Сначала над темно-серым горизонтом возникли огненно-желтые полосы. Они, как зарево далекого пожара, охватили часть неба — и вдруг из пламени выскочил приплюснутый и оттого кажущийся непомерно широким красный солнечный диск.

Он тотчас исчез. Потом появились сразу два солнца. Одинаковые красные шарики подпрыгнули над снежными наметами, над торосами, словно подброшенные рукой невидимого жонглера. Вот они начали сближаться и слились в один огненный шар.

Ночное однообразие скованного полярной стужей моря сменилось непомерной хаотичностью. Вставшее солнце будто взрыло своими лучами покрытые снегом поля, разорвало их, подняло и сгрудило. За уходящими на восток валами чуть-чуть синела полоса островной земли.

В то апрельское утро 1930 года восход осветил распластанную на льду фигуру человека. Произошло это в Печорском море, на 69° северной широты, в ста пятидесяти километрах от Югорского полуострова…

Человек лежал неподвижно, навзничь, укрытый в олений комбинезон и торбаса. Мех одежды, обнаженную голову, бороду и усы покрывал густой серебристый иней. Лоб и виски перехватывала темная кожаная повязка.

Рядом над грудой сбитого снега трепыхал красный выцветший флажок, привязанный к никелированной изогнутой трубке.

Глаза человека, большие, серые, были устремлены на флажок. В их расширенных зрачках яростный протест мертвящему умиротворению северной природы, всей ее жестокой безмерности.

Сдвинутая линия бровей, прикушенные губы и застывший взгляд выражали страшное напряжение сил. Но жило лишь лицо — тело сковывал странный паралич.

По следам, которые тянулись с запада, можно было судить, что минуло не более суток, как он пришел на это место. Рядом с размашистым шагом пролегала какая-то узкая рифленая колея.

Человек глубоко вздохнул и попытался шевельнуть головой. Капюшон позванивал и поскрипывал. Новым усилием он все-таки повернул голову и увидел трещину. Она пробегала прямо под ногами. От разлома расплылись языки сероватой наледи. Водой пропитался и снег.

Примерз! Намокшая одежда застыла и превратилась в склеп!..

Человек попробовал поднять руки, но и они скованы. Тогда он втянул их из рукавов внутрь… Комбинезон на груди затрещал, и из меха высунулось лезвие ножа. Пальцы судорожно сжимали тяжелую костяную рукоятку. Тут же последовал удар. Еще и еще — сталь звенела о лед.

Страшно промахнуться: острие скользит почти по одежде, с каждым взмахом все глубже уходя под спину.

Холодной отточенной голубизной сверкали скулы торосов. Ждали: вырвется человек или превратится в один из них?

…Прошло уже несколько часов. Охотничий нож миллиметр за миллиметром обрубал цепкую хватку мерзлоты.

Внизу хрустнуло, будто сломался хребет. Мужчина покачал плечами и осторожно приподнялся; на спине, как ранец, повис кусок выколотого льда.

На тонких губах мелькнула улыбка, блеснули крупные белые зубы. Смахнул с бороды иней, потряс длинными волосами, стянутыми лакированным ремешком.

Оставалось выручить ноги, вернее, торбаса.

Ледяная крошка разлеталась под энергичными ударами ножа, вспыхивала искрами в лучах солнца…

Попробовал привстать. И наконец, поверив, что свободен, выпрямился. Облегченно вздохнув, шагнул через «корыто», которое чуть не стало его вечным ложем.

Он был среднего роста. Вьющиеся волосы космами падали на откинутый назад капюшон. Окладистая борода и усы не старили продолговатого с правильными чертами лица; на вид ему лет двадцать пять, самое большое двадцать семь.

Постукал рукой о руку, попрыгал, чтобы разогнать кровь. Что-то вспомнив, торопливо повернулся к снежной куче с флажком. Стал раскидывать ее. Из сугроба выглянул велосипед!

Флажок, оказалось, был прикреплен на руле, отогнутом круто назад и оттого похожим на козлиные рога. И вся машина имела необыкновенный вид. Ярко-вишневая окраска, емкие багажники-чемоданы, один сзади, другой перед сиденьем. Утолщенная и низкая рама с двойной передней вилкой. Очень широкое с усиленными пружинами седло. Над колесами сияли никелированные крылья, а впереди выставился трехцветный масляный фонарь, красный, зеленый и белый. Сбоку привязана пара скатов и винтовка.

Человек внимательно осмотрел машину, очистил от снега детали. Потом снова принялся за себя. Он шлепал рукояткой ножа по одежде, по бокам, по рукавам, стремясь размять мех. Но что делать с ледяным «ранцем»? Попробовал потереться спиной о торос. Сразу же послышался треск рвущейся кожи…

Путник, поеживаясь, принялся расстегивать задний багажник. Вынул начатую мороженую треску. Долго к ней примерялся глазами. Сначала разделил рыбину на четыре части, а потом снова прикинул и отрезал лишь осьмушку. Пошарил еще в багажнике, нашел прессованную галету. Покрутил ее в руках, вздохнул и, завернув в платок, положил обратно.

Завтрак, а по времени обед, был очень скуден, и велосипедист явно стремился растянуть его. Он жевал неторопливо, с наслаждением, кроша рыбье мясо на тоненькие извивающиеся стружки.

Закусив, стал собираться в путь. Раскрыл картонную папку. В ней оказалась потертая карта морского побережья от Архангельска до Югорского Шара. Он долго разглядывал многочисленные крошечные островки, рассыпанные на юге Печорского моря. Отстегнул от пояса массивный компас и, отметив направление на видневшуюся вдалеке землю, встал.

Прежде чем взяться за руль, оглянулся на усыпанную клочками меха ледяную яму…

Шли часы, а остров вроде бы и не приблизился. Там, где попадался ровный лед, садился на велосипед. Но задубевшая на морозе одежда стесняла движения, и приходилось часто спешиваться.

Медные лучи садящегося солнца удлинили до неестественности тени. Равнина моря стала казаться еще изрезаннее.

Подул встречный ветер. Откуда-то свалилась снежная завеса и отрезала свет. Велосипедист, всматриваясь в заструги, наметенные почти параллельно берегу, проехал еще с километр. У гряды торосов остановился. Ссутулив плечи и отвернувшись от ветра, он поставил машину по направлению движения и стал зарывать ее. Вскоре на виду остался лишь флажок. Тут же рядом принялся рыть логово. Из наста нарубил топориком пластин и выложил вокруг барьер.

Утром поднялся с посеревшим измятым лицом: промокшие торбаса не грели, а ледяной горб на спине не позволял удобно лечь.

Сыпал мелкий колючий снег. Остров исчез. Ориентироваться оставалось только по застругам.

…Хоть бы на минуту развеяло. Судя по времени, он уже должен достичь земли. Чтобы убедиться, попробовал ножом раскапывать наст. Но лезвие всюду натыкалось на лед.

Тогда велосипедист взял круто на юг. Там материк.

Он ежился от холода. Ветер назойливо «проверял» каждую дырочку в побитом, прелом комбинезоне, лез в рваные рукавицы. На глазах разваливались торбаса. Подмоченная кожа смерзлась, скарежилась. На истертых носках ни ворсинки меха.

Глаза поймали на снежном набое вмятину. Человек смотрел на нее как зачарованный.

«Прошла нарта, но откуда?..»

Он сделал несколько шагов и увидел еще полоски. А вот и след оленьего копыта. Теперь ясно, что кто-то ехал на материк. Ехал со стороны моря, значит с острова! И совсем недавно: след-то даже не занесло…

Пошел по колее, пока из тумана не выплыл силуэт чума. Над ним дымок.

Неожиданный приход и необычный вид длинноволосого с горбом напугал хозяев.

— Келе! Дух!..

Женщины, забравшись с детьми в глубь чума, с тревогой смотрели на пришельца, который пытался что-то растолковать пожилому ненцу.

«Конечно, Келе. С железным оленем!»

И верно, блестящий изогнутый руль чем не рога неземного творения?

«Дух» между тем разрезал тесемки и принялся стаскивать комбинезон. Между шкурой и нижней курткой похрустывал слой льда.

Раздевшись, гость выскочил на улицу и стал торопливо растирать тело, лицо и особенно ожесточенно большие пальцы ног. Они совсем белы. Он их тер, мял, тискал, толкал в снег… Вот они загорелись, заныли, но самые кончики по-прежнему бесчувственны.

Рассмотрев сброшенную одежду, старик, по-видимому глава семьи, покачал головой: ему-то ясно, что «дух» — это занесенный к ним каким-то несчастным случаем путник. Он бросил короткую повелительную фразу, и вскоре женщина вынесла поношенные, но еще прочные торбаса.

— Надевай.

Общеизвестна удивительная отзывчивость людей Севера, их бесхитростность и радушие. С каким вниманием отнесется северянин к попавшему в беду человеку! Он не станет допытываться, кто и что ты. Нет, просто примет, накормит тебя, просушит одежду и будет терпеливо и деликатно ждать твоего рассказа…

Велосипедист узнал, что находится на острове Долгом, в ста километрах от Югорского Шара.

Хозяева дали ему мягкие чулки — пыжики и брюки, сшитые из выделанной оленьей шкуры. Из своего он на теле оставил только широкий ремень, на котором висели нож и компас. В коже пояса поблескивали большие бронзовые буквы «ГЛТ». И еще один предмет возбудил внимание ненцев — четырехгранный футляр, висевший на шее.

Пришелец пробыл в стойбище два дня. Его сильно беспокоили обмороженные пальцы. Он смазывал их жиром, массировал, держал ступни то в снегу, то в горячей воде. Но ничто не помогало. Пальцы распухли, посинели…

…Он задумавшись сидел у костра. Плавник горел, потрескивая. Иногда пламя вспыхивало, освещая шатер, сшитый из двойных оленьих шкур мехом внутрь и наружу. Шатер был новый, но шесты, на которых он держался, блестели от сажи, как лаковые.

Достал оселок и принялся точить нож. Потом вышел наружу, принес кусок чистого наста. Разулся. Подержав нож над пламенем, он положил левую ногу на снег и поднес лезвие к большому пальцу…

Ненка, которая вначале глядела с любопытством на длинноволосого, закричала диким голосом и, закрыв лицо руками, убежала за полог.

Выскочил хозяин. Человек с «железным оленем» уже обматывал палец носовым платком. На снегу расплылось кровавое пятно…

— Иначе гангрена, — сказал он, повернув к ненцу посеревшее лицо.

— Доктора надо, доктора, — говорил старик. — На Югорский Шар, на радиостанцию. Завтра сын с берега вернется, на оленях отвезу.

Но сын не вернулся ни завтра, ни послезавтра. Гость собрался уходить. Ненцы дали в дорогу оленьего мяса и пару вяленых рыб.

От Долгого до Югорского Шара менее ста километров. Погода отличная. Путнику казалось, что он сможет добраться до радиостанции за сутки. Выехал рано утром. Обмороженные пальцы поламывало. Но ноги хорошо обуты, а раны смазаны глицерином, хранившимся для велосипеда.

Расчеты расшиблись о гряду торосов, которую преодолевал до самого вечера. Ледяной лабиринт заставлял уходить влево, вправо и возвращаться… Пришлось устраиваться на ночевку.

Назавтра встал с трудом. Первые шаги — пытка: ступни словно чужие. Боль непрерывно спорит с волей. Но все же она, воля, заставляла кровоточащие ноги двигаться вперед: раз идешь, значит, и дальше можешь; сделал шаг, обязан и второй. Всякая задержка теперь грозила гибелью.

На горизонте показались скалы. Путник, собрав силы, уселся на велосипед и направился к ним. Вскоре стали попадаться мелкие островки, рифы. Вероятно, к вечеру он достиг бы берега, но с востока потянул ветер. Не резкий, не порывистый, но усиливающийся с каждым часом. И эта равномерность таила в себе какую-то метеорологическую фатальность.

Понес сырой снег. Глаза залепляло. Но что это? Вместе со снегом с лица сдирается темная пыль! Она набирается в рот, в нос.

Человек почти вслепую, ориентируясь только по ветру, продолжал идти. На минуту остановился возле тороса. Закрыл лицо руками и отвернулся от жгущего ветра.

По спине что-то ударило. И рядом, вокруг зашлепали черные плитки. Одну поднял. Пластинка очень легкой горной породы. Сланец?!

Каменная бомбардировка заставила снова зарыться в снег.

Еще одна ночь в обнимку с морозом на льду Хайпудырской губы…

Утро обрадовало: ветер унялся. О нем напоминали только черневшие всюду плитки. Очевидно, пурга отслаивала их с береговых скал. А берег — вот он, в нескольких сотнях шагов!

Но и эти шаги уже не под силу. Выбравшись на твердую землю, человек свалился.

Из полуобморочного состояния вывело тявканье. Кто-то хватал за торбаса…

Велосипедист поднял голову. В сторону отбежал белый пушистый песец.

Он вынул нож и швырнул в зверя. Тот успел отскочить. Зафыркал, зашипел и уселся на расстоянии прыжка.

…Человек опять упал. Лежал неподвижно, уткнувшись головой в снег, широко раскинув руки.

Песец выждал и, кружась, снова приблизился. Дернул за малицу и отпрыгнул. Еще выждал и, осмелев, подошел вплотную.

Рука «добычи», дотоле безжизненная, в мгновение сомкнулась вокруг его передней лапы. Песец поздно понял ошибку. Успел лишь впиться зубами в живой капкан.

Человек от победы как-то встряхнулся. Даже уложил задушенного зверька в багажник.

Вдали низко темнело облачко. Постояло и растаяло. Порыв ветра донес с той же восточной стороны аромат свежего хлеба…

Галлюцинация?!

Запас сил у путника иссякал, но, кто знает, где он, предел этих последних сил у человека. Он увязал в снегу, падал, поднимался, но шел, полз за своим невидимым проводником.

Опять облачко… Да нет, дымок!.. Показались и строения.

На радиостанцию не похоже: нет мачт.

Воткнул в сугроб велосипед. Постоял и, покачиваясь, направился к поселку.

Дым поднимался из приземистого сруба, возле которого стояла нарта. В отдалении, у другого дома, привязана свора собак. Заметив человека, псы поднялись, захлебываясь лаем.

…Велосипедист взялся за деревянную ручку двери.

В просторной избе с ларями и большим столом ярко топилась русская печь. Из кути навстречу пришельцу вышел бородатый пожилой мужчина весь в мучной пыли и с большим куском теста в руках. Он остолбенело уставился на неожиданного гостя.

— Здравствуйте. В километре отсюда я оставил велосипед и винчестер. У вас упряжка. Съездите, пожалуйста.

— Велосипед?!

— Да. Он по моему следу. А то занесет.

— Хорошо, хорошо, — сказал бородач, пятясь к двери. Снял со стены малицу и исчез.

Минут через двадцать возле дома снова залаяли собаки. Нарта возвратилась с вещами.

Приезжий сидел на лавке и перевязывал обнаженную ногу. Увидев окровавленные тряпки, заменявшие бинты, и обрезанный палец, хозяин коротко приказал:

— Собирайтесь, поедемте на рацию.

— Зачем?

— К врачу.

Слегка пуржило, но собаки, не сбавляя темпа, мчались по хорошо укатанной дорожке. Километров через пятнадцать показались высокие фермы металлических мачт. Гидрометеорологическая станция «Югорский Шар».

Зимовщики были чрезвычайно поражены, когда в дверь вместе со снежными космами ввалился сосед с больным незнакомцем.

— Кто вы? — спросил начальник станции.

Человек снял с шеи кожаный футляр и вынул оттуда толстую книжку в темном переплете. На ней вытиснено:

«ПУТЕШЕСТВЕННИК НА ВЕЛОСИПЕДЕ ГЛЕБ ЛЕОНТЬЕВИЧ ТРАВИН.

ПСКОВ — АРКТИКА — КАМЧАТКА».

На каждой странице этого своеобразного паспорта стояли печати. Первая — «Камчатский окружной исполнительный комитет» и дата — 10 октября 1928 года.

— Камчатский?! — Начальник все с большим изумлением перелистывал плотные листы и читал вслух: — Владивосток… Хабаровск… Чита… Новосибирск… Алма-Ата… Ташкент… Ашхабад… Тифлис…

Перемахнул несколько страниц.

— Петрозаводск, Мурманск, Архангельск… — И совсем тихо, с трудом разбирая слова: — Болшеземельский кочевой самоедский Совет. 3 апреля 1930 года. Постой, это от нас в пятистах километров…

Один за другим зимовщики — радист, метеонаблюдатель, врач, моторист — осторожно листали страницы, усыпанные круглыми, квадратными, большими и маленькими всех цветов печатями и надписями на разных языках. Тут и японские иероглифы, и столбики монгольской письменности, узбекская и грузинская вязь…

— Вы куда, собственно, направляетесь? — спросил начальник. Спросил так, будто разговор происходил на пригородном шоссе.

В таком же духе прозвучал и ответ:

— Теперь на мыс Дежнева.

— Куда, куда?

— На мыс Дежнева, а затем на Камчатку, — повторил Травин.

Ответ велосипедиста ошарашил. Что это за бросок в одиночку по просторам Арктики, по малоизученному краю?

В самом деле.

На географических картах тех лет не всегда увидишь даже столь привычное нам название Северный Ледовитый океан. Некоторые учёные склонны были именовать его Полярным морем, считая этот гигантский бассейн частью Атлантического океана. Известный этнограф В. Г. Богораз, основываясь на общности культур народов круговой арктической области, не прочь назвать его Арктическим Средиземным морем. Море, носящее славную фамилию русских исследователей Арктики Харитона и Дмитрия Лаптевых, называли иногда еще и именем Норденшельда. Границы нынешнего Восточно-Сибирского моря отодвигались до Аляски. Вовсе не значилось Чукотского моря.

Острова?.. Неуверенным пунктиром намечена даже Северная Земля! Лишь только в 1932 году опубликовали первую карту, составленную советским полярным исследователем Г. А. Ушаковым. До сороковых годов искали легендарную землю Санникова, в существование которой горячо верил академик Владимир Афанасьевич Обручев. Это он писал: «Земля Санникова существует и ждет своего отважного исследователя, который первым вступит на ее почву и поднимет на земле флаг, будем надеяться, советский».

Радиостанции имелись лишь на Югорском Шаре, Вайгаче, в поселке Морресале, на полуострове Ямал и на Диксоне. А далее до Уэлена на всем огромном пространстве Северо-Восточной Азии — ничего. Только через два года прошел в одну навигацию сквозным рейсом этот путь ледокольный пароход «Сибиряков».

Но если береговая арктическая полоса все же проведена довольно правильно, то карты материкового Заполярья мало чем отличались от карт, составленных еще Великой сибирской экспедицией XVIII века. Всего два года прошло с тех пор, как геолог С. В. Обручев открыл в Якутии одну из величайших горных цепей, назвав ее хребтом Черского…

Так плохо в те годы знали Северный край. И по нему в одиночку собирался двигаться Травин.

— Это какое-то безумство, — ворчал медик, бинтуя кровоточащие пальцы велосипедиста.

«…Сегодня к нам прибыл путешественник на велосипеде Глеб Травин, — отстукивал на морзянке радист. — У него обморожены обе ноги. Оказана первая помощь…» Путешественник проспал сутки.

И снова расспросы. Особенно любопытствовал врач.

— Ну хорошо. Вы за полтора года проехали сорок пять тысяч километров. Пробились даже через Лапландию до Архангельска. Но далее-то как? Ведь в Заполярье ни трактов, ни караванных троп. Бездорожье, помноженное на холод, пурги и еще черт знает на что…

Врач говорил тоном запальчивого спорщика. Чувствовалось, что его возмущала сама манера Травина рассказывать о путешествии очень спокойно, без смакования подробностей, обычно столь милого интеллигентному нерв ному человеку.

— Как далее? — повторил вопрос Глеб и улыбнулся. Ему вспомнился другой медик, приехавший в Мурманск из соседнего старинного городка Колы, чтобы проверить легенду: по Карелии, мол, едет голый человек с железным обручем на голове, не боится ни болот, ни чащоб, ни лесного зверя…

Врач из Колы пожелал лично взглянуть на феномена. Знакомство состоялось прямо на улице, на снегу. Велосипедист в куртке, трусах, с неизменной двухколесной машиной и маленький толстый доктор в фуражке с огромным козырьком завязали оживленную беседу. Так их и заснял подвернувшийся фотограф.

Доктор проявил настойчивость и с согласия Травина тщательно обследовал его. В заключение удовлетворенно хмыкнул:

— Вас, батенька, на два века хватит. Благословляю во славу русского характера. Как говорится, ни пуха ни пера!

Но и об этой встрече Травин сейчас умолчал. Он достал записную книжку, полистал ее помятые, а местами обожженные страницы и захлопнул.

— Вот здесь все… Подробно, начиная от Мурманска.

…В Мурманск Травин прибыл 20 ноября 1929 года. Дальше по берегу в Архангельск. Зима на Кольском берегу много теплее сибирской. Да и полярная ночь, начавшаяся в конце ноября, далека от того, что он представлял по многочисленным описаниям: туманные сумерки, а в полдень и вовсе светло. Необычны только сполохи северного сияния.

Море, подогретое Гольфстримом, дышало сыростью. Льды в этом краю, чувствовавшие себя в гостях даже зимой, жались в устьях речушек. Снег на самом берегу тоже не держится: сбит прибойной волной, изъеден моросями, сдут ветрами. Сугробы только в тундре, в заветренных местах, в расщелинах, а рядом голый обледенелый гранит.

Пустынно. Тресковый сезон кончился, рыбацкие станы с соляными складами, бараками, пристанями и небольшими рыбозаводами пустовали. На берегах сушились корбасы.

Прибрежные скалы, высокие и обрывистые. Кое-где срезанные мысы или отмели — егры. Чем восточнее, тем ниже. Пологий берег Беломорского горла так слит со льдом, что отличить, где море, где суша, можно лишь по торосам. До противоположной стороны горла каких-то пятьдесят километров. Но бугристый припай, постепенно нараставший с обеих сторон, еще не сошелся: в середине пролива зияли трещины и полыньи. Прежде чем сделать очередной шаг, приходилось прощупывать снег и осторожно перебираться по качающимся под ногами льдинам…

Появление Травина на заснеженной набережной Архангельска вызывало всеобщее удивление. Он катил вдоль Северной Двины, минуя лесопильные заводы, штабеля бревен. Улицы пересечены множеством коротких переулков. Дома деревянные, из северной сосны. По улице Павлина Виноградова — главной магистрали города — звенели трамваи. «Смотри-ка, наоборот ходят», — удивлялся Глеб левостороннему, на английский манер, движению транспорта.

У трехэтажного дома с колоннами большой памятник.

«Михаил Васильевич Ломоносов», — прочитал Глеб. Он смотрел на усыпанную снегом скульптуру великого русского северянина.

Ломоносов стоял под суровым беломорским небом с лирой в руках, босой и в римской тоге. Глебу казалось, что ученый хмурится, будто вопрошая с высокого цилиндрического постамента, кто его нарядил в это нелепое одеяние.

«Царя Петра куда сообразительнее одели, — вспомнил Травин памятник Петру Первому на берегу Северной Двины. — В крепких ботфортах, в шляпе, в теплом мундире».

Дом с колоннами — бывшая губернаторская резиденция. Сейчас в нем помещался исполком краевого Совета.

В исполкоме путешествием Травина заинтересовались. И не только заинтересовались — оказали и необходимое содействие. Впрочем, это традиционная черта города поморов — встречать и провожать полярных следопытов. Если бы он стольких встретил, скольких проводил в арктические льды…

Велосипедиста снабдили легкой и вместе с тем очень теплой меховой одеждой, выдали новую карту, пополнили запас шоколада. Самое ценное — подарили винчестер. Люди не оставались безучастными к походу. И в этой дружеской поддержке Травин черпал уверенность, столь необходимую перед свершением всякого серьезного и опасного дела…

На Печору велосипедист добрался за три недели. От Архангельска ехать сравнительно просто — по почтовой дороге, которую по старой памяти еще называли Столичной: болотистые места замощены бревнами, мосты, насыпи; через леса, в которых лиственница перемежается с сосновыми борами, ельником, проложена просека, сбоку телеграфная линия.

Часто попадались большие села, плотно застроенные высокими домами, с непременной площадью в центре и с пашнями за околицей.

…За Мезенью тоненькая ниточка дороги то и дело прерывалась разливами речек и ручьев, заторами льдин, взломанных напором ключей. Все мельче и реже селения, все дремучее лес.

Пройдя низины, просека стала подниматься: начались отроги Тиманского хребта — водораздела бассейнов Мезени и Печоры. Приходилось часто слезать с велосипеда, обходить обрывы, взбираясь по крутым подъемам.

В одном распадке Травин набрел на заимку. На берегу озера, окруженного мшистым ельником, стояло несколько строений. Двухэтажный дом, срубленный из толстых бревен, с высоким крыльцом, украшен флюгером, резным карнизом и наличниками на окнах.

Хозяин, краснолицый крупный старик, принял приветливо.

— Гляжу и думаю: что за чудо-юдо о двух колесах? — говорил он, дивясь на машину. — Тонка, а сколько несет!

Изба просторная, чистая, опоясанная деревянными лавками; а в углу огромная печка, над дверью полати.

Первые вопросы, как обычно, о дорогах.

— Ты, парень, в самую точку попал. Я ведь из бывших почтальонов. От Мезени до самой Цильмы круглый год через Тиман гонял. Зимой, конечно, легче, зато летом лошадь по пузо вязнет, комары, мошка. А перевалы! Шестнадцать ведь гор на пути. Влезешь наверх, а там опять болото. Неделю назад ехал — гатили, а тут сызнова топь — засосало, значит, бревна-то. Дорогу эту еще перед японской войной строили. Подрядчик — такой фармазон: станционные домики, как игрушки, понаставил, чтобы начальнические глаза радовались, а дорога — одна видимость.

Хозяйка в кокошнике и длинной широкой юбке подала резную деревянную чашку, полную кедровых орешков.

— Пощелкайте, меледу, — сказала кланяясь.

— Значит, на Тихий океан стремишься, — опять начал старик. — Вояж славный. По нашим сказкам выходит, что мезенцы еще в старину ходили чуть не до Чукотского носа. А на Грумант, на Новую Землю — так это бессчетно. Лет тому назад тридцать приходила в Архангельск заморская экспедиция на пароходе «Виндворт». На полюс собиралась. Давай наших вербовать. Двое согласились. Дело стало за урядником. Не пускает. «Не могу, — говорит, — полюс, он за границей, надо специальный паспорт». А ребятам подработать охота: зяблый год был, посевы вымерзли. Пошли к губернатору.

— Так и так, вашество, на полюс собираемся, а урядник препятствует. Выдайте нам такие паспорта, чтобы можно за границу отправиться.

Губернатор разобрался что к чему. «Ладно, — говорит, — поезжайте». А те ни в какую.

— Прикажите, вашество, выдать нам виды, а то на полюсе заграничный урядник арестует.

Понимаешь, никак не могли поверить, что есть такое место на земле, чтобы без урядников… Эту быль я к тому рассказал, что ноне вам, молодым, на любую сторону путь открытый…

1930 год Глеб встречал в Усть-Цильме, большом старообрядческом селе, раскинувшемся на правом низменном берегу Печоры. Жители хвалились, что Усть-Цильма заложена еще во времена Великого Новгорода, то есть четыре с половиной сотни лет назад, и что она самое большое село на Печоре: тысяча домов.

— На всей реке два таких: наше и Пустозерск, — объяснил старовер, у которого Глеб остановился. — В Пустозерске мученика нашего протопопа Аввакума никоновцы сожгли. Будешь ежели там, возьми на месте его казни песочку: очень от болезней помогает.

А место, и верно, умно выбрано. Путь отсюда во все стороны по рекам: по Цильме — на запад, по Ижме — на юг, а по Печоре, которая тут, изогнувшись под прямым углом, уходит в море, — на восток и на север.

Теперь и Глебу по пути с Печорой до самого моря. До него по прямой километров триста. Жаль только, что по прямой ездить не приходится…

Хороши усть-цильмские кожевенные мастера, выделывают отменную замшу, мягкую и прочную. Глеб сшил из нее две пары верхних трусов на дорогу. Выехал он 10 января. Накануне выпал густой снег. Велосипед тонул в рыхлых сугробах, тормозил.

В первый день Глеб прошел не больше десяти километров. Сил нет, устал и вымок от пота. В попутном сельце добыл охотничьи широкие лыжи. Две пары: на одной сам, а на другой тянул велосипед. Стало легче.

Чем севернее по Печоре, тем тоскливее ее берега. Лес сменился рощицами дряблых искривленных деревцев, кустарником, а затем тундрой. Берега все ниже, а на подходах к дельте и вовсе плоские. Множество рукавов. Глеб держался самого широкого — Главной Печоры.

На правом берегу крутой луки Глеб увидел станок — два бревенчатых дома.

На собачий лай вышло несколько мужчин — русских и ненцев. После приветственной суеты зашли в дом.

Глебу бросился в глаза стол, заваленный картами, чертежами, книгами.

«Экспедиция», — подумал он.

После традиционного рассказа о себе путешественник достал паспорт-регистратор и попросил сделать отметку.

На новом штампе значилось: «Временная организационная комиссия Ненецкого округа».

— Историческая печать! — заметил председатель. — Всего лишь полгода назад округ образовался, а сейчас готовим проект столицы и порта.

— Нарьян-Маром назовем, — заметил ненец с шарообразной, крепко посаженной на коренастое короткое туловище головой. — Красным городом!

— Н-да. А пока комиссия рабочего места не имеет, — буркнул пожилой в форменной инженерской кожанке. — Вся власть на ходу, а бумаги в кармане, — и подергал бородку клинышком.

Глеб присмотрелся к плану, приколотому кнопками к чертежной доске. На нем была изображена речная лука с надписью: «Городецкий Шар».

Подошел и председатель с трубкой в зубах и другие.

— Вот здесь, — показал он Травину, — у Белощелья будем строить порт для морских судов.

— Уж тогда-то Печора-матушка поработает в полную силу, — заметил рослый бородач. — Лес, нефть, золото, уголек потекут с ее берегов.

Заговорили все.

— Дороги на севере — дело первостепенной важности. Артерии!

— Лучшей артерии, чем Печора, не найти.

— А железная дорога?

— Дело будущего. Пока идет спор, строить или нет.

— Я «за»! Соединить бассейн Печоры с Обью…

— Вот и соединим морем. Поэтому и нужен порт.

— Это же уродство! Такой богатейший край живет замкнуто, по существу натуральным хозяйством.

— Как замкнуто? Отсюда рябчиков в Москву вывозили, — усмехнулся инженер. Он сидел за столом, перебирая тоненькие пожелтевшие брошюры. — Правильно говорите — уродство! В максимальном использовании колос-сальных естественных богатств и в благосостоянии так называемых окраин заинтересована вся Русь, заинтересован каждый из нас, заинтересовано наше потомство.

— Верно сказали!

— Не я сказал, а исследователь Журавский. Он семь лет занимался печорским Севером. Это из его доклада в Географическом обществе. Но не думайте, что Журавский был оригинален. Еще сто лет назад вологодский житель Александр Деньгин представил проект о строительстве порта в устье Печоры. Деньгин доказывал, что через порт можно будет вывозить за границу лес из Припечорья и даже сибирский хлеб. А Михаил Константинович Сидоров! — инженер показал брошюры, — «Проект о заселении Севера», «О богатствах северных окраин Сибири», «Север России». Это же им писалось в 60—70-е годы прошлого века.

— А верно, — перебил инженера землеустроитель, самый молодой член экспедиции, — верно, что Сидоров лукулловы пиры из оленины, морошки и прочей северной снеди устраивал в Петрограде?

— В Санкт-Петербурге, — поправил инженер. — Петроградом переименовали уже в германскую войну… Сидоров устраивал такие, если можно выразиться, пропагандистские вечера, на которые приглашал видных чиновников, купцов, ученых. Но более важно, что он вел разведку печорского угля, ухтинской нефти, енисейского золота, графита на Нижней Тунгуске… А в 1864 году впервые организовал на пароходах «Печора» и «Ломоносов» перевозку печорского леса. И куда думаете? В Петербург, под окна адмиралтейству! Стройте, мол, корабли из печорского леса… Но и это власти не убедило. Короче, к началу нашего века усть-печорская лесообрабатывающая промышленность была представлена вот тем, — инженер ткнул пальцем в окно: там неподалеку, на мыске, щерился стропилами небольшой лесопильный заводик. — Норвежец Мартин Уильсен построил.

— Одиночки и не могли решить северной проблемы, — сказал председатель, внимательно выслушавший старого инженера. — Сейчас на это дело всей страной наваливаемся. Должно получиться. Наверняка!

Глебу показалось неудобным стеснять экспедицию, и он перебрался на пустовавший завод. У него родилась мысль переоборудовать велосипед. После сугробов, через которые пробивался полмесяца, захотелось приспособить машину для движения по рыхлому снегу.

Главное в придуманной им конструкции — так называемые коньки-лыжи. Глеб сорвал с лыж камуса, круче загнул концы. Переднее колесо поставил прямо на лыжу и прикрепил его к вилке. Заднее — ведущее — имело пару лыж. Они располагались с боков по обе стороны колеса и чуть выше шипы, упиравшейся в снег. Чтобы можно было скользить и по льду, вбил в полозья лезвия — куски старых пил. Словом, соорудил «велосани».

Глеб мечтал, что сможет ехать даже под парусом. И в самом деле, на льду его сооружение пошло довольно хорошо. Но на берег не выйдешь: как рыхлый снег, так ведущее колесо прокручивалось, буксовало. Очевидно, его сцепление со снегом пересиливалось торможением лыж.

Изобретение оказалось неудачным. Жалко потерянного времени…

Наконец, впереди заискрилось застывшее море, а справа — скатерть Большеземельской тундры. Теперь Глебу на северо-восток, по берегу.

Можно пользоваться морской картой, идти от ориентира к ориентиру. Возле берегов россыпь мелких островов и скал, мысы. Но вскоре стало ясно, что определяться по этим приметам очень трудно: все засыпано снегом, очертания изменились.

