Современная израильская литература, казалось, возникла буквально из ничего. Сначала даже язык, на котором она складывалась, не существовал как живая материя. На нем некогда были записаны священные тексты — ТАНАХ у евреев или Ветхий Завет у христиан, — но уже почти два тысячелетия никто не говорил. Однако благодаря медику из-под Витебска Лейзеру Перельману, известному как Элиезер Бен Иегуда (1858–1922), и его единомышленникам язык ожил и постепенно приобрел не только письменные, но и разговорные формы, то есть стал нормальным действующим языком. Начиная со второй половины XIX века, его начали осваивать писатели. А через сто лет, в 1966-м, Шмуль Чачкес из Галиции, ныне всем известный Шай Агнон (1887–1970), стал первым среди израильских писателей обладателем Нобелевской премией по литературе.

Современная израильская литература имеет несколько совершенно неповторимых особенностей.

Во-первых, в ее основе лежит великая Книга — Библия, до сих пор остающаяся совершенно недостижимым образцом для всякого писателя, в какой бы стране он не жил и на каком из мировых языков не писал. Великие из великих — Гете, Толстой, Достоевский, Томас Манн — находились под непреходящим обаянием Книги, мучаясь в неизбывных попытках интерпретировать ее содержание и смысл. Что уж говорить об израильских писателях, постоянно ощущающих ее живительное влияние!

«Основой еврейской, иудаистской цивилизации является слово, — пишет видный израильский русскоязычный писатель Эфраим Баух, — то самое слово, которое было написано краской на папирусе или на коже. Ему около 3300 лет… Сегодня самой популярной и известной книгой в мире является Ветхий Завет, тираж которого составляет 2,5 миллиарда экземпляров на всех языках мира. Текст победил время… С помощью переводов текст победил и пространство».

Именно Библия стала тем скрепом, на котором держится вся современная литература на иврите. «Как бы далеко не уходили молодые израильские литераторы в своих художественно-стилевых исканиях от вечных истин Книги, — в самых модернистских и стильных мы почувствуем великие и простые, а потому вечные морально-гуманистические принципы, предписанные Всевышним своему народу», — пишет российский ученый-гебраист Александр Крюков.

Во-вторых, израильская литература интернациональна: она включает десятки писателей из разных стран мира, творящих не только на иврите, но на немецком, французском, английском, болгарском, румынском, грузинском и многих других языках. Российским читателям старшего поколения хорошо известен Ицхокас Мерас (1934–2014), автор романов «Вечный шах» (1965) и «Полнолуние» (1966), приехавший в Израиль из Литвы в 1972 году и до последних дней писавший преимущественно на литовском.

В-третьих, практически все основатели и классики литературы на иврите — выходцы из Российской империи: и Бялик, и Бердичевский, и Черниховский, и Шленский, и Агнон.

Еще до того, как было создано государство Израиль, они перевели на иврит «Братьев Карамазовых», «Преступление и наказание», «Войну и мир», «Евгений Онегин». Как нигде в мире, в Израиле были популярны произведения «социалистического реализма», особенно такие «бестселлеры», как «Панфиловцы на первом рубеже» (1943) и «Волоколамское шоссе» (1944) Александра Бека (1902–1972) в первые послевоенные годы. А «Жди меня» К. Симонова (1915–1979) стала боевой песней ударных отрядов израильской армии; причем никто даже не предполагал, кто написал слова, — все были уверены, что это народная еврейская песня. Константин Симонов приехал в Израиль в 1964 году. Старые вояки — «пальмахники», в основном выходцы из кибуцев, узнав, что вот он-то то и есть автор слов их любимой песни, примчались на встречу в своей обычной одежде, шортах и сандалиях на босу ногу. Элегантный Симонов в дорогом костюме, при галстуке, со своей неизменной трубкой в зубах, говорил о том, как прекрасен возродившийся Израиль, восхищался новыми городами, кибуцами… Казалось всеобщее счастье уже близко! И каково же было разочарование ветеранов, услышавших по радио, что, выступая в Москве по итогам визита, Симонов назвал Израиль агрессором, таким ужасным и неприкрытым, что даже женщины ходят там по улицам с автоматами.

Эта печальная история имела неожиданное продолжение. На одном из первых послевоенных европейских конгрессов национальных ПЕН-центров писатель Ханох Бартов, представлявший Израиль, выступил с категорическим возражением против доклада советского писателя Юрия Бондарева, естественно, представлявшего точку зрения партии и правительства, который, перечислив народы, воевавшие против нацизма, даже не упомянул евреев.

«Почему в этом докладе вообще не упомянуты евреи? — возмущался Бартов. — Шесть миллионов моих братьев и сестер погибли в этой мясорубке, просто потому что они были евреями. Но миллионы их сражались в армиях России, Америки, Франции. И ни одним словом не упомянуть об этом! Требую исправить эту… то ли ошибку, то ли злостную инсинуацию».

Вспомнили, что Симонов, посещавший Израиль, знаком с Бартовом, — его-то и послали урегулировать назревавший скандал.

«Старик, — сказал Симонов, — Бондарев понимает, о чем речь, но ведь он говорил об армиях и государствах, а евреи тогда не имели ни того, ни другого».

«А ты вообще лучше бы помолчал, — резко ответил Бартов. — У нас ты расхваливал все, что увидел, а вернулся — и заклеймил нас позором. Тебе нельзя верить». Симонов ретировался.

Скандал разрастался. И все же «дипломаты» Международного ПЕН-клуба сумели найти приемлемую формулировку: скандал закончился «в пользу Израиля».

…Но как бы там ни было, в Израиле и сегодня еще живо поколение людей, у которых при словах песни «Вставай, страна огромная» на глазах появляются слезы.

В первые послевоенные годы начала складываться группа молодых писателей, впоследствии получившее название «Поколение Пальмах» по имени ударных армейских бригад, участвовавших в боях Второй мировой войны и Войны за независимость Израиля. В основном, это были выходцы из левосионистской среды, группировавшиеся вокруг кибуцев, сельскохозяйственных коммун, в значительной мере следовавших коммунистической, а точнее левосоциалистической идеологии. Собственно, эти люди и были основой только что родившегося государства Израиль, недаром их еще называли «поколением сорок восьмого года». Они первыми за две тысячи лет сформировались как литераторы, да и просто как личности, в ивритской языковой среде. Им не приходилось схематически конструировать языковые формы с помощью библейских текстов, как это делали писатели предыдущего поколения. Однако именно на их долю выпало создание основ современного языка с учетом живой уличной речи. Как они справились с этой задачей — судить не нам. Критики упрекают их в идеологической ангажированности, подражательности европейским образцам, некритическом отношении к творчеству предшественников. Но при всем этом именно они заложили основы новой израильской литературы.

В 60-е годы на авансцену выходит новое поколение литераторов — так называемое «поколение государства», которое больше не ставит во главу угла специальные «еврейские ценности», а обращается к общечеловеческим проблемам, следуя в потоке общемирового литературного процесса: исследования взаимоотношений личности и общества, личности — часто рефлексирующей, общества — часто тоталитарного. Впервые после Агнона в истории израильской литературы мы видим писателей, достигших настоящего мирового признания — это, прежде всего, А. Б. Иегошуа и Амос Оз, произведения которых переведены на многие языки мира. По смыслу своего творчества, да и по возрасту, промежуточное положение между классиками, родившимися в 30-е годы и современными молодыми писателями занимает Меир Шалев, возможно, самый крупный писатель современного Израиля. И если Амос Оз был непосредственным потомком эмигрантов с Украины, то Меир Шалев, родившийся в израильской литературной семье, все-таки явственно ощущает свои «русские корни», что видно даже из названий его книг, таких, например, как «Русский роман» (1988).

Судьба Александра Крюкова, казалось, нарочно подталкивала его к освоению еврейской духовной культуры. Все началось с того, что вчерашний школьник однажды был призван в армию и направлен служить в Еврейскую автономную область, где он впервые услышал идишскую речь. После демобилизации Александр решил поступать в Институт стран Азии Африки при МГУ им. Ломоносова, чтобы изучать редкий малагасийский язык, на котором говорит население экзотического африканского острова Мадагаскар. Трудно сказать, как сложилась бы его судьба, если бы каким-то неведомым «кремлевским стратегам» не пришла в голову идея, казавшаяся в ту пору невероятной: открыть в ИСАА группу по изучению языка иврит. Туда-то и был зачислен Крюков…

Шел 1974 год. В СССР начался «пик застоя»; в Израиле завершилась Война Судного дня. «Холодная война» была в самом разгаре. Казалось, ничего не предвещало будущих глобальных перемен. Внешние связи с еврейским государством существовали только на уровне компартии Израиля. Соответственно, единственным источником современного иврита была для студентов газета израильских коммунистов «Зо ха-дэрех». Правда, несмотря на «глушилки» удавалось все же иногда слушать передачи радиостанции «Коль Исраэль» («Голос Израиля»). А на старших курсах переводческая практика предполагала работу с приезжавшими в Москву деятелями компартии, израильского комсомола и даже пионерами, отдыхавшими в «Артеке». Дипломная работа Александра Крюкова называлась «Партийная и правительственная элита в Государстве Израиль». Фундаментальные знания, приобретенные во время учебы, очень помогли ему позже, когда в перестройку он стал регулярно ездить в Израиль и общаться с политическими и общественными лидерами, деятелями культуры и искусства.

После окончания ИСАА ученый в течение десяти лет работал в Институте социологических исследовании АН СССР, занимаясь изучением израильского общества и, особенно, СМИ. На факультете журналистики МГУ он защитил кандидатскую диссертацию «Средства массовой информации в Государстве Израиль».

Знания и талант Александра Крюкова оказались особенно востребованными после начала возрождения еврейской культуры в России в конце 80-х годов. Он был в числе основателей первой независимой еврейской газеты новой России «Вестника еврейской советской культуры» («ВЕСК»), предтечи «Международной еврейской газеты», работал московским корреспондентом израильского журнала «Алеф».

С 1991 года он преподает иврит и современную ивритскую литературу в Институте стран Азии и Африки при МГУ им. М. В. Ломоносова, в 2004 годы защищает докторскую диссертацию и становится профессором ивритской филологии кафедры иудаики ИСАА. Он преподает, но главное, переводит книги израильских писателей.

Уже в 90-е годы он издает монографии «Очерки по истории израильской литературы» (1998) и «Восхождение Амоса Оза» (1999), в 2000-м — две книги: «Израиль. Карманная энциклопедия» и «Израиль сегодня». В первой из них читатель нашел вполне квалифицированный анализ политической ситуации в регионе и противоречивого процесса поиска компромисса между еврейским государством и палестинской автономией. Интересна и небольшая глава «„Русские“ в Израиле», в которой речь идет о жизни почти миллионной русскоязычной общины, к тому времени уже добившейся серьезного экономического и общественно-политического влияния в стране. Глава «Израильтяне и израильский образ жизни» представляет яркий публицистический очерк, где автор попытался нарисовать правдивый социальный портрет «среднего израильтянина». В книгу входят также «Русский-иврит разговорник» и «Толковый словарь», особенно полезные тем, кто хотел познакомиться с израильскими реалиями как заочно, так и при посещении еврейского государства. Но если карманная энциклопедия была адресована все-таки преимущественно туристам, то страноведческий словарь рассчитан на самый широкий круг читателей, а также, по мнению автора, он мог быть полезен даже студентам-гебраистам и специалистам по Ближнему Востоку. Словарь-справочник содержит около 350 статей по государственному устройству, экономике, структуре общества, истории, культуре и религии Израиля. Он стал едва ли не первым подобным опытом в постперестроечной России.

Именно Александр Крюков, не только в книгах, но и многочисленными публикациями в периодике, познакомил читателей с новейшей израильской прозой на иврите, с талантливыми писателями нового поколения израильтян.

В 2000 году в его переводе выходит книга одного из самых известных молодых прозаиков Израиля Этгара Керета «Дни, как сегодня» (ИД «Муравей-Гайд»). Книга стала настоящим событием, поскольку на ее презентацию был приглашен сам Этгар, необыкновенно обаятельный молодой человек, на протяжении нескольких дней встречавшийся с читателями. И везде его представлял Крюков.

Позже, в 2006-м, стараниям переводчика-просветителя издательство «Муравей» выпустило книгу другого молодого израильтянина Алекса Эпштейна «Человек, который жил в лифте». И если Керет — коренной израильтянин, «сабра», то Эпштейн родился в Ленинграде в 1971 году, в 1980-м приехал в Израиль вместе с родителями, а к началу нового века стал явлением в литературной жизни страны. Таким образом, Крюков привлек внимание российской публики к израильскому постмодернизму. Большую группу молодых литераторов переводчик, составитель, комментатор и автор предисловия Александр Крюков представил в сборнике рассказов «Своими глазами» (М., Муравей, 2002).

Крюков, по его словам, «поставил перед собой цель показать Израиль и израильтян такими, какими их видят современники — израильские писатели». При этом речь идет «о другом Израиле и других израильтянах», не о традиционном героизме народа, воспетом писателями старшего поколения, а о повседневной жизни, очень пестрой и напряженной.

Несмотря на заведомую ограниченность «малыми формами» (иначе как составить представительный сборник?) произведения, выбранные для книги, адекватно отражают стилевое и жанровое разнообразие современной израильской литературы, представляя российским читателям писателей разных поколений — и тех, кого сегодня воспринимают уже как ветеранов, и молодых авторов, вошедших в литературу в последнее десятилетие прошлого века.

Читатели, как правило, пропускают всякие предуведомления «от издателя» или «от переводчика», которыми обычно открывается любая книга. И они отчасти правы: писатели должны как-то сами изъясняться с читателями в своих произведениях. Но в данном случае стоит все-таки начать чтение с предисловия А. Крюкова. В своем эссе он не только раскрывает некоторые важные черты израильской литературы на иврите, но и говорит о восприятии российской читающей публикой ивритоязычной литературной традиции в прошлом и сейчас. У книги есть еще одно редкое достоинство. Крюков ведь не только переводчик, но и ученый, и он умеет любое литературное издание насытить полезной информацией. Из комментариев можно узнать, где находятся Тольпийон и Стелла Морис, что такое Хагана и Пальмах, как соотносятся дореформенная лира и пореформенный шекель, какую выпивку и закуску предпочитают израильтяне, какие слова они говорят — не на международной конференции, а в пивной и борделе.

Книга популярного Эфраима Кишона «Это мы — израильтяне» (М.-Иерусалим: Мосты культуры/Гешарим, 2004) включает рассказы, публиковавшие в Израиле в течение почти сорока лет. Крюков пишет: «Я хотел представить россиянам творческого израильского сатирика в динамике. Оно и в самом деле необычайно многогранно: от сложных ближневосточных проблем до будней обычной израильской семьи».

Всем известно, что перевод юмористической и сатирической литературы требует особых навыков и тонкого понимания языка оригинала, поскольку смеховая культура народа связана с глубинами исторического самосознания, не всегда очевидными поверхностному взгляду стороннего наблюдателя. Особенно это касается евреев, у которых юмор давно стал важной частью национальной ментальности. И Крюков сумел стать полноправным посредником в разговоре израильского автора и российского читателя, доверенным лицом израильтян в российской культурной среде.

В 2005 году в московском издательстве «Муравей» вышла книга Александра Крюкова «Ивритская литература в XX веке». Несмотря на значительный объем, основательность изложения и академические регалии автора, книга отнюдь не является строго научной монографией. Это увлекательное чтение для всякого культурного человека. Характерно звучит заглавие предисловия к книге: «Ивритская литература как средство познания Израиля и израильтян». Собственно так можно было бы назвать все сочинение Александра Крюкова. Изложение построено по хронологическому принципу, так что читатель может объять, казалось бы, необъятные полтора столетия израильской литературы — от полузабытых «динозавров» вроде Авраама Мапу и Переца Смоленскина до уже упоминавшихся современных постмодернистов Этгара Керета и Алекса Эпштейна.

Очерки написаны живым языком влюбленного в израильскую культуру ученого, порой даже на материале собственных впечатлений от встреч с писателями; они снабжены комментариями, а также переводами некоторых произведений на русский язык. Крюков прав: «в любой литературе главное — собственно художественные тексты, а не то, что о них думают литературоведы и критики».

Символично и вместе с тем точно прозвучали его слова, сказанные на презентации: «Именно через израильскую литературу можно понять, почему у этого народа такая драматическая и гордая судьба… и что же, наконец, такое загадочная еврейская душа».

В конце 90-х годов в Израильском культурном центре в Москве начал регулярно работать Клуб переводчиков, руководителем которого стал Александр Крюков.

В 2003 году при участии международной общественной организации Еврейское агентство в России был организован первый научно-практический семинар, а также конкурс на лучший перевод стихов еврейского национального поэта Хаима Нахмана Бялика (1873–1934). Эта инициатива по популяризации литературы на иврите имела столь значительный резонанс, что видный современный израильский писатель Амос Оз обратился к участникам семинара переводчиков в Подмосковье с напутственным письмом, полный текст которого опубликован в сборнике «Бикурим — первые плоды. Современная ивритская литература в переводах на русский язык» (М.: Гуманитарий, 2004). Книга вышла при участии Еврейского агентства в России, Посольства Государства Израиль в РФ и Израильского культурного центра в Москве.

Как отмечает в предисловии к сборнику Александр Крюков, инициатор его издания и составитель, «изучение и общение на иврите в Москве перешло на новый уровень: недавние учащиеся ульпанов и студенты-гебраисты хотели пробовать свои силы уже в „настоящем“ деле — переводе с иврита на русский». В сборнике помещены переводы произведений классиков современной израильской прозы Шмуэля Агнона, Эфраима Кишона, Амоса Оза, Меира Шалева и других, а также писателей нового поколения, уже популярных среди молодежи, и в их числе Эдгара Кэрета, Орли Кастель-Блюм, Асафа Гаврона. В разделе «Поэзия» представлены переводы, в основном, поэтов старшего поколения: Рахели, Леи Гольдберг, Александра Пена, Авраама Шленского, Натана Заха. Книгу завершает статья Александра Крюкова «Х. Н. Бялик — переводчик». Стоит отметить, что большинство произведений опубликовано на русском языке впервые.

Во второй выпуск «Бикурим — первые плоды» (2006) так же вошли произведения, как хорошо известных в России авторов, так и писателей, с которыми российским читателям только еще предстояло познакомиться. Среди них авторы разных поколений, направлений и взглядов на жизнь, в том числе и арабские литераторы, пишущие на иврите. Едва ли не впервые достоянием российской публики стали такие крупные мастера слова, как поэт Йонатан Ратош, драматург Ханох Левин и прозаик Цруя Шалев.

К работе над сборниками «Бикурим — первые плоды» были привлечены около трех десятков переводчиков с иврита, среди которых были профессионалы, но также и люди других специальностей, свой творческий досуг посвящающих ивриту и ивритской литературе.

В последние годы А. А. Крюков посвятил себя дипломатической работе, но литературные и научные занятия не оставляет.

Ф. Дектор родился в Минске в семье коммунистов, перебравшихся в Советский Союз из Литвы. В 1936-м арестовали отца, в 1938-м — и мать. Так Феликс оказался в детдоме. Однако маму вскоре выпустили, и война застала их уже в оккупированной «советами» Литве. Затем последовала эвакуация на знаменитую сибирскую станцию Зима, воспетую на всю страну поэтом Евгением Евтушенко. После войны Дектор закончил историко-филологический факультет Вильнюсского университета, учился в Литературном институте им. Горького в Москве в семинаре художественного перевода Льва Озерова. Потом переводил литовских писателей и стал одним из самых заметных переводчиков «литературы народов СССР». В начале 60-х годов он перевел роман Ицхокаса Мераса «Ничья длится мгновение» («Вечный шах»), посвященный Холокосту, но чтобы пробить публикацию, понадобилось еще три года. Это произведение стало значительным культурным событием.

Феликс Дектор рассказывал, что к своим сорока годам, он добился, казалось, всего, о чем мог мечтать в Советском Союзе еврей, работающий в гуманитарной сфере. Он имел в виду, конечно, материальное благосостояние. Но его мучило чувство, что он уже достиг потолка, исчерпал себя, да к тому же окружающая жизнь, построенная на тотальной лжи, все сильнее раздражала его. Так в 70- годы он принял участие в издании «самиздатовского» журнала «Тарбут», вскоре замеченного не только в еврейской среде, но в компетентных органах. Реакция последовала незамедлительно. Все литературные проекты Дектора были остановлены, он был исключен из Союза писателей СССР и фактически выдворен заграницу. Уникальный случай: в то время когда люди после подачи документов в ОВИР ждали годами, его дело «рассмотрели» за полторы недели! У него не было вопроса, куда ехать — так он оказался в Израиле.

Первым его изданием на Обетованной земле стал дайджест «Народ и земля», который окольными путями приходил в Москву и рассказывал советским евреям о еврейском государстве «устами» израильских журналистов. Потом, к концу семидесятых, при участии «Сохнута» и Министерства абсорбции он издавал ежемесячник «Израиль сегодня» и молодежный журнал «Сабра», выходивший чуть ли не до начала девяностых. Долгая жизнь этих проектов удивляет. Я получал эти издания в посольстве Израиля уже после восстановления дипломатических отношений с СССР, а потом даже печатался в них. Импульс, данный Дектором, продолжал действовать и без его участия.

Как уже говорилось, в начале девяностых годов российские читатели имели весьма смутное представление о текущем состоянии израильской художественной литературы. Считалось, что литература на иврите, если и существует, то являет собой некое вторичное, чтобы не сказать местечковое собрание текстов. Феликс Дектор был одним из тех, кто своей многогранной деятельностью опроверг это устойчивое заблуждение: в 1990 году, совместно с Романом Спектором, он приступил к изданию альманаха еврейской культуры «Ковчег». За четыре года вышло 4 выпуска, причем тираж их доходил до 50 тысяч экземпляров, совершенно невероятного по сегодняшним меркам. Российский читатель получил возможность, пусть кратко, познакомиться с творчеством таких выдающихся мастеров как поэты Хаим Нахман Бялик и Иегуда Амихай, прозаики Амос Оз и Ицхак Орен, а также с текстами политических деятелей — Теодора Герцля, Голды Меир, многих других замечательных людей. Но поскольку «Ковчег» представлял не только израильскую, но и вообще еврейскую литературу, читатели могли найти там произведения авторов, пишущих на идише, русском и других языках. Пройдет несколько лет, и российское культурное пространство начнет наполняться (и переполняться!) многими еврейскими дайджестами, журналами и альманахами, но на этом пути в числе первых был все-таки Дектор.

Мы познакомились зимой 1997 года, вскоре после того как Феликс приехал в Москву для работы в «Еврейском агентстве России (Сохнут)» в должности главы отдела общественных и культурных связей, который он сам и создал. Я не помню, чтобы в качестве работника «Сохнута» он кого-то агитировал в псевдосионистском духе. С будущими репатриантами разговор у него был простой: «Для еврея на свете есть только два места — Израиль и не-Израиль. В неИзраиле ты уже пожил. Может, теперь попробуешь в Израиле?»

Сразу же по приезду Дектор горячо принялся за воплощение в жизнь двух проектов, впоследствии оказавшихся весьма жизнеспособными: газеты «Вестника Еврейского агентства в России» (ВЕАР), или просто «Вестника», и Клуба интеллигенции «Ковчег». На первых порах он тщательно подбирал людей, которые смогли бы поддержать его в этих начинаниях. Сейчас в это трудно поверить, но уже через месяц-другой начала выходить газета, постепенно обретавшая неслыханную популярность и вскоре достигшая тиража нескольких десятков тысяч экземпляров, непомерно большого для ведомственного издания «еврейской тематики». Каким-то непостижимым образом, с помощью своего удивительного обаяния, ему удалось «мобилизовать» авторов разных взглядов и наклонностей. Текущую работу возглавила Лариса Токарь, теперь уже многолетний редактор «Алефа». При этом он сам категорически отказывался писать в газету, даже в тех случаях, когда взгляд главреда на текущие события стал бы не лишним. Часто от него можно было услышать: «Ты же знаешь, теперь уже чукча не писатель…» При этом он превосходно владел словом. У него было особое чувство стилистической гармонии. Однажды мы вдвоем в течение целого дня редактировали газету от первой до последней полосы. К вечеру он посмотрел мою редактуру и сделал какие-то замечания. Я решил снова прочитать текст и внести корректорские правки. Он категорически возразил: тот, кто говорит, что он редактор и корректор одновременно, на самом деле ни тем, ни другим не является! Многие из нас были не молоды, но он многому научил и тех, кто считал себя «газетными зубрами».

Параллельно народ стал собираться на клубные встречи, особенно все любили «выездные заседания» на уик-эндах в Подмосковье. Назову лишь некоторые фамилии известных россиян, участвовавших в семинарах, испросив прощения, что упомянул далеко не всех, а лишь тех, кто сразу пришел на память: Василий Аксенов, Лев Аннинский, Александр Гельман, Григорий Горин, Юлий Крелин, Лидия Либединская, Лев Разгон, Бенедикт Сарнов, Асар Эппель, режиссеры Виталий Манский и Станислав Митин, режиссер, продюсер, журналист Элла Митина, великий врач Вера Миллионщикова и многие-многие другие. Деятели культуры из Израиля часто приезжали сразу по нескольку человек, и это рождало живое общение не только на семинарах, но и в кулуарах, что было особенно интересно. Феликса часто спрашивали (в том числе и сохнутовское начальство): «И что же, все эти твои люди репатриируются в Израиль?» А он отвечал: «Важно, чтобы евреи знали, что они всегда смогут репатриироваться. Знакомство с иудаизмом не означает, что ты обязательно должен отращивать пейсы».

Имя Феликса Дектора прозвучало и в общественно-значимых проектах последних лет, особенно, после того, как на канале «Россия-1» вышел ставший впоследствии знаменитым фильм Олега Дормана «Подстрочник» (2009) с участием Лилианы Лунгиной, а потом и «Нота» (2012) на канале «Культура» — с выдающимся дирижером Рудольфом Баршаем. Феликс был продюсером этих великолепных лент.

Сейчас Феликс Дектор работает над изданием полного собрания сочинений Владимира (Зеева) Жаботинского в 9 томах. Кто видел эти книги, знает: уже проделана и еще предстоит гигантская работа.

В августе 1999 года в Государственной библиотеке иностранной литературы состоялся вечер по случаю завершения советником по культуре посольства Израиля в России Шамаем Голаном своей миссии.

Поприветствовать Голана тогда собрались известные в России деятели культуры: тогдашний генеральный директор ВГТРК Михаил Швыдкой, главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин, издатель Михаил Каминский, народный артист России Михаил Глуз, поэты Андрей Вознесенский и Евгений Рейн, писатель Андрей Яхонтов. Вела вечер Екатерина Гениева, тогдашний директор ВГБИЛ. Все отмечали огромный вклад Шамая Голана в развитие культурных связей между Израилем и Россией более чем за пять лет его пребывания в российской столице.

Однако принципиально важный аспект деятельности Шамая Голана не был непосредственно связан с его дипломатической миссией. Речь идет о его литературном творчестве, которое за последние годы в значительной мере стало достоянием российских читателей. Помимо публикаций в периодике — журналах «Знамя», «Новый мир», «Иностранная литература», — в московском издательстве «Олимп» вышли в свет три книги Шамая Голана: «Брачный покров» (1996), «Мужчина, женщина и война»(1998) и «Бег на короткие дистанции» (1999). В Малом драматическом театре Санкт-Петербурга под руководством Льва Додина по роману «Брачный покров» был поставлен спектакль «Исчезновение»; в 2001-м Голан приезжал из Израиля на премьеру.

Сама жизнь Шамая Голана, уроженца Польши, — отражение судьбы восточно-европейского еврейства, на долю которого выпали все ужасы Катастрофы, а затем и трудности строительства нового государства в Эрец Исраэль. И нет ничего удивительного в том, что прошлое притягивает героев его книг с такой непомерной, мистической силой. И каждая новая война, которыми так богата израильская история, всякий раз становится для них все той же давней, почти забытой, но никогда не забываемой войной «за миску супа, за кусок хлеба, за уголок на корабле с беженцами…»

Книги Голана — это новое возвращение израильтянина в диаспору, его возврат к памяти о прошлом… Потому-то так близки они сегодня читателям Восточной Европы, особенно России, где раны минувшей войны так до конца и не зажили. Думается, есть высшая справедливость в том, что первооткрывателем израильской прозы на иврите стал для российских читателей именно Шамай Голан, один из ведущих прозаиков современного Израиля.

«Я знаю, что мое пребывание в Москве, — сказал на вечера писатель и дипломат, — это как дань провидению, как завершение одного из жизненных циклов. Я могу с уверенностью сказать, что здесь в России передо мной открылась и развилась моя духовная и культурная жизнь, которая началась еще в детском доме во время Второй мировой войны, где я оказался после всех моих скитаний, будучи изгнанным из Польши. Посещая местную библиотеку, я впервые познакомился с великими русскими писателями Достоевским, Толстым, Чеховым, Гоголем. Здесь же я начал писать свои первые заметки в дневнике. Сюда привела меня судьба скитальца, но я отказался от этой участи и уехал в Израиль. И вот через пятьдесят лет я решил соединить разорванный круг. Теперь после пяти лет в России я могу сказать, что круг замкнулся, и я могу спокойно вернуться домой с чувством исполненного долга и завершением еще одной важной миссии в своей жизни».

Шамай Голан родился в польском городке Пултуск в 1933 году. Его отец Шломо Гольдштейн был портным. Он торговал готовой одеждой и был хозяином небольшого швейного ателье, где работали два-три мастера. Немцы выгнали из дома всю семью, состоявшую из родителей, бабушки и четверых детей, — всего семь человек. Выжили трое: Шамай, его брат, а также сестра, которая разделила с ним все тяготы детдома. Вместе они приехали в Израиль. Брат присоединился к ним только в 1957-м, когда ему разрешили выехать из Польши.

Скитания привели мальчика в СССР, где он попал в детский дом для польских беженцев. Там, в детдоме, его назначили ответственным за библиотеку. Ему было всего 11 лет, но он много читал и уже знал, что хочет стать писателем. Шамай Голан начал вести дневник, сшив его из листов бумаги, — тетрадей не было. В нем он описывал все, что случилось с ним, пытался объяснить, почему происходит так, а не иначе. Дневник, к сожалению, пропал во время скитаний.

Поляки, работавшие в детдоме, говорили детям, что после войны всем надо вернуться на родину и строить «новую Польшу». Так весь детдом, в том числе и юный Шамай, снова оказались «дома». Однако вскоре он понял, что его там, мягко говоря, не ждали. В 1946-м он узнал о погроме в Кёльце, где погибли десятки евреев. Встреча с посланником Эрец Исраэль оказалась кстати; он из первых уст услышал о жизни своих сверстников в Палестине.

