Только что прошел ливень, и вода еще потоками стекала с крыши по жестяному желобу в переполненную бочку, нам ее присоветовала купить у проезжих шаромыжников соседка Женечка, жена Генки-милиционера: бежит вдоль забора, кричит: “Искра, Маруся, бочки привезли, такая нужная вещь, ну прямо без нее никуда…”

Надо было видеть наши с мамой недоуменные лица, когда мы эту бочку подкатили к нашему крыльцу и мама сказала, немного поостыв: я знаю, что делать с этой бочкой, в ней будет сидеть твой отец, как Диоген.

С веток и листьев капала вода, шевелилась, теплилась, струилась по канаве под мосточком, сооруженным давно когда-то плотником Пал Иванычем, он тогда еще нам построил дровяник, деревянную “душевую”, куда, конечно, никто не собирался проводить никакого душа, и туалет из сосновой доски с двумя очками, где за тридцать лет никто и никогда не сиживал… плечом к плечу.

Зато единственное ведро с компостом, выстеленное по дну мясистым лопухом, под насмешливые комментарии картофельного человека Афанасия, гибнущего в неравной борьбе с колорадским жуком (“Лёха, ты что там – клад ищешь?”), всегда выносил Лёшик и закапывал под забором:

– Почему содержимое этого ведра, – задумчиво спрашивал он порой, – закапываю всегда я, а больше – никто и никогда?

Сынок с юных лет отзывался беспечно:

– Потому что тебе это интересно!

– Да. Мне интересно, – Лёша говорил. – Но я этот интерес вызываю в себе искусственно и всячески его подогреваю, думаю, что там, в этой яме, может быть, найду оружие с времен войны или флаг партизанский…

Я тогда Лёшика очень ревновала к одной самодеятельной артистке: завороженная его талантом, она взялась похаживать к нему в мастерскую, резать засучив рукава колбасу на вернисажах в его рубашке, и в один прекрасный день Лёша мне признался, что-де у него есть знакомая девушка-мим (а то я не знала!), так вот, она будет у него на выставке среди сшитых мной даблоидов фланировать совершенно голой.

Где-то я уже писала об этой его симпатии, драматизируя мои страдания, умалчивая о том, что когда разжигала печку в Уваровке, мне попался газетный обрывок с ее портретом. Ослепленная яростью, я собралась изорвать его в клочья, но вдруг осознала, что каналья, прикрыв глаза, с блаженной улыбкой сидит в позе созерцания – так Будда в роще между Гаей и Урувиллой сидел под деревом бодхи, наслаждаясь светом обретенного Всеведения.

Не то чтобы я преисполнилась почтением к ее великосвятости, врать не стану. Но что мне было делать с этим портретом? Бросить в горящую печь? А оригинал оттаскать за волосья, следуя пылким возлюбленным Пикассо? Однако плутовка предусмотрительно была острижена под ноль, что делало невозможной праведную битву.

Искра меня поддерживала со всех сторон, подставляла дружеское плечо, ей и самой вечно приходилось быть начеку, Галактион до сих пор, на своем девятом десятке, – катастрофический любимец женщин. Однажды мать моя, она работала на телевидении, попросила Галактиона (у него была шикарная бирюзовая “Волга” с серебряным оленем) привезти на студию артистку Элину Быстрицкую.

По мягкой повадке и глубоко проникающему взгляду с поволокой звезда экрана мигом поняла, что этот парень не простой возничий. Он ждал ее в гостиной, пока она не спеша наводила марафет, отвез на студию, ну а потом, говорил мне загадочно, когда Искры уже не было на свете, мы долгое время перезванивались. Вдруг он увлекся женой знаменитейшего дирижера, не будем называть имена, – познакомился с ней в троллейбусе! – и зачастил в Дом композиторов, та в секретариате возглавляла приемную комиссию.

Прознав об этом, Искра (а от нее никогда никому ничего не удавалось скрыть!) нацепила бабушкины очки – верней, роговую оправу без стекол, – выудила из сундука всклокоченный парик, доставшийся в наследство от ее героического отца, старого подпольщика, соратника Ильича (именно вождь пролетарской революции настоял, чтобы девочку назвали в честь первой большевистской газеты!), накинула какую-то хламиду – и в таком виде явилась в секретариат Союза композиторов.

Мигом определив соперницу (женщины у старика-отца были, как говорится, на один покрой), Искра поинтересовалась, какие нужны документы для вступления в Союз.

Опасливо поглядывая на бетховенскую шевелюру соискателя (а куда деваться-то? У них там и не такие типы проходят чередой!), та отвечала через губу, мол, понадобятся клавиры, партитуры и перечень произведений, из которых следует хотя бы минимальный навык владения композиторской техникой.

– И предупреждаю, – она добавила противным голосом чиновничьим, – у нас в приоритете качественная академическая музыка, так что заявки лиц, сочиняющих авторскую песню, джаз и прочая, будут рассматриваться в последнюю очередь.

– Это почему же? – въедливо заметила Искра, как раз неравнодушная к джазу и авторской песне.

– А вы, собственно, в каком жанре работаете? – спросила наша гипотетическая разлучница.

Именно в эту минуту дверь отворилась, и на пороге обозначился Галактион с тортом и гвоздикой.

Повисла пауза.

– В жанре “…и прочая”, – ответила моя доблестная мать. После чего поднялась и с достоинством удалилась.

Ни скандалов, ни выяснения отношений – про обоюдный визит в Союз композиторов никто не проронил ни слова.

Однако тема была закрыта.

Не раз и навсегда, конечно, боже упаси, но эта глава нашей жизни благополучно завершилась.

Лишь несколько лет спустя благородный Галактион явился домой под утро. Подозреваю, виной тому были балерины Большого театра, которым он дважды в неделю за полчаса до репетиции тщетно вдалбливал в гладко причесанные головки с пучками на затылках основы марксизма-ленинизма. Они впархивали в аудиторию на пуантах, порою в перьях и балетных пачках, слушали вполуха, а потом звали его на утреннюю репетицию или – вечером, если не заняты в спектакле, на Садово-Каретную “к Сашеньке Годунову”. Зато на экзамене в присутствии представителей горкома, вручая балетной фее билет с вопросом, Галактион напоминал, понизив голос:

– Вы, конечно, помните, что пять признаков империализма – это…

Стараясь не шуметь ключом в замке, он вкрадчиво просочился в прихожую, где стояла Искра, не сводя с него испытующих глаз. А далее произошло нечто, приводящее меня до сих пор в ужас и восторг. Отец сомкнул на переносице брови и пророкотал неожиданно строго, как Зевс-громовержец с вершины Олимпа:

– …ДЕТИ…НАКОРМЛЕНЫ???

Софокл гордился бы таким драматургическим ходом, Шекспир посыпал главу пеплом в иных мирах, что не его осенила эта гениальная реплика. Искра, конечно, тоже ее оценила, поскольку сама была сценаристом и знала толк в вылетевшем как воробей слове, снайперски попавшем в цель, в нечаянной фразе, полностью менявшей дело, поэтому ей не страшны были бури и фьорды худсоветов.

Станут отсматривать материал о покорителях целинных земель по ее сценарию, а там хлеборобы заходят в столовую, усаживаются, давай ложками стучать, и все до одного – в ушанках.

– За стол садятся, не молясь и шапок не снимая, – с укором продекламирует главный.

Искра мгновенно под этот видеоряд настрочит:

“Сильные ветры дуют в степях Казахстана. Снимут хлеборобы шапки, простудятся, кто будет хлеб давать стране?”

Она обладала феноменальным даром лавировать между Сциллой с Харибдой и выкарабкиваться из любых ситуаций, связанных с освещением бессмысленных затей вершителей наших судеб, таких, как перекрытие Енисея, возвеличивание царицы полей кукурузы и прочее. Был забавный случай, когда она привезла съемочную группу в какой-то подмосковный совхоз, вывели директора для интервью на кукурузное поле: “Камера!..” А он стоит, смущенный: кукуруза ему по грудь, не то что у других – выше головы и “с ручками”. Но до тех-то – ехать и ехать. А этот – вот он: гора Ай-Петри возвышается над кукурузными метелками и что-то бубнит себе под нос про неблагоприятные климатические условия.

Искра ему: “А вы присядьте…”

– Не нам сетовать на эпоху, в которую выпало жить, – говорила Искра.

Она прошла всю войну, с 61-й армией дошла до Берлина, вернулась в Москву от Эльбы.

“Здравствуй, дочка! – писала мне Искра в пионерский лагерь. – Вчера я выступала в библиотеке имени Льва Толстого с надетыми на вельветовый пиджак медалями – своими, мамы и тети Ани, некоторые даже были одинаковые. Сказали, что будут восьмиклассники, а запустили третий класс. Тут уж я развернулась, они у меня только охали, ахали и хохотали. Мне потом учительница сказала: «Вы поняли, что это были не аплодисменты, а овация?»”.

– У меня главный талант – стереоскопическое зрение, – она говорила. – Это обнаружилось в армии, когда я служила на дальномере. Я понимала, какой самолет ближе в небе, какой дальше, – без специального оборудования.

Такое исключительное зрение на всей зенитной батарее оказалось у двоих – у нее и друга детства Зинкиной. Еще у них была подруга Светка. Ее маму, Веру Самойловну Бронштейн (такая же фамилия была у Троцкого!), арестовали перед войной, а следом и Свету, обе четыре года просидели в лагерях, не ведая друг о друге. Хотя Света потом говорила, что в лагере никто не “сидит”, там совсем другая задача.

Зинкина после войны работала хирургом в Боткинской больнице. Муж ее, Бородай, их комбат, жизнелюб и донжуан, красавец, грудь колесом, косая сажень в плечах, а как он пел – в окопах, в землянке, под латаную-перелатаную шестиструнную гитару, не сводя с Любы Зинкиной влюбленных глаз:

Ты будешь пидносить гранату,Шоб ворога подлого бить…

Бородай пережил два инфаркта, оба сопровождались остановкой сердца. Дважды Зинкина запускала мужу сердце, в сорок два года и в пятьдесят восемь. И оба раза он потом уезжал в санаторий с другими женщинами. Она ревновала, пускалась вдогонку, обрушивалась как снег на голову…

– …Третий раз она уже не стала, – вздыхает Галактион.

Галактиону же всё сходило с рук. В отличие от Лёшика: скандал, который я закатила ему по случаю рискованного проекта с мимом, по сей день вспоминают наши соседи, хотя с той поры много воды утекло в нашу бочку с крыши.

Искра Лёшу высоко ценила и утверждала, что он всегда будет ее зятем, даже если перестанет быть моим мужем. А когда я умру, говорила, он единственный не будет распускать нюни, а всё сделает, что полагается в таких случаях.

Как-то раз, когда я готовилась стать матерью, а Лёша готовился к очередной выставке, она повезла меня отдыхать в Юрмалу. Прошло три недели. От Лёшика – ни строчки. Я каждый день ходила на почту, пыталась дозвониться домой, всё было напрасно.

Вдруг мне на почте вручают письмо. Разворачиваю листок – и что я вижу?

“Моя дорогая возлюбленная Маруся!!! Как я тоскую, просто не могу передать. Днем и ночью я думаю только о тебе, особенно ночью, когда погаснут окна и зажгутся фонари, тогда мне хочется только одного – прижать тебя к своей груди и не выпускать из объятий до самого восхода солнца… Хотя мои слова лишь бледное отражение того, что я чувствую…”

Я затрепетала. Даже в лучшие наши дни Лёша не писал мне таких поэтически-страстных писем.

“Почему тебя нет сейчас со мной? – продолжал он. – Одиночество приводит меня в отчаяние, то ли дело с тобой, о моя Маруся!..”

– От Алексея? – заглядывает Искра через плечо. – Ну что, что он пишет?

– Неважно! – отмахиваюсь, с жадностью поглощая строку за строкой.

“Ты не представляешь, как ты нужна мне! Возможно, порой я кажусь тебе холодноватым, я мало говорю тебе слов любви, но пойми, что ты необходима для меня – как воздух…”

– Про Галактиона что-нибудь есть? – не унимается Искра. – Что там в Москве? Какие новости?

– Потом, потом…

“…Я думал, такое бывает только в романах или в кино. И вот я сам готов бросить всё, купить билет на Рижском вокзале в кассе дальнего следования и мчаться к тебе, подстегивая машиниста, браня за нерасторопность…”

Смутное подозрение шевельнулось во мне. Стиль не Лёшика, да и почерк какой-то не его… Я покосилась на Искру – и обнаружила, что она еле сдерживает смех.

“Стоит мне подумать о тебе, – я стала вглядываться в каждую букву, – как мои чресла наполняются страстью…”

Это был почерк Искры, плавный, округлый. Как я могла обмануться? Вот она – магическая сила иллюзии, которая лежит в основе феноменального мира.

– Какая же ты дура, – сказала Искра. – Я просто хотела пошутить. Ни почерк не изменила, ничего. А ты вся надулась от важности как пузырь.

Впрочем, и от него вскоре прилетело письмецо – до востребования – с коротеньким содержимым:

Справляю нужду.Направил струюНа куст глициний…

– Мужайся, – подбадривала меня Искра. – Тебе надо пробудить в нем страсть!

И раздобыла специальные капсулы – биодобавку к пище. Запомнить просто: “Вешние воды”, “Ася”, “Записки охотника”: так звали возлюбленную Тургенева, певицу и пианистку – “Виардо”. Шесть штук три раза в день во время еды, каждые пять лет увеличивая по одной капсуле.

– Может, он и тобой заинтересуется! – радостно предположила Искра.

Лёша намека не понял, заметил на бегу, что это отличная профилактика атеросклероза, и стал меня ими заботливо потчевать – “для мозгового кровообращения”.

Однако снадобье подействовало – вскоре он зашел на кухню и воскликнул с невиданным энтузиазмом:

– Тебе помочь… разломать макароны?

Еще халва “Дружба” – она где-то вычитала – вызывает интерес к подруге жизни. Лёша съел две упаковки, а укладываясь спать, как обычно, намного раньше меня, – ласково проговорил:

– Пойди сюда, я пожму твою руку!

Искра веселилась, когда я ей это рассказывала.

Сама она, воплощенное сострадание, доброта и человечность, решительно и грозно давала отпор соперницам. Как-то одной претендентке позвонила по телефону и – с места в карьер:

– Вы что же, любите моего мужа?

– Да не люблю я, не люблю вашего мужа! – та крикнула и шваркнула трубку.

– А я люблю своего мужа, – торжествующе произнесла Искра, выключая диктофон, куда она записала телефонный спарринг и дала прослушать потрясенному Галактиону.

– Чем я не Михаил-архангел, сокрушивший лукавого? – она спрашивала горделиво.

Я же, чуть что, шарики за ролики, мозги набекрень, мечусь, как летучая мышь, высвеченная из темноты автомобильными фарами, хватаю зачитанного до дыр “Будду-суттапитаку” и – на вокзал, на подножку уходящего поезда, сто дорог распахнуты передо мной и десять сторон света – четыре основных и четыре промежуточных, а также зенит и надир, – каким-то дуриком улетела в Хабаровск… Обычно это очень плохо кончалось.

Или напьюсь и набедокурю, бессильная произвести чудо, после чего себя чувствую, как вытоптанный московский дворик. (“Ах, все-таки московский”, – замечает Лёшик, спустившийся в мою жизнь с далеких Уральских гор…)

Я, которая давно дала себе клятву жить в гармонии со своим хаосом и заблуждениями, а также с хаосом и заблуждениями всех живых существ, по сей день не могу избавиться от подростковых страданий и не наломать дров. А уж раньше-то, когда сил было побольше, обязательно совершала какой-нибудь кульбит или, бери выше, – сальто-мортале, благополучный исход которого могла гарантировать только Искра.

Раз как-то Лёша, почуяв зов неизвестно чего, собрал свой чемодан и сказал:

– Человек, Марусенька, должен быть как ветер. Ветер-то не остановишь. А если ты остановился – какой же ты ветер? Что за ветер, который остановился?.. И с этими словами улетел в Париж, где собрался устроить перформанс в одной галерее современного искусства. Идея была исключительно миротворческая: из мешка извлекаются две плюшевые карты – России и Европы, начиненные оружием, сшитым из тряпочек, – и раскладываются на полу. Далее хирургическими щипцами – так называемым зажимом Кохера – из их нутра, как из тел, пораженных злокачественными образованиями, вытаскиваются бомбы, танки, ракеты и пушки. Завершив очистительную процедуру, художник вкладывает в них два красных любящих сердца, затем обе карты прикалывает булавками к стене, а надо сказать, что обе они напоминают человеческие очертания, из потайных полостей выуживаются две руки, пришпиливаются к стенке, будто жених с невестой держат друг друга за руку, а над головами, как при венчании, прицепляются две короны.

В заключение перформер накидывает на себя Плащ Славы, в котором заключено сияние, излучающее сверкание и блеск, вместо римской фибулы защелкивает края на груди зажимом Кохера, достает из мешка огромное сердце, вынимает оттуда белого голубя, надевает сердце себе на голову, как чалму, верхушкой вверх, так что полые вены и аорта ниспадают у него по спине, и, превратившись в жреца или заморского гостя с голубем мира, под марш Мендельсона совершает обряд венчания России и Европы.

Его приятель, абстракционист Николка Чесноков, рассказывал мне: это было что-то грандиозное, хотя вокруг стоял ужасный шум, производимый видеоинсталляциями других участников, но там, где колдовал Лёша насчет всеобщего разоружения, царила тишина, как в центре тайфуна. Когда же грянул свадебный марш и Лёшик распахнул объятия человечеству, к нему на грудь пала одна француженка ненормальная, которая, не сходя с места, решила порвать все привязи этого мира и стать верной спутницей этому распоясавшемуся миротворцу. К тому времени век в очередной раз расшатался, сограждане через одного посходили с ума, политики взбесились, а здравый смысл вылетел в трубу. Все так ослаблены Кали-югой. Никола, например, из Парижа переехал “на Кёльнщину” и там осел, напрасно в Москве ждала его жена с ребенком – дочь известного советского скульптора и младенец Виктор, Чеснок ассимилировался без остатка.

Дни летели, а мой Лёша молчал как рыба.

Я позвонила куратору Нинке, та давно возвратилась в Москву и уже замышляла новую выставку андеграунда. Нинка отвечала уклончиво, удалось лишь выведать какой-то сомнительный номер их общей знакомой. После долгих гудков откликнулся девичий голос на чистом французском, который я тщетно зубрила в юности, да напрочь позабыла (всё выветрилось, под метелку, кроме полностью неуместного в данном случае “Mes filicitacion!” – “Я вас поздравляю!”), мне сообщили, что Лёша – “на Блошином рынке”.

– Пусть он позвонит домой, когда вернется! – крикнула я через леса, через моря, призвав на помощь Вишну, Шиву и Парижскую богоматерь.

В ответ мне почти пропели что-то вроде: сюда, увы, он больше не вернется…

Какую-то поэтическую строку, лишающую последней надежды.

Сказать, что я была в ярости, – ничего не сказать, я просто слетела с резьбы и в своем сокрушительном гневе обратилась в разящего огнем и мечом демона-асура. Бремя страданий мира легло мне на плечи. Я была унижена, оскорблена, раненое самолюбие требовало отмщения. Лицо Лёшика то и дело вспыхивало предо мной – из слепящего света или из кромешной тьмы. Я бросила перчатку Франции и объявила ей вендетту. Гнев мой сотряс Небо, и сдвинулась Земля. И как было во времена Ноя, и как было во времена Лота, все ели, пили, покупали, продавали, женились и строили дома, вдруг солнце и луна померкли, звёзды посыпались с небес, и стала темной вся страна, и как во времена Ноя – начался потоп, и как во времена Лота – пролился дождь из огня и серы. Столпы дыма взвихрились над Эйфелевой башней, повсюду бесперебойно работали гильотины, я жгла корабли и мосты, особенно пострадал мост Поцелуев, полыхали вокзал Сен-Лазар, Латинский квартал, Елисейские Поля…

“О, шанзелизе!..” Последний день Помпеи отдыхает в сравнении с тем, что я с вами сделала в дни скорби и печали.

Если бы не Искра, которая страстно любила Париж и всё, что с ним связано, – пусть даже это лохматая красная шапочка, привезенная ею в расцвете лет, – в тот единственный раз, когда ей удалось побывать во Франции почему-то с делегацией казахов, и всегда она фигурировала, эта шапочка, то – как фундамент весенней элегантности, то – как счастливый талисман, и в ней же, слегка облезшей, но так и не утратившей с годами шарм, Искра холодными осенними ночами до последнего спала в Уваровке – страну постигла бы судьба разрушенной Бастилии, от сих великих зданий не осталось камня на камне, очищающее вечность пламя поглотило бы Париж и перекинулось на другие города…

– Ну-ну, не надо крайностей, – урезонивала меня Искра, возвращая на место Францию, восставляя и воскрешая. – Наши с тобой мужья вряд ли пустятся во все тяжкие. Галактион в свое время побаивался парторганизации. А Лёша – уральский интеллигент во втором колене. Пойми, они оба – сторонники половинчатых мер…

Я же – вместо того чтобы разорвать путы и привязанности к этому миру – беспощадно раздербанила наш с Лёшей старый добрый диван, который когда-то собственноручно скрепила суровой нитью, ибо он регулярно разваливался под нами, причем без всяких видимых причин. Засучив рукава, мокрые от слёз, портновскими ножницами вспорола шов, легла на оставшуюся половину и стала просматривать брачные объявления в “Спид-инфо” с фотографиями людей пусть и не устроенных в жизни, но не теряющих надежды встретить родную душу: кто любит копаться в огороде, кто уважает классическую музыку и хорошую книгу, москвич, инвалид шестидесяти шести лет, ищет жену до сорока четырех, можно азиатку (жил несколько лет в Ташкенте), можно с детишками…

– Я простой писатель и недостойна жить с гением, – говорила я Искре, отметающей всех без разбору мужчин, которых я отмечала красной галочкой, – мне нужен муж проще и неказистей!

Пока Лёшик пропадал на чужбине, спрятав свое тело на Северной звезде, я ждала событий, которые в корне переменят мою историю. Смолоду меня привлекали исключительно яркие артистические натуры. Мой анамнез любви мог бы лечь в основу мюзикла, с успехом идущего на Бродвее, ария героини начиналась бы строкой: “Где ты вообще их откопала?” Полный набор – от обаятельнейших невротиков до клинических сумасшедших! Если их выстроить в ряд, получится такая шеренга духоборцев, ни один здравомыслящий человек даже не рискнет приблизиться! Что тебе надо было от них от всех? Что ты искала в дебрях этих душ?

Но и теперь – в своем возрасте безумном, когда утром тебе – семьдесят, днем – пятьдесят, вечером едешь в метро, на тебя кто-то посмотрел – двадцать пять, а к ночи – девяносто… Надо ли порывать с вековыми устоями и менять приоритеты?

На углу Тверской зажигал трубач полукриминального вида в кожаной шляпе, длинном черном пальто распахнутом, в жилете и белой манишке с бабочкой. Он поймал на лету мой прицельный взгляд, подмигнул и поддал такого жару, что неподалеку стучавший палками по картонным коробкам инвалид, седой, всклокоченный и краснолицый, аж прямо зашелся на своей ударной установке. В памяти выплыли порочные усы Джона Гальяно, вкупе с ковбойским антуражем джазмена они буквально семафорили о том, что от этого знакомства можно будет не обрадоваться.

Еще один был соискатель, не скрою, здорово подвыпивший.

– Мадам, – он церемонно обратился ко мне в троллейбусе, – хотите скажу, какое у меня хобби? Я выращиваю грибы шиитаке, японский лесной гриб рода лентинула, семейства негниючниковые. Вы спросите, как протекает процесс? Берутся куски дуба с дубовыми опилками, травой и перегноем, туда погружаются семена, и те довольно скоро прорастают, поскольку шиитаке, чтоб вы знали, – сапротрофный макромицет!

“Ботаник”, – я подумала, представив, как вернется Лёша, а по всей квартире – увесистые деревяшки с перегноем и прорастающей семьей негниючниковых.

– Наверняка вам будет любопытно, – не унимался мой ходячий справочник, обдавая собеседника алкогольными парами, – что шиитаке в Азии предпочитают мертвый кастанопсис, ну, на худой конец, сойдут для сельской местности монгольский дуб с амурской липой.

– …А между прочим, – он мне крикнул вслед, – лентинулы полезны от рака молочной железы!..

– О! Это нам как раз подходит, – заметила Искра, прослышав о моем знакомстве.

Мне было лет пятнадцать, когда у Искры обнаружили то, о чем он повел разговор. Это случилось как раз перед Новым годом. Искра пыталась отложить операцию до лучших времен, чтобы нам вместе встретить Новый год. Но ее попытки убежать от судьбы разбивались о неумолимую Зинкину, как волны о гранитный утёс, ту не переупрямишь. В старости, уже маленько без тормозов, она переходила поверху Тверскую улицу: “Да пошли они к чёгту! Объедут!” – Зинкина грассировала. Девочкой на вопрос “что ты больше всего любишь?” она отвечала: “Шпготы и могоженое”. В июне сорок первого – сразу после выпускного бала – они подали заявления на фронт. Пока ждали повестки, учились на курсах медсестер в Филатовской больнице. На первой операции Зинкина грохнулась в обморок. “Эта, – презрительно бросила профессор Елизарова, – никогда не будет врачом…” – “Нет, буду!” – сказала бледная как смерть Зинкина, поднимаясь с пола. И что же? Сорок лет оттрубила в хирургическом отделении Боткинской больницы, двадцать из сорока – заведующей отделением.