Глеб кружил, сверяясь с картой, отсчитывал расстояние по циклометру. На компас глядел редко. Его роль неплохо выполнял путевой флажок на руле. Он всегда натянут ветром и имеет определенный угол к движению велосипеда. Остается мимоходом следить за этим углом. Самое трудное, настоящая беда — это рыхлый снег. В низинах можно утонуть. Переходы исключительно короткие, в иные дни по десять — пятнадцать километров.

Питался путешественник рыбой. Как-то подбил нерпенка, совсем маленького, не бывавшего и в воде. Таких за цвет называют бельками. Его хватило на несколько дней.

Апрельское солнце пылало. Весной в тундре оно особенно яркое и жгучее. Лицо у Глеба воспалилось, пришлось обвязаться шарфом. Снег слепил, будто светился, возле мысов был покрыт голубоватыми тенями. В полдень кромка берега настолько рыхлела, что велосипед проваливался.

На мысе, расположенном против острова Песякова, узкого и длинного, вытянувшегося параллельно берегу, встретилось становище ненцев.

— Ань, торово! — приветствовали Глеба.

Председатель кочевого Совета, рослый краснощекий ненец, на ломаном русском языке объяснил, что такую же машину он видел в прошлом году в Архангельске, куда ездил на большое собрание. Он даже попробовал забраться на велосипед, но не удержался, вызвав своим падением дружный смех.

…Глебу не раз приходилось читать о Севере, о его народах, несчастных-де уже по той причине, что живут в арктическом климате. А перед ним были веселые, жизнерадостные люди, трудолюбивые и гостеприимные, одетые в самобытное, красивое и удобное платье.

Он загляделся на молодую хозяйку чума, собиравшую ужин. Женщина принарядилась, бегала, потряхивая черными косами. Аккуратные, ловко обтягивающие ногу торбаса стянуты у колен пятью бронзовыми кольцами. Выше вделаны медные трубочки, на бедре снова украшения. От пояса свисают два шнурка. На одном кошелек, в который спрятаны иголки, на другом — для наперстка. Тут же и маленький нож. На ненке еще жилет из замши, обшитый медными щитками наподобие панциря, которые держатся на кожаных шнурках. Поверх накидка, завязанная на шее тесемками.

У мужчин одежда попроще, по тоже с украшениями. Особенно хорош пояс с медной пряжкой, унизанной латунными бляшками. На нем в чехле охотничий нож, а с левой стороны — кисет с табаком, ковырялка для чистки трубки и сама трубка.

За ужином сидели долго. Ели молча, серьезно, изредка бросая взгляды на гостя.

Глеб поглощал вареную нежную оленину, запивая ее крепким ароматным бульоном. Вкусно, трудно оторваться!

— Спасибо, — сказал он, насытившись.

— К чему такое слово, — заметил председатель. — За еду спасибо в тундре не говорят, нет такого обычая. Я к тебе приду, ты меня тоже накормишь. И одежду высушишь.

После ужина развернули карту и стали держать совет, как лучше пройти на Югорский Шар. Председатель ткнул пальцем в остров Долгий.

— На него иди морем. А дальше — через Хайпудыр-скую губу. Так ближе и снега меньше на льду. Рыбы тебе дадим.

Погода радовала. Глеб считал, что до Югорского Шара доберется за неделю-полторы.

— По-нашему апрель называется месяцем большого обмана, — сказал ненец. — На солнце не надейся. Тебе больше понадобится Нгер-Нумга — Полярная звезда!

…Ненец говорил верно: апрельское море подвело.

На десятый день, проснувшись утром, Травин почувствовал, что не может пошевельнуться в своем логове. Ночью из-за весенних передвижек льда рядом образовалась трещина. Выступившая вода намочила одежду. Застыв, она превратилась в ледяной склеп. Он примерз ко льду.

Рассказ Травина закончился. Воздух в помещении радиостанции словно застыл. Настороженную тишину нарушал только вой ветра за окнами.

— Это же рекорд! — сказал, наконец, радист.

— Да, геройство! — подтвердил и врач.

— Геройство, но никчемное, — холодно уточнил начальник зимовки.

Он в отличие от своих молодых коллег выслушал Травина молча, не прерывая ни замечаниями, ни восклицаниями. И нелестное резюме было искренним. Ему, старому северянину, помнившему, как всего полтора десятка лет назад монтировались первые русские полярные радиостанции, среди них и югорская, поход Травина показался романтической чепухой вроде путешествия на плоту к полюсу, задуманное немцем лейтенантом Бауендалем.

Бауендаль предпринял такую «экспедицию» в 1901 году. Сам Амундсен безуспешно пытался отговорить его. Но лейтенант оказался упрямым (по мнению Амундсена, даже не совсем нормальным). И только потеря плота во время его буксировки со Шпицбергена на Север оборвала нелепую затею.

— Скажите, зачем вам игра в приключения, зачем риск? — спросил Глеба начальник станции.

Он, конечно, не предполагал, не думал, что свой вопрос обращает далеко не к одному Травину, а к целой плеяде следопытов 30-х романтических годов. Как раз в этот 1930 год член Общества пролетарского туризма М. М. Клюшников писал:

«…В поисках подробного ответа на вопрос, как строится и растет Советская страна, жизнь и быт народов СССР, я решил отправиться в трудное путешествие».

Сын рабочего из города Горького, как он называет себя, девятнадцатилетний грудастый парень, с крепкой шеей, большеглазый и русоволосый, чем-то похожий на Травина.

С историей его похода я познакомился так. Весной 1961 года меня занесло в село Тиличики, приткнувшееся на берегу Берингова моря, на севере Корякского округа. Места эти корякские скорее уже по названию, так как здесь больше чукчей. Когда жители узнали, что я интересуюсь разными путешественниками, то вспомнили, что в марте 1936 года в Тиличиках побывал пешеход Клюшников.

Нашлась и запись беседы с ним, опубликованная в местной районной газете. Оказалось, что Клюшников проделал пеший переход Москва — Камчатка! Он пересек Белоруссию, Украину, Крым, Кавказ, Среднюю Азию и через всю Сибирь вышел в Дальневосточный край, к устью Амура. Отсюда направился вдоль побережья Охотского моря на север и в конце 1935 года был уже на Камчатке.

Последние следы М. Клюшникова удалось обнаружить на шестьсот километров южнее Тиличик, в рыбацком поселке Усть-Камчатск. Тут осенью 1936 года снимался фильм «Девушка с Камчатки». В массовых сценах участвовали жители. И вот однажды режиссер не смог собрать добровольцев на вечернюю съемку. В чем дело?

На стене клуба — длинного бревенчатого барака — висело объявление:

«В Усть-Камчатск прибыл член Общества пролетарского туризма и экскурсий (ОПТЭ) тов. Клюшников, прошедший пешком 30 000 километров. Тов. Клюшников выступит с лекцией «Значение туризма и физкультуры в СССР».

Лекция состоялась. Путешественник, судя по рассказу, повидал за свой поход много интересного. Летом он шел пешком, а зимой на лыжах. Особенно ему трудно достался переход через Алтайские горы… М. Клюшников пропагандировал физкультуру, рассказал рыбакам также о Кузбассе, о Комсомольске-на-Амуре. На этих стройках он задерживался, зарабатывая на дальнейший путь…

Таков сын рабочего из города Горького М. Клюшников…

Раскроем рукописную историю подразделения камчатских пограничников:

«…10.XII.1932 года командир дает старт лыжно-нартовому переходу по маршруту Петропавловск-Камчатский — Хабаровск в составе вооруженного отделения…

В начале марта достигли села Тиличики, пройдена треть пути. Снежная буря задержала отряд на шесть дней. Люди идут по пояс в снегу, прокладывая путь для собак, которых с каждым днем становится все меньше. Обогнув Пенжинскую губу Охотского моря, вышли к Калымскому хребту и начали преодолевать его. Три дня брали горные массивы. Собаки едва шли. Часть поклажи пограничники взвалили на себя… От селения до селения 200 километров.

…Май. Солнце пригревает все сильнее, снег рыхлеет. Появились проталины. Путь на лыжах и на нартах стал почти невозможен. Теперь уж люди все несут на себе. Нарты волокутся пустыми по голой земле…

15. VII. команда прибыла в Николаевск-на-Амуре, а 22.У1—в Хабаровск. За 7 месяцев и 12 дней пройдено 5000 километров…»

Пограничников было одиннадцать, вел их командир Малинин.

А многие ли знают, что из Ленинграда 1 мая 1936 года вышла пешком в Хабаровск группа парней. Они просили принять их по окончании похода добровольцами на пограничную службу. Их было шестеро крепышей, а дошло только четверо: двое погибли под Читой. 7 ноября эти четверо явились в Хабаровск прямо на праздничную демонстрацию. Удалось узнать фамилию только одного из них — Ананьева!

В 1931 году через Урал промчался в Москву камчатский каюр Иван Дьячков. На своей упряжке в 12 собак он за день проделывал по 70 километров. Дьячков решил совершить такое путешествие, чтобы испытать выносливость камчатских собак. Те, кто встречал его в Свердловске, в Казани, в Горьком, конечно, не подозревали, что черноглазый улыбающийся гонщик всего год назад пересек 2000 километров со своей упряжкой по малодоступным местам Чукотки, доставляя горючее для самолетов Маврикия Слепнева. По заданию Советского правительства летчик вел поиск погибшего американского авиатора Эйелсона.

Наступают на сибирские пространства и лыжники.

1934 год, например, ознаменовался гигантским тройственным переходом, своеобразной эстафетой с Амура на Москву. Первой стартовала пятерка воинов-дальневосточников. Молодые спортсмены со своим ведущим Владимиром Мартыновым вышли 15 октября со станции Бочкарево, близ Благовещенска. Через месяц уже из Нерчинска следом двинулась другая пятерка лыжников — командиров военно-воздушных сил. Возглавлял этот отряд авиационный штурман Василий Иткясов.

Мужественные люди преодолевали и сопки, и таежные дебри; не раз попадали в пургу, обмораживались на леденящих ветрах. И вот, когда обе команды прошли Омск, впереди появилась еще одна пятерка, на этот раз женская. Молодые спортсменки из Тюмени тоже решили продемонстрировать выносливость и выдержку в суровых условиях. Все отряды почти одновременно штурмовали Урал и встретились в Свердловске. Отсюда их пути опять разошлись: бочкаревцы направились на Казань, а нерчинцы и тюменцы — на Пермь. В середине февраля 1935 года снова встреча, теперь в Москве.

Весь мир был изумлен этими стремительными грандиозными кроссами, и в особенности женским: такого не знала спортивная история.

Едва пресса успокоилась, а тут опять подвиг: летом 1936 года девушки-москвички направились в смелое автомобильное путешествие по маршруту Москва — Каракумы — Москва.

Стартовало 15 легковых машин. В пробеге участвовало 28 женщин-водителей. Совсем недавно автору пришлось познакомиться с одной из них — Е. С. Милессиной. Она уже более трех десятков лет за рулем и сейчас работает шофером в Москве в ТАССе.

Ну а как же велосипедисты?

В 1935 году Каракумы пересекли таджикские велотуристы из Душанбе. Финишировали они в Москве. В этом же году группа железнодорожников совершила велосипедный пробег Хабаровск — Москва. Через год в историю советского велоспорта записали еще один большой велопробег. Пять спортсменов-пограничников (снова пограничники!) во главе с чемпионом Украины Л. Людмирским проехали по маршруту Киев — Одесса — Керчь — Новороссийск — Баку — Красноводск — среднеазиатские республики — Иркутск — Хабаровск — Владивосток с заездом в Якутск. Было пройдено 31 000 километров…

Смельчаки пересекали тысячекилометровые, нередко пустынные пространства Средней Азии, Казахстана, Сибири, Дальнего Востока, стремясь лучше познать Родину и прославить ее, и делали это, конечно, от чистого сердца. Такие походы являлись еще и своеобразными агитпробегами. утверждавшими, что нет ничего сильнее человека новой Страны Советов.

…Нет, начальник Югорской зимовки определенно не знал, что, называя достижение Травина «никчемным геройством», он своим равнодушием обижал отважную молодость романтических, светлых и трудных 30-х годов.

Равнодушие — ржавчина любого дела. Первую веху всегда кому-то надо ставить, в том числе и в спорте, туризме. Для этого часто требуется перемахнуть через пропасть, через горный поток, а в ряде случаев через более трудное — глухомань предубежденности, догматизма, равнодушия. Но веха, несмотря ни на что, все же ставится. Тем и дороги для нас эти первые…

Сибирская даль всегда манила людей любознательных, отважных. С тех пор как в 1639 году казак Иван Москвитян первым из русских вышел на берег Охотского моря, то есть увидел Тихий океан с запада, несть им числа. И уже ни годы, ни месяцы, а какой-то десяток летных часов требуется, чтобы пересечь советскую Евразию из конца в конец…

Но у нас речь о велопутешествии.

Не будет новостью, но и нелишне здесь сказать, что Россия — родина не только велосипеда, но и велопробегов на дальние расстояния. Изобретатель чудесной легкой машины уральский мастер Е. М. Артамонов является и первым велостайером: в 1801 году он прибыл с Урала, из Верхотурья, в Москву на своем двухколесном самокате и на нем же вернулся домой, проделав в два конца 5000 километров. Почти через сто лет, в 1895 году, этот путь повторил его земляк из Кунгура М. Серебряников. Велосипедные путешествия в начале XX века становятся обычным явлением: наших гонщиков видят в Вене, Париже, Риме, Будапеште…

«Русский велосипедист первым обогнул земной шар!» — такое сообщение появилось во многих газетах мира в 1913 году. Речь шла о часовом мастере Онисиме Панкратове. Взяв старт в июне 1911 года из Харбина, он поздней осенью был уже в Петербурге, а отсюда направился за границу. Панкратов проехал Германию, Балканы, Швейцарию, Италию, Испанию. Переправившись в Соединенные Штаты, пересек их с востока на запад. Затем через Японию и Китай летом 1913 года снова возвратился к исходной точке — в Харбин. Международный спортивный союз наградил путешественника за выдающееся достижение Бриллиантовой звездой.

Но пора вернуться к Глебу Травину, рискнувшему совершить, кажется, невозможное — колоссальный велопробег вокруг СССР, включая Арктику! Так как же начался этот поход?

Пассажиры, ехавшие на пароходе «Астрахань», который шел в последнюю неделю ноября 1927 года из Владивостока на Камчатку, удивлялись шумной компании, устроившейся в крайней кормовой каюте. Оттуда неслись то песни, сменявшиеся громкими спорами, то дробь каблуков. Гуляки! — решили соседи. Но когда один из любителей выпивки сунулся «поддержать компанию», то на глазах у всех из двери вылетели по очереди сначала визжащий гость, затем его фуражка и в заключение жестяная банка японского спирта, купленная им тайком во время стоянки в японском порту Хакодате.

Через широко распахнутую дверь в каюте можно было видеть группу молодых военных. Дирижировал плотный командир с кубиками в петлицах. Он в такт мелодии рубил рукой воздух и вел хор баритоном:

В середине дня, когда началась порядочная качка, военный с кубиками вышел на палубу.

Тяжелые волны, усыпанные стружкой пены, громыхали по бортам корабля, злобно заглядывали зелеными глазами в иллюминаторы, запрыгивали на палубу.

…Океан, океан! Названный Тихим, ты бережно нес каравеллы Фернандо Магеллана, обманув на века своим полугодовым смирением мореплавателей. Это ты Тихий — с ураганами, смерчами, с извергающимися огнем и пеплом вулканами, движущимися водяными горами — цунами?! Вырыл ли твое ложе гигантский звездный метеорит, то ли Луна, оторвавшись от матери-Земли, оставила на ее лике вечно дрожащую, магмой кровоточащую рану, не знают пока люди, как ты, Тихий и Великий, лег между двумя материками. Лег и скрыл под собой третью часть планеты…

Опершись на поручни, военный подставил лицо штормовому ветру.

«…Великий океан. Любопытно, в нашем Пскове тоже Великая, но река. И улица, на которой жил. Петропавловская. Почти дома. Только теперь придется добавлять «на Камчатке»… Да, Псков, город родимый!»

Палуба то вздымается, заслоняя горизонт, то проваливается. И как волны, наплывают воспоминания.

…Побитые шины старой телеги, на которой сидят отец с матерью и пятилетний Глеб, тарахтят по булыжной мостовой. Красив Псков. Золотом горят маковки сорока его церквей. Весело смотрят большими окнами сложенные из красного кирпича дома, над белеными оградами — весенняя кипень садов.

— Это что, тятя? — Глеб показывает на длинные громоздкие здания.

— Солдатские казармы, сынок. Тут и я служил.

— Царю служил — костыль нажил, — хмуро замечает мать.

К семье в деревню Косьево, затерявшуюся в псковских лесах, солдат Леонтий Травин заявился неожиданно — демобилизовался «по чистой».

На царском смотре ротному не понравилась его выправка — носки по-уставному не развернул. Офицер вырвал винтовку и ударил прикладом по ступне.

С плаца Леонтия с размозженной ногой отнесли прямо в госпиталь.

«Калека какой в крестьянстве работник, — решил отставник — Один выход — в город подаваться».

Так семья Травиных попала в Псков. Отец нанялся дворником и сторожем на квасном складе.

Склад возле самой реки Великой. Правда, она не столь уже велика, но несет баржи, пароходы — пузатые, голосистые, с колесами до бортов. Из-за этих красных с шумом шлепающих по воде «мельниц» пароходики кажутся очень сильными.

Глеб пропадал на реке с утра до ночи. В дельте Великой, перед ее впадением в Псковское озеро, в тростниковых зарослях водится всякая живность: крякают утки, кричат выпи, порхают маленькие перевозчики, бьются по песчаным отмелям самцы-турухтаны, грозно распустив цветные воротники; прыгают длинноносые кроншнепы, носятся с криком чайки; по мелким илистым заводям важно разгуливают на ногах-ходулях цапли и журавли, высматривая зазевавшихся лягушек. В зарослях гнездятся на мелких разливах мириады жуков, головастиков. Дельта — богатейшее место для жировки птицы.

А вверх по реке, по левому берегу, в каменоломнях ужи. Можно наблюдать, как они спят, едят, охотятся, плавают вблизи берега.

Тут же рядом поселились ежи. Соседство, по правде говоря, для безобидных пресмыкающихся неприятное. Глеб однажды видел, как колючий коротконожка ухитрился расправиться с целым семейством ужей…

— Что за бродяга растет, — сетовала мать, выкидывая из комнаты то птенцов, то щенят, то тритонов в банке. Все что хочешь можно было найти в углу за печкой, облюбованном Глебом для своих важных дел. Сегодня выкинет, а завтра там снова плавают в тазу щурята, лежит груда ракушек, бьется под склянкой большая стрекоза.

В низовьях Великой Глеб познакомился с учителем из села Листовки Яковом Никандровичем Никандровым. Тот знал природу Псковщины, как свой огород. Впрочем, огород хуже. Так говаривала его жена — тоже учительница, выпускница известных Бестужевских курсов.

Путешествуя, Глеб изучил оба берега Великой так же хорошо, как двор квасного склада, который помогал убирать отцу. Они собирали с учителем гербарий, набивали чучела, ловили бабочек, жуков… Яков Никандрович объяснял, что на пользу, что во вред. Глеб узнал, что у всей этой живой мелочи есть точные названия.

То, что в учебниках звучало сухо и отвлеченно, здесь в низовьях реки обретало жизненную суть.

…Палуба то вздымается, то проваливается. Глеб глядит на бегущие волны, и глаза его ищут в океанской зыби иные холмы, иной край. Но ветер не позволяет задержаться хоть на минуту созданному воображением.

Кончилась последняя гряда Курильских островов. Пароход взял курс к Первому проливу — воротам Восточной Камчатки. Охотское море дымилось холодом: врезавшись кривым клинком в океан, Курилы отсекли от него теплые струи Куросио.

Справа по борту из моря выросла гора очень правильной конусообразной формы. По мере приближения она росла и росла, вставая из волн, сверкающая, с облачным шарфом на крутых плечах, в кисейном снежном платье, через которое проглядывала темная оторочка гребней.

Приближался вечер. Над проливом появился туман. Его кружащиеся бесформенные щупальца протянулись по всем направлениям. И не стало острых вершин, сияния волн, чистых снегов, все заляпано неряшливыми серыми пятнами. Воздух потяжелел, и вдыхать его приходилось с усилием. Притихли птицы. Не видны и рифы. О них только напоминал грохот сулоев — сутолочи приливных волн.

Встреча Травина с врачом в Мурманске Паспорт-регистратор Через два дня после выезда из Москвы показался Псков Петропавловск-Камчатский сегодня и в 1927 г. Остров Алаид Приготовьтесь к встрече с Тремя братьями

Корабль пошел едва-едва. Порыв ветра на какой-то миг разорвал массу тумана, и в солнечном закате еще раз показалась бело-розовая вершина острова-горы.

Стоявший рядом с Глебом сухощавый брюнет в очках-пенсне заметил:

— Алаид прощается с солнцем.

— Какой-то одинокий, — сказал Глеб, любуясь островом.

— Именно, — подтвердил человек в пенсне. — О нем много легенд. И любопытно, одни народности рассказывают об Алаиде как о добром богатыре, потерявшем любимую девушку, другие — как о злом гордеце или гордячке, которые ушли от людей в море. Легенды едины лишь в одном: Алаид перед уходом вырвал из своей груди сердце и оставил его на Камчатке.

— Почему же по-разному думают? — заинтересовался Глеб.

— Потому что камчатским ительменам вулкан приносил бедствия, а для курильских айнов, которые видели его лишь издалека, он выглядел, как и для нас с вами, — красивым и очень одиноким.

«Рассказывают, будто гора стояла прежде сего посреди озера, — продекламировал незнакомец, — и понеже она вышиною своею у всех прочих гор свет отнимала, то оные непрестанно на Алаид негодовали и с ней ссорились, так что Алаид принуждена была от неспокойствия удалиться и стать в уединение на море; однако в память своего пребывания оставила она свое Сердце-Камень, который стоит посреди озера».

— Как это вы помните? — изумился Глеб.

— Профессионально, — ответил рассказчик. — Я учитель. Кроме того, мой прапрадед, ссыльный из Иркутска, хорошо знал автора описания — студента Крашенинникова Степана Петровича. Они познакомились в камчатском селе Болыперецке. Прапрадед в знак дружбы подарил исследователю даже японскую книжку, чуть ли тогда не единственную в России.

— Крашенинников, студент? — спросил Глеб.

— Да. Его привез на Камчатку Беринг. Но, вернувшись в Петербург, Степан Петрович написал столь энциклопедичную работу о полуострове, что из студентов махнул в академики. Правда, с помощью Ломоносова.

— Давайте познакомимся. Травин, — представился Глеб.

— А я Новограбленов Прокопий Трифонович. Учитель географии в высшем начальном училище. Понимаете, начальное, но высшее.

Оба засмеялись.

— Кстати, что это за песня о каких-то восковцах?

— Я и мои товарищи служили в полку имени Воскова в Ленинграде, — пояснил Глеб. — Вот демобилизовались, едем на Камчатку. Как считаете, дело найдется?

— Разумеется, — подтвердил учитель.

На следующий день утром раздалось с вахтенного мостика:

— Приготовьтесь к встрече с Тремя братьями!

«Удивительно гостеприимный город, — улыбнулся Глеб. — Где еще встречают сразу три брата?»

Пароход приближался к берегу очень медленно. Вход в бухту, название которой уже все знали — Авачинская, был затянут туманом. От невидимых береговых скал отлетало эхо гудков…

Из клубящейся пелены выступили три утеса. Они словно повисли в воздухе. Разного роста, разные в плечах, но братья: из одного материала — гранита.

За «воротами» разъяснилось. Бухта окружена заснеженными сопками. В глубине ее на крутом берегу чернела россыпь домиков. Их не больше, чем в среднем селе, — несколько сотен.

Деревянная пристань, устроенная во внутреннем заливчике — ковше, густо усыпана народом. Сбежался, наверное, весь Петропавловск. Слышались приветственные выкрики, переливы гармошки, смех, гомон.

Одни от избытка чувств махали платками, другие сосредоточенно пробирались поближе, к краю пристани. Пароход — это событие: письма, товары, газеты. И новые люди, те, что стоят сейчас на палубе возле борта и жадно рассматривают незнакомый берег и шумную, пеструю толпу.

Еще десяток минут — и загремел якорь, заскрипел трап, и два потока смешались. Сошли вниз и восковцы. И сразу попали в тугие объятия, пахнущие рыбой, потом, смолой…

Стоял сплошной многоязыкий крик. Кажется, смешались и нации, и времена: широченные шаровары волжского грузчика и синяя даба японских сезонников, царских канцелярий вицмундир с манишкой, американская кожаная куртка и китайская рубаха-распашонка, фетровая шляпа и фуражка с казачьим околышком. И только в стороне небольшая группа одетых в строгие военные костюмы. Это пограничники.

Всем чего-то надо от последнего в сезоне парохода. На лицах праздник.

Глеб и его друзья, работая плечами, двинулись через толпу.

Город в три улицы. Гуще строения в долинке, зажатой двумя заросшими березняком сопками. Тут же и ряды складов с цинковыми волнистыми крышами. Позади поблескивало большое озеро, отделенное от моря узкой намывной косой, а еще дальше высилась остроконечная вершина вулкана.

Вместе с восковцами шел и пароходный знакомый Новограбленов. Глеб заметил, что с ним без конца здоровались. Некоторые даже снимали шапки.

Новограбленов отвечал одинаково приветливо — легким поклоном.

— Мои ученики, настоящие и бывшие, — заметил учитель. — И, конечно, родители.

Поднялись на улицу. Позади раздался бешеный лай. На косогоре из-за вросшего в землю металлического склада с размашистой надписью по стене: «Свенсон и К⁰» — показалась необычайно большая упряжка — до полусотни собак. На санях, связанных из четырех нарт, лежало большое металлическое колесо.

— Маховик, — заметил Глеб.

— Да, — подтвердил Новограбленов, — электростанцию у нас строят. Первую!

Погонщики подбадривали собак тяжелыми, окованными снизу палками — остолами.

— Давайте-ка поможем, — и Глеб, не дожидаясь согласия, шагнул к саням.

Восковцы так навалились, что каюр испугался за свое сооружение и замахал руками.

Электростанция — новое одноэтажное здание с башенкой — оказалась в соседнем переулке. Демобилизованные ленинградцы задержались возле него, помогли сгрузить маховик и получили от прораба предложение остаться на строительстве.

На следующий день Травин уже монтировал главный щит и попутно обучал товарищей, как тянуть электропроводку. Впрочем, он брался за любое дело: когда надо, слесарничал, занимался двигателем, плотничал. Успевал даже петли на зайцев ставить, благо сразу за электростанцией начиналась заросшая ивняком Петровская сопка.

— Из молодых, да ранний, — довольно ухмылялся прораб.

— Псковские, они все могут, — отшучивался от похвал Глеб.

…В начале декабря стало пуржить. Город зарылся в сугробы, обезлюдел. Пароход, на котором приплыл Глеб, забрал на материк большинство любителей длинного рубля. С советизацией Камчатки (выборы в Советы тут начались только в 1925–1926 годах) масштабы деятельности разного рода ловкачей — скупщиков пушнины, браконьеров, торговцев — резко сузились. Дали по шапке и иностранным гражданам, имевшим на полуострове имущественные и прочие, выражаясь дипломатическим языком, «интересы»…

Восковцы жили в домике, который сняли у покинутой жены одного из таких ловцов удачи. Каркас стен был сбит из ящичных досок, на которых еще красовались штампы английской фирмы «Hudsons» s Bay Company». Внутри засыпана какая-то труха, а вместо штукатурки газеты. По этим наклейкам можно было изучить всю историю Петропавловска 20-х революционных лет. Город до десятка раз переходил из рук в руки. И разные «правительства» все еще вопрошали со стен, угрожали, наставляли, объявляли и обращались…

«…Вижу, что население области не станет ныне открыто на нашу сторону при столкновении с большевиками, никакой помощи не окажет… Не желая рисковать жизнью офицеров и солдат, ряды которых с каждым днем и так все больше редеют, я решил покинуть Петропавловск и Камчатку.

Начальник Камчатской области генерал-майор ИВАНОВ-МУМЖИЕВ. 2 ноября 1923 года».

Поперек этой бумаги красным карандашом крупно: «Скатертью дорога!»

Глеб, подновляя самодельные обои, обратил внимание на статью в газете «Полярная звезда» — «Письмо ко всем культурным работникам об участии в изучении края». Он пробежал первые строчки, призывающие осваивать производительные силы Камчатского округа, и заметил подпись: «Председатель краеведческого общества П. Новограбленов».

Глеб уже давно не встречал Прокопия Трифоновича: весь ноябрь работал на заготовке дров для работы двигателя электростанции. И сейчас ему захотелось поговорить с учителем. Он ведь и сам был краеведом, в 1920 году организовал в Пскове Клуб юных следопытов.

Клуб образовали в противовес отряду бойскаутов, появившемуся в городе года на два раньше. В скауты шли в гимназисты, и реалисты. Как не пойти, не увлечься: командир отряда, командир взвода, нашивки из зеленого сукна, зеленое отрядное знамя, оружие. Мастерские Всероссийского земского союза — был и такой «союз» — подарили красивую цвета хаки форму. А игры! Уже не наивные сыщики-разбойники, а походы, разведка, вылазки, военная тайна, учебные сражения и, конечно, ур-рр-а!..

Клуб юных следопытов быстро завоевал популярность. Тут учились не только владеть охотничьим оружием, компасом, картой, но и познавали природу края. В экскурсиях у ребят вырабатывалась выносливость, неприхотливость к пище, смекалка. Считалось правилом уметь в лесу, на реке добыть пищу — дичь, рыбу, найти съедобные коренья, ягоды и приготовить обед без кастрюль и сковородок. Костер — с одной спички.

Среди заповедей следопытов были и такие: любить природу, не пить вина, не курить…

Глеб в этот же день зашел в музей — резиденцию камчатских краеведов. Миновал один зал, посвященный природе полуострова, а во втором увидел Прокопия Трифоновича. Учитель что-то объяснял небольшому чернявому мужчине.

— Добрый день!

— А-а. Здравствуйте, — живо обернулся Новограбленов. — Мы вот тут с казначеем толкуем о средствах. У нас кооперация в финансировании научной работы, — продолжал пояснять он. — Окрисполком, Акционерное камчатское общество — АКО, но главный ресурс — инициатива. Сто пятьдесят членов по Камчатскому и Чукотскому побережьям. Учителя, врачи… Все собрано руками добровольцев, — показал Новограбленов на стеллажи.

— Есть даже розовая чайка. Знаете?

— То есть как розовая? — не понял Глеб.

Новограбленов подвел его к чучелу небольшой птицы. Да, чайка, но с темным кольцом на шее. И что удивительно, оперение на голове, на брюшке светилось ровным розовым оттенком. Птица была нежной, южной…

— Розовые чайки гнездятся только в устье Колымы, — объяснил учитель. — Они удивительно редки. Я знаю, что в 1910 году Академия наук выразила благодарность полярному путешественнику Седову, когда тот привез из Колымской экспедиции шкурку такой чайки. А нашу подбили в долине реки Камчатки — и сюда, значит, залетают…

— Памятники осмотрели — Берингу, капитану Клэрку — товарищу Кука?.. А камень в виде сердца на Никольской сопке видели? — спросил вдруг Новограбленов. — Сердце-то наши моряки поставили в честь французского мореплавателя Лаперуза. Тоже тут бывал. Имейте в виду, что это вообще первый памятник прославленному путешественнику. Сами французы не догадались… Петропавловск-Камчатский — старейший город на Дальнем Востоке. Владивосток моложе почти на двести лет. Жаль, что это стало как-то забываться…

Было заметно, что Новограбленов сел на своего конька. Вокруг собрались и другие посетители. Глебу надо уходить на дежурство. А жаль…

18 марта 1928 года состоялся торжественный пуск первой в городе электростанции. Вспыхнули огни в домах и на всех трех улицах. На главной сияли матовые фонари. До них можно рукой достать. Провода лежали на сугробах, наметенных мартовскими пургами. Посреди улицы лоснилась нартовая стежка. Чуть в сторону — и провалишься по пояс, а то и по шею. Но сегодня в этой пуховой обочине побывали почти все. Играли в снежки, пели песни. Молодежь танцевала и веселилась до утра. Кухлянки, ситец, меха и городская одежда — все перемешалось.

Весна в Петропавловске-Камчатском небурная: тает медленно; сугробы садятся, садятся, становятся ноздреватыми — и вдруг проглянет земля. Снег начинает отступать в горы, а вдогонку за ним бежит юная зелень. Деревья, особенно березы, еще долго стоят нагие. Но когда настанет пора — конец июня, зеленый шатер зашумит по сопкам, по раздолам, по берегам. И пусть та пора захватит березку со стволом, еще окруженным снегом, все равно такая березка зазеленеет, откликнется на зов поздней, но верной камчатской весны.

Очистилась ото льда Авачинская бухта. Прибыл пароход.

Три дня конторы пустовали: все работали грузчиками на пристани. Потом еще два дня толкались на почте: ждали посылок, писем за полгода. Глебу пришел большой ящик в пестрой импортной упаковке…

Вечером горожане увидели своего электрика на ярко-красном велосипеде. Он катил по главной улице, сопровождаемый визжащими ребятишками и стаей лающих собак: велосипед-то в Петропавловске первый. Но машина вызвала бы удивление и у знатоков: низкая, у колес дубовые обода со стальной никелированной облицовкой, покрышки наглухо скреплены с камерами.

Глебу велосипед прислали по специальной заявке. Он еще зимой обратился с такой просьбой в Камчатский гос-торг. В заявлении добавил: «…для путешествия вокруг СССР».

Тогда на это дополнение как-то не обратили внимания. А теперь в городе гадали, как отнестись к столь сногсшибательной инициативе: вокруг СССР… на велосипеде?..

Сколько раз Глеб слыхал это восклицание. И впервые в 1923 году в Пскове. Тогда он уже работал инструктором-охотоведом в губернском совнархозе. Разъезжал по всей Псковщине, организуя охотничьи артели. Транспорт — лошади, а чаще — на своих двоих.

24 мая 1923 года в Псков заглянул Летучий голландец. Это романтическое имя носил велосипедист Адольф де Грут. Он прибыл из Антверпена, проехав Бельгию, Германию, Скандинавские страны, далее — по берегу Балтийского моря в СССР.