Этот человек собрал группу, состоявшую из людей разного возраста, но, в основном, молодежи. Из Польши через Чехословакию они добрались до Франции. Корабль пришлось ждать три месяца. Но однажды их доставили в порт и начали грузить на небольшое судно, где должны были разместиться восемьсот человек. Это были беженцы из разных стран: не только молодежь, но также и уцелевшие еврейские семьи с детьми и стариками. Ночью они отплыли от берегов Франции.

По документам судно шло с товарами, без пассажиров. Поэтому днем приходилось лежать на многоярусных нарах в трюме; выйти на палубу можно было только с наступлением темноты. Но, несмотря на предосторожности, англичане их выследили. Однажды над кораблем появился аэроплан, а военные катера устремились в погоню. Впереди был виден берег. Капитан не отвечал на сигналы англичан и шел вперед с максимальной скоростью. Как потом узнали пассажиры, было принято решение с силой врезаться в берег, чтобы судно нельзя было отбуксировать обратно. Предполагалось, что все умеющие плавать бросятся в воду, чтобы скорее добраться до суши, где их уже ждали. Но из этого ничего не вышло. Один из английских катеров пошел наперерез и протаранил судно. С палубы уже был виден Тель-Авив. Однако судно остановили. От катера отделилась шлюпка, английские матросы в противогазах, с газовыми гранатами поднялись на палубу и загнали всех в трюм. Офицер занял капитанский мостик. Корабль взяли на буксир и ночью сопроводили в Хайфу. В трюм спустились английские десантники и силой перегнали беженцев на специальный корабль, на палубе которого были установлены большие железные клетки. На этом судне их перевезли на Кипр и поместили в концлагерь, где группа провела полгода. В это время представители Эрец Исраэль вели переговоры об их освобождении. Поскольку девать беженцев все равно было некуда, в конце концов, они получили визы. 18 августа 1947 года Шамай Голан ступил в Эрец Исраэль, где всю его группу разместили в кибуце Рамат а-Ковэш.

Подростки в кибуце до обеда учились в школе, а после обеда работали три-четыре часа на подсобных работах…

В 1951 году, когда Голану исполнилось 18 лет, его направили служить в части «коммандос». Парни совершали разведывательные рейды, ночью переходя на территорию противника, чтобы узнать его намерения и расположение боевых частей. Тогда служили два с половиной года, и к концу службы командир предложил ему остаться в армии. Голан поступил в офицерскую школу, получил военное звание и был отправлен на службу в элитную пехотную бригаду «Гивати». В общей сложности в армии он прослужил шесть лет, но понимал, что ему нужно получить образование и мечтал поступить в университет.

Шамай Голан участвовал почти во всех войнах Израиля, кроме Войны за независимость 1948 года: тогда, в 15 лет, он еще не подлежал призыву. Во время Синайской кампании 1956 года он уже был офицером, в Шестидневную войну 1967-го — в качестве резервиста воевал в Иерусалиме, потом был призван на Войну Судного дня в 1973-м, после нее еще полгода служил и, наконец, участвовал в Ливанской кампании 1982 года. На вторую войну в Ливане 2006- го он не был призван по возрасту.

Голан закончил отделение истории и литературы Еврейского университета в Иерусалиме. Потом, в течение многих лет возглавлял Союз израильских писателей…

Много лет он прожил в Иерусалиме и считает его своим родным городом. Не случайно в ходе акции «Писатели мира пишут Библию», проходившей во многих странах, в том числе и в России, писатель выбрал слова из Книги пророка Исайи «о том, что придет день, когда, слово Господне выйдет из Иерусалима». Голан рассказывает: «Дальше пророк говорит: и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать. Иерусалим — город, который находился и находится на стыке цивилизаций — может в будущем стать центром мира, где будет свобода для всех религий, культур и народов».

Шамай Голан стал первым советником по культуре в посольстве Израиля в Москве после распада СССР и установления дипломатических отношений между Россией и Израилем. Вместе с женой, доктором философии и литературным критиком Арной Голан, он приехал в Москву на два года, но прожил здесь без малого шесть лет: с января 1994-го по сентябрь 1999 года.

«В 1994 году в России мало знали об Израиле и его культуре, — рассказывает Голан. — Думали, что литература Израиля похожа на прозу Шолом-Алейхема. Считали, что современная культура государства Израиль — это культура штетл, еврейского местечка в черте оседлости… У меня было желание показать, что „жизнь на иврите“ — не то же самое, что „жизнь на идише“, что у нас в стране создана самобытная современная культура, в основе которой Вечная Книга. Я хотел также дать понять, что наша новая литература равноценна литературам европейских стран и современной русской литературе… Я хотел показать, что такое новая израильская живопись, музыка, кинематограф, — дать людям в России общую панораму израильского искусства».

Одним из первых вечеров, который Шамай Голан организовал в Москве, был вечер современной поэзии. Он представил переводы крупных израильских мастеров Иегуды Амихая, Дана Пагиса, Амира Гильбоа, Йоны Волаха и попросил русских поэтов — Юнну Мориц и Беллу Ахмадулину, Андрея Вознесенского и Игоря Иртеньева — прочесть эти стихи со сцены Центрального Дома литераторов. Это стало настоящим откровением.

Его деятельность не ограничивалась только Москвой, он устраивал вечера, выставки, концерты в Петербурге, Нижнем Новгороде, Екатеринбурге и других городах. Израиль начал принимать участие в российских книжных ярмарках. Голан ввел практику «культурных обменов» между Израилем и Россией — обменов выставками, концертами, неделями кино и культурными визитами.

В 1996 году в московском издательстве «Олимп» вышел роман «Брачный покров».

Впервые за многие годы перед российскими читателями предстал один из самых ярких писателей сегодняшнего Израиля.

Судьба Голана во многом типична для писателей его поколения… Забыть, забыть во что бы то ни стало свое «галутное» прошлое, вытеснить из памяти страдания и унижения прошедших лет, сменить имя, спрятать под длинным рукавом рубашки концлагерный номер — с такой нравственной установкой начинали новую жизнь переселенцы, которым удалось пережить Катастрофу европейского еврейства.

«Мне хотелось писать эпос возрождения еврейского народа после истребления трети его фашистами, — размышляет Ш. Голан в предисловии к книге. — О „сабрах“, к которым я чувствовал особый пиетет за то, что они — люди свободные, земледельцы, воины, совершенно не знакомы с тем миром, из которого пришли их родители, с миром диаспоры, погромами и лагерями. „Вот о чем надо писать! — говорил я себе. — Пиши о них — и станешь на них похож. Это поможет тебе забыть ужасы Катастрофы в Польше, жизнь беженца в России, смерть отца и матери, годы голода, тоски по материнской ласке и твердому голосу отца, обещающему надежную защиту“. Я хотел забыть свое сиротское детство».

Но вышло иначе… Все творчество писателя имеет в своей фундаментальной основе как раз те самые коллизии, которые он старался в себе заглушить. Страницы книги буквально сочатся кровью миллионов жертв гитлеровского геноцида, словно незаживающие раны ее героев.

И все-таки роман «Брачный покров» — это прежде всего книга о любви, как ни банально это звучит сегодня. Внешне представленная читателям история годится разве что для замшелого анекдота: немолодой мужчина мечется между женой и любовницей — этакий «Осенний марафон» на израильский лад. В форме повествования также нет ничего особенно нового: две последовательно рассказанные версии, может быть, даже исповеди — законной жены Ниры и любовницы Оделии. Да и сюжет отнюдь не блещет занимательностью…

Но почему же тогда с самых первых страниц читатель не в силах выпустить нити рассказа ни на минуту, заворожено следя за разговорами двух обиженных дам? Рационального ответа нет: в книге присутствует то магически напряженное поле, которое доступно перу единственно крупных писателей.

Конечно, «любовь» — тема универсальная, доступная пониманию всякого, вне зависимости от национальной принадлежности читателя. И все же «Брачный покров» — книга чисто израильская не только по своей проблематике и своему антуражу. Дело в том, что в ней присутствует еще один особый «герой», именно «герой», а не просто деталь пейзажа — озеро Кинерет, Галилейское море, равно близкое сердцу иудея и христианина. Оно участвует в романе как важное действующее лицо, в конце концов поглотив в своих водах беднягу Йоэля, пришедшего оттуда, из прошлого, так и не сумевшего ничего забыть и потому, наверное, обреченного на неспособность к реальному выбору.

Кроме романа «Брачный покров» в книге присутствуют еще четыре новеллы, каждая из которых своеобразно комментирует стержневое произведение и в то же время сохраняет свою самодостаточность.

Герой рассказа «Исчезновение» старый Борух Нейлебен, подобно Йоэлю, пережил Катастрофу… У них вообще есть немало общего, а главное — трагедия несостоявшегося счастья, сперва казавшаяся навсегда забытой далеко в прошлом. В зимнем заснеженном Иерусалиме Нейлебен сочиняет прощальное письмо своей бывшей супруге, уехавшей искать лучшую долю в Канаду. Трагическая развязка предопределена с самого начала, и поэтому от грубоватых шуточек ветерана бессчетных войн холодит душу.

Одиночество старого вояки и его ужас перед неминуемым концом всеобъемлющи; замысел его прорыва в будущее выглядит хоть и одиозно, хоть и аморально, а все же по-библейски значительно и даже монументально: зачатие ребенка невесте своего сына, неспособного к продолжению рода, изгнание искалеченного отпрыска из дома и завершение всех счетов с жизнью.

Новелла «Год повышения квалификации» — попытка вновь разыграть историю «Брачного покрова» с теми же действующими лицами, но с иными исполнителями и в ином антураже. И результат, естественно, получился иной. Писатель Алекс Кедем, как и Йоэль, терпит полный крах, но поражение его лишено всякого трагизма, ибо оно банально: преуспевающий чиновник, ответственный за «распространение культуры», обретя материальное благополучие, оставлен всеми, кого любил когда-то; теперь одаренный писатель способен лишь на создание «шедевров административного творчества». Но, как известно из Писания, обретение даже и всего земного мало что дает утратившему себя.

Вообще, в книге Голана постоянно слышатся две версии одного и того же мотива: «одиночество как результат поражения» и «поражение как результат одиночества». Попытка выскользнуть из этого порочного круга оказывается успешной лишь у тяжело раненного офицера разведки Эйтана («Возвращение»), которому, несмотря на ампутированные ступни ног, все же удается встать с инвалидной коляски и, преодолевая судьбу, дотянуться до обычной будничной круговерти.

Маленький рассказ «Встреча», завершающий книгу, погружает читателя в безысходное одиночество старика Розенберга, коротающего время на лавочке неподалеку от школьного здания. А вот и школьники… Сквозь ватную тишину изоляции от мира до него доносится многоликий шум… «Кошачьи вопли. Девичий галдеж. Собачий лай. Погром». Погром — вот то воспоминание, ради которого он здесь, и в которое он с болезненным трепетом жаждет погрузиться вновь, чтоб с ужасом ополоснуться в том далеком, казалось, почти уже забытым прошлом. Розенберг решает сыграть в реальность, чтобы снова выжить, как выжил тогда. Но еще не начав игру — он уже проиграл, поскольку жизнь окончена, а итоги ее безотрадны.

Шамай Голан пишет своих героев столь достоверно, что порой кажется беспощадным. Но это не так: сквозь бисерную ткань книжных страниц ясно просматривается человеческая жалость к этим неприкаянным и отчужденным людям. И все из-за долгих кровавых воспоминаний, которые грузом висят за плечами и тянут в прошлое — забыть нельзя, а помнить невозможно. Ведь и сам автор родом «оттуда».

Книги Голана — это всегда, в каком-то смысле, возвращение израильтянина в диаспору, поэтому так близки они сегодня читателям Восточной Европы, особенно России, где прошлое еще живо, еще кровоточит и уходить навсегда, похоже, пока не собирается.

Как уже говорилось, в середине 90-х годов массовый российский читатель имел весьма смутное представление о текущем состоянии литературы в Израиле. Что же касается ивритоязычных писателей, расхожая легенда гласила, что книги их скучны и провинциальны. И удивляться здесь нечему: на русский язык они по понятным причинам долгие годы почти не переводились, а на иврите их читали немногие. На этом унылом фоне выход в московском издательстве книги Шамая Голана «Брачный покров» явился если и не прорывом, то уж точно первой ласточкой. Без преувеличения можно сказать, что знакомство россиян с ивритской литературой началось в Москве с творчества Голана. В результате читатели с удивлением обнаружили, что в Израиле существует серьезная литература на иврите. Потом Голан уехал. Новая встреча с ним произошла осенью 2006 года на Московской международной книжной ярмарке, куда он прибыл составе многочисленной израильской делегации. Там-то он и представил свою новую книгу на русском языке.

Роман Шамая Голана «Последняя стража» (М.-Тель-Авив, Книга-Сефер, 2006) вышел в серии «Мастера израильской прозы». Инициатором этого масштабного проекта стал председатель Федерации союзов писателей Израиля Эфраим Баух при содействии израильского МИДа и Института перевода ивритской литературы.

«Последняя стража» — роман о Холокосте. Но читатель не найдет там кошмаров концлагерного режима или ужасов массовых акций на занятых фашистами территориях. События вокруг «окончательного решения еврейского вопроса» представлены в книге, казалось бы, периферийной темой — трагедией отдельно взятой еврейской семьи, вынужденной спасться бегством из оккупированной нацистами Польши, работать на каторге сибирского лесоповала и среднеазиатского колхоза. Не вынеся нечеловеческих условий существования, один за другим уходят из жизни бабушка, потом младшая девочка и, наконец, отец и мать еще совсем недавно благополучной семьи Онгейм. В живых остается только мальчик по имени Хаймек. Вот он-то и есть тот самый рубеж, последняя стража, на которой споткнулась даже беспощадная, все сокрушающая еврейская судьба. Страшно читать душераздирающие сцены бесконечных смертей и похорон, долгой чередой проходящих через роман как лейтмотив беспощадной Войны.

Оставшись в полном одиночестве, Хаймек попадает в детдом для сирот из Польши, где борьба за выживание перерастает в битву за обретение собственного достоинства, вообще своего «я» в этом мире. И в этой новой битве Хаймек обречен победить, поскольку выбора у «последней стражи» просто нет. Какими душевными потерями чревата такая победа — другой вопрос. Но кто об этом думает на Войне?.. После капитуляции нацистов мальчик возвращается на родину в Польшу.

И какой же прием его там ждет?

Еще в поезде под огромными буквами бравурного лозунга он читает менее заметную, но не менее эмоциональную надпись: «Жиды! Убирайтесь в Палестину!» Вот, собственно, ответ на многие мучившие мальчика вопросы: история движется хоть и на новом витке, но по прежней колее. Если читатель ждет легкого чтения, книга Голана не для него. Только в самом конце романа писатель скупо дарит некоторую надежду: Хаймек встречается с представителем организации, которая занимается переправкой евреев в Палестину, и принимает решение продолжить свой нескончаемый путь к себе. И как бы далеко не был конец этого пути, есть все-таки шанс на его успешное завершение.

Чтобы там не писал автор о том, что «любые совпадения случайны», история Хаймека не будет адекватно воспринята без знакомства с биографией Голана и многих его сверстников. Это как раз тот случай, когда жизнь писателя, даже помимо его воли, становится комментарием к его творчеству. Именно биография автора позволяет увидеть в несчастном, едва живом ребенке будущего строителя еврейского государства — офицера, дипломата, замечательного писателя.

Но сначала не о Шалеве…

В начале 90-х годов совершенно случайно я приобрел небольшую книжку под названием «Загадки еврейской истории» («Тарбут», 1990), изданную в Иерусалиме. Тогда это было весьма необычно: какие еще «еврейские загадки» в Советском Союзе? Книга поразила меня даже не столько оригинальным подбором тем, сколько неожиданной их трактовкой. Многие вопросы, которые представлялись мне давно и незыблемо решенными, оказались развернутыми и рассмотренными в неожиданной проекции или пересмотрены вовсе. Из этой книжки я узнал, что знаменитые «свитки Мертвого моря» совсем не обязательно принадлежали кумранским ессеям, а возможно, имеют иное происхождение, что Моисей, может, вовсе не еврей, а самый настоящий египтянин, во всяком случае, по мнению Зигмунда Фрейда. И еще я узнал о необыкновенном человеке по имени Иммануил Великовский, который не только перелопатил всю хронологию Древнего Востока, но и всерьез доказывал, что солнце на самом деле останавливалось над Аялонской долиной… правда, не столько по желанию Иисуса Навина, сколько в силу каких вселенских катастроф.

Составителем и переводчиком этой книги был Рафаил Нудельман. Это имя я, конечно, уже слышал: советский писатель-фантаст и диссидент, уехавший в Израиль еще в 1975 году! Вероятно, именно с этой книжки началось мое увлечение библейской историей, результатом которого стало издание нескольких книг.

С середины 2000-х Рафаил Нудельман тесно сотрудничал с издательством «Феникс» и возродившимся журналом «Знание-Сила». Благодаря этой работе увидели свет очень важные книги со статьями по актуальным проблемам истории, археологии, религиоведению и генетике. Примечательное совпадение: практически одновременно в 2005 году в серии с громким названием «Коды тайной мудрости», продиктованным явными коммерческими резонами издательства «Феникс» (в те годы публика с ума сходила после романа Дена Брауна «Код да Винчи»), вышла книга Р. Нудельмана «Загадки, тайны и коды Библии» и моя — «Дорога на Ханаан».

Нудельман — великолепный популяризатор науки. О невероятно сложных и запутанных проблемах он умеет рассказать так, словно речь идет о чем-то очень важном и необходимом лично вам. Это редкий, необычный дар, особенно удивительный в наше время, когда сразу несколько популярных телеканалов в своих супервостребованных программах с утра до вечера трендят об астрологии, экстрасенсах, пришельцах и колдунах устами многочисленных шарлатанов, с презрением плюющих в лицо растерянной публике.

Но просветительские устремления Р. Нудельмана обозначились не только в популяризации важных научных проблем, но и в его мастерстве переводчика…

И еще раз повторим: до середины 90-х годов ивритской литературы как бы вообще не было, потом по какому-то странному недоразумению она считалась едва ли не «провинциальной» и «вторичной». Однако в 2002 году в санкт-петербургском издательстве «Ретро» вышел роман Меира Шалева «Эсав». Всякому хоть немного знакомому с современным литературным процессом стало ясно, что в Израиле появился писатель экстра-класса, уровня Маркеса или Павича, а раз такой писатель есть, значит, есть и традиция, поскольку на пустом месте такие книги не возникают. Роман, написанный Шалевом еще в 1991 году и принесший ему громкую известность, перевели на русский язык Рафаил Нудельман и Алла Фурман.

Тогда же, в 2002-м, вышла удивительная книга М. Шалева «Библия сегодня» (М., «Текст»); написанная человеком нерелигиозным, она трактует библейские события не просто как живую историю, но чрезвычайно актуальную в наши дни. Конечно, некоторые пассажи Шалева могли раздражать и даже вызывать протест у людей верующих, но в искреннем желании разобраться в деталях библейского повествования и огромной эрудиции в области религиоведения отказать писателю невозможно.

И это не удивительно. Отец учил Меира Библии по своему собственному методу: водил мальчика по местам, где происходили всем известные библейские события, и читал соответствующие тексты, как говорится, на местности, часто с наглядной иллюстрацией жизненных реалий многотысячелетней давности. Так однажды они отправились в долину а-Эла, где происходила битва Давида и Голиафа. Отец пригласил молодого человека по имени Эйби Нива, который умел профессионально пользоваться пращой. Это умение он приобрел у местных бедуинов. Урок начался с того, что отец прочел главу о поединке Давида и Голиафа. Далее Эйби нашел в ручье несколько гладких камней, как это сделал Давид, и метнул их один за другим, точно поразив цель. Чтобы показать силу удара, пращник запустил один из камней в металлическую бочку, после чело на ней появилась значительная вмятина. Этот урок дал понять мальчику, насколько точен и логичен текст Библии. В самом деле, именно праща дала возможность Давиду, находясь на значительном расстоянии, одолеть опытного и сильного противника, которого он не смог бы победить ни копьем, ни тем более мечом. Так Меир понял, что праща — это грозное оружие в руках умелого мастера…

«Моя Библия иная, — говорит Меир Шалев. — Написана она не Богом, и ее персонажи отнюдь не святые. Ее населяют мужчины и женщины из плоти и крови с честолюбивыми помыслами, с заветными мечтами, завязывающие любовные романы, затевающие интриги».

В 2010 году в Москве выходит еще один интеллектуальный шедевр Шалева «Впервые в Библии» («Текст», пер. Р. Нудельмана и А. Фурман), рассказывающий о библейских событиях, случившихся в первый раз: первой любви, первой смерти, первом плаче или первом сне. В этом подходе заложен глубокий смысл: ведь первое слово в Библии — «берейшит», что значит «вначале», и сказано оно ни много, ни мало о создании мира и человека.

Меир Шалев родился в 1948 году в поселении Нахалаль в семье учителей: мать преподавала литературу, а отец — ТаНаХ (в христианской традиции — Ветхий Завет). И то, и другое очень пригодилось ему в жизни. Будущий писатель изучал психологию в Иерусалимском университете, работал редактором и ведущим программ на израильском телевидении и радио, вел колонки в популярных изданиях. В 1988-м он издает свою первую большую книгу «Русский роман», в 1991-м выходит «Эсав», в 1994-м — «Как несколько дней», роман, изданный на русском языке в Израиле десятью годами позже.

В 2005 году знакомство российских читателей с Шалевом продолжилось: в издательстве «Текст» вышел в свет роман «В доме своем в пустыне…», нисколько не испортивший впечатление от первой встречи с мастером. И снова — в переводе Р. Нудельмана и А. Фурман.

Меир Шалев побывал в Москве в 2006 году. Это был не первый и не последний его визит в российскую столицу. Но тогда состоялась его встреча с читателями в ОГИ, которую вела Людмила Улицкая. В тот вечер я фиксировал на диктофон ответы Шалева, касающиеся разных проблем языковой культуры, литературного творчества и некоторых обстоятельств личной жизни писателя.

Вот они…

Израильский писатель Этгар Керет приехал в Москву в сентябре 2000 года на презентацию книги «Дни, как сегодня» (М.: «Муравей-Гайд», 2000) и своим обаянием покорил всех, с кем встречался. Его «привез» (конечно, с помощью посольства Израиля в РФ) и представил публике ученый-гебраист Александр Крюков, переводчик этой книги, много работавший с текстами молодых израильтян. Крюков рассказывал, что по его просьбе писатель прислал два рассказа, неопубликованных в Израиле, для перевода на русский язык и последующей публикации в России. Работа захватила ученого; последовали многочисленные переговоры по телефону, обмен сообщениями, а также бандеролями с материалами, необходимыми обеим сторонам для работы. В результате между писателем и переводчиком завязалась настоящая дружба, в основе которой лежало, по словам Крюкова, «истинное интеллектуальное удовольствие». Казалось, он просто не мог остановиться и переводил один рассказ за другим, хотя переводить Керета очень трудно. Язык, на котором написаны его рассказы, «отличается целым рядом отступлений от нормативной грамматики, обилием англицизмов и арабизмов, присутствием армейского сленга, аббревиатур, он перегружен инвективной лексикой». Но работа, к которой подключились и студенты Крюкова, спорилась. Так родился сборник «Дни, как сегодня», который включает рассказы из трех книг Керета, вышедших в Тель-Авиве в 90-е годы: «Трубы» (1992), «Моя тоска по Киссинджеру» (1994), «Лагерь Кнеллера» (1998), а также сборника «Вторая возможность», который готовился к выходу в свет 2001 году.

Перед визитом писателя в Москву Александр Александрович Крюков подарил мне книгу, знакомство с которой было необходимо для подготовки к интервью с Керетом для одной из московских газет. Я начал читать. Продвигался вперед с трудом, откладывал и снова принимался. Да, любопытно, конечно, но не более того. Вероятно, надо было прислушаться к совету Крюкова, высказанному им в предисловии: «…При кажущейся легкости и даже поверхностности они (рассказы Керета — Л.Г.) глубоки и содержательны. Но нужно читать их медленно и внимательно, может быть — не один раз. Тогда начнет „играть“ вся система деталей и намеков, которая присутствует практически в каждом рассказе, каким бы коротким он ни был». Не «заиграла».

Прошли годы. Я решил перечитать книгу Керета и был поражен… во-первых, своей прежней слепоте, а во-вторых, творческой мощью этого доброжелательного, улыбчивого человека, одержимого поисками неуловимой истины, лежащей за пределами факта. Меня удивило, что критики определяют художественный метод писателя как «абсурдистский постмодернизм». Никакого «абсурдизма» в рассказах Керета я не замечал прежде, не увидел и теперь. Некоторые веянья постмодернизма, конечно, присутствуют, но это потому что мы все еще живем в постмодернистский век, как бы мы к этому не относились и как бы не желали вырваться за его пределы…

Вот, например, великолепный рассказ «Трубы» из одноименного сборника 1992 года, первой книги писателя… Молодой человек, еще в детстве имевший проблемы с психологом, окончив курсы, пошел на завод по производству труб. После окончания рабочего дня он по своей инициативе задерживался на работе и мастерил изогнутые трубы, похожие на змей, а потом пускал по ним стеклянные шарики. Однажды он сделал такую «запутанную» и длинную трубу, что шарик из нее не выкатился. Поиски ни к чему не привели. Это повторялось несколько раз: шарики бесследно исчезали. Тогда он сделал еще одну такую же трубу, только очень большую, и пополз по ней, не зная, чем это закончится. В результате он «исчез» и оказался в каком-то другом мире, который показался ему раем. Не удивлюсь, если некоторым читателям эта тихая гавань раем совсем не покажется — у каждого свой выбор. Однако автор утверждает, что «рай это просто место для тех, кому в земной жизни не удалось быть счастливым по-настоящему».

(Много лет назад, в середине прошлого века, в разгар Второй мировой войны Жан-Поль Сартр написал знаменитую пьесу «При закрытых дверях», где провозгласил принцип: «Ад — это другие». В конце века почти юный израильтянин скажет: «Рай — это отсутствие других». Недалеко продвинулось человечество за полстолетия!). И что в этом рассказе абсурдистского? Или слишком постмодернистского? По-моему, не более чем у Кафки, Стругацких или Маркеса.

В упомянутом интервью 2000 года я задал Керету вопрос об этом загадочном «абсурдизме-постмодернизме».

«Каждый писатель пишет свою правду, — ответил он. — Он описывает ту действительность, которую видит. Получается, что у каждого автора есть свой собственный реализм. А все эти термины, о которых вы говорите, они ведь из области литературоведения, это не то, что думают о своем творчестве сами писатели… Когда я пишу рассказ, то не думаю ни о каком постмодернизме. Я чувствую, что все, о чем я пишу для меня реально. И я говорю, что это мой реализм. А если говорить о терминах, то в последние годы постмодернизм превратился в корзину для мусора, в которую литературоведы, не способные увидеть в литературе ничего нового, сбрасываю все, что они не понимают».

Во всех рассказах Керета есть нечто общее: его герои, как правило, испытывают некое неприятное давление окружающих; их безжалостно третируют мальчишки из «малышовой группы» («Шломик-Гомик»), опостылевшая жена («Сизиф»), армейский сержант («Дни, как сегодня»), первые встречные («Дешевая Луна») и даже сами себя доводят они до самоубийства («Каценштайн»). Мир, в котором живут его герои, неудобен и не ухожен, человеку там не уютно, постыло, грешно. Это потерянный мир, если из него и есть выход, то куда-то вовне, в безумие, в незнаемое пространство.

В прозе Керета особый стиль рассказа, который Крюков называет «кинематографически объемным клипом». «Главным прототипом своих героев» ученый считает самого Керета. Вроде бы писатель это подтверждает: «Я пишу, потому что у меня нет другого источника доходов, да я и не умею ничего более, хотя и собирался стать инженером. В юности я не гулял с девчонками, с детства страдал от астмы, да и к армии был признан годным лишь частично». Да простят меня Этгар и Александр Александрович — писатели очень любят создавать о себе мифы…

Что же на самом деле?

Родители Этгара Керета родом из Восточной Европы: отец из Белоруссии, мама — из Варшавы. В годы Второй мировой войны их не обошли ужасы Катастрофы. Мать была узницей Варшавского гетто, ее родители погибли. Отец многие месяцы скрывался от немцев, ему едва удалось выжить. После окончания войны они приехали в Палестину, где еще до провозглашения государства Израиль участвовали в вооруженном сопротивлении британским властям. Старшая сестра Этгара — ортодоксально верующая из Иерусалимского квартала Меа Шеарим, брат — художник, компьютерный аниматор. Керет родился в Рамат-Гане, престижном пригороде Тель-Авива. Учился в Тель-Авивском университете на так называемом междисциплинарном курсе. Изучал естественные науки, математику, логику и философию. Начинал как журналист. В середине 90-х он уже вел постоянную колонку в иерусалимском еженедельнике «Коль а-ир», писал диалоги к комиксам в газете «Зман Тель-Авив», а потом и сценарии для телевидения. В последние годы работал в кино. Картины по его сценариям были не однократно премированы на израильских и международных конкурсах…

Знакомство российской публике с Эдгаром Керетом было продолжено в 2002 году, когда в Москве вышел сборник «Своими глазами» с подзаголовком «Израильские писатели об Израиле и израильтянах», в переводе и с комментариями А. Крюкова. В книге шесть рассказов Керета рядом с произведениями таких мастеров, как Меир Шалев, Эфраим Кишон, Йорам Канюк, Менахем Тальми, а также своих сверстников нового поколения израильской литературы.

«Когда я был ребенком, я хотел стать капитаном корабля, проплыть по семи морям и повидать страны, названия которых я узнал из старого атласа, который хранился у нас дома. Но была одна далекая страна, о которой я узнал не из того рассыпавшегося атласа. О ней я тоже узнал из книг, но это не были книги по географии. Это были книги Гоголя, Толстого, Достоевского, Бабеля и Булгакова…

И вот так, даже не ступив еще на эту землю, я уже знал, где в Петербурге я должен встретиться с привидениями, и каких черных толстых котов лучше не гладить в Москве. Я понял, что это страна чудес, где даже простая лошадь может рассказать вам рассказ, разрывающий сердце. И, если будучи там, я закрою на мгновение глаза, то, открыв их, увижу выходящих из моря витязей во всей красе или встречу нос, разгуливающий по улице сам собой».

Июль, 2000

В Овальном зале Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы им. М. И. Рудомино прошла презентация книги Этгара Керета «Дни, как сегодня».

Там мы договорились об интервью…

— Этгар, вы работали журналистом. О чем писали?

— Я действительно начинал как журналист, но постепенно перешел к такой литературной деятельности, в которой журналистика сочетается с художественным творчеством. Так, например, во время войны в Персидском заливе я писал о том, что люди видят в своих снах во время напряженной военной ситуации. Это были газетные материалы, но к политике они не имели никакого отношения. Часто они имели форму бесед с людьми об их снах. Или другой пример: я интервьюировал четырехлетних детей, задавая им вопрос — что они думают о службе в израильской армии в Южном Ливане? Ответы были довольно забавные, иногда смешные, иногда серьезные. Мои друзья шутят: «Этгар, а не из-за тебя ли закрыли газету?»