Она самолично прооперировала Искру, сутками не отходила от нее в реанимации. И провела с ней в палате новогоднюю ночь: нарядила елку, до краев наполнила кружки клюквенным морсом, чтобы жизнь лилась через край (морс – полезная штука, особенно при химиотерапии!). Помню жуткий мороз и у нас в квартире – постоянный запах клюквы. Бабушка варила морс для Искры, а клюкву держала за окном, чтоб не размораживалась.

Мне так было страшно идти в больницу, я боялась увидеть ее беспомощной, сломленной, погасшей. Но когда меня пустили к ней с нашей клюквой в китайском термосе “фуку мару”, мать моя еле слышным голосом, очень слабым, объявила себя амазонкой, обитающей на краю ойкумены и лишенной правой груди, чтобы ей удобнее было стрелять из лука.

– Нет, ты просто разборчивая невеста Купердягина, – смеялась надо мной Искра. – Хотела бы я посмотреть на твоего избранника, которым ты соберешься уесть Лёшу!

Тут в Москву нагрянул “Караван странствующих театров мира”. Они раскинули шатры в парке ЦДСА, клянусь, я ходила и выбирала самым серьезным образом какой-нибудь незамысловатый шарабан, представляя себя сумасшедшей, святой и взъерошенной Джельсоминой из кинофильма “Дорога”. Только ребенок сдерживал меня, больше ничего, мальчик все- гда побаивался, как бы я не отчебучила что-то в этом роде или не пустилась бы с бухты-барахты за каким-нибудь медоточивым заморским гуру.

Сёко Асахара мне приглянулся в свое время, заворожив меня своим заоблачным пением.

– Только не бросайся к нему в ученики! – предупреждал сынок.

Мы так были связаны, мы почти не расставались, с какой любовью написал он когда-то в школьном сочинении с ошибками в каждом слове: “У маей мамы самыи бальшие глаза, самый бальшой нос и самая длиная улыпка…” Но когда вырос, вдруг сказал, что, в сущности, не помнит меня в детстве, что всё детство прожил с бабушкой, а я только и работала за прикрытой дверью, сочиняла какой-то роман.

– Как же так? – я воскликнула. – А карусели, а мороженое? А пароходик, весь в огнях, на Азовском море? Как мы плавали в черной луже в Голубицкой? И катались на тройке с бубенцами? Как мы строили за́мки из мокрого песка и ели чебуреки?…Может, бабушка тебя и родила? – спросила я растерянно.

– А в семье неандертальцев вообще никто не помнит, кто чей сын, – отозвался Лёша. – Чуть ослабел, его – ам! И съели.

Заслышав такие речи, старый Галактион (Искры тогда уж не было с нами) обратился к своему внуку, как раз незадолго до этого ставшему отцом:

– Пускай твой сын пишет мне расписку, что я ему за молоком хожу на молочную кухню, – пророкотал он. – А то скажет потом: “Даже за молоком мне никто не сходил ни разу!..”

Хорошо, вечерком заглянул приятель Володька Парус, тоже писатель; оказывается, оба его сына – Ратмир и Ратибор, но в основном Ратмир – постоянно предъявляют ему претензии, что он для них ничего не сделал: и в школе они учились – обыкновенной, для наркоманов, и всё остальное отнюдь не было на высшем уровне.

“И что? – Парус им говорит. – Я учился в Ростове на Хатынке, у нас прямо в школе шприцы валялись, что ж я, наркоманом должен быть? А у меня в юные годы совсем другая царила атмосфера дома. Дедушка ваш ночью с гулянки вернется, ему бабушка – скандал, потом драка начинается, я его держу, а он распояшется, дерется, окно выбил, мне стеклом вены перерезало – у меня кровь хлещет, а он пьяный… У вас было такое?”

– Ничего не помнят, – махнул он рукой. – Они из школы приходят – дверь ногой открывают, у меня уже обед готов! Я только и бегал от печатной машинки – на кухню! Ни что их в университет устроили и пять лет платили, ни что всюду брали с собой – и в Пицунду, и в Коктебель… Прямо бзик какой-то: как придут – так и начинают. И постоянно пытаются меня переориентировать в жизни: старший предлагает устроить экскурсоводом от своей фирмы – возить в Турцию туристов… А я научился сразу уходить с собакой или просто в другую комнату, или начинаю в ответ на это про свое детство рассказывать…

Я сразу приободрилась, мне-то казалось, у нас единичный случай, а тут целое поветрие.

– Всё это ерунда, – сказала я. – Вот моя подруга Элька была чудовищной дочерью, только и орала на свою маму, вообще не могла с ней в квартире находиться, говорила: “А ты иди погуляй”. Но когда тетя Римма взялась умирать, видели бы вы, как Элеонора ее проводила в последний путь! Сперва деньги, сколоченные на зубы, шубу и ремонт, ухнула на светила медицины, потом задействовала лучшие мемориальные службы Москвы, на поминках потчевала родственников осетриной… Теперь всё время проводит на кладбище, красит и перекрашивает скамейку с оградой, вывесила скворечник, разбила там райский сад и навела до того ослепительный порядок, что вместе с мусором случайно выбросила какую-то коробочку, судя по всему, с прахом своей бабушки. А когда спохватилась и прибежала обратно, контейнер уже вывезли на свалку.

– Видишь? Может, и наш сын тоже будет такой… – мечтательно проговорил Лёшик.

А впрочем, Искра так пестовала внука, так сеяла в нем разумное-доброе-вечное, декламировала ему в младенчестве на сон грядущий “Евгения Онегина”, почесывая пяточки, научила азбуке Морзе, какими-то правдами и неправдами исхитрилась добыть кубик-рубик, когда никто о нем и слыхом не слыхивал, купила избушку в Уваровке, чтоб мальчик дышал свежим воздухом. Чуть что заболит – прикладывала коллекционный пятачок 1962 года, именно 62-го, в 62-м, она утверждала, на пятачки пошла самая целебная медь… Водила во МХАТ на “Синюю птицу”, в Большой – на “Лебединое озеро” (где его потрясла люстра, сильнейшее впечатление произвел буфет, “…а в остальном – скучища!!!”). Поэтому-то он и запомнил встречи с Искрой, что это было сплошным фейерверком.

Чёрт, как же все-таки сложно укорениться в реальности – у каждого своя мифология, построенная по подобию реального мира. Глядя на человека в цилиндре и с бакенбардами, который умопомрачительно сосвистел Моцарта, причем не “Маленькую ночную серенаду” – но целую Симфонию соль минор, на карлицу, летавшую на огромных воздушных шарах: зрители подставляли ей ладони – она отталкивалась и взлетала, на двух гимнастов, мужчину и женщину, творивших такое под куполом на канате, что просто мороз по коже, – я спрашивала себя: что сделать, чтобы божественная жизнь не ускользала от нас?

Я возвращалась домой, когда на “Театральной” в вагон вошла пожилая дама с холстом и мольбертом и ее спутник в круглых очках, бейсболке, с черной папкой, пакетом и фанерным чемоданчиком. Два пиджака, горящие глаза, возбужденная речь – всё говорило о том, что в нем воплотился – не то что мой идеал, который я лелеяла всю жизнь, но интригующий типаж.

– Вот в Кембридже… – он произнес, усевшись напротив.

– Ну-у, то в Кембридже, – ответила художница.

Потом она вышла, а он стал ёрзать, как сорока на колу, ощупывать карманы, откуда, ощетинившись, торчали ручки, забарабанил пальцами по дерматиновой папке, перехваченной резинкой… Внезапно уперся в меня взглядом и спросил:

– А ты не хочешь попробовать себя на сцене?

Я говорю:

– Кто? Я?

– Тихо, тихо, – он сел со мной рядом. – Есть одно дело – вполне респектабельное. У меня заболела партнерша, аккомпаниатор, лауреат серебряной премии имени Роберта Шумана.

– Его звали Роберт? – спросила я.

– Не перебивай, – сказал он строго. – Ты можешь мне подыграть? Петь? Танцевать? Пантомима? Гитара дома есть? Пианино?

– Н-ну, в общем… – я вдруг вспомнила, что с утра читала свой гороскоп. Там было сказано следующее: вы пережили период сомнений и оказались на широкой дороге, разветвляющейся на множество путей, причем каждый из них – верный. Вы мудры, у вас прекрасная интуиция, мир предвещает вам безусловную победу, ведь всё вокруг абсолютно совершенно, а вы уверены в своих деяниях. Мир говорит вам “да”…

Вот как вышло, что из всех мужчин, столпившихся у моих ног, я снизошла лишь к одному джентльмену удачи, который уверенно обосновался в моей квартире. Звали его Костя Городков.

Друзья у меня всегда были странные, так что поначалу мальчик не слишком обратил на него внимание. В бейсболке – пластмассовым козырьком назад – мой импресарио нервной походкой сразу же устремился на кухню.

– Я ведь артист, акробат, гимнаст, – сказал он, крепко прижимая к себе пакет, в котором, как он объяснил, находится его межрепетиционный костюм. Жара стояла страшная, я предложила снять хотя бы один пиджак, но он наотрез отказался. С кедами тоже предпочел не расставаться, может, и к лучшему. Стакан за стаканом он выпил всё молоко из холодильника, после чего я гостеприимно предложила ему капусты и макарон.

– Каких макарон? – спросил он деловито.

– Белых, с дырочками…

– Мучное, жирное, острое – это мне нельзя, – сурово сказал он. – Я ведь акробат, артист, жонглер…

Но всё ж, обстоятельно подкрепившись, он перешел в гостиную упругим гимнастическим шагом и только сел на диван, как телевизор сам включился на полную громкость и стал переключаться на другие программы, пока не остановился на сериале “Корона Российской империи”. Мы с мальчиком переглянулись удивленно. Потому что пульт лежал на шкафу и его никто не трогал.

– Давай минимально расставаться? – он предложил мне, совершенно обалдевшей от шума и эксцентрики. – Тогда мы успеем к понедельнику. Кстати, напомни завтра позвонить, договориться, чтоб тебе дали ставку от Министерства культуры.

– А что мы будем делать? – я все-таки спросила.

– Значит так, – глаз у него заблестел сатанинским блеском. – Ты будешь одновременно – и Коломбина, и Пьеро. Ты внешне здорово смахиваешь на Андерсена. Тебе надо работать в лирико-комическом ключе. Жанр – шуточная подтанцовка. А я тебя тенором прикрою. Я хорошо пою, издаю разные механические звуки, демонстрирую иллюзион – ты, главное, жару поддавай, и больше жизни! Прокатимся со свистом по городам и весям от Москвы до Владивостока, – звал меня в светлые дали Костя, пространно намекая на головокружительные суммы, которые нам светят. – Мы утром сможем прорепетировать?

– Н-но…

– Чует мое сердце, ты хочешь сузить диапазон моих чувств, – и он лукаво погрозил мне пальцем, дескать: да, пока слава не коснулась его чела и он еще не увенчан лаврами, но в нем бурлит такой непочатый край любви и прочих мужских достоинств – любая станет счастливейшей из женщин, черпая из этих запасов.

– Ладно, твоя взяла, спать так спать, – вздохнул он и бросил якорь на кухне, у нас там стояла корявая собачья кушетка.

К моей чести, я не предоставила ему Лёшину половину дивана, которая отныне могла дрейфовать по всей квартире, а в случае чего – и за ее пределами.

– Хоть на полу, но у радиоточки, – сказал Городков. – Мне надо утром прослушать рекламу. Ты не возражаешь, если я перевезу к тебе свой телевизор? У меня там есть ленинградская программа. Нет ничего лучше, – важно произнес он, – чем посвятить себя искусству или уйти в бедуины.

В изумлении смотрел на него сынок, ему тогда было лет двенадцать. А когда на сон грядущий нам позвонила Искра поздравить с Днем стандартизатора (“А кто это?” – “Это такие люди, которые делают, чтобы всё было одинаково!”) и поинтересовалась, нет ли у дорогого внука каких-нибудь пожеланий, которые она могла бы осуществить в самое ближайшее время, он мрачно ответил:

– Я хочу пива и мороженого!

Гость угомонился, всё затихло, и тут дикий ужас объял меня. Я поняла, что осталась ночью в квартире с полнейшим сумасбродом! Что я стала жертвой миража, поддалась наваждению, фата-моргане. Я перебирала в уме рассказы о чудовищных загадочных преступлениях, которые были совершены в больших городах и долгое время оставались неразгаданными, нераскрытыми, все мыслимые беды, которые могли мне грозить, – ограбление, какое-нибудь ужасное черное злодейство и даже смерть от руки убийцы… Что там у него на уме, одному богу известно. А я с ребенком – и без Лёши!

К тому же он спросил перед сном:

– А твой муж не бросится нас догонять, если мы уедем с фольклорным ансамблем?

В ту ночь я узнала, что бывает с человеком, когда он обращается в слух. Весь человек становится одним огромным сверхчувствительным ухом. Каждый шорох, шелест, тишайший скрип половицы – и мне казалось, ОН крадется по коридору, прижав к своим чреслам подозрительный пакет с неизвестным содержимым.

Я долго лежала, оцепенев от тревог, боясь уснуть, потом решительно встала, оделась, пошла на кухню, толкнула дверь, но та не открылась: он забаррикадировался от моего вторжения!

Тогда я включила свет и в щелку проговорила:

– Друг! Я погорячилась, прости. Молю тебя, поезжай к себе…

– Ты что? Полвторого ночи! – послышался из-за двери сдавленный голос. – Такси не поймаешь, а если поймаешь, то дико сдерут!

– Послушай, – сказала я, с грохотом отодвигая пирамиду стульев. – Я дам тебе денег на такси, а ты иди домой.

– Некуда мне идти, – он сел на кровати, спустил голые ноги, руки положил на колени, сидит – такой белый, гладкий, в родинках и веснушках. – Нет у меня – ни дома, ничего.

– Где ж ты ночевал, например, вчера?

– На вокзале, – сказал он. – И позавчера тоже. Я хочу спать. Можно я останусь тут до утра? Клянусь, я уйду на рассвете, и ты больше обо мне не услышишь.

Утром, когда я проснулась, его уже не было, на кухне подушка с одеялом и простыней лежали, скатанные в рулон. Мы с мальчиком возрадовались, зашевелились, заходили, забормотали себе под нос утренние молитвы. Слава богу, мое кратковременное помрачение рассудка обошлось без трагических последствий.

И что я так страшно перепугалась? Будда всегда пребывает в мире, но мир не причиняет ему вреда. А наш приблудный Городков – просто бездомный фантазер, помешанный на эстраде, он грезит и сам верит в свои мечтания, как станет премьером труппы, которая разыгрывала в его воображении такие чудесные скетчи.

Пускай он без гроша в кармане и его мало кто понимает, успех его обошел, а он не унывает, сохраняет оптимизм, с пакетом, чемоданчиком, в двух пиджаках, лихой бейсболке… Он еще продиктует миру свои диковинные условия, тем более в эпоху упадка, когда изъяны циклического существования доканывают даже меня, практикующего йога, ищущего свободы от круговерти рождений.

Так я сидела за кружкой кофе, пытаясь вырваться из капкана эгоизма, постигая эфемерную природу человека вообще и свою собственную в частности… когда между шкафчиком и плитой смиренно засветился его пакет, ясно давая понять, что его хозяин – псих со справкой, посредством каких-то таинственных чар готовый поступить в приживальщики к любому, кто укроет его от дождя и полуночной росы.

Тотчас зазвонил телефон.

– Ну что? – бодро произнес знакомый тенор. – Я договорился в Министерстве культуры, там дали добро. Едем завтра в Тверскую область на гастроли…

– Завтра я не могу, – отвечаю упавшим голосом.

– Ладно, – это было само благодушие, – вечером приду, и мы с тобой всё хорошенько обсудим.

Что делать в таких случаях, до сих пор не пойму. Весь всклокоченный, сияющий, он звонил в дверь, невзирая на мои яростные протесты, и я сдавалась под натиском стихий. Я швыряла трубку, выставляла его пакеты на лестничную клетку, воздвигала преграды на уровне домофона… Тогда этот сукин сын набирал номера соседних квартир и жалобно канючил:

– Откройте скорее, я принес пиццу в двести двадцать третью квартиру. А у них домофон не работает. Ну откройте скорее – пицца остываает! Я вам русским языком говорю – остываает пицца! Вы что, не понимаете? Алё…

Глядь, он опять топчется на пороге!

Я даже придумала познакомить его поближе с Элеонорой, та всё хотела выйти за какого-то югослава, отправилась к нему в Югославию, а он живет на ферме и пасет свиней. Она сразу поняла, что этот свинопас вряд ли превратится в принца, да и меня мигом раскусила.

– Пора тебе от своего туманного буддизма перебираться в ясный и прямолинейный иудаизм, – сказала Элька. – Зови участкового, и дело с концом!

Но я никак не могла собраться с духом вызвать милиционера, ибо учение, которое я исповедую, считает непопулярными подобные меры…Погибнет сей мир, иссякнет великий океан, растите любовь, о смертные, сострадание, нежность, стойкость… И помните незыблемо, что рождение и смерть – проявление космической иллюзии… Точка. Про милиционера – ни слова.

А пока я мучилась, соображая, как мне возвыситься над обстоятельствами, произошли многие чудесные вещи.

У Галактиона защитился его аспирант, в семьдесят пять лет стал кандидатом общественных наук, последним специалистом по Берлинской стене, поскольку – пока он тянул с диссертацией – Берлинская стена пала. Галактион им страшно гордился, потому что все считали это клиническим случаем.

В нашей избушке в Уваровке кто-то разбил окно, в поисках неведомо чего перевернул весь дом и утащил две банки смородинового варенья, которое прошлым летом наварила Искра.

– Ну и хорошо, – махнул рукой Галактион, приехав и оглядев учиненный кавардак. – Хоть чайку попьет с вареньицем, а то всё водку да водку!

В Симоновском подворье замироточили иконы. Искра и я, мы отправились в храм подивиться такому странному феномену. У Параскевы Пятницы и святого Валентина мироточили плащи. У Пантелеимона – губы в масле, точно по излучине губ, “Семистрельная” Богородица умягчения злых сердец покоилась под стеклом сплошь в каплях мирры, один Василий Блаженный оставался сухой, не повелся на коллективную аномалию.

Искра подала записочки, поминальные и за- здравные, заранее приготовленные, где у нее насчиталось в общей сложности полторы сотни человек. Батюшка ей это поставил на вид и усомнился к тому же, что все ее подопечные крещеные.

– Отец Александр, – зашептала она, – теперь очень большой начальник. Помолодел, вставил золотые зубы. Запугать меня хотел, что какая-то девушка записывала некрещеных, и ей стало не везти. Но меня этим не запугаешь. Я всё равно буду всех поминать и тебе давать вписывать! Кстати, твой Городков у меня там тоже фигурирует. Чтобы у него всё наладилось в жизни, и он покинул тебя… хотя бы к моменту наступления Судного дня!

– Константин – житийный персонаж, заветный человек, его привела к тебе паломничья дорога, – говорила Искра. – Однако нам от него нужно как можно скорее избавиться!

Будто мы действительно имеем свободу выбора, а не только играем роль в этой драме жизни. К тому же Костя совершенно растопил сердце Искры, подобрав аккорды к ее любимому романсу, и они вечерами душевно пели под гитару:

Пусть впереди всё призрачно, туманно,Как наших чувств стремительный обман.Мы странно встретились, и ты уйдешьнежданно,Как в путь уходит караван.

Вообще, он был полон сюрпризов, кунштюков, каких-то феерических воспоминаний, мог ни с того ни с сего произнести: “Когда я в первый раз попал на Аляску…” или, разглядывая яйцо, сваренное ему на завтрак, вдруг заявить:

– Откуда яйцо? Такой идеальной формы? Какая же красивая курица его снесла! А почему оно такое темное – с острова Пасхи?

Вдруг сообщил, что в детстве на Плющихе рос вместе с пареньком, тот пошел по художественной части и, кстати, высоко вознесся: недавно даже баллотировался в член-корреспонденты Академии художеств, Болохнин его фамилия, Илья Данилович Болохнин, может, слышали? Главный художник в “Стасике”…

“Где-где?” В Музыкальном – Станиславского и Немировича-Данченко. Он – человек заслуженный, именитый… А Константин – простой артист, музыкант, гимнаст, акробат, жонглер… Прямо не верится, ей-богу, что когда-то во дворе гоняли вместе на великах. “И с той поры не виделись?” Нет. Но Костя Городков следит за успехами друга. Щелкнув замочком, он вытряхнул из обтерханной папки пожелтевшие газетные вырезки – всё про художника Болохнина.

– Костя! – сказала Искра, взволнованная его рассказом. – У них на той неделе премьера “Бориса Годунова”. Наши едут снимать, можем вместе сходить на прогон.

Городков чуть с ума не сошел, когда это услыхал. У него был пульс – сто восемьдесят ударов в минуту, пришлось мальчику сгонять в аптеку, чем он был ужасно недоволен.

– Я извиняюсь, что я такой нервный, – отвечал на его угрюмое бурчание Костя, укладываясь на мои подушки с таким видом, как сказал бы О. Генри, словно это не плут и проходимец, а обладатель чистой совести и солидного счета в банке. – Искра Витальевна, принесите мне чаю с лимоном и дайте к чаю шоколаду…

– В скором времени я собираюсь оформить инвалидность, – вдруг он заявил, помешивая сахар в чашке. – Тогда мне будут полагаться бесплатные билеты в театр.

– И на каком таком основании? – поинтересовалась Искра.

– У меня простата не в порядке, – пожаловался Городков, – шум в ушах, геморроидальные узлы и камни в желчном пузыре. Надо бы поменьше нервничать, правильно питаться и вести регулярную половую жизнь. Друзья мои, – воскликнул Костя, приняв на грудь рюмку корвалола, – прекрасен наш союз, он, как и мы – неразделим и вечен…

– Неразделим – еще куда ни шло, – ответствовала Искра, – но вечен ли – не знаю…

В условленный день Искра велела Городкову принять душ, выдала чистые трусы, носки, майку из Лёшиного гардероба, и – при полном параде – они отбыли на “Бориса Годунова”, оставив нас с мальчиком очухиваться от этого бреда, которому ни конца не видно было ни края.

Они явились в театр и, прогуливаясь в фойе средь портретов убиенного царевича Дмитрия и царевича Алексея, пророков, царей и чудотворцев, увидели Болохнина, тот разговаривал с дирижером Колобовым и, разумеется, ни малейшего внимания не обращал на Костю, зато Костя Городков мгновенно узнал друга и со слезами кинулся к нему на шею: это была встреча Максим Максимыча и Печорина.

– Боже мой! – воскликнул Болохнин, глядя на Костю, как на явление нематериального мира или существо лесных чащ. – Представьте, Женя, – сказал он Колобову. – Это мой друг детства Костя. Мы жили в одном дворе. Мне было пять лет, а ему восемь. Он хотел играть с нами, а его заставляла мачеха играть на гобое. Сквозь мутное стекло дрожащими руками он показывал нам дудочку. Я ее хорошо помню и могу нарисовать.

– А помнишь, – лихорадочно бормотал Городков, – помнишь, как мы врезались друг в друга, и ты сделал мне “восьмерку” на велосипеде, на переднем колесе!

– Да, – вздохнул Илья Данилович, – и, наверное, нарочно…

– Ну, мне пора, – сказал великий дирижер хрипловатым голосом, ласково похлопав Костю по плечу: предстояло историческое исполнение “Бориса Годунова” в самой первой авторской версии Мусоргского, еще даже не опубликованной в академическом собрании сочинений, и маэстро нервничал.

– Мне тоже, – сказал Болохнин. – Проводите господина Городкова в бельэтаж, – попросил он билетера.

– А ты выскочил? Выскочил в членкоры? – крикнул Костя, с обожанием глядя на друга. – Что??? Качать адмирала?!

Болохнин только рукой махнул.

И хотя на сцене бушевало лиловое с золотым и царило неописуемое великолепие, – рассказывала потом Искра, – а Яшка с Чупиным снимали в партере, я всё же краем глаза поглядывала на твоего Городкова: он рискованно свесился с бортика, судорожно срывал и надевал очки, потом вдруг яростно сдернул их и весь обратился в слух.

В финале, по словам Искры, с пакетом и чемоданчиком Константин Городков проследовал за кулисы и таинственно исчез в кулуарах.

На мое счастье!