«Вот машина, тот самый вездеход, который каждому бы следопыту», — с завистью подумал Глеб.

Он смотрел на снимок в газете «Псковский набат». Де Грут, картинно опершись на велосипед и повернув голову в профиль, вглядывался вдаль. Судя по интервью, спортсмен намеревался из России направиться в Персию, затей побывать еще в Африке и вернуться через Пиренейский полуостров во Францию, а затем в Амстердам.

Велосипед! Глебу он с детства казался чем-то волшебным: никель, яркая окраска, педали с металлическими носками для обуви, длинный сверкающий гудок с резиновой грушей, большущий красный насос, фасонные рогульки ручных тормозов. Кожа на седле лакированная, а на педальной оси даже подножка для посадки!..

Но велосипед в реальном училище имелся только у сына директора Поземельного банка Эльберга. Хорош, да не по карману: стоил 300 рублей, ровно в десять раз больше месячной получки отца-дворника.

Появление иностранного велосипедиста всколыхнуло мечту детства.

Глебу помог случай. Его выдвинули делегатом на Всероссийский съезд охотников, который состоялся в 1923 году в Москве. Там-то и купил машину, в нэпмановской комиссионке. На ободранной раме, на колесах, на сумке — всюду назойливо пестрело название фирмы «Лейтнер».

— Отныне другого транспорта не признаю! — заявил Глеб после первой же поездки по охотничьим угодьям.

Он исколесил всю губернию. В этих поездках и родилась мысль совершить дальнее путешествие.

«Может быть, вокруг света?! А почему бы и нет?»

Постепенно вырисовывался маршрут. Старт в Пскове. Затем через всю страну до Камчатки и Чукотки. Прыжок через Берингов пролив. Дальше Северная Америка, Африка, Австралия, Япония. И через Владивосток на Родину. Финиш в Москве.

Планом путешествия, напоминавшего по очертаниям виток грандиозной спирали, Травин поделился с товарищами по клубу. Мнения резко разошлись. При всем уважении юных натуралистов к вожаку многие оценили маршрут как фантастический, в особенности его этапы, проходящие через Камчатский полуостров, Чукотку и Аляску.

— Дорог нет, питаться нечем. А холода?! Ведь не Псков, а Арктика.

— Здорово раздраконили, — признавался Глеб. — «Не Псков, а Арктика» звучит исключительно сильно. Только зря, друзья, обижаете родной город. Именем какого полярного исследователя назван один из самых северных труднодоступных островов? Фердинанда Врангеля, родившегося и выросшего в Пскове…

— Так их, Глеб! — крикнул однокашник по реальному Георгий Плещ. — Пожалуй, и я готов с тобой. Возьмешь?!

Это крепкая поддержка. Плещ работал инструктором физкультуры и был хорошим велосипедистом, только что вернулся из велопробега Псков — Харьков.

Каждый свободный час теперь уходил на тренировки, на изучение автомотора, электротехники, слесарного дела. Это делалось, во-первых, чтобы не застрять в пути из-за неисправности машины, и, во-вторых, в какой-то степени решало вопрос о средствах. Глебу подвернулась книжица «Без гроша в кармане». В ней давалась подробная консультация, как вести себя путешественнику, если сложилась ситуация, обозначенная в заглавии. Оказывается, надо владеть несколькими ходовыми специальностями. Они верное средство для случайных заработков. Спортсмены знали, что общество охотников не в состоянии выделить значительную сумму для кругосветного путешествия, поэтому совет книги не оставили без внимания. В необжитых местах пищу надеялись добывать охотой.

Ежедневные поездки Травина и Плеща не вызывали особого любопытства. Разве что у машинистов паровозов… Глубокой осенью тренировки перенесли на шоссе, проложенное вблизи железнодорожного полотна. Машинисты, заметив полуголых велосипедистов, мчавшихся под дождем, а то и по снегу наперегонки с поездом, выражали изумление продолжительными гудками…

Глеб занялся еще изучением эсперанто — искусственного международного языка, созданного поляком Л. Замменгофом. Алфавит латинский, но букв меньше. Запас разговорных слов небольшой, корней что-то около тысячи. Узнать эсперантиста просто: носит зеленую пятиконечную звездочку с надписью: «Эсперанто». Увидишь такую эмблему у кого-нибудь на груди в любой стране — подходи и разговаривай. Язык эсперанто был моден, на нем издавались журналы, печатались даже книги…

Вероятно, 1925 год был бы стартовым. Тем более что Высший совет физкультуры разрешил Глебу Травину и Георгию Плещу выехать в путешествие — были изготовлены паспорта-регистраторы и даже визитные карточки, по вышло по-иному.

Однажды в клуб пришел работник городского военкомата.

— Товарищи, у нас есть места на краткосрочные курсы командиров Красной Армии. Сами понимаете, нужны активисты, и физически подготовленные. Давайте кандидатуры.

Вся группа, словно сговорившись, обернулась к столу, за которым сидел Глеб.

— Травин!

Через девять месяцев Глеб уже командовал взводом в 33-м стрелковом полку имени революционера Семена Воскова. Полк был расквартирован в Ленинграде, на Малой Охте.

Глеб не отказался от своего плана. Он только изменил его первый этап — решил вначале проехать по границам СССР.

Когда пришла пора демобилизоваться, Травин попросился, чтобы дали билет на Камчатку.

— Это зачем же? — удивился командир.

— Начну оттуда путешествие.

Писарь долго консультировался с разными ведомствами, прежде чем высчитал сумму проездных. Камчатка казалась невероятно далекой.

— Сорок дней выписал, хватит? — спросил он.

Вот так Глеб и оказался в Петропавловске-Камчатском, уговорив с собой еще и группу товарищей по службе.

Путешествие вокруг СССР!.. Молодежь города дружно проголосовала «за», рассматривая поход как общественное дело. С сочувствием отнесся к планам Глеба Травина и Прокопий Трифонович, даже предложил ему подняться на Авачинский вулкан.

— Для разбега, — заметил он и добавил шутя: — или вы собираетесь по методу «умный в гору не пойдет, умный гору обойдет»?

— Я за тех, кто в гору, — в таком же тоне ответил Глеб.

Восхождение решили провести в выходной.

…Охотничья тропа, по которой альпинисты направились к Авачи, то кружила в зарослях кустарника, то тянулась аллейкой среди залитого светом березняка. Потерявшись в болоте, она вновь выбегала на косогор. Сахарная голова вулкана сверкала совсем рядом, хотя до неё тридцать километров.

К подножию подошли к концу дня. Нод ногами заскрипела растертая в порошок серая пемза. Голые поля, пересеченные коричневыми полосами вулканических бомб и потоками остывшей лавы, протянулись куда доставал глаз. Лишь изредка среди царства мертвого камня встречались крошечные рощицы искривленного тальника, островки кедрового стланика.

— Вот тут, пожалуй, и разобьем лагерь, — остановился Новограбленов возле одного такого оазиса.

Авача в лучах заходящего солнца пылала костром.

— Красиво! — загляделся Глеб.

— И пока бесполезно, — добавил Новограбленов. — На Камчатке полтораста вулканов, три десятка действующих. Какая колоссальная энергия пропадает! Летом 1923 года я вместе с Владимиром Клавдиевичем Арсеньевым обследовал кратер этой сопки. Он тогда справедливо заметил: «Если бы отвести тепло от нее в Петропавловск, бухту можно согреть. А то прямо здесь, на склоне, перерабатывать в электрическую энергию…»

Перед тем я дважды уже бывал на вершине Авачи, но в кратер спускались мы впервые. Это было довольно смелое предприятие, так как вулкан энергично парил и дымил. Извержение произошло через три года. Нынешняя воронка уже мало похожа на прежнюю…

— А ведь в самом деле, — помолчав, продолжал Новограбленов, — природа, обидев Камчатку солнцем, словно нарочно наставила эти «печки». Жаль, что все подземное тепло вылетает, так сказать, в трубу. Если использовать калории, которые выделяют наши вулканы и горячие ключи, то на Камчатке можно создать условия не хуже кавказских: построить плавательные бассейны, гигантские теплицы. Тут росли бы и виноград, и бананы, не говоря уже об огурцах и помидорах. Вулканы — это внутреннее солнце полуострова!..

— А Арсеньев зачем сюда приезжал? — спросил Глеб.

— У него были подряд две камчатские экспедиции: в 1922 году, зимой, он объездил приохотский Север, а летом следующего года исследовал ресурсы Командорских островов. В частности, он очень ратовал за правильный, плановый промысел морских котиков, которых выбивали безжалостно и американцы, и японцы, и русские промышленники. После Командор он побывал в Петропавловске. Вот тогда мы и устроили путешествие в кратер.

Чувствовалось, что Новограбленов говорит об Арсеньеве с удовольствием. Увлекшись, он ускорил шаг, так что Глеб, поспевая за ним, чтобы не пропустить рассказа, несколько раз спотыкался о камни.

— А познакомился с Владимиром Клавдиевичем я много раньше, еще в 1918 году. Он тогда прибыл на Камчатку из Владивостока во главе экспедиции Переселенческого управления. Сам обследовал всю долину реки Камчатки. Поднялся по ней от низовья до Милькова, а потом перевалил через Ганалы и вернулся в Петропавловск-Камчатский.

После путешествия он выступил в Народном доме с докладом по инородческому вопросу. Это была горячая речь в защиту коряков, ительменов, ламутов и других коренных северян. Арсеньев говорил о болезнях, из-за которых вымирают тысячи людей, а на всю Камчатскую губернию, замечу, имелось два врача, о том, что ламутам надо вернуть охотничьи угодья, из которых их вытеснили в места, малопригодные для жизни, мотивируя это заботой о пушном звере. Одна фраза особенно запомнилась: «Нельзя же из-за интересов скотолюбия забывать об интересах человеколюбия». Тут же Арсеньев поставил задачу организации интерната для детей коряков в бухте Корфа… Собрание состоялось 2 октября 1918 года. Оно запечатлелось еще и потому, что я сам председательствовал на нем от краеведческого общества, которое только что организовалось. С тех пор и держу связь с Владимиром Клавдиевичем. Он очень внимательно относится к нуждам нашего музея, всегда дает хорошие советы. Умный и сердечный человек. У меня несколько его книг — прислал на память с дарственными надписями. Особенно приятно было получить первое издание знаменитого «Дереу Узала»…

Тропинка исчезла. Двигались по голому лавовому плато, загроможденному глыбами пористых базальтов. Вверх уходил крутой гребень, упиравшийся в ледник. Ветер нагнал с моря туман, который заползал в ледниковое ущелье длинными рыхлыми губками. К полудню следопыты достигли высоты двух тысяч метров. Теперь Новограбленов ощупывал палкой каждую пядь, осторожно обходил трещины, осыпи.

— Часам к пяти будем на вершине, — высказал предположение Глеб.

Прокопий Трифонович в ответ показал на клубок туч, который словно раскручивался над Авачей, захватывал разрозненные облачка, становясь с каждым оборотом массивнее. Вскоре пошел снег, поднялся ветер, завьюжило, закрутило…

Непогода застала альпинистов всего в пятистах метрах от кратера. Но дальше ни шагу. Даже на четвереньках не удержаться на склоне конуса, крутизна которого более 30°.

Решили разбить палатку. Укрепили ее и залегли.

…Пронизывающий холод, грохот срывающихся камней и мокрый тяжелый снег. Стены крошечной палатки намокли, обвисли. Под этим «одеялом» дрожали весь вечер. А к полуночи распогодилось, проглянули звезды.

Чуть свет продолжили восхождение. Придерживая друг друга, предупреждая об опасностях, альпинисты шаг за шагом приближались к кратеру. Вершину время от времени заволакивали тучи дыма и газа. Иногда газовое облако вырывалось из жерла и подобно лавине скатывалось вниз по склону.

Горло, кажется, разрывалось от щиплющей боли. Глеб уткнулся в снег и стал глотать его: так легче.

До кромки кратера оставались уже метры. Еще усилие — и перед глазами зияла огромная изрезанная трещинами, выступами чаша. Дно загромождено глыбами. Из-под них били струйки паров, газов. В центре песчаная площадка. Песок удивительный: вся его зыбкая масса жила. На ней, как на манной каше, то и дело вздувались песчаные пузыри. Лопаясь, они рассыпались, выбрасывая газ. И любопытно: то место, где они рождались и исчезали, сразу же покрывалось ярко-желтым пятном серы. Доносился подземный рокочущий гул…

— Тот, кто выдумал библейский ад, наверное, побывал здесь, — заметил Новограбленов. — И в то же время все реально. В таких вот геологических муках и рождалась камчатская земля. И всего миллион лет назад, она ведь ровесник человека…

Учитель рассказывал, и Глеб мысленно видел, как разверзалось дно океана. По трещинам из глубин земного шара поднялась огненно-жидкая магма. Волны из расплавленных гранитов бешено крутились, встречались, поднимались огненными всплесками. Воздух потрясали взрывы. На десятки километров взлетали грибовидные столбы дыма и паров, а вслед — фонтаны красно-синего пламени.

Солнце скрылось, отступил океан. И словно лоснящиеся спины китов, появились на поверхности застывшие базальтовые волны — зыбь подземной бури. Они замерли навсегда ожерельем островов, рифов. Потом, постепенно поднявшись, соединились, образовав два главных камчатских хребта — Срединный и Восточный. Море размыло берега, реки понастроили долины. Зазеленела жизнь!.. И только вечный снег на гребнях, подобный штормовой пене, да скрытое в глубинах биение магматического сердца, да дыхание вулканов напоминают о бурном прошлом камчатской горячей земли.

Глеб, делая заявку на велосипед, просил, чтобы ему выслали и специальное дорожное оборудование, даже миниатюрную радиостанцию. Но из «специального» прибыли только три счетчика оборотов колеса — циклометры, масляные цветные фонари, две запасные цепи, две пары скатов, педальная ось и педали — вот и все.

Пришлось заняться кустарным дооборудованием. Глеб собрал кое-какой инструмент, сшил из толстой кожи емкие багажники. Кроме того, взял с собой фотоаппарат «кодак», бинокль, шерстяные рейтузы, несколько пар трусов, носки, майки и полотенца, носовые платки. И конечно, неприкосновенный запас пищи — семь пачек прессованных галет плюс килограмм шоколада. С боков сиденья прикрепил запасные скаты.

Загруженный полностью велосипед весил 80 килограммов, такой же вес и у спортсмена.

Составил схему похода вокруг страны. Первый этап — пересечь вдоль Камчатку. Это еще являлось и генеральной проверкой себя и велосипеда.

— Из Петропавловска направляйтесь в долину реки Камчатки, а там — до ее устья, — посоветовал Новограбленов, когда Глеб зашел за картой. — Река течет почти по центру полуострова, длина ее семьсот километров. Возможно, на этом и остановитесь…

— Вряд ли, — улыбнулся Глеб.

— Желаю удачи! — краевед протянул ему крупномасштабную карту полуострова.

Каменным массивным узлом перевязаны начальные ветви Срединного и Восточного хребтов. Между ними широкая долина реки Камчатки. Когда еще никто в Европе не знал о существовании полуострова, эта река уже значилась на Большом чертеже Сибири, составленном в 1667 году тобольским воеводой Петром Годуновым. И получалось так, что текла она на материке по соседству с Амуром…

Глеб вошел в лес. Теплынь! Тихо, пахнет грибами. Август — лучший месяц на Камчатке, где времена года передвинуты на три-четыре недели назад. Деревья — каменные березы рассыпаны, как в парке, поодиночке. Нет, это не привычные милые березки. И мощный, закаленный холодными ветрами ствол с толстой бронзовой корой, и отсутствие плакучести у кроны, и своеобразное направление роста — вершиной по ветру — все приспособлено к борьбе с неласковым климатом. Век же камчатской березы — 500 лет!

Если смотреть со стороны на березовое редколесье, разбежавшееся по склонам сопок, то оно как атака кряжистых ополченцев. Втянув кроны в широкие плечи, цепляясь корявыми мускулистыми корнями за каждую пядь плодоносной земли, растекаясь поверх вечной мерзлоты, деревья широким шагом наступают вперед, вверх. И веришь, что пробьются эти северные гренадеры!..

Березовые массивы, перемешанные с подлеском из ивняка и карликовой рябины, уходили с одной стороны к морю и к гряде курившихся вулканов — с другой. Краснооранжевые вершины голых сопок, обложенные по лощинам длинными лучами ледников, сияющая вдали синь океана и удивительно яркое солнце над головой — все неповторимо, прекрасно, величественно…

Дорога пролегла вдоль телеграфной линии. В 1910 году почтово-телеграфное ведомство, сооружая линию связи с восточного побережья полуострова на западное, проложило от Петропавловска до села Болыперецка дорогу протяженностью в двести километров. На нее и намеревался попасть Глеб.

Кое-где на колею выбегал отчаянный куст красной смородины или жимолости — камчатской «вишни». Тогда Глеб, не останавливаясь, только протянув руку, захватывал гроздья спелых сочных ягод и набивал ими рот.

За холмами открылась дельта речки Авачи. Тундра стала топкой. Но дорога, благоразумно нырнув в сторону вулканов, снова посуху заюлила меж камней. На другом берегу Авачи село Елизово. Село большое, дома как в Петропавловске, крытые тесом, корьем и железом.

Елизово будто вымерло. Все — и малые, и старые, и даже собаки — на реке: лосось шел на нерест. Страдная пора! Рыбу заготавливали впрок, на всю зиму. Глеб подъехал к нехитрой плотине из кольев, жердей и хвороста. Возле нее на батах — лодках-долбленках — работали рыбаки. В плотине — ее называют запор — несколько проходов. По ним рыба попадала в небольшие огороженные решетками участки. А отсюда ее крючьями выкидывали в лодки.

Над рекой шум, смех. Это вовсе не тихая рыбалка на среднерусской речке. Тут азарт! Парни подгоняли к берегу баты, полные шевелящейся живой рыбы. Женщины обезглавливали лососей, распластывали и вывешивали сушить. По всему берегу протянулись юкольники — навесы с жердями в несколько рядов.

Икрометание лососей происходит один раз в жизни и обязательно в реках или озерах. Мальки подрастут и уходят в океан, чтобы возвратиться в свою колыбель уже взрослыми рыбами. Вымечут икру и погибнут. Глеб видел их, потерявших силу, избитых о бесчисленные камни, с изменившимися уродливыми телами, но все еще стремившихся к верховьям реки, чтобы дать жизнь потомству…

Частушка, которую пропели звонкие голоса женщин, перебила размышления Глеба. Он знал, что мурками называют приезжих с материка. В Елизове жили потомки русских казаков-землепроходцев. Обличьем они не отличались от коренного населения — ительменов: это результат смешанных браков. И хозяйство смешанное — рыба, соболь, крошечные огороды. О русской славянской старине села, которое раньше называлось Старый острог, свидетельствуют редкие ныне имена: Ксенофонт, Клион, Ион, Венедикт, Канон… А от казацкого звания тут остались лишь красные околышки у фуражек. Речь русская, но с путаницей в шипящих, которые больше произносят как «с» и «ц».

Глеб расспросил рыбаков, как держаться, чтобы пройти на перевал Начикинский косогор.

…С юга вздымаются лесистые сопки, с севера, будто крепостная стена, — Ганалы, Ганальский хребет, увенчанный гранитными пиками, по-здешнему востряками, стеной падает в долину. В обход по западным отрогам с незапамятных времен проложена тропа. На нее-то и хотелось попасть Глебу.

Дорога все уже и уже. В тени, в низинах, — застоявшиеся лужи, на солнцепеках — пыль. Возле небольшого селения Коряки она круто повернула налево, на запад, и запетляла по падям. Сверху из-за темно-зеленого бархата растительности они кажутся бездонными.

Сильный ветер. Секрет прост: через ущелье свободный проход с Охотского моря к Тихому океану. Геологическая «труба»!

Прошло три дня, как велосипедист покинул город. Возле крутой сопки он заметил парящее марево. Оказывается, там били горячие ключи. Возле них балаган и углубление наподобие ванны. Вероятно, занеможивший охотник приходил лечиться. Километров через тридцать опять ключи. Подземные воды тут смешивались с речными, и Глеб блаженствовал, улегшись на пороге, где встречались течения. Живительная вода: встал, будто заново родился! Усталость как рукой сняло. Ключи на карте назывались Малкинскими.

Начался подъем в горы. Карабкаешься по крутизнам, гольцам и вот сверху видишь перед собой ядовито-зеленую долину. Это высокогорная Ганальская тундра. Она раскинулась почти на сотню километров и лежит в чаще высоченных горных отрогов. До Ганальских востряков теперь рукой подать.

Скалы, которые издали казались одинаковыми, обрели формы. Одна напоминала крадущегося человека, вторая — вставшего на дыбы медведя, в стороне камень поменьше, похожий на собаку. Законченная картина медвежьей охоты.

Массивы хребтов расходятся веером. Не случайно этот горный узел назван Вершиной Камчатки: здесь скат на обе стороны полуострова. В Ганальской тундре начинаются многие реки, некоторые текут в Охотское море, другие — в Тихий океан. Река Камчатка, в долину которой направился Глеб, впадает в Тихий.

Тропа убитая. Колея ее глубока. Приходится иногда сходить с велосипеда, чтобы вытащить из спиц клок травы или прутик карликовой ивы, — прицепится тоненькая плеть, иногда метра два длиной, а на конце торчком миниатюрная крона.

…Что там виднеется впереди? Сначала Глеб подумал, что стога сена. И только разглядев пучки шестов, понял, что это юрты. А справа, на зеленом отроге, словно россыпь серых камней, оленье стадо. Иногда ветер доносил потрескивание сталкивающихся рогов, щелканье копыт…

Велосипедиста окружила толпа черноглазых широкоскулых людей, одетых в красочные потрепанные одежды. Мужчины и женщины в пестрых, сшитых из ровдуги — оленьей замши — кафтанах, из-под которых выглядывали подолы украшенных мехом и бисером передников и ровдужные штаны. Это были эвены.

На Камчатке из коренных северных народностей живут ительмены, коряки, чукчи. Эвены, которых раньше называли ламутами, появились на полуострове последними, в 40-х годах прошлого века. Они сюда переселились с охотского Севера и заняли свободные долины в центральной части Срединного хребта.

Эвены только что прикочевали в Ганальскую тундру. В горах меньше комаров, лучше оленям. Готовь сколько надо юколы: кругом реки. Истоки их так близки, что лосося можно живым из реки в реку перенести.

Поздно вечером в честь гостя танцевали норгали.

Мужчины и женщины медленно-медленно пошли вокруг костра. На женщинах одежда ярче, богаче и звонче. Именно звонче. Каждый шаг эвенки, особенно если она асаткан — девушка, отзывается звоном. На передниках, которые называются нел, бряцают подвески — кольца, металлические бляшки, колокольчики и даже цветные камушки.

Хоровод, подчиняясь ритмичным ударам бубна, убыстрял или замедлял движение. Танцующие при этом приседали друг перед другом, поводили плечами, бедрами, покачивали в такт головами. Гул бубна и мелодичный звон бубенчиков на нелах, шуршание бус, яркие костюмы танцующих, гибкие ритмичные движения — все это слилось в единую симфонию. Часто слышались слова, похожие на придыхание, — это со стороны танцующих, а зрители дружно вторили: «Норгали! Норгали!»

Танец изображал жизнь оленя. Вот табун спокойно пасется… Вот он мчится от опасности… Табун устал, он идет все медленнее и медленнее. Вот спит. И снова утро!.. Танец становится стремительнее, движения смелее, рисунок жестов изящнее. Звонче и звонче подпевают бубну нелы, выше поднимается костер. И декорацией этому удивительному, уходящему в далекое прошлое танцу-спектаклю служит тундровая даль, обрамленная кружевами заснеженных скал.

После норгали снова уселись в юрте чаевать. Хозяйка достала из кожаных мешочков чашки и мелко наколотый сахар.

— Приезжай к нам на зимнюю стоянку, — подсел к велосипедисту эвен с худощавым энергичным лицом. — Мы картошкой угостим.

— Айя, айя! Мекран! — восхищенно покачала головой женщина, подававшая чай. — Хорошо, сладко!

— Мы ее в прошлом году первый раз посадили, — продолжал худощавый. — Нам учительница показала, Елизавет Орлова. Знаешь?..

— Когда она к нам на Быструю ехала, пурга лютовала. Три дня в юртах сидели. Приехала Елизавет. Поглядел шаман и сказал: «Из-за нее пурга. Священный Алией — это сопка — не любит, когда баба-по тропе едет, да еще русская. Она не понимает, что духа задобрить надо: бросить кусочек юколы, листик табаку…»

— На зимней стоянке у нас школа есть. Хорошая школа! Для нее большую юрту построили из лиственницы — эссаг по-нашему. И печка в школе железная. Помню, разожгли ее, а пол горит. Что делать? Елизавет помогла. «Надо, говорит, камни под печь положить, а вы ее на голый пол поставили». Смешная, не поймет, где взять камни, ведь они священны?.. Тогда я на теплую речку Уксичан сходил, достал со дна несколько камней. Спрятал от духов в мешок и принес в школу. Как же, надо учиться, а без огня все буквы на языке замерзают.

Что, думаю, Елизавет с камнями будет делать? А она их по одному засунула под каждый угол печки, потом разожгла в ней костер. И верно, больше пол не горел, ав школе и тепло, и дыма нет. Не то что в юрте. Все стали ходить в школу — и ребята, и старики.

Елизавет студент была, она всех в книгу записывала — перепись народов северных окраин делала. Знаешь?..

На следующий день Глеб пробивался через заросли шеламайника. Эта сажённая трубчатая трава растет по десяти сантиметров в день. С ней соседствует крапива, тоже необычайно рослая, множество разных лопухов — в травяном «лесу» легко заблудиться…

Тропка пересекала бесчисленные речки, ручьи. Они всю дорогу бежали Глебу навстречу и вдруг стали попутчиками: направились вниз, на северо-восток, к океану. Вскоре обозначилось и русло реки Камчатки — своеобразной «Волги» полуострова.

Долина раздвинулась. Среди зелени поблескивали зеркала озер, речные петли — кривуны. По обеим сторонам синели хребты.

Глеб решил идти вдоль берега. Протоки, заваленные плавником, корягами и телами погибших лососей, наводили на грустные сравнения. Нет, это, конечно, не Великая с ее песчаными пляжами, плесами и нежным воркованьем на стремнинах; это мутный горный поток, дышащий холодом, с берегами, где трава как деревья, а деревья — карлики. Шагая по отмелям, перебираясь через хрустящий под ногами пересохший валежник с велосипедом на плечах, форсируя вброд протоки, Глеб все-таки держался главного русла. С каждым десятком километров река становилась шире, спокойнее. Спокойнее становилось и на душе.

Снова пошли березовые перелески, распрямился ивняк. Луга суше и обширнее. Стали попадаться одинокие могучие тополи, а потом и их рощи. Места настолько удобны для жизни, что, кажется, сейчас из-за соседней кущи выглянет большое село… Но ничто не напоминает о человеке.

Комары, которые и днем не давали покоя, к вечеру стервенели. Глеб с отчаяния забирался в высокую траву и лез сквозь нее, сметая таким способом наседавшую мошкару. Но стоило на секунду остановиться — и снова гуд крылатых кровопийц. Тут уж не до привалов. Только вечером выручал костер. К утру от ночного холода зубы начинали выбивать дробь, волосы сырели от росы, а то и покрывались инеем. Днем жара! На Камчатке так и говорят: «Что сопка, то своя погода».

Камчатская долина, закрытая хребтами от ветров, славится теплым летом. С давних пор тут пытались сеять хлеб. Глеб как раз приближался к селу Милькову, где когда-то осели хлеборобы. Еще при царице Анне по ее указу сюда привезли крестьян из Сибири, с Лены, вместе со скотом, зерном. Привезли и позабыли. Пробовали сибиряки выращивать и ячмень, и пшеницу, но ранние заморозки губили урожай. Тогда переключились на рыбу и соболя. О похвальном намерении хлебопашцев свидетельствовал лишь каменный круг для размола зерна — жернов, оставшийся от недостроенной мельницы.

Река Камчатка у Милькова разливается на несколько рукавов. Ее мутные воды бегут почти вровень с берегами. А на берегах тундра и лес. Отсюда до устья реки пятьсот километров.

Глеб, устроившись на камне, смотрел, как молодой плечистый камчадал мастерил из цельного ствола тополя лодку — бат. Парень ловко подбрасывал тесло — маленький топорик, похожий на стамеску, выстругивая сердце-вину дерева. Тут же на подпорках стояло еще несколько недоделанных батов. Они были залиты водой, в середине между бортами вставлены распорки-клинья.

Камчадал ловко орудовал теслом.

— Раньше-то каменным приходилось, — заметил он, польщенный вниманием.

— Как же каменным? — спросил Глеб.

— А сердцевину-то выжигали. Топоры железные уже на памяти дедов появились. Когда ительмены увидели, как русский топор дерево валит, напугались: «Наш лес сгнил, однако».

Плотник оказался секретарем местной комсомольской ячейки Владимиром Подкорытовым. Он поведал Глебу, что местная ячейка под нажимом попа чуть не распалась. За то, чтобы ее сохранить, не распускать, голосовало на собрании всего три человека, причем двое просили не заносить их фамилии в протокол, боясь расправы. Подкорытов же сам вписал свою фамилию и на следующий день снова сколачивал молодежь…

Владимир попросил Травина провести лекцию, поговорить с ребятами.

Собственно, лекции не получилось, был просто душевный разговор. Сидели на берегу реки, возле батов, и мечтали, как здесь загудят тракторы, как долина покроется полями, а может быть, и садами. К сведению нетерпеливого читателя можно добавить, что уже в 1936 году большая группа мильковских колхозных хлеборобов была награждена орденами за высокие урожаи зерновых. Ныне же Мильковский район снабжает семенами пшеницы и ржи даже Охотское побережье материка.

Рассказал Глеб и о плане своего путешествия.

— Бери мой старый бат, — предложил Подкорытов. — На нем доплывешь до устья.

— Сумею ли? — усомнился Глеб.

— Научишься, — сказал Подкорытов и вместе с Травиным полез в долбленку, захватив длинный шест.

Управлять лодкой оказалось делом сложным: неловкое движение — перевертывалась. После трех купаний экзамен был сдан.

— Спасибо, друг! — сказал Травин. — Но как я верну бат?

— Оставь в Усть-Камчатске, скажешь, что Подкорытовых. Нашу фамилию знают.

23 октября 1928 года, зарегистрировавшись в Приморском крайкоме комсомола, Глеб Травин выехал на Хабаровское шоссе.

Позади окрестности Владивостока с пенистыми гребнями волн за береговой чертой. Обступила зелень — причудливое смешение растительности: березку обняли назойливые южане лианы. Вынырнув где-то из-под плакучей кроны, они лихо перебросились на яблоню китайку. По соседству с костром переспевшей рябины чернели гроздья винограда, дерево бархат с нежной легкой корой и корявый дуб, северная жимолость и легендарный лимонник: пососи его крошечные плоды — и усталость прочь…

Удивительная тайга! В лощинах зеленеет хвощ — зимняя пища кабанов, следы их то и дело пересекают пыльную дорогу; где-то далеко в падях слышно, как ревут изюбры, бессчетно вспархивают из-под колес фазаны.

Солнце пекло по-летнему. Очень тихо, ничто не шелохнется.

Глеб, усевшись возле ручья под низкой корявой березкой, скинул майку и с наслаждением стал окатывать грудь, шею пригоршнями холодной воды. Внимание привлекла бегающая тень. Глеб поднял голову… и как пружина отскочил в сторону, схватив на ходу ружье…

Среди листвы березки шевелился странный толстый сук.

«Удав?!» — мелькнуло в голове.

Пресмыкающееся обвилось вокруг ствола, его кольца почти не выделялись на коре. Вытянувшись на метр, страшилище раскачивалось, словно готовилось к прыжку.

Раздался выстрел. К ногам стрелка свалилась первая «дичь». Нет, то был не удав, а громадный полоз, тоже одна из причуд дальневосточной тайги. Полоз безобиден. Но откуда это знать Глебу, впервые увидевшему двухметровую змею…

Чем севернее, тем мягче рельеф. Сопки переходят в увалы, холмы. А у города Спасска уже степь с озерами и болотцами.

Похолодало. Пролетели на юг птицы. Вскоре начались дожди. Речушки вспухли, загремели, разлились. От шоссе осталась лишь телеграфная линия. Вода от сопок и до сопок.

В такую погоду в начале ноября путешественник въехал в Хабаровск. Точнее, вошел: отказали скаты. Конструкция их, вероятно, не рассчитывалась на раскисшую дорогу. Покрышка и камера представляли единое целое и крепились на ободе вентилем. Проколы чинились просто — обертывались изоляционной лентой. Но, намокнув, шины начали пробуксовывать на ободах, и вентиль вырывался «с мясом». Глеб приобрел в Хабаровске новые шины обычной конструкции со съемной камерой.

И снова в путь. Что день дождливый, ничего: выезд в дождь, говорят, к счастью. Да вот поднялся Амур. Река в это лето выходила из берегов пять раз, будто стремясь оправдать свое старое название Черная река. По улицам Хабаровска плыли стволы деревьев, мусор, заборы…

Паром не ходил. Как переправиться? Надежда только на железнодорожный мост. Охрана разрешила Глебу перебраться на противоположный берег. Но проложенный рядом с рельсами тротуар настолько узок, что вести в руках тяжело груженный велосипед невозможно. Самое безопасное — перенести сначала машину, а вторым заходом — груз, медленно, но верно. Велосипедист посмотрел на уходящую вперед трехкилометровую галерею ажурных металлических арок, потом на двухплашечную дорожку под ногами и, толкнув велосипед, решительно взмахнул на седло.

Тот, кто бывал в горах и пересекал по висячему мосту ущелье или жался к скале, двигаясь вдоль нее по тропинке, может легко представить, какая требовалась выдержка, чтобы ехать строго по прямой над ревущей бездной…

А потом снова по залитой водой колее, или по обочине проселка, или сквозь чащобу. Каждый сук норовил кольнуть, схватить за воротник, каждый корень бросался под колеса, чтобы остановить, сбить, запутать… В особо трудных местах приходилось мастерить перелазы из шестов и веток. В деревушках остолбенело дивились на полуголого парня, который на леденящем ветру быстро крутил мускулистыми ногами педали велосипеда.

