньоров в помятом и окровавленном панцире. – А вы отступили!

– И г’адуйтесь, чтьо ми охг’аняли Его Вьеличьество, – проворчал Савиньон. – И ктьо обеспечиль отсупление? Ктье ваши г’ицаг’и? Ктье ваша пьехота?

– Именно! – Таубер повернулся в сторону Каппенбурга. Его мокрые волосы теперь грустно свисали по обе стороны от рта. – Где наша пехота? Где люди Фогеля и ван Альста?

Каппенбург хмуро повел взглядом и что-то пробормотал.

– Ван Альст идет следом за нами. А Фогель – на востоке… наверное, – сказал неуверенно дворянин с перевязанным и окровавленным обрубком вместо левой руки.

– Припасы?

Дворянин лишь беспомощно пожал плечами и сразу зашипел – как видно, заболела раненая рука.

– Кто знает, где наши припасы? – Таубер оглядел присутствующих в шатре рыцарей.

Его взгляд прошелся и по мне, но я не думал, что барон вообще меня заметил. Капитан Савиньон хрипло рассмеялся – так, что под широким поясом, украшенным драгоценными камнями, затряслось брюшко. Что ж, он предпочитает носить часть своего достояния с собой…

– Ог’ганизация! – фыркнул. – Вам куг’ей пасти, а нье на войну ходить.

– Это неуважение! – Каппенбург, покраснев так, будто кто-то надавал ему по щекам, двинулся в сторону командира наемников.

– Хватит! – император наконец вышел из ступора, но ему пришлось повторить свое «хватит!» еще раз, чтобы остановить Каппенбурга. – Мы здесь не для того, чтобы ссориться, но – для того, чтобы советоваться, как нам поступить, – сказал он уже спокойно. – Где перегруппироваться, как приготовиться и с какой стороны ожидать следующую атаку…

– Ваше Вьеличьество, – Савиньон ничего не стоило прервать и самого императора, – тут не идьет г’ечь о том, чтоби совьетоваться об атаке. Тут надо совьетоваться о том, как спастьи остатки твоего войска.

– Как я и говорю, – император поглядел на него твердо и хмуро. – Спастись, отступить, перегруппироваться и напасть снова. И на этот раз – со знанием дела и всеми доступными нам силами. И если понадобится, останемся здесь до зимы.

– В эту пог’у мои людьи бег’ут двойное жалованье, – быстро сказал Савиньон. – Так запьисано у нас в контг’акте, Вашье Вьеличьество. Да и кто бьется зимой?

– Таубер? – владыка не обратил внимания на слова наемника.

– Мы потеряли доблестных рыцарей, что со столь необычной отвагой ринулись на превосходящие силы врага… – начал барон.

Жаль, что вместо слова «отвага» не употребил «глупость», подумалось мне.

– Боже, прими их в Царствие Твое и охрани до последней битвы, на которую пойдут они с Тобой против Врага, – прервал его легат Верона.

Таубер размашисто перекрестился и продолжил:

– Пехота понесла потери во время ночного штурма, но не настолько существенные, чтобы угрожать кампании. Легкая кавалерия отступила в полном порядке, наемников, как мы знаем, вывел капитан Савиньон, и лишь часть припасов, вероятно, попала в руки врага…

– И как ви хотитье захвативать кг’епости палатина без машьин и пушьек? – махнул рукою Савиньон. – Гдье ваша «Гг’ета»?

– Хороший вопрос, – вмешался император. – Что с «Безумной Гретой»?

Ответом Светлейшему Государю было молчание. В лучшем случае люди палатина ее уничтожили. А в худшем – как раз тянули в сторону своих крепостей. У меня имелись серьезные сомнения насчет действенности больших бомбард, но «Безумная Грета» была не просто оружием. Она была символом. Как императорский штандарт. Врагу даже не требовалось ее использовать – хватит того, что он ею владеет.

– В случае чего построим новые, – сказал император, так и не дождавшись ответа. – Таубер, отправь гонцов в Хез к епископу с просьбой о немедленной помощи. Пусть отошлет нам все орудия – если понадобится, пусть снимет их с собственных стен. Еще – инженеров и плотников, сколько сможет. Лесов здесь полно – запросто понастроим новые катапульты, мангонелы и башни.

Барон кивнул – без убеждения:

– Если такова воля Вашей Милости.

– Чтобы знать, как поступать в будущем, следует делать выводы из ошибок прошлого, – тихо сказал легат Верона. – И спросить: кто виновен в этом поражении и смерти благородных рыцарей?

Как по мне, рыцари, благородные или нет, были сами виноваты, но тем не менее мне было интересно, как оценивает произошедшее достойный легат. Император, как видно, тоже был заинтересован, поскольку глядел на того вопросительно и даже слегка приподнял брови.

– Могли ли принявшие папское благословение доблестные защитники Христа и нашей святой веры погибнуть без вмешательства сатанинских сил? – произнес Верона в абсолютной тишине, которая воцарилась в шатре. – Разве враг не использовал магов, чтобы призвать демонов? Не смутил ли мысли наших крестоносцев? Ибо как же иначе истолковать, что те не послушались приказа императора, который запретил им атаковать?

Конечно, можно было бы истолковать произошедшее дерзостью, глупостью и непокорством, но я был уверен, что никто не посмеет предложить такое объяснение.

– Как Бог на небе, истинно говорите! – признался дворянин с культею вместо руки. – Голову дам на отсечение, что мы не услышали императорского приказа…

– И странный туман покрыл поле, – сказал еще один рыцарь. – Если бы не он – мы бы увидели ловушки…

– Стрелы лучников летели на небывалое расстояние, – почти выкрикнул следующий. – Будто мчались на крыльях демонов…

Конечно, было это простейшим объяснением, поскольку гипотеза о том, что у валлийских лучников на вооружении длинный лук с тугой тетивой и они годами обучались стрельбе, была неприемлема. Зато вот крылья демонов все объясняли с необычной явственностью и четкостью.

Верона покивал довольно.

– Я так и думал, – сказал он медленно. – И конечно же, дело требует тщательного расследования. Но какое же счастье, что среди нас есть высокоученый доктор Мордимер Маддердин, который наверняка лучше других может пояснить, напали ли на нас дьявольские силы.

Он глянул прямо на меня, и глаза остальных, во главе с самим императором, устремились в сторону моего темного уголка. Если спросите, что я чувствовал, когда Верона тянул меня во все это дерьмо, то не стану отвечать, чтобы не произносить слова, от использования которых остерегает наша святая вера. И тем не менее требовалось что-то сказать. Потому я ступил вперед.

– Я не ученый доктор, как в доброте своей представил меня достойный легат, – покачал я головой. – Всего лишь – скромный и живущий во страхе Божьем инквизитор. Знаю Писание и ученье Отцов Церкви – но не слишком хорошо, чтобы сметь дискутировать на тему сатанинских сил со столь уважаемым теологом, как отец Верона. Могу лишь сказать, что Святая Книга остерегает нас: «Дьявол ходит, как рыкающий лев, ища, кого проглотить»[23]. Потому, храня веру к Господу, нам никогда нельзя пренебрегать силой зла. Кто знает, какие страшные вещи может сотворить Дюваррье, известный как еретик и богохульник? Договором с Сатаной он всего лишь вписал бы очередной смертельный грех в длинный список отвратительных своих деяний…

Удивительно, но некоторые из сеньоров глядели на меня если не с явственной симпатией, то, по крайней мере, с отсутствием отвращения. Верона также внимательно слушал мои слова, легко усмехаясь и кивая головой при каждой моей фразе. Лишь когда я начал говорить о палатине Дюваррье, нахмурился. Поднял руку, чтобы меня прервать – впрочем, в том не было никакого смысла, потому что я ничего не намеревался добавлять к уже сказанному, голос же свой я повысил, лишь чтобы достигнуть лучшего эффекта.

– Святые слова, достойный император, милостивые господа, почтенный мастер Мордимер. – (При слове «почтенный» я хотел было нахмуриться, но сдержался.) – И видна в словах этих вера, которую я не решился бы отрицать, но и юная беспечность, заставляющая искать зло среди врагов, а не друзей… – закончил он театрально.

Меня мало кто полагает человеком беспечным, да и молодым меня назвать трудно, хотя человеку в возрасте легата Вероны сие было простительно. Но я слушал его слова со все большим беспокойством, поскольку мне казалось, что понимаю, к чему ведет свою мысль брат-ворон, – и направление это, милые мои, мне совершенно не нравилось. Глянув на императора, я приметил, что он поглядывает на Верону довольно хмуро. Видно, Светлейший Государь тоже начал понимать, что к поражению на поле битвы могут добавиться и другие проблемы. Интересно было одно лишь: понимал ли, насколько серьезными те проблемы могут оказаться?

– Просветите же нас, что вы имеете в виду, – проворчал император.

– Я говорю о заговоре. – Легат горящим взором повел по собравшимся, и не было человека, который желал бы скрестить с ним взгляд. – О заговоре ведьм, еретиков, чернокнижников и демонов! Говорю о шабашах, черных мессах и колдовстве! Об ужаснейшем колдовстве, что было устроено под вашим боком, ваше величество!

Кровь прилила к его лицу, и потому Верона выглядел сейчас как старый разозленный индюк. Интересно, что, пожалуй, лишь я отмечал весь комизм сцены. При всей ее серьезности, конечно же. Несколько дворян поспешно перекрестились, а тот, что стоял передо мной, сложил пальцы в знак, отгоняющий зло.

– Это серьезное обвинение, – сказал наконец император. – И я верю, что вы не бросаете слов на ветер, отче. Где же доказательства?

– О-о, доказательства мы найдем! – пылко пообещал императорский исповедник, которому, как видно, не хотелось оставаться в тени славного брата.

– Найдем, – согласился и легат. – И доказательства эти нам наверняка отыщет человек, умения которого и подготовка позволяют это лучше всего, – пояснил Верона, а я замер. – Мастер Мордимер Маддердин, инквизитор, – закончил он, как я и опасался. – Человек столь умелый в сем искусстве, что сам епископ Хез-хезрона сделал его своим капитаном и представителем.

В императорской палатке установилась тишина. Все, как видно, ждали, что скажет ваш нижайший слуга. И не стану утверждать, будто мне это понравилось.

– Помолимся, – сказал я, встав на колени и склонившись к самой земле. – Позволим Господу говорить нашим смиренным сердцам. Где же нам искать защиты, как не у Бога? Покоримся ему и уверуем, ибо Господь – мудрость наша и нас просветит. И что же еще, как не искренняя молитва славнейших рыцарей, сможет понравиться Господу?

С удовлетворением я заметил, что несколько человек из присутствующих рухнули на колени. Каппенбург и Таубер – тоже. Савиньон щербато ощерился ко мне, после чего сделал, что и они. Да и сам император по минуте раздумий склонил голову.

– Ни к чему молитвы, – легат Верона ступил вперед, – когда сатанинская мощь готова ударить! Когда колдуны и колдуньи отправляют свои проклятые ритуалы, когда невиновные – во власти Зверя! Не молиться нам нужно, но расследовать, инквизитор! Разве не для того существует Святой Официум, чтобы выпалывать всякий росток ереси?

Но я знал, что должен удержать людей подле себя. По крайней мере, в этот миг.

– Молитва никогда не лишняя! – грянул я в полный голос. – Помолимся!

И мы проговорили «Отче наш», «Верую» и «Плач об Иерусалиме». Столько вот я получил времени, одновременно моля Господа, чтобы направил меня и вразумил, что делать дальше. Молитвы я проговаривал не торопясь, с чувством, но, увы, не мог тянуть их бесконечно!

– Светлейший Государь, ваши милости, – проговорил я в установившейся тишине. – Уважаемый легат Верона, подозревая нападение сил тьмы на благочестивые отряды императорской армии, воззвал к помощи Святого Официума. И тот, в моем недостойном лице, попытается помочь вам в сем деле. Потому, с позволения Светлейшего Государя, я начну приуготовления, но прежде всего пошлю гонцов в Хез-хезрон, чтобы как можно быстрее появились здесь опытные в своем искусстве следователи и теологи.