Ибо спустя некоторое время, совсем небольшое, под шансон “O, Paris…” в исполнении Ива Монтана прилетела открытка с Эйфелевой башней, залитой огнями, на марках пламенели символы братства и свободы – Марианна во фригийском колпаке, душистая лилия, галльский петух, далее – текст, начертанный тончайшим рапидографом:

“Дорогие мои! Я по вас очень скучаю – скоро увидимся, и я вас крепко обниму и поцелую: Марусю нежно, сына – горячо, а тещу – от всего Сердца!”

За одну за эту открытку Искра Лёше готова была всё простить – так нашего брата, склонного ко греху и поминутно готового оступиться, поддерживает могущество слова вкупе с десницей ангелов, конечно.

Нет, я не собиралась сходить с тропы войны, как у нас водится, у искателей Истины, а встретила бы изменщика скалкой. В мыслях уже прокручивался канонический сценарий: “Завтра подаю на развод, – объявляю торжественно мужу. – Где разводятся в этом лучшем из миров? Где? В милиции?” Стоп! В милиции – это слишком! Вдруг нас обоих посадят за такие скандальные дела. Тут всплыло давно забытое слово загс, куда нас когда-то Чеснок вез на белых “жигулях” с куклой на капоте.

К тому же мне сон приснился – я, набычившись, мрачнее тучи, а Лёша на пороге: “Да ладно тебе, Маруся, проще надо смотреть на жизнь!” А у меня на пальцах растут грибы шиитаке на длинных ножках, вот я их отрываю, бросаю на пол, а на месте прежних вырастают новые! Проснулась вся в поту, пошла на кухню, накапала себе корвалола, оставшегося от Городкова, и настрочила ответ, в котором говорилось…

– …Какая банальность, – вздохнула Искра, ознакомившись с моим посланием, – даже не верится, что такую чушь могла написать моя дочь. Запомни: смысл трагических любовных посланий заключается в том, что ты бесконечно счастлива и празднуешь жизнь, но если этот мудошлеп вернется, то всё будет даже еще прекрасней, чем сейчас…

Интуитивно почуяв расстановку сил, Лёша по дороге домой заглянул к Искре с Галактионом – проведать, тот же ли у него статус в семье, ведь минуло немало лун с тех пор, как муж мой стал излучать свет и беспрепятственно двигаться по всей земле.

А эти всепрощенцы до того взыграли духом – что приняли в объятия блудного сына, строго-настрого запретив мне обрушивать на него потоки слез и упреков.

– Твой загулявший муж не ожидал со мной встречи в таком формате! – радовалась Искра. – Я вылила на него ушат доброжелательности!

– Теперь он едет домой, причем не с пустыми руками, – докладывал Галактион.

– Алексей везет тебе красный тряпичный жилет, – спешила Искра с благой вестью. – Только попробуй выкинуть его в мусоропровод! Это очень нужная штука, особенно если угодишь в снежную лавину, тебя хорошо будет видно с вертолета!

– Где та порода мужиков, – искренне удивлялся Галактион прямо в параллельную трубку, – которые спят со всеми встречными-поперечными, а потом звонят и веселым фальшивым голосом говорят: “Дорогуша…”

Зять возвращается в лоно семьи, преодолев моря и горы, пустыни и овраги, преграды сезонов, климатов и календарей, чтобы порадовать свою Марусю, вот что, единственное, имело для них значение. И вообще, что мы хотим от человека, который приделал лампочки к ботинкам и с каждым шагом раздвигает вселенскую тьму? Тем более нам удалось сбыть Костю Городкова с рук, а то, представляешь, говорила Искра, какое бы вышло нагромождение разных дурацких обстоятельств? Мы еще дешево отделались!

Но если бы в “Стасике” на очередном “Борисе Годунове” хор и оркестр, среди которых было много крупных женщин, очень малооплачиваемых и озлобленных на жизнь, а также тучных пожилых мужчин, если б эти герои народного духа при полном зале не объявили забастовку, так что солистам, старым несчастным людям, пришлось исполнять фрагменты под аккомпанемент рояля в фойе (лишь отзвуки арфы звенели в их сердцах…), – мы бы никогда не узнали, куда как сквозь землю провалился Городков.

В театре тьма-тьмущая закоулков, полостей и уголков, так что поначалу Косте не составляло труда раствориться среди пышных балетных декораций, гримерок, оперной мишуры, машинерии, мастерских, кулис и прочая.

– Костя так прижился, а мы все, прижившись, обнаглеваем, – рассказывал Илья Болохнин, когда Искра с Яшей и Чупиным приехали снимать восстание хора и оркестра против администрации. – Сидит Костя на спектакле, Колобов дирижирует, а Городок у него за спиной, нога на ногу, и вдруг тихонько начинает подсвистывать. Колобов, не оборачиваясь: “Костя!..”

Пиджак у Болохнина в елочку, жилет в елочку, ах, как это пошло бы нашему Галактиону, думает Искра, где, интересно, Болохнин отхватил такой пиджак?

– Пиджак у меня английский, – тот отвечает, будто прочитав ее мысли. – Пиджак должен быть английский, а пояс – из какой кожи? Ну, угадайте?

– Из анаконды? – стала гадать Искра. – Из крокодиловой?

– Нет, из страусовой…

– Ты лучше не надо, не злись. Когда человек злится, он выглядит уже не таким симпатичным, как раньше, – увещевала меня Искра. – К тому же учти! – добавляла она. – Не столь важен факт, как мы к нему относимся.

Но именно она же могла произнести, как бы между прочим:

– Так что, Алексей, ты нам изменил?

Хотя я ее сто раз просила не вмешиваться не в свои дела.

– Да, – Лёшик отвечал, погружаясь в пучину печали. – Мне нет прощения, и я готов искупить свою вину.

Он надевает свитер, лыжную шапочку, варежки, шарф и носки, связанные мной с любовью за годы совместной жизни. А сверху плащ, в котором вернулся домой Одиссей после долгой разлуки к своей Пенелопе, и в связи с этим плащом из уст его по возвращении изошел монолог, окончательно обескураживший нас с мальчиком: “Этому плащу, – забормотал он, не раздеваясь и, собственно, ни к кому не обращаясь, – …этому плащу никакой дождь не страшен. Соскочишь на ходу с подножки вагона и идешь, идешь в полях вдоль поблескивающих рельсов, один- одинешенек на всем на белом свете… Тут грянет гром, разверзнутся небеса – и как захлобыщет ливень, как зарядит на три дня и на три ночи! А я – вот, смотри! – и он распахнул предо мною полы плаща, как это делают иллюзионисты, фарцовщики и эксгибиционисты, – сухой в пух и прах, – торжествующе закончил Лёша, – укутанный с головы до ног непродуваемым ветрами, непромокаемым плащом!..”

– Прощайте, – говорит он Искре, – я оставляю вам квартиру, которую вы купили для своей единственной дочери в престижном спальном районе с чарующим видом на междугороднюю автобусную станцию, любимого сына, обладателя ангельского характера и удовлетворительной успеваемости по некоторым предметам, даже свой старый добрый проигрыватель с двумя колонками, поскольку Маруся любит слушать виниловые грампластинки, хотя настал век иных технологий, однако над моей женой не властно время.

– Ну-ну, Алексей, не надо крайностей! Главное, что ты не изменил родине, – спохватывается Искра. – А то мы уже, грешным делом, – она понижает голос, – подумали, что тебя завербовала иностранная разведка.

– Если б вы знали, как мне там не везло! – восклицает Лёша, невинный, непорочный, согретый ее философским отношением к жизни. – Я хотел задышать иным воздухом, воспарить над земной суетой, но постоянно оказывался жертвой коварства и обмана. Нервы обнажены, ты все время на взводе, в саду Тюильри позабыл на скамейке бумажник с билетами и деньгами! Перед посещением графини Уткиной на бульваре Сен-Дени под платаном сел на какашку. Меня все кинули, я заболел – какое-то полное рассогласование энергетических потоков. Поймите, – молил он с душевной тоской, – Маруся – мой дом, моя крепость, мой дым отечества, любовь к отеческим гробам! А там просто пиковый интерес, душевный подъем, минутная слабость…

– Я понимаю тебя как никто! – сочувственно отзывается Искра. – Когда мы выходим на финишную прямую – ну, в смысле, во второй половине жизни, то начинаешь неизбежно ощущать, что мы живем в царстве абсолютно преходящих феноменов.

И тут же – мне:

– Кстати, почему ты не свяжешь ему штаны? Пояс верности туда бы ввязала – и от радикулита хорошо!

Господи, Светодавец, очисти, разукрась, облагоухай, во тьме же нощней просвети светом свыше, преложи горесть нашу во сладость и слёзы утри и скажи: кто видит этот сон? У меня сохранились воспоминания о ранних моих годах, они всегда со мной и становятся всё отчетливей. Некоторые невозможно передать в словах, они живут в моем сознании как образы. Я даже не уверена, был ли на самом деле тот обрыв над рекой, очень звездная ночь, Искра показывает мне Марс: он на глазах приближается к Земле, но мне совсем не страшно, ведь мама держит меня за руку. А на дальнем берегу – костер – Марс и костер – и они такие красные оба!

Теперь я сама не понимаю, мои ли это воспоминания или чьи-то еще, присвоенные мною? Людей, которые могли бы подтвердить, что так и было, уж нет на этом свете, и даже будь они живы, то помнили бы всё по-другому. Лишь рукотворное имеет объективную реальность, например, наш Рома из Оренбурга, двоюродный брат Галактиона, когда заболел, похудел, жить ему оставалось недолго, дети пригласили его в Израиль, сделали ПМЖ, взяли билет на ночной бесплатный рейс через Москву, Искра и Галактион с ним, как с ребенком. А перед отлетом Рома пошел в хозяйственный магазин, купил дверную ручку и прикрутил ее к двери в туалете. Много лет эту ручку никто не мог починить, кого только ни вызывали, все в один голос: сейчас таких ручек нету, другие не подойдут. А Рома сделал. Сказал Искре: “Вот память будет тебе обо мне…”

Где парусник Беллинсгаузена “Восток”, пустившийся открывать Антарктиду, его макет нам задали по географии в четвертом классе, тот изначально ненадежный шлюп, имевший никудышный ход, пробоину в обшивке и тридцать три несчастья на борту? Искра тогда припозднилась, я легла спать в отчаянии, оставив записку: “«Восток» Беллинсгаузена развалился! Завтра будет пара”.

Утром просыпаюсь – на табуретке у кровати в коробке из-под торта навстречу сахарным громадам льда, снегам из клочьев ваты пробивается “Восток”, над палубой развеваются знамя и вымпел на длинном флагштоке… Подняты белые паруса на мачтах-спичках, за штурвалом из половинки катушки вахту несет матрос, раскачивается бумажный фонарь на бушприте, северное сияние полыхает на крышке коробки, и славный мореплаватель Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен с заиндевелой бородой, в лисьей шапке, в меховой куртке и унтах по лестнице из зубочисток поднимается на капитанский мостик!

…А спустя годы, когда я и сама являюсь за полночь домой, звоню родителям, – я знаю, они ждут звонка, – и возмущенный Галактион грохочет в трубку: “Как же на это прореагировал твой обманутый муж?” – Искра ему кричит из своей комнаты: “Да наши обманутые мужья живут лучше, чем у других – необманутые!..”

И никогда не могла смолчать, ей это было не по силам.

– Я теперь знаю, как прерывать поток слов, – говорила Искра. – Надо просто зажать себе рот рукой и так стоять, пока не… А если все будет продолжаться, по крайней мере, никто больше ничего не услышит!

Правда, одна эта мера не помогала, видимо, предполагались еще какие-то дополнительные, неведомые ей ухищрения.

Однажды из далекого, заметенного снегом сибирского городка мне позвонила режиссер драмтеатра Лыжникова, сказала, что хочет поставить мюзикл по моему роману, герой которого нашел на помойке гроб. Вот он приносит его домой, жена ему учиняет страшный скандал: “Зачем ты, Иосиф, принес к нам с помойки гроб? Да, он крепкий, он пахнет сосновой смолою, он хороший и всем нам как раз, но у нас в нем пока – тьфу-тьфу-тьфу! – нет надобности! Ты интеллигент! Бывший человек искусства! Куда мы его поставим? В каких таких целях будем применять? Пока не представится случай использовать по назначению?” Тот: “Картошку в нем будем хранить на балконе. Или поставим к тебе, Фира, в комнату около батареи, станем гостей туда класть, Толя с Басей приедут из Нижнеудинска…”

Словом, звонит режиссер, говорит:

– Отгадайте, что будет в центре на авансцене, да и на занавесе мы это живописно отобразим? С трех раз!

Я говорю:

– Гроб!

– Точно! – она обрадовалась. – Как вы догадались? С первого раза?

Дело закрутилось, Лёшик мне помог со шлягерами, у него это ловко выходит. Нефтяники им отвалили денег на постановку, Лыжникова соорудила мюзикл в двух частях. Вот они приезжают в Москву на гастроли – не куда-нибудь, в Театр на Малой Бронной, на авансцене действительно гроб. Музыка, декорации, костюмы – всё на высшем уровне. Текст живой, импульсивный: “О, время всеобщего бедлама, – говорит Йося, воздев руки к небесам, – в России царят гнев, страх, сонливость, жестокосердие, я тебя заклинаю, Фира, никогда никому не открывай дверь!..”

Гроб вырастает до небес, расширяется до вселенских масштабов, персонажи выпуклые, сочные, так они вылеплены скульптурно, каждый со своей интонацией, пластикой фразы, излюбленными словечками, а главное, эта моя фишка – перепад от человеческого к небесному и, несмотря на все тяготы земной жизни, парадоксальная радость бытия…

Искра с Галактионом блаженствуют, мы с Лёшей балдеем, сынок не перестает удивляться, какого сибирские нефтяники раскопали в Москве допотопного драматурга – Матрёну Потаповну. В финале аплодисменты сотрясают зал. Актеров десятый раз вызывают на поклон. Те вывели потрясенную ошеломительным успехом, громоподобным, Лыжникову.

– Сейчас тебя позовут на сцену, приготовься, – сказала Искра, смахнув слезу.

А Лыжникова – раскинув руки:

– Благодарим наших дорогих спонсоров…

И принялась перечислять их священные имена, осыпая поцелуями и цветами, что было весьма удобно, поскольку ее импозантные меценаты занимали весь первый ряд партера.

Это продолжалось бы вечно, если бы не Иск- ра, которая неожиданно стала пробираться к проходу и, не успели мы глазом сморгнуть, оказалась на сцене.

– Друзья! – обратилась она к залу с чарующей улыбкой, к нашему неописуемому ужасу. – Помнится, я бывала здесь еще в те далекие времена, когда на эту сцену выходил великий Соломон Михоэлс. Но тогда, если мне не изменяет память, – продолжала она в наступившей тишине, – публика кричала не “спонсора, спонсора!”, – и она сделала эффектную паузу, – а…

– …АВ-ТО-РА! АВ-ТО-РА!!! – ликующе подхватили зрители, к ним присоединились актеры, нефтяные магнаты и, конечно, триумфатор Лыжникова, которая не собиралась умалять мои достоинства, но что ей было делать, бедолаге, если благотворители ей оплатили всё – от идеи постановки до аренды легендарного столичного театра, а также “скромное дружеское застолье” по случаю завершения московских гастролей в Доме архитектора по адресу Гранатный переулок (бывшая Щусева), 7 на двести мест.

– В Дом архитектора, чтоб ты знала, – говорила довольная своей эскападой Искра, усаживаясь за невиданный нами доселе роскошный банкетный стол, – мы часто с Галактионом ходили обедать, когда я была беременна, и ели щавелевый суп, который ты терпеть не можешь!..Как незаметно пролетели пятьдесят лет!

Сраженные выходкой Искры, актеры подходили с бокалами – выпить с ней на брудершафт. Мрачный комик, блистательный исполнитель главного героя, в кепцончике и варенке, О. Рангопль, “единственный иудей на Северную Азию”, так он представился, даже пригласил ее на танец. (“Не хватало, чтобы его звали Олав, – заметил наш мальчик, почему-то с рождения проявлявший особенный интерес к разбойникам Скандинавии, – и чтоб он вел свой род от бога Одина!”)

– Кстати, ты обратила внимание, – спрашивала Искра, веселая, раскрасневшаяся, возвращаясь к столу, – что Рангопль чем-то смахивает на Городкова?..

Костя иногда возникал на горизонте – то нежданным звонком (“Ладно, если не любовь и не сотрудничество, то хотя бы скажи: что сегодня по телевизору?”), или вдруг Восьмого марта встретил меня у подъезда с веточкой мимозы (“Я хочу тебя поздравить, ты не обидишься? А то некоторые не хотят принимать поздравления с женским праздником. Клара Цеткин, когда стала старой и некрасивой, сказала, что надо придумать праздник для таких вот тружениц, потертых жизнью…”)

В “Стасике” его приодели, подкормили, Костя раздобрел, залоснился. Так бы он и блаженствовал под крылом Болохнина за спиной у Колобова, ища у них защиты от предстоящих битв жизни, если бы не случай. Из Оптиной пустыни приехали два монаха покупать у театра колокол. А этот колокол происходил из разрушенного Спасо-Преображенского храма. Два человека, которые за ним явились, сильно пили, но были очень хорошие, как всякие люди, склонные к вере. Стали думать – за сколько его продавать. Колокол – с комнату. Болохнин сказал: “Зачем будет театр продавать церкви колокол?” – “Ну, частично…” – “Не позорьтесь! – сказал он. – Частично вы возьмете сто рублей за вещь, которая не имеет цены”.

И предложил условие, что театр возвращает даром колокол, если в придачу они возьмут к себе Костю на должность негласного хранителя колокола, тем более он прописан в Туле, правда, не в самой. В результате они отъехали в пустынь, колокол – тотчас, а Костя, о котором бы я уже с удовольствием позабыла, еще долгое время болтался в театре, пока Болохнин не возник на пороге его каптерки, неумолимый и властный, как веление долга, и произнес: “Так будешь ты или не будешь хранителем колокола?!”

Я хочу стереть многие воспоминания, дойти до их предела и переступить его, очутиться в той области, которая всем нам доступна, но мы не принимаем ее за реальность. Это как граница между Морем Спокойствия и Морем Ясности. Как-то я почувствовала внезапную резкую боль в груди, я шла по берегу озера – вдруг оно пропало: глядь, у меня на плечах камень, а впереди – пирамида.

Это длилось секунды, исчезнув, подобно письменам на воде; однако вторжение странного видения и спустя годы я ощущаю как проблеск внутри меня каких-то немыслимых жизненных накоплений.

Бывало, мне удавалось продвинуться еще глубже, туда, где вообще никого и ничего, а только одно сплошное море. Очень полезно для избавления от суетных помыслов и желаний.

Правильно в гороскопе сказано: Раку не стоит почивать на лаврах. Лучше воспользуйтесь моментом, чтобы найти новые источники дохода и разрешить напряженную семейную ситуацию. Как будто звёзды знали, что в одном издательстве нам, на пару с Володькой Парусом, не заплатили половину гонорара, ни книгами не отдали, ни деньгами, просто послали, и весь разговор.

– Хватит уже вам якшаться с мелкими жуликами, – успокаивал нас Лёша. – Пора иметь дело с крупными аферистами!

Не было секретом для звезд и то, что старик-отец угодил в больницу с гипертонией, – да еще ужасно не вовремя: у его аспиранта Кохи защита диссертации на носу, а там конь не валялся. Причем парень такой обходительный: “Передайте привет своей милой жене, она так понравилась мне и моему папе…”

К тому же мама Кохи, очень напористая, заваливала Галактиона подарками: горы фруктов, хачапури, чушушули, киндзмараули…

– Они даже хотели похитить его из больницы, выдать за своего дедушку грузинского и увезти на дачу, – возмущалась Искра, – чтоб он с ними танцевал лезгинку, а вовсе не “семь-сорок” – как он любит…

– Не “семь-сорок”, а сиртаки! – уточнял Галактион, по его собственному разумению, происходивший из семейства славных мужей Эллады.

– Как можно таким людям критиковать диссертацию? – вздыхал он. – …Только брать и переписывать ее заново.

– Ты принимай их подарки и хвали, не надо критиковать, – подговаривала Искра Галактиона. – А на защите, когда Коху начнут чехвостить, удивленно пожимай плечами, поглядывай на его маму и тверди: “Не знаю, а мне всё нравилось!”

– Они скажут: как это нравилось? У Кохи одно предложение занимает печатную страницу, и ничего не поймешь.

– А ты отвечай, – говорила Искра, – ну, он же грузин!

– Лучше я на его защиту не буду надевать свой слуховой аппаратик! – придумал Галактион. – А то уж нет сил отбиваться от их даров. Главное, у него диссертация, у Кохи, как раз про подарки – о грандиозной роли коррупции в современном обществе! Видно, они хотят посмотреть – что из этого выйдет…

Вышло на удивление хорошо, ибо Галактион за полувековой стаж в институте приобрел настолько доброе имя, что его аспиранты считались неприкасаемыми. Мы очень радовались, конечно, чуть ли не качать Коху кинулись, поскольку, во-первых, ничто не предвещало, а во- вторых, со своими теплыми лавашами и домашней курицей по старинному кавказскому рецепту – с аджикой, перцем, лимонным соком, хмели-сунели и чесночным соусом, а также вином из красного винограда, засыпанного в подземные глиняные горшки для вызревания и брожения, как при царице Тамаре, – Коха стал уже членом нашей семьи! Искра всю голову сломала: что подарить диссертанту по случаю триумфа?

Тем более родители новоиспеченного борца с коррупцией тотчас устроили Коху на службу в прокуратуру.

– Лупа, трость и плащ – три аксессуара Шерлока Холмса. Может быть, лупу? – озабоченно спрашивала Искра. – Или набор красивых разноцветных презервативов?

– Мне уже восемьдесят лет, я могу делать что захочу, – говорила она. – Ребята, это же какой юбилей – только ты и космос!

– Я больше не коммунистка, а буддистка, – она говорила нам. – Я абсолютно счастлива. Это происходит со мной с восьмого числа. Я собираюсь всем дарить ласку и гуманное отношение.

Убежденная в своем соприкосновении с высшими сферами бытия, она излучала свет и тепло во всех направлениях.

– Бог вам в помощь, – ласково обращалась она к каким-то мошенникам.

– Сегодня такой день счастливый, – говорила она, – даже все негодяи и подлецы были очень ко мне расположены.

В электричку, где Искра ехала на дачу с новым веником, торчавшим из сумки, вошел мужик, достал пистолет и сказал:

– Если я проеду Кубинку, всех уложу.

Мать моя отвечала ему приветливо:

– Так, молодой человек, сядьте и сторожите своим пистолетом мой веник. А я пойду посмотрю по расписанию, когда будет Кубинка…

– Ты знаешь, – она мне сказала однажды, – я уже привыкла, что все умирают. Но я еще не привыкла, что я тоже умру.

Помню, эта фраза не просто меня опечалила, а совершенно возмутила. Мы ведь уже и представить себе не могли иной Искры, кроме – вальсирующей, летящей, насмешливой, молодой, повсюду разъезжающей со съемочной группой, выигравшей войну, способной всё превозмочь и уладить, сгладить, встряхнуть, совладать, одолеть и осилить и превратить наши мелкие поражения в одну большую победу.

– Ну-ну, мы так не договаривались, – говорила Искра. – Вам время жить, нам – тлеть!

И всё норовила меня прихватить с собой на Ваганьковское кладбище, ей было кого там навещать, попутно осмысливая закон бытия и небытия, прижимая к груди уходящее, хотя я предпочитала прогулки в Ботаническом саду и всячески норовила увильнуть.

– Зря, – говорила Искра. – Ваганьково – это самое оживленное место во всей Москве! Ты не пожалеешь: я буду прибираться у бабушки, а ты вокруг по дорожкам гонять на роликах!

Ах, как ей не хватало теперешней инновации кладбищенской – большого трехколесного велосипеда с корзинками – куда можно бросить цветы, выпивку и нехитрую снедь и покатить с самым беззаботным видом в соломенной шляпке по тем дорожкам, куда Искра влекла меня “гонять на роликах”.

Ее же вариант был чисто некрасовский: холодными снежными зимами, закутавшись в каракулевую шубу, которую незадолго до своего ухода она с доплатой обменяла в проезде Соломенной Сторожки на легкую, натурального меха, “итальянскую из кошечек” (“Что ты шарахаешься? Померяй, померяй…”).

…Мороз-воевода дозором обходит владенья свои…

– Ой, сколько у меня было поклонников – замечательных, прекрасных, – но все они уже виртуальные, – говорила она, сгребая осенние листья, протаптывая тропинки в снегах, укладывая еловые ветки, развешивая новогодние шары, возжигая свечки, опрокидывая рюмашку, поминая почивших в бозе родных и друзей, любимых писателей и артистов, однокашников и однополчан.

– …Яшка Берх, какой переводчик, в совершенстве знал восемнадцать языков, а остальные десять – кое-как. Спи, незабвенный Яшенька, безмятежным сном до светлого утра… А тут наш майор Барабанов…

Студенты снимали фильм об Искре. И спрашивают – был ли у нее военно-полевой роман? Она говорит: был один майор Барабанов, он мне писал такие письма… Он мне писал: “С твоим именем я иду в бой!”