Осенняя распутица отстала где-то под нынешним курортом Кульдур, только начинавшим свою жизнь. Километров сто лез Глеб через тайгу по узенькой дороге, похожей на тропу, чтобы взглянуть на горячие чудо-источники. Открытием их люди обязаны, как говорит легенда, оленю, который пришел на ключи заживлять рану и привел за собой по следу охотника… Курорта в современном смысле там в 1928 году еще не было, но печать уже имелась. Ее-то и поставили путешественнику в паспорт. В Кульдуре он прибавил к своему костюму заячьи перчатки, натянул шерстяное трико.

Ударили морозы. Травин часто перебирался с покрытых кочками и колдобинами дорог на затянувшиеся льдом речки, стремясь выдержать западное направление. Таким «шоссе» послужила, в частности, Зея. В среднем течении этот левый приток Амура почти параллелен железнодорожной линии, уходя от нее километров на сто пятьдесят. Глеб не ожидал ничего хорошего, поворачивая от города Свободного на север по незнакомой реке. Но в его планы как раз и входило на первом этапе похода испытать себя в самых трудных условиях.

Молодой лед, чуть прикрытый снегом, а кое-где и вовсе голый, позволял ехать на предельной скорости. Опасны полыньи, но они выдавали себя парящим маревом. Дни стояли тихие. С низких, покрытых лесом берегов сбегали на реку тропы. Вблизи больших сел они сливались в торные, раскатанные до блеска дороги. Если такое село попадалось к вечеру, Глеб оставался на ночь, если нет — устраивался там, где заставало время. Железный режим — основной принцип, которого придерживался велосипедист: двигаться в любую погоду по 10–12 часов в сутки, питаться два раза в день. Пить тоже только утром и вечером.

Ночлег в тайге. В сибирском селе этим никого не удивишь. В лесу всегда можно найти удобную, широкую, как стена, корягу с навесом из корней; с избытком тут мягкой хвои на постель, вволю дров — расщепляй любой смолистый пень. Короче, на пружинистой хвойной кровати, устроенной между корягой и костром, будешь ночевать, как на пуховике…

Сложнее с пищей. Но в деревнях на любой таежной заимке за крестьянским столом находилось лишнее место для путника. Такова уж она, чудесная русская «нерасчетливость», которая, как хорошо заметил друг А. С. Пушкина путешественник Федор Матюшкин, «называется от Камчатки до Петербурга гостеприимством». Если же не было поблизости жилья, то выручал меткий глаз, сноровка следопыта. И не так уж беден сибирский лес, чтобы не отпустить смельчаку рябчика, глухаря, а то и зайца. Голодным Глеб ложился крайне редко…

Через неделю, проехав семьсот километров, велосипедист прибыл в районное село Зея, расположенное километрах в полутораста к северу от железной дороги. Русло реки тут сузилось. Оно забито сугробами, пузырилось наледями. Селения попадались все реже. Добравшись до Якутского тракта, Глеб спустился по нему к станции Невер и поехал вдоль магистрали.

Ветры, трескучие морозы и бесснежье — это Забайкалье. Песчаная, чуть прибеленная снегом равнина с прямой, как стрела, дорогой. В метель воздух вместе со снегом несет песок.

Кожа на лице путешественника задубела, волосы стали еще пышнее и гуще.

Ох уж эти волосы!

— Послушайте, что за странное украшение у вас на голове? — спросили путешественника в Читинском горисполкоме.

— Во-первых, шапки не надо: у меня жесточайший режим экономии, — пытался отшутиться Глеб. — А во-вторых, это своеобразный паспорт: уж ни с кем не перепутают.

— Паспорт все же лучше иметь настоящий, — не принял шутки служащий, просматривая печати в регистраторе. — Что же касается поповской гривы, — продолжал он наставительно, — то я бы на вашем месте ее сбрил.

При этом он погладил выпачканной в чернилах ладошкой свою лимонно-желтую лысину. Травин едва сдержал улыбку.

— Видите ли, — сказал он спокойно, — мне так удобнее, с длинными волосами. Надеюсь, я тем самым не нарушаю каких-либо обязательных постановлений горисполкома? Если нет, то прошу вас, не задерживайте меня. Я спешу.

Но задержаться все же пришлось. Нет, не по метеорологическим условиям: не было ни песчаной бури, ни бурана. Просто дотошный служащий послал-таки запрос в Петропавловск. Ответом он был чрезвычайно огорчен.

— Поезжайте дальше. Пишут, что вы в самом деле путешествуете.

«Что ж, закалка нервов тоже входит в программу», — подумал Глеб.

Служащий стал много любезнее и даже объяснил причину своей недоверчивости:

— Тут с год назад некто Поляков проходил, тоже путешественник, только пеший, так он жалобы собирал у населения. Говорил, Калинину несет…

— Да, это неприятно, — посочувствовал Глеб, поняв собеседника. Через минуту уже горько раскаялся: его буквально поволокли обедать, снабдив каким-то особым талоном.

За столом ожидала любопытная встреча.

— Рад познакомиться, — встал худощавый усатый старик, когда лысый представил Глеба. — Вы четвертый путешественник, с Которым мне выпала честь говорить… Но всем им не повезло. Я тоже бывший циклист.

— Да? — весело ответил Глеб, которого поразила церемонность.

— В 1905 году через Читу проехал верхом на лошади офицер Дмитрий Павлович Басов в сопровождении ординарца Федора Володина, — вместо разъяснения начал старик. — Они ехали из Маньчжурии в Петербург. Насколько мне известно, переход был успешным. Но, увы, Дмитрий Павлович погиб в первую мировую войну на фронте. В 1911 году здесь проезжал ваш коллега, то есть тоже велосипедист, Онисим Петрович Панкратов. В Чите он задержался: товарищи, с которыми он ехал от самого Харбина, не захотели продолжать кругосветный пробег. Он молодец, поехал дальше один и обернулся вокруг земли.

— В 1913 году, — подсказал Травин.

— Да. Но знаете ли вы далее. Панкратов после своего знаменитого путешествия окончил авиационную школу и отправился добровольцем на фронт. Два года войны для него прошли удачно. Он заслужил храбростью офицерский чин, был награжден крестами Святого Георгия всех четырех степеней. И вот в июле 1916 года на него напали в воздухе четыре немецких самолета. Этот бой для Панкратова был последним. Он погиб… — старик посмотрел на Глеба, любопытствуя о впечатлении от своих рассказов.

— Позвольте-с еще один пример, — сказал он. — В июле 1914 года к нам в Читу прикатил из Владивостока автомобиль. Да, да! На машине была бронзовая марка: «Русско-Балтийский вагонный завод в Риге». Колеса с деревянными спицами, открытое магнето, ацетиленовые фонари. Но это был первый русский автопробег на русском автомобиле по маршруту Владивосток — Москва. Вел машину офицер инженерных войск гвардии штабс-капитан Александр Головачев. Он занимал пост начальника автомобильной команды при инженерно-строительном управлении крепости Владивосток. Познакомился я и с его спутниками — военным слесарем Александром Корышевым и корреспондентом газеты «Русское слово»… э-э, фамилию, простите, забыл.

С севера, будто крепостная стена, — Ганалы Авачинская сопка Глеб Травин Перед отъездом в путешествие Зима в сибирской тайге Сколько ни гляди, кругом лишь степь да степь, изредка на ней зачернеет юрта пастуха

Судя по их рассказам, поездка с самого начала была очень трудной. Владивосток они покинули весной. Ну а дороги — то грязное месиво, то гати… Местами Головачев вынужден был ехать по железнодорожному полотну. И все-таки гонщики добрались до Читы, то есть оставили позади самую трудную часть пути. Дальше уже сибирские накатанные тракты и еще лето… Короче, удача! Ну, что же думаете? Через три дня после их приезда в Читу телеграф принес весть: Германия объявляет войну России. Головачев и Корышев скорее на поезд и обратно в часть. Автомашину погрузили на платформу, и за хозяевами. Поход сорвался…

— Ничего. Я в судьбу не верю, — встал Глеб. — Во всяком случае, если не повезет, непременно сообщу вам для пополнения коллекции.

— Что вы, что вы! — запротестовал старик. — Все образуется, как говорил известный герой…

Вскоре Глеб колесил уже по проселкам Даурии. В конце января нового, 1929 года показались гольцы Хамар-Дабана — восточной каменной ограды Байкала. Дорога пошла через горы вдоль реки Селенги.

Травин решил не огибать озеро. От села Кабанска, вблизи которого железнодорожная магистраль поворачивает на юг, он двинул прямиком через озеро.

«Славное море священный Байкал!»

Ледяной покров испещрен торосами — красноречивое свидетельство битвы Байкала с оковами зимы. Глеб прислонил к одной из ледяных надолб велосипед и сфотографировал эту картину. Как же, первые торосы…

Снега мало, оттого дорога лишь угадывается. Проехав километров двадцать, Глеб заметил впереди движущиеся точки и вскоре нагнал небольшой обоз.

— Здравствуйте, товарищи!

Возчики, одетые в тулупы и огромные дорожные валенки, уставились на велосипедиста, на его трусы, легкую куртку и обнаженную голову.

— Здравствуй, коли не шутишь, — ответил один за всех, теребя заиндевевшую бороду. — Откуда такой смелый?

— С Камчатки.

???

Ничто не могло заставить поверить рыбаков, что он добровольно отважился на этакое путешествие.

— Ведь так и здоровья лишишься, — сетовал старший. — С приисков, поди, бежишь, пропился вдрызг?

И только паспорт-регистратор убедил рыбаков, что рассказ — истина.

— Ну ладно, прощайте. Думаю сегодня выйти к железной дороге.

— К Листвянке? Так и мы туда. Вот омуля везем. И зачем тебе в Ледовитый океан? Оставайся с нами рыбу ловить. Чем наше море хуже?

— Рассказывают, — ввязался в разговор второй возчик, — там, где Селенги устье, потайной ход в Ледовитый океан. Через него и нерпа сюда пришла.

— Брехня. Наше море само по себе, — обрезал старший.

— Мне пора, — стал прощаться Травин.

— Ишь ты, шустрый! Постой-ка, — хлопая на ходу рукавицами, дед потрусил к саням.

— Никишка, дай-ка копченого омулька, — говорил он. — Тпру!.. Простимся как надо. Раз уж лихое дело задумал, так ветер тебе в спину, — говорил старик, взволнованно тряся Глеба за руку. — А это, парень, возьми с собой для сугрева, — и бережно извлек из-за пазухи поллитровку водки. — Мы обойдемся, а тебе надо. Да и баргузин, чуешь, поддувать начинает…

— За пожелание спасибо, а вино ни к чему. У меня зарок, — улыбнулся Глеб. — До самой Камчатки только воду, да и то два раза в сутки.

— И чего человек казнится? — покачал головой дед, все не отпуская руки путешественника. — Прощай, друг. Может, и встретимся. Я из роду Париловых, арефьевские мы. Дай бог, чтобы пофартило…

Через десяток минут возы рыбаков снова казались точками.

Других встреч на Байкале не было. Поздно вечером Глеб прибыл в Листвянку — поселок, раскинувшийся у подножия поросших кедром горных отрогов. На другом берегу Ангары, у истоков которой и приютилась Листвянка, станция Байкал.

В первый раз Травин увидел сибирское озеро-море год с небольшим назад из окна поезда Москва — Владивосток. И не только увидел. Во время остановки, несмотря на осеннюю пору, попробовал искупаться. Тогда на Байкале гуляли волны, он властно ревел и швырял чуть не под колеса рыхлые шапки пены. Глеб кинулся в клокотавший накат прибоя и испытал чувство охотника, встретившего могучего, дотоле неизвестного зверя: любопытно, и жутко, и хочется немедля помериться силами…

Ночевать Глеб остановился на Байкальской озерной научной станции. Сотрудник ее — близорукий толстяк — был влюблен в озеро.

— Наша станция очень молода, — рассказывал он вечером за чаем. Открылась только в прошлом году. Теперь музей создадим… Байкал заслуживает собственного исследовательского института. Озеро — загадка. Споров о его прошлом было много: одни говорят, что озеру семьдесят миллионов лет, а другие — двести миллионов… Пять тысяч видов животных, причем многие обнаружены только в Байкале, и больше нигде. В общем самое глубокое в мире, самое богатое живыми организмами, самое чистое, самое загадочное!..

— А что это за причалы с арками на берегу? — спросил Глеб.

— Это тоже байкальская эпопея. До того как были сооружены туннели, Транссибирская магистраль прерывалась в Листвянке. Поезда отсюда переправлялись на другую сторону на пароме или, правильнее, на ледоколе с рельсовыми путями. Этакая махина с четырьмя трубами! Брал двадцать семь груженых вагонов. Два с половиной часа — и поезд на той стороне, на станции Танхой. Но ледокол сгорел в гражданскую войну, а береговые сооружения стоят вроде памятника…

— Слушайте, а как бы вы посмотрели на такое: объехать на велосипеде весь бассейн вашего озера. Здорово!

— Еще бы, — научный сотрудник снял очки и стал покусывать дужки. — Триста рек в него впадают и только одна вытекает — Ангара. И озеро ничего, справляется с такой бухгалтерией, балансирует… Так как вы сказали: объехать весь бассейн, то есть и реки. Чудесно. Только на это не хватит жизни.

Белоснежная лента зимней дороги от Иркутска до Красноярска кружит бесчисленными петлями возле железнодорожной линии. По обе стороны сплошная тайга.

Путешественник много снимал. На старых, потертых кадрах фотоаппарата «кодак» заломы и мари, непроходимые чащи. А вот вид тайги с вершины горы: бескрайнее море, зеленое и зимой, дышащее морозным здоровьем и солнцем. И в самом деле, никаких простуд, хоть мерзнуть приходится часто.

Своеобразный край! Суровые, сдержанные люди, деревни в одну улицу, протянувшуюся на версту. Беленые горницы, в которых не найдешь пылинки. Никаких фруктовых садов, зато зимняя ягода облепиха, сладкая и сытная калина, зато медовое сусло, приправленное сухой клубникой. И не всегда в доме богато, не всегда половики шерстяные, а скатерти гарусные, но всегда в любом доме рады гостю… Такова она, неразговорчивая, работящая, хлебосольная моя Сибирь!

Тракт, то раскатанный, гладкий и блестящий, то просто колея, пробитая парой полозьев. Если буран, то и последний след теряется. Кое-где дорога перебита снежными увалами, гряды идут на десятки километров. Едешь, как по волнам, ныряя из ложбины в ложбину. Разбег рассчитывай так, чтобы инерции хватило перелететь через следующий намет. А по обе стороны обрывы.

…Разгон, взлет! И Травин увидел ствол кедра, лежащего поперек тракта…

Удивительная вещь — самообладание перед опасностью. Когда ее видишь за версту, то столько колебаний смущает твою волю. Но вот она неожиданно выпрыгнула перед лицом, и достаточно мгновения, чтобы принять самое правильное решение…

Глеб рванул руль и перед самым деревом загремел вместе с машиной под откос. Обрыв не столь велик, но когда каждый метр измеряешь синяками и шишками, расстояние как-то невольно увеличивается.

И первая мысль: «Велосипед!» Цел, вот он, торчит в сугробе.

Хватаясь израненными в кровь руками за деревца, путешественник стал выбираться.

Послышался отчетливый скрип саней.

— Но-о! — раздалось совсем рядом.

Из-за поворота вынырнула кошева.

— Куда спешите? — окликнул Глеб сидящего спиной к лошади возницу.

— Уф! Вот напугал, — поднялась в санях закутанная по самые глаза в суконную шаль женская фигура. — Ты… вы кто? — повернулась говорившая, увидев полураздетого, покрытого царапинами человека. — Эй, в подштанниках, кто такой, говорю?! — резко повторила она вопрос, хватая из-под ног ружье.

— Положите эту штуку. Лучше подумаем, как вам через завал переправиться.

— Тоже завал! — успокоилась девушка и, спрыгнув с саней, обошла упавшее дерево. Заметив ободранный велосипед, уже дружелюбно сказала:

— Сам-то хорош, воткнулся, поди, в комель, — и принялась распрягать лошадь.

— Вам помочь?

— Ишь, как на танцах: спрашивает.

Наломав хвои, сделали помост. Глеб взял за оглобли кошеву и перетолкнул ее через ствол.

— Здоровый, — похвалила девушка. — А ты все-таки кто такой?.. Едешь с Камчатки через весь СССР?! Ой, интересно! Давай к нам… Комсомольцев соберу. Клуб у нас новый, в церкви открыли.

— Поехали. Только я на велосипеде: теплей, — согласился изрядно продрогший путешественник.

— Как хочешь. Опять хлопнешься. Ха-ха-ха!

Паря по сено поехал, Паря за угол задел. Переметник оборвался — Паря с возу полетел, —

озорно затянула сибирячка.

Полтора месяца занял у Травина путь от Байкала до сказочного сибирского богатыря «брата полярных морей» Енисея. Преодолены последние километры снежных наметов, и за вечнозелеными соснами и кедрами над замерзшей рекой изогнулся ажурными фермами красавец железнодорожный мост. Там, где он заканчивал свой полет, на высоком яру, разметался по взгорьям и овражкам большой беспорядочный город Красноярск!

Медленно проезжая по улицам, Травин дивился встречавшимся на каждом шагу контрастам. Рядом с тяжелым белокаменным собором приютился за кованой оградой терем-теремок, изукрашенный от завалинки до конька причудливым деревянным кружевом. Кажется, этот терем только что сошел с самоцветного полотна Васнецова. Слева от него высится безвкусный трехэтажный «доходный» дом, сляпанный в купеческом стиле. А вот целый квартал роскошных особняков, принадлежавших до революции лесопромышленникам, хлеботорговцам, владельцам золотых приисков и скупщикам пушнины. И все это окружено приземистыми домишками, подслеповатые оконца которых ревниво прикрыты от чужого взгляда толстыми ставнями.

Но уже расправлял плечи другой Красноярск — центр огромного Приенисейского края; от Тувы на юге до островов Северной Земли протянулся он. Шагал к той умной жизни, которая, по пророческим словам Чехова, должна озарить берега Енисея…

Кончилась Восточная Сибирь. Дальше до самого Урала — великая Западно-Сибирская низменность.

Принимали Глеба хорошо. Иногда он даже успевал выступить с рассказом про Камчатку, про свое путешествие. Не обходилось и без курьезов. Такой случай произошел вблизи городка Боготола.

Поздно вечером в снегопад Глеб набрел на сторожку путейского обходчика. Хозяин глядел подозрительно на лохматого гостя, одетого в странный костюм, и неохотно согласился принять на ночь.

Утром, когда уселись за пельмени, он хмуро заметил:

— Всю ночь из-за тебя не спал.

— Почему? — удивился Глеб.

— Разбойник, думал. Вон и топор уж приготовил. Хорошо, что ты ни разу не поднялся.

Глеб рассмеялся.

— Я же документы показал.

— Документы документами, а что на уме, неизвестно…

Теперь Глеб двигался навстречу весне. В начале апреля подъехал к Новосибирску. Первое, что увидел издали, — цилиндрическая бетонная обойма нового элеватора. Обь в ноздреватом льду, забереги как реки. Сибирский молодой гигант еще не осмеливался перешагнуть через реку, туда, где в наше время раскинулся промышленный район Кривощеково.

Отсюда крутой поворот на юг, в степи.

С момента выезда из Владивостока прошло полгода. Все это время велосипедист пробивался через распутицу, метели… Неуклонно выдерживал жесточайший режим: с рассветом подъем, минуты на то, чтобы привести себя в порядок, умыться до пояса водой или обтереться снегом, смотря по условиям ночевки. Завтрак, осмотр велосипеда, и в седло. Ни папиросы, ни чарки водки, никакой дополнительной одежды и, как всегда, собственная шевелюра в качестве головного убора. Закаленный организм не поддавался простуде.

Спортсмен был бодр и полон сил. Ну а как себя «чувствовал» его велосипед?..

Первый ремонт Глебу пришлось произвести в Хабаровске — заменить скаты с бессъемными камерами на обычные. Очень сложно было крепить их к американским дубовым ободам. Но ничего, применился. В Забайкалье в шестидесятиградусный мороз хрустнула педальная ось — поставил запасную. Реконструировал и крепление передней вилки, уж слишком громоздкое. Шатуны и педали держались, втулки тоже. Практичным и надежным оказался педальный тормоз, в то время новинка. С его помощью Травин легко спускался с любой горы. Не подводили также конуса и шариковые обоймы, подогнанные очень хорошо.

Велосипедист совершал переходы независимо от погоды. Остановки там, где застала ночь. Пища самая нетребовательная, в основном дичь, которую добывал охотой.

«…При встречах с населением проводил беседы о Камчатке, популяризировал советский спорт и велотуризм, — писал в кратком отчете Глеб Травин. — Во избежание пышных встреч и проводов в дальнейший путь на отдых останавливался поздно, а выезжал рано утром. Повсюду имел самый радушный прием. Никаких денежных расчетов за питание не учинял, всюду был на положении гостя. А там, где в этом была необходимость, выдавал расписки, которые по договоренности оплачивали местные органы Советской власти, но такие случаи единичны и отмечались».

В паспорте-регистраторе под печатью исполкома городка Ладейное Поле сделана чернилами пометка: «Выдана пара ботинок».

За Иртышем, через который велосипедист переправился в Семипалатинске, раскинулись казахстанские степи. Покрытая еще кое-где плешинами снега равнина дышала весенней свежестью. Бинокль, пролежавший почти всю Сибирь в саквояже, здесь стал необходим. Но сколько ни гляди, кругом лишь степь да степь. Изредка на ней зачернеет войлочная юрта пастуха-казаха, проплывет россыпь овечьих отар или верблюжье стадо.

Старый Сергиопольский тракт на Алма-Ату, вблизи которого уже намечалась стальная трасса Турксиба, высох и пылил. С каждым днем все глубже в пески. Привычка, выработанная в сибирской части пути, утолять жажду два раза в сутки теперь пригодилась. Глеб легко переносил жару, и если уж встречался ручеек «сверх программы», то только купался в нем или умывался.

Досыта насладился водой, когда подошел к Балхашу, к его восточному берегу. Тихо, пустынно. За зарослями тростника водная гладь, а на ней ни паруса, ни лодки. Единственный признак жизни — юрта на холме. Там выстроилась семья степных кочевников — казахов и смотрела с любопытством на пришельца с машиной.

Юрта — это уже праздничный отдых!

В кибитке, покрытой со всех сторон кошмами, уютно. Уставшее тело блаженствует на мягких подушках, поданных хозяйкой.

Глеб тянул из деревянной чашки айран — кислое овечье молоко. Чашка очень большая, и он, не допив, выплеснул остатки.

Вся семья окаменела. Глебу навсегда запомнился тяжелый взгляд казаха из-под насупленных бровей. Он сразу понял, что совершил какую-то грубую, непростительную ошибку. Погасло радостное чувство и у него, и у хозяев, которые только что рассказывали о Балхаше, о том, что он вовсе не такой уж пустынный: на северной стороне живут рудокопы, имеются рыбалки, даже пароход ходит…

Глеб осквернил обычай. Вылить молоко — у казахов это так же, как в русском крестьянском доме швырнуть на пол хлеб — самое дорогое, освященное великим трудом богатство… Надо уважать обычаи всякого народа; теперь это Глеб понял особенно ясно.

Первого мая он прибыл в Талды-Курган: прямые, утопающие в садах улицы, арыки и шумная река Каратал — одна из семи, в бассейне которых раскинулась область, названная еще в старину Семиречьем.

Навстречу ему деловито шла пожилая казашка с улыбчивым скуластым лицом. Она взглянула на путника, и, очевидно, вид загоревшего до черноты полуголого мужчины, восседавшего на тяжелом исцарапанном велосипеде, показался настолько диким, что ее густые черные брови поднялись до самого цветастого платка.

У дверей своих домиков, на которых алели праздничные флаги, судачили молодые женщины в кокетливых войлочных и бархатных шапочках. Лица у всех были открыты.

«Где же восточный «домострой»? Где же закутанные до глаз в черные покрывала женские фигуры?» — думал Травин, проезжая в сопровождении вездесущих мальчишек по праздничным улицам.

Так что же это, Восток или не Восток?

Недоумение рассеялось лишь после обстоятельной беседы в городском Совете. Заведующий отделом — казах, к которому Травин зашел отметиться, — тоже, оказывается, служил в полку имени Воскова и даже участвовал в боях полка с белогвардейцами в Карелии. Поэтому беседа была по-особенному теплой.

— Садись, друг. Приветствую тебя в нашем цветущем городе, — сказал сослуживец, подавая сильную руку. — Наш город — твой город. Живи, пожалуйста, сколько пожелаешь…

Узнав, что Травин занимался на Камчатке электрификацией, заведующий даже языком зацокал от удовольствия:

— Слушай меня, оставайся. Жилье дадим. Жениться захочешь — сам твоим сватом буду. Чем наши девушки плохи? На коня птицей взлетит, гикнет — только пыль заклубится. Плясать пойдет — столетний старец и тот на месте не усидит… А как бешбармак из барашка приготовит — язык проглотишь. Слушай, я сам недавно женился… Почему улыбаешься? Несерьезный ты человек немножко.

— А что, у вас женщины лиц не закрывают? — спросил Глеб.

— Казахский народ всегда был кочевым народом. Наша жизнь в степи, в седле проходила. А представь всадницу, закутанную в паранджу, скачущей за табуном. Смеешься? Вот теперь смейся, я не обижусь… Казахская женщина, — продолжал восковец, — если надо, дикого жеребца усмирит и против волка с одной камчей выйдет… А верность супружеская от паранджи не зависит. Правда, мусульманский обычай закрывать лица и у нас признавали. Только наш народ немножко обманывал Магомета. Видел, у пожилых женщин шея и подбородок белыми платочками прикрыты? Вот тебе и паранджа…

Термез. Самый жаркий город Средней Азии. Термометр показывает пятьдесят градусов.

Травин планировал остановку на сутки: надо подремонтировать велосипед и, откровенно говоря, тянет… попариться в настоящей бане. Такую он заметил в городе.

На юге вечер наступает сразу, без обычных для центральных районов сумерек. Кажется, только светило солнце, а сейчас уже небо полно звезд и темнота такая, что, только встретившись нос к носу с человеком, угадываешь его силуэт.

Узкий извилистый переулок напоминал коридор. Завернув за угол, Травин неожиданно столкнулся с какой-то тенью в халате и в высокой иранской шапке.

— Который час, скажите, пожалуйста? — вкрадчиво спросила тень, заступая дорогу.

Травин посмотрел на циферблат.

— Двадцать три часа.

— Вы приезжий?

— Да.

— А откуда?

— Издалека, — несколько раздраженно ответил Глеб, которому надоела эта анкета в темноте.

— Зачем сердиться, зачем обижаться? Для твоей же пользы спрашиваю… Курить хочешь?

— Спасибо, не курю.

— Ты сначала послушай, а потом отказывайся. Я не простой табак предлагаю, а за-граничные папиросы. Понял? Контрабанда, высший класс!

Глеб железной хваткой берет спекулянта за плечо.

— А ну-ка, пошли.

Тень бешено вырывается, но Травин волочет жулика к светящимся окнам казармы пограничников.

— Слушай, ты, псих, — рычит уже на чисто русском языке спекулянт. — Отпусти!

Глеб слегка приподнял его и продолжал идти.

— Я-де пошутил. Никакой контрабандой не занимаюсь. Не веришь? Вот пачка, посмотри.

В комендатуре выяснилось, что мужчина действительно под видом «заграничных» торговал папиросами ташкентской фабрики. Его отвели в «холодную», которую в термезском климате правильнее было бы назвать «горячей».

Спустившись с кавказских гор, Глеб от Орджоникидзе — столицы Осетии — направился к Грозному. Справа на краю долины виднелись две горные цепи: дальняя, с крутыми скалистыми вершинами, и ближняя, округлая, покрытая густым лесом. С левой стороны поднимался Терский хребет с ровной, словно срезанной, вершиной, с пологими пожелтевшими от жары склонами.

Город Грозный — центр нефтяной промышленности Северного Кавказа — выглядел по-рабочему деловито. На отрогах и в долинках вздымались многочисленные нефтяные вышки, а в самом городе дымились нефтеперерабатывающие заводы, заметные высокими куполами своих нефтеперегонных установок, блестящими цистернами, сплетением навесных трубопроводов. Даже мелкая и бурная речушка Сунжа и та покрыта темными масляными пятнами.

Глеб пересек город с запада на восток и, только уже повернув по мощенной крупным булыжником дороге к Терскому хребту, вспомнил о Лермонтове, Грибоедове, Бестужеве-Марлинском, Пущине, о Толстом — о тех, чья судьба, большей частью печальная, была связана с крепостью Грозной, основанной в начале прошлого века.

Дорога, перевалив хребет, пошла извилисто вниз, к Тереку. Здесь он уже не «воет, как зверь молодой», — широк и полноводен. По руслу виднелись песчаные косы и низкие островки, а по берегам, в пойме, кудрявилась лесная чаща. Ближе к воде в низинах камыш.

Глеб въехал в лес. Заросли терновника, алычи, бузины сменялись полянами, на которых разбросанно росли дикие груши и яблони, грелись одинокие могучие карагачи и дубы. Солнце, пробиваясь через буйную зелень, пересекало дорогу узкими лучистыми линейками. Оттого казалось, что сыплется косой световой дождь. Пахло зеленой свежестью, пели птицы.

Находясь уже на левой стороне реки, Глеб снова вспомнил о Льве Толстом, о его повести «Казаки». Даже подумалось, что сейчас вот выйдет из леса дед Брошка, обвешанный фазанами. Но на тропинке показался обыкновенный пожилой мужчина с парусиновой сумкой через плечо, в старой казацкой фуражке с околышком.

Глеб спрыгнул с велосипеда и поздоровался. Попутчик оказался почтальоном из ближней станицы Червленной. Очень разговорчивый, он вскоре все узнал о велосипедисте и даже о том, что тот мечтал увидеть деда Брошку, станичного друга молодого Толстого.

— Про Брошку не слыхал, — сказал казак. — А вот с Маришкой, которую описал Лев Николаевич, с ней могу познакомить.

— Марьяна?!

— Ну да. Ее теперь бабой Маришкой зовут.

За разговором незаметно дошли до Червленной — большой станицы с улицами, усаженными пирамидальными тополями.

— Эвон она, Маришка, — показал почтальон.

На крылечке обыкновенной казацкой хаты, огороженной тыном, с хозяйственными пристройками и с летней печью во дворе, которая топилась, сидела старушка. О ее глубокой старости сильнее всего свидетельствовали руки — иссиня-темные, высушенные работой, сквозь тонкую кожу проглядывала кисть. А голос оказался неожиданно молодым, звучным.

— Нет, я не здесь Льва Николаевича видела, — ответила она на осторожный вопрос почтальона. — До замужества я жила с родителями в Старогладковской, — показала она на восток. — А Лев Николаевич был у наших на постое… Каков собой?.. Да видный, веселый. На посиделки к девкам ходил. И со мной шутил… Потом уехал. Собирался вернуться. Да…

Старуха помолчала и, отсутствующе глядя темными глазами, добавила:

— Домашние его не пускали. Лишь перед самой смертью убежал из дома. Когда умер, так, говорят, у него в кармане нашли билет-то сюда, в Грозную… Не доехал, сердечный…

Так Глеб встретился с романтической юностью великого писателя, возможно, и легендой. Но ему тоже очень захотелось вместе с этой столетней казачкой поверить, что Толстой бежал от своих мук, противоречий, от чуждой ему благополучной усадебной жизни сюда, к простым людям, на Терек…

Травин проезжал станицу за станицей, более уже не останавливаясь. Станицы — бывшие острожки: три с половиной века назад поселились русские на левобережье Терека, образовав пограничную сторожевую линию южной Руси.

Вблизи Терека раскинулись виноградники, бахчи, сады и поля, прорезанные оросительными каналами. А на юг уходили волнами бугристые пески-буруны, поросшие пучками полыни, чебреца, ковыля, шарами перекати-поле. Местами в степи появлялись отары овец, табуны коней, силуэты одиноких верблюдов.

…Под Пятигорском снова поднялись горы. Утром показался желто-белый конус Эльбруса. Тут Травина постигло глупое приключение, о которых говорят «и смех и грех». На узкой дороге он встретился с быком. Красный велосипед обозлил животное, и Глебу совершенно неожиданно пришлось стать тореадором. О себе в данном случае он думал меньше, чем о машине. В результате велосипед цел, а у хозяина в кровь разбита нога… Миновав район Минеральных вод, Глеб направился на Кубань.

Шел август. Заканчивалась уборка хлебов, подсолнечника. Дозревала кукуруза. Казачки с укрытыми белыми платками лицами провожали удивленными взглядами полуголого коричневого от загара велосипедиста с немыслимой папуасской прической.

Вблизи железнодорожной станции Тихорецкой Глеба вновь ожидала любопытная встреча. На берегу тихой реки Челбаса выстроились ровными длинными шеренгами улицы казацких куреней. Дома похожи, как солдаты, отделены друг от друга правильными интервалами, с одинаково квадратными усадьбами. В каждом квартале точно шесть усадеб. Улицы и переулки одной ширины…

Возле беленого кирпичного здания школы суетились ребятишки — сажали молодые тополя. Тут же был и учитель — невысокий, худощавый, уже пожилой человек.

Путешественника сразу окружили. При слове «Камчатка» быстро подошел и учитель.

— Здравствуйте! Я ведь тоже с Камчатки. Работал в Милькове и на западном побережье, в селе Кихчик. Почти полтора десятка лет. Лучшие молодые годы! Остались ученики… О Новограбленовых не слыхали?

— Как же! Я хорошо знаю Прокопия Трифоновича Новограбленова. Учительствует в городской школе и председатель краеведческого общества.

— Видите! — торжествующе поднял руку учитель. — Это я посоветовал ему поехать в Томск, в учительский институт. Родители боялись… Прокопий первым из коренных камчадалов получил высшее образование. Сам-то я попал на Камчатку в 1911 году. Бежал из России по политическому делу. Помню, сошел с парохода. В одной руке чемодан с книгами, а в другой — футляр со скрипкой, и все богатство. До Милькова семнадцать дней на нартах добирался… Но не жалко. Мы, учителя, тогда были и главными советчиками, и агрономами, и даже врачами…

— Врачами? — переспросил Глеб.