«И тогда, возможно, сумею отсюда как можно быстрее уехать», – добавил я мысленно.

– Мы согласны, – сказал по раздумье император. – И верим, что следствие Святого Официума отвернет подозрение от наших подданных.

– Милостивый… – начал легат, но император глянул на него и поднял руку.

– Я еще не закончил, – промолвил твердо. – И скажи-ка мне, отче, где сказано, что можно перебивать императора?

– Но…

– В Риме?

Легат Верона уже понимал, что этой баталии не выиграет. Глубоко поклонился:

– Прошу простить мою поспешность, Светлейший Государь. Нижайше молю о снисхождении, но поймите, что я руководствуюсь лишь заботой о нашей святой вере и необоримой жаждой послужить вашему величеству.

– Прощаю, – спокойно сказал властитель. – Начните расследование как можно быстрее, капитан, – обратился он ко мне, не обращая внимания на легата. Когда тот выпрямлялся, я заметил в его глазах чистую ненависть.

– Светлейший Государь, закон говорит, что в вашем присутствии допросам можно подвергнуть только по вашему милостивому повелению. Желаете ли вы дать мне таковое?

«Ради Господа Живого! Во имя гвоздей и терний! Не позволь мне этого!» – молил я мысленно.

Потому как квалифицированный допрос означал применение пытки. Не сомневаюсь, что братья Верона постарались бы дать себе или своим представителям такое право во время проведения следствия. А тогда все могло случиться. В конце концов, я же сам некогда сказал: «Если допрашивающий захочет, допрашиваемый признается даже в том, что он зеленый осел в розовую крапинку».

– Ведите следствие с полной кротостью, мастер Маддердин, – ответил Светлейший Государь. – Поскольку это дурно, если боль и страх не дадут раскрыться истине.

Я бы вздохнул с облегчением, если бы мог позволить себе это. А поскольку – не мог, лишь склонился в глубоком поклоне. Искреннем поклоне. Император все сильнее мне нравился.

– Будет согласно воле Вашего Величества, выполнять же я ее стану так, что слова ваши будут для меня законом.

Не думаю, чтобы братья Верона не поняли, о чем идет речь. А шла она, ни более ни менее, о том, что им теперь будет сложнее раздувать ураган. И мне не было нужды глядеть в глаза легата, чтобы знать – в них горит ненависть. На сей раз – направленная на вашего нижайшего слугу.

Жаль, что я не мог рассмеяться. А ведь недавно я сам себе говорил, что легата следует остерегаться. Глупец ты Мордимер, глупец! Не прислушался к собственным предупреждениям.

– Капитан Маддердин покрыл себя славой, защищая нас и спасая нашу жизнь, – сказал император неожиданно для меня да и, пожалуй, для всех собравшихся. – Потому, памятуя о его заслугах на поле битвы, в должное время мы отдадим распоряжение о том, чтобы предоставить ему соответствующее его положению имение, коим он станет владеть в нашей державе.

В шатре снова воцарилась тишина. Тишина, от которой даже в ушах зазвенело. Я никогда не слышал (как, пожалуй, и никто из остальных), чтобы инквизитор был настолько высоко отмечен самим владыкой. Даже если этот инквизитор временно выполнял функции капитана епископской гвардии. И мне показалось, что в этих словах скрывалась информация и для легата, и исповедника. Глаза Лодовико Вероны были прикрыты. А вот открой он их – мог бы, наверное, зажечь и кучку влажного мха.

– Разошлите гонцов всем командирам. Мы отступаем к Хабихтбергу – там будет наша ставка, – продолжил Светлейший Государь. – И пусть во всех церквах империи отслужат благодарственные молебны за великую победу над еретиками. Огласите, что враг потерял почти всю армию и с остатками войск заперт в крепостях, где мы станем его осаждать до конечного триумфа. Известите, что палатин Дюваррье чудом избежал смерти или плена и сбежал с поля битвы, опозорив свое имя.

Император наверняка понимал значение пропаганды. В конце концов, важно не то, что произошло на самом деле, но то, как это будет описано и поверят ли этим словам. Конечно же, новости о том, что случилось на самом деле, тоже разойдутся. Но люди будут сомневаться. Хотя, если говорить о морали самой армии, – дела обстояли куда хуже. Солдаты не могли не знать, кто выиграл, а кто проиграл битву. Вероятно, жертв ночного нападения было не слишком много, просто царил хаос, какие-то отряды были рассеяны, мы потеряли часть припасов.

Однако Светлейший Государь, несомненно, был прав: ведь результат войны мог еще стать совершенно другим. Но императорская армия столкнулась с испытанием куда более серьезным, чем казалось еще два дня тому. И я лишь надеялся, что Риттер не будет потешаться над моей безосновательной верой в силу императорских отрядов. Что ж, я ведь никогда и не утверждал, что разбирался в военных делах…

Две следующие недели происходили сбор и перегруппировка отрядов. Достойным похвалы было то, что имперские командиры продолжали заботиться о дисциплине, отчего грабежи и насилие случались исключительно редко. Со всей определенностью могу утверждать, что на это влиял еще и вид виселиц с гниющими, обклеванными телами – свидетельства того, что рука справедливости Светлейшего Государя действовала быстро и без малейшего колебания.

Хабихтберг был огромным, прекрасно фортифицированным замком, стоявшим на взгорье у речной излучины. Его построили лет сто назад, чтобы служил как базой при нападении на Палатинат, так и первой линией обороны при агрессии с той стороны. В крепости было множество мануфактур, кузниц, кожевенных и плотницких мастерских, а у подножия горы располагались лесопилки и большой посад, также опоясанный стеной, пусть и не столь мощной, как та, что окружала саму крепость. Хабихтберг был прекрасным местом для пополнения запасов и подготовки войск к очередному наступлению, которое должно было начаться как можно быстрее. Император не хотел медлить, прекрасно понимая, что каждый лишний день приводит к тому, что антивоенные настроения растут и сеньоры все громче начинают требовать переговоров, дабы из всей этой авантюры выйти с честью. Ходили даже слухи, что Его Преосвященство епископ Хез-хезрона выслал собственное посольство к палатину Дюваррье, чтобы убедить того заключить мир на достойных условиях. Я не знал, было ли это правдой, однако такие слухи свидетельствовали о настроениях в Империи.

Я должен признать, что, несмотря на свою занятость, Светлейший Государь не позабыл о вашем нижайшем слуге. Мы с Риттером получили постой на втором этаже замка, а точнее – маленькую комнатку, с узкими щелями, пробитыми в стене вместо окон. Всей мебели здесь наличествовали только набитый соломой матрац и сундук из необструганных досок. Но даже это было куда лучше, чем у многих прочих, способных похвастаться куда более высоким положением.

Во вторую неделю в Хабихтберге появилась Энья, или княжна Анна из Трапезунда – как называли ее люди, не знавшие ее настоящего имени и занятия. Я же десять этих дней не мог позволить себе пребывать в праздности. Отец Верона приставил ко мне умелого секретаря (тот наверняка исполнял и роль шпиона), чьим заданием было записывать свидетельства – те самые, которые я брал у участников битвы. Именно так мы и узнали о стрелах, несомых на крыльях демонов, о магическом тумане, тьме, насланной посредством колдовства (ибо каким же другим образом во время ночного нападения Палатината тучи закрыли луну и звезды, если не с помощью темного искусства?), о зловещих рылах, что появлялись в кровавом свете факелов, о комете, которая провещала несчастье, о колдовской влаге, что поразила тетивы арбалетов, и о магической панике, охватившей всадников. И о множестве других вещей.

Я приказывал записывать все показания. Только с Риттером осмеливался делиться своим мнением обо всем этом цирке – конечно же, проверив перед тем, не подслушивают ли нас.

– Как знать, как знать, – бормотал он. – Может, во всем этом и есть зерно истины? – и быстро крестился.

Я лишь качал головой: если и Хайнц начал видеть в случившемся черную магию, значит, подобное объяснение широко распространилось между обычными солдатами.

Риттер заметил мой жест.

– А вы не верите? – спросил.

– Верю в одно: папство и Инквизиториум сильно расходятся во взглядах на то, что такое ересь. Мы желаем открыть истинное лицо врагов нашего Господа, они же хотят этих врагов любой ценой отыскать. А если врагов нет – то и выдумать их…

– Вы изменились…

– Я не изменился, господин Риттер. Поймите: я могу, особо не утруждаясь, убедить вас, что плечистый молодец с волосатой спиною – это соблазнительная блондинка…

Он рассмеялся, но я его смех не поддержал.

– Уж поверьте, на столе палача людей убеждали и не в таком… И не такие признания я слыхал собственными ушами…

Усмешка исчезла с его лица, будто стертая тряпкой кровь.

– Вот только проблема в том, что блондинка останется – на самом деле – мужчиной. И ваше убеждение не изменит истинного состояния дел. Тем временем мы, инквизиторы, хотели бы познать истину, а не считать таковой бесформенную тень.

Он задумался, дернул себя несколько раз за бороду. Потом взглянул на меня.

– Наверняка все это должно чему-то служить, – прошептал, оглядываясь на дверь, словно мог проникнуть сквозь дерево и понять, не подслушивает ли нас кто-нибудь. – Вот только – чему? Впрочем, – махнул он рукою, – епископ пришлет инквизиторов и теологов, и те все выяснят.

– Епископ никого не пришлет, – сказал я, удивляясь его наивности.

– Как это – не пришлет? Ведь император… легат… Вы сами просили в письмах…

– Его Преосвященство как раз нынче вот прислал письмо с требованием пояснить, какими именно доктринальными вопросами должны заняться его посланники. И это лишь начало переписки. Поверьте мне, она продлится так долго, что в конце и о деле позабудут.

– Значит, вы остались один, – проговорил он глухо. – И я с вами… в одной комнате…

Я рассмеялся. Риттер верно предчувствовал, что под моими ногами начинает гореть земля, и не хотел стать случайной жертвой. Я не удивлялся этому, поскольку в желании спасти собственную шкуру нет ничего дурного.

– Ну, поймите, не в том смысле… – сразу же сдал он назад.

Я похлопал его по плечу:

– Здесь нечего стыдиться, Хайнц.

– Уеду, – вздохнул он. – Просто уеду.

– Без императорского позволения? После того как вы испросили у Светлейшего Государя права участвовать в войне? Искренне вам не советую.

– Гвозди и терние! – ударил он кулаком в ладонь левой руки. – Вот же вы меня впутали…

– Я вас впутал? – рассмеялся я, поскольку обвинение было столь бессмысленным, что я не смог бы отреагировать на него иначе чем смехом.

– Матерь Божья Безжалостная, может, напишу панегирик папе или что еще…

– Делайте, что захотите, – буркнул я, поскольку разговор перестал мне нравиться. – А я пойду на допрос. Наверняка буду до ночи занят.

В комнате, которую отдали для проведения расследования, находились стол из досок, положенных на деревянные козлы, и несколько стульев. Вызываемые на допрос солдаты отвечали нам стоя; дворянам позволялось сесть напротив допрашивающих. А нас на этот раз было двое: я и легат Верона; кроме того, помогал нам писарь, а время от времени появлялся и второй из братьев-воронов – исповедник Светлейшего Государя.

Легат пригласил барона Таубера, и я знал, что сеньор не будет в восторге от вызова сюда. Когда он вошел в комнату, я поднялся. Верона не посчитал необходимым проявлять подобную вежливость. Таубер громко придвинул стул и оперся локтями в стол.

– Спрашивайте, – пробурчал. – Только побыстрее, у меня есть и более важные дела.

После вступительных формальностей легат перешел к более важным вопросам.

– Вы были со Светлейшим Государем во время первой битвы, верно?

– Был.

– Видели атаку нашего рыцарства?

– Видел.

– Они атаковали согласно желанию императора?

– Нет.

– Что же, император им запретил?

– Да.

– Вы сказали, – Верона заглянул в документы, – «Сметут их. Пока подойдет наша пехота, все закончится». Это ваши слова?

– Да.

– Как давно вы служите Империи?

– Я был посвящен в рыцари в возрасте пятнадцати лет. Значит, скоро будет тридцать.