– И всё? – они спрашивают.

– И всё.

– Ну-у, это…

И незабвенную бабушку Грушу, пусть земля ей будет пухом, на аллее певицы Вари Паниной, где, собственно, Искра собиралась обрести покой, когда ее призовет Творец и вечный Воссоздатель вселенной.

– Я подготовила сверточек, что на меня надеть, когда… Вот бархатное зеленое платье, – говорила нам Искра. – Я его разрезала и сделала спереди на пуговицах, чтобы легче было надеть. Но сейчас я уже поняла, что оно…

– Вышло из моды?

– Нет, что оно мне узко. Но с тех пор у меня появилось много других платьев, и кофта в розах, которая мне так идет…

При входе у ворот она благодушно высматривала себе мемориал, и, надо сказать, ничто там не задевало струн нашего сердца из образцов, представленных на обозрение. Искре хотелось найти такой камень (“…ну, знаешь, встречаются по обочинам дорог —…с лица необщим выраженьем…”). Она уже и эпитафию сочинила и требовала, чтобы я, когда пробьет час, там поместила ее рукотворные стихи. Я всячески артачилась, а она: “Я тебя и спрашивать не буду. Закажу металлическую пластинку с текстом, фотографию керамическую в овальчике, где я молодая и красивая, в Кратово, у калитки, а вам лишь останется дописать дату ухода”.

И приводила в пример друга юности Гену Маслова по кличке САМ (“САМ я – или не САМ?!” – любил восклицать Маслов). Гена заблаговременно воздвиг себе мемориал на Востряковском кладбище – парадным фасадом к дорожке, заказал свой портрет и с простодушным и благородным тщеславием соорудил взволнованный панегирик самому себе с перечислением званий и заслуг в области ракетостроения, высеченный капителью на собственном надгробии.

После чего у Гены прорезался очень хороший баритон.

Искра его устроила в хор ветеранов, они выступают везде, поют песни военной поры, теперь он взялся хлопотать насчет сольного концерта! Расширяет репертуар, подружился с аккомпаниаторшей, та была заворожена его пением, и давай у Искры выпрашивать ноты песен, которые Пётр Лещенко пел белогвардейцам, – для аккомпанемента.

– Не дам, и не проси! – отвечала Искра. – Я потеряла пластинку Лещенко – чуть с ума не сошла! Заезженную пластинку с этикеткой – там сидит собачка возле граммофона, мы с мамой слушали на патефоне – шипение, сквозь которое едва пробивался голос: “Голубка моя, умчимся в края, где всё, как и ты, – совершенство…” А если я лишусь нот – не переживу!

– Но я должен иметь в репертуаре не три песни, а шесть, – убеждал ее Маслов своим живым и сочным баритоном. – Вдруг будут вызывать на бис?

“Я тоскую по родине, по родной стороне моей” – была его заветная мечта.

– Ой, боже, мне этот романс нужен был для передачи, я обыскалась во всех библиотеках музыкальных – нету. Все думали, что это песня Лещенко, – говорила Искра. – А это песня Юры Храпака. Мне Юра говорит: тебе нужна эта песня? Вот ноты и слова! Оказывается, они во время войны проходили Бухарест, и Юра в каком-то кафе на салфетке набросал тройку строф. Лещенко увидел и понял, что это Песня. А мелодию сочинил какой-то Ипсиланти…

В итоге Маслов пришел к ней переписывать ноты и подарил альбом, выпущенный за свой счет: кто его любил из женщин и кого – он.

– В двух томах? Чтобы раздать по библиотекам? – интересовался Лёшик.

– Да просто себе на заметку, – отвечал Галактион. – Разве всех упомнишь?

– И за что нас Бог милует, что нам всё смешно? – говорила Искра.

Со смехом она рассказывала нам, что сейчас распространен такой вид махинаций: как кто- нибудь отправится в мир иной, милиция и скорая помощь сообщают в похоронную компанию, те находятся в доле, приходят, шельмы, и забирают усопшего. А потом звонят родственникам и предлагают выкупить его за огромные деньги.

– Если так поступят со мной, сохраняйте спокойствие, – говорила Искра. – Вы единственные, с кем они смогут вести переговоры. В этой ситуации, как и во всех остальных, главное не торопиться и вести себя с достоинством.

По случаю Дня Победы ветеранов войны пригласили в арт-клуб МУХА на товарищеский ужин. Там Лёшу попросили расписать солонки, тарелки, чайники и кружки портретами известных художников и композиторов.

Искру позвали с Любой, но Зинкина хворала последнее время, не выходила из дому, вместо нее пришла Света Бронштейн. Явились другие ветераны с орденами и медалями, им накрыли стол, Свете досталась тарелка с портретом композитора Сальери.

Она позвала официанта и сказала:

– Я отказываюсь кушать из такой тарелки.

Ей сменили тарелку, а там опять Сальери!

– Она сидит, чуть не плачет, – рассказывала Искра. – Тогда я Светке отдала свою тарелку с портретом Мендельсона, а Сальери забрала себе. Так после борща ей принесли второе – и снова Сальери! Такая судьба у человека – никуда не денешься.

После обеда их снимал фотограф из журнала:

– А ну, бойцы, – велел он, – скажите “сыр”, что головы повесили?

– Все сказали “сыр” и как будто бы улыбнулись, – рассказывала Искра. – А я заранее обдумывала перед зеркалом, как быть красивой, и поняла, что надо сказать слово “ёп”!

– Нас осталось трое из дивизиона, – говорила Искра, так она за свои деньги перед самым Днем Победы во дворе родного дома на Белорусской открыла мемориальную доску мальчикам ее двора, погибшим на войне. Там были два брата – футболисты Чашкины, Игорёк и Жорка, они играли с испанцами за “Динамо”. – Тогда же это в диковинку – матч с испанцами, – говорила Искра, – конечно, мы на стадионе “Динамо” всем двором болели за Жорку с Игорьком!

И вот открытие – все пришли, встали у мраморной доски и плачут (“А кто эта бабушка, плакала, с ребенком на руках?” – “Так это Танька Васильева с внуком, тут ее муж записан – Васильев Роман!”). Сын Сарычева прилетел из Казани, привез цветы, положил отцу. Светка Бронштейн, она вернулась из лагерей в их с мамой квартиру на Белорусской, – как ей не плакать, когда Игорёк – ее первая любовь? Приехал Коля Ральников из Липецкой области, однополчанин Искры и Любы Зинкиной, Искра купила тахту, чтоб Коляше было на чем спать. Потом все валом повалили к Светке – дверь круглый день открыта, кто несет кастрюлю с картошкой, кто водку, кто селедку, кто что…

– За тех, кто, увы, не с нами! – Ральников поднял рюмку.

– За тех, кто пока не с нами… – сказала Иск- ра и выпила, не чокаясь.

А через неделю не стало Любы Зинкиной.

Искра написала на листочке:

“Прощание с Любой.

16-го купить цветы. 17-го встать в 5 утра.

Выход в 6:00.

1-й вагон на «Алтуфьево». Быть в 8:15.

Госпиталь ветеранов войны № 3.

Стартовая ул., 4.

Долгопрудное кладбище 22, 10–11, 8”.

– Любаша была такая красивая, – рассказывала Искра, когда вернулась. – Ее Катерина приехала с хризантемами, похожая на молодую Зинкину, но куда Катьке до нее! “Я постоянно вспоминаю, – говорит, – как вы мне сказали: даже если тебе захочется дать твоему Сашке сковородкой по башке, ты тверди: “Ах ты, мой дорогой и любимый…”

– А что, этот Сашка еще фигурирует? – спросила Искра.

– Вовсю, – та вздохнула. – Он стал очень богатый, такими Сашками не бросаются…

– Еще был один дяденька, – удивлялась Искра, увидевшая его впервые на Любиных похоронах. – “Я не умею произносить речи – но я так тебя люблю… – говорил он Любаше. – Я люблю тебя! И я знаю, ты меня слышишь!”

Мы поговорили немного о том, какая это слепая штука, любовь, и как ее тяжело потушить, когда она разгорится. Откуда приходят соблазны, сводящие людей друг с другом, если не из Высшего? О неизменном и неомраченном, лучащемся в начале, середине и конце…

– Я вот думаю, – говорит Искра, – что мне завтра надеть – черный плащ или синий с красным?

– А вы куда собрались? – спрашивает Лёша.

– Оформлять завещание.

– Тогда лучше ехать в радужных тонах, – пошутил зять.

– Вы знаете, – серьезно сказала Искра, – сейчас очень всех красивыми делают. А вы меня сами подкрасьте, припудрите нос и бровки подведите…

Наутро позвонил Галактион – расстроенный:

– С Искрой что-то неладно. Вчера до полночи смотрела со мной футбол, хотя, как известно, ее это никогда не увлекало. Сидит и спрашивает: а что мне дальше делать? Проснулась утром: “А где Любаша? Она только что здесь была”. – “Нет, ты ошиблась…” – “Как? Вон она, прошла…”

Вызвали врача, пришел молодой уставший человек, представился: Лебедев; а где больная? (“У меня всегда всё – по восходящей, – считала Искра. – То у меня был участковый Галкин, а теперь – Лебедев!”)

Померил давление, пощупал пульс.

– Наверное, инсульт. Попробуйте дотронуться до носа. Искра с улыбкой потянулась к его носу.

– Не до моего, до своего!

Она и это выполнила с легкостью.

Но Лебедев настроен был серьезно: в больницу, вызываем бригаду!

Помчались в больницу, фельдшер Фарид, насупив брови, по ходу измеряет ей давление. А наша Искра – сама безмятежность – лежит на носилках и насвистывает мелодию из кинофильма “Я шагаю по Москве”.

– Это вы свистите? – спрашивает у меня Фарид.

– Нет.

– А кто?

Он строго и внимательно посмотрел на меня, потом на Искру.

– …Она…шутит?..

Машина въехала во двор больницы, поднялась, урча, к приемному покою. Весеннее солнце светило бессмысленно ярко, окрашивая белый плоский пенал больничного здания в желтый свет. Казалось странным, что в такой благодатный майский денек мы с Искрой загремели в больницу, а не гуляем где-нибудь в парке или – ладно, чего там – шествуем по аллеям Ваганьково.

Приемный покой был не такой уж тихий, туда-сюда сновали сёстры и врачи, больные сидели на кособоких металлических стульях, держа в руках полиэтиленовые пакеты с нехитрым скарбом, громко обсуждая свои недуги. Искру посадили в коляску и повезли по кабинетам. А потом было долгое путешествие с местным Вергилием – пожилой сестрой-хозяйкой – вдоль больничного коридора, залитого искусственным белым светом, дальше узкий лифт с металлическими стенками, он вознес нас куда-то на четырнадцатый этаж, где опять коридоры и переходы – без окон, только пол, покрытый линолеумом, лампы дневного света и голые стены, крашенные в светло-сиреневый цвет. В конце этого тоннеля нам открылись двери палаты 2-го неврологического отделения. Кровать стояла у входа, это хорошо, а то у окна прохладно, часто проветривали.

Искра глядела на облака, следила за переменами света, на лице ее был полнейший покой. Казалось, душа ее плавает вдали – по каким-то внутренним просторам. Иногда она целиком уходила в себя, я звала ее: Искра, Искра, и хотя глаза ее были открыты, она не очень доставала до меня взглядом, забываясь в сумерках, давая затопить себя тьме, и я не знала, где ее искать среди других равнин в бескрайней, незримой и плотной материи.

Я приносила ей желтые одуванчики, ветки сирени и клейкие тополиные листочки, ветер в открытое больничное окно приносил запахи земли и травы. И это время, проведенное в больнице, теперь мне видится огромным дирижаблем, зависшим между было и не было, детали и эпизоды – неразличимы и призрачны и растворяются в воздухе, если их потрогать, а там, внутри, происходит какое-то слабое мерцание, и слышится горький вздох, словно те дни вспоминают ее и меня, какими мы были тогда, на излете весны.

Порой тишину нарушал телефонный звонок.

– Ну, как вы там? – спрашивала Светка. – Скажи ей, я до сих пор переживаю, что мы с Зинкиной в третьем классе изгваздали ее шубу кашей!

Или:

– Я помню, как твоя мать стремилась во всем быть похожей на Франческу Гааль из кинофильма “Петер”! А как она пела на немецком “Heute fule ich mich so wunderbar!”[1] Приблизь к ее уху трубку, я напою…

– Ты будешь слушать, как тетя Света Бронштейн исполняет танго из кинофильма “Петер”?

– …С удовольствием, – отзывается – из далека-далёка.

Зато, когда лечащий доктор Ирина Валентиновна в полной уверенности, что Искра уже не внемлет голосам земным, громогласно объявила мне во время утреннего обхода: “Прогноз такой: вы будете иметь просто тело на долгие годы”, мать моя, ни в чем себе не изменяя, загадочно усмехнулась, как будто знала все наперед, и показала кукиш.

Я бы убила нашу Ирину Валентиновну, оторвала бы ей голову, вобле сушеной, если бы со всей серьезностью, едва в нашей жизни зазвучала эта тема, не принялась практиковать теплоту, терпеливость и сострадание к работникам казенных домов. “Прежде всего, – сказано в инструкции, – следует развивать теплоту и терпеливость дыхания. С каждым вдохом культивировать в себе открытость и душевное тепло…”

Практика теплоты с терпеливостью и состраданием пригодилась мне и в дальнейшем, когда нас выписывали из больницы, как бесперспективных пациентов, ибо это был не инсульт (“Мы едем ко мне, ты поняла?” – “…Да. Ты хочешь жить со своей мамой…” – “А я хочу жить со своей тещей!” – Лёша добавил). И когда к нам домой явился онколог – мужчина бодрый, в соку и в расцвете лет, прошел на кухню, полистал медицинскую карту, выписал рекомендации по обезболивающим препаратам и ушел, даже не взглянув, есть у нас больной или нет, я проводила его, победив недовольство, смиренно и кротко. А Лёша: “Правильно, врачам надо обходить окольными путями опасный случай. Но если он влип, всё – будет ухаживать до последнего…” Ну, и так далее – не хочется забегать вперед.

Что интересно, Галактион у нас в это же самое время тоже лежал в больнице, в академической, совершенно в другом конце города. Мальчик забросил его туда с гипертоническим кризом сразу, как только мы увезли Искру. И каждый день возил ему бутерброды с сыром и докторской колбасой.

Старик, растроганный:

– Ты очень вкусные бутерброды привез в прошлый раз, мой мальчик!

– Я и сейчас их привез!

– Ты их готовыми покупаешь? – спрашивал Галактион, в любом состоянии открытый, излучающий душевное тепло, располагающий к дружеской беседе.

Когда я наконец привела его к Искре, она так разволновалась, что заплакала.

– Ну что ты, что ты, – воскликнул старик- отец, – ты лучше вставай и пойдем, представим, что мы гуляем в парке!

Она уже много дней не вставала с постели, но тут поднялась, мы накинули на нее халатик…

– Тверже шаг! – скомандовал Галактион.

Они давай прохаживаться, опираясь друг на друга, и тут она его обняла, и они стали тихо танцевать под мелодию “Осенних листьев”, которая многое говорила их сердцу. Она подсвистела, Искра хорошо свистела – художественным свистом.

– Осенние листья шумят и шумят в саду… – напевал Галактион, – знакомой тропою я рядом с тобой иду… Сильнее разлук тепло твоих рук… – так они танцевали, обнявшись, удаляясь из поля зрения, исчезая в пустоте песни.

“Милая, дорогая Матушка Моисея! – писала я настоятельнице Елеонского русского храма в Иерусалиме. – Как Вы поживаете, как Ваше здоровье? Хочу попросить Вас об одолжении. Прошел год с того августовского дня, как не стало моей мамочки Искры, и Вы молились о ее душе, за что я Вам очень благодарна. Она ушла от нас на рассвете 21 августа, как и ее мама, моя бабушка Фаина. День в день. Прошу Вас, если возможно, помяните Искру в это важное для меня утро, как это полагается по православному обычаю. Я и сама о ней постоянно молюсь, но, к сетованию мамочки, я – некрещеная. Я верю, что истина – в каждом атоме, в каждой клетке, в каждой секунде, и то, что мы ищем, – находится так близко, что нет никакой пропасти между мной и ею. Хотя мамочка втайне переживала, уж очень хотелось ей, чтобы семья воссоединилась в одном небесном селении. Среди ее бумаг я обнаружила молитву, обветшавшую от частого употребления: «Прости, Господи, детей моих, по упрямству или дури отказывающихся от святого таинства крещения, окрести их в море щедрот твоих и спаси неизреченной твоею благодатию…»

Я верю в свет, сверкающий в каждой точке пространства, но есть и у меня вопрос, на который ищу ответа: чему она улыбалась, когда душа ее взмывала в поднебесье? Какой подарок она сделала этой загадочной улыбкой! Как будто показала, что там не страшно, а удивительно. Чудо! – ее любимое слово. Там встретило ее Чудо, какой-то полный резервуар любви. Как замедлялось ее дыхание – естественно, мягко… последний глубокий вздох после паузы… и всё. Ее уход, Матушка Моисея, был подобен дню полнолуния, когда солнце встречается с луной без сумерек между ними. Но как мне преодолеть эти спазмы тоски, ведь стоит закрыть глаза – степенно и неумолимо проявляется одна и та же картина: два санитара уносят ее, запеленутую, словно большого младенца…

Казалось бы – что горевать, когда нас всех отделяет от этого состояния микросекунда в масштабе геологическом, а вот поди ж ты!.. Хотя, Вы не поверите, Матушка Моисея, собравшись на тризну, мы, вспоминая ее, постоянно смеялись. Мамин товарищ Гена – у него как раз был концерт в Доме культуры железнодорожников – немного припозднился и даже подумал, что перепутал адрес, поскольку с поминок до него донесся смех! Светлой памяти Искры он посвятил романс “Гори, гори, моя звезда!” – пел прямо как Штоколов, хотя она больше любила Лемешева. Потом все звонили мне и говорили, что не забудут прощания с Искрой до конца своих дней.

Матушка Моисея! Знающие люди посоветовали мне направить пожертвование игуменье Алексии в Введенский владычный женский монастырь – поминовение на псалтири на год плюс вечное поминовение, пока они стоят. Я так и сделала. Но всё же очень уповаю на Ваше теплое представительство, дорогая Матушка, как твердыню милостей, щедрот и человеколюбия… Искренне Ваша…”

“Дорогая о Господе Марина, сейчас 5 ч. утра 21 августа и собираюсь идти в храм на Литургию. Слава Богу, успела открыть почту и прочитала Вашу просьбу помянуть Вашу мамочку. Вот и подам записочку нашему служащему Батюшке. Здоровье у меня неважное. Нужна операция ноги (вены в плохом состоянии). Кроме ног, у меня нашли в кишечнике грибочки кандида альбиканс. Дали лечение на 40 недель и очень строгую диету: ничего сладкого, ничего на дрожжах, ничего, что бродит, запрещены антибиотики. С Божией помощью и терпением надеюсь избавиться от них.

Храни Вас Господь и Царица Небесная.

С любовью во Христе,

нед. иг. Моисея”.

В ясной ночи горела-сияла над Искрой ее незакатная звезда, и свет от нее разливался в тысячах миров, и все, на кого упал этот свет, становились благословенными. Но камня, который ищу повсюду, который мне снился ночами, пусть придорожный, слегка обработанный талантливой и чуткой рукой – у скульпторов, у каменотесов, – нигде и ничего.

Как ветерану войны, ей полагался бесплатный памятник от военкомата. Ни в коей мере не желая сэкономить, я пришла просто посмотреть – что предлагается заслуженным бойцам в военкомате Южного округа Москвы?

Сплошь – черный мрамор полированный, прямоугольные плиты, казенный шрифт… Единственный мне показался привлекательным антрацитовый полумесяц на постаменте, я даже принялась оформлять на него документы, пока не выяснилось, что “луна – это для исламистов”.

О своих вылазках я регулярно докладывала мужу, он встречно предлагал своими руками изваять в бронзе для любимой тещи “даблоида” – странное существо, придуманное Лёшей, – с огромной стопой и маленькой круглой головой, возможно, так выглядел древний восточный иероглиф, означающий “Путь”, он не знает.

Одну я облюбовала сияющую мелкозернистую глыбу на Востряковском кладбище, да разве такая роскошь нам по карману?

– Подобные образцы предназначены исключительно для криминальных структур, – заметил администратор, подтвердив мои опасения. – А вам – даже за небольшой осколок, – сказал он, одним беглым взглядом оценив, что я за фрукт, – придется продать квартиру, и что у вас есть еще? Ничего?

Зато, когда мне позвонили из Тушинского военного мемориала, дескать, для ветеранов войны у нас большая скидка, я: нет, нет и нет.

– А все-таки, почему бы не взглянуть на наши надгробия? Мало ли, вдруг что-то покажется, приглянется… – услышала я ласковый голос в трубке.

Бывает, на поворотных моментах судьбы, в случайном звонке или мимолетной встрече, я ощущаю какую-то странную вибрацию, будто отдаленный звон колокольчика, и не оставляю его неуслышанным. К тому ж был День Царскосельского лицея – Искра по этому случаю ежегодно закатывала пиры: пылай, камин, в моей пустынной келье; а ты, вино, осенней стужи друг, пролей мне в грудь отрадное похмелье, минутное забвенье горьких мук… Чем чёрт не шутит, вдруг нас с ней ожидает… сюрприз?

И вот – промзона, унылый дождик моросит, сто метров – вдоль бетонного забора, сто метров до проходной комбината, одной стороной рельсы уносятся в никуда, другой – ныряют под железные ворота с тяжелым калачом замка. Проходная – военный КПП, голые тополя, угрюмый заводской пейзаж – цинк, жесть, серый мокрый кирпич…

Слегка развеивала меланхолию стенгазета в конторе: “Обязательства Мемориального комплекса”. Первыми шли “Активная гражданская позиция”, “добропорядочность”, “соблюдение моральных норм и правильное ведение бизнеса”, “стремление быть в числе наиболее уважаемых и надежных компаний”, “максимальный охват рынка”, а главное – “расширение масштаба и РАЗМАХА деятельности”.

Под буднями – часы досуга: россыпь цветных фотографий с корпоративной гулянки в ватниках и кепках среди надгробий, на фоне автопарка – забрызганных грязью грузовичков и газелей, чуть ли не пляски под гармонь, – брызги шампанского на брегах вечной реки Стикс. И над всем этим буйством жизни – растяжка:

ЕСЛИ ТЕБЕ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ,

НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО ЗДЕСЬ!

Сирена, певучим голосом, волшебным, заманившая меня в безотрадное Тушино, поведала мне: памятники у них двух стандартов – метр шестьдесят и метр двадцать. Передо мною выстроились шеренги плит, заполированные под одну гребенку, словно здесь полегли безымянные герои каких-то отшумевших битв.

– А вот и наши модели – плиты нарезные, тонкие, отполированные…

– Оставьте меня, – говорю. – Я устала. Мне не найти здесь то, чего я ищу.

– Стойте! – сказала конторщица. – Я вас сведу с эксклюзивным отделом! Константин Сергеич! Можно тебя на минутку! Во-он, женщина хочет матери памятник… – она замялась, – …как будто камень у дороги. Есть у тебя такие камни?

– Отыщем на любой вкус! – бодро отозвался мужичок в телогрейке и залихватской бейсболке, козырьком назад, – да там не пройти, Матвевна, у нас грязи по колено! Но если надо – могу отнести клиента на руках. Я ведь акробат, артист, жонглер…

Я оглянулась и остолбенела: вне всякой логики – из дождя и тумана, как результат божественного или иного соизволения, проступили очертания Кости Городкова.

– Если вам что-нибудь понравится, – озвучивала сладкоголосая “Матвевна” сцену из какого-то абсурдного спектакля по пьесе Беккета, – Константин Сергеич вам зарезервирует. Зимой закажете, а в конце весны мы вам поставим…

По смутной территории, по разъезженной колее, перепрыгивая через лужи, проваливаясь в месиво глины с песком и опилками, я следовала за Городковым, а мой вожатый вершил бесконечное сказание о том, кой чёрт принес его в тушинский мемориал.

Однажды, когда Костя пил чай у себя в “артистической”, к нему торжественно вошел Народный художник, Лауреат Государственных, национальных и театральных премий, обожаемый друг детства – в застегнутом на все пуговицы смокинге, с вишневой тростью и в цилиндре.

– Костя, – внушительно произнес Болохнин. – Костя, надо ехать!

И Городков понял, что заключалось в этом “Костя, надо ехать!”

Так их с “царь-колоколом” загнали за Можай.

В Оптиной пустыни Городок пел на клиросе, загибал пальцы, чтоб не перепутать гласовые колена, пропоет стихиру или тропарь, а сам и не поймет, о чем там речь, ектения кончится, он помолиться не успеет, регент вечно бурчит недовольно себе под нос, а пение-то бесплатное, во славу Божию! Душеспасительные разговоры, трапеза – гречка с пшенкой, алкоголь не продают, лови попутку, и в сельпо, без поллитровки тут – корнет-а-пистон! В келье холодина, особенно зимой!