— Да. Мне вот пришлось одному охотнику-ламуту ногу ампутировать. Случайно прострелил. Пуля раздробила кость. А на сто верст ни врача, ни фельдшера. Хорошо через наше село проходила новая телефонная линия. Связался с Петропавловском, с больницей. Мне сказали, чтобы срочно отнимал ногу, и разъяснили как. Обрезал кожу, сухожилье — нога отпала. Позвонил опять.

«Неправильно, — сказал врач. — Надо по колено».

И снова забрались двое на ламута, держали его, покуда я обычным острым ножом заканчивал операцию. Культю перевязал чистым полотном, а сверху затянул лохтачьими ремнями. Это, наверное, была первая операция по телефону, но человек остался жив…

В Милькове метеостанцию открывал, пробовал огурцы и помидоры выращивать. Здесь вот тоже виноград испытываю. И еще историю станицы пишу, в 1910 году ее основали. Чернозем до двух метров. Нынче колхоз «Путь к социализму» организовали…

Чувствовалось, что человеку многое хочется рассказать, но подходили к околице.

— А знаете, приятно услыхать, что мои ученики помогают строить новую Камчатку, — снова вернулся учитель к камчатской теме. — Желаю вам счастливого возвращения. — И уже вслед: Меня звать Рыжук Григорий Емельянович…

Немногим более месяца понадобилось Глебу, чтобы проехать с Кавказа до Москвы. Позади остались Крым, куда путешественник переправился из Ростова, Украина и области Центральной России. Он спешил на север. Видел мало. Все подчинено скорости. Нигде никаких задержек. И все же теперь поездка казалась чистейшим отдыхом: нет препятствий, сравнительно хорошие дороги, нормальная температура…

23 сентября у Рогожской заставы в Москве постовой милиционер остановил велосипедиста.

— Ваши документы, — произнес он традиционную фразу, поднеся руку к козырьку.

Раскрыв протянутую книжку в кожаном тисненом переплете, страж порядка впал в недоумение:

— Вы с Камчатки?.. И все на велосипеде?!

— Да. Почти год как оттуда.

— Куда же теперь?

— На Чукотку.

— На Чу-кот-ку?! Прошу извинить за задержку, — благожелательно пошутил милиционер и опять-таки традиционным жестом дал «зеленую улицу».

В Высшем совете физической культуры, куда зашел Глеб, чтобы зарегистрировать проделанный маршрут, его замысел пройти Северным путем вызвал улыбки.

— Я этого не представляю, — заключил товарищ, ставивший печать в паспорте. — Да и зачем такой сверхсложный переход? Какая польза от него? Да и сможете ли?

Ох уж эти рассудительные благожелатели!

— Вы говорите так, точно я приехал сюда не с Камчатки, а из Тулы.

— Но согласитесь, что велосипед совсем непригоден для полярного путешествия?

— Главное, по-моему, в том, чтобы человек был пригоден. Вот и проверим…

Состоялись и другие, так сказать, деловые разговоры.

— Автодор организует автомобильный пробег Москва — Владивосток. Пойдут три форда. Для связи намечено взять еще мотоцикл. Может быть, попробуете договориться?

— Нет, — решительно отклонил предложение Глеб. — Я попрошу у вас металлические обода для колес, а то у меня нестандартные. Если, конечно, можно.

Глебу были выданы и обода, и комплект запасной резины.

Через два дня после выезда из Москвы показался Псков!

И вот он едет по Петропавловской улице. И вот блеснула река Великая.

«Почти как на Камчатке», — невольно улыбнулся Глеб, вспомнив свои раздумья на палубе «Астрахани» в Тихом океане.

Он едет, и не улицы развертываются перед ним, а годы детства, отрочества, юности.

…Ботанический сад с остатками древней крепостной стены. Стена раздоров, — вспоминает Глеб. — Традиционное место, где сводили счеты реалисты, гимназисты и учащиеся духовной семинарии.

В старину у этих стен не раз останавливались иноземные захватчики. Город грудью защищал лежавшую за ним Русь. Но Псков был и хлебосолен по-русски. На знаменитые псковские ярмарки съезжались и татары, и латыши, литовцы и эстонцы, и даже китайцы… Псковский лен-долгунец, который и доныне называют северным шелком, пользовался большим спросом. Особенно много его шло в Англию. Псковский снеток в изобилии вывозился с Чудского и Псковского озер во все концы России…

Про все это Глебу когда-то рассказывал учитель Яков Никандрович Никандров. Где они, вечера у костра на берегу Великой, разговоры о путешествиях, о звездах, о будущем?

Любимый учитель! С годами память теряет постепенно одного человека за другим — знакомых, близких; они уходят в сумерки прошлого. И только он, любимый учитель, тот, кому ты подражал во всем — от манеры носить фуражку до взглядов на жизнь, незабываем…

Луга, Гатчина, Ленинград… Автор предвидит недовольные возгласы некоторых читателей:

— Хорош гусь! Как быстро проскочил. Что?! Он уже вытолкнул своего велосипедиста за ленинградские заставы?!

Автор готов принести любые извинения за эту торопливость, которая — и это еще усугубляет его вину перед любителями обстоятельных описаний — допущена сознательно. Но погодите винить. Вспомните, уважаемый читатель, сколько раз вы слышали о Харькове, Курске, Орле, Туле… Да нет, пожалуй, такого пункта на магистрали Москва Ростов-на-Дону, который бы не описан подробно. Конечно, в 1929 году трасса выглядела иначе, но и об этом говорилось сотни раз.

А столица наша Москва! А чудесный Ленинград! Тома рассказаны о них… И конечно же, Глеб Травин за те короткие часы, что провел в Москве, успел побывать на Красной площади и, конечно же, любовался панорамой Кремля, испытывая, как всякий истинный сын России, радостный трепет сердца в груди…

Карелия. Последний этап к Полярному кругу. Узкая дорога огибает громадные гладко отесанные древними ледниками валуны «бараньи лбы», крадется вдоль голубых до сказочности озер, кружит по гатям, проложенным через зыбкие топи.

На выручку пришел мороз, он сковал и болота, и озера. Спеша, Травин где можно спрямляет путь. Вовсю использует ледяной «асфальт».

— Куда тебя несет? — кричали с берега в селе под Кемью.

…Молодой лед выгибался волнами под велосипедом. Глеб прислушивался к тревожному гулу сельского колокола за спиной.

Пронесло!..

Между озерами пробирался по гористым перемычкам-тайболам.

…Шумели над тропами высоченные сосны, хранители удивительных тайн русской вольности. Шумели, будто славили смелость и прозорливость людей, первыми двигавшихся к берегам Студеного моря…

Вся зелень, уже покинувшая степи, сбежалась сюда, на берега Сыр-Дарьи Громадные массивы бугристых песков сменялись барханами, сыпучими горами Наконец, перед путешественником раскинулись темно-синие просторы Каспийского моря После песчаных пустынь линии Кавказского хребта поражали суровой грандиозностью Глеб Травин в Крыму Центральная Россия: поля, леса, перелески — все дышит свежестью

Селение в Болыпеземельской тундре, куда в мае 1930 года прибыл Глеб Травин, называлось Хабарове. Оно единственное на всем Югорском полуострове. Тут фактория Госторга, склад, несколько избушек и часовня. На зиму в Хабарове оставались только сторож да пекарь. Пекарня работала круглый год, снабжая сухарями и мороженым хлебом население Большеземельской тундры.

Сторожем был местный ненец Василий, а хлебопечением занимался архангельский житель Антон Иванович Зайцев. Он-то и отвез Глеба на радиостанцию «Югорский Шар».

Зимовщики на его поход смотрели по-разному: молодежь с восхищением, а пожилые неодобрительно. Особенно досаждал ворчанием врач.

Понятно, несмотря на все заботы, Травин чувствовал себя неловко. Каждый день мораль и перевязка обмороженных пальцев — сразу два мучения. Кроме того, терзала мысль, что находится на положении иждивенца.

Через десяток дней он уже занялся велосипедом.

— Куда собираетесь с такими ногами? — отговаривал врач.

— Вы же сами говорили, что гангрены я избежал потому, что находился в постоянном движении. Вот и дальше пойду. Получится что-то похожее на лечебный курс, — отбивался Травин. — Думаю, на Вайгач, на радиостанцию.

— На Вайгач?.. Ну, знаете, — развел руками медик.

Глеб снова перебрался в пекарню. Антон Иванович обрадовался. Хоть поговорить будет с кем: сторож-то по-русски не знал. Глеб тоже доволен. Он помогал Зайцеву колоть дрова, таял снег, даже научился ставить опару. Вечерами они разрезали по два десятка булок на сухари и клали их на листах в печку.

Пекарня старая, построенная еще во времена, когда в Хабарове была торговая база купца Сибирякова. Тут же сохранился и норвежский склад, который по старой памяти называли Сибиряковским. Этот поселочек был перевальным пунктом многих экспедиций. Он повидал и Седова, и Нансена, и Норденшельда, и Толля, и других славных полярных исследователей.

Глеб узнал и историю церквушки, домиков. Оказывается, в Хабарове в старину обосновался старообрядческий скит. Чтобы изжить «ересь», сюда лет пятьдесят назад из Соловецкого монастыря послали, а вернее, сослали семь монахов-миссионеров. Но ненцам было недосуг заниматься собственным «спасением». Как только купеческий корабль уплыл в Архангельск, они отбыли в тундру.

Священные служители остались одни. Они особенно не скучали. В качестве «христовой крови» запасли не традиционного кагора, а целую кладовую спирта… И вот рядом со скитом одна за другой появились шесть могил. История умалчивает, то ли упились и сгорели от спирта схимники, то ли их свалила цинга. Могилы седьмого нет. Хоронить его, очевидно, было уже некому… В словаре ненцев от этой миссии осталось выражение «нум да» — «подай, господи». «Подай» и «дай» — эти слова, вероятно, были основными в лексиконе святых отцов…

Отпраздновав на Ю-Шаре, как сокращенно назвали свою станцию зимовщики, Первое мая, Травин вскоре отправился через покрытый льдом пролив на остров Вайгач.

Слава о том, что Травин зимой пересек на «железном олене» Болыпеземельскую тундру, уже гуляла по всем становищам. О его походе рассказывали с такими подробностями, словно кто-то сопровождал каждый шаг велосипедиста, начиная с устья Печоры. Это действовал тундровый «беспроволочный телеграф» передачи из уст в уста новостей. «…Сидит на спине «оленя» и за железные рога держится» — вроде присказки.

Сельцо стало шумным и многолюдным. Сюда для сдачи пушнины, добытой за зиму, один за другим приезжали с семьями оленеводы и охотники. Ставили чумы и начинали торг. В обмен на меха мешками закупали сухари, плиточный чай, табак, запасались новым оружием и патронами, посудой, мануфактурой.

В Хабарове прибыл представитель Госторга. Антон Иванович выдавал каждые сутки по возу белых пшеничных караваев. В подмастерья он взял молодую ненку, учил ее печь хлеб. Сам собирался к осени домой, в Архангельск.

Стоял полярный день. Солнце круглые сутки согревало прибрежную тундру. Желтым пламенем горел полярный мак, голубели поля незабудок, белели, розовели тысячи разных цветов.

Все побережье заполонено стаями пернатых. Носились над волнами красноносые, с виду неуклюжие тупики, стремительные белокрылые чайки, гагары… Птицы гнездились на отвесных скалах или просто на сухих холмах в тундре. Бескрайние дали, прозрачен воздух, как осколки неба — озера…

В середине июля, когда пролив стал очищаться ото льда, в его северной части показался дымок. Корабль! На радиостанции сказали, что это пароход «Сибиряков». На нем прибыла геологическая экспедиция.

С парохода к поселку подплыла шлюпка. Из нее высадилась совсем юная кареглазая девушка в шляпке и с желтым кожаным чемоданом.

— Я сюда фельдшером, — сказала она сбежавшимся на берег ненцам.

Девушку проводили в кочевой Совет, который располагался в часовне.

Ненцы, сидя на полу и спустив до пояса верхнюю одежду, вели неторопливый разговор. Главная тема — коллективизация.

— Работать вместе, помогать друг другу, школы строить, — говорил недавно побывавший в Архангельске председатель. — Советская власть даст боты с моторами, поставим большие дома.

— Баню построим, будем бороться с грязью, с болезнями, — прозвучал высокий голос.

Собравшиеся обернулись к стоявшей у двери фельдшерице, тоненькой, с русой длинной косой.

Покачали головами: смелая девка!

— А железные олени будут? — крикнул кто-то из молодежи, посматривая на Глеба.

— Конечно, — ответил велосипедист. — И мотоциклы, и аэросани, и автомобили…

— О-о, целое стадо! — рассмеялся любопытствующий, необычайно рослый ненец. — И ягеля такому олешку не надо.

— Тебя никакой олень не поднимет, хребет ему сломаешь, — заметил сосед.

Все рассмеялись.

Травин подсел к фельдшерице.

— Вас как звать?

— Клава… То есть Клавдия Васильевна, — поправилась девушка. И добавила: — Меня направил Комитет Севера.

Тут же на собрании решили выделить под медпункт один из домиков, тот самый, в котором когда-то жили монахи.

Глеб вызвался показать девушке поселок. Подошли к будущей больнице.

— Да это что же такое?! — всплеснула руками Клава. — Даже печки нет. Грязища!

— Ну, помыть, выскоблить — ваше дело, — говорил Глеб, пригибаясь, чтобы не стукнуться о притолоку. — А печку — я помогу.

Рядом с пекарней валялись старые битые кирпичи. Глеб перетаскал их к медпункту, намесил глины и принялся за работу. Через три дня мастер, фельдшерица и пекарь опробовали печь. Дым пошел вверх, в трубу, — это было, по словам Клавы, самым главным.

Глеб из старых ящиков сбил полочки для медикаментов, оборудовал стол и даже нарисовал вывеску: «Медпункт». Он же оказался и первым пациентом: рана на левой ноге все не заживала.

Антон Иванович посмеивался:

— Неужто от такой девки уйдешь в путешествие, как она без тебя тут?

Глебу, и верно, нравилось в Хабарове. И не только потому, что появилась энергичная красивая девушка. Роднило его с селением и то, что с большим трудом добрался сюда, и его хорошо приняли, и что тут он впервые увидел полярное лето. Северный поселок стал уже очень по-домашнему близким…

Теплынь. Распушилась полярная ива. Земля пестрая от цветов и мхов — белых, зеленых, красных. Накипь лишайников даже на голых камнях. Торопливо поспевали ягоды. Пройдешь по тундре — следом тянется сиреневая полоса от раздавленной голубики. Налилась соком оранжево-красная морошка. Над карликовыми березками поднялись шляпки подберезовиков. Отойди чуть от поселка — и под ногами прошмыгнет темно-желтая пеструшка-лемминг, прогудит шмель, а то покажется даже бабочка. И всюду птицы. Только гуси притихли: линяли, попрятались с выводками среди озер.

Ближе всех к людям пуночки — полярные воробьи. Они копошатся возле домов, чумов. Отношение к ним, как в среднерусской деревне к ласточкам или скворцам, любовно уважительное. Эта птичка первой приносит в тундру весть о весне, о тепле, тем она и дорога северянам. За пуночками даже не гоняются собаки, хоть летом они безработные и на самообеспечении.

У Глеба все еще болели ноги, но оставаться в Хабарове до полного выздоровления он не мог. И так передышка затянулась. Он обновил одежду, сшил небольшую палатку из двойной бязи — все-таки укрытие. Она была скроена из восьми клиньев, каждый из швов закапчивался крепким шнурком. Глеб съездил на радиостанцию и передал пакет со своими записями и фотографиями.

— Отправьте, пожалуйста, с оказией в Псков, сестре, — попросил Глеб. — Выхожу дальше.

— И что понуждает? — покачал головой дежурный, записывая в вахтенном журнале:

«Путешественник на велосипеде Глеб Травин отбыл из Югорского Шара в дальнейший путь. Настроение бодрое».

— На днях сюда приходит ледокол «Ленин» с Карской экспедицией, — заметил он. — Там ученые. Посоветовались бы.

Глебу предложение показалось дельным. Он решил непременно побывать на ледоколе.

Карские экспедиции — групповые транспортные рейсы из Архангельска в устья Оби и Енисея — являлись важнейшим мероприятием в развитии арктического мореплавания. Первый советский караван организовали в 1920 году для переброски сибирского хлеба голодающему Европейскому Северу страны. Для этой экспедиции с трудом собрали около двух десятков судов. Моряки выполнили задание республики — доставили в Архангельск две тысячи тонн хлеба, много сала и масла. С тех пор карские экспедиции формировались ежегодно, обслуживая промышленными товарами север Западной Сибири до Енисея.

…Но как перебраться через пролив? — думал Глеб. Югорский Шар уже очистился ото льда. Ветер гонял взад-вперед лишь отдельные торосистые поля — тоже «последние тучи рассеянной бури». Нужен вельбот или хотя бы шлюпка. Ни того ни другого в Хабарове нет.

В прошлом году с дровами завезли нам какую-то поломанную посудину, — вспомнил Антон Иванович, относившийся к Глебу по-прежнему очень участливо. — Ты взгляни-ка. Она в сарае.

Раскидали дрова. Посудина — остов побитой корабельной шлюпки.

— Починить можно, — решил Глеб. — Только бы материал.

Еще порылись. Нашли несколько старых плах и горбылей.

— Где ты морским делам обучался? — спросил пекарь, увидев шлюпку уже обшитой.

— Как где? В Пскове. Это же порт Белого моря. Да, да! С Беломорья еще в одиннадцатом веке через карельские волоки доставляли соль в наш город. А уж из Пскова она расходилась по всей России-матушке.

Через неделю шлюпка была готова. Глеб ее проконопатил и просмолил. Вытесал весла. Поставил мачту. А из чего парус?

— Попробуй из мешков, — снова посоветовал Антон Иванович.

В общем то шлюпка вышла что надо. Но когда спустили на воду, скособочилась: мешковина своей тяжестью клонила ее на борт. Выход и тут нашелся: положили на дно балласт из камней.

— Попросите моряков. Пусть они поделятся медика ментами, а то у меня совсем мало, — обратилась к Травину с последней просьбой фельдшерица. — Вот здесь список. И берегите свои ноги.

Провожало велосипедиста все население поселка. Лавируя между льдинами, Глеб отгребся от берега. У многих дрогнуло сердце, когда косой темный парус затрепетал над волнами. Казалось, сейчас же первый вал захлестнет ботик. Но сильная рука крепко держала шкоты. Кормчий менял галс, и крошечная посудинка, подпрыгивая, благополучно взбегала на гребень опасной волны…

— Локомбой! До свидания, друг! — махали руками с берега.

Добрался человек с «железным оленем» до ледокола? Через сутки с Ю-Шара в Хабарово пришла успокоительная весть. Радист «Ленина» сообщал своему коллеге на берегу, что к ним на борт прибыл с велосипедом некто Травин.

Глеб в эту минуту стоял перед начальником экспедиции Николаем Ивановичем Евгеновым и рассказывал о себе.

Это было довольно интересное и, если бы другая ситуация, даже забавное знакомство. Опытнейший полярный деятель, автор первой лоции Карского моря, участник всемирно известного плавания через арктический бассейн на судах «Таймыр» и «Вайгач» в 1913–1915 годах с удивлением слушал рассказ молодого и, похоже, очень самонадеянного спортсмена.

— Итак, вы хотите проделать арктический переход, который, мягко выражаясь, можно назвать фантастическим как по организации, так и по транспортным средствам?

— Почему фантастическим? Насколько помню, велосипед имелся в последней экспедиции Скотта к Южному полюсу, еще в 1911 году.

— Вот именно в последней. Одна из причин, что она оказалась гибельной для Роберта Скотта, отважного и хорошо подготовленного полярника, заключается в том, что он выбрал не те средства передвижения: лошадей и моторные сани. Что касается велосипеда, раз уж вы напомнили о нем, то в экспедиции это была просто прогулочная машина для поездок по главной базе. И вообще, зачем вам ссылаться на такие примеры?

Евгенов несколько замялся.

— Вы хотите сказать, — догадался Глеб, — что я не исследователь, а всего лишь спортсмен. Так?

— Что-то в этом роде, — согласился Евгенов.

— Рассматривайте мой поход как спортивный, — согласился Травин. — А потом, если говорить по правде, то Амундсен, который всего лишь на четыре недели опередил Скотта в достижении Южного полюса, тоже ведь скорее решал спортивную задачу, чем научную. Вспомните его слова из дневника по поводу путешествия на полюс: «Наука во время этой маленькой прогулки должна была сама позаботиться о себе».

— Ну а опыт?

— Пройденный путь — достаточное свидетельство моего умения ориентироваться.

— Вы, молодой человек, начитались фантастических романов. Поймите же, баз дальше нет, питания нет. Радиостанция последняя на Диксоне. Я обязан вас задержать. Теперь я отвечаю за вашу жизнь.

— Если вы меня задержите, то усугубите мое положение.

— Вам предлагают остаться, — сделав ударение на «предлагают», Евгенов выжидательно замолчал.

— То есть бросить сделанное и отказаться от плана, — уточнил по-своему Глеб. Он подумал: «Хорошо, что не рассказал о своих ногах, тогда бы положение действительно усугубилось».

— Ведь девяносто девять шансов за то, что вы погибнете! — сверкнул стеклами очков начальник экспедиции. — Только один процент за вас.

— Ну вот, я один и еще один процент — вдвоем-то как-нибудь дотянем.

— Здесь не состязание в остротах, молодой человек, — раздраженно бросил Евгенов и с треском захлопнул паспорт Глеба, давая понять, что разговор закопчен. — Подумайте, и вы согласитесь со мной. Да, — остановил он Глеба. — Не читали ли вы «Гостеприимную Арктику» Стефансона?

— Знаком.

— Так и думал, — усмехнулся Евгенов. — Тогда возьмите в нашей библиотеке последнюю книжку Амундсена «Моя жизнь». Там он делает специальный разбор арктического «гостеприимства». Амундсен называет книгу Стефансона опасным искажением действительности. Путешествовать в Арктике, надеясь, по-вашему, на ружье и уду, равносильно самоубийству.

— Извините, но я кое-что испробовал уже сам.

— Прошу побыть у нас некоторое время, — сухо закончил разговор Евгенов.

В Карской экспедиции 1930 года участвовало более пятидесяти транспортных кораблей. Основная группа судов шла в Игарку — новый арктический порт — за лесом.

Движение в ледовых условиях обеспечивали ледоколы «Ленин», «Малыгин» и «Красин». Суда пробивались через все три пролива — Югорский Шар, Карские ворота и Маточкин Шар. Несколько транспортов направились вокруг Новой Земли, на северной оконечности которой — мысе Желания — в этом году устанавливали радиостанцию.

Во всей экспедиции только четыре корабля были советские, остальные — английские, норвежские, германские. На «Ленине» находился штаб экспедиции и несколько корреспондентов — советских и иностранных.

Полярный велосипедист заинтересовал всех. Глеб подружился с подвижным невысоким французом, который представлял какой-то парижский журнал. Разговаривали через пень-колоду: французский Глеб изучал в реальном училище. Парижанин даже сфотографировал путешественника, когда тот на велосипеде проезжался по палубе.

В знак расположения француз подарил Глебу визитную карточку

А путешественник взаимно свою

В просторной кают-компании, отделанной красным деревом и кожей, всегда было шумно. Глеба заинтересовал разговор, который вел Транэн с одним из русских капитанов-наставников. Он уловил конец фразы:

…Первая экспедиция, которая прошла Северным морским путем, была шведской.

Стоявший тут же англичанин обернулся и подтвердил:

— Иес. Барон Норденшельд Никс Адольф Эрик.

Русский капитан погладил седые усы и, обращаясь к англичанину, сказал:

— Член-корреспондент Петербургской академии наук, почетный член русского географического общества, уроженец российской части Финляндии Эрик Норденшельд действительно провел зверобойное судно «Вега» по Северному морскому пути. Но еще надо поспорить, кто вложил больше в эту экспедицию, Норвегия или Россия. Да-с!

Российское географическое общество наметило такую экспедицию в 1870 году. Была даже организована специальная Полярная комиссия, в которую вошли видные географы. Ознакомьтесь, если угодно, с обстоятельным докладом по этому поводу Петра Алексеевича Кропоткина… Да-да, того самого, который предвидел существование земли, позже открытой и названной именем австрийского императора Франца-Иосифа, имевшего к Арктике, вообще-то говоря, десятое отношение. Кропоткину в составлении доклада весьма помогли профессор Александр Иванович Воейков и академик Федор Богданович Шмидт…

И вовсе не случайно, как кажется иным, в экспедиции Норденшельда от нашего Географического общества участвовал русский офицер гвардии поручик Оскар Нордквист. В этом плавании он представлял Россию. На Нордквиста возложили ответственные задачи — связь с населением Севера, этнографические наблюдения, археологические исследования. Он участвовал в раскопках стойбищ исчезнувшего с Чукотки загадочного народа онкилонов. По окончании экспедиции его, как и Норденшельда, русское правительство наградило орденом Владимира, а Географическое общество вручило за особые труды еще и Золотую медаль. Нордквист во время плавания на «Веге» попутно сумел произвести ряд интересных наблюдений и над алеутами Командорских островов, и в Японии…

Вокруг говорившего постепенно столпились все, кто находился в кают-компании.

— А вопросы организации, финансирования, — продолжал капитан. — Общеизвестно, сколь энергично ратовали за освоение Севморпути передовые общественные деятели России. Вспомните Михаила Константиновича Сидорова и Александра Михайловича Сибирякова. Сибиряков не только филантропически одобрил идею экспедиции Норденшельда, но и оплатил треть ее стоимости. Мало того, он отправил с «Вегой» караван собственных кораблей. Два сопровождали «Вегу» до Енисея, а последний — пароход «Лена» — до Лены, где и работает по сей день.

Да, еще! В 1879 году, когда с Норденшельдом была утеряна связь — «Вега» остановилась на зимовку в Колючинской губе, опять же Сибиряков первым послал судно для ее розысков. А в следующем году сам отправился на шхуне через Карское море в устье Енисея…

— Нет, скажите, невежественные русские купцы в роли покровителей науки, — развел руками молодой иностранный корреспондент.

— Сидоров читал научные доклады в Англии, Германии и в странах Скандинавии, — холодно возразил рассказчик. — Он писал статьи о богатствах русского Севера, о доступности плаваний в устья Печоры, Оби и Енисея, утверждал премии за исследования, участвовал лично в походах. Его приняли в действительные члены почти два десятка научных обществ — русских и иностранных.

— Что касается Александра Михайловича Сибпрякова, то о его «невежестве», — с нажимом заметил капитан, — как вы изволили сказать, свидетельствует тот факт, что он окончил политехникум в Цюрихе и был блестящим экономистом. Прославленный зоолог Альфред Брэм, которому Сибиряков помог провести экспедицию в Западную Сибирь и на обский Север, вероятно, тоже сказал бы о нем нечто иное. Другого мнения и сам Норденшельд, которому Сибиряков дважды помогал организовывать полярные экспедиции: Норденшельд в знак уважения дал имя Сибпрякова острову в Енисейском заливе. Ну-с, и совсем не случайно, как вы понимаете, Советская власть назвала «Сибиряковым» отличный ледокольный пароход, с которым мы имели честь совсем недавно в Баренцевом море обменяться приветствиями…

Глеб внимательно слушал и в свободную минуту, когда страсти несколько улеглись, подошел к старому моряку.

— Хорошо вы рассказали о русских, о Сибирякове, о Сидорове. О Сибирякове особенно.

— Спасибо. Об Александре Михайловиче можно еще много говорить. Кстати, у него и младший брат, Иинокснтий, — любопытная фигура. В 1894 году, то есть уже после смерти Александра, он задумал крупную экспедицию в Якутию. Она так и вошла в историю исследований под названием Сибиряковской. Характерно, что Восточно-Сибирский отдел Географического общества составил ее почти из одних политических ссыльных. Отряды занимались не только Якутией, а охватили весь северо-восток Сибири. Вышло несколько томов обстоятельных экономических, этнографических и других исследований о чукчах, якутах, эвенах, тунгусах, юкагирах и коряках.

Нет, Иннокентий Сибиряков тоже был незаурядным человеком, и, конечно, здесь не обошлось без влияния старшего брата. Еще один, если угодно, своеобразный факт. Иннокентий Михайлович учился в Петербургском университете. Любимым преподавателем у него был историк приват-доцент Василий Иванович Семевский. По своим убеждениям Семевский был близок к народовольцам. За лекции по крестьянскому вопросу, которые были признаны министром просвещения крамольными, ему запретили преподавать в университете. Ну и что же, думаете, предпринял юный Сибиряков? Ему тогда шел двадцать пятый год; он предложил опальному приват-доценту заняться изучением положения рабочих на приисках Сибири. Финансовую сторону дела брал на себя. Семевский согласился и написал обстоятельный и реалистичный труд о тяжелейшей жизни сибиряков-приискателей…

Конечно, Иннокентий не имел такого размаха, как Александр Михайлович, да и характером много слабее. Нс дожив и до сорока лет, он вдруг ударился в религию. Мне думается, что его терзали противоречия; от них и ушел в мистику, так и умер на молении где-то в Греции…

На ледокол непрерывно стекались донесения из разных мест. Некоторые суда уже выходили из Карского моря на запад. Им прокладывал путь ледокол «Малыгин». Впервые в широких масштабах осуществлялась ледовая авиаразведка. Гидросамолеты базировались на острове Диксон. Большая карта в каюте Евгенова вся испещрена пунктирами полетов над Карским морем: от Югорского Шара до мыса Желания и от Диксона до Маточкина Шара.

Глеб обратил внимание на эту карту, когда зашел прощаться; он твердо решил продолжать путешествие.

— Итак, мы еще не знаем, как пройти в одну навигацию этот путь на ледоколе, а вы думаете в одиночку, — снова начал Евгенов.

— Во время плавания на «Вайгаче» и «Таймыре» нашим морякам пришлось совершить пеший переход, — продолжал он. — Вынужденный! В 1913 году, четвертого сентября, мы открыли Северную Землю. Но уйти не смогли: корабли зажало во льдах. Кончилась одна зимовка, надвигалась вторая. Тогда-то и решили пятьдесят человек команды отправить на материк. Пешком! Моряки прошли по льдам Карского моря триста километров, а затем еще пятьсот километров по Таймырской тундре до Енисея.

— Вот видите, — обрадовался Глеб повороту разговора.

— Но в переходе нам помог боцман Бегичев — знаток полуострова.

— Я тоже рассчитываю встретить людей.

Николай Иванович помолчал и предпринял еще попытку.

— Пишите в таком случае расписку, — он подвинул Глебу перо и бумагу.

— О чем? — не понял Глеб.

— О том, что с вами говорили, советовали. Что трудности вам известны и что ответственность лежит на вас самих…

Глеб молча взял ручку.

«Я, Глеб Травин…»

— Ладно, — остановил Евгенов. — В конце концов вы не мальчик, и, возможно, Арктика научит вас уму-разуму.

Можно, конечно, ругать этого человека за несговорчивость, называть безумством идею велосипедного путешествия по Арктике, но в душе нельзя было не восхищаться такой целеустремленностью и отвагой…

— Давайте детально ознакомимся с вашим планом, — Евгенов подошел к карте.

— Нет, ни в коем случае не огибайте Таймыр берегом. Зимой он совершенно пустынен. Не возражайте… Советую дойти с нашими пароходами до Дудинки на Енисее, а оттуда есть тропа на Хатангу… Далее, давайте поговорим о путях к устьям Оленека и Лены. Десять лет назад в этих местах я руководил гидрографическими работами… Напишу вам, если угодно, рекомендательные письма к некоторым знакомым.

— Так запомните, путь через Таймыр — с Дудинки на устье Хатанги, — дал последний совет Николай Иванович. — Желаю удачи!

Рано утром 28 августа Травин покидал ледокол. И команда, и корреспонденты высыпали на палубу.

…Только вчера тепло, электросвет, вкусные обеды, беседы в уютной кают-компании. А тут вой ветра, битый лед и близкая ночевка в снегу…

Позади прогудели три гудка. Прощальные.

Глеб согласился с предложением Евгенова доплыть до Диксона и направился к пароходу «Володарский», стоявшему севернее во льдах.

Вскоре скрылся двухтрубный силуэт «Ленина». На следующее утро северо-восточнее Глеб увидел мачты. Он поднял бинокль. Это был пароход. С наружного мостика за велосипедистом тоже следили, и, как только он оказался возле борта, сверху выбросили веревочный трап.

— Значит, в самом деле! — изумился старший помощник капитана, здороваясь с путешественником.

Через сутки ледяные поля, среди которых стоял «Володарский», начала ломать зыбь — отголосок далекого шторма. Судно, не дожидаясь ледокола, самостоятельно пошло по образовавшимся разводьям к открытой воде. Четырьмя днями позже на горизонте поднялись скалы острова Диксон.

В бинокль можно было разглядеть высокие мачты радиостанции, три небольших дома и вышку с колоколом. Остров вытянулся дугой вдоль таймырского берега, образуя глубоководную внутреннюю бухту.

Взгляните на карту, и вы поймете, почему приобрел такое важное значение этот небольшой островок, прилепившийся к северо-западной оконечности Таймыра. Видите, через Енисейский залив он непосредственно связан с великой сибирской рекой — основной магистралью колоссального хлебного, лесного и рудоносного района нашей страны. Диксоновский порт принимает и перерабатывает потоки грузов, идущих морем и рекой. Отсюда они расходятся по побережью и островам Центральной и Восточной Арктики.

Не менее важно и другое. Мореплавателям нашего Северного морского пути больше всего хлопот доставляют проливы Карские ворота и Вилькицкого. Они часто в разгар навигации оказываются забитыми льдами, и тогда движение приостанавливается. Как раз на полпути между этими проливами находится Диксон с его базой снабжения и ремонтными мастерскими. Корабли сюда заходят через узкий пролив Превен. Здесь они пополняются водой и топливом, спасаются от штормов.

Значение этого острова понимало даже царское правительство. В 1915 году тут была построена радиостанция — одна из самых сильных по тому времени. Небольшая воинская команда, обслуживавшая станцию, много сделала для расширения наших знаний об этом районе. Здесь служили честные патриоты, понимавшие свой долг. В 1918 году контрреволюционное северное правительство предложило диксоновскому гарнизону присягнуть на верность «единой, неделимой», грозя в случае отказа жестокими карами. В ответ полетели слова: «Вас не признаем, присягаем Советской республике, подчиняемся Ленину».