– И в скольких битвах вы принимали участие?

Таубер рассмеялся.

– А кто бы считал? Я сражался в Италии, в Андалузии и Дакии. Даже против сицилийцев и берберов.

– Значит, вы опытный командир?

– Как Бог позволил.

– Готов поспорить, что оценка ситуации таким опытным командиром, как вы, была чрезвычайно точной. Вы надеялись на триумф императорских войск?

– Как Господь на небесах!

– И все в окружении императора думали подобно вам?

– Конечно, – ответил он, потом закусил нижнюю губу. – Ну, не все… – добавил.

– О, – театрально удивился легат. – И у кого же было другое мнение?

– У капитана Маддердина, – ответил Таубер, и я был благодарен ему, что он использовал мое нынешнее звание.

– У капитана Маддердина! – вскрикнул Верона и взмахнул руками, будто желая вспорхнуть над столом. – Он ведь опытный военный, верно?

– Я сижу здесь, – сказал я сухо. – И, как ваша милость прекрасно знает, я – не военный, а всего лишь инквизитор.

– Конечно, – согласился легат. – Но вернемся к сути дела. Если уж вы были уверены в победе, господин барон, вы, опытный воин и командир, то можем ли мы допускать, что противник использовал средства, вам неизвестные, чтобы склонить чашу весов на свою сторону? Средства, о которых вы, как дворянин и рыцарь, не имели ни обязанности, ни права знать? Поскольку тяжело ведь поверить, что вы неверно оценили поле битвы, да?

Таубер нахмурился.

– Я не ошибся, – сказал твердо. – Это была победная битва. Но все пошло не так, как нужно.

По крайней мере, последние слова в ответе барона совпадали с моими ощущениями.

– Вот именно! – Верона широко раскинул руки, а его губы растянулись в усмешке. Теперь он напоминал подыхающего карпа. – У нас есть признания участников битвы. Сообщения о странном тумане, который заслонил поле битвы, о стрелах, несомых на крыльях демонов, о панике среди всадников, о голосах в воздухе, о липкой паутине, путавшей копыта лошадей. И так далее и так далее. Говоря вкратце, мы знаем о том, что против вас применили сильную черную магию. Вы были свидетелем всех этих явлений?

– Светлейший Государь приказал мне оставаться при нем. Я не принимал участия в атаке.

– Но вы ведь наблюдали за ней сверху, верно?

– Верно.

– И ничего вас не удивило?

– Кони не могли разогнаться… – после короткого молчания ответил Таубер.

– Ха! То есть мы говорим о липкой паутине, что опутала их копыта! Запишите это, брат, – обратился он к секретарю.

– А луг разве не был мокрым? – решился отозваться и я.

– Дождя не было почти неделю, – быстро нашелся Верона. – И относительно этого у нас тоже есть показания свидетелей.

Легат был прав. Дождь тогда не шел шесть дней. Только вот накануне разыгрался ужасный ливень, после которого ближайшие ручьи вышли из берегов. И луг не успел просохнуть. Ваш нижайший слуга тоже приготовился к допросам. Но я не имел намерения возражать.

– Что-то еще, господин барон? – Верона глянул на Таубера.

– Их стрелы летели на небывалое расстояние.

– Крылья демонов! – почти крикнул легат. – И если вы это подтвердили, господин барон, никаких сомнений у меня не осталось!

– Ваша милость имел когда-либо дело с валлийскими лучниками? – спросил я.

– С валлийскими – нет. Но я достаточно долго воевал против сицилийцев и берберов, – ответил он, глядя на меня слишком сурово.

– Благодарю, господин барон, – ответил я вежливо.

Мне было неизвестно: барон не знал или не желал знать, что валлийцы – элита лучников. Их не только учили с самого детства, их ремесленники также изготавливали необычайно крепкие луки из испанского тиса, а обучение технике натяжения и выстрела занимало много лет. Я подозревал, что берберы и сицилийцы при столкновении с валлийцами имели бы столько же шансов, сколько слепые щенки в драке с волкодавом.

– Си-ци… – секретарь записывал, высунув язык.

– А зачем ты это-то записываешь? – рявкнул легат.

– Затем, чтобы подписать протокол, – ответил я безмятежно, поскольку знал, что без моей подписи протокол будет недействителен.

Я полагал, что Верона глянет на меня рассерженно либо отпустит ядовитое замечание, но нет. Он задал Тауберу еще несколько вопросов, однако уже получил, чего добивался: уверения опытного командира, что битва была бы выиграна и лишь сверхъестественные обстоятельства привели к поражению.

Конечно, я мог бы опротестовать все эти абсурдные тезисы. Но зачем бы? Я и так отсылал епископу рапорты о каждом дне допросов, потому Его Преосвященство мог знать обе версии происходящего и, надеюсь, не сомневался относительно того, которой из них верить. Я не намеревался подставляться, поскольку это не было сражение, которое я мог выиграть. Я вообще должен был не задавать вопросы, а сидеть тихо, словно мышь, но хотел, чтобы в официальных протоколах зафиксировали и мои вопросы.

Те, кто потом станет анализировать документы, поймут, что я имел в виду.

– Мастер Маддердин, – легат повернулся ко мне. – Хотите спросить о чем-либо?

– Покорнейше благодарю, но господин барон открыл все чрезвычайно подробно…

– Ну, – Таубер встал. – Надеюсь, вы найдете виновных этого несчастья.

– По воле Господа – найдем, – пообещал ему легат, и в голосе его явственно зазвучала зловещая нотка.

– Однако осмелюсь…

Таубер глянул на меня, как на собачье говно и снова, с недовольным посапыванием, присел на стул.

– …С милостивого позволения господина барона, затронуть и еще одну проблему.

– Только быстро, – проворчал он.

– Если ваша милость были уверены в победе, то чем объяснить тот факт, что Светлейший Государь запретил атаковать и требовал, чтобы дождались пехоту?

Барон покраснел и ударил кулаком в стол. Секретарь с перепугу уронил перо на пол и нырнул под столешницу в его поисках.

– Император в доброте своей желал дать и другим повод к славе. И не вопросы военной тактики привели к тому, что он приказал ждать остальные войска, но лишь щедрое желание, чтобы все командиры приняли участие в победе! Но он ведь не мог знать, что Дюваррье использует колдовство! Только вы о том знали!

– Я знал?

– Когда атака началась, вы сверху видели, что мы проиграем! – Таубер встал и уткнул в меня указательный палец. Лицо его сделалось таким красным, будто вот-вот его хватит апоплексия. Я видел, как на виске его бьется жилка.

– Запишите, – приказал легат секретарю равнодушно.

– Спасибо вашей милости, – сказал я. – Больше вопросов нет.

– Вы сказали… сказали… – барон тяжело дышал, – что поголовье рыцарства весьма сократится…

– Поголовье? – неискренне удивился Верона. – Всегда полагал, что подобное определение скорее касается скотины, чем дворян.

– Спасибо, ваша милость, – повторил я. Таубер вышел, разъяренно посапывая, и тогда легат повернулся ко мне.

– Закончим на сегодня, – сказал.

– Если я не ошибаюсь, у нас есть еще…

– Отложим на завтра.

– Как пожелает ваша милость, – я поднялся из-за стола.

В тот же вечер я получил императорский приказ, освобождавший меня от обязанностей проведения допросов. Полный контроль над расследованием получали легат Верона и его брат. Я попросил о милости аудиенции у Светлейшего Государя, но не получил ее. Попросил о разрешении выехать в Хез-хезрон, чтобы испросить мнение Святого Официума, – но не получил и этого. Зато император дал позволение на проведение квалифицированных допросов, объединенных с пытками. Братья Верона должны были пребывать на седьмом небе от счастья. Теперь-то они найдут ответы на все вопросы, а в протоколах представят свое мнение о бездеятельности представителя Инквизиториума.

Риттер куда-то пропал – наверняка напивался в отчаянии, поэтому я сидел один в своей комнатке. Услышал стук.

– Войдите, – буркнул я и отхлебнул вино из кубка. Дверь отворилась, и внутрь вошел Август Каппенбург. Я поднялся с матраца.

– Чем заслужил такую милость?

– Налей-ка мне, – приказал он и уселся на сундуке. Дерево застонало под ним.

– Рад служить…

Он выпил одним духом.

– Моча, – оценил.

– Знаю, мне надо бы послать вино из собственных подвалов, – пошутил я.

– Вот проведаешь меня когда-нибудь, инквизитор. Покажу тебе тогда, как пьют старые дворяне.

– Ловлю вашу милость на слове.

– Я тоже сражался под Шенгеном, – сказал он. Дружески ткнул меня кулаком в подбородок. – На вашей стороне.

Я не люблю, когда до меня дотрагиваются чужие люди, особенно таким неуважительным образом, но на этот раз я был слишком удивлен, чтобы выказать неудовольствие. Поперхнулся даже.

– И не я один, – добавил он.

– Во второй день… – начал я.

– Во второй день я ударил вам в тыл, – признался. – Меня убедили, что император хочет именно этого. Такая вот жизнь…

– Ха, – ответил я, но кроме этого слова мало что пришло мне в голову.

Каппенбург почесал свои всклокоченные бакенбарды.

– Печальное дело, – подвел итог. – И слава Богу, что все закончилось хорошо.

Наверняка он был прав, если не брать во внимание несколько тысяч казненных, чьи трупы повисли на окрестных деревьях – и висели, пока не сгнили или не были обклеваны птицами. Но я не сомневался, что решение Каппенбурга было хорошо оплачено. Быть может, именно после того он получил свои винные подвалы, которыми теперь хвастался.

– Налей еще, – приказал он снова, а я снова повиновался.

– Паскудная моча, – повторил барон, выпив до дна.

– Господь одарил меня менее чувствительным вкусом, чем вашу милость.

– Что-то они готовят, – сказал он, понизив голос. Все равно это прозвучало как ворчание рассерженного медведя.

– Да-да, ваша милость?

– Что-то нехорошее.

– Братья Верона.

– Когда бы только они.

– Обвинят меня в некомпетентности?

Он фыркнул:

– Обвинят тебя, дурака, в колдовстве!

Я решил ничего не отвечать на оскорбление, поскольку оно могло оказаться и не оскорблением.

– Я инквизитор.

– А что это меняет?

– Очень много, господин. Я не подлежу юрисдикции…

– Да забудь об этом юридическом бормотании, – оборвал он меня. – Я знаю, что они собираются обвинить тебя.

Конечно, я переживал за собственную шкуру. Но и понимал при этом, что значу слишком мало, чтобы сделаться жертвой интриг сильных мира сего. И если кто-то хотел ударить в меня – хотел ударить в кое-кого намного более высокого.

– Возьмут тебя на пытки, – сказал Каппенбург.

– Не имеют права!

Я налил себе полный кубок, потом снова угостил моего гостя.

– Прошу меня простить, – извинился за невежливое обращение с ним.

– Не имеют права, не имеют права, – повторил он. – Под пыткой, конечно же, ты представишь им свое видение сих правовых коллизий.

– Очень смешно.

– Ты должен сопротивляться, – сказал он. – Есть люди, которые тебе помогут, но не здесь и не теперь. Возвращайся в Хез.

– Вы ведь понимаете, господин, что бегство будет признано за доказательство моей вины? Светлейший Государь четко запретил мне покидать крепость. К тому же объясните, будьте добры, отчего столь именитый господин, как вы, переживает о здоровье и жизни инквизитора? Поскольку мне не верится, что вам просто совестно за Шенген.

– Ну и верно, – согласился он. – Я слыхал о тебе раньше, Маддердин, и слыхал, что ты – друг друзей. Среди вас, инквизиторов, немало тех, кто верен принципам и правилам. Как думаешь, хотим ли мы поменять домашних псов на стаю бешеных волков?

– Я – не совсем-то домашний.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Знаешь, что не было никакого колдовства, – всего лишь череда дурацких ошибок, которые могут случиться – и случаются – на любой войне. И я не хочу, чтобы допрашивали моих людей, не хочу, чтобы уговаривали их, будто те видели демонов и оказались околдованы черной магией. И не хочу, признаюсь, чтобы начали их жечь. Господь покарал нас за самоуверенность. Вот и все…

– Трудно не согласиться с вашей милостью. Если могу спросить: ваша милость принимал участие в атаке?