Как журналист я не был особенно удачлив. Из большинства газет, в которых я работал, меня почему-то увольняли. Коллеги стали даже сравнивать меня с альбатросом. Знаете, есть такая примета: если моряки увидят альбатроса, значит, скоро грядет катастрофа. Журналисты говорят: если я пришел в какую-то газету, жди, что она скоро закроется. Так что из этой сферы деятельности я предпочел заблаговременно уйти «на пенсию».

— Во время вашего визита в Москву в Музее кино была показана художественная картина «Нечто тотальное» по вашему сценарию. Известно, что вы выступаете в кино и как режиссер. Чем вас привлекает работа в кинематографе?

— Для меня киноискусство — это еще одно средство, еще одна возможность выразить те вещи, которые я не могу выразить с помощью прозы. Поэтому я вынужден прибегать к кино, где есть видеоряд, и, следовательно, я могу более зримо показать то, что я чувствую. Но не только проза и кино предоставляют мне такие возможности. Есть другие средства — это и стихи, и скетчи, и радиопрограммы. Все это позволяет мне полнее донести до аудитории мой духовный мир.

— Традиционное израильское литературоведение обычно распределяет писателей по поколениям: «поколение Пальмаха», «поколение государства», «новая волна» и так далее. Но все это в прошлом. А как обстоит дело сегодня? Можно ли говорить о том, что на общественную сцену вышло новое литературное поколение с присущей только ему художественной методологией?

— Я думаю, что самая характерная черта нашего поколения писателей заключается в полной свободе от прошлых идеологических концепций и стереотипов. Мы пишем обо всем. Раньше ничего подобного не было: каждое поколение характеризовалось какими-то определенными темами и стилистикой. Миссия писателя — быть выразителем духовных интересов всего общества или значительной его части — изменилась. Сегодня писатель пишет о своем. О том, что, может быть, интересует только его. Но оказывается, что в обществе есть большая или меньшая группа людей, которая с ним солидарна. Так или иначе, получается, что когда писатель сегодня выражает только себя, он в то же время по-прежнему отражает интересы и чаяния людей.

— Говорят, что израильская интеллигенция — одна из самых политизированных в мире, впрочем, как и российская. Это, надеюсь, извиняет мой следующий вопрос, адресованный не профессиональному политологу, а писателю. После провала переговоров между израильтянами и палестинцами в Кемп-Дэвиде многие наблюдатели интенсивно заговорили об очередном тупике в ближневосточной разрядке, особенно в вопросе о статусе Иерусалима. Как вы оцениваете дальнейшую перспективу переговоров?

— Поскольку я всерьез не занимаюсь политикой, то могу говорить только о самых общих вопросах. Я вижу серьезную методологическую проблему во всей истории переговорного процесса палестинской и израильской сторон. Проблема эта заключается в том, что обе стороны ищут справедливого решения. А вот этой-то «справедливости для всех» вообще не существует. Человек, который утратил свой дом, свою землю, естественно, хочет получить все это назад. Это его справедливость, его правда. Но человек, который в этом доме, на этой земле родился и прожил десятки лет, тоже отнюдь не горит желанием вернуть их прежнему хозяину. И это, с его точки зрения, тоже справедливо, в этом его правда. Поэтому я уверен, что способ, который позволит нам приблизиться к миру, — не пытаться решить сразу все глобальные вопросы, а идти навстречу друг другу потихоньку, учитывая потребности сегодняшнего дня. И вот так, постепенно, идя на взаимные уступки, пытаясь понять друг друга, мы придем к решению главной проблемы.

Когда на дороге сталкиваются два автомобиля, у водителей есть два способа разобраться в ситуации. Можно выйти из кабины и спокойно сказать своему оппоненту: «Ты должен был уступить дорогу, ведь у меня есть преимущественное право проезда». А дальше — разбираться, кто из двоих ехал не по правилам. Но они могут, поддавшись эмоциям, выхватить пистолеты и открыть стрельбу. И тогда никакого разговора не будет. И вряд ли кто-то останется в выигрыше: убийца наверняка сядет в тюрьму.

— Но вы верите в благополучное разрешение конфликта?

— Верю, но только если произойдет принципиальное изменение в подходе. Я чувствую, что до сих пир у обеих сторон были совершенно разные позиции. Израиль относится к ситуации патерналистски, чувствуя себя хозяином положения. У палестинцев боль прошлого, у них комплекс нации, годами лишенной родины. Вообще мне кажется, что если руководствоваться сильными эмоциями, такими как ненависть и вражда, или пусть даже такими, как любовь и страсть, то это все равно не приведет к добру. Нужно быть очень и очень осторожным, как за рулем автомобиля.

— Этгар, вы ведь впервые в Москве. То, что вы увидели здесь за эти дни, отвечает вашим ожиданиям или нет?

— Израиль — это страна, которая находится едва ли не в центре информационного мира. И, естественно, я многое знал о России, немало знал и о жизни людей. Главное из того, что я увидел за прошедшие дни, главное, что я сумел почувствовать, — это энергия, которая исходит от людей. Это говорит о большом потенциале вашей страны. Но я почувствовал также, что у ваших людей есть большой разрыв в освоении культуры. Некоторые знают самые удивительные вещи, а кое-кто не знает даже вполне обычных вещей.

То, что я скажу вам сейчас, конечно, не новость: ваша страна в течение долгих десятилетий находилась вне рамок капиталистического мира, в котором жила, скажем, моя страна, и я вижу, что люди здесь другие. Но процесс капитализации общества проник и сюда. И как часто бывает на начальном этапе всякого процесса, многое здесь порой кажется со стороны гротескным и даже смешным. Но тот сгусток энергии, который мне удалось почувствовать, дает надежду.

(В сокращении)

К современному российскому читателю литература на идиш пришла из США. Это случилось благодаря братьям Зингер, и прежде всего, младшему из них Исааку Башевису Зингеру, нобелевскому лауреату 1978 года. Его знаменитый роман «Шоша» (Текст, РИК «Культура») и несколько рассказов были напечатаны в Москве еще в 1991 году с предисловием Льва Аннинского. Тогда выход этой книги стал значительным культурным событием. Сегодня в России изданы многие произведения Башевиса Зингера. А в 2010 году в серии «Проза еврейской жизни» издательство «Текст» выпустило великолепный роман «Семья Карновских» старшего из братьев — Исроэла Иешуа Зингера.

В то же время израильская литература на идиш до сих пор пребывает в тени. В Москве книги израильских авторов на идиш издаются редко, порой энтузиастами-идишистами.

В 2003 году в российской столице начал работу посланника Еврейского агентства в России автор нескольких сборников стихов поэт Велвл Чернин, который много сделал для популяризации израильской литературы на идиш в Москве.

Чернин воспринял язык от своего деда. Он начал писать на идиш в начале 80-х годов в Советском Союзе. В ту пору он был одним из самых молодых советских идишистов, группировавшихся вокруг журнала «Советиш Геймланд». По расчетам Чернина около четверти евреев владели тогда идишем как родным языком; в основном это были люди пожилого возраста, воспринявшие его из семьи и даже учившие в советской школе двадцатых годов. На Высших литературных курсах в Москве он застал еще крупных специалистов в области идиша. «Тогда было у кого учиться, — рассказывает Велвл Чернин. — И тогда была еще литературная среда». Впрочем, поколение Чернина — это десятка полтора писателей. В конце 80-х — начале 90-х годов почти все они либо репатриировались в Израиль, либо эмигрировали на Запад; писатели старшего поколения один за другим уходили из жизни.

Чернин утверждает, что в начале нынешнего века центром идишской литературы стал Израиль. В Тель-Авиве действовал Бейт-Левик — дом, где собирались члены союза писателей и журналистов, пишущих на идиш. Еще были живы классики, патриархи идишской литературы, такие как почти столетний Авраам Суцкевер. Выходил литературный журнал «Топлпункт» («Двоеточие») и два альманаха. Писали талантливые мастера среднего поколения и молодежь. В США и Европе также работают несколько одаренных писателей, и в том числе соратники Чернина по прошлой жизни в советской литературе 80-х годов. Пишут на идиш и «коренные», англоязычные американцы. Благодаря Интернету вся эта пестрая, но не очень-то многочисленная компания поддерживает прочные связи друг с другом. Это способствует литературному общению — хоть какому-то подобию литературной среды.

«Вести о смерти идишской литературы оказались преувеличенными, — рассказывал Велвл. — Она переживет мое поколение, мы не станем теми последними, кто погасит свет. Впрочем, численность носителей языка продолжает падать. Количество тех, кто пишет на идиш, включая журналистов, думаю, не больше сотни во всем мире…»

Когда в середине 90-х, через 15 лет после репатриации Велвл Чернин вернулся в Россию, он застал «пустыню». Из своих старых знакомцев он обнаружил только актрису михоэлсовского ГОСЕТа Марию Котлярову и самарского поэта Зиси Вейцмана. Однако появилось новое поколение совсем юных идишистов, изучающих идиш «с нуля» как иностранный язык. И таких становится все больше.

Выход книги идишского писателя или поэта — всегда событие. Даже в переводе на русский язык. Радостное, но с оттенком грусти: немного читателей у таких книг. В 2005 году в Израиле вышел небольшой поэтический сборник Велвла Чернина «Избранные стихотворения» в переводах Валерия Слуцкого, — всего-то два десятка стихов. Книга двуязычная: знатоки идиша могут сравнить оригинальный текст с русским переводом. Русскоязычный читатель тоже не обделен: переводы Слуцкого сохраняют терпкий, горьковатый вкус традиционного идишского стихотворчества, ни с чем не сравнимую образность разорванного, распавшегося поэтического пространства, почти физическую боль утраты, чего-то такого, что нельзя не только описать, но даже просто назвать словами…

В 2006-м в Москве вышел роман израильского идишского писателя Михаэля Фельзенбаума «Субботние спички» в переводе Велвла Чернина.

Книга эта из ряда вон выходящая. Когда в последний раз мы читали роман в переводе с идиш, принадлежащий перу современного, более того ныне живущего и даже совсем еще не старого писателя?! Идиша как живого разговорного языка больше не существует. Давно нет и восточноевропейских штетлов с их специфическим бытом, с еврейским (как теперь модно говорить — автохтонным, т. е. искони сложившимся) населением, говорящим на идиш. Все это исчезло, кануло в Лету навсегда. Можно ли представить себе исторически и психологически достоверную книгу о жителях Атлантиды, да еще написанную на языке атлантов! И главное, — что и само по себе чудо — книгу талантливую.

Израильский идишский писатель Михаэль Фельзенбаум родился в 1951 году под Киевом. В раннем детстве переехал в бессарабский городок Бельцы. Учился в Ленинграде. В Израиль приехал в начале девяностых. Впрочем, печататься он начал еще в середине 80-х в российском журнале «Советиш геймланд». В Израиле вышло несколько книг Фельзенбаума на идиш.

Роман «Субботние спички» — центральное произведение в творчестве писателя — представляет собой причудливое переплетение народных легенд, талмудических назиданий и исторических хроник. Он воссоздает ощущение какого-то полузабытого события, несомненно, живого и даже близкого, существовавшего задолго до нашего рождения, но проплывшего незамеченным средь чреды земных дней. Оно, это событие, еще проявится с несомненной отчетливостью спустя многие годы, может быть, даже после нашего ухода в вечность. В конечном счете, это попытка ответить на главный вопрос, который вслед за еврейскими мудрецами формулирует автор — «где я в этом мире?»

Фабула книги проста и одновременно прихотлива в своей избыточной простоте; очевидная реальность фактов кажется совершенно невероятной и даже немыслимой; вымысел ощутим до оторопи, до дрожи.

Праведники из Большой Красной синагоги местечка Микдорф в Трансильвании празднуют Субботу по заведенному порядку. Казалось бы, все идет своим чередом, вот только вокруг синагоги, в ее близких и дальних окрестностях, начинают происходить необычные явления. Конечно, микдорфские евреи, как и все прочие евреи в мире, ждут прихода Машиаха; ну, ждут себе — и ждут… А тут всё вдруг как-то сошлось воедино. И даже такие нетривиальные персонажи еврейского фольклора ангел Михаэль, громадный бык Шор а-Бор, морское чудовище Левиафан и райская птица Зиз — все вдруг оказались участниками вселенской мизансцены Избавления. Процедура, казалось, соблюдается в малейших деталях.

Но почему же это космическое действо вдруг разом сомкнулось вокруг заштатного румынского городишки? Дело в том, что священная утварь Иерусалимского Храма в результате «неисповедимых путей» истории оказалась в подвале Большой Красной синагоги. В этой связи перед читателями открывается пестрая панорама древней евразийской лесостепи вместе с полулегендарными персонажами вроде посланника главного визиря халифата рабби Ицхака бен Натана, хазарского кагана Йосефа, великого каббалиста Моше Кордоверо и даже валахского князя Влада Цепеша, более известного широкой публике как граф Дракула.

Словом, все шло к тому, что в ту Субботу Мессия должен был, наконец, предстать перед праведниками.

Но оказывается, даже точное соблюдение регламента не гарантирует реализации Замысла.

«…В оркестре мира сего время имеет весьма странную партитуру — иногда ему выпадает играть совсем простую народную мелодию, — удар по барабану, пауза, и сразу после этого приходит очередь траурной молитвы „Господь, полный милосердия“. Одним словом, все однозначно и гениально просто: удар, пауза и сразу после этого — полное милосердие». Однако, как выясняется, не все в мире обязательно следует «популярной народной мелодии», которая может обернуться и несбывшейся мечтой, иллюзией в долгой чреде тем, сюжетов, процессов и фактов, которые в качестве векторов и вешек веками выбирало себе растерянное и заблудшее человечество.

Еще в прежние годы Эфраим Баух стал автором нескольких поэтических сборников — «Грани» (1963), «Ночные трамваи» (1965), «Красный вечер» (1968), «Метаморфозы» (1972), окончил Высшие литературные курсы в Москве, приобрел заслуженный авторитет у критиков и коллег. Внешне ничто не предвещало крутого поворота в его судьбе. Однако в конце семидесятых годов минувшего века он переехал в Израиль: стихи, конечно, писал и там, даже издал несколько поэтических книг, но в основном перешел на прозу. Баух приступил к работе над грандиозной семилогией «Сны о жизни» — многотомной эпопеей, которую завершил в 2008 году романом «Завеса». Семилогия охватывает огромный исторический пласт событий, действие которых разворачивается в Молдавии, Москве, Италии, Израиле и других странах.

Любимый жанр писателя — интеллектуальный роман-притча. Однако Баух также автор многих очерков, статей, эссе, посвященных широкому кругу проблем философии, истории, культуры.

Романы Бауха, хоть и написаны по-русски, не хуже любой ивритской книги передают историческое дыхание народа, освещая события прошлого с позиции современного израильтянина. Не случайно многие его произведения, как прозаические, так и поэтические, переведены на иврит, давно став частью культурной парадигмы еврейского государства.

Уже в ранние 60-е годы он каким-то образом осознал, что в конце века евреев ждут невероятные события: сотни тысяч уедут из СССР, и это станет одной из причин краха советской империи. Новый Исход будет важным явлением уходящего века. Трудно объяснить, но это было даже не предчувствие, а уверенность. Уже тогда он понял, что эта тема станет главной в его творчестве.

«Ни один из известных мне литераторов, — пишет Анатолий Алексин, — не проник так глубинно в суть культуры, религии и истории этой земли, никто так блестяще не владеет ивритом как языком разговорным и литературным одновременно. Только обладая всеми этими знаниями и, конечно, самобытнейшим писательским даром, можно было создать романы, благодаря которым, я убежден, поколения будут приобщаться к судьбе израильского народа».

В самом деле, удивительно, что в стране с двумя государственными языками — ивритом и арабским — председателем Федерации союзов писателей Израиля, состоящей из 13 объединений литераторов, пишущих на разных языках, был избран писатель, все главный книги которого написаны по-русски.

Летом 2002 года во время очередного визита Эфраима Бауха в Москву в Музее Марины Цветаевой состоялся творческий вечер писателя, приуроченный к выходу его романа «Пустыня внемлет Богу». Среди выступавших были литературовед и критик Валентин Оскоцкий, поэт и публицист Лазарь Шерешевский, главный редактор издательства «Радуга» Ксения Атарова. Встречу открыла Дина Рубина, тогда занимавшая пост главы отдела общественных связей московского отделения Еврейского агентства в России.

«Эфраим Баух — явление значительное в литературе, — сказала она, — одна из знаковых фигур не только русского Израиля, но и вообще творческого и общественного Израиля. Я познакомилась с Баухом лет двенадцать назад, когда приехала в Израиль, и союз писателей организовал семинар… И вот подтянутый моложавый человек, Эфраим, собрал нас, репатриантов, и повел по Зихрон-Яакову, рассказывая о необыкновенных людях, живших и живущих в этом городе… Эфраим был настолько ярок, настолько здорово говорил, он так волновался, так хорошо рассказывал о начале Войны за независимость, о Шестидневной войне, о том, как над Средиземноморьем израильские самолеты в абсолютном безмолвии летели, подкрадываясь к египетским аэродромам, что я подумала: человек, который с таким замечательным талантом владеет голосом, мимикой и жестикуляцией, должен быть хорошим писателем. И я не ошиблась. Потом я познакомилась с творчеством Эфраима: он не боится идти вглубь пластов истории, очень мощно лепит характеры, очень ярко и эмоционально пишет».

Эфраим Баух родился в 1934 году в городе Бендеры (в те годы — Тигина) в Бессарабии, тогда входившей в состав Румынии. В военные годы вместе с матерью был в эвакуации. Отец погиб на фронте под Сталинградом. После войны семья вновь вернулась в Бендеры.

Когда Эфраиму было 11 лет, его мама настояла на том, чтобы, он начал учить иврит и наняла учителя — меламеда. Шел 1946 год, и, как говорится, было не до того: какой уж там иудаизм! Всех учеников ребе замещал юный Эфраим. На его долю досталась вся нерастраченная энергия учителя, который очень многое вбил ему голову за два года занятий. Меламед не обременял себя педагогическими изысками и обучал мальчика по старой системе, которая заключается в заучивании текстов наизусть. Книгу «Коэлет», например, Баух и сейчас может прочитать на память. В те тяжелые годы на долю евреев выпало немало: гибель Михоэлса, «борьба с космополитами», «дело врачей»… Все эти события с болью отдавались в сердце подростка. Когда ему становилось особенно тяжело, он начинал читать про себя священные еврейские тексты. Эта привычка сохранилась на долгие годы.

В 1958 году Баух закончил геологический факультет Кишиневского университета. Работал в экспедициях в разных регионах страны. В начале семидесятых учился на Высших литературных курсах Союза писателей СССР при Литературном институте им. Горького.

В 1977 году Эфраим с семьей переезжает в Израиль.

Поскольку иврит он знал с детства, с молодых лет был убежденным сторонником еврейского государства, в израильскую культурную среду уже состоявшийся российский поэт вошел легко, естественно, без судорожных конвульсий интеллигента, вырванного из своей родной почвы. Наоборот, Израиль стал для него источником новых творческих сил и возможностей.

И уже 1978-м выходит книга стихов «Руах», вскоре, в 1982-м — первый и второй романы семилогии — «Кин и Орман» и «Камень Мория».

«Конечно, у каждого романа свой сюжет, свое свободное развитие, своя архитектоника, — рассказывает писатель, — но все время я старался не упустить из вида некую общую конструкцию. И образцом служили спиралевидно нарастающие вокруг Торы кольца пророческих книг, комментариев, Талмуда, каббалы».

Одна из центральных книг Бауха «Лестница Якова», впервые опубликованная в 1987 году, в 2001-м переизданная, и в том же году вышедшая на иврите под названием «Данте в Москве», была удостоена высшей литературной награды страны — Премии Президента Израиля.

События романа происходят в российской столице. Герой книги, врач-психиатр Кардин работает в привилегированном санатории «положительных жертв режима» — разного рода вертухаев и стукачей, тронувшихся умом. Находясь на вершине карьеры, будучи лечащим врачом кремлевской верхушки, он ощущает страшную внутреннюю пустоту, от которой хочет избавиться, и ищет путь возвращения к своим историческим корням… В конце книги Кардин уезжает в Израиль. Отсюда и название «Лестница Якова»: он вступает на лестницу, которая, в конце концов, приводит его к новой реальности.

Москва предстает в романе неким вариантом Ада «Божественной комедии» Данте. Российская столица тех лет виделась Бауху похожей своей городской инфраструктурой на круги ада: кольцевое метро, Бульварное и Садовое кольца, проект кольцевой автодороги. Но это лишь внешняя аналогия. Настоящий ад скрыт в особых местах, связанных с ГУЛАГом — следственных изоляторах, тюрьмах, расстрельных подвалах, на Лубянке, площади трех вокзалов, откуда отправлялись поезда в дальние лагеря — «белых пятнах» на карте города, о которых никто ничего не знал достоверно, — только ходили пугающие слухи.

«Цивилизаций, которые вышли на мировой уровень, не очень много, — говорил писатель. — Их можно пересчитать по пальцам. Каждая из них имеет свой стержень, свою ось. Сущность древней цивилизации Египта — камень: пирамиды, храмы, стелы. Конечно, была и литература, писавшаяся на папирусе чернилами, то есть краской, которую можно просто стереть. И когда эта цивилизация свернулась, когда произошел коллапс, все исчезло, кроме того, что выражало ее сущность — камня. Пирамиды и сегодня воспринимаются как чудо света.

Основой еврейской, иудаистской цивилизации является Слово, то самое слово, которое было написано краской на папирусе или на коже. Ему около 3300 лет. И все это время краску пытаются стереть — и годы, и люди — сжечь, уничтожить. Но она существует. Не просто существует. Сегодня самой популярной книгой в мире является Ветхий Завет… Текст победил время. Время не может его уничтожить. С помощью переводов текст победил и пространство… Так вот, Лестница Якова, которая ведет в небо, — один из символов иудаизма».

В 2002 году в популярной серии «Мастера современной прозы» московского издательства «Радуга» вышел роман «Пустыня внемлет Богу», посвященный библейскому пророку и законоучителю Моисею.

В центре книги — Исход как метафизическая категория бытия. «Исход — это взрыв, извержение, пробивающее косную тяжесть отставшего времени, смещающее топографию равнин, и гор, и человеческого духа». Роман о событиях не вполне достоверных с точки зрения традиционной истории убеждает лучше фундаментальных научных исследований. Творческая фантазия писателя базируется на твердой концептуальной основе, подкрепленной сведениями из археологии, этнографии, палеолингвистики, глубоком знании быта и религиозных верований как древних цивилизаций Восточного Средиземноморья и долины Нила, так и Пятикнижия Моисея, пророческих книг, библейских комментариев.

В романе представлена убедительная гипотеза возникновения так называемого протосинайского письма в среде невольников хабиру на медных копях Синая и шире — соотношение текста с временем и пространством. В начале II тысячелетия до новой эры в мире существовали две великие державы — Египет и Вавилон, со своими армиями, с особыми системами «сыска и фиска», размышляет автор. В каждой из них имелась своя система письменности: иероглифы в Египте и клинопись в Вавилоне. В Синае, находившемся тогда на периферии египетской цивилизации, на медоносных копиях рабы добывали бирюзу и медь. Их называли хабиру, что, возможно, означало племенное сообщество, из которого вышли древние евреи. По сути дела, это был ГУЛАГ, только древний — продолжает писатель. Из-за сильной жары они могли работать лишь утром и вечером. Днем они чаще всего находились в храме и возносили молитвы своей богине и даже писали ей письма на остраконах, обломках глиняной посуды. В начале XX века английские исследователи обнаружили эти послания, которые впоследствии были датированы около 1800 года до новой эры. На одном из них было написано «баалат» — обширное понятие, означающее: хозяйка, владелица, богиня. Слово состоит из четырех букв: «бэт», «айн», «ламед», «тав». Эта и подобные ей надписи получили название «протосинайское письмо».

Через несколько сотен лет финикийцы на базе протосинайских букв создали алфавит, «алеф-бэт» — по первым буквам алфавита. Синайские рабы не имели ни кола, ни двора. Поэтому, по версии Бауха, они называли буквы именами предметов, которых у них никогда не было и которые они, возможно, мечтали иметь. «Алеф» — бык, «бэт» — дом, «гимел» — верблюд, «далет» — дверь и так далее. Около 900 года до новой эры греки частично позаимствовали финикийский алфавит, составленный из протосинайских бук, начали писать с слева направо, полугласные превратили в гласные, но оставили те же названия: «альфа», «бета», «гама», «дельта»… Правда, первоначального смысла эти названия были лишены. Римляне оставили только изображения: А, В, С, D… На основе греческого алфавита Кирилл и Мефодий создали кириллицу, которую мы сегодня используем для письма. Но у них не хватало двух букв, поскольку ни в греческом, ни в латинском их уже не было — «Ш» и «Ц». Тогда они взяли буквы «шин» и «цади» прямо из иврита.

«Линия развития мировой письменности берет свое начало от букв, созданных рабами-хабиру на медных копях Синая, — подытоживает свои рассуждения Баух. — Этими же буквами была написана Библия. Мой внук, ученик израильской школы, как и многие поколения до него, точно также открывает Книгу и читает: „Берешит бара элоим эт hа шамаим вэ эт hа арец“ — „Вначале сотворил Б-г небо и землю…“ Это было более трех тысяч лет назад. И у него нет никаких проблем. Существует целая наука — библеистика, которая пытается все объяснить. А ему не нужно ничего объяснять. Он просто открывает и читает то, что написано. Переход длиною в 3300 лет он преодолевает уже в самом детстве. Сила этого текста совершенно невероятна, когда читаешь в оригинале».

Моисей Бауха нисколько не похож на ходульных героев псевдоисторических опусов — вождей свежего замеса, лжепророков новой истории, губящих миллионы во имя достижения нелепых и нереальных целей. Он понимает всю невыполнимость задачи, возложенной на него Всевышним, чувствует неподъемную тяжесть груза, оказавшегося на его плечах, в сущности, против его желания. Эту вселенскую ношу ему суждено нести многие годы даже под угрозой разрушения собственной личности. Кажется, что повествование в книге Бауха зациклено в водовороте Исхода и время от времени возвращается к последним мгновениям жизни Моисея — в некую пространственную точку на горе Нево, в Заиорданье, буквально в нескольких часах пути от Земли Обетованной, куда пророку так и не суждено войти.

Прорыв во времени — дело еще не решенное; Исход продолжается и сегодня.

В романе Эфраима Бауха «Завеса» (2008), завершающей книге эпопеи «Семь снов», три главных героя с именами Орман, Берг, Цигель. Складывается ощущение, что это не фамилии, а прозвища, определяющие не столько характеры героев, сколько отношение к ним автора: Светоч, Гора и Козел.

Орман — «alter ego» автора — философ, специалист в области современной французской философии, родившийся в небольшом провинциальном городке на берегу большой реки и обретший себя, в значительной мере, благодаря найденным в домашнем тайнике рукописям погибшего отца. Провидение распорядилось так, что во время Шестидневной войны на Ближнем Востоке ему пришлось переводить статьи из иностранных газет «по заказу органов», с которыми, впрочем, он сразу же пресек все отношения, непосредственно не относящиеся к работе. Тогда впервые Орману удалось получить закрытую для советских людей информацию, что оказало влияние на становление его национального самосознания, пробудив гордость за свой народ. Дальнейшая жизнь закономерно привела его в Израиль уже в семидесятые годы.

Другой герой, Берг, лучше, чем кто-либо другой соединяет прошлое и будущее еврейского народа. Он — уроженец Израиля из семьи брацлавских хасидов, одной из наиболее ортодоксальных ветвей традиционного иудаизма, живет в религиозном городе Бней-Браке, носит хасидские одежды и свято чтит еврейский закон. Но Берг и современный компьютерный гений, разрабатывающий новейшую программу воздушного боя, определившую победу Израиля в Ливанской войне 1982 года.

Цигель из Литвы, — как и Орман, израильский репатриант семидесятых годов, продавший душу дьяволу еще в Советском Союзе, став агентом органов госбезопасности. Он прирожденный доносчик, предатель и шпион, правда, мелкого масштаба, которого по большей части использовали в слепую. Еще в Литве, внедренный в среду борцов за свободный выезд в Израиль, он фабриковал доносы на товарищей, не брезгуя и провокациями. В Израиль он также был отправлен «органами»; благодаря своим незаурядным способностям и феноменальной памяти ему удается начать карьеру на закрытом предприятии, связанном с оборонной промышленностью страны. После распада СССР и расформирования КГБ его подставляют израильской службе безопасности как важную персону, «резидента», в результате чего после ареста он получает 18 лет заключения.

Такой вот, прямо скажем, не любовный треугольник выстраивает писатель в своем романе.

Столкновение жизненных позиций этих таких разных людей, их искания, победы, переживания, сомнения, мучения и провалы, попытки обрести друг в друге опору или, наоборот, отторжение, признательность и страх, уважение и ненависть, поиск Бога и погружение в бездну — вот о чем эта странная книга, смесь исторической хроники, семейной саги, религиозно-философского трактата и авантюрно-шпионского триллера.

Как и подобает эпопее, книга построена по хронологическому принципу: предвоенные и военные годы, 1967–1977, 1977–1982… И так далее до середины двухтысячных, когда, собственно, и писался этот роман. Но при этом в каждый временной период с назидательной навязчивостью повторяются названия разделов: Орман, Берг, Цигель; Орман, Берг, Цигель как символ Исхода евреев в XX веке — главной, сквозной темы в творчестве писателя.

Мы давно свыклись с тем, что нас надо учить уму разуму, наставлять на путь истинный, а то и примерно наказывать. Поэтому любим к месту и не к месту употреблять словосочетания типа «уроки истории», «суд истории», заранее определяя свое место в качестве мальчиков для битья. Мы забываем, что история — это всего лишь наука, просто теория, которую создаем мы сами, сами же усовершенствуем или, наоборот, уродуем. Другое дело, что потом созданные кабинетными учеными историко-философские теории начинают жить своей собственной, не зависимой от нас жизнью, более того, они влияют на нашу жизнь, подсказывая, а то и навязывая образ действий целым человеческим сообществам, народам и государствам. Часто эти теории выходят из привычной тиши кабинетов и овладевают массами. Как правило, такие «выплески» ничего хорошего не сулят, а иногда приводят целые страны и континенты к губительным результатам.

Книга Эфраима Бауха «Иск Истории» (Захаров, Книга-Сэфер, М. — Тель-Авив, 2007) удивляет неожиданным поворотом темы. Писатель дерзко вызывает историю на суд и предъявляет ей иск. Поначалу такой вызов настораживает. В самом деле, еще со школьной скамьи мы усвоили россказни об объективности исторического процесса, вызубрили прописные истины о том, что «история всегда права» и «не имеет сослагательного наклонения». Мы помним курс некоей мифической «марксистско-ленинской философии» с нудным повторением к месту и не к месту сомнительного гегелевского постулата о том, что «все разумное действительно, все действительное разумно». И здесь, конечно же, обнаруживается немало вопросов, которых мы прежде не задавали. А что такое разум? И как сочетается разумная действительность с уничтожением целых народов?