В летопись Диксона вписан и такой факт. В годы Великой Отечественной войны фашистский линкор «Адмирал Шеер», пробравшийся в Карское море, появился неожиданно на траверзе острова. Без предупреждения гитлеровцы открыли огонь, намереваясь вывести из строя порт и радиостанцию.

Ответ диксоновцев был столь решителен, что пират счел за лучшее ретироваться…

В бухте острова стояли на якорях два гидросамолета. На фюзеляжах большими буквами: «Комсеверпуть» № 1 и 3.

В домике радиостанции Глеб познакомился с командирами гидропланов. Одетые в морскую форму и одинаковые огромные бурки и шлемы, они внешне оставались очень разными. Борис Григорьевич Чухновский — среднего роста, сухощавый, а его товарищ Анатолий Дмитриевич Алексеев — круглолицый тяжеловатый блондин.

— Вы и есть полярный велосипедист? — начал после приветствий Чухновский.

— И сюда уже сообщили…

— Зачем, мы в воздухе услыхали. Рации на самолетах посильнее диксоновской.

— У нас самолет, у вас вездеход, — мягко улыбнулся Алексеев. — Собратья.

— А что? «Авиаэтажерки», пожалуй, больше походили на велосипеды, — заметил смеясь Борис Григорьевич.

Чухновский и Алексеев, как и Бабушкин, Иванов, были пионерами русской полярной авиации. «Рыцари северного воздухоплавания» — так их называли тогда. Чухновский еще в 1924 году первым из советских летчиков начал полеты по разведке льдов. Его самолет — двухместный гидроплан со скоростью полета в полтораста километров — был придан гидрографической экспедиции на Новой Земле. Наблюдателями летали Николай Иванович Евгенов и художник сподвижник Седова Н. В. Пинегин. Фотографировали, делали зарисовки.

В 1928 году Чухновский на самолете «Красный медведь» вместе с Алексеевым участвовали в спасении экспедиции Нобиле в Северном Ледовитом океане и разыскали на льду группу потерпевших крушение итальянцев. В следующем году Чухновский и Алексеев уже работали на Диксоне в составе Карской экспедиции. И вот снова здесь.

Летчики дали множество советов. На прощание сфотографировались.

— Так на каких координатах искать вас, если останетесь на зимовку? — улыбнулся Борис Григорьевич.

— Теперь до мыса Дежнева без остановки.

В Енисейском заливе дымил «Малыгин». Приведенные им транспорты грузились в Игарке. Молодой полярный город давал первый лес на экспорт.

Неприступная земля Таймыр — самая северная на Евразиатском континенте. Сколько раз о нее разбивался замысел мореплавателей проложить путь вдоль берегов Сибири. Только в 1878–1879 годах экспедиции, возглавляемой Э. Норденшельдом, удалось пройти эту трассу, да и то за два года с зимовкой. А первый сквозной рейс в одну навигацию совершил в 1932 году легендарный «Сибиряков».

Таймыр с уходящей за восьмидесятую параллель Северной Землей будто глухой стеной отделял западную сторону арктического бассейна от восточной, разрезая его судоходную часть почти пополам.

В советское время этот колосс был зажат, как говорится, в клещи. В 20—30-х годах началось планомерное освоение арктических морей. С запада наступали карские экспедиции, а так называемые колымские и ленские рейсы — тоже регулярные и крупные транспортные экспедиции — пробивались со стороны Берингова пролива, осваивая Колымо-Индигирский край. Вдоль этих трасс на берегах и по островам создавались гидрометеорологические станции, базы, фактории, порты.

Морские ветки постепенно удлинялись, приближаясь с двух сторон к Таймыру. Наконец их сомкнул исторический рейс «Сибирякова». Северный морской путь отныне превращался в постоянно действующую водную магистраль. Уже в навигацию 1933 года мыс Челюскин обогнули одиннадцать кораблей. К этому времени в советской Арктике было открыто более двух десятков полярных станций. Начали осваиваться и сухопутные пространства полуострова, на два века забытого наукой после выдающегося штурма Великой северной экспедицией 1733–1743 годов. Настолько забытого, что в середине XIX века всерьез обсуждался вопрос о возможности отдать в аренду всю территорию, прилегающую к среднему и нижнему течению Енисея, как совершенно бесполезную и лишь обременяющую казну…

В конце октября путешественник подошел к Пясине. Это самая большая река полуострова. На север от нее высится хребет Бырранга и полярные пустыни — голые глинистые пространства. На зиму даже дикие олени, а за ними и волки покидают тундру, расположенную за этой рекой. «Пясина самой природой огорожена от посягательств человека», — писал один исследователь в 20-х годах.

Только в 1936 году в Пясину с океана вошел караван речных судов с… паровозами и вагонами для строителей заполярного металлургического центра Норильска. Привел его прославленный енисейский капитан Мецайк. Следует добавить, что это тот самый Константин Александрович Мецайк, который привез в 1915 году из Красноярска на Диксон первую в этом краю радиостанцию.

Значит, Пясина. На блестящем, чуть запорошенном снегом льду играли алые блики полуденной зари. Велосипедист осторожно спустился на лед, потоптался на нем. Сел на машину и нажал на педали.

Позади середина. Выходить надо левее, где пологий берег. Он круто повернул руль и… грохнулся на затрещавший лед. Велосипед поскользнулся: подвели поношенные покрышки. А может, быть, и еще что — выяснять причину падения, барахтаясь в проруби, пробитой собственным телом, — занятие, конечно, несвоевременное…

Травин, вцепившись пальцами в острую кромку, стремился выбраться на лед. Вниз тянула одежда, отяжелевшие торбаса… Ни минуты на колебания, на сомнения. Одно неловкое движение — конец, затянет под лед. Как можно шире разведя руки, Глеб грудью оперся о кромку и вытолкнул вперед плечо. Еще толчок — еще десяток сантиметров. В воде остались только ноги…

Распластавшись на льду, путешественник полз, перебрасываясь с боку на бок и волоча за собой велосипед. Подняться рискнул лишь у самого берега. Как огнем жгло израненные в кровь лицо и дрожащие от напряжения руки. И только теперь почувствовал усталость, холод… и страх.

Всего можно было ожидать. Но оказаться вот так среди оголенного и леденящего безмолвия в разбухшей от сырости одежде это уж слишком.

В голове застучало: «Замерзнешь! Замерзнешь!» Голос чужой, далекий.

Травин подскочил и резко стянул торбас. Захлюпала вода и, сочась на снег, тут же превратилась в льдинки. Танцуя босой на снегу, он выкрутил чижи — меховые носки, взялся за свитер… Танец неописуем, главное в нем — максимум движений.

Наконец все выжато и мокрым надето снова.

Ни минуты промедления. Бежать, бежать!..

Мчась от реки, Глеб наткнулся на кочки. Ткнул одну — оленья туша, запрятанная в снег. Тут же горой лежали шкуры, или, как их называют на Севере, постели.

Понятно: нганасаны заготовили про запас мясо диких оленей. Почему на берегу?.. Осенью олени начинают переход на юг, ближе к лесам, где легче кормиться. При этом они переплывают многие реки. Охотники изучили маршруты кочевок и поджидают животных в местах широких переправ, бьют их в воде с веток.

«Это жизнь!» — обрадовался Глеб находке. Он принялся торопливо строить логово. Шкуры не гнутся, словно щиты. Несколько штук вниз, а сверху домиком. Для прочности закрыл еще снегом.

Как высушить одежду? Спички целы, но кругом ни былинки.

Осенила мысль!..

Если бы кто мог видеть! Сорокаградусный мороз, и голый человек в торбасах прыгает вокруг палатки, прикручивая к велосипеду скинутую одежду.

Нет костра, так высушит мороз! Глеб, оставив на себе только ремень с компасом да торбаса, забрался в меховую нору. Шкуры обжигали тело заиндевелыми ворсинками. И вдруг вспомнилось…

Купец Константинов, псковский хозяин отца, очень любил зимнее купание. Каждую зиму он строил на льду реки Великой сруб. Внутри делали прорубь. Ставили железную печку и даже диван.

Примчится Константинов, сбросит с себя все — и бултых в воду. Выскочит обратно, а кучер уже держит согретую над печкой доху. Накинет на купеческие телеса, посадит в кошеву — и домой. Благо от дома до купальни меньше версты.

Вот также как-то после пьянки подъехал купец. А дверь в купальню открыта. Кучер вбежал и обомлел. В черном окне проруби торчала из воды вихрастая голова. Держась за деревянный борт, мальчишка часто-часто перебирал ногами, стараясь держаться на плаву… Это был Глеб.

— Ах ты, пескарь, — ругался кучер, таща его из воды. Ну погоди! — Схватив на руки, вылетел на улицу, сунул в чем мать родила в медвежью полость…

И почему-то у Глеба в памяти на всю жизнь запечатлелось ощущение на теле покрытых инеем колющихся ворсинок. Вот и сейчас.

…Меховая палатка вроде спального мешка постепенно согрелась. Захотелось есть. «Сколько прошло времени?» — гадал Глеб. Часы-то после купания остановились. Бинокль и барометр совсем остались в Пясине.

Осторожно раздвинул негнущиеся шкуры. Солнце плавало над самым горизонтом. Морозище! Протянул руку к одежде. Белье почти сухое, и свитер хорош: вымерзли. Худо только с верхней меховой одеждой: малица как колокол и торбаса на ногах так и не высохли. Значит, будут пропускать холод и преть.

Оделся, размялся. Конура больше уже не манила. Отрезал мороженой оленины. Настругал тонкими пластинками и досыта наелся.

В ста пятидесяти километрах от впадения реки Хатанги в море Лаптевых, на ее правом берегу, расположилось село Хатанга.

…Середина морозного дня. Тихо. Солнце не показывается уже неделю. Над горизонтом только зарево. Заметенные снегом избы дружно топились.

«Раз, два, три, четыре…» — Глеб насчитал двенадцать седых дымков. Понятно, почему на севере размеры селения принято определять количеством «дымов» — нагляднее. Беспокойство Баранкина было напрасным. Глеб благополучно добрался до Хатанги. Шел и ехал по рекам.

Путь объяснили охотники на фактории: «Речка Боганида вытекает из озера Лабаз, впадает она в Хету; Хета течет в Катуй, а Катуй — в Хатангу…» Таймырский полуостров, переход через который занял два месяца, остался позади.

Первыми увидели Травина собаки и дружным лаем оповестили село. Захлопали двери.

Заместитель председателя райисполкома Федот Васильевич Необутов очень обрадовался приезду путешественника. Собственно, то, что Травин — путешественник, для него было маловажным: он сам всю жизнь кружил по побережью, пас оленей, рыбачил, ловил песцов. Правда, транспорт иной, но это уж дело хозяина, бежать ли за нартой или ехать на ней. С уважением отнесся Федот Васильевич к военному званию Травина, к тому, что он командир.

— Помоги, друг, организовать торжественное собрание. Завтра ведь тринадцатая годовщина Октябрьской революции, — говорил зампред, путая русские слова с эвенкийскими. — Есть у нас учитель, да больно молод. Председатель уехал в Якутск. Культбазу будем строить. Госторг уже открыли. Скупщиков как пургой смело. Куда только попрятались.

Село Хатанга в эту зиму стало административным центром одного из четырех районов Таймырского округа, образованного 10 декабря 1930 года. Округ назывался Национальным. Коренные жители — охотники и оленеводы, рыбаки — именовались пока еще по-старому: эвенки — тунгусами, саха — долганами, нганасаны — самоедами, как и ненцы, ханты — остяками и только якуты — якутами… До Октябрьской революции всему этому разноплеменному населению придавалось великодержавное обобщение «инородцы».

Пока шел разговор, в помещение райисполкома прибывал народ. Мужчины толпились вокруг гостя, а женщины жались у стен.

— Я местный учитель, — тряс Глебу руку юный паренек. — Выступите. Вы же столько видели.

Глеба и не требовалось так уговаривать. Оратор, правда, он неважный, но готов сколько угодно рассказывать о том, как поднимается страна, что делает Советская власть, чтобы лучше жилось трудовым людям…

Учитель переводил.

В заключение Глеб поведал о своем путешествии, о виденном на пути, о приключениях. Когда дошел до купания в Пясине, среди собравшихся то раздавались возгласы сочувствия, то такой громкий смех, что подпрыгивало пламя свечей. А учитель, узнав, что часы путешественника после пясинской «купели» стали барахлить, предложил свои.

— Вам нужна точность, а эти я с первой оказией в Якутск направлю, там починят.

Травину предстоял большой путь на Лену. Местные жители ездили туда, как правило, через тундру, пересеченную горными кряжами и большими реками Анабаром и Оленеком. Но пускаться в такую дорогу без проводника опасно. Надежнее все-таки по берегу.

Северяне не знакомы с русским обычаем «посидеть» перед дорогой. И когда назавтра велосипедист, наладив машину, вывел ее на реку, вся Хатанга оказалась на ногах. Каждому хотелось пожать руку человеку с «железным оленем».

— Держи на память, — протянул Глебу фотографию Необутов.

Правда, у него получилось «на вамят», но дружественный жест и снимок, на котором изображена вся семья — сам, жена и двое ребят, уточняли смысл подарка.

В Усть-Янске жили промышленники. Собственно, не они, а их семьи. Мужчины большую часть года проводили на Ляховских островах. Охотились там на песца, добывали Мамонтову кость. Бивней на островах видимо-невидимо, хоть и вывозят их оттуда вот уже две сотни лет. Да и на материке, по берегам рек, в мерзлоте порой обнажаются целые кладбища мамонтов. Реки уносят эти останки в океан или хоронят на дне. Такие могильники дали повод сочинить легенду про подземного зверя: «Когда идет он, то земля и лед вспучиваются буграми. А как выглянет из-под земли, дыхнет воздуха — так смерть…» Про зверя-великана Глеб слыхал и на Камчатке.

Охотники из села Камаки видели в Ключевском доле таинственные следы. Можно подумать, что зверь шел по еще не затвердевшей лаве, продавливая своей тяжестью ее корку. Лава остыла, и отпечатки окаменели. Каждая ступня с большую сковороду, а длина шага более метра. Гигант!

То, что это следы и ничто иное, подтверждает их удивительное однообразие. Зверь прошел будто вчера, обходя препятствия: крутизны, скалы, расщелины и другие опасные места.

Глеб тогда обратился за разъяснением к П. Т. Новограбленову. Краевед сказал:

— Я уже писал о следах этого неведомого зверя. Допустите, что их оставил мамонт.

— То есть как? — поглядел одуревшими глазами Глеб.

— Да так. У народностей Сибири сохранились предания о мохнатых зверях с длинными трубчатыми носами. Слово «слон» знать им неоткуда. Якуты, скажем, называют мамонта «водяным быком», а их соседи — юкагиры «подземным зверем». Что касается камчатского «неведомого зверя», то ительмены мне говорили, что это огромный медведь.

Профессор-зоолог Державин, который в 1909 году путешествовал по полуострову, усомнился в таком толковании: уж очень отпечатки велики. Но с каким еще великаном могли камчадалы сравнить медведя: медведь самый крупный зверь на полуострове. Нет, дело не в названии, а в том, что перед нами следы когда-то жившего существа. И возможно, действительно мамонта.

— Но мамонты не пережили последнего оледенения, — возразил Глеб. — Это общеизвестно.

— Не все ученые разделяют такое мнение, — сказал Новограбленов. — К тому же на Камчатке ледники некоторых районов вовсе не коснулись. Доказательством тому — роща грациозной пихты возле Кроноцкого вулкана. Других мест на земле, где бы это дерево росло, нет. Наша каменная береза тоже древнейший доледниковый лес. А орхидеи?! Вы их найдете возле горячих ключей… На Камчатке проходила бурная вулканическая деятельность. Вероятно, ледники не могли осилить подземное тепло. Роща ведь прилепилась к вулкану. Возле вулканов и «таинственные» следы. Вот и допустим, что по Ключевскому долу паслись последние на земле мамонты. Судя по глубине отпечатков (пятнадцать — двадцать сантиметров), которые не успели разрушить ни воды, ни ветры, животные ходили здесь еще в нашу эру…

Таинственные следы волнуют исследователей, краеведов до сего дня. Попытку обосновать гипотезу о камчатском мамонте предпринял недавно научный сотрудник Камчатского отделения Тихоокеанского института рыбного хозяйства и океанографии молодой биолог Анатолий Георгиевич Остроумов…

Жители камчатских сел, как и Усть-Янска, тоже занимались добычей мамонтовой кости. Выделывали из нее и игрушки, и оружие. До сего дня на полуострове мастерят костяные полозья для нарт. Подбитые ими нарты хорошо скользят не только зимой, но и летом по мокрой траве или мху. Но промышленники якутского Севера заготавливали клык тысячами пудов! Вывозили его в центр России и за рубежи.

С таким вот «клыкоискателем» и выехал Глеб из Усть-Янска на север. Расстались они на берегу Селяхской губы. Промышленник направился на мыс Святой нос, от которого лежал обычный путь на остров Большой Ляховский, а Глеб поехал по оленьему «тракту» на восток.

Этот восток! Он начался от Мурманска. Где восток, когда даже не видно Полярной звезды? А магнитная стрелка на компасе вдруг ни с того ни с сего начинает крутиться как бешеная. И если велосипедист в пути от Оленека до Яны имел возможность пить горячую воду и наслаждаться теплом охотничьих зимовий, то теперь двигался по безлюдью. В темный декабрь опаснее всего одиночество…

Лишь вблизи берега Хромской губы Глеб увидел конус чума, над которым полыхал отсвет горящего очага.

Хозяин-юкагир после традиционного угощения и обмена новостями пожаловался гостю на болезнь отца. Так как недомогание оказалось довольно заурядным — старика мучили глисты, Глеб, не задумываясь, поделился с больным ампулами лекарства, которым снабдила его фельдшерица еще в Хабарове. «На всякий случай: питаетесь все время сырым».

К утру следующих суток лечение произвело такой поразительный эффект, что юкагир стал просить Травина предпринять поездку в тундру к его другу, страдавшему подобным же недугом. Дело в том, что хозяева решающую роль придали не лекарству, а самому лекарю. Пришлось согласиться. Оленья упряжка помчалась на юго-восток.

…Просторный чум. Хозяева и гости расположились возле стен, в центре — костер. Перед огнем, как изваяние, полуголый человек в шапке с перьями. Горбоносое, намалеванное лицо исказилось гримасой, дрогнули побрякушки на шее, звякнул бубен — и словно вихрь пронесся по чуму.

Трещат и сыплются искры, подпрыгивает пламя, освещая смуглые застывшие лица; шаман беснуется, ритмично звучит его бубен: то гудит, то глухо рокочет, гипнотизируя зрителей… Но вот шаман заговорил, тыча пальцем туда, где сидел велосипедист. Поймав несколько косых взглядов, Глеб понял, что гадальщик болтает что-то неладное.

— О чем это? — обратился он к своему знакомому.

— Ты, дескать, нехороший человек, — перевел тот. — Однако врет он. Давай лекарство.

Взяв ампулы, юкагир встал и горячо заговорил. Он показывал на Травина, на себя, на лежавшего за пологом больного. В его речи часто повторялись слова «русский друг», «человек с железным оленем».

…Шаман, оттесненный к самому выходу, бормотал про себя какие-то ругательства.

— Он, знаешь, что говорил? — начал юкагир, когда возвращались. — Будто ты был не один, а трое. Двое, мол, убили одного, а потом ты убил и своего напарника, чтобы завладеть «железным оленем».

— Ты что же не сказал сразу? — резко спросил Глеб.

— А зачем? Шаман-то не настоящий, из русских. Только мажется здорово. Мы ему не больно верим: пришлый он.

«И верно тут что-то не так», — подумал Глеб о странном колдуне.

Загорелось сияние. Оно было необычным, напоминая скорее зарю. На горизонте разлилось однообразное краснооранжевое пятно. Оно расширялось, заполоняя северо-западную сторону неба.

Каюр тревожно заерзал на нарте и вынул изо рта трубку.

— Плохо! — сказал он.

— Что плохо?

— Да вот такие кровяные сполохи. У наших там, — он показал трубкой на север, — что-то случилось: красные костры жгут.

Глеб недоуменно взглянул на серьезное и опечаленное лицо спутника.

— Юкагирский народ в старину был многочисленным, но очень уж мирным. Жил богато и без ссор, — продолжал каюр. — Но вот однажды с южных гор спустилось незнакомое племя и началась война. Юкагиры не ожидали ее и были вынуждены отступить. Большинство отправилось вместе с табунами по льдам через море на другую землю следом за птичьими стаями. Там и живут. Старики стариков говорят, что когда у родичей все ладно, то они жгут разноцветные костры, и мы тоже радуемся. А редкоредко загораются, как сейчас, красные. Это мой народ дает знать о беде… Но никто уж теперь не помнит дорогу на ту землю, и помочь никак нельзя.

«Э-эжз!» — свистнул в воздухе хорей, и олени, заложив рога на спину, раскрыв широко рты, рванулись вперед к далеким пылающим кострам.

И снова один на один с тундрой. Хромская губа глубоко вдается в сушу. Восточный берег ее низменный с редкими сглаженными холмами. Не всегда отличишь, где море, где земля. Только по нагромождениям плавника можно разобраться, что находишься на берегу.

Круглые сутки темень. Выручает верная спутница Полярная звезда. Глебу смешно вспомнить, как еще недавно для ее обнаружения он сначала отыскивал ковш Большой Медведицы, а затем уже по нему брал прямую на звезду.

Под ногами заструги. Беспрерывные ветры прессуют снег, который ложится застывшими волнами; переменится ветер — поверх старых заструг набегут новые. И так за зиму много раз. Разрезай снег и читай, какие ветры и когда здесь дули. Если засечь по компасу или просто на велосипедный флажок угол, под которым пересекаешь заструги, то можно легко выдержать желаемое направление.

У Глеба главная забота не проскочить случайно устье Индигирки. И хотя низкий берег слился со льдом, глаз привычно отбивает линию суши: береговой снег более пухлый, а на льду он влажнее от выступающей соли… Снежный покров — это своего рода климатическая карта. Коряк, например, по характеру заструг, по глубине покрова определит не только направление дувших ветров или вчерашнюю погоду, но и скажет, какой выдастся весна…

На этот раз Глеб устраивал ночевку по всем приметам на берегу, вблизи от залома из плавника. Разведя костер, он принялся ставить палатку. Опорной мачтой, как всегда, служит велосипед. Смастерив из тлеющих углей подобие азиатского мангала — и тепло, и дыма нет, — Глеб улегся на отдых. Не проспал и десяти минут, как почувствовал непривычный жар.

Ветер, подкравшийся из-за торосов, резко хлестнул по палатке. Край ее, видимо слабо закрепленный, свалился прямо на угли. Сухая бязь вспыхнула, огнем опалило и пышные волосы велосипедиста.

Глеб вскочил и, еще не очнувшись как следует, начал вминать в снег горевшую палатку. Несколько кусков обгорелой ткани — вот и все, что осталось от прежнего убежища.

После пожара путешественнику перед каждой ночевкой приходилось сооружать «зимовье». Выкопает он яму, утрамбует площадку. Топориком нарубит кирпичи из наста и начинает выкладывать бруствер. Каждый ряд — напуск на треть кирпича к себе. Строит, пока не окажется внутри снеговой избушки. Велосипед по твердо заведенному правилу ставился так, чтобы утром сразу знать направление, по которому шел. Все строительство продолжалось обычно час-полтора. Работать уже тем хорошо, что не замерзнешь: желание спать спорит с холодом.

Утром Глеб вставал, пробивая головой сугроб, словно мифологическое существо, рождавшееся, правда, не из морской пены, а из полярного снега. Поев, отправлялся дальше. Обеда, как и в начале похода, не было. Режим оставался законом, в который лишь пурга вносила изменения. Так получилось, когда путешественник находился уже неподалеку от Индигирки.

Проснулся он в своем «куропаточном» зимовье, как обычно, в шесть. Наверху гудело. Тундру, отмалчивавшуюся целых полмесяца, прорвало. Она высказывала на своем свистящем языке массу пренеприятнейших новостей. «Во-первых, — говорила она, — ты, товарищ Травин, потеряешь день-два, а может быть, и неделю; во-вторых, тебе следует экономить пищу, то есть отсиживаться впроголодь; в-третьих, можешь замерзнуть; в-четвертых…» И так без конца.

Прошли сутки и еще одни. Нельзя сказать, чтобы уж особенно холодно, но снег все же не одеяло. Съежившись в своем логове, Глеб пережидал непогоду. Из-за тоски и скуки начал даже видеть сны. Возникали картины, весьма далекие от сурового арктического бытия… Но однажды какой-то полудремавший нерв дал необычный, тревожный сигнал — мозг и все тело наполнились от этого толчка ощущением опасности.

Еще не проснувшись, Глеб открыл глаза. Что это?! С низкого сводчатого «потолка» на него глядели черные зрачки… Он дико закричал и рванул нож. Видение исчезло. Но наверху осталась дыра, через которую лился лунный свет.

«Уж не приснилось ли?» — подумал Глеб.

Да нет: в море, к торосам, уходил след…

Так впервые встретился путешественник с белым медведем. Случилось это в канун нового 1931 года.

Очень плохо с ногами. Сильные морозы пробивали поношенную обувь. В кончики пальцев будто втыкали гвозди. Постоянная боль притупляла внимание, отвлекала. На плечи сваливалась дополнительная усталость. И тишина, темная стеклянная тишина: крикни — и разобьешь.

Иногда на ходу он словно терял сознание. В памяти возникали отрывочные картины детства.

— …Что же ты, брат, на четвереньках? — говорил ему, четырехлетнему, отец, прибывший с действительной инвалидом.

Глеб, краснощекий крепыш, сидя на отцовских коленях с большой городской баранкой во рту, не отвечал ни слова. Это так хорошо — сидеть на коленях, и главное — высоко. Глебу всегда приходится задирать голову: ходить он еще не умеет, в избе и на улице передвигается только ползком.

— Что за болезнь прицепилась? — сетовала мать, собирая на стол. — Говорить рано начал, вроде бы здоров, а на ноги никак не поднимется.

Глеб внимательно прислушивался к разговору родителей и искоса поглядывал на отца. Он очень боялся, что этот бородатый дядя в серой суконной гимнастерке с такими вкусными кренделями вдруг скажет: «А ну слазь!»

Но отец молчал, у него свои заботы.

— В город пойдем, в Псков. А, ползунок? — обратился вдруг к Глебу. — Только вот как? Оба безногие, — невесело улыбался он.

Назавтра произошло необыкновенное.

Мать шла с водой от колодца.

— Мам, а мам, — окликнул ее сидевший на траве Глеб. — У меня есть ножки.

— Есть-то есть, да вот напасть, ходить ими не умеешь.

— У-умею. — Глеб встал и, потоптавшись, словно пробуя силы, сделал несколько шагов.

— Леонтий, скорее сюда! Глеб пошел! — крикнула мать.

А малыш ступит раз-другой и победоносно оглянется.

— Ай да Илья Муромец! — смеялся отец, подбрасывая сына. — Сидел, значит, сиднем тридцать лет и три года, а пришла нужда — поднялся…

Резкая боль в ноге, как удар тока, возвратила путника к действительности. И снова холод, лед и одиночество.

Прошло уже полтора месяца полярной ночи. В середине дня начали зарождаться зори. Через неделю показался язычок солнца. Подразнил и скрылся, оставив огненный след.

В середине января 1931 года в домик Русско-Устьинской гидрометеорологической станции заявился охотник Егор Щелканов. Сказав одно слово «принимайте», он пропустил в дверь незнакомого мужчину. Лицо его, зарос шее окладистой темно-каштановой бородой, было в кровавых ссадинах, левая рука полусогнута и висела на ремне, повязанном через шею.

Пока бородатый тяжело усаживался на скамью, Щелканов, щуплый, верткий, успел обернуться и уже тащил в комнату… велосипед.

— Тамотка, возле Яра, нашел его-от, — охотник кивнул на бородатого и стал подробно рассказывать о встрече.

Он направлялся в отдаленные угодья проверять пасти. Перед тем отмела пурга. Снег хорошо держал нарту. Собаки бежали легко и послушно. Близился Яр — высокий обрыв в устье Индигирки, на ее правой стороне.

Внезапно передовик изменил направление. Щелканов увидел впереди, под берегом, черный колыхавшийся предмет. Появление его было неожиданным — охотник знал здесь каждый холмик, каждый кустик…

В снегу, под крутой стеной обрыва, торчала малица.

Человек! Лицом вниз на глыбе рыхлого, разбитого снега.

Щелканов схватил незнакомца за плечи. Тот застонал.

«Жив!»

В нескольких шагах от раненого из-под снега торчала красная машина…

Охотнику пришлось возвратиться и везти вместо песцов побитого путешественника.

Что же произошло?

Травин, добравшись до устья Индигирки, пересек его и вышел на высокий восточный берег. Наст был плотный, и Глеб уселся на велосипед. Но проехал всего ничего. Велосипед под ним вдруг повело и накренило. Снег начал оседать. Оглянувшись, увидел позади себя на снегу широкую трещину. Спешился. Но лавина поплыла вниз…

Глеб, вцепившись в снег, в страхе закрыл глаза. И оказался как на качелях. Грохот… Удар! Он подсознательно начал крутить локтями, плечами. Сугроб по горло, а перед глазами крутая, метров в семь, стена.

Слетел с обрыва!.. Ветер намел на обрезе берега широкий овальный козырек, очертания которого сливались с застывшим морем. Этот карниз и оторвался от скалы. В момент падения на лед лавина оказалась своеобразным амортизатором: снег разбился, а человек сверху, и ничего — цел.

Да, цел! Теперь Глеб мог подтвердить это. Он сидел в теплой избе и пытался поднять левую руку. Вывихнута или ушиблена?.. Возле него хлопотали работники станции — паренек лет восемнадцати-девятнадцати и другой, постарше.

Через пару часов Глеб уже самостоятельно выбрался на улицу деревушки с многообещающим названием Русское Устье.

Русское! Но перед глазами опять чернеют утопшие в сугробах плоскокрытые срубы. На пригорке деревянная церковь.

Глеб направился по улочке.

Стукнула дверь с нарисованным у самой притолоки крестом. Навстречу вышла девушка. Глеб уставился на ее костюм: обыкновенная российская кацавейка и длинная широкая юбка. Он настолько привык к одеяниям из меха и ровдуги, что даже растерялся.

— Заходи, странник, гостем будешь, — пригласила хозяйка певучим голосом.

Глеб шагнул по пробитой в снегу лесенке в сени, а затем через порог в избу.

В небольшой единственной комнате горел жирник. По бревенчатым стенам полки с посудой. В переднем углу темная и потрескавшаяся икона очень старого и примитивного письма. Еще стояла кровать, покрытая ситцевым лоскутным одеялом, стол и лавка.

На кровати лежал старик.

— Батя, вон он странник-то с колесницей, — представила девушка Глеба.

— Нам лонись один якут из Казачьего баил, что темир таба — железный олень — сюда идет, — произнес старик и сел, свесив ноги в теплых оленьих чулках.

Гостя пригласили к столу.

Вскоре в доме нельзя было протолкнуться. Набралось человек двадцать. Все в матерчатой одежде из ситца, сатина и даже из плиса. Ничего типично северного, кроме торбасов. Да и речь настоящая русская, только со старославянским выговором.

— Спрашиваешь, почто так баим, почто такую лопатинку носим? Так мы же Русское Устье, — объяснял дед. — И никому толком неведомо, когда мы пришли сюда. Старики говорили, быдто по Студеному морю на кочах приплыли. И песни знаем про Москву, да про Володимир. Не веришь? Калисса, а ну спой про Володимир.

Девушка скинула на плечи пестрый кашемировый платок и, опустив глаза, затянула:

Глеб вслушивался в печальный речитатив и представлял себе не бескрайнюю тундру, что раскинулась за стеной из струганого плавника, а псковские, не то вологодские окруженные дремучими лесами места. И мужики в подпоясанных ремешками широких портах, и женщины в ярких сарафанах — все коренное, русское.

Так Глеб познакомился с хранителем преданий о старине Русского Устья дедом Георгием и его внучкой Калиссой.

В этом русском сельце, закинутом за Полярный круг, сохранилось почти все, как в родном краю. Жители его даже обличьем мало чем разнились от своих далеких земляков. Удивительно! Ведь казакам, которые оседали в северных краях, приходилось, как правило, брать в жены местных женщин. Так, например, появились на Камчатке камчадалы, живущие в прибрежных и центральных частях полуострова. Многие думают, что это особая народность, в действительности же они потомки от смешанных браков русских служивых людей с ительменами. Язык у камчадалов русский со своеобразным цокающим выговором, а внешне они напоминают коренных обитателей — коряков, ительменов. Так и в других районах Севера.

В Русском же Устье жили настоящие русские. Надо полагать, переселенцы, двигавшиеся сюда в старину, перебирались на новые земли капитально, захватив с собой и семьи. А женщины, что ни говори, лучше умеют хранить бытовой уклад, чем мужчины.

В нижнем течении Индигирки таких русских деревушек порядочно. Переселение по тому времени было значительным. Маловероятно, чтобы оно производилось на традиционных телегах, на судах же сюда можно попасть из России лишь Северным морским путем.

Советские гидрографы в 1940 году обнаружили на острове Фаддея и несколько позже на берегу залива Симса, то есть в местах, расположенных юго-восточнее мыса Челюскина, остатки русских старинных судов, потерпевших крушение. Там нашли много вещей, оловянную посуду, пищали, стрелы, компас, шерстяные и шелковые ткани. На берегу залива Симса сохранилась избушка, в которой жили владельцы этого добра. Судя по скелету, среди мореходов находилась и женщина… Короче, задолго до «Веги» путь вокруг Таймыра использовался русскими! Этот северный проход, признанный Норденшельдом в канун XX века «непрактичным», считался вполне практичным еще на Руси до петровско-ломоносовских времен. Возможно, загадочная находка на острове Фаддея как раз и свидетельствует о переселении русских жителей с беломорских берегов на Лену и Индигирку…

В Русском Устье пятнадцать «дымов», окнами все на юг. Вокруг срубов сделаны в сугробе ходы-траншеи. Имелась здесь и школа, в которой занимались двенадцать мальчиков и девочек. Глеб даже преподал им несколько уроков географии — учитель был в отъезде. И не исключено, что кто-то из этих малышей, наслушавшись тогда о стране вулканов — Камчатке, о тайнах озера Байкал, о полуспящих пустынях и тундрах, сейчас сам учит ребятишек увлекательной науке географии.