– Ты ж меня знаешь, Марусь, – у меня артистический темперамент! Меня тянет к музыке, ярким краскам, к веселью!..

О том, как, покинув колокол, Костя взялся за страннический посох… Где, усталый, кочевал, при свете костра, воспаряя над суетой земли, – из-за адского шума – с огнем, водой и сотрясеньем гор, производимым алмазными колесами, режущими глыбы мрамора и гранита, – я пропустила мимо ушей. До меня только долетали отдельные обрывки фраз, из которых вырисовывалось нагромождение сюжетных линий, полное невзгод, которые обрушивались на несчастного Городкова.

– … Я причаливал к разным берегам, Маруся! Пошлют с левого берега, подгребаю к правому!..

– …В мои годы так мыкаться, Маруся!

– …Даже после страшного бегства, которое закончилось таким обломом…

– …И когда я с израненной душой вернулся в театр, он был закрыт “на профилактикум”! Все ушли на фронт! – горестно восклицал Костя, выводя меня на свет божий из камнерезки, словно Орфей Эвридику, по счастью, ни разу не обернувшись.

– В парке лег на скамейку, милиции нет, закапал дождь, вижу – эстрада, забрался под сцену, а там кушетка, столик, заночевал, утром – ни облачка, купил четвертинку черного, двести грамм колбасы, и вдруг – “Лебединая песня” Шуберта… – говорил он, лавируя среди камней, еще не прошедших первичную обработку, живая душа в окружении мрачных скал, ожидающих прикосновения резца.

– Песни славян, арии из “Ифигении в Тавриде” Глюка, фрагменты из оперы Мусоргского “Снегурочка”… – продолжал, устремляясь в самое чрево материи мира, – я наслаждался там жизнью, Маруся! Пока не истощил свой кредит до последнего реала и богиня счастливой случайности не свела меня с одним ушлым геликоном, который подрабатывал в похоронном оркестре.

Городок перевел дух и смолк. Вокруг нас грудились первозданные элементы Земли – песок, щебень, торф и осколки, осколки осколков, скопление всех осколков вселенной. Два серых булыжника, явно осевших здесь в Ледниковый период, подпирали стену сарая. Кругом пасмурно, скудно, бесцветно. Вдруг что-то полыхнуло из-под навеса.

…Там камень красный подымался в небо…

Между нами сразу возникло притяжение! Нигде в мире я не видела такого живого, сильного камня: гранатовый без малейших вкраплений, волнистый, с бугорками, можно сказать, клубящийся, багряный, нет, брусничный – лучезарное божество за пределами времен.

– Валун с Валдая, – с видом владетельного принца произнес Городков. – А я уж давно его спрятал. Всё ждал и верил: кто-то придет, кто его по-настоящему поймет и оценит.

Я положила руку на покатый каменный лоб, он был немного прохладный, а должен бы очень холодным быть в этот промозглый осенний день.

– Жаль Искру, – вздохнул Костя на прощание. – От кого, от кого, а от Искры не ожидал!.. Кстати, неплохо выглядишь, – он весело добавил. – Будто и не прошло тех лет…

Ризою нас твоею честною защити, и умоли, Богородица, Христа, да препояшет нас силою Своею свыше! Взяв напрокат большой трехколесный велосипед, я уложила в корзинку тюльпаны и покатила по ваганьковским аллеям.

На тенистых дорожках дрожали желтые пятна майского солнца, черемухи медленно махали мне вслед темно-зелеными листьями, подбрасывая вверх, как чепчики, потревоженных птиц, пронзительная соловьиная трель сопровождала меня до самого-самого того незабвенного места, где я когда-то нажму на тормоз и причалю свой велосипед. А пока я рулю по аллее цыганки Веры Паниной, под звуки ее трагического контральто из-за кленовых стволов выглядывают тени забытых предков: кто это мчится так беззаботно по нашей тихой улице с корзинкой алых тюльпанов?

Спи, незабвенный Яша Берх, да упокоит твою праведную душу Иегова в лоне Авраама безмятежным сном до светлого утра. И навсегда влюбленный в Искру майор Барабанов! Вспомнил ли он любовь свою, когда она отправилась в невидимые миры? Жаль, не доверила мне мать моя, напитавшая меня не только млеком, но и медом, свободная теперь от всех мирских забот, любовных писем к ней. Зато она оставила нам ряд крылатых выражений, записанных в тетрадку ее округлым и красивым почерком: “Из всей музыки, существующей на Земле, небесам ближе всего стук любящего сердца…”, “Самое прекрасное из того, что мы можем ощутить, – таинственное. И тот, кто этого не чувствует, – живет наполовину…” Потом размашисто и вдохновенно: “Да будет славен тот, кто изобрел любовь и приподнял ее над страстью!” – а дальше почему-то: “Господи! Сколько людей, столько идиотов!..” Пару военных черно-белых фотографий, где она – молоденькая, в шинели – возле настоящей пушки… Конверт “Мои разводы и замужества”, самоучитель игры на гитаре, визитку “Борис Вульфович Левин, начальник отдела наук о Земле”, кассету с песней “Бесаме мучо”, азбуку Морзе и записку:

“Обнимаю вас всех снова и снова!

Звоните, не забывайте.

Целую!

Ваша навек —

Искра”.

2019

Рот мой полон песней, а язык ликованием, что-то зреет во мне и да- ет зеленые всходы, как проросший корень имбиря на подоконнике, – ведет неуклонно к тому моменту, когда я подарю свое имя горячей голубой звезде. А что это за песнь и о чем в ней пойдет речь? Точно пока не известно, тема – жизнь. Сама жизнь, лишь бы только найти ее ключевую ноту, вот эту точку, начало начал, из которой исходит мир.

Как же так, что я до сих пор не знаю – есть какой-нибудь смысл в этой круговерти или он вообще не предусмотрен? Имеется ли свободная воля, право выбора, рост и развитие личности, о чем я который год кручу шарманку студентам и старшим школьникам, а сама ни в одном глазу, – например, насколько я безумна, или кто дышит, когда я дышу, кто думает, когда я думаю, предчувствует, осязает? Или мы движемся предопределенными орбитами, и не существует силы, которая бы изменила этот незыблемый маршрут?

Вдруг на твою голову обрушивается Милость в виде богини плодородия, чей теплый виолончельный голос в одно прекрасное утро произнесет в телефонной трубке:

– Несите-ка всё, что вы написали, – я хочу выпустить в свет ваше ПСС (полное собрание сочинений). Сначала оптом – в твердом переплете. Потом в розницу – в мягоньких обложках дешевых, чтобы народ мог купить и прочитать. А вы пока пишите новый роман!

Вот так – Пестунья Небесная! – то вместе, то поврозь начали выходить мои творения – весьма и весьма немногочисленные, причем столь малого объема, что Лёша вынужден был их укрупнять и укреплять, оснащая иллюстрациями.

– Ого, как ты много уже написала, – все равно ворчал Лёшик.

– Это при том, – отзывалась я, – что пишу абзац в день.

– Но с каким постоянством! – восклицал он. – Люди то запьют, то закручинятся, то во что-нибудь вляпаются, то разводятся, то меняют квартиры… а ты – абзац в день, абзац в день.

Видя, как в поте лица Лёша иллюстрирует мои труды, я поинтересовалась, прочел ли он их, а вернее, со свойственной мне душевной тонкостью, “Перечитал ли?”

На что тот высокомерно ответил:

– Мне это вообще не нужно – читать да перечитывать. Вы мне скажите название романа, кто написал – приблизительно. И картинки будут лучше, чем текст, я вас уверяю. Пускай это всё читают художники без воображения!

Как ни странно, мое безыскусное ПСС немного обогатило нас. И поскольку я всегда была и остаюсь мечтателем, заблудившимся в мире искусственных спутников, сверхзвуковых самолетов, пластмассовых ложек, алюминиевых аэровокзалов, торговых центров и рукотворных солнц, – я собралась на эти деньги отправиться в Гималаи, в закрытое для европейцев королевство Мустанг и Бутан, – бродить по долинам затерянных миров. Я уже видела себя исследователем, ступившим на неизведанную землю, мечтала о приключениях, опасностях, сильных ощущениях, когда жизнь снова ставит тебя, как древнего человека, под звездами – лицом к лицу с мистерией земли.

Но вместо того, чтобы взойти семенами странствий, мой благодатный золотой дождь неожиданно оросил почву для капитального ремонта.

Целостный микрокосм распался на картонные коробки, добытые Лёшей в табачном киоске. Они проплывали перед нашими носами, источая крепкий запах табака фабрики имени Клары Цеткин, медленно скользили, словно по реке, превращаясь в двухмерные силуэты, скрываясь в ее первородных водах.

От макушки до пят мы покрылись белым порошком, на расстоянии вытянутой руки не видно ни зги, небритый молдаванин Марчелло в качестве аванса забрал всю сумму на ремонт и ушел. Мы были уверены, что он не вернется, но утром он появился с капитанской трубкой и в тельняшке. До полудня они с супругой Виолеттой что-то рушили, а чуть пробьет восемь склянок, бригадир выуживал трубку и начинал ее раскуривать, пока Виолетта гоняла за бутылкой. Несколько месяцев у нас в доме шумел перегарно-морской прибой. После чего наступил полный штиль, поскольку молдаване канули в Лету. А вместо них воцарился истинно русский Данила-мастер, который с порога объявил, что он нам не жалкий пьяница, но – бери выше – алкоголик в завязке. Данила утомлял тем, что зычно разговаривал сам с собой. Мы были на пороге нервного срыва, когда его сменил армянин Макбет – очень симпатичный, абсолютно без зубов, он предпочитал тихую задушевную беседу с трубами в канализационном шкафу.

В разгар ремонта ко мне приехал человек из деревни, Юра, с двумя взрослыми сыновьями – забрать, что не нужно из мебели. Хотела ему все отдать, такой он белобородый, благостный. Даже свой детский столик, который еще сделал одноглазый столяр Котов, когда мы жили в Большом Гнездниковском переулке.

А Юра:

– Не надо, не отдавайте детский столик! Пусть он останется с вами. Как вы милы мне. Я обязательно должен вам сказать. Негодяй буду, если не скажу, – надо пить структурированную воду! По тридцать граммов на килограмм веса – церковную, из родника, фильтрованную – сырую! Три месяца – и никогда не будете болеть! Вы запомнили? Ну как вы милы мне, дайте я вас обниму!

Ушел, потом стучит, звонок не работает. Я открываю дверь – Юра:

– Вы запомнили? Воду! Пить воду!!!

Старых вещей лишились по требованию сына. (“Надо, чтобы в доме постоянно звучало эхо! – считает мальчик. – Как только эхо пропало, значит в доме творится что-то неладное…”) Тридцать уже не помню какая годовщина нашей свадьбы, Лёша продал картину под названием “Живущий в хоботе идет на Северный полюс”, и мы в “Икее” заказали кровать. Лёшик так и сказал:

– На эту знаменательную дату я подарю тебе кровать.

– А я, – говорю, – подарю тебе любовь на этой кровати!

Из экономии Лёша подружился с мастером-сборщиком из “Икеи” – Джабраилом. Тот очень мало берет за свою работу, но когда сверлил дырки, чтобы повесить шкафчики на кухне, насквозь продырявил две стенки. Лёшик с ним больше никогда решил не связываться. Но слышу – рекомендует кому-то:

– У нас есть замечательный конструктор мебели Джабраил. Он, конечно, много не возьмет, но может все окончательно разрушить.

Забыла сказать, в связи с выходом в свет ПСС на меня обрушилось не только богатство, но и слава. Не то чтобы “слава-слава”, но все-таки, из газеты “Жизнь” обратились:

– Так, мол, и так, составляем гороскопы известных личностей, только назовите свой год рождения, и вам будет гороскоп – на прошлое и на будущее, а вы знай себе подтверждайте попадание в яблочко! Космонавт Гречко остался очень довольный сотрудничеством с нами…

Потом пригласили в ток-шоу “Что хочет женщина”. Тема такая: “Если женщина говорит «нет», то это ничего не значит”.

– Не можете сегодня, приходите завтра. Темы: “Любовник только укрепляет семью”. И “Большая зарплата женщины – разрушает”. Предполагаются звезда и эксперты.

– Надеюсь, – говорю, – я буду звезда?

– Вы будете эксперт, – мне ответили твердо.

Вдруг замаячила на горизонте некая Надежда из программы “Надежда”.

– Хотим предложить вам участие в программе “Большая семья”.

– Телевидение?

– Ни боже мой, – отвечают мне, – просто программа – в чистом виде. Истоки она берет в Индии и в ООН. Тема: “СМИ – в борьбе за победу добра над злом”. Понимаете, вы – как раз то, что нам нужно. Зачем мы приходим в этот мир и куда идем? Этот вопрос всегда рано или поздно встает перед человеком: что такое душа и есть ли она?..

В общем, единственное, на что я решилась, – дать интервью одной газете, не стоит озвучивать ее звонкое имя, оно и так у каждого на слуху с такими-то миллионными тиражами, подумала: редактор имеет независимые воззрения, новости культуры освещаются неплохо, а в подвал криминальной хроники лучше не соваться, иначе в такое угодишь варево из жареных новостей, извиняюсь, конечно, за несуразный каламбур, что мое кредо – встречать каждый день изумленьем и восторгом – может не только пошатнуться, а и затрещать по всем швам.

Самое курьезное из этого подвальчика, я повторяю – просто забавное: “Женщина в Тюмени прилипла к шлагбауму”, “В желудке у мужчины обнаружили два килограмма шерсти…”, “Иллюзионист Дэвид Копперфильд обвиняется в изнасиловании”, “Страшный скандал: председатель суда – квартирная мошенница! Ее уличили в квартирных махинациях и предложили уйти из суда по собственному желанию, но она отказалась”, “В Эстонии поймали пьяного слепого водителя” и так далее и тому подобное.

– Да они выдумывают всё, – говорит Лёша. – …Только не смей мне рассказывать эти ужасы.

Я говорю:

– Ты ж говоришь, что они всё выдумывают!

А он:

– Да. Всё выдумывают, но, наверно, самый ужас – правда.

Мы провели фотосессию, я выглядела неотразимо, в последний раз я так расстаралась много лет тому назад, когда арт-клуб “Черный квадрат” пригласил меня выступить в роли Снегурочки перед детьми завсегдатаев. Помню, сынок еще заметил деликатно:

– Ну что, последний раз Снегурочку играем? Дальше-то пойдет Баба Яга?

Съемка отдельно, интервью отдельно, молоденькой журналистке, которой время от времени позванивал ее бойфренд, и она грустно отвечала, что пока еще занята (дело у них явно двигалось к расставанию), часа за четыре я выложила в деталях всю свою бурную жизнь, наполненную странствиями и благородными подвигами во имя процветания человечества.

Лёша говорит:

– Наверное, когда она уходила, пошатываясь, ты еще бежала за ней и кричала: “Я еще то забыла, это и это!..”

Потом они оба куда-то подевались, я и сама завертелась как белка в колесе. Ремонт обновил мою берлогу, она воссияла, однако весь дом – вверх дном, в бумагах полная неразбериха, и в остальном, естественно, тоже. Надо же умиротворить атмосферу, купить хоть какой-нибудь шкаф, куда можно все засунуть, распаковать коробки.

В одном конце города у меня сын с беременной женой, в другом – старик-отец. Патриарху – банка с борщом, остальным – полиэтиленовый контейнер с гречкой и жареным минтаем. Пирог через день печется с лимоном – “лимонное настроение”. Кусочек обязательно соседу – девяностолетнему профессору Богомолову.

Утром звонишь в дверь с горяченьким пирожком. Профессор из-за двери:

– Я сейчас оденусь!

– Не надо, я просто в щелочку просуну!

Но – старая гвардия не сдается – его долго нет, мечется по дому, прикрывает наготу, появляется на пороге – в одних трусах.

– Я, – говорит, – по старой морской привычке сплю без всего.

И элегантный жест – БЕЗ ВСЕГО…

У Лёши то и дело выставки в провинции. Вот он уезжает в Ижевск, на родину изобретателя автомата Калашникова, стоит в ванне, тоже голый, мокрый.

– Давай, иди, – говорит, – ухаживай за своим папой. У меня нет мамы с папой, я понимаю, как ты хочешь, чтобы твой папа подольше побыл.

Мы обнялись, поцеловались, утерли друг другу слезы. Я вышла и погасила в ванне свет.

Он кричит:

– НЕ НАДО МНЕ СВЕТ ГАСИТЬ!!!

За полтора года сочинился новый роман – не мудрствуя лукаво я просто и без прикрас описала жизнь нашей семьи, на него у нас вся надежда, свеженький, из типографии, экземпляр торжественно вручила отцу, он звонит:

– Поверишь ли, – говорит мне, – читаю, смеюсь до слез…

После школы папа тулил меня в МГИМО, который окончил с отличием, чуть ли не первый военный выпуск, я уже об этом писала, нанял мне аутентичных репетиторов из этих священных стен, откуда, как горные орлы, взмывают и разлетаются по миру дипломаты, международные журналисты, историки, экономисты. Все было предусмотрено и просчитано до мелочей, но когда стали сдавать документы, он, бедный, с ужасом обнаружил в моей школьной характеристике фразу: “…Не отличается особой пунктуальностью”.

– Боже мой! – вскричал он. – С такой характеристикой тебе даже в ПТУ нечего соваться! Только безнадежно пропащему человеку без тени перспектив можно залепить в характеристике с места учебы такую дребедень.

Пришлось нам свернуть с этой столбовой дороги к блистающему миру на более скромную стезю и с тем же прицелом сдавать экзамены в Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы.

– Слава Всевышнему, что ее туда не приняли! – радовалась тетя Маня из Витебска. – А то выскочила бы за негра, укатила бы с ним в… Зимбабве. А у того там еще пара жен в юбках травяных и семеро по лавкам – все черные, босые, с кольцами в носу, сидела бы в джунглях до скончания времен, мыкалась, вернуться не на что, только локти кусай и голову пеплом посыпай!

А впрочем, какая разница, главное – быть открытым для людей и сохранять одновременно тайную и недосягаемую связь с мирозданием. Я стремлюсь к морю, к небу, ко всему, что так близко и так далеко. Ты идешь на полсантиметра от земли, уже не на три, но на пол… Ничего, мы включаем в себя и пространство, и время, детство, старость, и семя, и дерево, корни и цветы, с каждым шагом открываются немыслимые горизонты и причинно-следственные связи.

Встретила тут подругу детства, с которой в детстве обретались в пионерском лагере. Она мне и говорит:

– Помнишь, как ты апельсины под тумбочку закатывала? Их не разрешали хранить в тумбочке. А ты закатишь и забудешь. Воспитатель отодвинет тумбочку, а там вечно – твои тухлые апельсины.

– Какой ужас, – говорю.

– Ничего подобного, – она отвечает. – Я недавно прочитала, что запах тухлых апельсинов повышает тонус!

Аромат тухлых апельсинов лег в основу моего неизбывного жизнелюбия.

Недаром я чувствую в себе какой-то цитрусовый запал, который только разгорается с годами, что меня подвигло осваивать фламенко. Кто я была такая – до фламенко? Хожу, ссутулившись, смущаясь рубенсовских форм своих… Отныне с этим покончено. Учитель огненного, чувственного фламенко, знойная Долорес, открыла для меня неведомые грани женских чар:

– Женщина имеет только плечи, голову и грудь, – она провозгласила на первом же занятии. – Лоб у вас на груди, лицо – на животе. Каждое движение начинается с импульса – ах! – подбородок вскинула… Зачем так резко? Шейные позвонки надо беречь, они уже не те, что прежде: где ваша кантиленность жеста? Линейка на спине, и поплыла – с груди!.. Стоп-стоп-стоп! Что вы как сваренные вчера макароны?…Кого-то пленить – движение бедра и поправить волосы. Всё. Успокоились. Никакой физиологии! Не дай бог еще что-то упадет!

Благодаря усердию Долорес я стала из гусыни лебедушкой, “клоун начинается только после сорока лет” – говорил Карандаш, так и настоящая сеньорита и звон ее кастаньет! В результате в метро ко мне наклонился огромный дядька в кепке, с усами бывалого байкера, некогда популярными среди ковбоев на американском Западе.

– Лапуль, – он начал философски разговор, – как быстро бежит время!.. Жизнь пролетела – я и не заметил. Тебя как зовут? О господи, у меня первая жена была Марина, вторая тоже Марина, и теперь ты у меня – Марина. Дети есть? Сколько? Один??? А у меня пятеро. И трое внуков. Поехали ко мне? Я тебя не зарежу, это точно, об остальном договоримся. Ты когда-нибудь спала с горнолыжником?

– Ну, это когда снег выпадет, – говорю.

– Не тяни! – предупредил он. – Тебе вообще уже надо торопиться, пока глаз не погас. Телефончик не дашь? Ну конечно, нас-то много таких, а ты одна. Оглянись! – он вскричал на весь вагон. – Ты взгляни на любого вот этими своими глазами – у каждого встанет!

– Ой, брешете, – говорю я.

– Дай руку! – он воскликнул. – Дай свою руку, я тебе докажу!!!

Когда я Лёшику рассказываю, что на улице или в общественном транспорте на меня кто-то обратил внимание, он спрашивает неизменно: а вот этот человек – он был в трезвом уме и доброй памяти?

Да, люди они подвыпившие, как правило. Ну и что? Зато у меня за последние три месяца набралось два подобных случая. Второй такой. Гуляю с собакой во дворе – у нас английский сеттер Лакки, вылитый Бим Черное Ухо, только ухо рыжее, когда-то в жуткий мороз я купила щенка на Птичке, таксист еще спрашивал – на кой тебе собака, а я отвечала ему: по причине острой нехватки любви и душевного огня. Так вот, с той поры минуло семнадцать лет, мы с Лакки, не торопясь, прохаживаемся около овощного магазина, а на ступенях – кавказец с мрачным и гордым взглядом.

– На охоту ходишь? – он спрашивает у меня.

– Нет, – говорю.

– Зачем собаку зря тратишь?

И, не дождавшись ответа, с чувством гипертрофированного достоинства предлагает мне… свое сердце, ибо он где-то здесь квартирует и ему как раз удобно встречаться с женщиной по месту жительства. Тамаз его звали.

– Вы презентабельный мужчина, – говорю я со всем уважением. – Но у меня много работы и мало времени.

– А что ты делаешь?

– Пишу роман.

– РОМАН???

– Ну да, – говорю, – а вы чем занимаетесь?

– Коммерцией занимаюсь, – ответил он горделиво, – спекуляцией занимаюсь. Думаешь, ты мне нравишься? – доверительно продолжал он. – Мне просто скучно, понимаешь? Мне нужна женщина в Москве. Я уехал, она меня ждет. Я приехал, у нее остановился.

– Я понимаю вас, – говорю я. – Но мой муж очень не любит, когда у нас кто-то останавливается. Вы лучше вечерами наблюдайте за кометой, сейчас на вечернем небе отлично видно комету Хейла – Боппа! Это развеет вашу тоску. А когда вы освоитесь тут и сколотите капитал, советую приобрести небольшой телескоп, который вы установите на крыше овощного магазина… Вашему взору, Тамаз, откроются звезды, галактики, сверхплотные карлики и холодные гиганты, и тут же крохотные частицы, которые не только невидимы, но невесомы. Кстати, мы можем сходить с вами в планетарий…

– И что на это ответил Тамаз? – поинтересовался Лёша.

– Он сказал: “Слушай, если ты сама не хочешь – познакомь с подругой!”

Я мысленно перебрала в голове, кого бы из моих подруг мог осчастливить этот скучающий чайльд гарольд, особенно те пришли на ум, у кого высокий холестерин, поскольку одной моей старой подруге Лёша так и заявил: “Уровень твоего холестерина соответствует твоему темпераменту!” – но ни на ком не остановила выбор.

Кстати, когда я закончила предыдущий роман, решила – всё, отныне только повести и рассказы: большая вещь страшно выматывает писателя, ты становишься одиноким, потерянным, отчаявшимся созданием, живущим радостями загадочного мира.

И тут же во мне забрезжил замысел нового романа.

Вокруг любимые старики погружаются в забвение. Я выкраиваю время, полдня еду на перекладных, покупаю гостинцы. А назавтра слышу:

– Ты бы хоть зашла когда-нибудь, совсем забыла меня, старика!

Учитель мой, большой прекрасный поэт, неожиданно по телефону перешел со мной на “вы”.

– А вы приезжайте ко мне в гости – я буду рад. И съездите как-нибудь в Углич. Там хорошо. Я ведь родился в Угличе и провел там свое детство. Вы слышали мои стихи об Угличе? Мне уже больше восьмидесяти лет.

– Целую вас! – говорю я опечаленно.

– И я вас!.. – отвечает он.

В результате я забыла, какая у меня квартира. Пришла брать справку в ДЭЗ. В очереди стоят люди из нашего дома, сидит бухгалтер. Она спрашивает:

– Какой у вас номер квартиры?

А я улыбаюсь смущенно, силюсь вспомнить:

– 132? (Мамина.)

– Нет.