Эфраим Баух подвергает беспощадному критическом анализу истоки и пути европейской философии XVIII–XX веков, развивавшейся преимущественно по немецкому сценарию — Гегель, Ницше, Хайдеггер, Маркс, Фрейд… Шаг за шагом, он прослеживает, каким образом «передовая» философская мысль приводит к безумству уничтожения значительной части человечества в «бездне Шоа-ГУЛАГа».

«История, — пишет Баух, — как объективное отражение жизни семьи, колена, рода становится инструментом политических манипуляций и начинает влиять через подражание на саму жизнь. Это порождает „великие концепции“, которые одна за другой оборачиваются катастрофами».

Проблема в том, что история давно перестала быть девственно чистой наукой. Многие тысячелетия она тщетно пытается пройти между идеологией и мифологией, словно между Сциллой и Харибдой. История едва ли не с момента своего рождения обслуживает нужды политической конъюнктуры. Но именно мифология, по словам Бауха, «как злокачественное заболевание, не раз приводила ту или иную нацию на грань уничтожения, а в середине прошлого века чуть не поставила на эту грань все человечество». Честно говоря, есть серьезные сомнения, что исторической науке когда-нибудь удастся очиститься от мифологических напластований. Следует помнить, что миф рождался не только во времена античности, он возникает и сегодня с не меньшей, а то и большей интенсивностью. Причем, древние мифы не умирают, наоборот, под воздействие современных идеологических концепций они воскресают с новой губительной силой.

Как и большинство книг Эфраима Бауха, «Иск Истории» в значительной мере отражает биографию автора. Вообще, романы его многотомной эпопеи «Семь снов о жизни», начатой еще в начале 80-х годов прошлого века, помогают проследить все этапы духовных странствий писателя и очертить мучительный путь потерь и обретений, пройденный им, прежде чем открыть для себя идеи, изложенные в книге.

Это была долгая дорога интеллигента родившегося в маленьком молдавском местечке на берегу Днестра, прошедшего с геологическими партиями значительную часть необъятной страны, «вернувшегося к себе» в Израиль, написавшего несколько поэтических сборников и романов. Он объездил весь мир. И ничто не было случайным…

Имя Ильи Бокштейна, к сожалению, мало что говорит российским читателям за исключением, пожалуй, немногих литературных гурманов, способных оценить замысловатые изыски элитарной авангардистской поэзии. Впрочем, стихи Бокштейна представлены в нескольких значительных западных антологиях авангарда, в том числе и в фундаментальной Антологии новейшей русской поэзии К. Кузьминского. В 1986 году в тель-авивском издательстве «Мория» вышла книга стихов Бокштейна «Блики волны». Это факсимильное издание, напечатанное тиражом… 160 экземпляров, — единственная прижизненная книга поэта. В 1995 году стихи Бокштейна под заголовком «Не соразмерен я своей природе» составили часть «Поэтической тетради» российско-израильского литературного альманаха «Перекресток-Цомет», выходившего в Москве. Это была одна из первых публикаций поэта на родине, в России.

В начале 90-х годов писатель Людмила Поликовская, работая над книгой «Мы предчувствие… предтеча…» (М.: «Звенья», 1997), взяла в Тель-Авиве интервью у Ильи Бокштейна. Это, по-видимому, единственные опубликованные подробные свидетельства о жизни поэта. Несколько раньше автор этих строк много говорил с Бокштейном, иногда фиксируя наши беседы на диктофон.

«Никакой биографии у меня нет, в Советской России я никогда не жил и проблемами Северной Кореи не интересовался» — любил повторять Илья Бокштейн. Понимать это следовало так: все события моей жизни происходили только внутри меня, а все, что случалось в действительности, было лишь эпизодическими и незначительными их следствиями. А что было на самом деле?

Илья Бокштейн рассказывал, что принадлежит к «коганим», древнему священническому роду, согласно еврейской традиции берущему свое начало от брата Моисея Аарона. Его дед был резником в московской синагоге. В три с половиной года Илья заболел спондилитом; его поместили в подмосковный детский туберкулезный санаторий, где он провел почти семь лет в гипсе. Во время войны санаторий был эвакуирован на Алтай, но затем вновь возвращен в Москву. В обычную общеобразовательную школу он пошел уже в четвертый класс. Ему предстоял мучительный и долгий период адаптации к окружающей действительности, к реальной жизни, в гуще которой он вдруг оказался.

«Школа оставила у меня самые мрачные впечатления, — вспоминал Илья Бокштейн. — Сугубо атеистическая среда. Полное отсутствие даже понятия о духовности — после нас ничего не существует. Я сам маленький, необразованный, не мог преодолеть атеистическое воспитание, и это делало меня беспомощным. Но и быть, как все другие школьники, я тоже не мог. Поэтому я неизбежно должен был стать белой вороной, аутсайдером…»

Попытка поступить после школы на филологический факультет университета закончилась неудачей. Илью устроили «по блату» в техникум связи, учеба в котором, впрочем, нисколько не интересовала будущего поэта. Более того, по свидетельству Бокштейна, занятия в техникуме иссушали его, уничтожали гуманитарные корни. Ему ничего не оставалось, как проложить свой собственный путь к сокровищам мировой культуры: дорога пролегала через московские библиотеки «Ленинку» и «Историчку». Для начала он погрузился в энциклопедию Брокгауза и Эфрона. А там все было не так, как учили в школе…

Бокштейн начал прямо с античности — с Платона и Аристотеля. Потом перешел к средним векам и прочитал что-то из Декарта, Спинозы и Лейбница. Затем настала очередь Ларошфуко и энциклопедистов. Далее — классическая немецкая философия, которая его потрясла. И наконец, Гартман, Шпенглер, что-то удалось найти даже из Хайдеггера и Ницше…

Поэзию он в ту пору не любил. «Я считал поэзию чем-то низшим по сравнению с музыкой и живописью. Мне казалось, что слово еще не доразвилось до нюансировки сознания, что поэзия зависит от преходящих вещей: от краткосрочных названий предметов, которые сейчас такие, завтра — другие. Поэт волей-неволей должен быть мембраной, ловящей современную терминологию — это мне претило».

Именно в Исторической библиотеке Бокштейн познакомился со Львом Барашковым — одним из участников известного сообщества интеллектуалов конца 50-х годов, называвших себя «замоскворецкие сократы» или просто «замоскворцы», как говорил Бокштейн. Затем состоялось его знакомство с другим «замоскворцом» Игорем Моделем и наконец, с писателем Юрием Мамлеевым, у которого в ту пору собиралась нонконформистская интеллигенция. Собственно, «замоскворцы» и стали той питательной средой, где формировались личность и творческая индивидуальность поэта.

Он приехал в Израиль в 1980 году. В России учился в Ленинградском Педагогическом институте им. Герцена на литературном факультете, работал учителем литературы и истории. В 1966-м вступил в группу профессиональных литераторов при Ленинградском отделении Союза советских писателей, опубликовал статьи по проблемам народничества и даже издал пару книг в центральных издательствах. Однако в 1974 году был арестован и осужден на шесть лет лагеря и ссылки. Уже отбывая наказание, сумел переправить «за кордон» рукописи и издать в Париже три книги публицистики и исторической прозы. В Израиле работал в Центре по изучению восточно-европейского еврейства при Иерусалимском университете. Издал пару книг. В последние годы много занимался философией Ханны Арендт (1906–1975). Таковы скупые строки официальной биографии.

В фундаментальной работе известного правозащитника Людмилы Алексеевой «История инакомыслия в СССР» читаем: «В 1974 г… группа литераторов („служилых“) надумала издать (в самиздате, конечно) пятитомное собрание сочинений Иосифа Бродского… Предисловие взялся написать Михаил Хейфец — школьный учитель литературы и автор нескольких работ по истории русского революционного движения. Прочел предисловие и сделал замечания известный литературовед, преподаватель Института Герцена Ефим Эткинд. Вскоре по делу о самовольном издании были арестованы Хейфец и его друг писатель Марамзин, принявший участие в сборе материалов. Марамзин освободился после раскаянья на суде и эмигрировал; пришлось эмигрировать и Эткинду. Хейфец получил 4 года лагеря и 2 года ссылки, после чего тоже покинул СССР».

Михаил Хейфец живет в Иерусалиме. В девяностые и двухтысячные годы писатель работал обозревателем израильской русскоязычной газеты «Вести»; он — автор многих очерков и фундаментальных трудов, среди которых особенно выделяется «Цареубийство в 1918 году. Иерусалимская версия преступления и фальсифицированного следствия» (Иерусалим, 1991).

Дело в том, что в архиве Иерусалимского центра по исследованию и документации восточно-европейского еврейства была обнаружена неподписанная, недатированная и неозаглавленная машинописная рукопись объемом в 119 страниц. Дальнейшие исследования показали, что ее автором является профессор экономики сельского хозяйства Иерусалимского университета в 30-х годах Бер-Дов (Борис Давидович) Бруцкус, видный российский экономист, вместе с другими интеллектуалами выдворенный из большевистской России в 20-е годы. В своей рукописи Бруцкус опровергал модную тогда версию еврейского заговора с целью свержения и убийства императора Николая II. «Еврейский народ в этом подлом деле не участвовал» — так формулирует главную мысль книги Михаил Хейфец. Основная идея Хейфеца, одного из самых интересных исторических писателей современного Израиля, «завязана» вокруг этой темы, но при этом книга, конечно же, не является просто «комментарием к Бруцкусу», а представляет совершенно оригинальное исследование, которое читатель поглощает «на одном дыхании».

В 1996 году вышла в свет его книга «Воспоминаний грустный свиток» — горестное повествование (и историческое исследование одновременно) о замечательном человеке, социалисте-сионисте двадцатых годов Вениамине Бромберге, сгинувшем в колымских лагерях летом 1942 года.

Имя Вениамина Бромберга ничего не говорит сегодняшнему читателю: талантливый литератор и замечательный музыкант, но не состоявшийся, он один из многих еврейских юношей послереволюционной поры, беспощадно сломленных системой.

Как мы уже видели, поводом для написания книги у Хейфеца часто становится найденная рукопись. Так было и в этот раз. В редакцию еженедельника «Окна», многолетнего пятничного приложения к тель-авивской газете «Вести», попали два рассказа, написанные в двадцатых годах профессионалом высокого класса и подписанные совершенно неизвестным именем — «Вениамин Бромберг». Михаил Хейфец в своей книге приводит полностью оба эти текста, как бы приглашая читателя оценить свою находку: она и впрямь поразительна. «…Чтоб начинающий автор вступил в литературу с профессионально написанной прозой — такое, по-моему, в России получилось лишь у двух писателей: Достоевский начал „Бедными людьми“, а Толстой — „Детством“», — размышляет автор. Историк начинает «расследование», все перипетии которого в деталях представлены читателю. Собственно, это и есть фабула книги, если в историческом исследовании вообще позволительно говорить о фабуле. Кроме этих поисков, в книге приведены многочисленные документы: письма, протоколы допросов и выписки из следственных постановлений, снова письма — из следственного изолятора, из ссылки, из камеры смертников, разговоры автора с немногими оставшимися свидетелями… Вот и все.

Почему же, спрашивается, книга читается, как заправский детектив, если нет в ней ничего такого, что отличает занимательное чтиво? Кое-что все же есть — это автор!

Книга выстроена как захватывающий поединок свободолюбивой личности и тоталитарного общества, которое всеми правдами и неправдами стремится эту самую личность подавить и уничтожить. Кажется, что герой обречен изначально, но всякий раз, когда конец его видится скорым и неизбежным, на помощь ему является автор, бывший зэк, обремененный лагерным опытом, выстоявший и победивший в нелегкой схватке, которую только еще предстоит осилить герою книги.

Вот один из таких фрагментов… Вениамин Бромберг пишет родителям письмо из ашхабадской ссылки: «Я как птица, по соломинке натаскал себе гнездо. Оно не блещет паркетным полом и фамильным серебром, но выглядит очень не плохо. Остается его заселить хотя бы еще одним человеком. Вчера сыгрывался с одной пианисткой. Одна вещь стоящая — „Вальс-каприз“ А. Рубинштейна. Выходит она у нас совсем не дурно…» Ну и т. д., и т. п.

Автор: «Осторожно, Вениамин! Твои письма читаются цензорами, из них делают выписки оперативники ГПУ. Потом твои реакции просчитываются в кабинетах — и люди в форме восемь часов в день думают, как с тобой поступить… По каждому письму в кабинетах взвешивают разные варианты… Ашхабад ему понравился, ссыльному? Работу ищет? Завел друзей? Его выгонят с работы — как бы ни требовались там сотрудники. Его выселят из Ашхабада…»

Вот в этом-то вся суть, в словах «Осторожно, Вениамин!», обращенных к человеку, которого более полувека нет в живых! Писатель встал на сторону своего героя, и, несмотря на то, что тот погиб, — вместе они победили. А вместе с ними победили и читатели. Ведь по замыслу палачей имя Вениамина Бромберга должно было начисто исчезнуть из времени, кануть в небытие, но этого не случилось. Случилось наоборот — исчезли из времени его палачи. А о Бромберге мы теперь знаем немало, даже его рассказы мы смогли оценить по достоинству.

К моральной победе творческой личности над тоталитарным беспределом (хоть и после смерти) привел читателей Михаил Хейфец. Видимо, на роду ему написано всякий раз ввязываться в новый бой (за наши души?), одерживать нелегкую победу и вести к ней нас, чтобы не забывали мы своего недавнего прошлого, которое, честно говоря, так соблазнительно не помнить вовсе, забыв навсегда, как дурную болезнь.

В самом конце второго тысячелетия новой эры Михаил Хейфец публикует книгу «Суд над Иисусом» (М. Даат/Знание, 2000), которая, в сущности, становится неким итогом «еврейских версий и гипотез», как следует из подзаголовка к исследованию.

Хейфец подчеркивает, что Евангелия рассказывают о молодом, талантливом и бескомпромиссном законоучителе, осужденном и казненном римскими оккупантами. Однако, по мнению евангелистов, виновником его гибели стало, прежде всего, еврейское руководство подвластной Риму Иудеи — Синедрион. С распространением христианства его апологеты все чаще изображают едва ли не всех евреев как неких отверженных богоубийц. В результате даже само имя рабби Иешуа из Назарета — по-гречески Иисус — становится символом бедствий и на долгие века изгоняется из еврейской традиции. Лишь в XX веке началась переоценка роли Иисуса в еврейской истории. Новый взгляд на события двухтысячелетней давности стал известен русскоязычному читателю только в начале 90-х годов после перевода на русский язык книги Давида Флюссера «Иисус». А в 1997 году в Иерусалиме вышло в свет сенсационное исследование Хаима Коэна «Иисус — суд и распятие».

В своем очерке Михаил Хейфец рассматривает не только книги Флюссера и Коэна, но также и сведения из Талмуда и Мидрашей. Собственно, героями его книги оказываются сами книги, вернее, идеи, высказанные их авторами. Свое повествование Хейфец строит как новое судебное расследование, выбирая для себя роль судьи и предлагая читателям функции присяжных заседателей. Кто же они, участники судебного процесса? Профессор Иерусалимского университета Давид Флюссер с молодых лет занимался изучением Кумранских свитков. Эта работа дала историку уникальные сведения о деятельности различных иудейских религиозных групп конца периода Второго Храма. В 60-е — 70-е годы он пишет свои основные труды, в которых излагает идеи об иудейском происхождении учения Иешуа из Назарета. Почему же в контексте «судебного разбирательства», затеянного Михаилом Хейфецом, именно Флюссеру отводится роль эксперта? Дело в том, что иерусалимский профессор принадлежит к той части израильского общества, которая соблюдает религиозные заповеди. Его методологический анализ древних текстов опирается, таким образом, не только на многовековую традицию, но и на повседневную практику. Проанализировав Евангелия, Флюссер приходит к выводу, что Иешуа никогда не нарушал норм современного ему еврейского Закона. Вместе с тем, Флюссер доказывает, что слова и поступки Иешуа не представляли опасности и для римских властей. Но если рабби ни в чем не виноват ни перед иудейским Законом, ни перед законодательством Рима, кто же тогда мог посягнуть на его жизнь? Израильский историк считает, что в гибели Иешуа повинны те, кого он называет «храмовой» или «культовой» бюрократией. Храм в ту пору считался оплотом саддукеев, «элитной еврейской группировки», как называет ее Хейфец, которая старалась всеми силами предотвратить народное восстание, грозившее нации новой катастрофой. Для этой цели они не брезговали и сотрудничеством с оккупационными властями. В проповедях Иешуа «храмовая бюрократия» видела, прежде всего, подстрекательство и провокацию, которые грозили лишить ее последних полномочий — контроля над Храмовой службой. Слухи о том, что Иешуа говорит о каком-то новом нерукотворном храме, вероятно, стали для них сигналом к действию, и они обратились за помощью к прокуратору Иудеи Понтию Пилату. «Римляне ревностно заботились об охране культовых сооружений на территории империи, — пишет Флюссер, — стало быть, в их задачу входило и избавление первосвященников от возмутителей спокойствия». Как указывает Хейфец, «Флюссер… поворачивает привычные стереотипы жизни Иешуа в новых ракурсах… Для него рабби Иешуа из Назарета был одним из великих сынов народа, чья судьба оказалась трагически отторгнутой от еврейства…» Другой участник процесса Хаим Коэн с самого рождения еврейского государства занимал высокие посты в судебной системе: был государственным прокурором, юридическим советником правительства, министром юстиции, а в 60-е годы — членом Комиссии ООН по правам человека, а затем членом Международного суда в Гааге. Много лет назад молодого в ту пору адвоката вызвал председатель Верховного суда Израиля и дал экстраординарное поручение: рассмотреть вопрос о возможности формальной реабилитации осужденного почти две тысячи лет назад рабби Иешуа из Назарета. На эту работу ушло почти двадцать лет. Ведь только за последний век вышло в свет около 60 тысяч книг, посвященных жизни и смерти Иешуа. При этом юриста поразило странное обстоятельство: среди всей этой массы литературы анализ судебного процесса практически отсутствовал. И это несмотря на феноменальную значимость судебного решения по данному делу для будущего всего человечества! При рассмотрении дела Иешуа Коэн объявляет себя адвокатом одной из сторон, а именно, евреев: фарисеев, Синедриона. Он, по словам Хейфеца, «подвергает евангелистов перекрестному допросу, заранее настроенный на то, что показания свидетеля обвинения могут содержать путаницу, неточности, присущие человеческому взору». Коэн со всей тщательностью проверил версию беспрецедентного заседания Синедриона, описанного в Евангелиях, собравшегося в нарушение всех существовавших норм еврейского Закона: вне особого помещения!.. ночью!.. в канун праздника Песах!.. «Мы убеждены, — пишет Коэн, — что лишь одна причина могла побудить первосвященника созвать ночное заседание Синедриона у себя дома и заставить полный его состав явиться на этот беспримерный созыв: еврейское руководство было крайне заинтересованно предотвратить римлянами казнь еврея, столь популярного, как Иисус». Юрист Коэн приходит к неожиданному выводу: Иешуа не был и не мог быть осужден по еврейскому праву и, соответственно, реабилитации в рамках еврейской юрисдикции не подлежит; по римскому же праву — несомненно, виновен и наказан в соответствии с действовавшим законодательством. Михаил Хейфец имеет все основания участвовать в пересмотре дела Иешуа из Назарета не только как историк, но и как человек, не понаслышке знакомый с тоталитарной судебной системой. Личный опыт бывшего политзаключенного позволяет ему отвечать на «неудобные» вопросы истории так, как этого не смогли бы сделать самые изощренные теоретики. Вот один из таких вопросов: почему Пилат согласился отдать Иешуа Синедриону на одну только ночь — до утра, до суда? «По моему, М. Хейфеца, жизненному опыту ответ может быть таким: Пилат почему-то был заинтересован, чтобы в ночь, предшествовавшую суду, подсудимый подвергся предварительной обработке самых авторитетных, „своих“, евреев, входивших в состав Верховного суда и постоянно поддерживавших контакты с римской оккупационной властью». Неотразимая логика выдающегося юриста, каким, несомненно, является Хаим Коэн, для политзэка Хейфеца, конечно же, является истоком серьезного просчета в судебном расследовании, ибо он знает, что именно отсутствие логики часто свидетельствует о подлинности показаний свидетелей. Исследуя доказательства Коэна, Хейфец переводит суть дела в совершенно иную плоскость. Раз еврейское руководство «обрабатывало» Иешуа в поисках к спасению, значит, он мог спастись. «Надо было — всего лишь — отречься… Я как человек неюридический исполнен… восхищения перед верностью древнего диссидента своему предназначению, отказом купить себе жизнь и свободу лживым покаянием…». Бывший российский правозащитник подписывает оправдательный вердикт коллеге-диссиденту, своему соотечественнику, жившему две тысячи лет назад. Неисповедима логика истории!

Поэт Михаил Генделев был человеком карнавальным, «прикольным», как теперь говорят. При этом он совсем не пользовался натужной гримасой записного острослова. Он был таковым по сути, по существу: ходил в котелке, с бабочкой, в ярком каком-то костюме, своими очками-велосипедами и добродушно-злодейским прищуром напоминал Коровьева. Даже отчество его было от популярных юмористов: не Самуилович, не Шмулевич, а Самуэлевич — Михаил Самуэлевич. В сущности Генделев принадлежит к живучему отряду шутников и балагуров, которые не перевелись еще на русскоязычном пространстве мирового еврейского гульбища, будь то Малаховка, Брайтон или Ашдод.

Генделев — ленинградец, выпускник Ленинградского медицинского института. Стихи начал писать в студенческие годы, печатался в самиздате, выступал на подпольных литературных вечерах. «В среде андеграунда была чрезвычайно высокая конкуренция, — вспоминал впоследствии Генделев. — Конкурс на место поэта в Ленинграде того периода был чрезвычайно высок, как и уровень письма».

Есть свидетельства друзей, думаю, не слишком преувеличенные, что в молодые годы поэт подрабатывал санитаром в психбольнице, фельдшером на скорой помощи, литредактором в газете, грузчиком в порту, художником на стадионе, почтальоном, лесорубом, ныряльщиком за рапанами, лодочником на пляже, автором и режиссером агитбригады и т. д., и т. п. Впрочем, достоверно известно, что после института он работал врачом в спортклубе «Буревестник». А в 1977-м, по его словам, «пулей вылетел в Израиль», где вскоре поселился в Иерусалиме. Здесь всерьез началась его литературная работа: вышли первые поэтические сборники, появились переводы современных и классических израильских поэтов.

В 1982 году грянула первая ливанская война, и Генделев был призван в армию в качестве военного врача. Вот что он пишет в стихотворении «Ночные маневры под Бейт Джубрин»:

Вообще стихи Генделева мало связаны с окружающей реальностью: обычно они представляют чреду поэтических ассоциаций, звуковых аллюзий, видений, часто уложенных в странные «фигурные» строфы. Но все это каким-то непонятным образом вдруг начинало звучать, тревожить душу, манить в незнаемое… Потом неожиданно рассыпалось, превращаясь в груду неясных лексем и таинственных звуков. Андрей Макаревич вспоминает: Миша, мол, однажды сказал, что стихи вообще пишутся не для людей; нет, читать их, конечно, не возбраняется, если кому интересно…

Но как идентифицировал свое творчество сам Генделев, учитывая, что в Израиле одно время весьма популярны был разговоры на тему о том, какой ты поэт — русский, еврейский, израильский или, может, все вместе?

«Я не считаю себя русским поэтом, — писал он, — ни по крови, ни по вере, ни по военной, ни по гражданской биографии, ни по опыту, ни по эстетическим переживаниям… Я поэт израильский, русскоязычный. А человек — еврейский…»

Неслучайно многие русскоязычные литераторы в Израиле к середине 80-х годов ощутили тупиковую ситуацию: репатрианты семидесятых все больше переходили на иврит, новые не приезжали, Россия намертво запечатана — нечего было и думать публиковать там свои книги. Но грянула перестройка: границы открылись, Израиль заполонил поток русскоговорящих читателей. Неожиданно открылось много новых возможностей…

Однажды, совершенно случайно мне в руки попала книга Генделева «Праздник» (Иерусалим, 1993), включавшая, как явствовало из подзаголовка, «стихотворения и поэмы 1985–1991». Сборник этот произвел на меня, почитателя Тарковского, Левитанского и Самойлова, мягко говоря, неоднозначное впечатление. Но и неординарное. Вначале девяностых в Москве авангардистская поэзия была еще не на слуху, но отдельные строки, а порой и строфы трогали в обход наклонностей и пристрастий…

Книга снабжена таким вот эпиграфом, который задает форму строф, напоминающих бабочек (одно из стихотворений так и называется: романс «Мотыльки»):

Стих Генделева устроен так, что смысл находится за пределами поэтического повествования, но при этом неразрывно с ним связан какими-то неуловимыми, но прочными нитями. Текст, таким образом, предстает увеличительным стеклом, а смысл — исследуемым объектом, но вне пределов осознанного выбора.

Времена меняются, и Генделев почти официально декларирует свой разрыв с поэтическим творчеством, продлившийся, впрочем, недолго. Однако в середине 90-х он работает в предвыборном штабе Биньямина Нетаньяху, а потом и Натана Щаранского. К концу девяностых он уже в Москве, — политтехнолог-консультант в структурах Бориса Березовского. Работа «на олигарха» дала Генделеву финансовую независимость, при этом его поэтические книги стали регулярно выходить в популярных московских издательствах — «Неполное собрание сочинений» (Время, 2003), «Легкая музыка» («Гешарим», 2004), «Любовь война и смерть в воспоминаниях современников» (Время, 2008).

Генделев, конечно, был поэтом. Не в том смысле, в каком ныне принято употреблять это безразмерное слово, — не пошлый «романтик» и не наглый шулер, кропающий строчки в столбик. Генделев — поэт настоящий… И личность легендарная. О нем еще при жизни слагали пусть и не легенды, но прибаутки, байки и анекдоты. С одной из таких баек, рассказанных известным музыкантом и кулинаром Андреем Макаревичем, читатели могут познакомиться в предисловии к сочинению Михаила Генделева с очень длинным названием «Книга о вкусной и нездоровой пище, или еда русских в Израиле» (М.: Время, 2006). Книга имеет еще и загадочный подзаголовок: Ученые записки «Общества чистых тарелок». Причем же здесь «общество»? Оказывается, «В. И. Ленин основал для детей своих товарищей по оружию „Общество чистых тарелок“, — рассказывает автор. — Олим (новые репатрианты) — они как дети малые, честное слово! За ними нужен глаз да глаз. Их надобно воспитывать: отсюда — мой научпоп».

Дело, за которое взялся Генделев — написание кулинарных эссе в жанре исторических трактатов и «сентиментальных путешествий» — теперь вошло в моду. На израильской поляне вспомним хотя бы «Книгу о вкусной и здоровой жизни» А. Окуня и И. Губермана, имевшую значительный успех на российских интеллектуальных (и вполне реальных) кухнях.

Книга Генделева — это, прежде всего, застольный стеб во всей своей красе. Это еще и «живые картинки» с экзотическими натюрмортами в духе «малых голландцев», с видами кулинарных пристрастий Запада и Востока, Европы, Азии и Америки, конечно, России и Израиля, многих других мест. И не только мест, но и времен: «Темные века», «Урарту» — так называются некоторые главы книги. Все это сдобрено многочисленными цитатами из Александра Дюма-отца, Сухово-Кобылина, Ивана Крылова, Загоскина, Рабле и даже кинофильма «Не горюй».

Мы узнаем, как готовить «жульен из топора», что значит «дамская» и «детская» кулинарии, что такое «эротическая» и «ироническая» кухни, как бороться с похмельем, готовить еду в гостях и даже правильно поститься. А в главе «Как вести себя за столом?» автор предлагает «Застольный кодекс поведения за пиршественными столами на банкетах, суаре и в домах, куда вас пускают и предлагают угощаться на халяву».

Первое правило кодекса (для примера) звучит так: «Не ходи в гости голодным. Во-первых, могут вообще не покормить; во-вторых, нехорошо, когда бурчит в животе, это снижает уровень светскости общения»…

Несмотря на то, что пристрастия автора универсальны, он не обходит стороной и традиционные еврейские кулинарные ценности. Так в главе «К вопросу о первородстве» маэстро делится рецептами приготовления чечевичной похлебки. Особое внимание он уделяет и приготовлению необычных блюд из мацы: «маца фламбе», «заливные фрикадельки», «рыбная запеканка с мацой».

Не следует думать, что гастрономические находки Генделева — очередной праздный стеб неутомимого балагура. Отнюдь. В книге представлены сотни оригинальных кулинарных рецептов от самых простых до весьма замысловатых и изысканных. Впрочем, профаны в вопросах гастрономии дальше горячих бутербродов (стр.14–15) и варенья из яблок «на скорую руку» (стр.16) в практической плоскости вряд ли продвинутся. Но прочитают с интересом до конца. И кстати, узнают, что есть в мире, оказывается, и кофе погенделевски: «В мою джезву (турку, финджан…) объемом 250 мл засыпается…» Ну и так далее…

Вся остальная кулинарная информация, расположенная на оставшихся 450-и страницах книги Генделева, совершенно неподвластна разумению дилетанта. Но звучит все это так аппетитно, представлено автором так выразительно, со знанием предмета, что, может, и в самом деле стоит попробовать!

…Тяжелая болезнь вернула поэта в Иерусалим. До последних дней он хотел обмануть, перехитрить судьбу, писал стихи, принимал гостей, жил на полную катушку. Но болезнь оказалось неумолимой.

Миша Генделев — ленинградец по рождению, по образованию медик, по призванию журналист и политтехнолог, по природе кулинар и гурман, израильтянин по смыслу своей жизни — без таких людей жизнь тускнеет и вянет!

Если кто-то из ваших друзей решит начать знакомство с израильской литературой, можете смело рекомендовать ему книгу «Кипарисы в сезон листопада» (М., «Текст», 2006). Впрочем, и тому, кто уже знаком с ивритской литературой в русских переводах, она будет не лишней. Редко отыщешь книгу, где бы на такой небольшой объем текста приходилось столько печального смысла. Грустные истории. Да что ж поделаешь, если и жизнь евреев в прошлом веке была не слишком веселой!

«Кипарисы в сезон листопада» — сборник рассказов израильских писателей преимущественно старшего поколения, порой начавших свой творческий путь еще до создания государства Израиль. Интересно, что все они выходцы с территории бывшей Российской Империи или, если угодно, СССР и Польши.

Составителю и переводчику книги удалось собрать не просто замечательные новеллы, но и показательные что ли, — отмечающие различные стили и направления ушедшего XX века.