В ту пору на Индигирке не было ни одного медицинского пункта, а ближайшая больница находилась в Средне-Колымске, то есть в десяти — пятнадцати сутках езды на оленях. Глебу приходилось пользоваться мастерством местных костоправов. Но с рукой ничего опасного и не произошло. Заживала она довольно быстро. Хуже с ногами. Снова пришлось ампутировать обмороженные участки пальцев, пользуясь вместо скальпеля бритвой. Хорошо и то, что в селе нашлась аптечка.

Всегда веселый, общительный, путешественник привлекал к себе окружавших людей с самыми различными интересами и характерами. Особенно он подружился с метеорологами. Аэрогидрометеорологическая станция, как она полностью называлась, открылась в Русском Устье всего месяц назад в связи с подготовкой ко Второму Полярному году. По международному соглашению его намечалось провести в 1932–1933 годах. Было решено создать в Арктике дополнительно 17 метеостанций. Устройство девяти из них взял на себя Советский Союз.

Начальником станции прислали Максима Матвеева, а наблюдателем — Иннокентия Старикова. Оба только что закончили двухгодичные курсы в Якутске. До Русского Устья они добирались на нартах два месяца и шесть Хней.

Как раз по приезде их в село началась коллективизация. Русско-устьинцы одними из первых на побережье объединились в артель «Комсомолец». Председателем выбрали незаурядного следопыта, бывалого и умного Егора Щелканова. Хозяйство немалое. Пасти, принадлежавшие артели, раскинулись по обе стороны побережья от Индигирки на шестьсот километров. На восток они тянулись чуть не до самой Колымы. При выезде на осмотр ловушек охотник собирался на месяц, а то и больше. В нарту клал мороженую сельдь в расчете по две штуки на каждую собаку в день и чуть больше себе. Месяц трудился в пургу, в мороз, в темень, а привозил иногда всего две-три шкурки.

Летом рыбалка и гусевание — отстрел гусей. Их заготавливали тысячами в период линьки, загоняя бескрылых, как рыбу, в сети и охотясь… палками. Добывали и Мамонтову кость, но мало. Обработкой ее не занимались, употребляли лишь на грузила: клык тяжел…

Вскоре в село приехал еще заведующий Средне-Колымской метеостанцией Молокиенко. Его прислали на помощь молодым коллегам.

Для Иннокентия Старикова, которому было всего девятнадцать лет, путешественник казался человеком совершенно необыкновенным. Матвеев держался несколько ровнее — и постарше, и отслужил в армии.

Как-то вечером Глеб, Матвеев и Молокиенко сидели и разговаривали. В комнату влетел Иннокентий. Он положил на стол необычное письмо: в центре конверта краснела огромная сургучная печать с белым гусиным пером!

Иннокентий занимал еще должность секретаря Совета, это была его общественная нагрузка. Председатель отбыл на охоту. И вот, получив с нарочным пакет, секретарь прибежал посоветоваться с друзьями.

— Распечатывай, мы свидетели, — сказал Матвеев. — Возможно, для нас.

Стариков прочитал:

— Батта! Вперед!

Собаки рванули нарту.

По совету Щелканова Глеб выехал к морю по Колымской протоке, втекающей в залив, куда впадает и река Алазея. Снова впереди искромсанная ледяными горами линия горизонта. Торосы!

«Какой-то из них будет моей гостиницей?» — подумал Глеб, притормозив нарту.

Собаки повизгивали. Останавливаться, по собачьей философии, — значит кормиться.

У самого берега полоса ровного сероватого льда. Лед на мелководье промерзает до дна, и поэтому торосов нет, он неподвижен. Глеб направился по припаю на восток. Основной ориентир — гора Северный Парнас. А на ней поварня. Карту побережья он начертил со слов охотников. Пометил протоки, речки, плавник, избушки, линию пастей.

С юго-запада тянулась цепь гор, местами подходивших вплотную к морю и обрывавшихся в него крутыми скалами. Такие «недоступы» Травину приходилось огибать по льду. Когда встречалась равнина, ехал по берегу, по отличному апрельскому насту.

Вылетали потревоженные стаи куропаток и, садясь в отдалении, исчезали — сливались с цветом снега. Но пару птиц Глеб все-таки ухитрился подстрелить.

Пытались охотиться за куропатками и собаки. Глеб, боясь, что свора сбежит, привязал веревку к нарте, прихватив другой конец за свой пояс.

Вечерело. В зените начало зарождаться северное сияние. Растекаясь веером, оно образовало купол разноцветных сочетаний. Велосипедист жал на педали. Рядом бежала упряжка. Вдруг собаки встрепенулись и понесли. Глеба вырвало веревкой из седла. Кувыркаясь по жесткому снегу самым несуразным образом, он тщетно пытался остановить псов. Кричал, грозил…

«Если отвязаться, упряжка сбежит в Устье», — промелькнуло в голове.

Повернулся лицом навстречу движению и покатился уже на груди, приподняв голову. Счастье, что наст ровен, как асфальт… Веревка вроде вожжей. Глеб принялся перебираться по ней руками. Наконец ухватился за задок нарты и, подтянувшись, плюхнулся на чум. С силой вогнал в снег остол.

Нарту резко затормозило. Передовик, скосив глаза, увидел, что хозяин на месте. Свора остановилась.

Вскоре на крутом мысу показалась срубленная из плавника избушка-поварня. «Вот отчего их понесло, — подумал Глеб. — Здесь, видно, кормили».

К углу поварни прибит шест на случай заносов. От этого места Щелканов и советовал уходить в море. Мыс носил красивое название — Северный Парнас. Однако ничего поэтического путешественник в своем положении не находил: повреждена нарта, сам побит.

Он окинул взглядом мыс, а потом расстилавшуюся к северу пустыню. Хотя «пустыня» — не то, правильнее — горная страна: хребты заснеженного всторошенного льда поднимались к небу. Безмолвные, они напоминали фантастические развалины арктической Атлантиды. Сверху, из бездонных глубин вселенной, спадали на них самоцветные покрывала северного сияния. Колыхались бесчисленные бледно-зеленые, розовые и серебристые занавеси, то тончайшие, как батист, то подобные тяжелому бархату. Все переливалось, горело, перемещалось в пространстве, подчиняясь особому космическому ритму.

Выразителен язык неповторимой северной красоты, доступной еще немногим и почти не воспетой ни поэтами, ни художниками. Силу вселяет она, удивительную гордость и преклонение перед человеческой настойчивостью, умом и прозорливостью. Той прозорливостью, которая дала Фритьофу Нансену основание назвать Арктику страной будущего.

…Вроде бы и боль полегчала и спорилась починка нарты. «Нет, Северный Парнас в конце концов совсем неплохое название, — Глеб уткнулся в карту. — Но кто именовал здешние реки: Блудная, Волчья, Вшивая? Парнас — и рядом, извините, Вшивая…»

Началась весенняя карусель: вчера оттепель, сегодня проснулся — метель и на термометре минус двадцать. Это называется май. На следующий день снова тепло, над головой пронеслась на север стая уток.

Собакам из-за сырости негде прилечь — лед как каша, а к вечеру мороз — и режут лапы о рашпиль ощетинившегося иглами снега.

Исчезли нерпы и тюлени. А для того чтобы прокормиться, требовалось ежедневно пять-шесть килограммов рыбы или мяса. На льду не подстрелишь оленя, не найдешь ни песца, ни куропатки. Порции сокращались и сокращались. Отощавшая свора едва тянула нарту.

Нигде ни трещины, ни полыньи — сплошная, покрытая многолетними ледяными нагромождениями равнина. Так называемый Айонский массив. От него в значительной степени зависит погода в восточном секторе Арктики. В наши дни там за состоянием климата следят расставленные на льду автоматические радиометеорологические станции. Они работают по заранее заданной программе, регулярно передают сигналы о силе и направлении ветра, температуре воздуха и воды. А в 1931 году, в начале мая, на Айонском массиве вся механика, и тонкая, и грубая, была представлена в виде… велосипеда, а метеослужба — обыкновенным термометром, который подарил Глебу в Русском Устье Стариков…

Мучила жажда. Снег сползал, солонел. Да и трудно снегом напиться. Жажда среди льдов! Ничего горячего. Но все равно лишь две остановки в день, два раза еда. Это не только экономия пищи, но и времени. И никакой запущенности — каждый вечер умывание. Смоешь дневной пот — меньше мерзнешь ночью, значит, и спишь крепче.

Нет, цивилизованный человек не растерял сноровки и выносливости своего первобытного предка. Питаясь сырой рыбой, сырым мясом, Травин даже поздоровел. Худощавый, жилистый, он легко передвигался в торосах. Характер стал ровнее, спокойнее. Полярное многотерпение! Без него на Севере опасно. Ведь никогда не услышишь от ненца или коряка жалобы на большой мороз или на усталость в пути. Он делает все, что полагается. А жизнь пастуха оленьего стада — это еще и сегодня подвиг! Север воспитывает.

Но путешественник и в суровости не разучился чувствовать прекрасное… Солнце и ветер создавали скульптурные произведения изо льда. Глеб в них угадывал и находил знакомое и строил воображением что угодно. Щедрая красота, которой он сейчас поневоле распоряжался единовластно, была большим душевным подспорьем на трудном пути.

Отвращение вызывал туман: крался, как вор, отнимал волнующую бескрайность, сбивал с пути. Путаясь в мокрой паутине, Глеб проходил в день не более десяти — пятнадцати километров.

Новость — появились наледи. «Возможно, берег, — подумалось. — Это же приливная вода выступила». Остановился. Собаки сразу легли и принялись выкусывать из окровавленных лап ледяшки. По времени вечерело. Начал устраивать привал. Дал собакам нерпьего жира — каждой по куску с осьмушку, а себе столько же мяса.

— Как думаешь, Бурый, выберемся? — мягко спросил Травин вожака.

Пес неторопливо встал, потянулся и, твердо ставя мускулистые, покрытые старыми шрамами лапы, направился к хозяину.

За дорогу от Русского Устья человек хорошо изучил характер этого мрачноватого индигирского зверя. Бурый уже в летах. Не одну тысячу километров отмахал он по льдам и тундрам. И не первый год ходит в вожаках. Ему, наверное, немало пришлось испытать на собственной шкуре. Потому он так серьезен и недоверчив, потому так решительно расправляется с каждым сородичем, если заметит, что тот финтит и ленится в упряжке. С коротким хриплым рыком бросается на провинившегося, сшибает его грудью и треплет, выбирая самые чувствительные места. Вместе с вожаком за лентяя берутся все остальные — только шерсть летит.

И пусть не вздумает каюр разнимать дерущихся. Травин уже испытал на себе, к чему это приводит. Больше недели не могла зарубцеваться его правая ладонь, прокушенная острыми клыками. Сейчас, если Бурый начинает расправу с нарушителем даже во время движения нарты, Глеб ждет, стараясь не обращать внимания на беспорядок. Через несколько минут, когда вожак сочтет урок достаточным, он сам поможет человеку расставить упряжку по местам. Собаки хорошо разбираются в справедливости.

Что ни пес, то свой нрав, способности. Белоногий Миллер хорошо ищет направление, Сорока молчалива, как олень, Кутуй незлобливая. Особенно выделяется своим коварством белая Веста — так и норовит украсть пищу у зазевавшегося растяпы. Но вожак всегда настороже. Он и спит вполглаза. При нем не забалуешь.

Подул ветерок…

Собаки встрепенулись, заскулили и, как одна, обратились мордами на ветер.

Глеб поднял голову. Туман быстро рассеивался. И — радость! Прямо на юге возвышался мыс, круглый и широкий, похожий на каравай. По его бокам разбегались седые усы облачков.

По склону «каравая» медленно движется песец.

«Мираж!» — подумал Глеб.

Но громыхнула нарта — и упряжка понеслась к земле: четвероногие обладают меньшей долей скептицизма.

Собаки остановились у самого подножия скалы, на которой устроился зверь.

«Да это же белая медведица, — разглядел Глеб узкую морду и длинную шею зверя. — А рядом два белых колобка — медвежата».

Собаки рвались, надсаживаясь от лая, но подняться на крутой склон не могли: мешала нарта. И вдруг медведица сама скатилась к ним кубарем.

Глеб выхватил из чехла винчестер и в упор выстрелил. Раздался рев, и он увидел перед собой окровавленную пасть. И в то же мгновение между человеком и зверем оказались собаки.

Глеб дернул затвор. Не перезаряжается.

«А черт! Поперечный разрыв гильзы…» Винчестер-то старый, расстрелянный.

Псы рвут. А медведица стоит и отмахивается передними лапами. Задела Весту и Кутуя — легли, заскулили. Но остальные накинулись еще злее. Великанша, вероятно, почувствовала от раны упадок сил и бросилась на скалу к медвежатам. Она схватила одного и перекинула на верхнюю террасу, затем другого.

«Вот так бы и меня могла переправить… на тот свет», — подумал Глеб. Он зло стукнул прикладом винчестера о лед. И надо же, гильза вылетела.

Быстро перезарядив ружье, выстрелил.

Медведица замерла и грохнулась камнем вниз, на лед.

Глеб отстегнул Камичмана, старого, вислоухого пса, и послал его к туше. Тот попрыгал возле нее, осмелился и дернул за лапу. Не шевелится. Тогда подошел и Глеб. А Камичман уже к медвежатам. Одного сразу придавил. Глеб тоже забрался на террасу и принялся ловить второго.

Со шкурой пришлось повозиться: медведица матерая — от задних ног до морды шесть шагов…

Накормил досыта собак, наелся сам и нагрузил свежим мясом нарту. Медвежонка спрятал от своры в чум, а сам улегся на шкуре.

Назавтра собаки, пьяные от сытости, просыпались, как избалованные дети: долго потягивались, зевали.

— Батта! — послышался приказ.

Упряжка рванула по берегу вдоль «каравая».

Ночей уже не было. Солнце хоть и пряталось за горизонт, но заря не гасла. На светлом беззвездном небе менялись только оттенки — от розового до синего и голубого. Снег к полудню становился рыхлым и влажным. На кромке берега, на солнцепеках, вылезли и чернели камни.

Половодье света! Наст пылал, будто раскаленный добела металл. Глеб страшился ослепнуть и начесывал на глаза прядь волос. Так легче.

Берег голый и ровный. Рек мало. Чуть морозец, велосипед катился, как по шоссе. На лед уже спускаться ни к чему. Собаки поправились, повеселели. Они явно ревновали хозяина к медвежонку. Вначале Глеб вез его с собой как страховой запас свежего мяса, но привык к нему. Звереныш чуть побольше рукавицы. Спал он в чуме, а на день перебирался за пазуху к человеку.

Показались первые гуси. На проталинках суетились куропатки. Подлетали разведчики уток, гагар… И пошли, пошли тучами. Когда Глеб подъехал к острову Айон, запирающему вход в Чаунскую губу, то береговые скалы были пестры от птичьих базаров.

Восточнее вскинулся двугорбый Шелагский мыс.

Шелагский мыс на крайнем западе Чукотки. Возле круто спускающегося в море хребта Глеб заметил несколько приземистых жилищ, покрытых шкурами. Навстречу ему вышли люди, одетые почти как ненцы: расшитые торбаса, штаны из кожи, сверху кухлянка — свободная меховая шуба, надеваемая через голову. На поясе амулеты.

— Какомей! Таньга, таньга. Белолицый! — оживленно переговаривались они.

Подошел еще один, русский.

— Травин Глеб Леонтьевич, путешественник? — раздумчиво протянул он. — Извините, не слыхал. Я учитель. Форштейн Александр Семенович.

Молодые люди пожали друг другу руки.

— Что ж, пойдемте в ярангу к моим хозяевам. Прошу, — учитель откинул меховую полость, заменявшую дверь.

Глеб огляделся. Жилище сделано из моржовых шкур. Над очагом висит чайник. Темно, дымно и прохладно. В глубине еще одна меховая «дверь». За ней оказалось небольшое помещение, закрытое со всех сторон оленьими шкурами. Лоснящаяся моржовая кожа наподобие линолеума покрывала пол. По углам горели жирники. Тепло, чисто и светло.

— Это, так сказать, гостиная, а ночью — спальня, тут и с ребятами занимаюсь, — объяснил учитель. — Если учесть, что строительные материалы северная природа отпускает скудно, то яранга по своей конструкции довольно практичное жилище.

Занавеска то и дело отбрасывалась, пропуская внутрь чукчей — жителей стойбища. Когда в полог уже нельзя было протиснуться, наиболее предприимчивые гости, оставаясь снаружи, в холодной части яранги, просовывали под меховую висячую «стену» только головы, стремясь не пропустить рассказ необычного гостя.

Беседа затянулась. Хозяин подправлял скрученные из мха фитили жирников, а соседи все не расходились…

— Спать придется по пословице: «В тесноте, да не в обиде», — сказал учитель. — Но ребят тут учить неудобно. Обещали в нынешнюю навигацию привезти сруб для школы.

— Не беспокойтесь, я лягу в холодной яранге, не замерзну, — отговаривался Глеб.

— Смотрите, как удобнее. Могу предложить спальный мешок-кукуль, — сказал учитель и вдруг спросил: — Вы, Глеб Леонтьевич, не очень устали?

Глеб устал. Глаза слипались, но в голосе чернявого застенчивого педагога было что-то такое, не позволявшее ответить утвердительно.

— Да, как сказать… Не очень.

— Правда? Видите ли, мне хочется спросить. Как это вы все один, без спутников?

— Почему же один. Вот познакомился с вами, например. Так и в других местах. Потом, какие спутники?! Вы слыхали об Онисиме Панкратове, тоже велосипедисте?.. Из Харбина с ним в кругосветное путешествие отправились два товарища. Эти двое доехали до Читы, а дальше не захотели. Не были подготовлены, убоялись природы. А есть и другие препятствия, похуже. Того же Панкратова в Турции избили полицейские, где-то в другом месте открыли по нему пальбу, даже в так называемой просвещенной Швейцарии, когда он объявил, что перейдет с велосипедом через Сен-Готардский перевал в Альпах, объявили сумасшедшим… Мне тоже приходилось попадать в переделки, когда кто-то бы мог отсоветовать дальше идти, другой струсил, третий попросил особых условий… Нет, в разведку большими отрядами не годится.

— Ну и никогда не страшно вам?

— Если говорить правду, то на юге страшней, — вспомнил Глеб пустыни, змей, ядовитых фаланг. — Я одно понял: страх там, где отсутствуют знания, хороший расчет. Страх — это нечто от истерики. Если бы я за свой северный путь ударялся в переживания по поводу всякой пурги или трещины, меня бы не хватило дойти сюда.

— Значит, можно привыкнуть к Северу? — спросил Форштейн. — А мне порой кажется, что все это сон. Проснусь — и нет ни воя ветра, ни льдов, ни запаха рыбьего жира…

— И вы в Ленинграде в аккуратной постели. А мама над вами склонилась.

— Зачем так? Я поехал добровольно, в числе первых.

Видя, что Травин молчит, учитель продолжал:

— И вообще не тянулся к большим городам, хоть и закончил Ленинградский университет. Учительствовал в поселке Им. А потом сюда. Добивался, чтобы послали. Чукотский язык выучил… Сейчас не могу. Тоскливо как-то.

— Послушайте, дружище, — сказал Травин, чувствуя жалость к растерявшемуся парню. — Вы же не один. Вокруг люди. И какие! Правдивые, благожелательные, всегда готовые поделиться последним. Нам тоже следует кое-чему у них поучиться.

— Все понимаю, но тоска, одиночество. Посоветуйте…

— И что парень разнылся? — обозлился Травин и тут же осекся. Подумал: и самому не раз приходилось несладко. И что же помогало?

— Советы давать не берусь, — сказал он, будто продолжая думать вслух. — Но главное, мне кажется, — ясное понимание цели. Остальное приложится. А одиночество — ерунда. Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Поезжайте в отпуск и везите сюда невесту. — Травин рассмеялся, вспомнив, как его сватали в Талды-Кургане.

По берегу Чукотки от становища к становищу идет нартовая колея. На эту тропу и выбрался Глеб.

Берег скован льдом. Обрывы, кекуры… Иногда тропинка сбегала на припай, спрямляя путь от мыса до мыса. Пустынно.

Неподалеку от мыса Биллингса Глеб увидел под берегом нагромождение каких-то предметов. Спустившись, обнаружил целый склад, выкинутый, очевидно, морем. Вперемешку с камнями, льдинами валялись обледенелые бочки с бензином, тюки сукна, вязаное белье, табак в свинцовой упаковке, сгущенное молоко в узких банках, масло. Попался даже шерстяной свитер. Глеб его высушил и натянул на себя. Взял и запас продуктов.

Пора направляться к острову Врангеля.

Уложив велосипед на нарту, Глеб шел рядом с упряжкой и высматривал среди многолетних льдин — стамух удобный проход на север, в море. Иногда подносил к глазам подзорную трубу, надеясь увидеть остров.

В одну из таких «оптических разведок» путешественник заметил движущуюся навстречу собачью упряжку. Вскоре смог различить и пассажиров.

— Каменев, — сообщил мужчина, высокий, с хмурым лицом. — Моя жена, — показал он на закутанную в меха молодую блондинку.

— Евдокия Арефьевна, — улыбнулась женщина.

Представился и Травин.

— Давайте чаевать, товарищи, — предложила Евдокия Арефьевна. Откинув капюшон, она спрыгнула с нарты и принялась развязывать баул. — Набери снегу, — сунула мужу чайник. — Мы на Чукотке с прошлого года. Иван Семенович заведует факторией на мысе Северном, — продолжала она, разжигая примус. — А вы издалека?

— Судя по собакам, да, — ответил за Глеба Каменев. — Это ведь не чукотские?

— Нет. Я сейчас с Индигирки. Так что им досталось.

— Вам тоже, — рассмеялась Каменева, глядя на обветренное и почерневшее лицо Травина, на гриву волос. — Пожалуйте к столу, — и она гостеприимным жестом указала на кружки с дымящимся чаем и галеты.

Глеб раскрыл банку со сгущенным молоком и вынул масло.

— Одеты вы слишком легко. Как можно без головного убора?

— А как ненцы, да и чукчи без шапок зимой ездят?.. Вы куда сейчас направляетесь? — спросил Глеб у Каменева.

— В Певек. К Семенову. Фактория у нас сгорела. Едем взаймы просить.

— Слушайте-ка. Зачем так далеко? Я укажу вам адрес, — спохватился Глеб и рассказал о «кладе», обнаруженном возле мыса Биллингса.

— Мы знаем, — сказал Каменев. — Это с американской шхуны «Елизиф». Шхуна потерпела крушение: раздавило льдами.

— Мне оттуда аптечку привезли, — вмешалась Каменева. — К нам, на мыс Северный, заходил корабль, так доктор с него по-русски надписал к каждому лекарству от какой болезни. Теперь сама лечу.

— Даже сумасшедших, — заметил муж.

Глеб недоуменно посмотрел на обоих.

— Это он о нашем соседе чукче Акко, — сказала женщина. — Жену зарубил топором. Утром заходит к нам. «Дай, — говорит, — порошков от головы. Болит. А сам плюется и плюется».

Потом его сын Яторгин заявился. И обращается как-то торжественно:

— Мне новый чайник, веревку, трубку, пачку табаку и плитку чая.

— Зачем так много? — спросила я (муж-то был в отъезде).

— У нас сегодня отец умирать будет.

Я побежала в ярангу к Акко. Женщины сидят и шьют новую кухлянку, штаны, торбаса. В полог меня не пустили. Там лежал связанный Акко.

Вечером сыновья задушили его. Направили к «верхним людям». Переодели отца во все новое и увезли в сопки. Собачек выпрягли, а труп оставили на нарте. Положили перед ним чайник, сахар, табак, трубку и кружку… Вот так у нас.

Почаевали и поговорили о разном. Стали прощаться.

Удобного прохода через стамухи Травин так и не нашел. Решил больше не медлить — идти на север.

Пролив Лонга, отделяющий остров Врангеля от материка, по свидетельству полярных мореплавателей, — одно из самых трудных мест Ледовитого океана. Здесь капризнейший ледовый режим и чуть ли не самые высокие торосы. Но оставшиеся позади десятки тысяч километров, преодоленные препятствия давали основание для оптимизма. Наконец, попытка не пытка, хотя, по правде говоря, попытки у Глеба не раз походили именно на пытки…

Видимости никакой, туманы сменяются снегопадами, а хаос мелких торосов — ледяными хребтами. Обходить их не всегда удается, тогда приходится прибегать к альпинизму. Велосипед из средства передвижения превращается в груз…

Но где же Врангель? Миновала целая неделя, а остров так и не показался. На десятый день Глеб увидел полоску воды. Направился вдоль кромки. Странное дело: он стремится на север — получается же, что с каждым километром спускается к югу. Загадка разрешилась, когда кромка повернулась еще и на запад: он попал на архипелаг смерзшихся льдин и кружит. Вскоре это подтвердили его же старые следы — кольцо сомкнулось. Оставалось ждать, куда прибьет ветер.

Ждать, когда в лицо хлещет жесткая крупа с дождем, неумолчно звучит в ушах гул торошения, когда вместо солнечного неба нависла тяжелая, сырая муть…

Ждать, когда может разразиться бешеный шторм, расколоться подтаявшая льдина и унести тебя черт знает куда, будешь болтаться мерзлым поплавком… Сколько этих «против» при одном «за».

К ночи ветер переменился. На этот раз норд-ост. Кругом скрипело, трещало. Тяжелый лед, казалось, гнулся, как стекло, лопался, становился дыбом. Рваные куски его вылетали вместе с фонтанами воды.

Собачий холод с промозглой сыростью. На лице, на бровях нарастала корка.

Выпить бы горячей воды. Но как согреть? Чукчи, те умеют разжигать костер из чего угодно, даже из костей… Может быть, пожертвовать сливочным маслом? Глеб достал из нартового чума ленту сухой парусины, которую хранил в качестве бинта, пропитал ее маслом и поджег, упрятав факел от сырости на дно котелка. Огонек крошечный, можно накрыть ладонью, но душу веселит и достаточен, чтобы согреть немного воды.

Глеб, зажав кружку, бережными глотками выпил талую воду. От удовольствия даже замурлыкал песню восковцев. Собаки, тонко улавливавшие настроение хозяина, завиляли хвостами. А море гудело. Ветер и снег казались нескончаемыми…

И все же оно проглянуло. Да здравствует солнце! Опять заискрились, заиграли радугами торосы, зажурчали весенние ручьи, образуя озерки.

Нет, не в Африке, а именно здесь должен был в древности возникнуть культ солнца!

И еще радость: восточная часть льдины упиралась в высокий берег.

Вскоре Травин стоял перед сушей. Это не мыс Блоссом — южная оконечность Врангеля, а материк. Но теперь уж лишь бы земля. Но надо случиться такому: между льдиной и береговым припаем разводье. Ширина не больше десяти метров, однако и их достаточно, чтобы никогда не достигнуть суши.

Что делать? Глеб походил в поисках переправы. Ничего не нашел и ничего не придумал. К середине дня с берега подуло. Больше ждать нельзя. Ветер усилится, и тогда льдину, наверное, оттянет.

Стал решительно раздеваться. Укрепил на голове паспорт-регистратор и часы. Велосипед и одежду, плотно завернутую в чум, привязал к нарте.

Собаки тревожно скулили, глядя на хозяина. А когда он начал их по одной сталкивать в воду, подняли дикий визг… Вот и сам нырнул.

Свора, сразу замолчав, буксируя нарту, поплыла за человеком.

Один взмах, другой, третий… Рука коснулась припая. Лед толстый. До верхнего обреза еще дотянешься, но как зацепиться? Вода, кажется, замораживает сердце…

Надо не только выбраться, но и вытащить нарту. Нарту? А если ее и превратить в опору? Успеть выскочить на лед, пока она будет погружаться…

Травин, упершись ногой в полоз, резко подбросил тело и упал грудью на кромку. И сразу же, забыв про себя, начал вылавливать собак.

Безрукий на ломаном русском языке предложил зайти в помещение. Это уже не чукотская яранга без окон, с дырой вместо дымохода и шкурой взамен двери. Тут имелась дверь и железная печка и даже дощатая перегородка, делившая помещение на две комнаты.

Прощальный взгляд на север, где остался остров Врангеля. И снова на восток! На велосипеде ли, бегом ли за нартой — на восток! Берег — в низинах снег, а на косогорах земля с голубыми пятнами незабудок. Все чаще встречаются люди — береговые чукчи. Береговыми они зовутся в отличие от тундровых — оленных. «Раапынг’ль?» — «Что нового?!» — их первая фраза и одновременно гостеприимное приглашение в ярангу отдохнуть.

Но однажды у крутого мыса Глеб увидел европейца, одетого в кожаную куртку. Бросилось в глаза, что у него нет кистей обеих рук. Человек был явно озадачен приездом велосипедиста, Глеб же смотрел на его култышки. Как жить на Севере такому?

— Моя фамилия Воол, Беннет Воол, — сказал хозяин. — Я здесь живу с семьей.

Воол был сдержан и насторожен. На вопросы отвечал не очень охотно, отрывисто.

— Да, да, я иностранец, норвежец. Американский норвежец. Давно ли здесь? Давно, с 1902 года. Слышали о таком Северо-Восточном обществе? Вот оно и направило сорок проспекторов-золотоискателей с Юкона на Чукотку. Нашли, правда, только серебро и графит. Кое-кто и осел тут. Одни охотились, другие торговали. Я тоже остался, поселился у мыса Сердце-Камень. Вот здесь. Женился на чукчанке… Как живем? Ничего живем. Хотите, граммофон заведу? Как его… Шаляпин.

Дети Воола — девушка-подросток и двое парнишек — крутились возле велосипеда. Глеб познакомился с ними. Девочку звали Софья, а братьев — Буллит и Бен. Ребятишки крепкие, рослые, в особенности младший — Бен.

Подошел и Воол. Уселся на отшлифованный китовый позвонок, заменявший стул, и принялся разглядывать машину.

— Такую же видел в Клондайке, — заметил он. — Лет тридцать пять назад.

— Да? — односложно заметил Глеб.

— Да. Какой-то чудак привез из Штатов. Тогда и Джек Лондон там был.

Глеб поднялся и с изумлением воззрился на старого норвежца, который выговаривал слова, чуть разжимая губы под рыжими длинными усами.

— Вы видели Джека Лондона?

— Я знаком с ним, — возразил старик. — Вскоре Джек вернулся в Штаты, а я уехал на Чукотку. Тридцать лет на Чукотке. Видите, обжился. Ярангу эту сам строил. Посмотрите.

Старик провел гостя во вторую комнату. В ней было много уютнее. В потолке окна. Два спальных полога с очень чистыми, хорошо выделанными шкурами. На полу пятнистые нерпичьи коврики. Столик, полки с посудой.

Из местного тут только жирники по углам, поддерживавшие ровную температуру.

Глеб снял куртку и остался в свитере. Этот свитер заинтересовал хозяина.

— Американский? — спросил он.

Глеб рассказал, что нашел его на берегу.

— А, это с «Елизиф», — подтвердил Воол, и лицо его опять помрачнело. Помолчав, он заметил: — Свенсон, бросив «Елизиф», конечно, не разорился, нет.

— Как вы сказали, Свенсон? — спросил Глеб и вспомнил рассказ капитана на шхуне «Чукотка» о ловком американском дельце.

— Свенсон, — подтвердил старик и снова: — Его скоро не разоришь. Утонула «Елизиф», пришли «Кориза», «Оливия», «Мазатлэнд», «Нанук»…

— «Нанук» в прошлую навигацию, нет в позапрошлую, зимовала у мыса Северного — затерло льдами, — продолжал Воол. — Ее трюмы были набиты мехами. Свенсон не хотел ждать конца зимовки: как же, в Штатах проходили меховые аукционы. Цены стояли хорошие. И он нанял вывозить пушнину летчика Бэна Эйелсона. Не слыхали?.. В двадцать восьмом году он первым перелетел с Аляски на Шпицберген…

— Нет, не знаю, — снова сказал Глеб.

— Да, Эйелсон, американский норвежец, — сказал Воол. — В это время сюда еще прилетели советские летчики. Э-э, командор Слепнев. Они вывозили пассажиров с парохода «Ставрополь», который тоже был зажат неподалеку от «Нанук».

— Значит, русские спасали людей, а американцы — шкуры, — заметил Глеб.

— Да, так, — старик хмыкнул в усы и резко добавил: — Карл Бэн Эйелсон погиб. Его самолет попал в пургу и разбился неподалеку отсюда, в лагуне Амгуемы. Слепнев нашел его и отвез на Аляску, в Фэрбенкс. Я сам видел, как летела его машина в сторону пролива Беринга. На ней развевался траурный флаг! Это правильная честь: Эйелсон был замечательным летчиком… Рассказывали, что отец Эйелсона встретил командора Слепнева прямо на аэродроме…

Глеб с горечью слушал о новой полярной трагедии. И ради чего погиб отважный исследователь, чтобы миллионер Свенсон положил в карман еще сотню тысяч долларов?!

Воол будто подслушал мысли Травина.

— Нет, Олаф не любит убытки, он всегда умел зарабатывать доллары. Любой ценой.

Чувствовалось, у старика наболело.

— Олаф Свенсон тоже скандинав, швед. Мы вместе начинали. Он поехал на разведку золота в Анадырь, а я — на северный берег. В 1905 году меня Северо-Восточное общество оставило зимовать как доверенного, устроило на Сердце-Камень факторию. С тех пор тут безвыездно. А Свенсон, о-о! Богатый судовладелец в Сеатле.

Воол помолчал.

— Заходил в мою ярангу прошлым летом. Вместе с дочерью Мэри. Красивая, — рассказчик посмотрел на окна в потолке и добавил: — Мне очень не везло. Была своя небольшая шхуна — разбилась. А тут еще вот — он поднял култышки.

-- Что случилось? — поинтересовался Глеб.