Он кивнул.

– А что я должен был делать? – спросил он с явственной злостью, но злость эта не была направлена на меня. – Остаться позади, чтобы потом мне вручили кудель или заячью шкурку? Вы ведь никогда не принимали участия в конной лаве, Маддердин? Ржание коней, крики, хлопанье знамен. Довольно, чтобы один, двое или трое вырвались вперед. Остальные – идут за ними. – Он прикрыл глаза, будто припоминая, что случилось во время битвы.

– Вы ведь не верите в колдовство, господин?

– Конечно же верю, – перекрестился он размашисто. – Как можно не верить? Но я не собираюсь искать колдовство там, где причиной была человеческая запальчивость.

Не скрыть было, что Каппенбург, хотя он и пугающе походил на оборотня-людоеда, был человеком ясного ума, пусть даже это и не бросалось в глаза.

– Нельзя взять на допрос инквизитора, – вернулся я к предыдущей мысли, поскольку именно она горячо интересовала меня сейчас. – Особенно когда сами допросники – не инквизиторы. Спасибо вам за хлопоты, однако не думаю, чтобы пока мне что-либо угрожало.

– Маддердин, ты идиот! – на этот раз он ткнул меня в грудь указательным пальцем. Нужно признать, что был силен, поскольку я с трудом сдержал гримасу боли. – Они сперва возьмут тебя на пытку, а уж потом будут искать объяснений. Не видишь, что все рушится? Законы, порядок, правила… Это война, человече! А законами, уставами и правилами ты нынче можешь подтереться!

– Без закона мы превратимся в стаю жрущих друг друга хищников, – процитировал я слова, которые некогда услышал.

– Весьма ценное соображение! – Я даже не почувствовал иронии в его голосе. – Налей-ка мне еще этой мочи, – он глянул в сторону кувшина, а потом снова повернулся ко мне: – Так ведь хищники сожрут тебя, Маддердин, и только потом – быть может – скажут: «Гвозди и терние! Мы совершили процедурную ошибку». По крайней мере, испытаешь посмертное удовлетворение.

– А чего вы, собственно, от меня хотите? – спросил я измученным тоном. – Хотите сказать, что я по шею в говне? Я и сам знаю. Хотите рассказать, как мне из этого говна выбраться? Ну, тогда внимательно слушаю…

– А где ваш дружок-комедиант? – сменил тему Каппенбург.

– Наверняка пьет или кувыркается с девками. Как он…

Каппенбург ударил меня по щеке. Сильно. Так быстро и неожиданно, что я не успел отклониться. Сперва я хотел кинуться на него и научить, что нельзя безнаказанно поднимать руку на инквизиторов, но сумел овладеть собой.

– Если хотите ударить меня ножом, не медлите, господин, – сказал я ему с издевкой.

Он рассмеялся, обнажив ровные и белые лопаты зубов.

– Это чтобы ты пришел в себя, Маддердин. Твой дружок не пьет и не кувыркается с девками, но докладывает о твоей вине отцу Вероне. О твоей, – повторил, чтобы я не имел иллюзий.

– Это… умно, – ответил я, понимая, что дворянин может оказаться прав.

– Ум-но, – он словно попробовал на вкус это слово. – Да-а, согласен…

– Хорошо, господин Каппенбург. Вы пришли, обидели меня и избили. – Дворянин при последнем слове заржал. – Откроем карты: отчего Светлейший Государь это позволяет? Как полагаете?

– А за что ему любить вашего епископа? Хокенштауффы всегда жаждали захватить всю власть в свои руки. Станете спорить с папой – и император вас поддержит. Вы можете полагать, что обвинение капитана епископской стражи в ереси и колдовстве сильно пошатнет престиж Официума. Однако помните вот о чем: Светлейший Государь никому не позволит выиграть, но тобой наверняка пожертвуют…

Я кивнул, поскольку и мои подозрения были почти такими же.

– Знаете… – сказал он, помолчав. – Писание гласит: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»[24]. Но их не интересует истина. И что ж мне, верить в магию и колдовство? Ждать, пока они обвинят моих солдат, дворян, а потом и меня самого, поскольку такие обвинения послужат им для высшей цели?

– Вы ведь пришли ко мне лишь от своего имени, верно?

Можно было и не ждать ответа.

– Что я могу, господин Каппенбург? Что я могу? – спросил я его, и сам понимал, насколько жалко звучит вопрос.

– Вы предсказуемы, Маддердин. Вы руководствуетесь правом и законами. Вы создаете порядок – какой бы то ни было, но порядок. А я боюсь, что ваши противники жаждут лишь хаоса.

– Повторю свой вопрос: что я могу, господин Каппенбург?

Он наклонился. Наши лица оказались столь близко, что, если бы я хотел, мог бы ухватить его зубами за бакенбарды.

– Напишите письмо. Пусть епископ пришлет инквизиторов. Это ваша единственная надежда.

– Я прошу его об этом все время, – ответил я. – И без толку.

Несмотря на весь драматизм ситуации, меня развлекал факт, что человек благородного происхождения считает прибытие инквизиторов избавлением от возникших проблем. Но дело в том, что я знал: Его Преосвященство не вмешается в эту авантюру. Хотя, имея в виду слова Каппенбурга, должен бы. Теперь же мне приходилось надеяться лишь на себя самого. Как обычно.

– Забудьте о епископе, – сказал я. – Лучше подумайте, что можем сделать мы – здесь и сейчас.

Он постучал пальцами по крышке сундука. Забавно, но я лишь теперь заметил, что даже пальцы у него были волосатыми. Родись он в семье простецов, либо родители бросили бы его в лесу, либо соседи забили бы палками. Вот и польза от рождения в благородной семье…

Но вдруг я понял, что есть кое-кто, способный мне помочь. Энья, любовница императора, слуга Внутреннего Круга Инквизиториума. Наверняка у нее было множество способов сообщить кому нужно о проблемах, что имеют место в Хабихтберге. Взывать к силе Внутреннего Круга не было безопасно, но я бы предпочел это столкновению с легатом и его братом.

Только вот у меня не было ни малейшей возможности увидеться с прекрасной убийцей, к тому же в сложившейся ситуации подобная встреча навредила бы ей столь же сильно, как и мне.

– Анна, княжна из Трапезунда, вы ведь ее знаете, правда? – спросил я.

– Кто же не знает наложницу императора? Да, много кто хотел бы узнать ее поближе…

– Передайте ей весточку, – попросил я. – Пусть постарается встретиться со мной…

– И что это тебе даст? Если думаешь, что…

– Просто передайте весточку, – повторил я с нажимом. – Ничего больше.

Он покачал головой, поднялся с сундука.

– Ну, если того желаешь.

Обернулся уже с порога.

– Когда я гляжу на все это, – он качнул головой, показавшись мне на мгновение беспомощным, – то мне мнится, будто на Империю пала злая судьба… Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! – сплюнул он через плечо.

Потом вышел, не побеспокоившись даже кивнуть мне на прощание.

Злая судьба? Я даже думать об этом не хотел. Беспокоился лишь об одном: обоснованно ли Каппенбург подозревал Риттера? Я-то полагал: скорее всего, обоснованно, – поскольку вера в человеческие преданность и отвагу не была у меня слишком крепка. Особенно если речь шла о человеке вроде Хайнца Риттера. Я доверял ему настолько, чтобы знать: он не выдаст меня по собственной воле, но я и ломаного гроша не поставил бы на то, что он не даст любые показания, если его к ним вынудят.

Впрочем, это и понятно. Зачем бы ему бессмысленно страдать, если следователи при помощи палача в любом случае вытащат из него все, что пожелают? Если обвинения Каппенбурга справедливы, то Риттер ни сегодня, ни завтра в нашу комнатку не вернется.

Хотя, если подумать, легат и его брат могли поступить совершенно иначе. Хайнц возвратится ко мне и искренне признается, что был допрошен. Признается, чтобы не возбудить подозрений, поскольку нынче в замке допрошены уже десятки людей, и в самом факте не было бы чего-либо странного. Тем более ничего странного не было бы в допросе человека, который, во-первых, видел атаку, стоя рядом с императором, а во-вторых, как писатель – был одарен большей, нежели простой человек, фантазией.

Я думал и над тем, насколько я близок к аресту. Это могло произойти и через день, и через неделю, и через час. Все зависело от того, каким количеством времени располагают братья Верона и насколько серьезна их поддержка.

Конечно, человек добродушный и верящий в светлые стороны человеческой природы, полагал бы, будто Светлейший Государь не забудет, что я оказал ему услугу, спасши жизнь.

К счастью, я не был ни добродушным, ни тем, кто верил в светлые стороны человеческой природы. Подобный здравый подход к миру и ближним позволял мне не разочароваться слишком сильно.

Если раньше или позже всякий нас предаст, единственное, что мы можем сделать, – угадать, когда час предательства наступит, или опередить предателя. Увы, здесь и сейчас я мог лишь ждать, пока важные игроки передвинут на шахматной доске пешку с вырезанным на ней именем Мордимера.

Риттер вернулся заполночь. Под хмельком, но не пьяный.

– Допрашивали меня, представляете? – закричал с порога.

«Значит, я угадал», – подумалось мне.

– Догадывался, – пробормотал я ему.

– Но что я там знаю… – Он свалился на матрац подле меня. – Напьемся?

– Отчего бы и нет, Хайнц. Но – рассказывайте.

– Да что там рассказывать? – Он глотнул из баклажки, потом подал ее мне. Как мне казалось, говорит он слишком громко. – Туман видел? Крылья демонов видел? Паутину на конских копытах – видел? И всякое такое…

– Ну и?

– А что мне было делать? Сказал, что никогда не буду противиться решению нашей святой Церкви, – захохотал он. – Ну, пейте, пейте, да будем спать.

Мы выпили баклагу до дна.

– Доброй ночи, господин Маддердин, – сказал он так громко, словно лежал в другой комнате, а не на том же самом матрасе.

– Спокойных снов, Хайнц, – ответил я.

Несколькими молитвами позже я услыхал, как Риттер подползает ко мне. Почувствовал его дыхание на своей щеке.

– Я вас предал, – прошептал он. – Сказал им все, что хотели.

– И что именно? – я повернулся с боку на бок и теперь тоже говорил ему тихо и на ухо, отчего мы в тот момент наверняка казались алчущими близости любовниками.

– Что вы волшебник, еретик, богохульник и содомит, – пояснил он, а я скривился при последнем слове, хотя в темноте этого никто не мог увидеть. – Что вы проклинали нашу святую Церковь и милостивого Господа, что вы были шпионом палатина… – Он сглотнул. – Они меня пытали…

– Да неужто?

– Ну, не до конца, – снова прошептал он. – Показали мне инструменты и объяснили, как те действуют…

– Вы правильно поступили, – кивнул я.

– О чем это вы? – наверняка он не думал, что услышит из моих уст такое.

– Вы правильно поступили, – повторил я. – Так или иначе, они вытянули бы из вас все, что хотели, только вот тогда бы вы не вышли оттуда на своих двоих. Вы никак не смогли бы мне помочь. И я бы сердился, поступи вы как-то по-другому.

– Правда, правда? – не мог поверить он собственным ушам. – Вы не обижаетесь? Не желаете отомстить?

– Господин Риттер, – я похлопал его по плечу, – вы сошли с ума? Разве положение мое хоть немного изменилось бы, когда б вы позволили замучить себя до смерти? Подумайте минутку. Будьте искренним и лояльным к новой власти – тогда, быть может, останетесь в живых.