– 309? (У нас была на Коломенской.) 48? (В Черемушках, в юности.) 421? (В Большом Гнездниковском переулке – в детстве.)

Бухгалтер мне говорит:

– Ничего, ничего, не волнуйтесь, – поискала в компьютере. – Москвина? 223 квартира. Запомнили? 223!

В общем, звонит мне мой дорогой Учитель и говорит: в такой-то газете вышло твое интервью. Я так обрадовалась, спрашиваю:

– А фотография красивая?

– Ну, так… – отвечает он уклончиво.

– Что – нет?

– …такая, – говорит он, – волосатая.

Одно это меня насторожило. А тут он еще добавил:

– Чернявая и курчавая.

– А молодая?

– Молодая. Тебе здесь лет семнадцать.

– А я там мужчина или женщина? – задаю наводящий вопрос.

– Ты понимаешь, какая штука. Скорее женщина, чем мужчина.

– А это вообще – я?

– Ну, может быть… – сказал он. – Я уж тебя не видел две недели, могу немного ошибиться. Вроде ты.

Я заглянула в интернет и ахнула. В кои-то веки – большое со мной интервью на полполосы, блистательное, искрометное – и все это великолепие венчает абсолютно не моя фотография.

…Естественно, я и не думала придавать значение такой чепухе, не нам, искателям истины и света, страдать по такому ничтожному поводу. К тому же в буддийских текстах говорится, что надо обладать огромной решимостью – искать ответ на вопрос: где твое истинное лицо? Дабы не оказаться лицом к лицу, там так и сказано, с глубочайшим страхом возможности понимания, что мы не существуем.

У меня и без того полно невзгод. Я тут рассказываю старику-отцу о своей сказочной соседке Аиде Пантелеймоновне, которая насылает на меня сверху разные бушующие стихии.

– Представь себе Нефертити, – говорю я ему, – так это она, только в пенсионном возрасте…

То сверху стройными шеренгами, чеканя шаг, спускаются по канализационной трубе тараканы (да и клопы от нее к нам заглядывают!), то водопады обрушиваются на наши с Лёшей головы (и это после эпохального ремонта!), то изо всех щелей вырываются клубы пара, сопровождаемые наваристым запахом жизни, особенно когда Аида Пантелеймоновна варит селедку в луковом супе. Ругаться с ней невозможно: она не открывает дверь и не подходит к телефону, я видела ее только раз, мою небесную Аиду с подведенными сурьмой глазами, столь величаво поднимавшуюся по лестнице к лифту, что было бы кощунством воспользоваться случаем и закатить ей скандал.

– Вот ведь какая – египтянка, – посмеивался старик-отец. – Осталось, чтобы сверху поползли скарабеи…

Главное, такой благостный, душа любой компании. Женщины от него без ума, стоматолог увидела его в поликлинике, закричала на весь коридор: мой драгоценный!!! Заходите скорей! (Чего он как раз боялся, потому что у кабинета сидел дедуля, и старик-отец непременно хотел его пропустить вперед, хотя в любом случае тот его гораздо моложе.) Консьержка в подъезде, мы даже не знаем, нормальная она или нет? Когда он идет мимо нее – всегда говорит: “Если б вы знали, как я вас люблю. Можно я вас поцелую?” – “Валяйте!” – он отвечает. Она обнимает его и целует, целует! И все газеты с журналами ему отдает, не только его, но и принадлежащие другим людям: “Берите, берите, – бормочет, – вам нужнее!”

Вдруг он позвонил в Переделкино, куда я поехала сочинять новую семейную сагу, взбудораженный, огорченный. В чем дело?

Не понравился роман!

Как так? То радовался, смеялся…

– Да, смеялся, радовался, пока дело касалось не меня!

Но как только речь зашла о его родне – ему сразу стало не до смеха.

– Зачем ты приплела, – он спрашивает строго, – дядю Хоню, мужа нашей тети Мани?

– А что такого? Что он за персона нон грата?

– Как ты смеешь над ним подтрунивать, когда дядя в годы войны заведовал типографией в партизанском отряде и распространял – с риском для собственной жизни – листовки антигитлеровского содержания?

Я стала оправдываться, что дядя Хоня в моем романе абсолютно положительный герой, без сучка без задоринки!

– Ну и назвала бы его, – сказал папа, – …дядя Ваня.

Слышу – мальчик:

– Да она всех нас у себя в романе вывела в смешном виде!

– Она даже надсмеялась над сантехником! – пробился сквозь стройный хор осуждающих голосов мой муж Лёшик. – Когда тот все сделал от себя зависящее, чтобы починить унитаз, она ему заявила: “Какой вы замечательный мастер…” И добавила: “…своего дела”.

Тут я не выдержала и заплакала:

– Как вам не стыдно, – говорю, – о всех о вас я написала с такой теплотой и любовью!..

– Ну ладно, ладно, – старик-отец первым пошел на попятный. – Не плачь, пошутили и хватит.

– К чему так на дружескую критику реагировать болезненно? – заволновался Лёшик.

А мой дорогой мальчик добавил:

– Тем более я тебе подарочек припас – “Практики Чод на каждый день” в золотом оформлении на мелованной бумаге…

Слушайте, благороднорожденные! – тут же загудело у меня в голове. – Моя линия учения – сердце всех учений Будды, мощный способ уничтожения пяти ядов, высший метод, клинок, рассекающий корни и путы, магическая сила, высшее лекарство, верный способ достичь состояния Будды за одну жизнь… Вам, напоминающим звезды, или горящие факелы, или светильники, чьих сил недостаточно, чтобы разогнать тьму для всех живущих, надо развернуть ум прочь от круга бытия, отрезать путы привязанности, отдать все свое тело, собственность, жизнь, свое эго, чтобы увидеть воспринимаемый мир как иллюзорный, как пустоту, сновидение и мираж.

Утверди шаги мои на путях Твоих, да не колеблются стопы мои – следовало бы, конечно, посвятить жизнь состраданию и милосердию, освободиться из плена желания, из тлена бытия, как-то не пропасть, не сгинуть во мраке на этой бренной земле, дождаться – когда сознание раздвинет свои границы, а тело обретет невиданную свободу, – еще так хочется любить и быть любимой! А Лёша:

– Понимаешь, я сейчас занят придумкой – насчет плота восемь метров на восемь, пять метров высотой, мне туда надо поместить луну круглую зеркальную диаметром три с половиной метра для города Выксы, фестиваль Арт-Овраг…

В нашем возрасте любовь – уже целое событие.

Друзья Лёши, известный карикатурист с женой, угодили в автомобильную аварию, перевернулись, повисли на ремнях пристегнутые, вниз головой, боятся взглянуть друг на друга, слава Аллаху, все обошлось… Вернулись домой, хлопнули коньяка и занялись любовью, чтоб расслабиться.

– Это, я понимаю, повод! – он подытожил.

Словом, последний, кто стал протаптывать ко мне стёжки, был старый финансист американский, приехавший к нам выяснять, как тут растрачивают его деньги.

– А вы горите по ночам? – спросил он, ошарашив меня этим вопросом, поскольку я-то, может быть, и горю, но что творится в космосе? Солнечная активность на пределе – бушуют невиданные магнитные бури, Луна приближается прямо на глазах, уже расстояние от Земли до Луны достигло минимального промежутка, свирепствуют тайфуны и цунами, океанический шельф так и ходит ходуном, движутся тектонические плиты…

– Да еще “Сталкера” по телевизору показывают, бессовестные, – жалуется Лёшик.

Я даже не знаю, что дает мне силы оберегать его усердную, ревностную жизнь?

Сколько я даблоидов ему сшила – не перечесть, внутренние органы из панбархата строчу без остановки, осыпаю их блестками и бисером, драгоценными каменьями, сердце – трудяга простой, печень в цветах, говорливые почки, стомак, похожий на галактический рукав, усыпанный звездными скоплениями… Фаллос воссоздала по памяти, Грановитая палата по этому фаллосу плачет! Главное, несу экспонаты на выставку, а он, как его ни утрамбовывай, торчит из рюкзака, ну, я махнула рукой, в конце концов, многие вообще не поймут, что это, а у других надо воспитывать уважение к…

– Ладно, меня ждут мои чертежи, – приветливо говорит Лёша, оставаясь ночевать в мастерской. – А ты молодец, что позвонила… Не пропадай!

Или он говорит мне:

– До связи!

Сидит – вяжет крючком из махориков домашний атомный гриб. И за этим занятием совсем забросил секс.

– Да ты сама виновата, – он отвечает, любуясь цветовой гаммой. – Такую скорчишь физиономию, – он показал какого-то бурундука, – и лежишь очень строго.

Словом, бегаю туда-сюда, изо всех сил стараюсь, если перечислить мои богоугодные дела – ими можно выстелить дорогу в рай, плюс бесконечные выступления в школах, библиотеках, участие в благотворительных сборниках, аукционах, серию фильмов сняла документальных об умственно отсталых людях – с собой в главной роли…

Мальчик мне говорит:

– Мы уже от твоих добродетелей прямо не знаем куда деваться!

А Лёша гнет генеральную линию:

– Ты должна роман дописать – за свою жизнь. Сколько там тебе – лет двадцать осталось? Надо закончить, издать и премию получить!

Да еще нежданно-негаданно пригласили в передачу “Полиглот” изучать язык хинди. Я, конечно, согласилась. Хотя хинди – абсолютное излишество в моей жизни.

Старика-отца все спрашивают знакомые:

– Видели по телевизору вашу дочь. А почему она выбрала именно хинди?

– Потому что все остальные языки она уже знает, – он отвечает, не колеблясь.

Учителю моему восемьдесят пять, Дом литераторов давай готовить юбилейное торжество с большим размахом, какими-то правдами и неправдами раздобыли средства на фуршет.

– Если б ты только знала, – сказал мой дорогой Учитель, мы договорились с ним встретиться в нижнем буфете ЦДЛ, – сколько рук я перепожимал, пока тебя ждал, и скольким людям мне пришлось сказать, что я их помню!

Я и сама иной раз напоминаю себе в метро: ты едешь к студентам, у тебя лекция в Институте современного искусства…

– Начало Альцгеймера? – весело пошутил чуть не столетний профессор Богомолов.

Одинокий старичина бредет под ветром из “Пятерочки”, без перчаток, в руках парусят полиэтиленовые пакеты – душа обрывается. А спросишь: как жизнь, свет Олег Витальич? “Как в сказке, – отвечает. – Чем дальше – тем страшнее. А чем страшнее – тем интересней!” – добавит залихватски. И что-нибудь философское процитирует из Губермана.

– А вот и Владислав Ходасевич! Не знаете этих стихов? М-мадам!!!

Я приготовилась вести вечер, неделю обмозговывали программу юбилейного торжества, кандидатуры ораторов.

О ком-то зашла речь, неважно, о ком именно, юбиляр вздохнул:

– Не хочется иметь с ними дело. У них нету… этого…

– …Ничего, – говорю я, – они это приобретут с годами.

– Да! – согласился он. – …Но будет уже поздно.

Мы подсчитали, набирается восемьдесят гостей. Поэт ночь не спал, а утром позвонил в секретариат СП и твердо отказался от празднования.

– Как сказал Махатма Ганди, – он мне потом объяснил, – надо разгружать свою жизнь. Что я и сделал.

Мы сидели молча, глядя друг на друга.

– Весь этот час, что я тебя ждал, – произнес он после долгой паузы, – я все время думал: господи, только бы ей ничто не помешало прийти ко мне!

Прошло некоторое время, и он добавил:

– Как удивительно: в таком большом шумном городе мы с тобой сидим в тишине.

– Знаешь, – сказал он на прощанье, – я так рад, что ты у меня есть…

– А как я рада, что вы у меня есть!

– Я у тебя был, – сказал он.

…Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, по слову Которого наступает вечер и Который мудростью Своей открывает небесные врата и по разумению Своему чередует времена и располагает звезды по местам на своде небесном по воле Своей! Ведь тут же всё нереально в этом мире – что ни возьми! Как это ум наш ввел в систему и упорядочил, например, две такие вещи, как смерть и рождение? А старость? Взросление? Любовь? Разлуку? Забвение? Вечную память?

Разве это возможно осмыслить на бытовом уровне? Даже поэтически!

Как мы доверили себя такому сказочному, полностью неправдоподобному ходу событий? Да еще расположились среди этого всего с комфортом! Ей-богу, сомненье намного резонней замыленного взгляда на жизнь. Я даже не знаю, жили те люди на свете, которые умерли? Или они просто снились нам? Куда же они подевались? И не ошибочно ли – то, что я живу?

А впрочем, лучше принять на вооружение слоган соседа-старика Богомолова “Жизнь хороша и удивительна, если выпить предварительно!” и не ломать себе голову вечными вопросами бытия. Просто перепрыгивать с камня на камень, как путник переходит через горный поток, и делиться своей радостью, петь о солнце, о безумной любви, об изменчивом ветре, о ласточках, о бродяжничестве и беспечности, слова сами станут приходить ко мне, а я буду просто бросать их на бумагу и тут же забывать, пока тайна тайн не откроется мне, лик непостигаемого, прячущийся позади Вселенной.

В день рождения мэтр получил две телеграммы от известнейшего молдавского поэта, которого он много и плодотворно переводил. Первую: “Любим и ценим и любим”. А вторую тот подредактировал: “Любим и ценим, ценим и любим”. Видимо, забыл, что уже одну отправил…

– Поверишь ли, – сказал мой Учитель, – столько было звонков, что я не мог отойти от телефона даже по малой нужде!

Прошла зима. Весной именем моего Учителя в родном городке Угличе назвали старинную детскую библиотеку, да еще в ней решили устроить музей знаменитого земляка, о чем я не замедлила ему рассказать, позвонив по телефону.

Он помолчал, а через некоторое время произнес фразу, которой мог бы гордиться любой самый отрешенный йогин:

– А это не чересчур?

Я рассказала, что еду в Крым выступать на фестивале студентов и школьников, а заодно искупаться и позагорать, он это очень одобрил.

– Вы даже не представляете, как я сейчас выступаю! – говорю. – Я танцую, пою, а кроме всего прочего, глотаю факелы!

– А я вспомнил слово “гобелен”, – сказал он. – И фамилию жены Антон Палыча – Книппер-Чехова! – с гордостью добавил он.

– Как это вам удалось??? – я искренне восхитилась.

– Очень просто! Песню “Полюшко-поле” написал композитор Книппер. Я даже вспомнил, как ее звали: совсем не Мария Павловна, как мы с тобой гадали, Мария Павловна – это сестра, а – Ольга Леонардовна! Так что теперь мы можем быть спокойны и счастливы.

– Ну, рада вас слышать и желаю вам хорошего дня, – сказала я.

– Могу себе представить, – ответил он.

В аэропорту я еще в Москве почувствовала себя вольной птицей – будто по жизни вела меня какая-то счастливая звезда, только не одна из видимых нами, нет, то была божественная и ангельская сила, явившаяся в образе звезды, ведь она двигалась с севера на юг, а звезды никогда не ходят от севера к югу.

От Краснодара ехали горами, через перевал, темнело, с пляжа возвращались курортники с полотенцами, в купальниках и вьетнамках, с надувными крокодилами. Я бросила вещи в гостинице и сразу побежала – окунулась в море: пустынный берег, теплая вода.

Вечно я волнуюсь перед выступлением, шуршу бумажками, штудирую философов и просветленных гуру, которые говорят с нами о сокровищах, неподвластных времени: Сократ, Платон, Сенека, Лао-цзы, листаю лихорадочно блокноты, заучиваю наизусть стихи. Гордая осанка, ритмичный стук каблуков, песня, идущая из самого сердца и рождающая в душе слушателей бурю чувств, эмоциональное, страстное, ритмичное повествование о том, что все мы – частицы Единой Реальности, старые знакомые, связанные друг с другом незримыми нитями космического происхождения.

Короче, поднимаюсь на сцену, передо мной притихший зал, все совершается само собой, без всяких усилий в нужный момент приходят нужные слова и жесты, время потолковать о многих вещах: о башмаках, о кораблях, о сургучных печатях, о капусте и о королях, о вдохновении, творчестве…

А между тем замечаю – какая-то странная волна движется по залу, только не та упоительная вибрация, которая подхватывает тебя, и ты летишь над океаном, ни боже мой! Нет ни малейшего отголоска и единенья душ: ребята шушукаются, посмеиваются в ладонь, передают друг другу по рядам – то ли журнал, то ли газету, издалека не поймешь.

Я увлекаю в даль светлую, диктую список литературы – только один, белобрысый, в майке с надписью “I tired” что-то записал к себе в айфон, потом показал соседу, тот сделал круглые глаза.

Ладно, я их отпустила, в конце концов, нам, зовущим воспарить над убожеством жизни, не привыкать! Сложила в рюкзак путеводные книжки, чашу Вселенной, привезенную из Гималаев, гудящую раковину ямабуси с Фудзиямы, иду мимо рядов, смотрю – лежит газета, развернутая на первой полосе, и – моя физиономия крупным планом!

Редкий случай, чтобы я была довольна собой, но тут даже залюбовалась, черт возьми, до чего хороша – ясноокая, с голубыми глазами. Правда, почему-то в разделе происшествий.

Читаю заголовок – и просто не верю своим глазам:

МАРИНА МОСКВИНА ОТРАБОТАЕТ КАЖДУЮ БУТЫЛКУ!

Буквы поплыли, колени подогнулись, ноги стали ватными…

“Марину Москвину приговорили к исправительным работам за кражу спиртного. Женщина и ее подруга пытались вынести несколько бутылок с банкета…”

И под этим броским сообщением красуется мой шикарный портрет – из той нашей эпохальной фотосессии. Далее следовал текст – поразивший меня наповал, хотя и до крайности неуклюже сработанный:

“На исправительные работы направил Гагаринский суд столицы Марину Москвину, которая вместе с подругой пыталась украсть на банкете алкоголь. Как уже писала наша газета, комическая история произошла 26 декабря 2016 года на корпоративе одного из столичных банков, где незваными гостями оказались актриса Марина Москвина (женщина снималась в короткометражных фильмах) и ее безработная подруга. Как затем признались сами женщины, периодически они посещали такие закрытые вечеринки. Там они находили и стол, и веселую компанию импозантных мужчин. Так было и на предновогоднем банкете финансистов в гостинице «Корстон» на улице Косыгина. По завершении мероприятия гостьи заметили непочатые бутылки на столах и спросили у официанта, можно ли их забрать. По словам женщин, они собирались взять их для празднования Нового года. Официант ответил согласием. В итоге женщины поместили в пакет бутылку шампанского «Абрау-Дюрсо» и бутылку виски и засобирались на выход. Но там им преградила путь разъяренная женщина, которая потребовала вернуть спиртное, а затем вызвала полицию. Как сообщили газете в Гагаринской межрайонной прокуратуре, за покушение на грабеж суд назначил женщинам 200 часов исправительных работ, и теперь Марине Москвиной придется отработать каждую бутылку”.

В интернете репортаж из Гагаринского суда оказался еще более подробным и несуразным по стилю и составу преступления, однако на сей раз его увенчивал не просто мой циферблат, а внушительный поясной портрет с мечтательным взором и загадочной улыбкой. Отныне этот симбиоз выскакивал моментально, стоило в поисковике набрать теги “алкоголь”, “кража”, “суд” и “грабеж”.

Понятно, что произошла кошмарная ошибка, недоразумение, которое немедленно должно разрешиться. Мне просто почудилось, померещилось, приснилось, вот-вот я проснусь и – яко исчезает дым – всё исчезнет.

Увы: фотография и текст неразрывно сплавились и уже не мыслили себя друг без друга, портрет был не то что помещен на газетную полосу, но облюбован чертовым редактором, тщательно выбран этим придурком из галереи моих портретов, сделанных неплохим фотографом, и злонамеренно окружен текстовым овальчиком: де – полюбуйтесь, люди добрые, на что способна так называемая “артистка”, авантюристка и аферюга, ха-ха-ха-ха, вот ее истинное лицо… а еще в шляпе!..

Я устремила взгляд в ясное пространство и попыталась сделать сильный вдох, удерживая сознание на грани помешательства. Ничего не вышло. Мне казалось, что каждый встречный меня узнаёт в лицо, куда бы я ни направила стопы, всюду шли, ели кукурузу и чебуреки, пили пиво, загорали, плавали на резиновых крокодилах читатели газеты с миллионными тиражами! Куда ни прилети – где ты бывала-выступала (и не по одному разу!): Архангельск, Абакан, Волгоград, Владивосток, Омск, Томск, Челябинск, Чебоксары, Тверь, Кандалакша, Мурманск и Тагил, Якутск, Хабаровск, Нижневартовск и Сургут, Нефтеюганск и Астрахань, Белгород, Курск, Петропавловск-Камчатский, Камень-на-Оби, Южно-Сахалинск… Везде они! А дальше больше – Греция, Австралия, Египет, Израиль, Казахстан, Киргизия, Америка, Молдова – ползет подземный змей, ползет, везет людей, и каждый – со своей газетой (со своей экземой!) жвачный тик, газетный костоед, жеватели мастик, читатели газет… ни черт, ни лиц, ни лет…

Вечером я улетела в Москву, не простившись с организаторами фестиваля. Меня встретил очумелый Лёшик, вахтерша показала ему газету. Старик-отец еще не видел свою дочь в криминальной хронике, его спасло то, что он прихворнул. Временами, ни с того ни с сего, без всяких признаков простуды, у него подскакивает температура и падает чуть не до истока – если принять аспирин.

Лёшик его спрашивает:

– А что вы чувствуете при этом? Вам холодно – или что?

– Ни жарко ни холодно, – тот отвечает с мудрой улыбкой. – А уже все равно.

Этот-то номер я и передала адвокату. Мы встретились в Венском кафе напротив Третьяковки: деловая сухопарая блондинка с короткой стрижкой, юбка-карандаш, очень положительная – Кассандрова ее фамилия, меня это, конечно, впечатлило. Кассандрова заказала напиток со льдом из… базилика, я – сырники, в кафе я всегда ем сырники со сметаной, это недорого и вкусно.

Мы обсудили план действий.

Выставить требования редакции:

1. Принести публичное извинение.

2. Изъять из обращения остаток тиража (хотя это нереально – пускай почешут репу!).

3. В счет погашения морального вреда, причиненного их грёбаной публикацией, выплатить М. Л. Москвиной денежную сумму в размере…

– В какую сумму вы оцениваете свои честь и достоинство? – серьезно спросила Кассандрова.

– В миллион, – сказала я не раздумывая.

– Один?

– Один, – кивнула я.

Кстати, если кто не в курсе, – услуги адвоката весьма недешевы, буквально каждый шаг требует немалых финансовых вливаний. Скажем, письмо в газету могла бы я и сама настрочить, но опытный глаз, предупредила моя защитница, мигом отличит – когда пишет жалобу “тетя Маня”, а когда юрист. Потом разные технические хлопоты – отнести, принести, отправить, получить и так далее. У нас, например, закрыли почтовое отделение. Куда-то его перевели, неизвестно куда.

– Безобразие! – возмущался Лёша. – Самое святое, что изобрело человечество, – это почта. Почтальон умирать будет – встанет и пойдет! Даже в Гражданскую войну почта работала…

Месяц им на раздумье, как половчее извернуться и ускользнуть от ответственности за свой косяк, для чего они держат закаленный в подобных передрягах юротдел, всегда готовый к выгораживанию своих папуасов.

Внезапно выяснилось, что и моя Кассандрова намерена двинуться в атаку с напарником, он по профессии геодезист, инженер, но учится на адвоката, хотя совсем взрослый человек, папа у него художник Гололобов – прославленный социалистический реалист, автор картины “Взятие Берлина”, широко известной по энциклопедиям и хрестоматиям советской живописи. Старик и сейчас в строю, а его сын Федя – оказался на редкость талантливым стратегом и “может всегда придумать что-то интересное, если мне в голову ничего не придет!” – сказала его партнерша.

С Фёдором Гололобовым я так и не познакомилась, только получила страницу паспорта с мутной фотографией для оформления доверенности – в том, что они с Кассандровой вправе защищать мои интересы во всех судах судебной системы Российской Федерации, и поскольку дело у нас тонкое, таящее неожиданные взлеты и изгибы, – в поисках справедливости дойти до третейского суда, мирового суда…

Страшный суд я не стала включать в нотариальную доверенность, надеясь, что дотуда распря не докатится.

Обуянные жаждой мести, мы с Лёшей напрочь забросили хозяйство. Все мысли были о решительном бое. Я пошла в магазин, купила муку, соль, сахар…

– А порох? – Лёша спросил сурово.

Фантазия рисовала нам упоительную картину: вызванных на ковер газетчиков из отдела “срочно в номер” – как они стоят, потупив носы, понурив неправильной формы головы, с унылым и безучастным видом, с темными улыбками. Между тем главный, который наверняка во время учиненного ими ералаша охотился в Африке на львов, – мечет с Олимпа громы и молнии. А с них – как с гуся вода.