«В завершившемся столетии, — пишет Александр Крюков, — новая ивритская литература овладела, а также в той или иной форме и степени впитала практически весь спектр литературно-художественных жанров, стилей и приемов классической русской и других лучших литератур мира. На протяжении веков она остается открытой всем идеям иных культур».

Имена, представленные в сборнике, принадлежат первому ряду израильских писателей на иврите. Но в России не все они известны так хорошо, как, например, нобелевский лауреат Шмуэль Йосеф Агнон, чей рассказ «Фернхайм» открывает книгу. К сожалению, мало печатали у нас Двору Барон, «едва ли не первую женщину, которая стала писать на иврите». Будучи дочерью раввина, она прекрасно знала о трагической судьбе женщин, отвергнутых мужем, и в соответствии с галахическими предписаниями исторгнутыми не только из мужнина сердца, но и из мужнина дома. Этой непростой теме посвящен рассказ «Развод», который следовало бы отнести к жанру документально-психологической прозы.

Как уже было сказано, практически все новеллы сборника преисполнены подлинным трагизмом, — не ситуационными неурядицами, а глубокой метафизической трагедийностью бытия. Это неудивительно, когда речь идет о страшных последствиях Катастрофы, растянувшихся на весь истекший век, как в рассказе Аарона Апельфельда «На обочине нашего города». Вселенская печаль, кажется, почти материально, зримо и грубо присутствует в рассказах Ицхака Орена «Фукусю» и Гершона Шофмана «В осаде и в неволе», повествующих о событиях между двумя мировыми войнами — первый в Китае, второй в Вене. И не случайно название книги повторяет заглавие рассказа Шамая Голана «Кипарисы в сезон листопада», посвященного старому кибуцнику Бахраву, одному из «халуцим», пионеров освоения Земли Израиля, теперь выпавшим из жизни, оказавшимся лишним — и в семье, и в родном кибуце, а стало быть, и в стране, которой он отдал себя без остатка. При ярком национальном колорите история эта общечеловеческая, с назойливым постоянством повторяющаяся во все времена и у всех народов.

Книга рассказов писателей Израиля собрана с величайшим вкусом и тактом: несмотря на разнообразие повествовательной стилистики авторов, все новеллы тщательно подобраны в мрачноватой гамме трагического лиризма. Сборник в значительной мере представляет собой итог ивритской новеллистики, какой мы застаем ее к началу 90-х годов прошлого века до активного вхождения в литературу нового постмодернистского поколения молодой израильской прозы.

Составитель этой книги — Светлана Шенбрунн. Имя этой писательницы не обременено громкой известностью в Москве, несмотря на то, что она автор и переводчик нескольких популярных детских книг (впрочем, чаще всего, опубликованных под псевдонимом). Шенбрунн перевела сочинения популярного израильского драматурга Йосефа Бар-Йосефа («Трудные люди и другие пьесы» М., «Текст», 2001), — спектакль по его пьесе долгое время не сходил со сцены московского театра «Современник».

Очень трудно определить род занятий Игоря Губермана каким-то одним словом или даже словосочетанием: писатель, поэт, общественный деятель, рассказчик, диссидент или же бывший «зэк». Губерман, простите за тавтологию, — он Губерман и есть. В его фамилии сосредоточена вся суть дела. Есть мнение, что в переводе с еврейского (ивритское слово «гибор» в идишском диалектном варианте «губер») — она означает «мощный человек», «силач». Самодостаточность мастера подтверждается тем, что даже любимый народом жанр его поэтический предпочтений официально именуют «гариками» в соответствии с домашним именем поэта. Впрочем, сам он называет их скромно — «стишки». И никогда не говорит высокопарно «декламировать» или даже нейтрально «читать», — нет, только «завывать»: «когда я недавно завывал в Америке свои стишки…» Такой вот мощный человек — Губерман!

В прежние годы, когда его «гарики» рассказывали на кухнях как застольные анекдоты, никому и в голову не могло прийти, что у них есть реальный автор. Все полагали, что это такой городской фольклор, этакий анекдотец в стихах. (Пишущий эти строки, еще школьником к месту и не к месту повторяя «Не стесняйся, пьяница, носа своего, он ведь с нашим знаменем цвета одного», — услышал однажды, что цитирует стихи «настоящего поэта» и просто не поверил). Вот это и есть высший пилотаж, когда авторство прочно ассоциируется с народным творчеством, а сам автор перестает быть реальной фигурой и числится по разряду фольклорных героев, вроде Соловья-Разбойника или Садко-Гусляра. С середины XX века в России таких «персонажей» наберется только трое: Высоцкий, Жванецкий, Губерман.

Реальный Игорь Миронович Губерман окончил МИИТ (Московский институт инженеров транспорта), получил диплом инженера-электрика и несколько лет работал по специальности («с омерзением» — обычно добавляет он). В эти годы он знакомится с известным диссидентом, составителем самиздатовского сборника «Синтаксис» Александром Гинзбургом. Постепенно Губерман становится частью среды, в которой собственно формировалось диссидентское движение в Советском Союзе. «Гарики», выходившие из-под его пера, а точнее, повторяемые многими с голоса, заполняли общественное пространство. А поскольку Губерман не делал из своего сочинительства никакой тайны, «крамольные стишки» вскоре становятся достоянием не только «прогрессивной общественности», но и известных органов.

С начала семидесятых годов Игорь Губерман становится активным сотрудником журнала «Евреи в СССР», в сущности, просветительного издания, но, конечно же, самиздатовского, подпольного, а значит, запрещенного властями. Все это не могло продолжаться слишком долго: в 1979 году поэт был арестован и приговорен к пяти годам лишения свободы по уголовной статье в результате заведомо сфабрикованного дела.

После освобождения и нескольких лет мытарств с пропиской и работой Губерман с семьей уехал в Израиль, где его ждал приятный сюрприз. Едва оглядевшись по сторонам, Губерман вдруг обнаружил, что здесь у него тысячи читателей. На его поэтические вечера люди пошли валом. По словам поэта, в то время он «был готов к чему угодно, но только не к профессиональному писательскому существованию». Однако прихотливая судьба распорядилась по-своему…

На вопрос о том, как проходит его рабочий день в Израиле, Игорь Губерман ответил: «Встаю. С отвращением смотрю на себя в зеркало. Умываюсь. Бреюсь. Сажусь работать. После обеда пытаюсь вздремнуть. Если выберусь в город, день пройдет в ужасной суете, потому что у меня дикое количество знакомых… В основном работаю. Во всяком случае, думаю, что работаю: курю, пью кофе, читаю…»

С тех пор «гарики» Губермана выходили десятки раз. Названия книг говорят сами за себя: «Иерусалимские гарики», «Все гарики», «Гарики предпоследние», «Закатные гарики», «Камерные гарики», «Гарики за много лет» и даже «Гарики из Атлантиды»… И это только небольшая часть.

Конечно, именно «гарики» самое известное детище Губермана, любимое многими, часто очень далекими от литературы людьми. Но не все почитатели творчества поэта знают, что он отличный прозаик, и первые свои прозаические книги опубликовал еще до «посадки». Однако одну из своих главных книг, «Прогулки вокруг барака», он написал в лагере на основе своих «тюремных» дневников; опубликовали ее только в 1988-м. Сама книга, ее содержание, а также история ее создания стали не только замечательным феноменом русской словесности, но еще и свидетельством того, как человек может сохранить свое достоинство даже там, где, казалось, это совершено невозможно, где живут «только скука, тоска и омерзение». В жанровом отношении книга принадлежит так называемой лагерной прозе, восходящей к классическим «Запискам из Мертвого дома» Ф. М. Достоевского, но особенно ярко расцветшей во второй половине XX века в сочинениях А. Солженицына, В. Шаламова, Ю. Домбровского, Л. Разгона. «Прогулки вокруг барака» получила свое законное место в этом скорбном ряду, который Б-г весть когда еще завершится.

Другую несомненно выдающуюся прозаическую книгу И. Губермана «Пожилые записки» (1996), вероятно, следует отнести к мемуарам (сегодня само это слово обычно навевает скуку на читателей). Тем не менее, небольшие очерки, из которых состоит книга, читаются «на одном дыхании», поскольку написаны удивительно искренне, даже страстно. Автор видит свою задачу в том, чтобы рассказать о людях необыкновенных, ярких, но малоизвестных, живущих одной жизнью с нами. Однако есть среди них персонажи особенно ему дорогие, и среди них постоянная героиня губермановских воспоминаний его теща, писатель Лидия Борисовна Либединская. Ярко и колоритно представлен замечательный поэт Давид Самойлов, в доме которого, лишенный прописки и права проживать в больших городах, после ссылки жил Губерман. Особая глава в книге посвящена древнегреческому философу Сократу, вторгшемуся в повествование прямо из V века до нашей эры, любимому историческому персонажу автора, бессмертному мыслителю с естественным чувством справедливости вне времени и пространства. Эти и другие страницы писателя принадлежат к лучшим в современной российской прозе.

В 2002 году в питерском издательстве «Гиперион» вышла в свет уникальная «Книга о вкусной и здоровой жизни». Название глубокомысленное, пусть и слегка претенциозное. Ее авторы — Игорь Губерман и Александр Окунь, известный израильский художник. Я давно хотел написать о ней, даже специально держал «перед носом» на рабочем столе, чтобы она постоянно напоминала о себе, несколько раз принимался и всякий раз оставлял эту бессмысленную затею.

Прочитать ее сходу, как роман или даже ученый трактат, никак не удавалось. Не застревала в памяти: слишком много в ней заключено разных разностей. Авторы выразили суть книги одним предложением: «Настоящая книга посвящена не только еде, но и всему, что с ней связано (а связано с ней все)»! Попробуйте-ка вымолвить что-нибудь внятное о книге, которая «обо всем» — сложнейшей конструкции, состоящей из отчетов о кулинарных путешествиях во времени и пространстве, историко-кулинарных рецептах семиотической (т. е. знаковой) кухни, начиная с «печеных яблок» первородного греха Евы, встреч с «интересными людьми» — творцами всемирного съедобного многообразия и, конечно, рецептов Окуня и «гариков» Губермана. И все это сложное блюдо приправлено пряным воздухом вечного города Иерусалима. Дина Рубина, автор предисловия к книге высказалась исчерпывающе, определив ее жанр, как «гимн жизни».

Что тут добавишь? Ну, разве вот это:

В 1994 году по заданию московской газеты «Iностранец», весьма заметного тогда еженедельника, я взял интервью у Игоря Губермана. В те годы, когда крах так называемой перестройки только начал вырисовываться, и у граждан все еще оставались некоторые надежды, слово бывшего зека и нынешнего эмигранта было особенно востребовано в общественном пространстве.

Я начал издалека…

— Игорь, ваша жизнь «до Израиля» в той или иной мере известна читателям. А вот что касается вашего нынешнего житья-бытья — куда меньше. Что вообще привело вас в Землю обетованную? Вас выперли из России, как и многих других диссидентов?

— Да нет, я бы так не сказал. Мы подавали документы на выезд еще в 1978 году. В 79-м я сел. Когда в 84-м вернулся, мы попрежнему хотели уехать.

Меня посадили 13 августа, и 13 августа меня освободили. С тех пор я каждый год праздную эту дату — одновременно день ареста и день свободы. Собирается большая толпа, и мы пьем водку. Даже не знаю, какое из этих событий я праздную больше — посадку или освобождение: и то и другое для меня очень значимо.

В то время стишки мои ходили очень широко. Я ведь писал о перестройке непрерывно. И в декабре 87-го нас с женой неожиданно вызвали звонком в УВИР, хотя мы никаких новых прошений не подавали. Вежливая чиновница провела нас в кабинет мимо гигантской очереди и совершенно официально сказала нам такую вот замечательную фразу: «Министерство внутренних дел приняло решение о вашем отъезде». Мы сопротивляться не стали, и документы нам оформили мгновенно.

Впрочем, в то время вокруг меня все время что-то такое происходило… Какое-то ощущение опасности было.

— Как встретили в вас в Израиле?

— На рейсе Москва — Вена нас было человек 250 отъезжантов. Но, как только мы приземлились, в сторону ХИАСа (организация, ведающая эмиграцией в страны Европы и США — Л.Г.) вслед за своими вещами отправились почти все. Мы остались жалкой кучкой, растерянные. Посудите сами: уходит такая толпища, и ты поневоле чувствуешь себя в категорическом меньшинстве.

Потом, спустя несколько лет, когда моя дочь работала в отделе абсорбции, один «новый репатриант» сказал ей прямо: «Так ты в 88-м приехала? Твои родители просто идиоты: тогда ведь свободно пускали в Америку!» Но мы-то ведь ни в какую Америку не собирались!

К нам подошел быстроглазый человек со значком Сохнута: это был Ицик Авербух — он потом стал близким другом нашей семьи. И он сказал: «Не беспокойтесь! Грузите вещи! Все будет нормально!» А потом спросил: «Вы Губерман? Пойдемте со мной!»

В то время для меня слово «пойдемте!» еще звучало неотличимо от слова «пройдемте!» Мы с женой переглянулись, потом я увидел спины автоматчиков, охранявших наш рейс и занявших все выходы из аэропорта. Но я пошел за ним. Быстро, даже не оборачиваясь, он шнырял по каким-то коридорам и, наконец, оказался в какой-то комнате. Я вошел следом и… впервые в жизни очутился в западном баре. Он был невелик, размером с жилую комнату, три-четыре столика, полумрак. Я тупо уставился на неимоверно красивые бутылки, а в руках у меня вдруг оказался фужер с коньяком. Незнакомец говорит мне: «Наш общий друг, художник Саша Окунь, попросил меня встретить вас именно так…» У меня слезы брызнули из глаз, совершенно горизонтально, струйкой такой брызнули.

Там же в Вене я заплакал еще один раз на следующий же день, хотя до этого не плакал никогда. Чтобы поддержать нас в трудную минуту, из Германии прилетел наш друг. Мы гуляли по Вене, он показывал нам город. Завел нас в мясную лавку, и, когда я увидел это обилие мяса и вспомнил, что делается в трехстах километрах к востоку… у меня опять потекли слезы. В третий раз я заплакал через два дня у Стены Плача. Нет, у меня не было каких-то там религиозных переживаний. Просто одна жизнь кончилась, другая жизнь началась. Я ведь знал, что несколько лет назад во время моей отсидки на площади у Стены была демонстрация в мою защиту. Выступали поэты, артисты, говорили всякие хорошие слова… Так что — сплошные слезы.

— Всем известно, что первые месяцы жизни в Израиле самые трудные. Особенно непросто проходит «абсорбция» у писателей, людей, чья работа напрямую связана с языком. Как было у вас?

— Мы приехали в Израиль в марте 88-го и, как все репатрианты, начали учить в ульпане иврит. К сожалению, я так и не освоил его: общаюсь на рыночно-автобусном уровне. Потом начал работать ночным сторожем в том же ульпане, где и учился. По-видимому, это было самое счастливое время в моей жизни: на работе я писал письма друзьям, читал книги. Но через год меня уволили… за слабое знание иврита.

…Сейчас я в основном сижу за столом и пишу. Заканчиваю книгу воспоминаний. Издал два сборника стихов, написанных в Израиле, — первую и вторую часть «Иерусалимского дневника». Сегодня я где-то посередине третьего сборника. Уже после моего отъезда в Израиле, в Америке и России был издан мой лагерный дневник «Прогулки вокруг барака». А только что в Москве вышла очень дорогая для меня книжка «Штрихи к портрету», посвященная моему другу Николаю Бруни…

— Даже при вашей популярности и работоспособности в Израиле трудно заработать на хлеб насущный только лишь литературным трудом, учитывая чрезвычайную ограниченность местного русскоязычного рынка…

— Мои книги хорошо продаются в Израиле. Я издаю их тиражом две-три тысячи экземпляров, и они расходятся полностью. В России тиражи по 100 тысяч и более. А «Гарики на каждый день» — вообще 300 тысяч. Немногим более чем за год книга разошлась. В Петербурге готовится мой двухтомник, и «Гарики» в него тоже войдут.

Каждый год я езжу на гастроли в США. Поэтому получается, что у меня целых три родины: Россия, Израиль и Америка. Америка — родина экономическая, что, по-видимому, традиционно для евреев.

— Как это понять?

— Так прямо и понять. Америка дает мне материальный доход. Я привожу оттуда средства, которые позволяют мне жить не менее чем полгода. Объезжаю городов двадцать, и везде у меня есть импресарио, естественно, в русской среде. Один раз я даже заехал в Канаду. Приходят русские: кое-кто живет в Америке уже лет двадцать, кто-то приехал недавно. Старушки благодарят за то, что мои стишки помогли им выжить долгие годы в отказе. Это счастье — такое услышать! Интересно, что молодежь на мои вечера в Штатах приходит нечасто… А в России — наоборот: в основном молодежь. Но мы отвлеклись.

Сразу же по приезде мы поселились в Иерусалиме, где жила сестра моей жены с семьей. И сразу же прижились. С первых же дней полюбили эту землю, сразу ощутив, что мы отсюда. Это счастье невероятное. А ведь многие, несмотря даже на материальное благополучие, так и не смогли здесь освоиться. Внешне у них все хорошо — и профессионально, и материально. А психологически — нет. Это не их земля. Они все время стонут: кто-то хочет в Америку, кто-то — в Германию.

— Мне недавно рассказали легенду о том, как Губерман помог правнучке русского писателя Короленко…

— Это не легенда. Прошлой осенью я побывал на гастролях на Украине, посетил и Полтаву. И вот совершенно неожиданно, весной этого года, получил письмо от тамошнего Общества еврейской культуры. В письме, в частности, говорилось о бедственном материальном положении правнучки и праправнука писателя Короленко. Меня просили оказать им хоть какую-то материальную поддержку.

И тогда я решил организовать в «русском центре» (Иерусалимский культурный центр Сионистского Форума евреев — выходцев из СССР и СНГ — Л.Г.) благотворительный концерт. Я не был уверен, что евреи придут и выложат свои десять шекелей. Но зал был набит битком. Собрались более четырехсот человек: для Иерусалима это гигантская цифра, в пересчете на масштаб российских городов — стадион в несколько десятков тысяч. Мало того — кое-кто положил на сцену деньги, завернутые в бумажку; в записках было написано одно и то же: мол, я протырился без билета, но хочу тоже внести свой вклад. Мне звонили какие-то безработные инженеры и профессора из Кфар-Сабы, Раананы, Сдерота, желая пожертвовать свои деньги.

В вечере приняли участие три народных артиста России — Миша Козаков, Валя Никулин и Георгий Яшунский, несколько заслуженных артистов. Был изумительный концерт, он прошел на огромном подъеме: так бывает только, когда публика, кроме денег, вносит и часть своей души.

Я всех благодарил ужасно. Сказал, что мы все помним роль Короленко в «деле Бейлиса», и что если и можно в чем-то упрекнуть еврейский народ, то никак не в неблагодарности. И собрались мы из чувства еврейской благодарности, которая нам всегда была свойственна, и русской интеллигентности. Это очень здорово, что спустя много десятилетий нам удалось отблагодарить хорошего человека, оказав посильную помощь его правнучке.

— Впервые вы приехали в Россию как израильтянин спустя четыре года после репатриации, в 1992-м. С тех пор бываете здесь чуть ли не два раза в год. Стали ли для вас эти поездки дополнительным материальным подспорьем, или вас привлекает нечто другое?

— Бог с вами, какое там подспорье! Теперешние гастроли первые, когда стали хоть что-то платить! А тогда, по прошествии четырех лет, мне, прежде всего, хотелось повидать своих друзей — это было истинное счастье. А еще мне ужасно хотелось посмотреть места, где я сидел. Мне предложили поехать на гастроли в Сибирь: я побывал в Омске и в Новосибирске. Но я хотел съездить еще и в Красноярск — поглядеть на тамошнюю пересыльную тюрьму (снаружи, конечно) да, может быть, еще заехать в те места, где я отбывал ссылку.

Но в Красноярск меня не пустили. Советская власть там, видно, до сих пор не перевелась. Директор Красноярской филармонии сперва с радостью согласился на мой концерт, а потом вдруг неожиданно перезвонил моему другу и произнес замечательную фразу, от которой явственно пахнуло давними годами: «Мы тут посовещались с товарищами, и выступление Губермана в Красноярске признано нецелесообразным».

Можно, конечно, считать это курьезом, не более.

Но я по-прежнему люблю Россию. Я ощущаю себя израильтянином, патриотом Израиля, я уже оттуда. Но с Россией невозможно расстаться, да я и не хочу этого, я все равно отсюда, я многим обязан России…

— Значит, вы не могли не думать о перспективах российской жизни! Вы верите в ее будущее?

— Право, не знаю. Я уже не чувствую так хорошо российскую жизнь. Да и в политике я никогда толком не разбирался. Впрочем, на эту тему у меня был такой стишок:

Так что не могу прогнозировать, что произойдет в России. Но могу прочитать еще один стишок:

В свое время я много занимался проблемами гитлеровского фашизма и написал большую книгу, естественно, зарезанную в одном из советских издательств. Так что меня просто потрясло совпадение: недавно 13 миллионов проголосовали за Жириновского, а тогда 13 миллионов — за Гитлера. Вообще есть во всем этом какие-то поразительные схожести. Не я это придумал — об этом пишут сведущие люди.

— Вы так активно открещиваетесь от всякой политики, что мне, правда, странно вспоминать вас, сидящего рядом с Михаилом Козаковым и Давидом Маркишем во главе многочисленных собраний и конференций в поддержку Ицхака Рабина в ходе предвыборной кампании 1992 года.

— Да, действительно, я тогда принимал активное участие в предвыборной борьбе вместе с Мишей Козаковым на стороне Рабина. Из-за чего, между прочим, потерял несколько своих приятелей, которые и по сей день смотрят на меня косо. Не знаю, что мне тогда втемяшилось в голову — я вообще ни в каких политиков не верю. Но сведущие друзья объяснили мне, что наши две главные партии, Авода и Ликуд, вообще-то одна другой стоят. Именно поэтому их надо время от времени менять. Поэтому когда мне позвонил Давид Маркиш и предложил встать на сторону оппозиционной тогда Аводы, я согласился.

Что же касается политики Ицхака Рабина и в особенности «мирного ближневосточного процесса», то хоть я в этом и не разбираюсь досконально, но испытываю безотчетный страх. Опять же я говорил со своими друзьями, которые принимают активное участие в политической жизни страны, и они сказали мне, что мои ощущения меня не подводят. Нынешний «процесс мирного урегулирования» и вправду очень рискован, тем не менее это единственное направление, в котором приходится двигаться, чтобы попытаться вытащить Израиль из той жопы, в которой он оказался. Так это или не так — покажет время, а не ожесточенные еврейские дебаты.

— Когда говорят о вашей семье, всегда в первую очередь вспоминают Лидию Борисовну Либединскую, замечательного писателя и прекрасного человека… Не может же, в самом деле, ваша семья состоять из одной тещи?

— Нет. У меня есть жена Татьяна: в нынешнем октябре исполняется 30 лет нашей совместной жизни. Она работает в Иерусалимском университете в архиве еврейской истории. По специальности филолог-русист. Но Израиль полюбила сразу же и вжилась в эту страну гораздо лучше, чем я.

Дочь тоже Таня, но названа она не в честь матери, а в честь бабушки, матери Лидии Борисовны. Была такая замечательная писательница Татьяна Владимировна Толстая, поэтесса, архивист, историк — в свое время она написала «Историю русских фабрик и заводов». Дочь окончила секретарские курсы, но сейчас не работает — воспитывает ребенка: моей внучке два года.

Ну и, наконец, сын Эмиль, оболтус и разгильдяй, весь в меня. Он окончил колледж, собирается дальше учиться в университете на программиста.

Не знаю — повезло нам или нет, но мы никогда не чувствовали себя «олим хадашим» (новыми репатриантами). Мы с самого начала были окружены плотным кольцом опеки друзей и родственников. Может быть, поэтому я так толком и не освоил язык. Наверно, нужно было бы попасть в какую-то экстремальную ситуацию!

— Вы много рассказываете о своих израильских друзьях. Кто они: старые товарищи, прошедшие российскую выучку, или новые, не нюхавшие пороха новобранцы?

— Конечно, в основном это старые друзья. Я очень дружу с Виктором Браиловским, редактором журнала «Евреи в СССР». Это знаменитый отказник, пробыл в отказе лет пятнадцать. Причем все эти годы он вел себя очень достойно. На его квартире в Москве регулярно проходили семинары опальных ученых. Известнейшие люди из разных стран мира, прежде всего, ехали не в Академию наук, а в его маленькую комнатку, чтобы выступить на семинаре. В свое время мне предложили донести на него, я, естественно, отказался, после чего меня посадили. Виктор и его жена Ира буквально спасли мою честь: они первые начали печатать материалы, свидетельствующие о том, что меня в действительности посадили за связь с журналом «Евреи в СССР», а не по формальному уголовному поводу. До сих пор мы раз в месяц пьем вместе с ними водку.

Я дружу с Марком Азбелем, всемирно известным физиком-теоретиком, заведующим кафедрой Тель-Авивского университета, — это тоже старый московский знакомый.

— Похоже, что вы сегодня в Израиле один из немногих российских интеллигентов, который не ощущает «потери среды».

— Я очень хорошо понимаю актеров: после насыщенной театральной жизни, после постоянной суматохи им очень трудно пережить иногда почти полный вакуум. Я этого на себе не испытал. При всем обилии друзей и приятелей я и в России, в сущности, вел очень замкнутый образ жизни. Сидел дома и работал, а вечером выпивал с предельно узким кругом друзей. Тусовка мне для жизни не нужна.

Вот уж чего действительно не хватает, так это привольной языковой среды, русского языкового океана — в Израиле этого нет. Может быть, поэтому и тянет в Россию: я всегда привожу какие-то услышанные словечки, шутки, анекдоты.

— Какой эпизод больше всего запомнился вам в вашей израильской жизни?

Знаете, память у меня устроена таким образом, что важные вещи куда-то улетучиваются, остается только разный смешной мусор… Очень хорошо помню, как на следующий день после нашего приезда в Иерусалим, после крутой ночной пьянки с раннего утра в нашу квартиру ввалился Саша Окунь и заорал: «Вставайте, лентяи! Голгофа работает до двенадцати!»

Игорь Губерман живет в Израиле без малого тридцать лет. Но его творчество, как поэтическое, так и прозаическое, неотделимо от сегодняшней России, ибо произрастает корнями из живого, «уличного» русского языка, многотрудных поисков российской интеллигенции, из самых недр российского общества, мучительно, часто безуспешно, пытающегося обрести достоинство и память.

Дина Рубина так много рассказывала о себе в своих повестях и романах — во всяком случае, от «первого лица» своих героинь, — что все факты ее биографии окончательно перепутались в головах читателей.

«Сердцевина наша, то, что составляет квинтэссенцию личности, произрастает из детства, из семьи, из непосредственного „чувства жизни“… Это самое интересное, что в человеке есть. Остальное — изделия головного производства», — справедливо замечает писательница. Что же было на самом деле?..

Она родилась в Ташкенте, как прежде говорили, в интеллигентной семье. В столицу советского Узбекистана ее мама попала в военные годы после эвакуации с Украины. Поступила в университет на исторический факультет. Отец, харьковчанин, вернулся с фронта лейтенантом и приехал в Ташкент к эвакуированным родителям. Он поступил в художественное училище, где историю преподавала его ровесница, совсем еще юная девушка… Так познакомились ее родители.

Рубина часто пишет о бытовой тесноте, которая сопутствовала жизни ее героинь. В этом, несомненно, отражены ее личные впечатления о юности и молодости: вечно без своего угла в маленьких квартирах.

«Всю жизнь я жила в стесненных жилищных обстоятельствах, — пишет она в повести „Камера наезжает“ (1995). — В детстве спала на раскладушке в мастерской отца, среди расставленных повсюду холстов. Один из кошмаров моего детства: по ночам на меня частенько падал, заказанный отцу очередным совхозом, портрет Карла Маркса, неосторожно задетый во сне моей рукой или ногой».

Девочка училась в специальной музыкальной школе при консерватории по классу фортепиано и занималась музыкой по нескольку часов в день. Ее путь, казалось, был прям и беззаботен: после школы она поступила в консерваторию, потом работала педагогом по музыке в Институте культуры. Но это только казалось…

Ее первый рассказ был напечатан в популярнейшем журнале «Юность», когда Дине исполнилось 16 лет. Потом она долго называла себя «старым молодым писателем». Рассказ «Беспокойная натура» был опубликован в разделе «Зеленая лампа», где обычно печатались «легкие» тексты с «юмористическим уклоном». Редактором отдела в ту пору был Виктор Славкин, которого многие помнят по популярной телепередаче «Старая квартира». Это он заметил юное дарование, и как тогда говорили, дал ему путевку в жизнь. Небольшие симпатичные рассказы, опубликованные фантастическим тиражом три миллиона (!) экземпляров да еще с портретом автора, сделали ташкентскую школьницу популярной на всю страну.

«Все моряки военно-морского флота листали журнал „Юность“, многие заключенные советских тюрем прямо из-за решетки делали мне предложение руки и сердца. Я как-то сразу стала лицом известным», — рассказывала Дина Рубина в одном из своих интервью.

А когда по почте ей неожиданно пришел гонорар в 98 рублей (вспомним: зарплата 120 рублей считалась нормальной у врачей и учителей!), тут уж и родители, прежде скептически относившиеся к увлечению дочери, поняли всю серьезность ее занятий. Юная Рубина стала регулярно публиковаться в «Юности». «Толстые» журналы приметили ее значительно позже, уже после отъезда в Израиль.

А пока она пыталась заработать на кооперативную квартиру в Ташкенте с помощью переводов узбекских писателей и даже сочинила пьесу для театра музыкальной комедии. Да тут, кстати, на Узбекфильме решили снимать картину под названием «Наш внук работает в милиции» (1984) по ее повести «Завтра, как обычно».

Во время съемок картины Рубина познакомилась со своим будущим мужем, художником Борисом Карафеловым и вскоре переехала в Москву. В те годы она вела обычную жизнь московских литераторов конца эпохи застоя: радиоспектакли, журналы, ЦДЛ, встречи с читателями.

В 1990 году семья переезжает на Обетованную землю.

«Все, что я ни делала в Израиле, — рассказывала Рубина, — немного служила, много писала, выступала, жила на „оккупированных территориях“, ездила под пулями, получала литературные премии, издавала книгу за книгой и в Иерусалиме, и в Москве… — все это описано, описано, описано…» Главное, несмотря на невероятные трудности, связанные с переменной места жительства, она вскоре приступила к серьезной литературной работе.

В России, между тем, наступила новая эпоха. Книги перестали быть дефицитом. Наоборот, магазины ломились от многочисленных изданий, в том числе и первоклассных авторов, которых прежде не печатали.