Хайнц все же оказался человеком чести. Подлый человек никогда бы не признался в том, что сделал. А ведь он рисковал. Во-первых, вызвать мой гнев, а во-вторых, – что я выдам допрашивающим, что он раскрыл их интригу. Он не вел себя как герой, вот только героев в наши подлые времена не найти. После известных героев остаются склепы либо курганы, а после неизвестных – круги на воде либо яма в земле. А за яму в земле умирать не стоит…

И еще – я свято верил в слова, которые произнес пред лицом Светлейшего Государя. В слова, гласившие: «смельчаки не живут вечно, но трусы – не живут вообще». Вот только порой приходится выбрать подлую жизнь, чтобы когда-нибудь, в будущем, получить шанс на героическую смерть. И нужно знать, когда оставаться достойным удивления героем, а когда – лишь жалким глупцом. И Риттер знал разницу.

Вот и чудесно.

Каппенбург управился. На следующий же день меня ждало известие от Эньи – вечером доверенная служанка должна была провести меня в ее комнаты.

Убийца ждала меня, одетая лишь в длинную белую ночную рубаху. Волосы ее были распущены, сама же она возлежала на высокой постели с балдахином. Держала в руках кубок из чистого золота, инкрустированный драгоценностями.

– Приветствую, мой инквизитор, – сказала чувственно. – Что же настолько важное случилось, что ты просишь меня о встрече? Неужто тебя охватило неугасимое желание? – Она огладила себя по груди с ироничной усмешкой. – Или дело в другом?

– Вскоре я и сам буду неугасим – как только взойду на костер, – сказал я.

Она рассмеялась.

– Значит, ищешь спасения, а не наслаждений, – кивнула. – Жаль, со вторым было бы проще.

– Легат пытается обвинить меня…

– Погоди, – прервала она меня. – Еще успеем поговорить. А сейчас иди сюда.

Во-первых, той, в чьих руках твоя судьба, не отказывают. Во-вторых, Энья была столь прекрасна, что отказать ей было бы грешно. Перед глазами моими стоял образ другой женщины, но что бы помешало мне лечь рядом…

– Выпей, сладчайший мой…

Пригубила, а потом приблизила свои губы к моим. Я отпил напиток из ее рта. И уже мигом позже почувствовал: что-то не так. Очень не так.

Когда я очнулся, мой взгляд упал на свечку в изголовье постели. Когда я пришел, Энья едва успела ее зажечь, а теперь свечка до половины сгорела. Похоже, я был без сознания слишком долго.

– Что это за яд? – спросил я, взглянув на убийцу, которая сидела на стуле с высокой спинкой. Сидела, забравшись туда с ногами, поскольку каменный пол был холоден, и внимательно на меня глядела.

– Ничего из того, что ты знаешь или умеешь распознавать, – ответила. – Я предпочитала действовать наверняка.

Говорила она, ясное дело, о способе, которым дала мне яд. Ведь как я мог подумать, что получу его из губ любовницы? Сама же она должна была оставаться устойчивой к яду. А может, яд действовал лишь со временем, и потому взять его в рот и быстро избавиться – было безопасным?

В любом случае, ответ на этот вопрос был не слишком уж важен. Важным оставалось другое: зачем убийца, служащая Внутреннему Кругу (который, как я полагал, был ко мне в некоторой степени благосклонен), решила ввергнуть меня в беспамятство? И что случилось за то время, пока я лежал без сознания?

Я пошевелился. Сперва осторожно двинул одной ногой, потом привстал на локте. Удивительно, однако у меня ничего не болело, а значит, яд не имел последствий.

Я решился на большее: оперся на подушки в изголовье. И только теперь увидел, что произошло в комнате.

– Зачем? – спросил, глядя на окровавленное тело императора. Ударили его как минимум трижды: в грудь и шею, а еще раз клинок скользнул по щеке и скуле, оставив глубокую рану.

Энья холодно взглянул на меня.

– Зачем? – повторила. – Затем, что мы несем с собой ветра великих перемен, Мордимер. А кто не с нами – того эти ветра сдуют, – она дохнула на раскрытую ладонь.

Я смотрел на раненое лицо несчастного Хокенштауффа и думал, что он оказался такой же пешкой, как и ваш нижайший слуга. Разве что сам о себе думал, будто он – игрок…

Риттер некогда сказал: «С шахматной доски исчезнут ладьи, слоны и кони. Останутся лишь пешки, управлять которыми чрезвычайно просто». Он не сумел предвидеть одного. Что с шахматной доски исчезнет также и король. А руку игрока с этого времени будет направлять Ватикан.

Позволено ли было Светлейшему Государю умереть, не осознавая собственного поражения? Какой из ударов был первым? В сердце, шею или, может, тот, неточный, который рассек ему лицо? Если он не умер сразу, то что чувствовал, видя, как гибнет от руки женщины, которую любил?

– Бедный-бедный сукин сын, – шепнул я, и этого хватило бы для эпитафии для императора. Потом снова повернулся к Энье: – И кому же ты служишь на самом деле?

Она встала со стула, скривившись, когда босые стопы оперлись о пол, подошла и прижалась ко мне.

– Если тебя утешит, знай, что мне жаль, – подняла взгляд. – Очень жаль, Мордимер. И не по поводу этого, – я понял, что имеет в виду императора, – но по поводу тебя.

Похлопала меня по щеке.

– Все тебя использовали, бедный Мордимер. Все тобой играли. Ты не мог выжить в этой партии. Когда бы не я – нашлись бы другие. Хотя… у тебя ведь есть выбор, верно?

Я был с ней согласен. У меня был выбор. Я мог противу своих убеждений и вопреки своей вере встать на сторону победителей. Но порой лучше быть преданным, чем предавать самому…

– Тебе не удастся, – покачал я головой. – Мариус и его люди… Они тебя достанут.

Сказал я это, не будучи уверенным, не стоит ли за интригой именно Внутренний Круг. Но даже представить себе не мог, чему могло служить убийство императора и обвинение в том одного из инквизиторов. Ван Бохенвальд был человеком, которому я не только был обязан жизнью; я верил: пусть он руководствуется неизвестными мне мотивами, однако эти мотивы совершенно согласны нашей вере.

– У Мариуса найдутся куда более важные проблемы, – захихикала Энья, будто видение Мариуса, сражающегося с проблемами, крепко ее позабавило. Несмотря на серьезность ситуации, я не мог не видеть, как прекрасна она была, когда радовалась. Но уже знал: она предала своих работодателей.

– И что теперь? Убьешь меня?

– Мечом Господа клянусь, что за безумная мысль?! Инквизитор, который убил императора, всем нужен живым. Двое твоих людей уже сидят в подвалах, а завтра признаются, что ты занимался колдовством и ругал Светлейшего Государя. И даже подозреваю, что их не нужно будет слишком принуждать. Может, не было нужды вешать их товарища? Впрочем, во всем уже признался твой приятель-комедиант, да и наверняка найдется множество иных свидетелей…

Я долго молчал, раздумывая над последствиями, которые могли вызвать такие слова.

– Ты выдашь всех, – пообещала она. – Братьев-инквизиторов и епископа. Святого Официума уже не будет.

Она могла оказаться правой. Порой даже падение такого маленького камешка, каким был ваш нижайший слуга, способно вызвать лавину. Кроме того, Инквизиториум был силен и богат. И власть, и богатство его давно кололи кое-кому глаза. Любой повод хорош, чтобы расправиться с ненавистным врагом. А что ж говорить, когда в игру входит поражение армии и смерть самого императора…

– Когда разверзнется ад на земле, можешь себя поздравить, – сказал я наконец. – Тогда сумеешь сказать: да, это сделала именно я.

– Я рассчитываю именно на такой поворот дел, – усмехнулась она.

– Гвозди и терние! – не выдержал я. – Что же они тебе пообещали?

– Свободу, – теперь у нее был тихий, мягкий и мечтательный голос. – Дом на берегу моря и клятву, что никто никогда не будет помнить.

– Если думаешь, что хоть кто-нибудь выполнит клятву, данную шлюхе и убийце, то ты глупее, чем я думал. А кроме того… я буду помнить, – пообещал.

Она не подала виду, что слова «шлюха» и «убийца» хоть слегка ее задели.

– Тебя уже нет, – в ее словах я услышал нотку настоящей печали. – Хотела бы я быть с тобой, – добавила еще. – Действительно…

– Но едва представился случай, продать меня повыгодней…

– Верно, – вздохнула Энья.

– У меня лишь одна просьба, Мордимер, – сказала через миг. – Не думай обо мне слишком часто, когда меня уже не будет рядом.

Я привстал и взглянул ей прямо в глаза:

– Я не думал о тебе, даже когда мы были вместе.

Ох, поверьте, милые мои, это причинило ей боль! Лицо Эньи осталось неизменным, но я приметил биение жилки у ключицы – словно все ее тело охватила мгновенная дрожь.

– В любом случае, – пожала она плечами, – прощай.

А потом начала громко и отчаянно звать на помощь.

Я сбежал. Мог попытаться убить ее. Однако полагал, что Энья без труда совладает с инквизитором Его Преосвященства. Ведь она была убийцей Внутреннего Круга, прекрасно обученной своему искусству. И что же мог противопоставить ей в схватке я, которого учили искусству понимания и любви к ближнему и кто к силе прибегал лишь в исключительных ситуациях? А даже если б мне удалось? Как я объяснил бы страже или судьям (если бы до суда вообще дошло, в чем я сомневался), что стою с окровавленным клинком над трупами императора и его любовницы? Потому я сбежал и мчался замковыми коридорами, не зная, как поступить. Я был словно заяц, преследуемый гончими, лисами и волками, который бежит лишь затем, чтобы отыскать миг передышки, а не затем, чтобы обдумать план, как избежать гибели. Вы, милые мои, никогда не хотели бы оказаться в такой ситуации. Ощутить, как мир, в котором ты еще миг назад худо-бедно разбирался, проседает трясиной.

Я ссыпался по короткой винтовой лестнице – и только тогда понял, что попал в тупик. Выругался. Длинно и отчаянно. Уже собирался повернуть назад, когда увидел его.

Он стоял в темном углу коридора. Худой, согбенный человечек, облаченный в темную рясу. Я видел его много раз, как в таком виде, так и совершенно иным. Видел его в сверкающей белизне и с распростертыми крыльями. Видел его карающим грешников и спасающим их жизни. Видел, как прикосновение его сжигает тело до кости и как то же прикосновение излечивает самые страшные раны. Некогда страшился его сильнее самой смерти, теперь же страх был смешан в равных пропорциях с уважением и любовью.

А может, страха стало даже меньше? Ведь некогда он сражался за меня с Падшим Ангелом, а потом мы о чем-то говорили… Я не помнил о чем, знал лишь, что тот разговор был печален и крайне важен. Только иной раз, во снах, мне казалось, что я припоминал слова этого разговора, но после пробуждения все исчезало, будто слезы под дождем.

– Мой господин, – я припал на одно колено, стараясь успокоить дыхание.

– Встань, Мордимер, – приказал он. – Время пришло, – проговорил с печалью. – Ничто и никогда уже не будет таким, как было…

Я промолчал – ибо что мог сказать? Издали слышал громкие и яростные крики стражников. Мой Ангел протянул руку.

– Возьми мою ладонь, Мордимер, – приказал. Я боялся этого прикосновения, но знал, что иного выхода у меня нет – только исполнить приказание.

Пальцы Ангела были крепкими и теплыми. Я почувствовал облегчение от мысли, что на сей раз пальцы эти не выжгут на мне тавро, словно раскаленное добела железо.

– Взгляни мне в глаза.

«О нет! – подумал я. – Не хочу тонуть в лабиринте безумия, кипящего в их глубине!»

– Взгляни мне в глаза, – повторил он, и в голосе его послышалось подобие просьбы.

Я поднял взгляд. Темно-синие, пронзительные глубины. К счастью, я не нашел в них ничего, что запомнил по прошлым встречам.

– Я не обижу тебя, – обещал он. – Хоть и не до конца знаю, что такое зло, а что такое добро.

– Я верю тебе, мой господин, – отвечал я, чувствуя, что сердце стучит, будто у пойманного кролика.

– Расскажи им обо всем, – приказал Ангел. – И передай, что сроки исполнились.

Я не знал, о чем он говорит, но не успел спросить. Внезапно потерял сознание. Это не было обычное чувство, когда за миг до того, как на тебя обрушивается тьма, ты знаешь, что происходит. Это было так, как если бы кто-то молниеносно опустил перед моим лицом темную завесу.