– Что ты хочешь? – говорит Лёшик. – Народ алчет новостей. Хотя все новости, если присмотреться, одни и те же. В прошлом году я смотрел по телевизору: на Новый год в психбольнице елку вверх ногами подвесили к потолку и водили хороводы. Мне это запомнилось. А год спустя снова сообщили то же самое. Где они другое-то возьмут?

За время нашей борьбы я превратилась в пау-пера – высоким стилем так именуют голодранцев. Лёшик на моем фоне выглядел компаньоном и благотворителем.

– Гони, Лёш, деньги, – говорила я ему, отправляясь к нотариусу за протоколом письменных доказательств моего подмоченного авторитета. – Ты же знаешь, я на бриллианты и на меха не трачу.

– …а только на космические исследования! – подхватывает он. – Насколько далеко звезды простираются, мы должны изучить. И спустим на это все наши гонорары!

За разговорами о том, как бы половчее прищучить наших обидчиков, муж мой надевал носок, и – трах-тара-рах! – его пятка с треском оголилась.

– Sic transit gloria mundi, – торжественно произнес он. – О скоротечности жизни и о длине дороги мы узнаём по рваным носкам.

Вскоре я получила от своих защитников готовую протестную ноту. И хотя Кассандрова на все лады расписывала ужасающие последствия, которые могли бы случиться, но не случились по вине этих лопухов, главной мыслью было: “Увидев свой портрет в разделе криминальной хроники, Марина Львовна перенервничала”. Искомый миллион в подобном контексте выглядел по меньшей мере блефом.

Мы приняли нелегкое решение уполовинить цену за мою попранную честь. Но и тогда адвоката одолевали сомнения. Для пущего драматизма явно следовало усугубить моральный ущерб, не хватало отягчающих обстоятельств. Тем более что какие-то инциденты все же имели место.

Вчера позвонил мой друг детства Егорка Шумидуб, ему пришлось где-то по случаю забежать в общественный туалет.

– И представляешь? – он мне докладывал с места события. – На гвозде болтается лишь один клок газеты с твоим портретом. Я просто не знаю – на что решиться!..

Еще на книжной ярмарке у меня попросила автограф читательница, видно, не от мира сего, попросила ей написать на книжке: “Елене с Сириуса”, после чего воскликнула при всем честном народе:

– Так это вы украли бутылку с вечеринки?

Нет, я понимаю: всё это не в счет. Но мы столько времени ухнули, нервов и денег, столько было забот, конфликтов и нерешенных проблем, черт с ним, с миллионом, хотя бы что- нибудь окупилось, мы с Лёшиком были бы рады.

Но с точки зрения юриспруденции мой случай считался каким-то невыпуклым, неколоритным, подмоченная репутация в чистом виде не поражала воображение. То ли дело – повыгнали бы отовсюду, вдрызг разорвали дружеские и деловые связи, муж ушел к другой, истец загремел в больницу, жизнь должна покатиться под откос после всей этой галиматьи, тогда свара стоила бы… мессы.

– А нельзя это как-то организовать? – спросила Кассандрова.

Я крепко задумалась, какой можно мне нанести вещественный урон как писателю и общественному деятелю.

– Ну, например, тебя можно выгнать из редколлегии “Мурзилки”! – предложил Лёшик.

Я позвонила в журнал, они, разумеется, были в курсе, близко к сердцу приняли мою беду и мгновенно прислали эпистолу с изображением Мурзилки в красном берете с кисточкой. В нем говорилось, что после случившегося Мурзилка меня знать не знает, видеть не хочет, дел со мной иметь не желает, из редколлегии пока не исключает, но на презентации и фуршеты приглашать больше не будет.

Плюс мы написали нашему эстонскому другу, Тоомасу Каллю, который перевел уже две мои книги и собирался взяться за третью, – чтоб он сочинил строгое письмо, дескать, прочтя о вопиющем случае касательно воровства бутылок, он наотрез отказывается переводить меня на эстонский язык, поскольку все-таки он переводил Гоголя, Булгакова и Быкова, приличных, в общем-то, людей, и не хотел бы свое доброе имя ставить в один ряд с беспутными русскими мошенницами.

Тоомас, бедный, как ни старался, не мог взять в толк, что от него требуется, поэтому решил на всякий случай отложить перевод моей книги до лучших времен.

Шло время, никто передо мной не собирался извиняться. Однако, почуяв неладное, на сайте газеты портрет заменили втихаря на бутылку красного, и это мгновенно повлекло снижение просмотров: со мной-то уж пересмотрели мириады!

– Душа моя чиста, совесть кристальна, сердце бьется ровно, – каждое утро напоминал себе Лёшик на всякий пожарный, ибо это событие нас совершенно выбило из колеи.

– Хорошо хоть не из седла! – подбадривал он меня. – Выбьют из седла – держимся, чтобы не сбили с ног, с ног собьют – стараемся, чтобы в яму не скатиться…

Он стал так нежен со мной, так внимателен, как с человеком, пережившим кораблекрушение.

– Это нашему брату авангардисту даже на пользу, – шутил он, – чтобы его имя трепали повсюду, неважно, в каком контексте. А даме нужно другое…

Он подошел ко мне, я жарила яичницу, и обнял, а сам такой горячий!

Я:

– Лёша, – ему шепчу, – ты обжигаешь меня!

Оказывается, он прижался ко мне с чайником на животе.

Охваченные огнем желанья, мы с ним слились неразрывно, и весь этот мир с его дребеденью куда-то провалился, осталось только дыхание вечности. Так мы парили, полные жизни и любви, созвучные с целым, порвавшие путы, подвластные лишь небесной гармонии. В воздухе музыка заиграла из какого-то советского кинофильма времен оттепели, когда в финале герой уходит вдаль, помахивая чемоданчиком, то ли он жениться собрался, то ли уезжает на БАМ, одинокий, но просветленный…

Вдруг звонок в дверь. Лёша говорит:

– Иди открывай, это тебе пенсию принесли.

Я открываю, стоит почтальон и протягивает заказной конверт – из редакции.

В конверте лежало ответное послание, написанное высоким суконным стилем, особенно хороша была фраза, уж точно не от “тети Мани”, она б до этого не дотумкала:

“Для минимизации возможных негативных для Вас последствий в той же рубрике «срочно в номер» мы опубликовали соответствующее сообщение…”

К этой напыщенной херне прилагалась газета, где на первой полосе – опять в той же самой, туды ее в качель, криминальной хронике – в уголке приютилось жалкое извинение, дескать, бутылки утащила одна Москвина, а портрет-то дежурному по “срочно в номер” подвернулся – ее тезки, вследствие чего вышло маленькое досадное недоразумение, можно даже сказать, метаморфоза. Москвина же, та, чей светлый образ им попал под горячую руку, – это всем Москвиным Москвина, и побольше бы таких Москвиных, вот что мы обязаны донести до сведения наших дорогих читателей.

О “возмещении”, разумеется, не было ни слова. И на сей раз вовсе обошлось без портрета. Правда, над сиропом, которым они щедрою рукой залили свою оплошность, – красовался портрет тыквы, освещенной солнцем, мол, некий огородник вырастил чудо-тыкву размером с запорожец. “Самая большая тыква России пришлась бы Золушке по душе”, – гласил заголовок.

Такого елея “хроника происшествий” не видала с сотворения мира. Жуткие криминальные драмы скромно отодвинулись в сторонку и выглядели необходимым балансом к нашему с тыквой неуемному разгулу позитива.

Господи, убереги нас от людей, зверей и от технического прогресса! Развеется ли когда-нибудь пелена, и я познаю истину о самой себе, которая приносит понимание и свободу, или мне придется вечно барахтаться в неумолимом потоке сансары? Нужно испытать разные ритмы, войти с ними в резонанс, иначе так и будешь, как неприкаянный Джек, на сквозняке и юру блуждающий по свету с тыквой на голове, смотреть на людей и видеть в них сборище безумцев.

Я шла по улице, меня обтекали прохожие, такие пресные, такие непраздничные, не на чем сердцу успокоиться, ей-богу! Смеркалось, у дверей аптечного домика толклись двое бродяг, два заплутавших, растерянных существа. У одного из них явно наметился ко мне интерес. Он двинул навстречу мелкими шажками на негнущихся ногах и встал передо мной, как лист перед травой.

– Опа! – глаза его лихорадочно заблестели, он радостно присвистнул и расплылся в улыбке. – Знакомые все лица! Ведь это про тебя писали, что ты стырила бутылки? Нет, реально пришлось горбатиться по сто часов за жбан? Ну ты попала! Значит, на свободе? С чистой совестью? Слушай… тут мой корешок на краю могилы, мотор у него шалит, – он показал на друга, а тот закивал головой, жалобно улыбаясь, и схватился за печень. – Возьми нам пару фанфуриков?

– Что?

– Два пузыря боярышника! Нас туда не пускают, а с твоей физией везде зеленый свет… Пару флакончиков – пока этот сударь не окочурился!

Второй вагабонд застонал и прислонился к стенке. Ну прямо вылитый мой стародавний приятель Олег Севастьянов в роли Эстрагона из пьесы Беккета “В ожидании Годо”. Пыхтя и тяжело вздыхая, он принялся зачем-то стаскивать ботинки и театрально шевелить пальцами ног.

А надо заметить, с возрастом у меня появился какой-то бзик. Вот я слоняюсь по улицам и переулкам детства, юности, забредаю в кафешки, жую овсяные коржики, слушаю музыку, глазею на прохожих и – экая идиотина! – в девчонках и мальчишках вдруг узнаю своих одноклассников и однокурсников, причем еле сдерживаю себя, чтобы не вскочить, не побежать, не окликнуть…

“Олег Севастьянов!” – проносится у меня в мозгу. Кто может еще с таким неимоверным усердием стаскивать башмак, с такой безрассудной надеждой заглядывать внутрь, шарить там рукой, переворачивать и трясти и пытаться потом на земле отыскать хоть что-то, рожденное голой пустотой.

Вот-вот зазвучит реплика Владимира:

– … Давно уже… я спрашиваю себя… кем бы ты стал… без меня… Ты бы сейчас был просто мешком с костями, можешь не сомневаться!

– Возможно, – произнесет не спеша Эстрагон. – Мне помнятся карты Святой Земли. Цветные. Очень красивые. Мертвое море было бледно-голубым. Лишь только взглянув на него, я чувствовал жажду. Я говорил себе: “Мы поедем туда на наш медовый месяц. Мы будем плавать. Мы будем счастливы”.

– Тебе надо было стать поэтом, – это Диди.

– Я им был, – Гого (Эстрагон) показывает на свои лохмотья. – Разве не видно?..

В театре Ермоловой во время спектакля, который я раз двадцать смотрела, не меньше, зрители толпами поднимались и покидали зал, громко хлопая дверьми.

Буфетчицы жаловались Олегу:

– Что вы там показываете? Они уходят до антракта, не покушав. Кто такой Беккет? Публика спрашивает у нас, а мы не знаем!

В “Гамлете” он сыграл тень отца Гамлета. В фильме “Смиренное кладбище” исполнил роль могильщика. В областном ТЮЗе играл пьяницу в пьесе Горького “На дне”. Он звал меня “светом своих очей”, писал мне письма и сочинял стихи.

Я вытащила из кармана кошелек. Тот был пуст, как башмак Эстрагона.

– Мы их потеряли? – спрашивает Диди.

– Мы их разбазарили, – отвечает Гого.

– А ты просто так возьми, – сказал мне Диди. – Заглянешь вроде по делу, а там, в углу, слева, коробки, только что привезли и поставили, я видел.

“…Не будем тратить время на пустые разговоры, – всплыл в моей памяти скорбный беккетовский монолог. – Сделаем что-нибудь, раз представляется случай. Не каждый день мы бываем нужны кому-то. Конечно, призыв, что мы услышали, адресован не нам, а всему человечеству. Но в этот момент и на этом месте человечество – это мы, нравится нам или нет. Воспользуемся, пока не стало слишком поздно. Достойно представим те отбросы общества, с которыми сравняла нас беда”.

Я открыла дверь и вошла в аптеку. В окошке за стеклом сидел рыжий провизор и смотрел на меня: чего, мол, надо? Не узнал, уже хорошо. А кто будет читать извинения, тем более без портрета? Я так волновалась, что названия лекарств повылетели у меня из башки. Спокойствие. Где наша не пропадала? Везде пропадала! – как говорит старик-отец.

– Мне, пожалуйста, панангин, – твердо говорю, пытаясь унять дрожь в коленках, – анальгин, аспирин, санорин, валерианку, пустырник, валокордин, валидол, фитолакс… Долголет, нестарин и, – чуть не выпалила я напоследок, – …геронтодог.

Последнее время я часто беру эту троицу: долголет – Учителю, нестарин – себе и геронтодог – сеттеру Лакки. Главное – не перепутать, кому что.

Аптекарь пошел шарить по ящичкам. И тут возник образ неких вихревых сил, меня словно подхватило восходящим потоком – в конце концов, общая картина уже нарисована в пространстве и во времени, мы видим только малую ее часть, и выбора нет, есть только уникальная возможность. Сама не помню, как я оказалась в углу около пирамиды коробок. Верхняя была приоткрыта, я сунула туда руку, схватила три пузыря и выскочила на улицу.

Какое же требуется от человека терпение и мужество иметь дело с мистерией в мельчайших ее проявлениях, искать совершенство в любых ее элементах, когда всё только и пытается тебя поймать в ловушку, пленить, лишить способности внять высшему зову!

Из куста отцветшей персидской сирени махали мне Диди и Гого, я, пробегая, сунула им фанфурики и бросилась через дорогу. На крыльцо выскочил провизор, полы его белого халата развевались на ветру:

– Держи воровку! Она украла лекарства! – кричал он. – …!!!

Я неслась в темноту, сквозь какие-то заросли и бурелом, по бульвару, от дерева к дереву, я, кстати, довольно быстро бегаю для своих лет, в ушах у меня ревели тибетские снежные львы, пели трубы, гремели барабаны. Аптекарь, видимо, не рискнул бросить без присмотра свой магазинчик. С галопа я перешла на рысь, потом на шаг, сердце мое бешено стучало, я шла и шла, без цели, без смысла, пока ноги сами не принесли меня к Учителю. Как я очутилась в его дворе, не помню ни метро, ни трамвая, ни перекрестка, ни детской библиотеки, где мы с ним не раз выступали. Сколько же времени прошло с нашего последнего разговора? Он мне рассказывал тогда, что его жена Лидочка уехала в Израиль навестить брата, а дочка в командировке.

– И вы ночуете один? – спросила я обеспокоенно.

– Ну, это я пока еще умею, – ответил он.

На мой звонок вышла незнакомая женщина и оглядела меня с головы до ног. Всклокоченное существо предстало перед нею, рваные штаны, грязные ботинки. Она провела меня на кухню и налила стакан кагора. Это была истинная сестра милосердия.

Учитель сидел в кресле, излучая сияние во всех направлениях. Голова чуть наклонена, на устах улыбка, взгляд скользил над моей головой, как будто вверху ему явлено было что-то незримое, чего не видят окружающие. Я взяла его за руку, стала что-то объяснять, изливать обиды, которые накопились в моем сердце за эти луны, я читала ему его стихи, говорила: “Так скучаю по вас! Я скучаю по вас!” А он глядел на меня откуда-то из далёка-далека, не человек – а мировой космос.

Я шла к метро, в спину светила мне звезда, я прямо затылком чувствовала ее далекий тусклый свет. И тут что-то случилось, чего я не понимаю даже сейчас… Вдруг звездный луч пронзил меня насквозь, Небеса разверзлись, и глас Годо раздался с вышины:

– Так это ты украла две бутылки?

– Нет, сэр, я украла пять, – призналась я как на духу.

– Фанфурики не считаю, они для спасения ближнего… – произнес Он и торжественно добавил: – Я прощаю тебе, Москвина, эти две бутылки!

Боже Милостивый! Все рассеялось, исчезло, как наваждение, как сон и мираж, будто снесло порывом ноябрьского ветра. Стало тихо, деревья склонились надо мной, выстилая тени перед ногами. И вдруг пошел снег, первый снег в этом году. Дорога стала белой и чистой, как писчая бумага. Я оглянулась посмотреть на свои следы.

Но их не было, вокруг лежал только ослепительно белый снег.

2018

Я хочу выйти замуж за первого встречного. Но мой папа Иосиф сует нос в мои дела и не дает мне разгуляться.

– Имей в виду, – предупредил Йося, когда я стала взрослой девушкой, – если какой-нибудь болван без моего ведома и согласия лишит тебя чести, я добьюсь того, чтоб ему на Красной площади прилюдно отрубили голову.

Был у меня дружок Фарид. Мы с ним всюду ходили в обнимочку, целовались, транжирили деньги, ели булочки с маком, горчичные сушки, соевые батончики. Мы наслаждались жизнью!

А Йося мне:

– Этот Фарид – он ублюдок. Я ему так и говорю: ты ублюдок.

– Ты что, Йося, конфронтируешь? – кричит из комнаты Фира – Йосина жена, моя мать.

– Нет, – спокойно отвечает Йося. – Просто я ему говорю: ты ублюдок. Его перекосит всего, а потом ничего, чай приходит пить.

Фарид и Йося напьются чаю и обзывают друг друга. Один говорит:

– Ты еврей!

Другой говорит:

– Ты татарин!

– Помни мои слова, – говорит Йося мне, – он хочет тебя из-за твоей жилплощади.

– Ты тоже, Иосиф, – кричит из комнаты Фи- ра, – женился на мне из-за столичной прописки.

– Что дозволено Юпитеру, – высокомерно отвечает Йося, – не дозволено быку.

Однажды Фарид шел по лестнице, упал и сломал ногу в двух местах. Йося очень обрадовался.

– Как можно думать о женитьбе, – воскликнул он, – когда ты не стоишь на ногах?! Я дочу такому не отдам.

– Я люблю Милочку! – плакал Фарид.

– И я люблю, – говорил Йося. – Но у меня нет сил, я вдрызг больной человек, я на карачках хожу все время.

Йося врун. У нас такой скверик во дворе – туда привозят алкоголиков. И прямо из фургона по алюминиевой горке скатывают в подвал. А мы с Йосей обвороженно стоим и смотрим. Я как увижу фургончик:

– Йося! Везут!

И мы бегом, бегом!

Это наша с Йосей единственная точка соприкосновения. Во всем остальном мы варимся в котле междоусобиц.

– Я все время спрашиваю себя, зачем я живу? – задумчиво произносит Йося.

– Ты живешь, – кричит Фира из комнаты, – чтобы никому не давать никакого покоя.

Стал за мной ухаживать молодой человек из приличной семьи по фамилии Рожакорчев. Мы с ним всю зиму ходили в Зоологический музей, там малолюдно, тепло, так что очень удобно целоваться. Сонмища чучел глядели на нас во все свои стеклянные глаза, мертвые синие, и золотые, и малиновые птицы пели нам свои песни. Мы целовались на лестнице в коридоре под скелетом мамонта. И под скелетом он чуть не лишил меня невинности.

– Стоп! – сказала я Рожакорчеву в самый последний решительный момент. – Ты не возражаешь, если это случится с ведома и одобрения моего папы?

Йося принял его тепло. Подогрел чайник. А в качестве заварки налил всем рябиновый настой для укрепления десен.

– Этот запах рябин, – говорил Йося, – напоминает о быстротечности жизни. Что пьешь понуро? – хлопал он Рожакорчева по спине. – Распрямись! Распрями плечи! Жизнь недолгая, короткая, подойдешь к последней черте – подумаешь: что я жил, не веселился? Главное – жить и радоваться жизни. Вон дерево!

– Какое дерево? – спрашивал Рожакорчев.

– Клен, например, или тополь. Солнышко – он радуется.

– А ива плакучая? – спрашивал Рожакорчев.

– Ива, – отвечал Йося, – для нашей среднерусской полосы не пример. Я почему знаю – мы снимали дачу в Немчиновке, и там на Милочку напали гуси! Она бежит по двору в красном платье, а гусь ее за уши щиплет. Вы представляете, какого она была роста, – воскликнул Йося, – что гусь ее за уши щипал?!

– О-го-го! – говорил Рожакорчев.

– Я ружье со стены хватаю, – продолжал Йося. – “Застрелю!” – кричу. Хозяйка выбежала и гуся от Милочки отогнала.

– Га-га-га! – говорил Рожакорчев.

– А что вы думаете? – говорил Йося. – Я ее до двенадцати лет носил на руках! Иначе она кричала и билась об асфальт. Однажды я говорю ей: “Милочка, Йося не мул!” А она в беличьей шубе в лужу – бах! Лежит в луже. Тут несут покойника. Раньше прямо по улицам покойников носили. Милочка: “Кто это, Йося?” А я говорю: “Вот дядя валялся в луже, простудился, теперь он умер, и его сейчас в землю закопают”. Она встала и больше уж никогда не падала. Так мне тогда посчастливилось.

Он сидел и блестящими глазами смотрел в окно. В этот миг он повелевал всем: управлял путями планет, вызывал смену дня и ночи, весны и лета, падёж скота, морские приливы и солнечное затмение, судьбы всех живых были в его руках.

Так же сидел он, я помню, когда к нам сквозь крышу дворник провалился. Грузный старый человек в телогрейке и валенках с галошами колол лед на крыше чугунным колом, вдруг – тр-рах-та-ра-рах! – лежит на полу у нас дома, ушибся, ударился, Фиру до смерти напугал.

Йося же и бровью не повел.

Дворник стал страшно извиняться, а Йося:

– Счастье, что ты не на землю упал. А то мог бы сломать два ребра.

Дырку в потолке Йося долго не заделывал. Правда, утеплил дверь и поставил лестницу-стремянку. Вечерами мы там гуляли. И выгуливали на крыше собаку. А что? Небо, снег, звезды.

Фира костерила Йосю на чем свет стоит, по две головы ему в день отрывала, ведь эта прореха с шикарным видом на звездное небо зияла над ее головой.

А Йося отвечал:

– Фира! В кои-то веки твоему взору открылась бесконечность!

– Что тебе эта бесконечность? – кричала Фира. – Мне она даром не нужна!

– Бесконечность – совсем не то же, что безграничность, – уговаривал ее Йося. – Ты, Фира, наверное, думаешь, что небо плоское, как потолок, и на этой плоскости приклеены звезды.

– Да, я так думаю, – совершенно искренне отвечала Фира. – Я люблю определенность. Я хочу знать, что у меня есть крыша над головой.

– Мы гости в этом мире, – уклончиво и высокопарно отвечал Фире Йося.

Потом пошли дожди, затопило соседей снизу, они устроили скандал, вызвали рабочих и дырку законопатили.

– В нашем доме, – жаловался Йося, – одни мусульмане. Проснешься – и хочется крикнуть: “Нет бога, кроме Аллаха!” Боюсь, как бы не вздумали резать неверных!..

– Гу-гу-гу! – говорил Рожакорчев.

Все шло как по маслу. Мы ели торт, корзиночки, трубочки, сосиски. И когда я и Рожакорчев, окрыленные надеждой, ожидали победы и торжества, Йося спросил:

– А вы, молодой человек, извините за нескромность, какой национальности?

– Как это какой? – удивился Рожакорчев. – Я русский дворянин Рожакорчев.

Тут Йося так страшно завращал глазами, меня даже в пот ударило.

– Да что ж это за фамилия такая? – закричал Йося.

– Если тебе не нравится его фамилия, – сказала я, сдерживая ярость, – то я оставлю себе твою – Пиперштейн.

– А мои внуки? – голосит Йося. – За что они будут страдать?

– Я могу пользоваться противозачаточными средствами, – пролепетал Рожакорчев.

– Только через мой труп, – сказал Йося.

– Но почему??? – спросила я, вся в слезах, когда дверь за Рожакорчевым закрылась.

– Он не из Рюриковичей! – отрезал Йося.

Йося – это император. Он даже ночью лежит, сложив руки на груди, как Наполеон. Фира намеревается сшить ему ночную треуголку.

– Вы меня ненавидите и хотите уморить, – говорит Йося. – И свальный грех устроить на моей могиле. Почему небо щадит меня?

– Потому что ты вечный жид, – весело кричит ему из комнаты Фира. – Отпусти девочку! Пускай она проветрит свой хвост!

Отец мой Иосиф, сгинь с глаз моих, как ты не понимаешь, речь идет о счастии и несчастии всей моей жизни. Время уходит мое, мимолетная пора, пока возможное еще вероятно. Жених грядет, он ждет меня на “Павелецкой”, весь в блестках, с золотой трубой, отважный дрессировщик Симеон, укротитель хряков.

Мне вначале послышалось “хорьков”. Но он уточнил: не хорьки, а хряки! Они злые, опасные очень. Бывает, на перегородку вскочат, зубами на меня: р-р-р!!! Все время с плеткой ходишь. А свиноматки – одна хорошая, добрая, а другая – войдешь – разорвет. Я примчусь к тебе, милая, в январскую ночь, наряженный Дедом Морозом, на тройке из трех козлов и уйму трепет чресл твоих!