— Гренландского кита к берегу поднесло. Мертвого. Я хотел поближе подтянуть по разводьям. Решил взорвать перемычки во льду. Сходил домой, взял динамит. Еще с Юкона привык с ним обращаться. А тут что-то не рассчитал, и патрон взорвался в руках…

Спасибо шурину. Он меня на своих собаках за два дня до мыса Дежнева довез. Там фельдшер был. Раны почистили, зашили. Так и стал безруким в шестьдесят-то лет. Сейчас старший сын помогает. Он рядом живет своей ярангой.

Судя по угощению, которое выставила хозяйка, пожилая, но очень миловидная чукчанка, одетая в цветную камлейку, сын кормил старика отменно. На столе были и масло, и какао, и сгущенное молоко.

— Это все с «Елизиф» привезли, — опять разгадал старик мысли гостя.

После ужина Воол закурил душистый табак, который хранился в железной коробке с надписью по-английски «Принц Альберт». В те годы именем этого столь «популярного» принца рекламировали и костюмы, и рубашки, и даже галстуки…

Гостеприимство норвежца хотя и казалось несколько наигранным, но Глеб его рассказы слушал с удовольствием. Старик, нацепив на култышку кожаную рукавичку с крючком, довольно ловко разложил карту. В молодости он бывал всюду — от Калифорнии до Якутии… Плавал на китобойных судах, ездил на собаках, ходил пешком. Воол знал Амундсена, Свердрупа и других известных путешественников. Они даже оставили у него в особой книге свои записи — впечатления от встречи.

— О, Амундсен чудак, — ухмыльнулся в усы Воол. — Забрал у нашего чукчи Какотта дочку и увез в Норвегию учиться. Это было, — протянул старик, — да, в 1922 году. Он там спал, в левом пологе, на матраце. А я Софью сам научил и читать, и писать. По-английски.

Глеб хорошо отдохнул у норвежца. Ночь провел на «амундсеновском» матраце.

— Думаю еще съездить на родину, — сказал Воол, когда прощались. — Подал просьбу о заграничном паспорте.

«Уэлен» значит «Черные камни». В 1959 году в одном дальневосточном издании появилась географическая статья, в которой утверждалось, что селение так назвал шкипер Фридольф Гек — русский мореплаватель, живший в конце XIX века. Назвал в честь своей младшей дочери Елены. Русское имя у чукчей звучало будто бы как «Уэлен». Автор статьи ссылался на рассказ ныне здравствующей дочери шкипера Елены Фридольфовны Васюкевич. Объяснение, конечно, неверное. Еще на картах времен экспедиции Биллингса (1791 г.) это место обозначено «Уэлен», то есть по-чукотски «Черные камни». Каменная россыпь в начале пятикилометровой косы, где расположен поселок.

В июле 1931 года на косе было разбросано всего несколько десятков яранг, а в центре возвышались четыре одноэтажных бревенчатых дома. На одном развевался красный флаг. К нему и направился Травин.

За столом широкоплечий парень разговаривал с темноволосой полной девушкой. Она вскинула на вошедшего карие глаза. А парня как пружиной вынесло из-за стола.

— Вот эта встреча! Не узнаешь? А бат в Милькове кто давал? Подкорытов.

Мужчины схватились за плечи.

— Я тут председателем рика. Закончил во Владивостоке совпартшколу, — сказал Подкорытов.

— Тогда принимай отчет.

II опять на стол лег неизбежный паспорт-регистратор.

— Нас десять человек русских. Живем коммуной. Это одна из наших, учительница Ася Абрамова, — кивнул Подкорытов на кареглазую. — Вместе едим, вместе покупаем одежду, ну и дружно работаем.

— Работа работой, — вмешалась Абрамова. — А завтра в Наукане «праздник кита». Нас приглашали… Пойдемте, — обратилась она к Травину.

В середине августа к Уэленской косе подплыло с запада несколько байдар. На берег вышло два десятка русских. Впереди шел высокий светловолосый мужчина в морской фуражке. Воротник кожаного полупальто поднят, руки засунуты глубоко в карманы.

Глеб, который вместе с другими жителями поселка выбежал навстречу, удивленно остановился. В высоком человеке он узнал капитана шхуны «Чукотка», на которой когда-то плыл из Усть-Камчатска в Петропавловск.

Две недели назад на рейде Уэлена останавливался пароход «Лейтенант Шмидт», следовавший с пароходом «Колыма» в Якутию. Глеб побывал на нем и слыхал разговор, что и «Чукотка» сейчас идет в Чаунскую губу, а затем направится еще на остров Врангеля. И вот столь неожиданно капитан шхуны здесь.

— Раздавило льдами вблизи Ванкарема — брошенная кем-то фраза все разъяснила: прибыла команда погибшей «Чукотки».

«Петропавловск-Камчатский.

Правлению Акционерного Камчатского Общества (АКО).

Из Уэлена по радио.

…Борьба со стихией оказалась невозможной. Шесть суток сверхчеловеческих усилий спасти судно и груз вконец измотали силы экипажа. Единственное средство спасения судна — вывести его изо льдов буксиром на чистую воду. Но «Колыма» при попытке подойти к «Чукотке» сама получила большие повреждения. Дальнейшее продвижение в крепких льдах для «Колымы» было крайне опасно. Не имея возможности надеяться на буксир, рискуя остановкой насоса, откачивающего воду, после чего судно неминуемо пошло бы ко дну, решили перейти, спасая пассажиров и личный состав, на «Колыму». Договариваемся с якутским правительством снабдить северное побережье товарами Якутторга, находящимися на «Колыме».

Моряков расселили в школе и в помещении райисполкома. В комнате Подкорытова прибавилось еще два жильца — судовой врач с «Чукотки» Николай Макаров и капитан Георгий Иванович Фонарев. В первый же вечер они рассказали подробности о кораблекрушении.

Шхуна вышла в рейс в начале июля из Владивостока. На ней были грузы для факторий полуострова. Конечный пункт — Певек, где работал знакомый Глебу скрипач Семенов. К селению Ванкарем — девять яранг и фактория — доплыли благополучно. Выгрузили что полагалось и пошли через льды дальше на северо-запад. Начались жестокие ветры, следом передвижки льдов, их торошение. Разводья сомкнулись, и шхуна оказалась, как орех в клещах. Сжало так, что дополнительная дубовая обшивка стала расходиться. В корпусе появились трещины. Образовалась течь.

О несчастье сразу же сообщили по радио на «Колыму» и «Лейтенант Шмидт». Суда находились неподалеку, в десяти — двенадцати километрах. Но тщетно они пытались пробиться к «Чукотке». А с нее шли все новые и новые невеселые сообщения: «Лед свернул руль»… «Потеряли винт»… «Погнуло гребной вал»… и, наконец, «Шхуна накренилась»…

Команда «Чукотки» самоотверженно билась за спасение судна, но оставаться на нем было уже опасно. На корме раздались выстрелы.

— …Я приказал застрелить коров, — заканчивал рассказ Фонарев, — которых везли с собой на мясо. И через несколько минут стали высаживаться на лед. «Колыма» была на виду, но не могла к нам приблизиться и встала в двух с половиной-трех милях. На нее мы и направились.

Было по-настоящему трудно. Лед в трещинах, сверху раскис. Мы пробирались восемь часов. Во время перехода один матрос умер от разрыва сердца.

У кромки уже ждала шлюпка, которую послал с «Колымы» капитан Дмитрий Никанорович Сергиевский. Команду подобрали и переправили на борт. Судно повернуло к берегу. Высадили всех у Ванкарема. На мысу мы похоронили нашего товарища, сложили над ним гурий.

Достали у чукчей байдары и отправились, спрямляя путь, на остров Колючин, а от него снова к берегу. Тут прихватил ветер, и байдары стало заливать. Команда шапками вычерпывала воду. До земли все же добрались. Хоть и не было сухой нитки на теле, но живые. Двинулись на мыс Сердце-Камень. Нас хорошо встретил безрукий Воол. Он помог достать байдары, на которых мы переправились в Уэлен. Этот переход прошел, к счастью, уже без приключений…

— «Чукотка» погружалась медленно, тонула на глазах, — задумчиво добавил капитан. — Я ее сфотографировал на прощание. Обидно: в прошлом году до Чаунской свободно дошли, а нынче вот… И на Врангель не завезли угля, а его всего десяток тонн осталось.

Молодежь поселка решила в честь успешного завершения похода Глеба Травина установить памятный знак. Место выбрали на высокой сопке вблизи Уэлена. Там возвышается большой пирамидальный камень, с которого видно Чукотское море и пролив Беринга. Затащили чугунную станину, закрепили ее. В основание наглухо вмонтировали снарядную гильзу с флагом из оцинкованного железа. На снаряде выбили зубилом:

«СССР ТУРИСТ-ПУТЕШЕСТВЕННИК НА ВЕЛОСИПЕДЕ ГЛЕБ ТРАВИН 12. VII. 1931»

Внутрь снаряда положили записку о пробеге и старую велосипедную педаль.

…Глеб думал, что делать, как вернуться в Петропавловск? За командой «Чукотки», конечно, зайдет какое-нибудь судно. Но когда это будет и куда оно пойдет?.. Он решил продолжить путешествие — проехать еще по восточному побережью Чукотского полуострова, то есть обогнуть мыс Дежнева и спуститься к югу.

Сборы были недолгими. Глеб сдал в райисполком собак. Приделал к велосипеду пластинку из моржовой кости. В центре ее был выгравирован глобус, а по краям — нерпы, моржи и семейство белых медведей. Пластинку вырезал тот самый замечательный мастер, который принес в райисполком костяной фрегат. Сделали подарок и чукотские девушки: они вышили цветным бисером нарукавник.

Путешественника провожал весь Уэлен. Травин попрощался с капитаном Фонаревым. Георгий Иванович подарил ему снимок зажатой во льдах «Чукотки», а доктор Макаров — собственное фото. На обороте надпись: «С надеждой, что время, проведенное под крышей гостеприимного уэленского рика, вспомнится».

Дожди, туманы — сентябрь. Тундра топкая. Ручьи, речушки вздулись. Птицы отлетали к югу. Глебу на этот раз с ними по пути…

Через неделю на низменном южном берегу большой бухты показался поселок. Длинная улица новых деревянных домов. На первом даже табличка: «Проспект». Из одного дома с множеством труб высыпала толпа ребятишек, одетых в европейское платье. Только обувь местная — торбаса.

Бухта Лаврентия, а поселок назывался длинно: Чукотская культбаза Комитета Севера при ВЦИКе. Это была первая такая база на полуострове. Она начала работать три года назад и завоевала уважение у чукчей. Здесь имелись школа-интернат, больница, мастерские, баня… Вначале родители отказывались отдавать детей в интернат: не хотелось лишаться маленьких помощников, да и боялись за них. А теперь настоящий ребячий город в Лаврентии. Собирали сюда ребятишек с восточного побережья. И больших, и маленьких начинали учить с азов. Учить не только грамоте, а и новой большой жизни.

Еще трое суток пути. За желтым мысом открылась ровная береговая полоса, усыпанная от края и до края тысячами моржей. Глеб впервые увидел такое скопление этих морских зверей. На пляже словно два ряда каменных россыпей: у воды — моржи, а выше — галечник. Животные возились на берегу, мычали, сопели, грелись, положив на камни клыкастые головы. Плескались; море от их игры кипело.

Неподалеку большое эскимосское селение Чаплино. Эскимосы на Чукотке только и живут в Наукане и Чаплине. В поселке шла разделка моржей. Всюду валялись по берегу вверх желтыми пятнистыми животами громадные туши. На вешалах растянуты шкуры, болтаются связки надутых кишок, похожие на огромные колбасы. Кишки эти высушат, а потом разрежут и будут из них шить непромокаемые дождевики. Кое-где на крышах яранг торчали наподобие кувшинов моржовые желудки — пойдут на барабаны, на поплавки. Возле стен сушилось нарезанное лапшой мясо. Тут же пластины мяса и сала. Их закатывали и закапывали на хранение в землю. Получался своеобразный моржовый рулет — капальхен. Мясо моржа — это хлеб береговых чукчей и эскимосов.

По случаю удачной охоты на многих ярангах выставлены черепа моржей. Глеба заинтересовал череп моржа с четырьмя клыками вместо обычных двух. Череп лежал на яранге, сколоченной из досок, с парусиновой крышей, перехваченной поверху кожаными ремнями. У входа в ярангу сосал короткую трубку старик эскимос. В отличие от соседей на нем не шкуры, а костюм из синей дабы. На голове натянута шерстяная вязаная шапочка.

Это был лучший охотник Чаплина. Добытый им морж с четырьмя клыками считался своеобразным талисманом. Старик — и главный распорядитель охоты: назначал день, когда можно начинать бить моржей и в каком количестве. Чаплинское лежбище являлось подобием заказника.

— Ты тут на берегу не стреляй, — заметил старик Глебу. — Моржи могут испугаться. Уплывут — голод будет.

Мыс Дежнева На Северной трассе Памятный знак на мысе Дежнева Пластинка из моржовой кости — подарок уэленских косторезов Шхуна «Чукотка» во льдах Чукотского моря «Енисей» во льдах Г. Л. Травин с велосипедом-ветераном делает круг почета при открытии стадиона

От эскимоса путешественник узнал, что по соседству, в бухте Провидения, стоит пароход, который собирается на Камчатку. Назавтра Глеб был уже там.

Бухта похожа на ущелье. Высокие обрывистые берега в пятнах снега. Ледяные козырьки, в которых волны выбили пещеры. У входа приткнулся маленький поселок. На рейде виднелся шведский пароход «Арика». Капитан подтвердил, что в ближайшие дни — возьмет только угля — «Арика» отправляется в Петропавловск-Камчатский.

24 октября 1931 года перед взором Травина открылась Авачинская бухта в окружении своих каменных стражей, накрытых папахами ледников. В этот же день путешественник поставил в паспорте-регистраторе последнюю печать — копию первой: «Камчатский окружной исполнительный комитет». Но первую от последней отделяли 85 тысяч километров и три года…

Полярная одиссея велосипедиста Травина закончилась.

Самолет летел над Центральной Камчаткой. Под крылом проплывали горные цепи. Величественные, острые, как иглы, пики сменялись оранжевыми конусами умерших вулканов. В долинах — ядовито-зеленые пятна тундры, на взгорьях — дремучий лес. Ни дорог, ни тропинок…

— В этом краю только и остается что летать, — заметил я вслух.

— Думаете?.. У нас, на Партизанской, проживает чудак этакий Травин. Он пытался тут на велосипеде путешествовать, — усмехнулся мой сосед, старый петропавловский житель.

Краем уха пойманная фраза запомнилась. Захотелось увидеть этого человека, поговорить с ним. Как и многие из пишущих, я очень ценю встречи с так называемыми чудаками, с теми, кого молва нередко характеризует как людей странных, непрактичных лишь потому, что берутся они, казалось бы, за невозможное. В таких, к примеру, чудаках долго ходил Поликарп Михайлович Агеенко, тоже петропавловский житель, пенсионер, «свихнувшийся» на камчатском фруктовом саде. Он все свои сбережения вложил в выписку бесчисленного множества саженцев, которые испытывал годами.

«Крайний Север — и фруктовый сад?.. Чудачество», — говорил кое-кто. А вот минувшей осенью Поликарп Михайлович угостил меня с одного деревца настоящим яблоком, а с другого — горстью вишен. Вызрели-таки фрукты на камчатской земле!..

Да кого обыватели всех времен и народов не называли чудаками-фантазерами? И все лишь оттого, что мерили человека на свой аршин…

Я долго кружил, поднимаясь по крутым переулкам на последнюю улицу, венчавшую Петровскую сопку, где жили Травины.

«Ленивому, даже просто толстому гипертонику от многолетнего сидения за канцелярским столом тут не ужиться. Надо определенно иметь крепкие ноги, — думал я, вытирая обильно струящийся пот. — Верно, энергичный старик…»

Портрет вырисовывается задолго до встречи. Что-то создаешь сам, другое, уже известное, усиливаешь. Свыкнешься — и трудно разочаровываться…

Разочароваться, впрочем, не пришлось.

— Да, я Травин.

Чисто выбритое с крупными чертами загорелое лицо. Среднего роста, но, судя по широкой груди, очень сильный человек выжидательно смотрел на меня.

То, что это именно тот Травин, о котором шла речь в самолете, было уже ясно: в глубине комнаты, на стене, я успел заметить большой фотографический портрет — голову с гривой густых волос, перехваченных не то лептой, не то блестящим обручем. Фотография вмонтирована в кусок карты Северного Ледовитого океана. К рамке прибита костяная пластинка с надписью «Турист-путешественник» и т. д. с изображением моржей, белых медведей…

После приветствия и предварительного объяснения мы сели за стол. Документы, старые пленки фотоаппарата «кодак», почетные грамоты — все это Глеб Леонтьевич приносил из разных мест. Рылся в шкафах, в сундуке. Видимо, о «реликвиях» личной славы в доме вспоминали нечасто.

— На чердаке остатки, точнее, останки велосипеда, — с улыбкой заметил он. — Можете посмотреть.

Больше всего меня заинтересовал паспорт-регистратор — пухлая книжка в черном кожаном переплете. В паспорте гербовыми печатями государственных учреждений, главным образом исполкомов Советов, подтверждалось прибытие велосипедиста в каждый населенный пункт на огромнейшей трассе от Камчатки до… Камчатки по югу, по западу и, наконец, по береговой полосе Северного Ледовитого океана.

В 1959 году был опубликован сокращенный вариант повести о Травине. Отважное путешествие вокруг страны заинтересовало многих. Писали и мне, и Глебу Леонтьевичу. На конвертах стояли штемпеля: Москва, Ленинград, Псков, Одесса, Якутск, Тула, Прага, Варшава, Пекин…

Писали разное. Чемпион России 1910 года по велогонкам Петр Иванович Степанов-Калашников сообщал, что №«намерен включить этот пробег в свою новую научную работу об истории отечественного велоспорта и что ранее, к сожалению, ничего не знал об этом беспримерно трудном велопробеге».

«Меня глубоко взволновал подвиг Травина», — писал из Тульского педагогического института Б. Егоров.

«Это был действительно героический переход по неизведанным дорогам в летний зной и в зимнюю стужу, — давал оценку одессит В. М. Можаровский. — Очевидно, одной закалки для осуществления такого перехода недостаточно. К этому следует добавить сильную волю и высокое моральное состояние».

Письмо молодого камчатского жителя Ивана Волокжанина наивно и волнующе: «Неужели среди советских людей в наше время не найдутся такие, которые повторили бы велопутешествие Травина? А если смельчаки найдутся, то я с большой охотой приму участие в таком походе».

И это оказалось не просто звонкой фразой. В 1960 году, зимой, в Петропавловске встречали лыжников-комсомольцев Соболевского района, которые прошли с западного побережья Камчатки на восточное по горной трассе, преодолев более пятисот километров. Среди них был и Иван Волокжанин.

И еще одно подобное письмо. Уже из Белоруссии, из Минска. Спортсмен Борис Утэн просит выслать книгу о Травине. Он пишет: №«Меня интересует целый ряд вопросов, так как я готовлюсь к подобному же большому велопробегу».

Всероссийская федерация велосипедного спорта на специальном заседании высоко оценила достижение путешественника, записав: №«Подвиг Глеба Травина, преодолевшего на велосипеде 85000 километров в основном в условиях Заполярья, следует считать выдающимся. Об удивительной выносливости и воле к победе советского человека должна знать молодежь нашей страны».

Травиным заинтересовались и за рубежом. Вот, например, письмо с пометкой «международное».

«Герою-велосипедисту Травину.

Петропавловск-Камчатский. СССР».

Оно из Чехословакии, из города Брно. Работники завода имени Октябрьской революции желают Глебу Леонтьевичу «много успехов в строительстве коммунизма».

Эта дружба еще более окрепла после недавней поездки Травина в Чехословакию. Находясь в Праге, он зашел в канцелярию президента Чехословацкой республики и оставил там повесть «Человек с железным оленем», выразив душевную благодарность за оказанное ему гостеприимство.

Через два дня, находясь в Карловых Варах, Глеб Леонтьевич получил объемистый пакет. В нем находились две богато иллюстрированные книги и письмо. Вот его перевод:

Весной 1934 года Петропавловск первым в стране принимал участников исторической экспедиции: коллектив «Челюскина» и экипажи летчиков Водопьянова, Доронина, Слепнева, Молокова, Каманина, Бабушкина, Леваневского, Ляпидевского. Они следовали на пароходах во Владивосток.

После торжественной встречи в каюту ответственного работника Севморпути Николая Ивановича Евгенова вошел подтянутый человек в военной форме. Он протянул телеграмму из Москвы с распоряжением оставить для аэрофлота Камчатки один самолет.

— Простите, ваша фамилия, товарищ?

— Травин.

— Да?! — вскинул очки Евгенов и узнал путешественника.

— Очень рад за вас, — сказал Николай Иванович, выслушав короткий рассказ путешественника. — Значит, стали камчадалом.

Да, Травин остался жить на Камчатке. «Велосипедист, совершивший великий переход по Северному краю, встал после полярного рейса в ряды ударников полуострова», — сообщает Почетная грамота, выданная Глебу Леонтьевичу в день XV годовщины Великого Октября. Он организует спортивную и туристическую работу на Камчатке, возглавляет восхождения на вершины вулканов, лыжные переходы по тундре, плавания на парусниках…

Всюду, где мне приходилось бывать, от южной оконечности полуострова до Чукотки, я слышал рассказы об этом удивительном следопыте. В крошечном селении Усть-Пенжино, на северо-востоке Охотского моря, начальник геологической экспедиции Юрий Павлович Рожков подарил мне фотографию Глеба Леонтьевича на вездеходе. Оказывается, геологам понадобилось осмотреть разведочные участки в Корякском нагорье, и Травин, последние годы работавший охотоведом, согласился проехать с ними. В этом почти тысячекилометровом походе старый путешественник показал, что можно быть молодым и в шестьдесят лет на пятидесятиградусном морозе. Впрочем, у Глеба Леонтьевича твердое убеждение, что холод, как и «солнце, воздух и вода», является фактором здоровья, а тундровые угодья — кладом для умелого охотника.

— Представление об Арктике как о пустыне совершенно неправильное, — говорил Глеб Леонтьевич. — Пустыня она для неподготовленного, незакаленного человека. А если у тебя есть навыки следопыта, меткий глаз, выдержка, то всегда на снегу найдешь «роспись» следов. Они приведут тебя к пище, начиная хотя бы от крошки-лемминга до дикого оленя. Тебя накормит встречная река или трещина в морском льду, в которой терпением и сноровкой подсечешь какую-нибудь рыбу, в море найдешь нерпу…

Это я говорю о зиме, а летом, когда тундра кишит птицами, покрыта ягодниками, грибами, испытывать голод может разве слепой.

Теперь цинга. Средство борьбы с ней простое: надо по примеру северян есть мясо и рыбу сырыми. Сырая рыба, сырое мясо — мой витаминизированный стол, и я ни разу в нем не раскаялся, а строганину люблю до сего дня.

Рассказ Глеба Леонтьевича напомнил о трагедии экспедиции американского мореплавателя Джорджа Де-Лонга. Двигаясь на материк после гибели корабля «Жаннета» в Восточно-Сибирском море, преодолев исключительные трудности перехода в шлюпках через этот полярный бассейн и достигнув уже берега Якутии, члены экспедиции Де-Лонга и сам он погибли от голода в нескольких сотнях километров от жилья, от людей. Конец стал неотвратим, когда заболел индеец Алексей — следопыт, регулярно доставлявший дичь и оленей для своих товарищей. Умер он — еды не стало совсем, заменить на охоте индейца некому. И как результат этой беспомощности — смерть от голода. Так в дельте Лены, там, где умер Джордж Де-Лонг и его спутники, появилось название горы «Американская»…

Да, но как же с «кругосветным» путешествием Травина? На паспорте-регистраторе и на визитных карточках ведь написано: «Вокруг света».

Попалось мне любопытное заявление:

«Директору Акционерного Камчатского Общества (АКО).

В связи с остановкой в Петропавловске, дабы вскоре продолжить кругосветное путешествие, прошу Вашего содействия о заказе и доставке в Петропавловск-Камчатский велосипеда с особенностями, необходимыми для длительного перехода.

(Далее велосипедист подробно, в пятнадцати пунктах, перечисляет эти технические «особенности».)

Я уже работаю в судоремонтной мастерской и большую часть зарплаты бронирую как фонд на приобретение велосипеда. Желательно получить его в весенне-летний период 1932 года, так как по плану я еще намерен проехать по национальным районам Камчатки, а затем уже направиться за пределы СССР.

Прошу Вашего внимания на скорейшее выполнение заявки, ибо ехать за рубежом на иностранном велосипеде позорно. Я надеюсь с честью продемонстрировать советский велосипед перед зарубежной массой как в центральных, так и в отдаленных районах Америки, Африки и Западной Европы».

Это Глеб Леонтьевич написал вскоре после прибытия в Петропавловск с Чукотки. Он не смог, и не по своей вине, осуществить задуманное им грандиозное путешествие, но продолжал мечтать о нем до седин.

По путям Травина, там, где он оставил первый колесный след, прошли новые смельчаки. Так, в 1961 году из Петропавловска-Камчатского до Усть-Камчатска, то есть начальным этапом путешествия Травина, проехали камчатские велосипедисты — преподаватель Юрий Максимов и электросварщик Вадим Кошкарев. Этот поход в 1000 километров по бездорожью они завершили успешно.

Сейчас возле тропы через Ганальскую тундру, по которой ехал Травин, прокладывается асфальтированная магистраль. Она свяжет порт Петропавловск с долиной реки Камчатки — житницей полуострова.

Ну а другие дороги и тропы, где пробивался Травин?

Можно привести в пример десятки разного рода пробегов на разных видах транспорта. От Камчатки до Москвы через Сибирь, Казахстан, Среднюю Азию, Кавказ, то есть почти по трассе Травина, проехал на автомобиле диспетчер Петропавловского морского порта Левон Газаров. Он армянин и так же, как когда-то «восковцы», вместе с другими молодыми прибыл пятнадцать лет назад на далекую Камчатку.

30 мая 1960 года общественность областного центра проводила Газарова на «москвиче-407» в удивительное путешествие. Машина была самой обыкновенной, без каких бы то ни было приспособлений. Вместе с Л. Газаровым отправилась и его жена Зинаида Павловна. И что же, они успешно преодолели маршрут и 25 октября того же года были в Москве. На спидометре — 22000 километров.

В лаборатории Московского автозавода имени Лихачева специалисты хирургически досконально изучили газаровскую машину. Но к великому удивлению, кроме стертых до корда шин, ничего особенного не нашли…

— Как это вы решились без большого водительского опыта? — спросили камчатских автомобилистов на пресс-конференции, которая была устроена в конференц-зале завода.

— Мы надеялись на технику, выпущенную Московским предприятием, — быстро ответил Газаров.

Он сказал не все: техника — тоскливое железо без умелых рук и горячего сердца.

Осенью 1963 года на Камчатку прилетели известные, чехословацкие путешественники Мирослав Зикмунд и Иржи Ганзелка, начавшие с Дальнего Востока свой большой вояж по СССР. Здесь они спросили о Травине. Увы, Глеб Леонтьевич в это время колесил где-то на Украине. Но чехов обрадовала встреча с Газаровыми. Они побывали у них дома, посмотрели фотографии, выслушали рассказы об интересном путешествии. В память о знакомстве оставили на своей книге «Африка грез и действительности» надпись по-русски:

«Левону и Зине с большим желанием новой богатырской поездки из Камчатки. И чтобы успешно в Прагу втроем. Искренне Ганзелка, Зикмунд. 16.10.63».

«Втроем» — это еще и о дочери Газаровых Джульетте, студентке Камчатского музыкального училища.

Недавно я спрашивал Левона Аваковича о туристских планах, о путешествии с Камчатки в Чехословакию.

— Думаю, такая автопоездка состоится, — ответил Газаров.

Хорошо бы!

Нет, пути Травиных не зарастают. И только никто пока не решается повторить необыкновенный северный переход на веломашине. А может быть такой и не нужен?.. Возможно, спорить не буду. Но если состоится, то о нем непременно напишут книгу. Мужество остается мужеством.

Я за чудаков!

В мае 1960 года в Петропавловске-Камчатском состоялся большой вечер, на котором чествовали сорокалетие трудовой и общественной деятельности Глеба Леонтьевича Травина. Его наградили золотыми именными часами. Когда в центре города открылся крупнейший в области стадион, то Травин возглавил колонну молодых спортсменов, совершив со своим велосипедом-ветераном круг почета. Это было, конечно, заслуженно и трогательно.

В этом же году Глеб Леонтьевич передал свой знаменитый велосипед и прочие доспехи и документы, свидетельствующие о его полярном переходе, в Ленинградский музей Арктики и Антарктиды, где они хранятся по сей день.

Недавно Глеб Леонтьевич Травин вышел на пенсию. Но к нему совершенно неприменима стандартная фраза «отправился на заслуженный отдых». Какой там отдых!

В городе опять, как в далекие 20-е годы, заговорили: Травин собирается в путешествие, купил «москвича». И опять его машину (теперь уж авто) погрузили на судно-турбоход «Советский Союз». На ветровом стекле надпись: «Петропавловск-Камчатский».

Первую весточку я получил от Глеба Леонтьевича месяца через четыре, в начале 1963 года. Он писал:

«…Обкатку я сделал, проехав из Владивостока в порт Находку. Потом развернулся и направился в Хабаровск. Тут заехал к старшему сыну Юрию, который служит в Советской Армии. Далее — в город Биробиджан. (Город! А была крошечная станция и сельсовет. В 1928 году мне там делали в паспорте отметку «Сельсовет «Тихонькая»).

В Биробиджане поставил машину на платформу и высадился в Горьком, где гостил у сестер мой младший — Валентин. Ему уже исполнилось четырнадцать. Взял его с собой, и мы двинулись в Москву. Затем через Калинин, Новгород, Псков, Ленинград в Прибалтику. Валентин за дорогу стал отменным водителем. Побывали мы в Эстонской ССР, в Латвии, Литве, Белоруссии, на Украине и Черноморском побережье. А затем вернулись в Псков и Ленинград и обратно в Горький.

Подарок коллектива — фотоаппарат имел должную нагрузку. Дороги радуют — прекрасные. Но были и казусы. Однажды перевернулся с автомашиной, но обошлось удачно. Показатель спидометра — 11064 километра. Недоразумений с автоинспекцией не имел…

Да, и все же это не велосипед и мне не двадцать пять!» В углу приписка:

«Всей душой и сердцем на Камчатке!»

Неугомонный человек!

Я снова взглянул на карту его путешествий. Какое мужество, какая воля нужны для такого похода. 700 дней пути только по Арктике! Полное бездорожье, пурги, купания в ледяной воде, блуждание среди торосов и в снегах островов, безмолвие полярной ночи.

Пробег Травина был одним из первых, если не первым советским велопутешествием на большое расстояние и единственным в мире полярным велопутешествием. К нему хочется применить эпитет «фантастический»: подумайте, если вытянуть воображаемую ленту этой колеи, то она дважды опояшет земной шар.

Переход Травина остался «областным рекордом». Известность отважного следопыта не вышла за берега далекого Камчатского полуострова. Причина этого кроется главным образом в том, что Травин рассматривался как «самодеятельный турист». По правде сказать, в те годы в нашей стране французское слово «турист» не казалось благозвучным, ассоциируясь чуть ли не со словом «праздношатающийся». «Путешествие ради удовольствия, развлечения» — так трактовал понятие туризма настольный энциклопедический словарь 1927 года.

Как бы то ни было, но идея путешествия не была понята. Сам же Глеб Леонтьевич не поднимал этого вопроса. Теперь, через тридцать с лишним лет, он даже склонен несколько иронически смотреть на свой юношеский порыв. «Романтика! Надо было задержать меня на Турксибе или Беломорканале», — говорил он полусерьезно в день нашего знакомства.

Тут уж приходится защищать Травина от него самого, от пробравшегося с годами в душу скепсиса. Без светлой целеустремленной романтики, помноженной на знания и труд, мы не построили бы в столь короткий срок тот же Турксиб, не освоили бы Северный морской путь, не двинулись бы в едином порыве на целину. А разве советская ракета — это не ожившая мечта!

Как жить без романтики, без зовущей мечты, не сгибающейся ни перед природой, ни перед любыми темными силами, воодушевляющей на борьбу за прекрасное?!

К числу отважных романтических вызовов стихии относится и полярный переход Глеба Травина. Только поэтому его так горячо встречала молодежь, поэтому ему помогали, чем могли, в редких селениях Севера.

«Подвиг» — так назвали многие юные корреспонденты беспримерный велопробег. А подвиги старших всегда остаются с сегодняшним поколением как этапы в героической эстафете человеческих дерзаний, эстафете, которая не знает финиша.

В Петропавловском краеведческом музее висит рельефная карта Камчатского полуострова: цепи коричневых хребтов, сверкающие льдами конусы вулканов, ущелья стремительных рек, тундра. Суровый край…

Поворот рубильника — и карта загорается сотнями разноцветных огней. Светящиеся точки видны в центре полуострова, в долине реки Камчатки; это — сельскохозяйственные полеводческие совхозы. Тут выращиваются пшеница и овощи, картофель — то, чего здесь тщетно пытались добиться в течение двух столетий. Гирлянды огней тянутся вдоль морских побережий: механизированные рыбокомбинаты, консервные заводы с автоматическими линиями, колхозы. В лиственничной тайге — леспромхозы, в тундре — крупнейшие оленеводческие хозяйства.

Огни убегают к Чукотке и далее в Арктику: крупные порты Усть-Камчатск, Провидения, Певек, Тикси, полярная база и научный арктический центр — Диксон, города Магадан, Норильск, Игарка, Воркута, Нарьян-Мар…

Карта Ледовитого океана пронизана пунктирами регулярных воздушных и морских трасс от Камчатки до Мурманска, обставлена сотнями полярных станций. Север перестал быть «белым безмолвием». Но этот край по-прежнему ждет жадных на дело, умных и гордых людей, которые с уважением приемлют то, что сделано предшественниками — моряками, геологами, строителями, врачами, связистами, рыбаками, педагогами, полярными следопытами — всеми, кто вложил частицу себя во всенародный подвиг освоения Советской Арктики.