Я не помнил ничего из того, что случилось позже. Пока не увидал перед собой аббата монастыря Амшилас. У того было измученное лицо, но глаза оставались подобны небу в летний безоблачный полдень.

– Что ты здесь делаешь, отче? – спросил я слабым голосом.

– Должно быть, мне нужно спросить то же самое, – усмехнулся он ласково. – Что привело мастера Инквизиториума в монастырь Амшилас?

– Куда? – отозвался я полубессознательно. – Я ведь… – Оглянулся и увидел, что нахожусь в монастырской келье. – Я только что… я был… в замке Хабихтберг.

Некто стоящий за спиной аббата раздосадованно фыркнул.

– Это магия папистов! – услыхал полный злости голос. – Это шпион!

– Мордимер – не шпион папистов, – спокойно ответствовал аббат. – Верно, сыне?

– Конечно же нет, – сглотнул я. – Ты ведь и сам знаешь, отче.

– Знаю, – кивнул он. – И все же твое прибытие в монастырь весьма удивительно. Ты приземлился с громким шумом, – я услыхал тень веселости в его голосе, – на полу в трапезной, когда мы как раз заканчивали возносить хвалу Господу за дары, которыми он нас нынче наделил.

– Его со мной не было? – спросил я, едва только поняв слова аббата.

– Кого, дитя мое?

– Ангела, – прошептал я. – Не было его, верно?

– Да на допрос его! – услыхал я все тот же нетерпеливый голос. – Тогда все быстро узнаем!

Аббат повернулся к говорившему, и я заметил, как посерьезнело его лицо.

– Мы не пытаем друзей монастыря, – сказал он твердо и снова повернулся ко мне. – По крайней мере, делаем такое очень редко, – добавил, но его слова не слишком-то меня успокоили. – Расскажи нам все, что знаешь, и обо всем, что помнишь.

Поскольку он попросил – я рассказал. Не старался следить за языком и сглаживать или замалчивать факты, как делал это в рапортах епископу Хез-хезрона. Рассказывал все с исключительной искренностью и без малейших умолчаний или лжи. Надеялся, что он мне поверит, хотя по мере того, как я вел свой рассказ, он звучал – даже для меня – все менее достоверно.

«Может, я безумен? – задал я сам себе вопрос. – Может, все, что происходит, рождается лишь в моем разгоряченном сознании?»

Потом я закончил и вздохнул.

– Бог свидетель, я рассказал все, что знал, и все, о чем помнил. Он приказал мне повторить это вам и приказал еще передать, что сроки исполнились.

– Сроки исполнились, – повторил мои слова монах – тот, что был столь подозрителен ко мне, но теперь в голосе его я слышал лишь страх и печаль.

– Значит, мы погублены, – спокойно проговорил аббат. – Так должно было однажды произойти. Нашу судьбу предсказали за много лет до того, когда родился хоть кто-то из нас, – вздохнул тяжело.

– Но ведь у вас есть монастырь, Круг, шпионы! У вас есть сила! – крикнул я, уже не обращая внимания на то, что само существование Внутреннего Круга Инквизиториума представляло собой тайну.

– И сколь долго мы сумеем противостоять объединенной силе папства и Империи? – спросил он. – Раньше или позже они пришлют нам папский приказ, требующий полного послушания. А когда мы его ослушаемся, они пришлют армию. Ибо не будет больше Инквизиториума, который охранял бы нас силой своего имени. Ибо там, в Риме, явилась уж Великая Блудница, там из моря выходит Зверь с семью головами и десятью рогами: на рогах его десять диадим, а на головах его имена богохульные[25].

– Проклятые паписты! – рявкнул один из монахов. – Зачем папа это делает? – в голосе его вместе со злостью зазвучали также печаль и непонимание.

– Теперь он в мыслях Бога ниспроверг. Ударит полночь – Бог одержит верх[26], – ответил аббат. – Мы же не готовы пока что на войну с открытым забралом. Нынче стены не смогут противостоять врагам. Мы не совладаем с тысячными армиями, не отразим стенобитные машины. Покоримся… Вернее, скажем иначе: покорились бы. Как урожай под серпом жнеца. Вот только завтра и послезавтра у мира будет побольше проблем, чем захват монастыря Амшилас. Амшилас, который никому и никогда не должно захватить!

Поднялся.

– Сроки исполнились, брате Теодозий, – сказал он печально. – Время освободить из подземелий Посланцев. Время освободить Черный Ветер. Грядет Очищение.

Монах, к которому он обращался, ступил вперед. Лицо его было бледным – и я знал, что сие не врожденная бледность.

– Отче… – голос его дрожал. – Вы уверены…

– Да, уверен, – ответил аббат. – Приступай, во имя Господне!

Я не понимал, о чем речь, но свято верил, что здесь и сейчас, в присутствии вашего нижайшего слуги, принималось некое решение небывалой важности. И подумать только: я-то всегда жаждал лишь спокойной жизни в тени!

– Отче, – в голосе брата Теодозия я услышал почти мольбу. – Ради Бога живого…

– О да, брате, именно так, – прервал его аббат. – Ради Бога живого, делай, что тебе велено! Ра-ди Бога жи-во-го, – повторил, делая ударение на каждом слоге.

– Это и вправду должен быть я, отче? – монах почти плакал.

Аббат похлопал его по щеке и вздохнул:

– Ты ведь всегда знал, какое задание тебя ждет. И принял ожидающую тебя судьбу… В надежде, что миг выбора никогда не наступит. Но он наступил. При твоей жизни и при моей жизни, и я страдаю так же, поскольку жаждал бы, чтобы выбор сей встал перед грядущими поколениями, а не перед нами. Возложишь ли ты крест сей на свои плечи или отречешься от Господа? Примешь тридцать сребреников чистой совести?

Миг они стояли друг против друга. Аббат, с печалью глядящий на Теодозия, и Теодозий, глядящий на сбитые носки своих сандалий.

– Или укажи человека, который должен будет сделать это вместо тебя, и прими на плечи его грех, если не сумеешь взять собственный, – добавил аббат.

На миг мое горло сжал страх, что испуганный взгляд Теодозия обратится ко мне и монах воскликнет: «Он, он пусть исполнит волю Господа!» Но я сразу же овладел собой. Это дело монастыря. Я – всего лишь случайный свидетель разговора, смысла которого не понимал.

Однако перепуганный взгляд Теодозия в тот же миг обратился в мою сторону, и монах воскликнул:

– Он! Пусть он исполнит волю Господа!

Сердце мое застыло. Но аббат лишь рассмеялся. И се был печальный смех.

– Ты должен указать на одного из нас, – сказал. – Или же, – голос его сделался тверд, – соверши наконец то, к чему тебя приуготовляли все эти годы! Брат, – он шагнул к Теодозию, – соверши, что приказано тебе, или ступай прочь из моего монастыря!

Монах попятился, потом еще и снова. С размаху пал на колени с рыданиями, исторгнутыми из глубины своего сердца.

– Не совладаю, отче! Бог мне свидетель, не совладаю! Не приму сей крест на свои плечи!

Аббат кивнул двум братьям-служкам.

– Выкиньте его за ворота, – приказал. – Снимите с него рясу, носить которую он недостоин.

Теодозий даже не сопротивлялся. Его, громко рыдающего, выволокли: отчаявшегося и молящего о прощении. Аббат взглянул на одного из монахов, что стояли перед нами:

– А каково твое решение, брат Зенобий?

Полный мужчина с седым венчиком волос, окружавшем покрасневшую лысину, выступил из шеренги братьев.

– Я уже тридцать лет знаю свою повинность, – сказал он твердо. – Не отступлю перед испытанием.

– Научил ли тебя Теодозий всему, что необходимо знать?

– Да, отче. Черный Ветер – не тайна для меня.

Аббат кивнул.

– Тогда делай что должно, – приказал. А я увидел, насколько старое, измученное и печальное у него лицо.

Зенобий склонился, после чего повернулся и удалился быстрым шагом.

– Взойдите к вечерне, милые братья, – аббат широко раскинул руки. – И пригласим на нее всех, кто пребывает в монастыре. Братьев-служек, гостей… Пусть всяк, кто может, веселится нынче при нашем столе, поскольку назавтра ждет нас мир, который ни я, ни вы никогда не желали. Вынимайте из подвалов лучшие вина! Пусть будет на столе нашем птица в хрустящей корочке, сочная свинина, нежные раки, благоуханная ягнятина!

– Нынче пост, – осмелился напомнить один из монахов.

– Поститься станем завтра, – решил аббат, – и то – не постом брюха, но постом сердца. Нынче же Господь нам простит…

В трапезной сидели все монахи, а также меньшие братья, которые обычно вкушали пищу в зале при кухне. Присутствовали также несколько гостей монастыря. Я заметил дородного дворянина, одетого в красное, и несколько неприметных мужчин в темных кафтанах. Я подозревал, что это – шпионы Амшиласа, прибывшие сюда, чтобы отчитаться о сделанном либо получить приказ на следующие миссии.

Аббат пригласил меня сесть рядом с ним. Когда же мы все проговорили хором длинную молитву, он молвил:

– Ешьте и пейте, дражайшие дети мои! Веселитесь, я же именем Господа нашего отпускаю вам грех нарушения поста.

Повара приготовили прекрасные блюда, из монастырских подвалов подняли вина самого превосходного качества. И хотя не все знали, что случилось нечто дурное, однако предчувствие надвигающейся беды пригасило радость. Не было громких разговоров, все едва-едва шептали, будто не могли повысить голос. Некоторые из тарелок возвращали на кухню почти нетронутыми, в бокалах и кубках не уменьшалось вино.

– Печален сей пир, – вздохнул аббат, оглядывая сотрапезников в зале.

Трудно было не согласиться с его словами.

– Даст Бог – дождемся и более веселых, – ответил я.

Внезапно на другом конце стола я приметил фигуру, показавшуюся мне знакомой. Подождал, пока не повернется в мою сторону, – и более не имел сомнений.

– Отче… – повернулся я к аббату.

– Да-да, – ответил тот, увидев, на кого я смотрю. – Но поверь мне, она нынче тоже достойна Божьей любви. А ее знание, – причмокнул он с удивлением, – превысило самые смелые наши ожидания.

– А ее любимый? Маркграф?

– Он не был нам нужен.

– Вы его убили?

Он повернулся ко мне, и я впервые приметил злость на его лице.

– Ты задаешь много вопросов, мальчик.

Я выдержал его взгляд.

– Прости, отче, – сказал, выждав. – Позволь тогда задать другой вопрос. Знаю, хорошо знаю, что не следовало бы мне спрашивать… Но вам известно, что есть человек, которому я обязан жизнью. Он предан вам, верно?

– Я понимаю, каков смысл твоего вопроса, Мордимер, – ответил он через минуту. – Ты хотел бы знать, не предал ли тебя тот, кого ты знаешь под именем Мариуса ван Бохенвальда. Я прав?

– А предал?

– Он всегда верно служил Господу. Как служишь Ему и ты, веря, что всегда делаешь верный выбор.

– Но…

– Нет никаких «но», – прервал он меня. – Все мы лишь выполняем Божий план. Даже та несчастная женщина, которой кажется, что она предала всех.

– Энья? А она предала?

– Предала мыслью, словом и поступком, – ответил он. – Предала, совершенно искренне и полностью осознавая свое предательство. Но разве и Иуда не исполнил роли, ему назначенной?

– Не понимаю, – сказал я.

– И никто от тебя этого не требует. Герои – вовсе не для того, чтобы понимать мир, в котором они живут. Герои – для того чтобы с ним сражаться, – сказал он и усмехнулся. – Попробуй ножку, – указал на куропатку. – Испекли ее в меду и с корицей. Чрезвычайно вкусно.

Утром меня вызвали в келью к аббату. Пришел за мной брат Зенобий. Накануне он казался веселым мужчиной, любящим хорошо поесть и выпить, – просто пример монаха-чревоугодника из фиглярских стихов. Нынче же от него вчерашнего осталась едва лишь тень. Были у него мертвые стеклянные глаза и опущенные книзу уголки рта. Провел меня в келью аббата без единого слова.