Читатели вспомнили о Рубиной, когда в одном из «толстых» журналов за 1993 год была опубликована повесть «Во вратах Твоих», написанная на богатом материале первых израильских впечатлений. И слепому стало ясно, что талант писательницы обрел второе дыхание и далеко ушел за рамки симпатичного дарования, вскормленного популярным молодежным журналом.

Новые публикации в российской периодике и особенно роман «Вот идет Мессия!..» свидетельствовали о значительном продвижении Рубиной на пути освоения израильской реальности. В России роман был принят как откровение. Яркие описания Тель-Авива, Иерусалима, еврейских поселений на «территориях» оказались близкими обнадеженной, но уже начавшей разочаровываться интеллигенции, тем более что наблюдения автора были точны, выводы нетривиальны, перспектива захватывающая.

…А жанр карнавального действа, столь полюбившийся Рубиной впоследствии, не должен никого вводить в заблуждение. Это всего лишь удачно найденный контекст для серьезного разговора.

Конечно, главное в творчестве Дины Рубиной — романы и повести, более или менее объемные произведения, принесшие ей громкую литературную известность. «Вот идет Мессия!..», «Последний кабан из лесов Понтеведра»(1998), «Высокая вода венецианцев» (1999), «Синдикат» и «На солнечной стороне улицы», не говоря уже о последних романах писателя — это как раз те книги, о которых больше всего говорят читатели, пишет пресса, спорят критики.

Тем не менее, к жанру коротких рассказов Дина Рубина всегда обращалась с неизменной регулярностью. Неожиданно, часто загадочно, на фоне больших романов выглядят крошечные, в три-четыре странички, истории из книги «Несколько торопливых слов о любви» (2003), чаще всего с несчастным, иногда трагическим финалом, туманящие глаза и отдающие болью в сердце. Например, первая новелла цикла — «Область слепящего света» — повествует о внезапной встрече двух немолодых уже людей, которая нежданно-негаданно перерастает в страстную любовь, вдруг прерванную взрывом самолета, следующего рейсом «Тель-Авив — Новосибирск». Реальная катастрофа, случившаяся в начале 2000-х над Черным морем.

Игра Дины Рубиной со временем обретает в новеллах «двойное дно»: импульс памяти, внезапный и необязательный, рождает воспоминание о происшедшем некогда событии, последствия которого тянутся через годы. Иногда действие укладывается в несколько мгновений, иногда растягивается на целую жизнь, но что длится дольше — миг или вечность, — понять невозможно.

Новелла «Гобелен» — повесть о памяти: случайно увиденный фрагмент театральной декорации всколыхнул воспоминания героини о ее детстве и юности, пережитых еще раз завораживающе выпукло и ярко. Но, оказывается, что деталь домашнего быта — гобелен с пустяшными, в сущности, оленями, — ставший в детском воображении некой моделью идеальной жизни, буквально никак не задел ее дочь, росшую, казалось бы, в тех же условиях и в том же интерьере.

Совсем уж незначительный эпизод — фотография для интервью в глянцевом журнале к юбилейной дате — стал сюжетом истории, рассказанной в новелле «Шарфик», явно автобиографической, о чем свидетельствует известное фото Дины Рубиной в черной широкополой шляпе, одно время кочевавшее из книги в книгу. Из банальной бытовой истории новелла вырастает в притчу о мастерстве и мастерах, обремененных вроде бы ничем не обоснованным умением делать свое дело лучше других. А вот «Двое на крыше» — трагический сюжет о любви и смерти, — воспоминание из детства автора; впоследствии в слегка измененном виде эта новелла войдет в роман «На солнечной стороне улицы».

Суть книги Рубиной, кажется, можно было бы определить парой фраз, сказанных пациенткой родильного отделения Подольской областной больницы Надей: «Живешь ты, живешь, очумеешь от этой говенной жизни, запаршивеешь душой, думаешь, что никакой любви нет… А она, девочки, есть! Надо только затаиться, ждать и не рыпаться…»

К сожалению, нехитрый рецепт товароведа Нади имеет и обратную сторону: дождавшемуся отнюдь не гарантировано вечное счастье. Это подтверждают две истории, рассказанные автором в последней новелле сборника «Такая долгая жизнь», они замыкают круг любовной ворожбы и заклинаний трагической развязкой.

Важным жанровым направлением творчества Рубиной стали «монологи» от лица «лирического героя», которого окружающие именуют Диной, с участием реальных мужа Бориса и дочери Евы, часто и других вполне осязаемых личностей, взятых прямо из окружающей жизни. В прежние годы без таких былей и «баек» регулярно концертирующему на разных континентах автору было не обойтись. В сборнике «Несколько торопливых слов о любви» такие монологи представлены в разделе «Ручная кладь». Все они написаны с блеском, хотя внешне принадлежат к «разговорному жанру».

Еще один жанровый пласт в книгах Рубиной, пожалуй, легче всего определить как путевые очерки, хотя, в сущности, это не очерки, а настоящие повести, просто привязанные к дороге, — под тем или иным предлогом они включены во многие сборники писательницы. Более того, однажды они сложились в особую книгу «Холодная весна в Провансе» (2005). Эти произведения — отнюдь не случайные птицы, невесть откуда залетевшие на ее творческие поля: семья часто путешествует, и дорога для них — не праздное созерцание красот, а вполне осмысленная часть жизненного пути, требующая, помимо тщательной предварительной подготовки, еще и своеобразных творческих отчетов перед читателями.

Впервые я увидел Дину Рубину «живьем» в 1992 году на писательском семинаре, который проходил в одном из образцовых кибуцев Израиля. Она приехала на машине вместе с мужем Борисом и несколькими друзьями, как мне показалось тогда — «со свитой», и, судя по всему, не собиралась задерживаться там надолго. Отбыв час-другой на какой-то «проходной» лекции, вся компания, как водится, разом поднялась и отправилась на воздух, а вскоре удалилась совсем. Матовая смуглая кожа лица, черные вьющиеся волосы очень шли Дине; пожалуй, ее можно было бы назвать красавицей, если бы не огромные, печальные, очень усталые глаза с обрамляющими их темными кругами и улыбка, грустная и как бы через силу. Солнце садилось. И голова ее вместе с пышной прической на мгновение перегородила в дверном проеме заходящее солнце, так что возникло ощущение мимолетного солнечного затмения. Я заметил, что это произвело впечатление не только на меня одного.

Второй раз я повстречался с Диной в редакции еженедельника «Пятница», приложения к тель-авивской газете «Наша страна», возникшей еще в семидесятые годы, но тогда, в начале девяностых, стремительно теряющей популярность под напором многочисленных новоявленных конкурентов. Я отправился «на поклон к мэтру» в самые первые месяцы своей жизни в Израиле в безумной надежде пристроить свои «перестроечные» опусы для публикации в местной периодике. Помню, шел очень долго мимо каких-то унылых полутрущобных строений неподалеку от старой «тахана мерказит» — центральной автобусной станции. Долго искал нужные двери. Дина сидела в каком-то странном отсеке среди перегородок, приняла меня вежливо, но слегка отстраненно, впрочем, рукописи приняла и обещала вскоре прочесть.

В романе «Вот идет Мессия!..» Дина так описывает место нашей первой встречи: «Редакция… обреталась в шестнадцати метровой комнате, снятой на одной из самых грязных улочек, в самом дешевом районе южного Тель-Авива. Это обшарпанное здание в стиле „баухауз“, выстроенное в конце тридцатых, предназначалось для сдачи в наем всевозможным конторам, бюро, мастерским и мелким предприятиям…»

Я позвонил ей примерно через неделю, и Дина сказала, что читателей их газеты вряд ли заинтересуют рассказы о московских сантехниках, бомжах и проститутках, оставшихся в прошлом, которое многие хотели бы забыть. Она посоветовала обратиться в самую бойкую и эпатажную газету той пары, к ее самому бойкому и эпатажному журналисту Виктору Т. В ту пору меня все посылали к Виктору Т., великолепному мастеру, впоследствии сделавшему прекрасную карьеру в США. Вскоре мы и в самом деле встретились, после чего я начал активно печататься в израильской прессе. Но это к слову… Знакомство с Диной состоялось, но в Израиле оно продолжалось только в форме редких встреч на тусовках местных писателей.

Вскоре моя неумолимая судьба позвала меня обратно в Москву, и я на несколько лет практически потерял Дину из виду. Правда, уже в середине девяностых книги Рубиной начали активно завоевывать российского читателя. Однако сама она появилась только в двухтысячном, но уже не столько в качестве писателя, сколько важного чиновника — главы отдела общественных связей солидного международного Агентства, впоследствии известного как Синдикат благодаря ее нашумевшему роману. Именно она пригласила меня на работу координатором по рекламе и информации, а также в качестве постоянного автора газеты «Вестник», которая под руководством Рубиной начала процветать все увеличивая свой тираж.

Дина работала над новой книгой много и тяжело. И это несмотря на многочисленные заботы и обязанности чиновника, на бесконечные командировки, ежедневное присутствие в офисе. Дина рассказала, что свой рабочий день она начинает в пять часов утра… в независимости от того, в котором часу легла накануне, и пишет за столом по несколько часов до начала рабочего дня, несмотря на многочисленные неформальные вечерние встречи, которые часто длятся до глубокой ночи. Из Израиля постоянно приезжали друзья, родственники, коллеги — нескончаемый поток. По утрам мы встречали Дину в офисе, и она всегда была в отличной форме, во всяком случае, так нам казалось…

Григорий Канович — один из самых ярких писателей, пишущих сегодня по-русски.

Его творчество стало важнейшим событием русскоязычной традиции в современной израильской литературе.

И в России, и в Израиле немало писателей пишут на еврейские темы. Но нет среди них никого, кто с такой силой отразил бы внутреннее состояние уходящего местечкового еврейства в первой половине прошлого столетия, в преддверии и после Второй мировой войны, кто так правдиво и беспощадно показал бы непростые, а порой и трагические взаимоотношения евреев галута с окружающей их средой.

Григорий Канович родился в Каунасе в семье портного. «Короткое время я жил в Ярославской области — в 1941 году, — рассказывает Григорий Семенович. Потом нас эвакуировали в Казахстан, в Чимкентскую область. Я ходил в казахскую школу, учил казахский язык, на котором говорил лучше, чем сейчас на иврите. Из приезжих в классе были только двое — одна девочка и я. Девочка была дочерью солдата, погибшего под Москвой, а я был евреем из незнакомой казахам страны — Литвы. Они никак не могли понять, что это такое… Однако большую часть своей жизни я прожил именно в Литве: тринадцать лет до войны в маленьком литовском местечке, а потом в Вильнюсе…»

В 1953 году Канович окончил историко-филологический факультет Вильнюсского университета. К этому времени он уже начал печатать свои произведения. Но известность пришла к писателю после публикации трилогии «Свечи на ветру» (1974–1979). Далее последовали романы, которые хоть и замалчивались критиками, однако стали классикой советской литературы: «Слезы и молитвы дураков» (1983), «Нет рабам рая» (1985), «Козленок за два гроша» (1987).

Одна из важных тем в творчестве Кановича — утверждение самоценности еврейской культуры и еврейских традиций. Бездумный и скоропалительный отказ от них, предательство и забвение завета отцов неминуемо ведут к краху и не только личному, но и к трагедии целого народа. «В одной из моих книг, — рассказывает писатель, — есть слова, которые принадлежат не мне, а моему отцу, светлый ему рай. Он прожил долгую жизнь — девяносто один год. И был очень молчаливым человеком… Но однажды он сказал: „Гриша, я знаю, в чем корень всех наших бед…“ Меня это очень удивило, потому что до сих пор он никогда не говорил об этом. „Вся беда заключается в том, что мы перекаливаем утюг, когда гладим чужие брюки…“»

Долгие годы Кановича практически не издавали в Москве. Лишь в 1990 году после его избрания депутатом Верховного Совета СССР от литовского антикоммунистического блока «Саюдис» его книги стали доступны российскому читателю, издатели наконец-то заинтересовались произведениями «политического деятеля». Впрочем, и прежде, и теперь его творчество полностью свободно от какой бы то ни было политической конъюнктуры. «Мои книги написаны абсолютно искренне. В них нет никакой дани моде. Я отвергаю прибыльное лакейство — это не моя дорога, не мой путь. Я никогда не делал этого раньше и никогда не сделаю впредь».

В 1992 году в Вильнюсе Канович публикует свою книгу «Не отврати лица от смерти». В следующем, 1993 году он уезжает в Израиль, где продолжает много работать. За эти годы в московской периодике появились его новый роман «Парк забытых евреев», несколько повестей и рассказов. Тесные творческие контакты связывают писателя не только с Россией, но и с Литвой, где переводятся на литовский язык его книги, инсценирована повесть «Козленок за два гроша». За заслуги перед культурой Литовской республики Григорий Канович был удостоен высокой государственной награды ордена Гедиминаса III степени.

…По сути дела, все прошедшие годы Канович писал одну и ту же книгу — многотомную сагу о литовском еврействе, переведенную сегодня на более чем полтора десятка языков.

В мае 2014 года «Иерусалимскому журналу» исполнилось 15 лет…

Наряду с книгами Кановича, этот журнал стал еще одним определяющим вектором в русскоязычной литературе Израиля. Вектором, указывающим направление движения, и линией, маркирующей уровень творческого умения писателей.

Вообще полтора десятилетия для современного израильского периодического издания возраст почтенный, во всяком случае, зрелый, о чем со всей очевидностью свидетельствуют 47 полновесных журнальных книжек, вышедших за это время. Факт остается фактом: «Журнал современной израильской литературы на русском языке» занял свое место во всемирном русскоязычном культурном пространстве во многих странах и континентах.

Прежде считалось, что «толстый» журнал — чисто русский феномен, этакий особенный литературно-издательский жанр, присущий едва ли не исключительно художественному сознанию российской интеллигенции. Поэтому становление такого журнала в Израиле чрезвычайно симптоматично: значительный массив произведений русскоязычных писателей высокого уровня перерос в новое качественное состояние устойчивой корпоративности.

Понятно, что «толстый» журнал — это не только его объем, то есть формат и количество страниц, но, прежде всего, концептуальное видение литературного процесса. В Израиле выходит немало периодических изданий, у которых журнальные книжки едва ли не толще, чем у «Иерусалимского журнала», но настоящих «толстых» журналов, кажется, больше нет.

В то же время «ИЖ» — именно израильский литературный журнал, который только и мог родиться на каменистой почве Восточного Средиземноморья посреди миллионной «русской» алии, почти сплошь обремененной высшим образованием и гуманитарным направлением ума. Во всю ширь издания вольно раскинулся вечный город Иерусалим. Обычно унылые названия традиционных рубрик — поэзия, проза, публицистика, мемуары — представлены в виде топографических указателей. Читатели вслед за авторами входят в этот литературный край через Яффские ворота с запада, из Тель-Авива и других городов «центра» страны, через Шхемские ворота — с севера, из Галилеи, Цфата или Хайфы, и Сионские — с юга, из Беер-Шевы и Негева. Путешествуют по Американской колонии, Русскому подворью, Немецкому или Венгерскому кварталам — районам, которые соответствуют странам, где живут авторы журнала. Внимают стихам известных бардов в Парке Сакер: там проходят иерусалимские фестивали авторской песни. Знакомятся с читательскими откликами на главпочтамте по адресу Яффо 23. Любуются работами художников на Улице Бецалель. Читают детям истории с Улицы Корчака. Всматриваются в литературные экзерсисы с Подзорной горы (или горы Наблюдателей), откуда еще в библейские времена фиксировали рождение новой луны…

Но такая, с позволения сказать, иерусалимоцентричность журнала вовсе не отменяет его открытости и даже распахнутости всему талантливому, что создается на бескрайних просторах русскоязычной литературы за рубежами Израиля, его причастности тому, что один из авторов журнала на давней московской презентации назвал «дыханием мира». На страницах «ИЖ» мы встречаем авторов, живущих в разных концах нашей основательно скукожившейся за последние десятилетия планеты, а представительства журнала, согласно «выходным данным», расположены не только в Москве и Новосибирске, но и в Париже и Будапеште, Торонто и Нью-Йорке, Чикаго и Бостоне.

Оставаясь журналом израильским, «Иерусалимский журнал», по словам поэта Дмитрия Сухарева, «не стал отдельным хутором»; литературная жизнь России находит в зеркале его страниц самобытное, но вполне адекватное отражение и не только в отделе, который в соответствии с иерусалимской топонимикой носит знаковое название «Русское подворье». На самом деле такая ориентация «на большого северного соседа» выглядит вполне естественно: нормальный литературный журнал не может игнорировать интересов своих читателей.

Литературные вечера «Иерусалимского журнала» в Москве всегда вызывают ощущение праздника. Обычно среди ведущих — кроме главного редактора Игоря Бяльского, почитаемые в Москве и Израиле Юлий Ким, Дина Рубина, Игорь Губерман, Дмитрий Сухарев. Запомнился в этой роли и рано ушедший из жизни Асар Эппель. А уж об участии в этих вечерах авторов разных номеров журнала и говорить нечего. Вспоминаю «навкидку»: писатель Марк Харитонов, поэт Юрий Ряшенцев, композитор Владимир Дашкевич, барды Виктор Берковский и Дмитрий Богданов… Вообще журнал весьма дружен с авторской песней, вероятно, благодаря присутствию в редколлегии Юлия Кима, а среди наиболее значимых авторов — Дмитрия Сухарева.

Наугад перелистываем подшивку журнала…

13 номер (2002) полон неожиданностей… И главная, пожалуй — повесть Григория Кановича «Вера Ильинична». Все минувшие годы творчество писателя было крепко связано с трагической судьбой литовского еврейства в годы Катастрофы. Кажется, впервые в большом художественном произведении он обращается к реалиям современного Израиля и делает это столь мастерски, столь выразительно и, вместе с тем, так по-человечески трогательно, как может только писатель огромного трагического дарования.

Еще один сюрприз — «Гарики из Атлантиды» Игоря Губермана: целая коллекция «гариков» 70-х годов, некогда утерянных, но счастливо и неожиданно обретенных лет через десять после распада советской империи. А сама «история их обретения» — захватывающее повествование, которое, конечно же, по достоинству оценили любители губермановской прозы.

Следующий сюрприз: три истории из цикла «Ручная кладь» Дины Рубиной. Их можно было бы принять за обычные путевые заметки, если бы не особенное мастерство перевоплощения, присущее писателю, а главное, глубокий подтекст то умело спрятанный, то намеренно демонстрируемый сквозь праздные, казалось бы, прогулки по Праге или Амстердаму.

К слову, эти три писателя Григорий Канович, Игорь Губерман и Дина Рубина являются постоянными авторами «Иерусалимского журнала». Особенное внимание редакции к их творчеству понятно: они больше других востребованы публикой, читающей по-русски. И в то же время важным направлением в редакционной политике едва ли не с первого номера журнала стали публикации переводов значительных израильских писателей, пишущих на иврите. Так в «ИЖ» № 13 напечатан рассказ патриарха израильской литературы Ицхака Орена «Лик за око, или ничто за нечто» в переводе Светланы Шенбрунн, которая много делает для популяризации ивритской литературы, в том числе и благодаря публикациям своих переводов в «Иерусалимском журнале».

Израильская классическая поэзия прошлого века представлена стихотворениями Ури Цви Гринберга в переводах Бориса Камянова, Веры Горт и других.

О пристальном внимании редакции «Иерусалимского журнала» к лучшим образцам российской поэзии свидетельствует небольшая подборка прежде не публиковавшихся стихов Давида Самойлова.

19-й номер «Иерусалимского журнала» (2005) даже «при поверхностном осмотре» содержит несколько не вполне заурядных литературных событий. И первое из них — публикация нового романа Алекса Тарна «Иона». Впрочем, Алекс Тарн — это разговор особый, и мы еще вернемся к нему…

Среди особенно интересных тем этой журнальной книжки стоит обратить внимание на подборку материалов, посвященных безвременно ушедшей российской поэтессе Татьяне Бек. Память об этом замечательном человеке вдохновила нескольких поэтов: особенно выделяются своим искренним чувством стихи иерусалимской поэтессы Зинаиды Палвановой и молодой москвички Екатерины Березовской, еще школьницей занимавшейся в мастер-классе Татьяны Бек. Очень интересны небольшие мемориальные заметки Дмитрия Сухарева и Тамары Жирмунской, эссе Ирины Скуридиной и интервью покойной поэтессы, нигде прежде не публиковавшееся.

Значительное место занимают здесь произведения израильских авторов, пишущих на иврите. Непременно стоит прочесть подборку материалов классика современной израильской литературы Ури Цви Гринберга, а также симпатичный рассказ Дана Орьяна в переводе Светланы Шенбрунн «Волшебная палочка Тома».

Презентация 22 и 23 номеров «Иерусалимского журнала» (2006) в Доме журналистов была приурочена к Московской международной книжной выставке-ярмарке. Запомнились стихи израильского классика Иегуды Амихая в переводе Андрея Графова, роман Алекса Тарна «Пепел». Мы уже говорили о регулярном появлении в иерусалимской компании Асара Эппеля. В номере 23 журнала были опубликованы работы молодых членов литературной студии, которой он руководил в Москве.

«Иерусалимский журнал» — лишь часть значительного международного культурного проекта — творческого объединения «Иерусалимская антология», в сферу интересов которого входит и издательская деятельность. В «Библиотеке Иерусалимского журнала» в свое время вышли в свет книги Дины Рубиной, Юлия Кима, Игоря Губермана, Дмитрия Сухарева, великолепный альбом поэта Елены Аксельрод и художника Михаила Яхилевича «Стена в пустыне», три поэтические книжки Ильи Бокштейна, классика так называемого «бронзового авангарда», и многое другое.

Создатель и бессменный главный редактор «Иерусаимского журнала» — Игорь Бяльский… О журнальных редакторах не принято долго распространяться. Плод его деятельности — сам журнал, и он на виду у всех. Но дело в том, что Бяльский еще и замечательный поэт.

Насколько — замечательный?

Я не склонен выстраивать поэтов по ранжиру, от этого бессмысленного занятия предостерегал еще Юрий Левитанский. Скажу только, что стихи Бяльского мне особенно близки. В моей библиотеке хранится его книга «На свободную тему» (1996), я перечитываю ее время от времени, и порой у меня возникает ощущение некоей особенной связи с этим поэтом, живущим в тысячах километрах от меня.

Меня поразила небольшая подборка его стихов «Монологи» в «ИЖ» № 47, где он пишет о знаменитых библейских персонажах Ицхаке, Ривке, Иакове, Эсаве как о кровно близких родственниках, членах своей семьи, с неподражаемым юмором. Причем ему совершенно удалось избежать сентиментальной пошлости и, тем более, амикошонства.

Кончается подборка так…

Об Алексе Тарне я впервые узнал в 2003 году: в № 14–15 «Иерусалимского журнала» была опубликована его статья «Сумерки идеологий» — полупамфлет-полуэссе из серии «не могу молчать!» В следующем 16 номере того же 2003 года в «ИЖ» напечатали роман Тарна под чудовищным для беллетристического сочинения названием «Протоколы сионских мудрецов» — заголовком, казалось, нелепым, зато весьма эпатажным и, как выяснилось в последствии, абсолютно точном. Так перед читателями появилось новое имя серьезного израильского писателя. До него никто, может быть, только за исключением Дины Рубиной, с такой жесткой убедительностью не отражал в прозе реалии современного израильского общества с позиции русскоязычной общины страны.

В то время об Алексее Тарновицком, репатрианте из Питера 1989 года, было известно немного. Живет в Самарии, в поселении Бейт-Арье, работает техником по счетным машинам, пишет стихи… И это, пожалуй, все, что в ту пору мне удалось о нем узнать. Вскоре, в 2004-м, роман «Протоколы сионских мудрецов» вышел в Москве отдельной книгой в издательстве «Гешарим/Мосты культуры». И в том же году — роман «Квазимодо». О Тарне заговорили всерьез. Кто-то, кажется, Асар Эппель, тогда сказал, что Тарн обладает редким даром: каким-то непонятным образом совмещать в одной книге и чтение, и чтиво.

В 2006 году Алекс Тарн выступал в Домжуре на презентации «Иерусалимского журнала», в очередном номере которого опубликован новый роман писателя «Пепел», посвященный трудной для Израиля теме Холокоста и неоднозначно принятый критиками и некоторыми читателями. «Пепел» — вторая книга из так называемой «Берлиады», цикле авантюрных романов об израильском суперагенте Берле…

В номере 24 «Иерусалимского журнала» (2007) вышла повесть «Дом», о Кельнском кафедральном соборе и, по словам автора, о «долгой мучительной связи с иудейством, лежащей в основе западной цивилизации». В дальнейшем Алекс Тарн чуть ли не каждый год публиковал новый роман в «Иерусалимском журнале»: «Записки кукловода» (№ 27, 2008), «Летит, летит ракета» (№ 30, 2009), «Последний Каин» (№ 34, 2010), «В поисках утраченного героя» (№ 36, 2011), «О-О» (№ 41, 2012), «Хайм» (№ 45, 2013).

Роман Тарна «Иона» был напечатан в 19-м номере «Иерусалимского журнала». Уже само заглавие вполне определенно «отсылает» читателей к Книге пророка Ионы, маленькому шедевру сакральной мудрости, может быть, одной из самых загадочных историй в библейском каноне. И в самом деле, Иона из романа Тарна, подобно своему знаменитому «классическому» тезке, пытается уйти от неизбежности своего предназначения, но затем, поняв, что «высшие инстанции» никаких отговорок не примут, вынужден сделать нелегкий выбор.

«Каждый человек приходит в этот мир во имя определенной цели; а иначе — зачем ему приходить? Как правило, эта цель не ясна ему самому, и многих это мучает в течение всей их жизни, — рассказывает российскому „репатрианту“ Ионе Кагану израильский раввин Менахем. — …Он обычно не настаивает на своем, оставляя выбор в наших руках. Но иногда Хозяин не столь снисходителен. Иногда ему отчего-то важно, чтобы данный конкретный Иона совершил данное конкретное действие. И тогда Он объясняет Ионе его задачу сначала почти неуловимыми намеками, затем более явными знаками, а если потребуется, то и прямым однозначным указанием».

Почти через три тысячи лет после библейского Ионы техник Иона Каган в составе группы телевизионщиков отправляется в Ниневию, ныне Мосул, в бушующий войной Ирак, где правит бал сатанинская секта йезидов. Главы романа маркированы названиями городов на пути перемещения Ионы из Израиля в Ассирию — Лахиш, Харран, Лалеш… Пересказать содержание и даже просто фабулу романа нет никакой возможности, он сплошь состоит из неожиданных поворотов, часто нелогичных, иногда, казалось бы, просто нелепых. Закамуфлированная под авантюрный сюжет книга Тарна — нелегкое чтение; тому, кто захочет понять ее, придется сопереживать его героям, и они воистину достойны восхищения, ненависти, презрения, часто и того, и другого, и третьего одновременно. Тарна нельзя читать с отстраненным пристрастием, его надо принимать всего, как есть, или уж закрыть книгу на второй странице и с чистой совестью перейти к Паоло Куэльо, Дену Брауну и Александре Марининой.

И все-таки, о чем же роман Алеса Тарна?

О самых простых, очевидных и потому совершенно не достижимых для большинства человечества вещах… Например, о том, что надо жить по правилам. А если «нет никаких правил», то остается «лишь безнадежный сатанинский беспредел, лишь слепые случайные взмахи меча, косящего правых и виноватых без смысла и без разбора…»

О том, «что есть черное и белое, добро и зло, что они всегда различимы, всегда понятно — где и что…» Альтернативная точка зрения у сатанистов-йезидов: «Нет у них зла и нет добра… Сегодня, к примеру, убивать — плохо, а завтра может быть — хорошо. Нет никаких заранее определенных правил. Есть шейх, который всем рассказывает, что на нынешний день — зло, а что — добро».

И еще о том, что древняя (любая!) история остается актуальной по сей день. Мы-то думаем, что история — это «что-то ужасно далекое, как с другой планеты, камни пыльные, раскопки, клинопись… короче — не про нас. А это про нас… Это та же Ниневия, змеиное гнездо, проклятое место. И главное, люди те же… они почти не изменились».

С писателем Даниилом Клугером, физиком по образованию, автором нескольких книг детективов и фантастики, а также баллад, которые он исполняет по гитару, мы встречались в 2007 году в Москве на Международной книжной выставке-ярмарке. Он рассказывал тогда о своем новом романе, в котором представлена «подлинная история Исаака де Порто», служившего в элитных королевских войсках Людовика XIII под именем Портос. Писатель пояснил, что рассказ этот о жизни потомка испанских марранов, который стал прототипом одного из героев великого романа Александра Дюма.

Тогда в Москве Даниил Клугер представил свою книгу «Последний выход Шейлока» (М.: «Текст», 2006) — эмоционально напряженный, весьма мрачный роман, написанный в жанре классического детектива.

Книга не оставляла сомнений, что ее автор — настоящий мастер.

Профессиональный сыщик Шимон Холберг и врач Иона Вайсфельд расследуют, казалось бы, безнадежное дело о двойном убийстве, совершенном при загадочных обстоятельствах. Как видим, даже имена участников событий намекают на популярных героев Конан Дойла Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Сюжет построен по всем канонам детективной интриги — с поисками орудия убийства, опросом свидетелей, захватывающей слежкой, неожиданными умозаключениями. Кроме сыщиков, полицейского и доктора, в центре повествования оказывается и жертва — талантливый режиссер Макс Ландау, создатель яркого спектакля по пьесе Шекспира «Венецианский купец».

Впрочем, подобный роман, вероятно, обречен был бы остаться в числе добротной, но вполне заурядной книжной продукции, если бы не одно потрясающее обстоятельство: действие происходит в нацистском концлагере Брокенвальд, который герои с жестокой иронией называют «арийским раем для евреев». Историческим фоном повествования стала трагедия единственного в своем роде гетто Терезин, хорошо известного благодаря трудам израильской писательницы Елены Макаровой. Брокенвальд и в самом деле разительно отличался от «обычных» лагерей уничтожения: люди жили там не в бараках, а в домах, хоть и полуразрушенных, ходили по обычным улицам, а не по бетонированным дорожкам… В этом «раю» были даже кафе, театр и (о, ужас!) подпольная иешива! Иллюзию «нормальной жизни» непрерывно опровергает «концентрированность» существования, когда и пространство, и время стянуты в жестко ограниченную субстанцию гибельной безысходности. «Жители» Брокенвальда знают, что где-то есть и Освенцим, догадываются, что там происходит в действительности, но предпочитают об этом не думать.

Печать обреченности лежит на всех без исключения героях романа: сыщиках, убийце, вдове убитого, свидетелях. Так или иначе, все они вскоре будут уничтожены, поскольку гетто в Брокенвальде по замыслу нацистов должно быть ликвидировано. «Окончательное решение еврейского вопроса» если и предполагает «рай для евреев», то только на очень короткое время. Даже лагерные юденрат и полиция не станут исключением из общего правила, поскольку служебное рвение, как очень точно заметил Холберг, «не влияет на расовую принадлежность», а посему ретивое начальство гетто, как и все прочие «вредные животные» подлежит истреблению — «не убийству, не казни, а именно уничтожению…»

Эффектная финальная сцена детективного романа с разоблачением убийцы отменяется за не ненадобностью. Вместо нее мы видим как ночной «город» начинают заполнять эсэсовцы, предвещая очень близкий конец.

Начало ликвидации Брокенвальда в финале романа выглядит как символ вселенской трагедии. Недаром последняя ночь гетто рождает страшное пророчество. Арийская утопия — Европа без евреев — возродиться после войны с созданием где-то на краю цивилизованного мира страны-гетто, куда будут приезжать оставшиеся в живых евреи и «будут счастливы, как до поры до времени были счастливы обитатели Брокенвальда». Ее жители будут играть в реальность, так же как герои романа играли в детектив… Но и там наступит последняя ночь.

Сбудется ли кошмарная утопия следователя Холберга, или она так и останется очередным апокалипсическим пророчеством фантастов? В значительно степени это зависит и от каждого из нас…

Марк Котлярский — один из самых известных русскоязычных журналистов в Израиле. Его знают поголовно все «русские» израильтяне, да плюс значительная часть ивритоязычного населения, особенно те из них, кого в России сегодня принято называть «политическим классом». Он пишет статьи для печатных и электронных СМИ, ведет теле- и радиопередачи, выступает с лекциями в стране и за рубежом. Долгое время он работал в команде министра иностранных дел Израиля Авигдора Либемана. А еще он пишет стихи, рассказы, пьесы, эссе, редактирует и издает альманахи… В Москве в театре «Малая драматическая труппа», кажется, до сих пор идет его пьеса «Рика и тени».

Когда он все это успевает — понятия не имею.

И при этом Котлярский издал несколько книг в Израиле и России. В начале двухтысячных в Питере вышла его книга, в соавторстве с П. Люкимсоном, «Евреи и секс» (С-Пб., 2005), до сих пор котирующаяся как бестселлер. Потом, в соавторстве с А. Майстровым, — «Еврейская Атлантида. Тайна пропавших колен», (Ростовна-Дону, Феникс, 2008) и другие. В Питере были изданы его путевые заметки и размышления «Путеводная пыль» (Алетейя, 2013). Но, пожалуй, самая яркая среди его книг — сборник новелл и эссе «Непрерывность текста» (С.-Пб., Алетейя, 2011).

Я не очень-то верю в писательский универсализм; конечно, необязательно целый день маяться за письменным столом в трудных размышлениях о судьбах мира, но все же, воля ваша, слово и мысль должны вызреть, отстояться, иначе, кроме жестковатой и кисловатой скороспелки, ничего не соберете. И, каюсь, до выхода в свет этой книги я относился к сочинениям Марка Котлярского не то чтобы с настороженностью, но с некоторой отстраненностью. И был не прав…

Книга «Непрерывность текста» состоит из небольших по объему прозаических произведений разных жанров на самые различные темы, сгруппированные по циклам и, очевидно, написанные в самое разное время. Впрочем, автор не фиксирует дат их написания. Иная из миниатюр кажется простым трепом в компании друзей, а иная — глубоким размышлением о природе человека и его месте на земле. Случается и так: история вроде бы начинается с легкой болтовни, а кончается совершенно неожиданным финалом, бросающим читателя в дрожь.

Не всегда удается сразу нащупать внутреннюю связь, которая позволяет объединять тексты в единый цикл. Что общего, например, в трагедии великого древнеримского поэта («Смерть Катулла») и байке о придурочной девице, не умеющей адекватно сориентироваться в «предлагаемых обстоятельствах» («Малышка Шальфирер»)? Но эта связь есть, и она — не на уровне темы, фабулы, героев, она запрятана где-то в «корневой системе», до которой еще надо добраться, в том случае, разумеется, если читатель решится взяться за этот нелегкий труд. Ирония автора, его туманные полунамеки, подмигивания воображаемым адресатам нисколько не облегчат этой работы, скорее — затруднят.

Возьмем, к примеру, странную полемику четырех «типичных представителей литературной общественности» (так нас учили выражаться в советской школе) о романе Пастернака «Доктор Живаго» («Затеяли сыграть квартет») — спор, в котором никто не собирался искать истину. И именно поэтому, и еще, пожалуй, из-за антуража, простая вроде бы история оборачивается бессмыслицей, небывальщиной. Не зря жанр этой «шутки» автор определил как «фантазию для четырех голосов в белой комнате».

Фантазия, или даже фантасмагория — не случайный гость в книге Котлярского. Вот еще одна «запредельная» история — «Бесноватый» — «новелла-фантазия к 200-летию Н. В. Гоголя». О чем она? Да, о том, как великий русский писатель оказался посреди запутанных виртуальных взаимоотношений благополучного советского классика Николая Тихонова и пропащего изгоя Осипа Мандельштама.

В разделе «Из книги эссе „Стоп-кадр“» Марк Котлярский рассказывает о людях, которые на протяжении его журналистской и литературной карьеры встречались на пути: и всем известные, как теперь принято говорить, медиа-персоны, и просто друзья автора, имена которых ничего не говорят читателям. Очень часто поводом для воспоминаний были обыкновенные старые фотографии, хранящиеся в домашнем архиве.

И вот на свет выплывают сначала зрительные образы, а затем и истории, которые с этими людьми связаны, вернее, осколки истории, особенно прочно засевшие в голове писателя и вдруг оказавшиеся на поверхности. Кажется, будто Котлярский совсем не фильтруют своих ощущений, а пишет то, что приходит на ум. Его оценки порой кажутся пристрастными, иной раз, несправедливыми, но они всегда недвусмысленно отражают его, Марка Котлярского, позицию… И, конечно, писатель имеет на это право. «Я видел их такими, какими они были тогда в момент общения, — говорит он. — Главное, что все они были, были, были…»

Порой автор вздорно требует от своих героев, пусть даже те приехали в Израиль для кратковременного чеса по городам и весям, восторгов достижениями израильского народа. Его раздражают широко закрытые глаза маэстро Спивакова, повторяющего истертые слова про «Иерусалим — город трех религий». Его приводят в оторопь «свежие идеи» Виталия Вульфа о том, что «он принадлежит русской культуре, а еврейская культура его абсолютно не интересует». Его буквально бесит известная фраза Михаила Козакова: «Израиль мне понравился — я себе в Израиле нет» — красивая фраза, за которой «только пустота измельченной, увядшей души». Но в то же время от его пристрастного взгляда не укрылась та особенная серьезность и глубокий интерес, с которым смотрел на Израиль поэт Юрий Левитанский, посетивший страну в последние месяцы своей жизни. «Для меня эта поездка, конечно, больше, чем просто поездка заграницу, она поможет мне кое-что понять в самом себе», — с сочувствием цитирует Котлярский слова замечательного поэта.

(Маленький Израиль! Некоторым историям этой книги я был свидетелем, а иногда и их участником. Более того, кое-какие фотографии, ставшие автору исходными точками воспоминаний, сделаны мной. Но память оставила у меня совсем другие впечатления, не такие, как у Марка Котлярского…)

В финале книги представлены эссе из цикла «Машина времени», где на первый план выходят знаковые фигуры российской культуры: Александр Блок, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Михаил Ромм. И в этом же разделе — путевые очерки журналиста о таких непохожих городах как Стамбул и Цфат… Не знаю, удалось ли кому-нибудь на основании этих коротких заметок составить впечатление о многообразии сюжетов, образов, времен, земель и тем, разместившихся в книге Марка Котлярского.

Как могла сложиться эта книга? Где скрыты «точки соприкосновения» в ее четырехмерном пространстве? Ответ кроется в названии: «Непрерывность текста». В самом деле, в этой странной книге текст не только форма, не только основа, но и полноценный герой повествования. Текст живет по специально придуманным для него законам: серьезничает, хихикает, подмигивает, кривляется.

«Жизнь есть непрерывность текста, написанного заранее, — пишет автор, — и бесполезно заглядывать в оглавление, пытаясь выяснить хотя бы название следующей главы».

Когда в конце девяностых годов я начал работу над своей первой книгой по библейской истории, мне предстояло найти серьезного толкователя библейских текстов с позиции сегодняшнего дня. Это была непростая задача, поскольку требовался квалифицированный специалист, близкий мне в своих воззрениях, в идеале — и по своему воспитанию и образованию. И я нашел… Его звали Борис Берман (1957–1992), преподаватель Университета Бар-Илан в Израиле, автор книги «Библейские смыслы» (М.,1997), собранной уже после смерти автора по его лекциям. К сожалению, «первая книга» обрывается на истории Авраама. Продолжения — второй и последующих книг — мне обнаружить так и не удалось. Именно Борис Берман предоставил мне необходимую дополнительную опору, иначе я просто потерял бы равновесие и ненароком свалился в яму жесткого позитивизма, чего допустить было просто невозможно. Прошло время, и эта роль постепенно перешла к другому автору, годами снабжавшему меня еженедельными толкованиями священных текстов.

Книга Михаила Когана с несколько длинноватым, но зато исчерпывающим названием «Введение в мудрость Торы. Время терять и время находить» («Феникс» Ростов-на-Дону, «Неоглори» Краснодар) вышла в серии «Иудаика» в 2010 году по материалам лекций и семинаров, которые в течение многих лет вел ее автор в еврейской общине (гимайнде, как там говорят) прелестного города Дюссельдорфа.

М. Коган родился в Молдавии, в Ленинграде получил диплом инженера, а в Москве, окончив Театральное училище имени Щукина, — и режиссера драматического театра. Много и успешно ставил спектакли в разных городах России, преподавал в театральных вузах. В Израиль уехал в 1991 году. Как и многим новым репатриантам из СССР, ему пришлось поработать охранником, рабочим сцены, потом, подучившись языку, — экскурсоводом… Но главное, с огромным трудом приходилось отдирать от себя идеологическую заразу прошлого. «Когда коммунисты пришли к власти, — рассказывает М. Коган в своей книге, — и начали строить свое светлое будущее, их главными врагами оказались капиталисты и служители всех религий. …Как взрывали синагогу в моем родном городе, я хорошо помню. Нашим „воспитателям“ довольно легко удалось внушить всем, что религия — удел убогих. Здоровому, образованному человеку она ни к чему. Поэтому вместо уютной синагоги с цветными витражами появился спортивный зал с рингом… Все это нормально укладывалось в рамки моего школьного воспитания. Вот только одного я никак не мог понять: почему вся мировая культура — литература, музыка, живопись — „эксплуатирует“ по существу только две темы — любовь и религию. Особенно, непонятно было с религией — „прибежищем убогих и сирых“!»

Коган начал всерьез интересоваться иудаизмом еще в России, даже успел немного поучиться в московской иешиве, и в Израиль приехал уже соблюдающим традиции иудеем. Но его не оставляла мечта продолжить религиозное образование. И вот преодолев невероятные трудности, и не только языковой барьер, но и ежедневные автобусные путешествия из Бат-Яма в Иерусалим, пятидесятилетний репатриант окончил учебу на раввина и получил диплом — «смиху» и направление на работу в Германию.

Основу книги раввина Михаила Когана составляют его рассказы о недельных главах Торы — 54 очерка по количеству недель в году.

Казалось бы, форма и содержание книги диктуют ее назначение — изучение текста Священного писания евреев, — и это, несомненно, так. Но на самом деле возможности книги куда шире: ее можно читать как занимательную социально-психологическую повесть. Кроме основ иудаизма, любопытный читатель получит много специфических сведений о жизни древнего народа Израиля. Как был устроен Мишкан — передвижной Храм, сопровождавший евреев в их многолетних странствиях по пустыне? Как одевались священники? Какие жертвоприношения приносили? Как проходила перепись населения? Каким образом формировалось «законодательное уложение» — Галаха? Книга поможет читателю понять цели и средства не только великих вождей, таких как Моисей и его брат Аарон, но и бунтарей, вроде Кораха, а также простых людей, имена которых не сохранила библейская традиция. Читатель узнает многое из этнологии и истории, основ Каббалы и еврейской этики, природы и архитектуры древнего и современного Израиля.

При этом о событиях многотысячелетней давности Михаил Коган рассказывает так, будто они произошли совсем недавно, и мы все принимали в них живейшие участие. В то же время перед нами серьезное теософское сочинение, которое неизменно привлекает внимание заинтересованного читателя. Это как раз тот случай, когда книгу с интересом читают, как специалисты в области теории и практики иудаизма, так и люди, только еще делающие первые шаги в изучении традиционных религиозных основ.

Недавняя книга Михаила Когана «Иудейские праздники» (М.:ОЛМА медиа групп, 2015) — великолепное подарочное издание немалого для сегодняшнего дня тиража 3500 экземпляров, рассчитанное на широкий круг читателей разных национальностей, образования и взглядов на жизнь. Она знакомит наших заинтересованных сограждан со всей чредой праздничных дней еврейского календаря во всей полноте и многообразии.

Впрочем, автор видит свою задачу гораздо шире, чем простое перечисление праздников с пространными комментариями. Книгу предваряет обширное Введение, где речь идет об основных принципах еврейской жизни и национального самосознания. Но прежде всего, он рассказывает о фундаментальных понятиях иудаизма: что такое письменная и устная Тора, мидраши, Иерусалимский Храм, галут (изгнание) и геула (возвращение). Автор полагает, что именно «Дорога во многом определяет свойства еврейского народа». Конечно, он имеет в виду далеко не только пространственные перемещения, он говорит о Дороге как способе познания своего назначения в мире, при том, что еврейские праздники — своеобразные вехи на этой Дороге. «В праздниках, — пишет М. Коган, — пространство и время сплелись тугим корабельным канатом, на котором крепятся паруса нашей исторической памяти. Именно они, подобно маятникам, святят нам в тумане современной высокотехнологичной жизни, полной соблазнов и преклонения перед идолами потребления…» По мнению автора, праздник, по самому определению противостоящий будням, в конечном счете, есть возвращение к своей истинной духовной сути. Ведь «слово „хаг“, означающее праздник, имеет отношение к окружности, символизирующей бесконечность». Но еврейский праздник также и часть народной души, выраженной в песнях, танцах, традиционном убранстве и блюдах национальной кухни.

Михаил Коган убедительно показывает, что древняя религия евреев обрела свои животворные формы в ходе повседневной жизни Иерусалимского Храма. И вот перед нами «знойный израильский полдень», многотысячные толпы людей, пришедших из разных концов страны, в огромном внешнем дворе Храма. Жаркий воздух, плотный до осязаемости, пропитан запахами благовоний, свежевыпеченных жертвенных хлебов, мяса жертвенных животных… Так начинается эта замечательная экскурсия, которая словно «машина времени» переносит нас на много веков вспять, помогая почувствовать биение сердца еврейского народа — сквозь толщу тысячелетий.

Внимание читателя наверняка привлекут страницы, рассказывающие о календаре, вроде бы привычном атрибуте интерьера наших квартир, который, однако, М. Коган называет «одним из рукотворных чудес человечества». Почему? Об этом мы узнаем из текста соответствующей главы, где автор увлекательно повествует об устройстве современных календарей, особенностях лунно-солнечного еврейского календаря, месяцах и днях недели, о некоторых важнейших датах истории евреев.

Далее Коган подробно останавливается на каждом из еврейских праздников, не забывая при этом познакомить читателя с историческим контекстом давно ушедших эпох. Таким образом, по его словам, «выстраивается вполне реальный событийный ряд, описывающий историю рождения и становления еврейского народа». В главе «Особые дни в еврейском календаре» автор говорит о важнейших событиях в жизни каждого еврея — брит-миле (обрезании), бар/бат-мицве (совершеннолетии), хупе (свадебной церемонии)… Вроде бы, специальный разговор. Но при этом страстная заинтересованность автора, его погруженность в тему, точное знание деталей не позволяет читателю расслабиться и отложить текст «до лучших времен».

Следует добавить, что книга написана доходчиво, хорошим литературным языком. Она прекрасно проиллюстрирована и содержит 78 репродукций полотен знаменитых художников: Микеланджело, Тициана, Рембрандта, Делакруа, Пуссена, Репина, Левитана, Поленова, Крамского и многих других.

Книга «Иудейские праздники» поможет в решении сразу трех задач: во-первых, на достойном теоретическом уровне познакомит заинтересованного нееврейского читателя с некоторыми фундаментальными проблемами иудаизма; во-вторых, укажет правильные ориентиры евреям, вступающим на путь следования национальной традиции; в-третьих, поможет найти компетентные ответы на вопросы, связанные с историей и культурой еврейского народа.

«Тому, кто стремится к истине, — пишет Михаил Коган, — надо не бояться задавать самые неожиданные вопросы. Может быть, тогда удастся хоть немного приподнять завесу, скрывающую суть всего происходящего с нашей цивилизацией».

Важнейшей фигурой в современной культуре русскоязычного Израиля со всей очевидностью предстает поэтесса Елена Аксельрод. Именно ей повезло с раннего детства стать частью уникальной культурной среды, которой, впрочем, в советское время официально как бы не существовало. Но на самом деле она, эта среда, жила напряженной творческой жизнью, создавая удивительные эстетические и нравственные ценности, о которых немногое было известно так называемой широкой публике.

«Мои герои активностью характера не отличались (за что и наказаны безвестностью), — пишет Е. Аксельрод в предисловии своей книги „Двор на Баррикадной“ (М.: НЛО, 2008) — Они были преступно нечестолюбивы, несребролюбивы. Их искусство отличалось не эффектами, а столь редкой нынче глубиной и гармонией… Все, о ком я пишу, при жизни печатались редко или совсем не печатались, редко или совсем не выставлялись. Может быть, поэтому меня взволновала их нескандальная судьба, их потаенный конфликт со временем и обстоятельствами».

Елена Аксельрод дебютировала в советской литературе конца 50-х — начала 60-х годов как переводчик поэзии и автор детских книжек. В то время так легче было пробиться в литературу с неудобной фамилией и неблагонадежными родственниками. Преодолевая неимоверные издательские препоны, ее первая «взрослая» книга «Окно на север» вышла только в 1976 году, а вторая, «Лодка на снегу», — еще через десять лет, в начале «перестроечной эпохи». Впрочем, в конце 80-х в толстых журналах и модном тогда «Огоньке» стали появляться подборки стихов поэтессы. Казалось, живи и радуйся! Но в 1991 Елена Аксельрод вместе семьей уехала в Израиль и начала новую жизнь.

Я познакомился со стихами поэтессы уже в ее (да и в мою) бытность на Обетованной земле в тамошней периодике и малюсенькой книжечке «Стихи» (Иерусалим, «Гешарим», С-Пб., «Роспринт»; 1992). В начале 2000-х годов в Москве вышла книга «Избранное», в которой Елена Аксельрод предстала не просто «зрелым мастером», а крупным современным поэтом со своим собственным взглядом на могущество поэтического слова и образа.

Выставка «Общая тетрадь. Три поколения семьи Аксельрод», прошедшая в московском Музее частных коллекций, филиале Государственного музея изобразительных искусств им. Пушкина, оставила радостное впечатление от прикосновения к празднику еврейской культуры прошлого и нынешнего веков. В то же время экспозиция выдвинула на повестку дня несколько серьезных тем, достойных обширных статей в специальных изданиях. Ну, например, вопрос о соотношении живописи и поэзии в еврейской культуре… Или — связь художественной традиции восточно-европейского местечка с современным искусством Израиля. Вообще выставка в Москве дала хороший повод взглянуть еще раз на так называемую местечковую культуру — канувший в лету архипелаг еврейской духовности, высшим выражением которой по праву считается творчество великих Марка Шагала и Шолом-Алейхема.

Здесь же — только самые общие впечатления.

В первом разделе выставки представлена живопись замечательного художника прошлого века Меера Аксельрода в сопровождении стихов его брата, идишского поэта Зелика Аксельрода. Это сопоставление не выглядит натянутым. Меер и в самом деле иллюстрировал книги брата, но выставка — это попытка уловить какие-то контекстные параллели, которые сразу не очевидны. И если творчество Меера Аксельрода, в общем, хорошо знакомо публике, то имя его брата почти полностью забыто.

Зелик Аксельрод родился в 1904 году в местечке Молодечно Виленской губернии. Учился в Литературно-художественном институте им. Брюсова в Москве. Активно печатался в идишской периодике, минской и столичной, издал несколько поэтических сборников. Официальная критика упрекала его в буржуазном уклоне и еврейском национализме. З. Аксельрод и в самом деле, как мог, протестовал против произвола, за что и был арестован, а затем и расстрелян в минской тюрьме в 1941 году.

Второй раздел экспозиции представляет живопись внука М. Аксельрода Михаила Яхилевича в соединении со стихами его матери, дочери Меера, Елены Аксельрод.

Известный российский искусствовед Вильям Мейланд пишет: «Театральный художник по образованию и многолетней российской практике в различных театрах Яхилевич после переезда в Израиль во многом сохранил в своем творчестве стремление выстраивать собственно пространство, но теперь полем его деятельности стали не театральные подмостки, а совершенно новая среда Земли Обетованной…»

Живопись его, и в самом деле, по-театральному декоративна и вербальна. Интересно, что у М. Яхилевича и Е. Аксельрод уже был опыт совместного творчества: в 2000 году в Иерусалиме вышла в свет книга «Стена в пустыне», включающая стихи Елены и живописные работы Михаила.

Елена Аксельрод, автор многих поэтических сборников и детских книжек, одна из самых тонких, самых сокровенных, самых акварельных поэтесс русскоязычного Израиля. Ее стихи «полны исконным и неистребимым трагизмом — трагизмом существования человека на земле — трагизмом, преследующим каждого из нас и делающим эфемерным любое благополучие», — пишет Дина Рубина.

Комментируя выставочную экспозицию, Михаил Яхилевич отметил, что «старшему поколению семьи Аксельрод, выходцам из еврейского местечка, выросшим в еврейской культуре, так и не удалось увидеть Израиль». Последующие поколения, принадлежавшие к ассимилированному еврейству, в зрелом возрасте все же прикоснулись к живительной еврейской духовности. Через сто лет…

В 2008 году Елена Аксельрод, автор многих поэтических сборников, издала мемуарное сочинение о весьма прозаических вещах. Устроена книга «Дом на Баррикадной» не просто: в ней несколько пластов, казалось бы, самостоятельных, и читатель должен сделать некоторое усилие, чтобы ощутить гармонию в сложном переплетении судеб и слов, стихов и картин, писем и фотографий. Первая часть состоит из пяти глав и охватывает события от предвоенного детства на тогдашней московской окраине (сейчас это практически центр города) до смерти художника Меера Аксельрода в 1970 году, утраты не только семейной, но — как это понятно сегодня — глобальной, общечеловеческой. Рассказ о мастере ведет не сторонний искусствовед, — об отце говорит человек горячо его любящий, но, в то же время, прекрасно сознающий его важную роль в российской культуре. Автор пишет и о своей матери, идишской писательнице Ривке Рубиной, о родственниках, друзьях семьи и коллегах родителей — писателях, поэтах, художниках. Отдельная глава посвящена дяде Елены, поэту Зелику Аксельроду, уничтоженному в сталинской мясорубке.

Первую часть завершает великолепный альбом репродукций картин и графических работ Меера Аксельрода, сделавший еще более наглядными и неопровержимыми мысли, высказанные автором книги.

Во второй части поэтесса рассказывает о своем непростом вхождении советскую литературную среду, о значительных событиях своей творческой биографии вплоть до отъезда в Израиль. Повествование о простых семейных хлопотах соседствуют с незабываемыми впечатлениями от дружеских контактов со знаковыми литературными фигурами тогдашней культурной жизни. Впрочем, по большей части речь идет о людях, не слишком хорошо известных в «народных массах». Может быть, только имя Арсения Тарковского сегодня на слуху читающей публики из-за его гениального сына, да еще Юлия Даниэля — в связи с известным политическим процессом; в меньшей степени слышны имена Бориса Чичибабина и Льва Копелева. И уж совсем мало вспоминают замечательного поэта Александра Аронова и выдающегося литературоведа Аркадия Белинкова, книгами которого мы зачитывались еще в «тамиздатовском исполнении». В описании встреч и разговоров преобладают авторские интонации почти на уровне интимного шепота, каким говорят только с очень близкими людьми. При этом, когда речь заходит о персонажах, оставивших после себя не слишком добрую память в сердце автора, фразы наполняется остроумными пассажами, лаконичными, но убийственными характеристиками.

Кроме собственно мемуаров, Елена Аксельрод публикует и письма «участников событий», адресованных друг другу, написанных в разное время, по разному поводу, из разных мест. Эти живые строки — необыкновенно важный материал для литературоведов, историков, искусствоведов; но они и нам помогают лучше понять трагическое время, в котором жили и творили эти люди, отыскивая в нем место для обычных человеческих страстей. Игнорируя идеологические стереотипы, через посредство писем мы слышим их немеркнущие голоса…

«Из писем мамы — мне. 2 июля 1965»

«28-го в 5 ч. утра папе стало плохо. Нитроглицерином, горчичником мне боль удалось снять. На 3-й день появилась температура. Приезжие врачи, кот. производят очень солидное впечатление, без всяких анализов определили, к сожалению, микроинфаркт. Субъективное самочувствие у папы отличное. Он говорит, что готов хоть сейчас идти купаться. […] Первой фразой врачей было: „Ого, подзагорел товарищ!“ А вообще нам живется хорошо».

Слышимые голоса дополняют фото из семейного альбома, и вот мы видим их лица, их глаза, как правило, задумчивые и невеселые.

В книге воспоминаний Елены Аксельрод есть и поэтический пласт, казалось бы, совсем неожиданный: стихи, разместившиеся после каждой главы, с общим странноватым названием — «Сквозняки». Таким необычным образом автор «проветривает» свой текст, не давая плотному воздуху минувшей эпохи застаиваться подолгу. Стихи эти написаны в разные годы, но при этом они уверенно соотносятся с только что рассказанным событием и как бы проверяют прозаический текст на прочность с помощью поэтического обобщения.

Около полувека назад в газете «Московский комсомолец» было опубликовано первое стихотворение Палвановой, не столь уж давно в Израиле вышла ее книга стихов «Все та же тайна» (Иерусалим, 2013). Между двумя этими событиями — творческий путь, вместивший более десятка поэтических книг, две страны — СССР и Израиль, а точнее три: поэтессу помнят и в новой России.

Зина Палванова, дочь каракалпака и еврейки, родилась в Мордовии в семье «врагов народа», отбывших срок в печально известном Темлаге. Она выросла за «сотым километром» в Подмосковье, окончила Московский институт народного хозяйства им. Плеханова, публиковалась в российской и израильской периодике — «Новом мире», «Дружбе народов», «Иерусалимском журнале» и многих других. Закончив Высшие литературные курсы при Литературном институте им. Горького в начале 80-х, поэтесса была принята в Союз писателей СССР. В Израиль уехала в 1990-м уже состоявшимся мастером. В последние годы ее литературные вечера в Москве вели такие известные поэты как Римма Козакова, Татьяна Кузовлева, Дмитрий Сухарев.

«Счастье без прикрас» (2002) — третья книга Зинаиды Палвановой. Издана она в Израиле, в серии «Библиотека Иерусалимского журнала»; на обложке — Иерусалим, Иерусалимом полнится и содержание книги; названия стихов говорят сами за себя: «Туман в Эйн-Кереме», «Утро в Иерусалиме», «Иерусалимские холмы». Стихи Палвановой — это поэзия Вечного города, дыхание которого приходит вместе с книгой. Разумеется, Иерусалим — не только дома и улицы, и даже не только Старый город, это еще и среда, пространство…

Любовь Палвановой к Иерусалиму бескорыстна, благодарна и благодатна, ибо мироощущение ее покоится на твердой основе, уподобленной поэтессой двум «перекресткам», единственно способствующих устойчивости литератора в новой реальности.

Разумеется, как и все иерусалимцы, Зинаида Палванова понимает, чувствует, что неземной покой Вечного города призрачен, что в любой момент он может разлететься вдребезги, искрошенный нелюдьми с «Калашниковыми» или «поясами смертников». Это тревожное предчувствие беды она очень точно передает в стихотворении «Йом киппур 2000 года»:

Впрочем, Палванова, кажется, даже не воспринимает иерусалимские образы как содержательную основу книги. И это естественно: мы ведь не замечаем воздуха, которым дышим! В своем коротком предисловии поэтесса пишет, что в сборник включены «стихотворения, объединенные темой встречи и совместной жизни не слишком юных двоих, то есть личной, домашней темой». Она права: книга и в самом деле вышла «домашней», с забавными какими-то фотографиями кошек и, кажется, даже заднего двора на обложке. И дом этот — Иерусалим.

Вспоминаю, как в московском арт-кафе «Билингва» прошла презентация книги Зинаиды Палвановой «Избранное» (2004), российского издательства «Критерион» и израильского — «Скопус». Ее оформил Вениамин Клецель своими лаконичными и выразительными рисунками — художник, с которым поэтесса работает давно и плодотворно. Дизайн книги вообще продуман тщательно. Фото Давида Прейзеля на передней обложке — экспрессивная, тревожащая душу картина: вечернее белесое поле под беспокойным небом, разделенное колеей на двое, на «до и после», как и вся жизнь поэтессы Палвановой, одной из почти миллиона россиян, отправившихся в самом начале 90-х на Землю обетованную.

Стихи в сборнике разделены на пять разновеликих глав по хронологии, и названия их столь значимы, емки и конкретны, что предстают вехами целой жизни: «серебряные лужи» (60-е годы), «любовь одиноких» (70-е), «яблоко от яблони» (80-е), «еще одна жизнь» (90-е), «лиха беда — начало века» (2000–2004). Автор предисловия к книге и ведущий вечера поэт Дмитрий Сухарев назвал лирику Палвановой «тихой»; и в этом определении ненавязчивой тенью промелькнул отголосок давней полемики «шестидесятников»: что значит — «тихая» поэзия? «Голоса она не форсирует, руками не размахивает. Для нее приоритетны оттенки и полутона, ключевые слова здесь — мера, деликатность», — пишет Д. Сухарев.

Все так. Но… Тихий голос поэта звучит непреклонно — в нем стойкость иерусалимцев. Интонация Палвановой завораживает…

Ну какие, черт возьми, стихи можно написать о теракте?

Вот стихотворение «9 августа 2001 года»:

Или вот еще две строки, которые стоят иной книги…

«Это Иерусалим говорит русскими стихами, — сказала в своем выступлении на презентации известная российская поэтесса Татьяна Кузовлева. — Много общего между Москвой и Иерусалимом сегодня… Стихи продолжают души тех, кого мы теряем… Мостик между жизнью и смертью поддерживает Зинин голос».

…Ее голос, который Татьяна Кузовлева назвала врачующим, остался в новом веке таким же чистым и строгим, как и в середине века прошедшего. Искушенная московская публика, собравшаяся в этот вечер в «Билингве», внятно слышала в ее интонациях послание далекого и такого вдруг близкого Иерусалима.