Там стояли только каменное ложе без матраца, подушки либо одеяла и два низких табурета. Мы с Зенобием присели на них. Лицо у главы монастыря было бледным, будто он не спал всю ночь.

– Человек в моем возрасте частенько не в силах понять: его сны суть ниспосланные видения или всего лишь старческие мороки, рожденные в разуме, пребывающем между сном и бодрствованием, – сказал он и вздохнул.

Я молчал, ожидая, каковы будут его дальнейшие слова, хотя, сказать по правде, и боялся их.

– Но я осмелился считать, что сон, который я увидел прошлой ночью, не просто бессмысленный кошмар. Быть может, я совершил ошибку… – снова вздохнул он – на этот раз еще глубже, чем в прошлый раз.

Я все еще молчал.

– Ты должен уйти отсюда, Мордимер, – наконец решился он. – Тропа твоей жизни уводит прочь из Амшиласа. Но прежде брат Зенобий сделает так, чтобы ты мог выжить в мире, который нас ожидает.

– Конечно, отче. Исполню все, как должно, – отозвался монах. Голос его был чрезвычайно хмур – что, впрочем, гармонировало с его видом. – Хотя ты и знаешь, что гарантировать я ничего не смогу…

Я все еще ничего не понимал, но к подобному чувству уже успел привыкнуть. Потому лишь поддакнул, хотя на кончике языка крутился вопрос: «Если ты изгоняешь меня из Амшиласа, что мне с собой сделать?» Ведь, если я не мог укрыться здесь, будущее человека, обвиненного в убийстве императора и творении колдовства купно с отправлением ереси, рисовалось в темных тонах. Впрочем, «в темных» – это еще слабо сказано. Похоже, непросто было бы найти цвет, соответствовавший тому будущему.

– Увы, мне это известно, – сказал аббат, отвечая Зенобию. Потом взглянул на меня: – Мы соберем тебя в дорогу и благословим. Остальное будет зависеть от тебя самого.

– Спасибо, отче, – ответил я, поскольку – что ж другого было мне говорить?

Он кивнул.

– Однако прежде ты будешь посвящен в тайну, которая ведома лишь немногим из живущих в сей юдоли слез. Тайну, которую немногие знали до тебя – и немногие будут знать, когда тебя уже не станет. Ведь то, что тебе следует узнать о тайне Амшиласа, – тоже было в моем видении.

Я похолодел. Покинуть безопасный Амшилас и двинуться в путь, где меня станут преследовать, будто бешеного пса (весь остаток моей короткой жизни), – это было ударом. Но тот факт, что я стану еще и отягощен знанием о монастырских секретах, было ударом вдвойне, поскольку позволяло подозревать, что жизнь моя окажется не только коротка, но и закончится весьма болезненным способом. И подумать лишь: бедолага Мордимер никогда ничего не желал более того, чтобы сильные мира сего не обращали на него внимания! Отчего людям не удается исполнить даже столь простые мечтания?

– Брат Зенобий, проводи нашего гостя в лазарет, а позже вернись с ним ко мне. Буду ждать в санктуарии.

– Как пожелаешь, отче. Пойдем, Мордимер.

Путь в лазарет пролегал по лестнице, затем по монастырским стенам и через подворье. «Так будет быстрее», – пояснил Зенобий. Но, прежде чем мы попали в лазарет, я успел взглянуть со стены на поля, леса и реки вокруг Амшиласа. Все было прекрасным, насыщенным солнцем, зеленью трав и синевой неба и воды. Но…

– А это что такое?

Я приметил тень, плывущую у самой земли – словно дым плохо погашенного костерка. Только этот дым – двигался. Один, второй, третий. Остальные наверняка скрывались меж кустами и деревьями.

– Значит, и ты можешь их видеть, – в голосе монаха я не услыхал особого удивления. – Это Посланцы Черного Ветра, Мордимер. Держись от них подальше. Никогда не подходи, а увидев их – беги. И никогда не старайся спасти того, кого объял Черный Ветер.

От тех дымов, теней, неясных форм – как ни назови – я бы держался подальше и без предупреждения Зенобия. Поскольку они слишком напоминали существ, которых мне приходилось не единожды видеть в своих молитвенных видениях. И что-то подсказывало мне, что Посланцы Черного Ветра, как именовал их монах, лишь отчасти принадлежат нашему миру. В большей же мере существовали они в мире, познавать который мне совершенно не хотелось.

– Сделаю, как мне советуешь, – ответил я послушно. Понимал уже, отчего Зенобий выглядел нынче не так, как вчера. Если именно он выпустил в мир этих ужасающих существ, то он был прав, сражаясь нынче со своими страхами. Я лишь задумался над тем, насколько враждебными могли быть те существа, и, судя по словам аббата и Зенобия, я буду прав, держась от них как можно дальше.

Наконец мы добрались до лазарета. Там стоял ряд кроватей, но лишь на одной из них я увидал укрытого простыней человека. Мы подошли ближе, и я заметил красные коросты на его теле. Брат Зенобий протянул ладонь:

– Дай мне руку, Мордимер.

Я послушался, а он вытащил из-за пояса ланцет. Разрезал им мое плечо, но не настолько глубоко, чтобы вызвать сильное кровотечение. Потом соскоблил острием засохший кусочек коросты с руки лежащего мужчины и втер в мою рану. Я смотрел на это с некоторым удивлением, смешанным с отвращением. Не протестовал, поскольку верил, что делает он это для моего блага.

– Прости, брате Адриан, – обратился он к больному. – Надеюсь, тебе не было больно.

Потом взглянул на меня:

– Несколько дней ты будешь болеть – самое большее, пару недель. Легкая горячка, может, тошнота, на коже твоей появятся сыпь, но не расчесывай ее. Исчезнет сама, а ты – выздоровеешь. Тогда у тебя будет больший шанс, что Черный Ветер тебя не обнимет.

– Благодарю тебя, брате, – сказал я, даже не пытаясь расспрашивать о подробностях магического ритуала, которому он меня подверг.

– А теперь – пойдем туда, где хотел видеть тебя аббат. Ступай за мной, Мордимер, – он коснулся кончиками пальцев моего локтя.

Не было смысла сопротивляться или спорить. Я мог убеждать его, что недостоин участвовать в мистерии великой тайны, но знал, что ничего не смогу доказать. Если уж аббат счел свой сон обо мне пророческим, я был уверен: указания, полученные в том пророчестве, он выполнит независимо от чьего бы то ни было желания.

Комната была огромной. Потолок здесь поддерживали мраморные колонны в несколько этажей высоты, барельефы, украшавшие стены, терялись во тьме. Властвовал здесь мрак, и лишь единственный предмет ярился светом. Единственный предмет, вложенный в держатели, стоял на возвышении.

Я знал, что это за предмет, и чувствовал его силу. Пошел к нему, не глядя на аббата и даже не спросив у него разрешения. Когда приблизился к реликвии, когда окружило меня ее священное сияние – я рухнул на колени.

– Меч Господа, – прошептал. – Боже, благодарю, что позволил мне увидать Меч Господа!

Потому что передо мной сиял Клинок, который некогда сжимал в своих руках сам Иисус Христос! На первый взгляд – простой, короткий меч, но исходила из него небывалая сила. Это с Ним в руке наш Господь покарал неверный Иерусалим, это Им собственноручно зарубил Тиберия Клавдия Нерона – последнего владыку проклятой Римской империи.

– Вот что вы стережете, – прошептал я. – Вот что суть величайшая тайна Амшиласа!

И только теперь понял, отчего монастырь никогда не поддастся чужой силе. Ибо как же святолюбивым монахам позволить, чтобы величайшая реликвия человечества оказалась в недостойных руках? Могло ли быть нечто более святое, чем Меч Господа?

В комнате же становилось все светлее, будто кто-то зажигал все новые и новые лампы. Но я не оглядывался, продолжая всматриваться в Святое Оружие. Так хотел оказаться достойным даже не взять Его в руки (о подобном я и помыслить не мог!), но – увидеть, как некто держит Его, некто, более значимый, нежели я. Некто, кто начнет борьбу за спасение мира. А как иначе добиться спасения, если не уничтожая грешников Клинком, который служил самому Иисусу?

– Мордимер, – услышал я тихий голос аббата, – взгляни на середину комнаты.

Я с трудом оторвал взгляд от Меча и повернулся, куда велели. На троне, что стоял в самом центре зала, сидел длинноволосый бородатый человек, одетый лишь в набедренную повязку. Лицо и тело его были темными и сморщенными – казалось, их вырезали из ствола сухого дерева. Веки его были сомкнуты. Однако я не мог не узнать этого лица.

– Мой Бог, – прошептал.

– Именно, – спокойно ответил аббат. – Это твой и наш Бог. Иисус Христос.

На лицо и кожу сидевшего на троне человека падали с потолка золотые капли. Я поднял голову. Наверху увидел скованные цепями фигуры. Фигуры с золотыми волосами, небесно прекрасными лицами и темными крыльями. Рядом с ними, подвешенные на специально сконструированной упряжи, висели монахи с серебряными серпами в руках. В точно отмерянные промежутки времени резали пленников остриями, и тогда золотая кровь из их вен падала на сидевшего на троне.

– Это Он?

– Ты ведь и сам знаешь. Чувствуешь, верно?

Я чувствовал. Чувствовал исходящую от этого увядшего тела мощь, но знал, что мне не стоит горевать о судьбе Господа. Ибо если Господь избрал сию стезю, значит, была она верной. Он не исчез, не вознесся на небеса, не создал царствие в Китае, как говорили еретики. Был среди нас, передал себя под опеку набожных монахов и ждал, когда наступит должное время.

Я пал на колени.

Что я чувствовал, милые мои, перед лицом нашего Господа? Этого не описать и не передать словами. Можно ли достичь в жизни большего, чем возможности взглянуть в лицо Сына Божья? И можно ли большего желать? Мечтать о большем? Можно ли преисполниться большим жаром всеобъемлющей милости Божьей? И можно ли желать большего, чем нести вместе с Ним меч святой истины? И можно ли уверовать сильнее, что все, происходившее до сего мига, было правильным, поскольку в конце дана была тебе милость взглянуть в Святейшее Лицо?

Не знаю, как долго я стоял в молитве, где небесный экстаз единился с отчаянной болью. С болью, поскольку, хотя Господь и столь близок, однако Он не заговорит со мной и не позволит преподнести в дар Себе мою веру, любовь и кровь. Сколь страшно знать, что ты сделаешь для Господа все, что Он ни попросит, но при этом понимать, что так и не получишь Знака о том, что же именно следует сделать.

– Подойди ближе, дитя, – услышал я голос аббата.

Я послушно приблизился к изножью Трона. Удивительно, но сидевший на нем человек лишь издали казался высоким и сильным. Когда я подошел, увидел, что Он не выше меня. У Него были сильные руки, широкая грудная клетка и лицо, на котором застыла печаль. Я видел, что почерневшая смуглая кожа Его только на миг обретала свежесть живой человеческой – и было это, лишь когда на нее падали золотые капли крови. Краем глаза я видел, что аббат становится на колени подле меня.

– Господи… – сказал я.

– Он не услышит тебя, – в голосе аббата была та же безмерная печаль, что угнетала и мои мысли. – Мы сумели сделать, чтоб Он не умер, но не сумеем сделать так, чтобы ожил.

– Он и вправду здесь! – воскликнул я. – Не на небе, не в Китае, не в Индии… Он здесь! Не покинул нас!

Я взглянул на фигуры, страдавшие от ударов серпов. Заметил, что раны затягиваются едва ли не мгновенно после ударов.

– А они?

– Падшие Ангелы. Пали столь низко, как ни одно создание Господне. Отреклись от Господа, но кровь их все равно обладает спасительной силой. Не воскрешают Его, но удерживают в глубоком сне.

Я заметил, что лодыжка Иисуса почернела, словно ветка, обгоревшая в костре, но потом на нее пала золотая капля – и тогда она снова на миг уподобилась человеческому телу. Я увидел мышцы и вены, пульсирующие под упругой кожей. Но это длилось не более мига, не дольше удара сердца.

– Мы Его опекуны и поверенные Тайны вот уже пятнадцать веков, – сказал аббат. – Потому, мальчик мой, ты понимаешь: никому и никогда не позволим помешать нам в сем святом деле.

– Пробудится ли Он?

– Мы в это веруем, – в голосе его послышалось искреннее желание. – И верим, что мы найдем способ вернуть в мир нашего Господа. Но, как видно, мы еще не достойны, чтобы Он объял нас Своим светом. Однако когда наступит время, Он снова возьмет в руки Меч и поведет нас, верных слуг Божьих, чтобы мы свидетельствовали Истину.

– Да будет так, – сумел я прошептать.

– Тогда воцарится истинное Царство Иисусово, а железо и огонь уничтожат все зло, какое существует в мире. И когда в последней войне мы победим Зверя, Господь наш станет властвовать над нами во веки веков. И не на небе, но на земле! Возвысит праведных, а преступников утопит в крови и несказанном страдании.

– Да будет так, – повторил я.

Мы молчали долго, очень долго. И аббат снова отозвался первым:

– Время прощаться, Мордимер. Посылаю тебя в мир с тяжелым сердцем, не веря, что ты сумеешь что-то изменить, кого-то спасти и что нити судеб сплетутся в твоих руках…

– Зачем же мне тогда жить? – прервал я его.

– Затем, чтобы иметь надежду, что будет иначе, нежели я говорю, – он не обиделся и спокойно взглянул на меня. – О том юнцы не знают ничего, но знает наблюдательный старик; и он, постигнув правду старых книг, поймет, что не бывает по-иному, – так что бы старику не быть блажному?[27] – процитировал.

– Ты точно безумен, отче, – сказал я с полной уверенностью, а перед глазами моими стоял образ из снов, который я никому бы не открыл. Но однажды я рассказал о нем человеку, который наверняка уже был мертв. Я еженощно молился о его спасении – сам не понимаю почему… Может, потому, что он меня выслушал и понял?

Я знал, куда отправлюсь, и знал, что должен добраться туда раньше Черного Ветра. И знал, что должен спасти ту, которая владеет моим сердцем, пусть бы даже пришлось заплатить за это наивысшую цену.

В конце концов, теперь я был человеком, который увидел Господа. И теперь я был другим, чем несколько молитв назад.

– Я надеюсь на это, – сказал аббат, похлопав меня по плечу. – Я искренне в это верю, любезный Мордимер. Береги мечты, парень, поскольку без них ты станешь…

– Несчастливым, – позволил я закончить за него, когда молчание затянулось.

– Никем, – опроверг он твердо. – Без мечты станешь никем! Если рыдаешь над тем, что в твоей жизни солнце ушло за горизонт, слезы мешают тебе увидать красоту звезд.

– А если их нет? – прошептал я, думая о звездах.

– Тогда создай их, глупый мальчишка! – хлопнул он в ладони.

Я повернулся, чтобы двинуться к дверям, и только раз еще решился взглянуть в лицо Иисуса. Капли золотой крови как раз пали на него – и я заметил, сколь великая печаль отобразилась на этом лице. Потом я поднял взгляд и задержал его на одной из фигур, которых резали серебряными серпами. Была она Ангелом. Несмотря на то что имела женские формы, была существом вне женского или мужского (или, вернее, над ними?). Возбуждала не больше, чем мраморные статуи в садах Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Но в глазах ее нечто отражалось.

В золотых, необыкновенных глазах всякий раз, когда вены ее взрезал серебряный серп, появлялась боль.

И тогда, неожиданно, в голове моей послышался ее голос: «Попроси, чтобы я тебя сопровождала. Тебе не откажут». Быть может, если бы я задумался на миг над смыслом ее просьбы, то скорее откусил бы себе язык. Ибо откуда бы мне знать, кто говорил ко мне изнутри моего сознания и ради какой цели делал это?

Позже я думал о том, что в таком святом месте, как монастырь Амшилас, не допустили бы проявления темных сил. Позже я думал именно так, но в тот миг всего лишь спросил:

– Не могла бы она сопровождать меня?

Оба монаха подняли головы и взглянули туда, куда я показывал.

– Это переходит все… – на лице Зенобия появилось возмущение.

Аббат дал знак, чтобы Зенобия замолчал, а потом долго глядел на меня. Я не отвел взгляда.

– Верно, переходит, – согласился он наконец. – Но нынче все чаще случаются вещи, превосходящие наше понимание. Спустите ее, – приказал.

Были отданы соответствующие указания, и Ангела опустили на цепях. Подле нее встали двое монахов с серебряными серпами в руках. Ангел распростерла крылья. Они не походили на крылья моего Ангела-Хранителя. Не были велики и не переливались белым. Крылья Падшего Ангела были маленькими и потемневшими. Она прикрылась ими, словно желая заслонить свою наготу. И тем не менее было в ней нечто нечеловечески красивое: лицо и глаза светились глубоким оттенком золота.

– Рубите, – сказал аббат.

Серебряные острия ударили в крылья Ангела. Так близко от спины, что там не осталось ничего, кроме сочащихся золотой кровью ран. Она вскрикнула – столь отчаянно, что подобного мне не приходилось слышать никогда ранее, а ведь я слышал достаточно криков, стонов и воплей.

Рухнула, корчась, на пол – и в этот миг напоминала уже не Падшего Ангела, но всего лишь истязаемую женщину. Однако я приметил, что раны ее зарубцевались почти мгновенно. Через минуту у лопаток ее остались лишь шрамы, словно затянутые золотой парчой.

– Поднимите ее, – приказал аббат.

Монахи вздернули ее за плечи. Ни мягко, ни резко. Просто так, чтобы встала. Она качалась в их руках, а из золотых глаз лились слезы.

– Будешь его сопровождать, – сказал аббат.

Склонился и оторвал одно перо из лежавших на земле отрубленных крыльев. Ангел застонала так жалобно, словно ей снова сделалось больно. Аббат коротко помолился над вырванным пером и подал мне на ладони. Оно сияло.

– Береги его пуще глаза, Мордимер, – приказал. – Пока ты им владеешь, она не причинит тебе вреда и послушается любого приказания. Если только, – перевел взгляд на Ангела, – не захочет умереть в ужасающих муках…

Я и не думал, что все пойдет так вот. Если бы знал – наверняка не рискнул бы попросить аббата о сопровождении Ангела. Но внутренний голос отчетливо сказал мне, что это – правильно. И если такое случилось пред самим Святейшим Ликом, могло ли быть дурным?

Я осмелился еще раз обернуться к Иисусу, будто ища на Его лице хотя бы малейший знак, подтверждающий, что я сделал верный выбор. Но я не мог надеяться, что такой знак получу. И конечно, теперь у меня были сомнения. Страдания Падшего Ангела меня интересовали мало (наверняка ведь она заслужила все то, что с ней случилось), но то, что сопровождать меня будет существо, ненависть которого вздымалась вокруг нее будто кровавая аура – это причиняло неудобство. К тому же это была ненависть, направленная именно на меня.

– Ее зовут Мириам, – сказал аббат. – Но можешь звать ее, как захочешь. Помни, что она не лучше собаки, которая должна тебя охранять.

– Мириам, – повторил я. – Ладно, отчего бы и не Мириам?

Аббат положил мне на плечо руку.

– Тебе уже пора, Мордимер, – сказал.

– Спасибо, отче, – ответил я. – Спасибо, что поверил мне. Но открой, прошу, что же нас ожидает?

– Каково бы ни было будущее, я постараюсь, чтобы ты до него не дожил, – пообещала Мириам. Щеки ее были мокрыми от слез.

Я взглянул на ярящиеся золотом глаза. Надеялся, что не увижу в них ничего, кроме чистой, ничем не прикрытой ненависти. Однако ошибался. Во взгляде Ангела таилось еще и отвращение.

– Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: «зачался человек!»[28], – процитировал аббат Книгу Иова, не обратив внимания на слова Ангела. – Вот каково будущее человечества, Мордимер.

– Ах, – сказала Мириам. – Все куда лучше, чем я полагала.

Я не намеревался отвечать. Присмотрелся к ней внимательно. Увидел, что золото глаз ее превратилось в ярко-зеленый цвет. Взглянул на ее грудь и заметил, что та больше не напоминала мрамор статуи. Под кожей ее я видел голубую жилку, а розовые пятна превратились в темные ягодки сосков. Я опустил взгляд к лону и увидел, что вокруг него все покрыто светлым пушком.

Тогда я снял плащ и укрыл ее, чтобы не стояла пред нами нагой.

– Пойдем, – сказал. – Нас ждет долгая дорога.

Она взяла меня под руку. Пальцы ее были столь холодны, что прикосновение это я почувствовал даже сквозь кафтан.

– Я привыкла к длинным путешествиям…

Я же посмотрел на ее узкие стопы и худые лодыжки.

– Да?

Она повернулась ко мне с неожиданной усмешкой на полных губах.

– Некогда я добралась до самого ада, – пояснила.

– И как же ты сумела вернуться?

Она смотрела на меня долго и внимательно.

– Вернуться? Вернуться? Я здесь и осталась…

КОНЕЦ

1-е Кор. 15:32.

Матф. 6:34.

Римское название (Aquisgranum) Ахена – в нашей реальности города коронации франкских королей, а потом и императоров Священной Римской империи германской нации.

Атлас – также известный как Атлант, титан, который после поражения в битве с богами-олимпийцами был приговорен Зевсом к тому, чтобы держать на своих плечах небесный свод. – Прим. ред.

Реально существующий польский дворянский род, оставивший в нашей истории значительный след; многие представители рода были воеводами. – Прим. ред.

В нашей реальности был как минимум один повсеместно известный Магнус из Падуи: наставник Фомы Аквинского Альберт Великий (т.е., собственно, Magnus на латыни), кроме прочего – прославленный астролог и алхимик.

Электоры – в нашей реальности курфюрсты, призывавшиеся для подачи голоса при выборе германского императора.

Ср. Матф. 13:4: «…другие упали среди терний, и тернии, поднявшись, заглушили их».

1-я Мак. 3:19.

Ефес. 4:25.

Гай Кассий Лонгин – в нашей реальности, согласно церковному преданию и апокрифическим текстам, римский сотник, пронзивший копьем бок распятого Христа; позже – раскаялся и сделался проповедником; святой в католической церкви и мученик – в православной.

Парафраз из стихотворения «Плач Фортинбраса» З. Херберта, в котором Фортинбрас говорит о Гамлете, что тот «…был обречен погибнуть не приспособлен к жизни был / и верил ты в кристальные понятия, а не в людскую глину…» (пер. С. Легезы).

Иоан. 8:32.

Отрывок из стихотворения Никола Буало.

Цитата из завершающего поэтического фрагмента пьесы У. Б. Йейтса «Воскрешение» (пер. с англ. Л. Володарской). При всей смелости размещения автором здесь этих стихов, заметим, что сюжет пьесы Йейтса связан с днями после Распятия и перед Воскрешением Иисуса, а в числе действующих лиц – одиннадцать апостолов.

Ср. в Лк. 10:18: «Он же сказал им: Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию». – Прим. ред.

Снова У. Б. Йейтс. На этот раз – «Пустынник Рибх о недостаточности христианской любви» (пер. с англ. А. Сергеева).

Semper fidelis – с лат.: «Всегда верен», в нашем мире используется как девиз, в частности, корпуса морской пехоты США.

Матф. 10:16 (слова, обращенные Иисусом к апостолам перед тем, как направить их нести Слово Божье).

С лат.: «И Геркулесу не справиться со многими».

1-я Цар. 17:45.

Действительно, довольно вольное толкование притчи о талантах (то есть монетах); в Евангелии от Мафея данная цитата переводится таким образом: «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Матф. 25:29).

1-е Пет. 5:8.

Иоан. 8:32.

Откр. Иоан. 13:1.

Цитата из стихотворения «Четыре возраста человека» У. Б. Йейтса в переводе А. Блейз.

Из стихотворения «Так что бы старику не быть блажному?» У. Б. Йейтса в переводе А. Блейз.

Иов 3:3.