Книга Зинаиды Палвановой «Все та же тайна» (2013), составленная из стихов последних лет, печатавшихся в периодике, а часто и вовсе до сих пор неопубликованных, определяет некоторые особенно важные для поэтессы отрезки пройденного ей пути: «Солнце и туман», «Онемевший дом», «В той стране», «Дорога к внучке», «Часы над бездной» — вот лишь некоторые названия разделов книги. Но Иерусалим, как и прежде, неотделим от поэзии Палвановой. С годами пришла мудрость и, как следствие, осознание себя не просто частью истории великого города, но и «кратким стихом» тварного мира…

В книге «Все та же тайна» есть главное: неразгаданная гармония поэтического творчества, нетривиальные размышления мастера о простых вещах, обещание нового творческого прорыва.

(1924–2017)

Анатолий Алексин ушел из жизни в мае 2017 года в Люксембурге. А родился он без малого 93 года назад, вместив почти целый век из биографии страны — тревоги, трагедии, надежды, сомнения, разочарования…

Алексин — москвич. И, где бы ни жил, всегда оставался москвичом. Не случайно проза его, по преимуществу, городская, московская…

Тираж его произведений перевалил за 100 миллионов экземпляров, изданных на 48 языках. Писатель удостоен многих международных премий, Госпремий СССР и России, включен в Международный Почетный список им. Х. К. Андерсена, что для детского и юношеского писателя свидетельство наивысшего мирового признания.

Впрочем, «детский», «юношеский» — всего лишь условности, свойственные скорее прежним временам с их незыблемым «табелем о рангах». Гораздо лучше звучит меткое высказывание: детский писатель пишет то же, что и взрослый, только лучше. Алексин любил говорить: семейное чтение.

В прежние годы его пьесы с успехом шли во многих театрах страны, по его повестям ставили кинофильмы известные режиссеры. Лет пятнадцать подряд он вел на ЦТ популярную телепередачу «Лица друзей»…

Да, что там говорить — классик.

Начинал Анатолий со стихов, которые писал с детства. В годы войны, работая ответственным секретарем ежедневной газеты гигантской оборонной стройки на Урале, он печатал свои патриотические вирши, пользовавшиеся определенной популярностью среди читателей. А после войны даже сочинил поэму, которую приняли для публикации в одной из центральных газет. Неожиданно прямо перед подписанием номера возникла проблема: фамилия автора, Гоберман, показалась редактору «какой-то немецкой», рождающей нездоровые ассоциации: Борман, Эйхман… Автор припомнил, что его мама, работая в ранней молодости в Одесском драматическом театре, носила псевдоним «Алексина». Да еще в детстве он жил на даче в живописном городке с тем же названием… Так Анатолий Гоберман стал Анатолием Алексиным.

В 1947 году в Москве прошло первое Всероссийское совещание молодых писателей. Алексину повезло: он попал в семинар Маршака и Кассиля. Однако после чтения своих стихов молодой поэт услышал от Самуила Яковлевича свой «смертный приговор»: «А вы чем-нибудь другим не хотите заняться?» Ему, впрочем, удалось прочитать мастерам свой рассказ, вызвавший у них полное одобрение. К счастью, его услышал и случайно зашедший в комнату Паустовский. Это решило судьбу молодого литератора: поэт Алексин стал прозаиком.

«А все свои стихи я… предал огню. Сжег… И это, вероятно, единственное, что сближает мою биографию с гоголевской…», — вспоминал Анатолий Георгиевич.

В девяностые годы были опубликованы вполне достоверные свидетельства о том, что после дела «убийц в белых халатах» Сталин планировал раскрутить новую антиеврейскую кампанию — «дело писателей-сионистов», призванную способствовать «окончательному решению еврейского вопроса» по-советски.

В качестве одной из важных мишеней предстоявшей кампании был выбран Лев Кассиль. В ходе очередного «совещания по детской литературе», проходившего в ЦДРИ, один небезызвестный писатель (автор знаменитых стихов времен Отечественной войны, прозаик и драматург, как его аттестует Алексин) утверждал, что страны Швамбрания и Синегория, придуманные Кассилем в повестях «Кондуит и Швамбрания» и «Дорогие мои мальчишки», не нужны нашим детям… «Разве у них нет любимой Советской Родины?» — восклицал оратор.

Спустя некоторое время в квартире Алексина раздался панический звонок по телефону: «Что вы с Кассилем наделали?! Что сотворили?!» Оказывается, что на последней странице книги отзывов на выставке рисунков английских детей на Кузнецком мосту была обнаружена крупно начертанная надпись: «Вот как рисуют дети в свободном мире! Лев Кассиль, Анатолий Алексин». Нечего и говорить, что за подобную выходку в те времена полагался изрядный срок. Слабым оправданием для писателей явилось даже то, что надпись была сделана посторонней рукой, и даже то, что ни Кассиль, ни Алексин вообще не были на этой выставке.

Вскоре в Союз писателей пришел донос, в котором утверждалось, что Кассиль и Алексин возглавили сионистский центр в советской писательской организации и устроили «травлю русских мастеров слова». Писателей, как и врачей, спасла лишь смерть «вождя народов».

«Ни одного иностранного языка я за всю свою жизнь не осилил», — писал Алексин. Странно слышать такое признание от выпускника индийского отделения Московского института востоковедения, который он окончил в 1950 году…

«Профессор урду и хинди обожал литературные и светские новости, — продолжает писатель. — На экзаменах, вытянув из меня, тогда уже литератора, все известные мне сведения о мастерах слова, об их общественной, личной, а то и интимной жизни, он в благодарность произносил: „Очень любопытно! Спасибо… Пятерка!“ Так я завершил свое высшее образование».

Впрочем, и тут не обошлось без курьеза. Много лет спустя, уже будучи известным писателем, Алексина пригласили на прием по случаю визита в Москву индийского лидера Джавахарлала Неру и его дочери Индиры Ганди. Неожиданно его вызвали к столу президиума, где изрядно подвыпивший Никита Сергеевич во всеуслышание объявляет: «А у нас писатель Анатолий Алексин знает индийский язык!» Алексин оторопел… Он понимал: если Хрущев сказал, что он знает, значит, он обязан знать. К счастью, он вспомнил одну расхожую фразу на урду: «тумко пасанд хе!», аналог английского «ай лов ю», только не в персонифицированном, а в общечеловеческом значении.

Неру в восторге. Хрущев доволен. Аджубей, подбросивший тестю веселенькую идею, хитро подмигивает…

…Перестройка пришла внезапно. А после перестройки что-то еще такое, чему названия не придумали и что, за неимением лучшего определения, до сих пор называют ельцинской эпохой или «лихими девяностыми». Всем стало не до детской литературы… И это еще мягко сказано!

16 апреля 1993 года в Бетховенском зале Большого театра на встречу с президентом России Борисом Ельциным собрались представители творческой интеллигенции страны. Среди собравшихся Белла Ахмадулина, Булат Окуджава, Фазиль Искандер, Михаил Ульянов, Галина Волчек, Марк Захаров, Нонна Мордюкова, Владимир Васильев, Екатерина Максимова и многие другие достойные люди. Встречу открыл писатель Борис Васильев. Первым слово попросил Анатолий Алексин. Обращаясь с трибуны к президенту страны, он сказал: «Борис Николаевич, вы должны гораздо более решительно, нетерпимо относиться к сборищам молодых людей, которые, быть может, внуки тех, кто разгромил фашизм, но у них на лацканах фашистские значки. И в этом участвуют депутаты нашего парламента… Фашизму в любой форме, даже если он только зарождается, при первом же его проявлении мы должны давать бой самый непримиримый».

Отчет об этой встрече интеллигенции с президентом напечатала «Литературная газета», транслировало Центральное телевидение. Выступление Алексина не осталось незамеченным. Регулярно в четыре утра у него в квартире раздавались телефонные звонки с угрозами расправы, с обещаниями «вздернуть на фонаре».

Писатель обратился за помощью в «компетентные органы». Некий влиятельный чиновник ответил ему компетентно: «Не придавайте значения… Ну, звонят! Хулиганят, балуются. Постараемся установить их номера…»

Звонки между тем продолжались. Можно ли привыкнуть к телефонному террору? «Почти невозможно… — отвечает писатель. — И греховно! Привыкая к злу, мы его поощряем».

В 1993 году Анатолий Алексин вместе с супругой Татьяной покинул Россию и поселился в Тель-Авиве.

И надо сказать, отнюдь не затерялся среди тамошней пишущей братии. Да он и не мог бы затеряться. В бурном потоке израильского литературного русскоязычия голос Алексина остался прежним, может быть, не столь уверенным, как раньше, может быть, слегка наивным по нашим сегодняшним меркам, но с искренней привязанностью к прежним дружеским застольям, приятным разговорам, симпатичным мелочам, однако, с твердым намерением говорить с читателями о главном: не следует привыкать ко злу и поощрять его.

«Недавно, совсем недавно он сидел вот здесь, на этом диване… Размышлял о жизни, не сосредотачиваясь на себе. Хотя тяжкое дыхание, словно пробивавшееся сквозь преграду, свидетельствовало о том, что на физическом здоровье своем он был обязан сосредоточиться. Был обязан, но только отмахивался от наших тревог. Быть может, они казались ему чрезмерными, назойливыми… И был обеспокоен судьбою поэзии, интеллигенции, и даже судьбою века, всего человечества… Но не было ни в одной его фразе возвышенной нарочитости… Поздним — и будто позавчерашним! — вечером мы с Юрой вышли на улицу, поймали такси. Обнялись и простились до скорой встречи. Но оказалось, что навсегда…»

Так в своей книге воспоминаний «Перелистывая годы» Анатолий Алексин рассказывает о своей встрече с поэтом Юрием Левитанским, которая состоялась в Тель-Авиве в ноябре 1995 года. В этих нескольких в общем-то скупых строчках писатель удивительно точно выразил очень сложное душевное состояние Левитанского в последние месяцы его жизни. И всего-то потребовалось несколько часов задушевной беседы.

Алексин сам приехал в гостиницу на морском берегу Бат-Яма, по-братски обнял Юрия Давидовича, пригласил его на следующий день в гости. Левитанский ехать не хотел, но, дав обещание, нарушить его не мог, и потому ворчал и сердился: «Конечно, мы с Алексиным давно знакомы, но близки никогда не были. Ехать, по-моему, неудобно. Надо позвонить и отказаться». Разумеется, в назначенный срок он поехал…

Вернувшись в гостиницу поздно вечером, он долго не мог уснуть и все рассказывал, «какой замечательный человек Толя» и «какая чудесная женщина его жена Таня». Он говорил: «Удивительно, что есть еще люди до такой степени способные на сочувствие и соучастие…»

Алексин был избыточно доброжелателен и дружелюбен. Сначала эта «избыточность» удивляла, но со временем, когда ты к ней привыкал и понимал, что это не поза, не притворство, а естественное и вполне искреннее состояние, тогда помимо твоей воли, порой неожиданно, ты открывал и себя навстречу ему. Сначала собеседника смущали комплименты, которые Алексин щедро отпускал знакомым и незнакомым людям, умудряясь даже у заведомого подонка отыскивать привлекательные стороны. Но потом, завороженный его речью, собеседник вдруг как бы включался в светлую ауру алексинского мироощущения и сам старался соответствовать ситуации. В то же время его оценки были чрезвычайно точны и актуальны, но их определенность и выразительность, спрятанные за детским удивлением подслеповатого взгляда, не сразу бросались в глаза.

Книги Алексина очень похожи на него самого, а этот психологический феномен, если вдуматься, далеко не самоочевиден в писательском творчестве. На первый взгляд, его воспоминания «Перелистывая годы» — вполне благодушны, почти наивны. Эту иллюзию умело поддерживает и сам Алексин. Более того, он искренне верит в это. Книга вполне интеллигентная — в том смысле, что в ней напрочь отсутствует какое-либо сведение счетов с коллегами, со знакомыми и незнакомыми людьми. В мемуарной литературе такое, к сожалению, встретишь не часто.

Но когда речь заходит об «антиподах» — сталинских соколах прошлой и нынешней поры, — ни о какой «благости», разумеется, речи нет. Повествование становится ироничным и жестким.

Великолепны детские воспоминания писателя о дачных встречах с «приветливыми и милыми людьми» Николаем Ивановичем Ежовым и Генрихом Григорьевичем Ягодой… Ярко и выпукло звучит в книге другое воспоминание из детства: два публичных выступления мальчика Толи Гобермана с чтением стихов — одно в присутствии поэта Маршака, а другое — наркома Кагановича. Замечательное мастерство контрастного изображения!

Анатолий Алексин пристрастен к своим современникам. А как же иначе! Беспристрастная проза — не более чем учебник по бухучету.

За годы жизни в Израиле Алексин издал в Иерусалиме и Тель-Авиве несколько книг прозы: роман «Сага о Певзнерах» (1995), сборники повестей и рассказов «Смертный грех» (1995) и «Ночной обыск» (1996), уже упомянутую книгу воспоминаний «Перелистывая годы» (1997). А в новом веке, после 2000-го, его книги «вернулись» в Россию: столичное издательство «Терра» переиздало книгу воспоминаний, в Нижнем Новгороде вышел сборник повестей и рассказов и, наконец, — диво дивное по тем еще скудноватым временам! — «Терра» печатает пятитомное собрание, а «Центрополиграф» — и 9-томное. А потом еще и еще… И все это, заметьте, выходит в коммерческих издательствах, жестко соблюдающих «принципы чистогана» и с высокой колокольни плюющих на «старые заслуги» и советскую конъюнктуру!

Впрочем, Алексин и не уходил из российской литературы. Он постоянно говорил об этом не только в публичных выступлениях, но и в своих письмах в Москву: «Не имеет никакого значения, где находится рабочий писательский стол».

Как бы там ни кликушествовали нынешние борцы за чистоту писательских рядов, Алексин продолжает лучшие творческие традиции, выработанные мастерами литературы в советские времена. Он всегда с болью и возмущением говорил о тех, кто «называет „совковой“ литературу той поры, когда творили Твардовский, Трифонов, Василий Гроссман, Окуджава, Астафьев, Искандер, Левитанский, Самойлов, Айтматов, Маршак, Чуковский, такой драматург и прозаик, как Леонид Зорин, такой писатель и защитник прав людских, как Лев Разгон, и Даниил Гранин, и Лев Кассиль, и Маканин, и Битов, и Евтушенко, и Андроников, и Ахмадулина, и Вознесенский, и Домбровский, и Рыбаков, и Борис Васильев, и Олег Чухонцев, и Юрий Казаков, и Александр Володин». И продолжал: «Пусть простят все те мастера, имен которых я не назвал, а таких, к великой радости, еще очень много. Но если это литература „совковая“, тогда литература Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Грибоедова, Тютчева — „николаевская“? Ведь они, гении, тоже творили во времена… диктаторские. Но в том-то и дело, что большая литература никогда не „действовала“ в согласии с реакционными режимами, всегда вопреки им».

Честно говоря, трудно было предположить загодя, что Алексин со своими негромкими книгами вернется к публике XXI века, снова станет востребованным и читаемым. Отсутствие нарочитой дидактики, вопреки расхожему мнению, отнюдь не свойственной лучшим писателям «советского периода», диалогичность рассказа, благодушие, а иногда и наивность автора в его вере в торжество справедливости — все это, как оказалось, непреодолимо манит ностальгирующего читателя, заваленного тошнотворным «трэшем» и глуповатым «фэнтези», еще более бессмысленными и беспощадными, чем матерый соцреализм минувших десятилетий.

Список, представленный Алексиным, каждый, разумеется, волен сократить или дополнить. Однако большинство читателей и почитателей российской литературы, вероятно, все же поставят в нем отдельной строкой имя автора популярнейших книг, на которых выросло не одно поколение россиян: «Мой брат играет на кларнете» и «Безумная Евдокия», «Поздний ребенок» и «Третий в пятом ряду», «Действующие лица и исполнители» и многие другие.

Мудрый Лев Разгон очень точно «очертил» обаяние алексинской прозы: «Анатолий Алексин, как правило, воздерживается от тяжко-окончательной оценки даже тех, кому после его детального нравственного исследования можно было бы поставить диагноз: злокачественно, неизлечимо. Писатель предоставляет право ставить моральные диагнозы читателям, потому что полностью доверяет их умению не только отличать добро от зла, но и устанавливать „степень виновности“». И дело не в том, нужны ли вообще всякие «моральные диагнозы», — для писателей поколения Разгона и Алексина, для их прежних и сегодняшних читателей такого вопроса не существует вовсе. Дело в «полном доверии», абсолютно искреннем, — особенно ценном сегодня, когда читатель успел привыкнуть к тому, что он на самом деле «электорат», что его «держат за лоха» и «вправляют мозги». Поэтому книги Алексина пережили все, что можно было пережить в прошлом веке: разруху, культ, «оттепель», волюнтаризм, «застой», они пережили все передряги 90-х и пришли в новые, как вдруг выяснилось, столь же неуютные времена. И остались с нами.

Осенью 1977 года Александр Фильцер, наконец, осуществил свою давнюю мечту, развесив по стенам своей квартиры в Измаилове два-три десятка картин еврейских художников, что и стало основой едва ли не единственного в Москве постоянно действующего подпольного Музея современного искусства. Казалось, сама судьба распорядилась, чтобы именно Фильцер реализовал этот совершенно безумный проект (конец семидесятых! апофеоз эпохи застоя! раздавленная бульдозерами выставка художников-нонконформистов в Битцевском парке!): среди «женской части» его семьи имелись художники, и даже известный скульптор Хаим (Ефим Исакович) Масбаум приходился ему родственником. Вот он-то и свел начинающего коллекционера с еврейскими мастерами старшего поколения Гершем Ингером, Менделем Горшманом и другими замечательными людьми. Вскоре Фильцер познакомился с художниками Меером Аксельродом, Гершоном Кравцовым и Виктором Элькониным, побывал у Льва Саксонова и Шаи Бронштейна.

«После долгих раздумий, не в первый и не во второй год работы, — пишет Фильцер, — у нас сложились определенные правила формирования музейной коллекции. Идеология нашей интересной, но и опасной затеи сводились к одной короткой фразе: „Ам Исраэль хай“ — „Народ Исраэля жив!“ Мы хотели показывать произведения живущих в Союзе авторов. Если художник считал себя евреем, он мог выставить свои работы. Правда, при непременном условии, что тематика его произведений должна быть еврейской».

Таким образом, Фильцер и его коллеги считали критерием еврейскости происхождение художника (возможно, мнимое: «считал себя евреем»), а также тематику произведения.

Еще проще, по Фильцеру: «Еврейское искусство — это работы еврейских художников на еврейскую тематику».

Фильцер и его окружение определили промежуток времени, который преимущественно должен их интересовать, а также несколько тем и сюжетов, которые можно было бы считать еврейскими в последней четверти XX века после нескольких десятилетий большевистской политики «выжженной земли» по отношению к еврейской культуре:

1) Тора, Талмуд, еврейская традиция и история;

2) народные песни, сказки, вообще, фольклор;

3) иллюстрации к произведениям классиков еврейской литературы на идиш, а также современных писателей на идиш или даже на русском, если они о евреях;

4) еврейские портреты, натюрморты, экслибрисы, театральные декорации, костюмы;

5) все, что связано с Катастрофой…

Фильцер отмечает: почти все, как в изобразительном и прикладном искусстве всех народов. За исключением, Катастрофы, конечно, как феномена, обладающего совершенно определенной спецификой. И еще. «Из изобразительного ряда практически исчез, обычно присутствующий в работах художников предшествующего периода пейзаж. Нет у нас теперь ни шумных базаров, ни маленьких лавочек, ни кривых улочек, ни живописных местечек, ни украшающих их деревянных или каменных батей-кнессет (синагог — Л.Г.). А вместо многолюдных живых общин остались пока еще разбросанные по разным отдаленным окраинам и медленно тонущие в океане времени кладбища».

В измайловскую квартиру-музей Фильцера я попал случайно — в 1989 или 1990 году. Меня пригласил Олег Фирер, художник из Красноярска, картины которого, среди прочих, находились в коллекции музея. Сегодня Олег живет в Израиле и вместе с другими израильскими мастерами участвует в проектах Фильцера. Экспозиция музея произвела на меня заметное впечатление и открыла передо мной проблему, о которой прежде я никогда не задумывался… Впоследствии, уже в середине 90-х, мне пришлось более детально заняться феноменом еврейского изобразительного после знакомства и возникшей дружбой с художником и писателем-эссеистом Славой Полищуком, ныне живущим в Нью-Йорке. И особенно — в период моей работы в «Сохнуте» с Диной Рубиной и ее мужем, замечательным израильским художником Борисом Карафеловым, организаторами нескольких семинаров по проблемам современного изобразительного искусства с участием российских и израильских мастеров и искусствоведов. (Кстати, Слава и Борис по сей день участвуют в проектах Фильцера).

Сохранились мои записи об одном из таких семинаров, который прошел в 2001 году в Москве с участием художников, литераторов и искусствоведов из Израиля и России.

«Существует ли еврейское искусство? И если все-таки существует, то можно ли хотя бы в общих чертах определить контуры этого явления?» — так обозначили организаторы главную тему семинара.

Инициатор проекта Борис Карафелов еще более точно сформулировал суть проблемы: «Обычно, когда мы говорим о какой-то национальной школе, то имеем в виду определенную страну; географические параметры в изобразительном искусстве очень важны: они определяют визуальный ряд, пространственные связи и многое другое. Евреи же долгие века жили среди разных народов. Кроме того, в еврейской традиции всегда существовали ограничения в изображении некоторых объектов. На протяжении XIX и XX веков художники еврейского происхождения активно участвовали в мировом художественном процессе. Можно ли найти в их творчестве нечто, что отличало бы их от других рядом стоящих мастеров? Или вообще не стоит заниматься этими поисками? Марк Шагал, например, бесспорно связан фольклорно с еврейской традицией. Но можно ли его определенно идентифицировать как еврейского художника? Или речь идет о представителе мирового авангарда, вышедшем из еврейской среды? Вообще, что представляет собой национальное искусство сегодня, когда постмодернизм стал явлением всеобщим? И наконец, проблема израильского искусства: в какой мере оно продолжает традиционное еврейское искусство, а в какой находится в контексте общемирового художественного процесса?».

В 2003 году в издательстве «Гешарим/Мосты культуры» вышла книга Гиллеля (Григория) Казовского «Художники Культур-Лиги» с многочисленными иллюстрациями хорошего полиграфического качества и пространным текстом с комментариями на английском и русском языках.

Поскольку само названием «Культур-Лига» мало что говорит сегодняшним читателям, необходимы некоторые разъяснения.

Культур-Лига или Лига еврейской культуры, как она значилась в документах на русском языке, была учреждена в Киеве в 1918 году. Вскоре в составе этой организации, созданной с целью освоения и развития культурного наследия на идише, начали действовать несколько секции — образовательная, издательская, библиотечная, музыкальная, театральная, литературная и художественная. Позднее было открыто еще несколько подразделений — Народный университет, еврейская гимназия, учительская семинария, книжное издательство.

Не трудно догадаться, что начавшаяся на Украине Гражданская война существенно ограничила деятельность Культур-Лиги. Но даже в этих тяжелейших условиях работа продолжалась, главным образом в сфере народного образования, а также в области социальной помощи еврейскому населению.

После установления советской власти ситуация изменилась: теперь большевики контролировали подавляющее большинство в руководстве. В 1920 году в Москве было открыто Центральное бюро Культур-Лиги, которое вскоре стало административным придатком советских органов власти. К 1924 году все образовательные учреждения были подчинены Наркомпросу, остальные расформированы за исключением издательства, просуществовавшего до 1930 года. Надо, однако, отметить, что отделения Культур-Лиги были учреждены в Румынии и Литве. В Польше ее деятельность была особенно активной вплоть до 1925 года, пока Лига не утратила свою самостоятельность.

Организация Художественной секции Культур-Лиги в Киеве в основном завершилась к началу 1919 года. В феврале Киев был занят большевиками, сразу приступившими к централизации структуры управления культурой, в систему которой и была включена Художественная секция. Несмотря на все тяготы Гражданской войны, это было едва ли не самое плодотворное время ее работы. Художники оформляли спектакли театральной студии Культур-Лиги и других еврейских театров Киева, вместе с писателями и поэтами принимали участие в создании и работе Еврейского литературно-художественного клуба, вели занятия с учениками в художественной студии.

В феврале 1920 года в Киеве была открыта выставка Художественной секции с участием Лисицкого, Тышлера и других мастеров. В апреле-мае 1922 года прошла «отчетная выставка» работ учеников художественной студии с участием и некоторых учителей — Шифрина, Эпштейна, Чайкова, последних оставшихся в Лиге отцов-основателей. Остальные подались в Европу или переехали в Москву. В столице к тому времени уже открылась Художественная секция, членами которой стали такие выдающиеся художники, как Шагал, Альтман, Фальк и другие. В марте 1924 года здесь должна была открыться большая выставка, но этого так и не случилось. Уже к началу следующего года секция самоликвидировалась. В Киеве же Художественная секция Культур-Лиги была подчинена Евсекции Отдела народного образования и реорганизована в художественно-промышленную школу, просуществовавшую до конца 20-х годов.

Историк Григорий Казовский приехал в Москву из Иерусалима, где преподает в Еврейском университете. К выходу книги «Художники Культур-Лиги» и визиту ее автора в Москву был приурочен круглый стол «Национальные утопии в культуре авангарда», который прошел в Государственном центре современного искусства «Дом Поленова». Здание, где размещается ГЦСИ, и в самом деле было построено художником В. Д. Поленовым. Однако после революции оно было национализировано и передано Наркомпросу. В 20-е годы здесь размещалось большевистское министерство культуры. В 30-е здание было перестроено под заводской корпус, к временам перестройки сильно обветшало и в результате было передано «авангардистам» во главе с Леонидом Бажановым, известным искусствоведом, человеком влиятельным, в ранние ельцинские времена заместителем министра культуры российского правительства. В «Мансарде», совмещающей конференц-аудиторию и выставочный зал, за действительно круглым столом собрались видные художники, искусствоведы и литераторы Юрий Злотников, Анатолий Кантор, Татьяна Горячева, Леонид Кацис, Евгений Яглом, Владимир Глоцер, издатель Михаил Гринберг, главный редактор израильского журнала «Зеркало» Ирина Врубель-Голубкина и многие другие известные в прогрессивных художественных кругах люди. Вел встречу (или, как принято у искусствоведов, был модератором) Леонид Бажанов.

Дискуссию начал Григорий Казовский. Сначала он показал слайды произведений еврейских художников, затем рассказал об идеологии идишизма — утопии в полном смысле слова (утопия означает «без места») — как альтернативе сионизма, то есть о консолидации евреев не на платформе территориально-политического возрождения, а на основе всемирного универсализма идишскои культуры. В этой связи принципиальная задача сторонников идишизма, как они ее понимали, отметил Казовский, заключалась в формировании и воспитании «нового еврея», который встанет в авангарде человечества. Удивляться здесь особенно нечему: если эпоха требовала создания нового человека, то освобожденные революцией евреи мечтали, конечно, о «всечеловеке». Идеология Культур-Лиги, таким образом, почти без искажений проецируется на современные культурологические построения некоторой части еврейства, застрявшей между традиционализмом и модернизмом.

После такого зачина дискуссия обещала быть особенно бурной. Так и случилось: высказывались полярные точки зрения. Кто-то говорил, например, о возрождении еврейской культуры в последнее десятилетие прошлого века. Другие, наоборот, сравнивали нынешний «расцвет», «мнимую свободу» с «пиром во время чумы». («Еврейское искусство умерло в России навсегда» — размашисто высказался один из выступавших). Впрочем, апокалипсическим пророчествам верили немногие.

Глубина постижения материала и выразительность его подачи в книге Казовского сами по себе говорят о сегодняшней востребованности еврейского культурного наследия, в том числе и недавнего, и даже более — о его актуальности для новейших общественных процессов.

Модератор все время пытался вернуть разговор к «заявленной теме дискуссии», перевести его на общие «проблемы стратегии искусства», но ему это плохо удавалось. Дискурсанты были неумолимы: они никак не хотели оставить в стороне любимые «еврейские сюжеты».

«Обратили внимание, — сказал мне Казовский после окончания круглого стола, — что, когда говорят об искусстве, собственно об искусстве говорят в последнюю очередь. Чтобы избежать спекуляций и оставаться в рамках науки, искусство должно стоять на прочном историческом базисе».

В разговоре Казовский подчеркнул, что своим увлечением идишской культурой он обязан, прежде всего, замечательному художнику Гершу (Григорию) Ингеру, одному из «последних могикан» ушедшей традиции. Ему он и посвятил книгу. Григорий рассказывал, что после знакомства с Ингером он вдруг понял, насколько плохо люди осведомлены о еврейском искусстве: даже те, кто имеют обыкновение рассуждать о нем, часто полагают, что «еврейское» и «местечковое» — едва ли не синонимы…

Ингер же, казалось, воочию видел разверзшуюся пропасть, в которую канула великая цивилизация вместе с шестью миллионами евреев Восточной Европы. «Он был одним из тех, кто воплощал ее свет и силу, — говорил Казовский. — Энергия и духовность этого человека меня потрясли. Он свободно читал на нескольких иностранных языках, уже не говоря, разумеется, о русском, идише и иврите. Его любимым героем был Дон Кихот, которого он воспринимал в еврейском контексте. И наоборот, еврейские книги были для него универсальными, общечеловеческими…» В этом-то и заключалась суть его мироощущения.

Вопреки распространенному заблуждению идишизм отнюдь не замыкался на «советской зоне». Великая идишская культура оказалась высокопродуктивной, хотя ей было отпущено немногим более ста лет жизни. За это незначительное по меркам истории время были достигнуты колоссальные результаты в области театра, литературы, пластических искусств.

А что же Культур-Лига? По мнению Казовского, это лишь малая часть несправедливо забытой цивилизации, однако очень существенная, очень «показательная» часть.

«Когда вспоминают о еврейском национальном движении, говорят исключительно о сионизме, — продолжал Казовский. — Идишская утопия была гораздо радикальнее в своем художественном воплощении, гораздо мощнее в своем социальном функционировании. В отличие от локального сионистского проекта она имела всемирное значение. Перед Второй мировой войной на иврите говорили несколько сот тысяч человек, на идише — 11 миллионов. Культур-Лига — одно из наиболее ярких и последовательных воплощений этой утопии, всемирный проект, поскольку отделения этой организации были ведь не только в Москве, Владивостоке или Чите, но и в Шанхае, Нью-Йорке, Чикаго, Париже, Берлине…»

Со стороны могло показаться, что Казовский говорит чересчур эмоционально, излишне нервно, без тени напускной академичности… Так ведь он-то хорошо знает, что мы потеряли, понимает, что потерянного не вернуть никогда. Но и забывать о потере нелепо, да и безнравственно.