Но я же никого не могу к себе привести! Йося с Фирой безвылазно сидят дома. И лишь только на рассвете, когда все еще спят, бегут в поликлинику сдавать анализы. Тут Фире надо было срочно, она без направления отнесла свою бутылочку и резинкой прикрепила записку:

“Товарищи! Проанализируйте, пожалуйста, мою мочу! Дай Бог здоровья и долгих лет жизни вам, вашим детям и внукам, внукам ваших детей, детям ваших внуков и всего-всего наилучшего! Фира Пиперштейн”.

Ей сделали.

Йося тоже туда же – приходит радостный:

– Я сдал кровь на сахар! Сахара не обнаружили!

– Его сейчас нигде нет! – кричит Фира из комнаты.

– Неважно где, – утешает меня Симеон. – Это может случиться июльской ночью в Серебряном бору на речном песке, на траве, на сосновых корнях, коре, иглах и шишках, на дне реки, в лодке со скрипучими уключинами, на прошлогодней листве, а на том берегу будут петь для тебя два моих щегла, я купил их зимой в зоо-магазине. Сравнительно недорого давали: щеглов по восемьдесят рублей, а степных черепах по четыреста, дешевле уже не будет, и я взял, хотя мне это не нужно. В тот день в Москве была лютая стужа, щеглы ничего, а вот черепаха заледенела, протянула шею, ноги, стала делать вид, что она мертвец. Я положил ее под лампу, и на моих глазах она начала оживать, вся насквозь наполняясь божественной новорожденной жизнью, неиссякаемой энергией юности. Я был невольным свидетелем того, как рождалось юное девичье тело, веселое девичье сердце огромной силы, и несокрушимой рождалась веселая-веселая игривая душа. Теперь она румяная, полногрудая, дивнобедрая и очень перспективная, посмотри на меня, какой я, подойди ко мне поближе, тронь мое тело рукою, не бойся тела моего.

– Да ну его к свиньям, твоего Симеона, – возмущался Йося. – Знаю я этих дрессировщиков – то он в блестках, а то сама знаешь в чем. Давайте лучше в субботу всей семьей соберемся и съездим к деду Аркадию в крематорий!

– Крематорий – это не мое хобби! – кричит Фира из комнаты.

– Хорошо, Фира, – угрожающе говорит Йося, – когда ты умрешь, мы с Милочкой тоже не будем ходить на твою могилу. Ни в праздник победы Маккавеев над эллинами и освящения Иерусалимского храма, ни в День получения Торы от Всевышнего на горе Синай, ни в день поминовения усопших, ни в Судный день!..

– Я вас умоляю! – кричит Фира.

А Йося:

– Я запрещаю тебе, Эсфирь, разнузданно говорить на вечные темы. Аркадий – святой! У него сапоги были – гамбургские с длинными носами. А я был оборванец – не в чем в школу идти. И он мне их дал раз надеть. Ну, кто-то бежал, а я ему подставил ножку, тот споткнулся, а носок пустой у сапога отлетел! Они старинные, все сопрело… Как он меня отмутузил! Он бил меня полотенцем! Раньше было полотенце – одно на всю семью. Поздно встал – мокрым полотенцем вытираешься!

– Редкий был скупердяй, пусть земля ему будет пухом, – сказала Фира. – Самодур, людоед и развратник.

А Йося:

– Мой папа – ангел и жизнелюб! Сколько лет я тебя прошу не поносить на чем свет стоит покойников.

Отец мой Иосиф, когда это случится со мной, я извещу тебя голубиной почтой – сизый голубь Симеона, которого он носит с собой повсюду в спецпортфеле, прилетит к тебе с листком бумаги. Листок будет белый-белый, и ты все поймешь.

– Ну хорошо, не хотите в крематорий, – миролюбиво соглашается Йося, – пойдемте в Музей вооруженных сил. Я читал в газете, там новые поступления: сапоги Фиделя Кастро и мундир маршала Устинова.

А Фира:

– Надеюсь, у них хватило ума засунуть под стекло сапоги Фиделя? А то представляю, какой там сейчас запашок.

Было так: мы гуляли над прудом. Стало темнеть. Потом окончательно стемнело. Звезды близко, большие, шевелятся, как живые. А у меня, ты же знаешь, Иосиф, слабый мозжечок, я не могу долго целоваться на крутом обрыве. И Симеон сказал:

– Тебе уже поздно возвращаться домой. Видишь три звезды? Это пояс Ориона. Пойдем ко мне? Дочери мои спят, жена Вера ночует в профилактории. Посидим, попьем чаю, я угощу тебя грушевым вареньем. Ведь у меня теперь есть своя комната – баба Соня умерла, я отвоевал ее площадь у соседей по коммунальной квартире, сегодня с двери сняли печать.

Баба Соня, старуха в коричневой вязаной шали – ручное тунисское вязанье крючком, – кикимора и колдунья, сколько помнил ее Симеон, непрерывно варила на кухне в глубокой зеленой кастрюле потроха различных животных, китовый жир, свиные копыта, волчье мясо и медвежьи уши, помешивая палкой и приговаривая:

С костью кость,С кровью кровь,С членом членСклейтесь, как и прежде.

Дикое зловоние расползалось по коммуналке, стекало по лестнице, стелилось по Тверской, просачиваясь на Красную площадь. Видит Бог, терпеть это кипячение изо дня в день было выше человеческих сил. Один только папа Симеона, лишенный обоняния, не мог понять, почему все так бесятся. Однако и его старуха вывела из себя. Случилось это так.

У бабы Сони была уйма пихтового масла. Ей это масло в бутылях регулярно присылал из Бишкека племянник. Нажарит Соня оладий с перцем и чесноком, польет их обильно пихтовым маслом и угощает маленького Симеона. Тот ел, не отказывался, из страха, что баба Соня рассердится и превратит его в мышь.

Однажды мама Симеона застала его за этим занятием и в тот же день обратилась с вопросом в газету.

“Много слышала о пользе пихтового масла. А как его употреблять в пищу?” – спрашивала она.

Вопрос напечатали. И дали ответ:

“Как нам сообщили в Институте питания Академии медицинских наук, пихтовое масло пищевого применения не имеет”.

– Таких бабок Сонь, – до глубокой старости возмущалась мама Симеона, – каменьями надо побивать!

– Сжечь ее перед Моссоветом! – вскипел тут и папа, обычно хранивший нейтралитет. – И пепел развеять, – кричал он, – над памятником Юрию Долгорукому! Раз она пьет кровь невинных младенцев.

Баба Соня пережила их обоих. Ее согнуло в три погибели, последние пару лет она передвигалась с помощью табуретки. Вперед ее выставит и подгребает к ней, выставит и подгребает.

Заслышав в коридоре величественное и победоносное громыхание табуреткой, осиротевший Симеон обливался холодным потом. Ему постоянно чудилось, баба Соня замышляет что-то против него, хочет нанести вред его здоровью, жизни, имуществу, не вышло отравить пихтовым маслом – так иссушить его, сглазить, наслать на Симеона мужскую слабость… Она могла силою своего искусства даже переменить его пол! А сколько было страхов, что Соня станет препятствовать плодовитости его брака! И если вопреки ее козням кто-то все же родится, то не существо человеческого вида, а отвратительный зверек, нечто вроде суслика. Но сильнее всего он боялся быть умерщвленным пением бабы Сони, направленным именно на него.

– Теперь она в могиле, – говорил Симеон, вознося меня на руках на седьмой этаж (лифт у них в доме ночью не работал), – и я могу вздохнуть полной грудью, расправить плечи, как я проголодался, мы не ели целый день, будешь капусту морскую? А гречку?

Я не припомню в точности все, что мы ели, да это и не важно, помню лишь слова Симеона:

– Ты играешь с огнем. Дай мне слизнуть с твоих пальцев грушевое варенье! Что? Ты не вымыла руки, когда пришла с улицы? Но это ерунда. Сейчас у всех свиной цепень. Что нам терять, кроме свиного цепня?

– О ты, прекрасный возлюбленный мой! – отвечала я. – Постель наша – зелень, потолки наши – кедры, стены – кипарисы…

– Я человек заслуженный, непростой, – жарко шептал Симеон, обнимая меня одной рукою, а другой в это самое время нащупывая на стене выключатель. В пустынной комнате от бабы Сони осталось три предмета: обшарпанный диван, дубовая табуретка и люстра, ослепительно сиявшая во все пять лампочек. – Я еще покрою себя неувядаемой славой. Ведь я такой, я всегда добиваюсь, чего хочу. Ты будешь гордиться, что знала меня когда-то!

Щелкнул выключатель. Но свет не потух.

Щелк! Щелк! Щелк!!!

Люстра не гасла. Наоборот, она разгоралась. Бешеный свет, нестерпимый, залил пустыню Сониной комнаты.

– Старая ведьма! – вскричал наконец Симеон. – Это ее рук дело! Уж на том свете, а продолжает вредить.

Он яростно замолотил кулаками по выключателю.

– Но, может быть, – робко предположила я, – это можно и при свете?

Симеон обернулся и печально произнес:

– Я не могу при свете. Я стесняюсь.

– Симеон! – Я взяла его за руку. – Плюнь ты на все. Слышишь зов плоти моей? Ближе прижмись ко мне, крепче, ты будешь спать под одним одеялом со мной, и рука твоя будет лежать у меня на груди!

Я подвела его к дивану, мы разделись и только хотели возлечь, как со страшным треском, воем и лязгом из дивана выскочили пружины.

– Мама родная, – пробормотал Симеон, опускаясь на табуретку.

И табуретка под ним заходила ходуном.

В этот миг на пороге возникла жена Симеона Вера, три его пуделя, черепаха и две дочери в белых ночных сорочках, Надежда и Любовь.

– Симеон! Укротитель табуреток! – сказала Вера. – Ты что тут шумишь?

– Да вот, – объяснил им Симеон, – что-то не в порядке с электричеством! Я гашу свет, а он не гаснет. Я гашу, а он не гаснет!

– Разве? Разве? – удивилась Вера… и выключила свет.

А впрочем, уже рассвело, я попрощалась со всеми и поехала домой.

– Где ты была? Мы всю ночь собирались обзванивать морги! – сказал Йося, когда я вернулась. Он имел такой грозный вид. В корейских резиновых сапогах со шнуровкой на толстой подошве, в жилете приталенном полосатом, в штанах, о каких только мог бы мечтать Дуремар, – все это Йося выбрал на ВДНХ в отделе культуры в куче барахла, прибывшего из далеких, не в меру расщедрившихся стран.

У Иосифа совсем обуви нет, а на барахолке было много приличных ботинок, но он как увидел корейский сапог, так тот и запал ему в душу. Йося стал спрашивать:

– А где такой еще?

– Вон ищите в горе́ башмаков!

Йося рылся, и рылся, и рылся, и ухватил эти самые резинки, потому что они напомнили ему войну, когда его папа Аркадий ходил по земле в подобных сапогах, только у него они были кожаные, а Йося учился, учился и работал на заводе, он делал мины…

– Какие мины? – кричит из комнаты Фира. – Всем известно, что ты, Иосиф, делал миски.

– Я делал мины! – заводится Йося. – Мины! Заруби себе это на носу!

А Фира:

– Я только хочу одного, – говорит, – чтобы мой муж не стыдился того обстоятельства, что во время Великой Отечественной войны с немецко-фашистскими захватчиками он делал миски. Всякий труд почетен, а миска в тяжелое военное время не менее полезна, чем мина. Как бы там ни было, Иосиф, ты ветеран, герой, уважаемый боец трудового фронта, и тебе полагается бесплатный проездной.

– Если я еще раз услышу, – клокочет Иосиф, – слово “миска”, я просто… уйду из этого дома!

Он хлопает дверью и выскакивает на улицу – прямо на дождь, но через минуту возвращается:

– Милочка! Фира! – Йося чуть не плачет. – В правом сапоге дыра!

– А ты думал, – отвечает Фира, – они будут хорошие сапоги нам отдавать? Если бы мы им отдавали, мы дали бы хорошие!

– А на жилете совсем нету пуговиц! Ах! Ах! Пуговиц нет! – Он сунул руки в карманы, а там пробка от пива – как видно, кто-то пошел, попил пива с омаром, напился, наелся, раздобрился, скинул со своего плеча жилет и послал в Москву Йосе Пиперштейну лично в руки: эх, была не была, носи, Йоська, старый ты еврей! Что ж ты такой-то? Старый, лысый?! И куда тебе без жилета? Что за жизнь без жилета русскому еврею? Только что повеситься! – А где мое-то пиво с раками? – плакал Йося, сжимая в ладони чужедальнюю пробочку от бутылки. – Господи! Ведь я тоже – вот он я, и мне хочется всего, чего и другим Божьим тварям. Хотя мне грех жаловаться – вчера вечером Фира отварила кальмара. Их теперь продают целиком. И она его, целого, отварила. Господь Бог наш и Бог отцов наших, известно тебе тайное тайных всего живого, и ты сам знаешь это свое творение: щупальца, щупальца, кругом присоски, в середине клюв и два огромных глаза. Мы с Фирой долго гадали, что там можно есть, а что нет, – я отрезал какое-то щупальце, съел, и мне показалось, что это был член.

И приснился Иосифу сон, как приплыл к нему тот кальмар и сказал: “Ты зачем съел мой член? Теперь я, Иосиф, съем твой”.

– Я ему объяснил, что я съел его член по неведению, ведь он мало чем отличался от остальных частей его тела, что это всего-навсего оплошность, путаница, неувязка, квипрокво и, конечно, без всякого злого умысла.

А кальмар – куда там! – и слушать не стал. Вонзил клюв в Иосифа и откусил ему это место.

Дальше видит Иосиф свой член в заграничной упаковке на витрине коммерческого ларька. Но не такой, какой был, а гораздо больше, крупнее, причем с электрическим проводом, вилкой для штепселя, стоимостью одиннадцать тысяч рублей.

– Шляешься где попало! – орет на меня Иосиф. – Являешься под утро, а сейчас такие ужасы творятся! Кругом лежат то ли пьяные, то ли мертвые. В подземных переходах нищие суют тебе под нос свои трофические язвы! От каждого встречного можно получить ножевое или огнестрельное ранение. Везде слышатся крики, стоны, оружейные выстрелы. Повсюду следы чьей- нибудь трагической гибели. Вчера по телевизору показывали: мужик бежал по берегу реки, увидел женщину с ребенком, набросился и покусал! Теперь им будут делать сорок уколов от бешенства. Кто знает, нормальный он или ненормальный?

– Нормальный издерганный жизнью человек, – задумчиво говорит Фира.

– Нормальные издерганные жизнью люди, – неистовствует Йося, – высаживают грудью дверь, врываются в дома и жгут хозяев утюгами!

– Хотела бы я знать, – изумляется Фира, – где они берут утюги?

Сама она сожгла свой утюг, позабыв его выключить, и уже целый год гладит Йосины брюки да и другие наши вещи о край ванны.

– О, время всеобщего бедлама! – говорит Йося, воздев руки к небесам. – В России царят гнев, страх, сонливость, жестокосердие. Я тебя заклинаю. Милочка, никогда никому не открывай дверь!

– И в лифт пускай не садится с незнакомыми мужчинами! – кричит Фира. – Я тоже видела своими глазами: стоит у подъезда группа молодых людей – столпились, сгрудились, и знаете, что они делают???

– Что? – в ужасе спрашивает Йося.

– Сосут сосульку!

– Одну на всех? – ужасается Иосиф.

Господи! Как прекрасно всё, что ты создал! Земля, и лед, и камни, и палки, и вороны. Я так люблю смотреть. Я даже когда целуюсь, не закрываю глаза. Тогда есть возможность наблюдать светила небесные и движение лун, звезда Нила вспыхнет на несколько минут перед восходом Солнца, предвещая половодье, свет от нее летит восемь лет и восемь месяцев. Это если любимый повыше тебя. Если же он пониже, виден один только снег золотой на закате, и больше ничего.

– Блин горелый! – нежно бормочет мне на ухо некто Кукин. – Я с тобой, Милочка, – говорит он, – как накурился марихуаны.

Он так и представился, когда мы познакомились: некто Кукин.

В ночь на это событие мне приснился сон – у нас маленький курёнок, очень глупый. А Йося возьми и посоветуй:

– Надо отрубить ему голову. Тогда вырастет другая, лучше!

И вот курёнок сидит в корзинке, живой-здоровый, но без головы.

Прошло три года.

Сидит по-прежнему без головы. Вызвали ветеринара. Приходит ветеринар. Я спрашиваю:

– Вот у нас курёнок. Вырастет у него голова?

А тот отвечает:

– Нет, не вырастет. А если вырастет, то плохая, некрасивая.

Я – на Йосю:

– Что ты наделал?! Никогда не буду слушаться твоих дурацких советов.

Проснулась вся в слезах.

Слышу: изо всех сил кто-то барабанит в балконную дверь так, что стекла дребезжат. Это Фира закрыла Иосифа на балконе – он там лобзиком выпиливал полочку из фанеры в подарок своему старшему брату Изе на день рождения. Фира по телефону: “Ду-ду-ду, ду-ду-ду!” Йося стучит, а Фира не слышит. Я открыла ему, Йося выскочил как ошпаренный. Фира сразу давай на него орать, это ее обычная манера: когда она провинится в чем-нибудь, начинает обвинять Йосю во всех смертных грехах.

– Что ты стучишь? – кричит Фира. – Зачем? Нельзя подождать?

– Хорошо, Фира, – Йося сразу идет на попятную. – Я больше не буду стучать. Я буду стоять и плакать, забившись в уголок, и, может быть, к ночи кто-то обо мне вспомнит. А может быть, и нет…

– Как ты смеешь кричать на меня? – не унимается Фира.

– А что бы ты хотела? – в испуге спрашивает Иосиф.

– Чтобы ты сказал: ах ты, моя бедная малышка!

Йося, слушай, я шла по улице, меня догнал человек. В чем он был? Не помню, кажется, в пальто. Да-да, на нем было пальто, причем довольно приличное, швейная фабрика “Свобода”.

Шагает он рядом со мною и говорит:

– Блин горелый! Как интересно жизнь устроена – то темнеет, то светлеет.

– Да! – с жаром воскликнула я. – Это крайне интересно.

А он продолжал:

– В такие моменты обычно слышен голос сверчка. Хотя он стрекочет непрерывно – и днем и ночью. Надеюсь, вам известно, – спросил он, – что звуки, издаваемые насекомыми, являются любовным призывом? Я почему знаю, – добавил он, – на этой улице жил мой репетитор по биологии.

О, репетитор по биологии, мост между кузнечиком и человеком, трутень медоносной пчелы, зимнее гнездо златогузки, благодаря тебе в тот вечер мы вступили в учтивый разговор.

Мне он понравился, некто Кукин! Понравилось его пальто болотного цвета, гордое имя фабрики, на которой оно сшито, – “Свобода”, любовь к природе, презрение к миру, и при этом в руке он все время катал два чугунных шара.

– У меня, Милочка, рука сохнет, – жаловался Кукин. – Я жертва людской несправедливости и жестокости.

Два года назад Кукин испугал милиционера в каком-то учреждении – тот икал, а Кукин его напугал, и милиционер в него выстрелил.

– Лучше бы я дал ему попить, – до сих пор не может успокоиться Кукин.

Он пригласил меня домой. Они жили вдвоем с матерью-старушкой на пятом этаже блочной пятиэтажки, в окне у него шумели березы, на стенке висел календарь с изображением голой девушки.

– А это палка моя плевательная! – с гордостью сказал Кукин, вытаскивая из-за дивана обломок лыжной палки. – Мама теперь ее использует как трость. Я плевал из нее рябиной или бумажными патронами. Обклеил пластырем с одной стороны, чтобы губы не к железу, и плевал из окна вверх под сорок пять градусов – далеко-о-о попадал! Кто-нибудь сидит у подъезда на лавочке, видит: сверху – раз! – с одной стороны упало, раз! – с другой, не больно, ничего, а просто интересно. Особенно мне. Это очень хорошее дыхательное упражнение. Народ сначала озирается, потом начинает бдительно смотреть, потом принимаются вычислять обратную траекторию. Иногда замечали меня сквозь деревья.

“А! Вот! – кричали. – С пятого этажа!..”

Тогда я прячусь. А они уходят. Кто ж может выдержать такую бдительность?

Мы с ним стояли обнявшись, и целый мир, сам того не подозревая, лежал у наших с Кукиным ног: огни земли и безлюдные дороги, отшельники в лесной пуще, осенний туман, халдеи, египтяне, греки, сирийцы и эфиопы – весь наш московский сброд.

– Один парень был на год помладше меня, – говорил, покрывая лицо мое поцелуями, Кукин. – Он девятиэтажный дом рябиной переплевывал. Я же всего только до седьмого мог доплюнуть.

– А меня ты сразил, – отвечала я Кукину, – одним только взором! Нёбо твое – сладость, живот – слоновая кость, весь ты, Кукин, прекрасен, и нет в тебе изъяна.

– Милочка, Милочка, – произнес Кукин страстно и довольно безумно. – Я должен признаться тебе – меня потрясал мой одноклассник. Он от стены противоположной доплевывал до доски! Он потрясал меня тем, что, во-первых, он в классе мог так свободно плеваться. А во-вторых, его мощь – он дотуда доплевывал безо всякого плевательного аппарата.

Кукин рос без отца. Его папа оставил его маму из-за того, что она, вступая с ним в брак, отказалась менять свою девичью фамилию. Хотя у отца была очень благозвучная фамилия: Вагин.

– Вагина – это звучит гордо, – уговаривал он ее, – и красиво. Не то что какая-то Кукина.

Но мама решила оставить себе непременно фамилию предков, поскольку в том случае, если она станет Вагиной, Кукины переведутся на этой Земле. К тому же, говорила она, не имя красит человека, а человек имя.

Нашла коса на камень, а дело касалось фамильной чести, поэтому Вагин без проволочек ушел от своей строптивой жены, так и не увидев не замедлившего появиться на свет Кукина. Лишь спустя много лет Вагин позвонил по телефону и неумолимо сказал Кукину, что он, Вагин, ему – родной отец, поэтому стервец Кукин обязан баюкать его одинокую старость.

– Сыночка! Чай готов, приглашай свою спутницу к чаю, – послышался из-за двери голос мамы. Она ватрушек напекла! Выставила парадный сервиз для особо торжественных чайных церемоний. В окне у нее тоже ветер качал березы, но на стене висел ее собственный портрет в простой деревянной раме.

– Правда, я тут похожа на Джоконду? – спросила она с английской улыбкой.

– Один к одному, – говорю.

– К сожалению, – сказала она, – я ничего не слышу, и мы не сможем насладиться беседой.

– Не страшно, – ответила я, налегая на ватрушки.

– Во мне умерла трагическая актриса, – вздохнула она после долгой паузы. – Как я читала со сцены Илью Эренбурга!

– А кто это? – спросил Кукин.

Ему никто ничего не ответил.

– Надо сказать, я окончила очень хорошую школу, – вдруг заявляет мама Кукина. – У нас были лучшие преподавательницы в Москве. Все старые девы. Все-все-все.

– Я хочу умереть молодой, – сказала я.

– Молодой ты уже не умрешь, – резонно заметил Кукин.

В тот день мне исполнилось двадцать семь лет.

Йося, Йося, опять ты набедокурил! Мало тебе досталось от Фиры, когда ты с помойки принес чье-то кресло-качалку, потом притащил табурет, ломберный столик потрескавшийся, ты ополоумел! Любят евреи устраивать голубятни! Как будто сейчас только переехали, все разложили, и никто не думает никуда ничего рассовывать. Тут ковры скрученные, сверху мебель, тряпье, старье, барахло, но это все ладно уже, а зачем ты, Иосиф, принес к нам с помойки гроб? Да, он крепкий, он пахнет сосновой смолою, он хороший и всем нам как раз, но у нас в нем пока – тьфу-тьфу-тьфу! – нет надобности!

– Фира, Милочка, – лепечет Йося. – Я пошел в магазин – вижу, он на помойке валяется, ну просто полностью никому не нужный. Я окаменел, и две пустые черные сумки бились на ветру за моей спиной, как крылья ангела. Только не подумайте, что я его сразу схватил и поволок, хотя каждый бы на моем месте так и поступил, ведь гроб сейчас стоит денег! Я его приоткрыл, заглянул и как следует убедился, что в нем никого! Потом я его приподнял, он был нетяжелый, но с гробом мне вряд ли бы удалось забежать в магазин. Ах, подумал я, ладно, взял гроб и отправился домой.

– А ты не подумал, – заходится Фира, – что в нем могут быть клопы, тараканы! Иосиф! Ты интеллигент! Бывший человек искусства! Куда мы его поставим? В каких таких целях будем применять? Пока не представится случай использовать его по назначению?

– Картошку в нем будем хранить на балконе, – ласково отвечает Йося. – Или поставим к тебе, Фира, в комнату около батареи и станем гостей туда класть. Рома с Леной приедут из Нижнего Тагила…

– Так он же не двуспальный! – кричит Фира.

– Хорошо, – соглашается Иосиф, – я буду в нем ночевать у тебя в комнате. А Рома с Леной улягутся на моей кровати.

– Ни боже мой! – кричит Фира. – У тебя, Йося, волосы с ног облетают. Если долго не подметать, на полу образуется ковер.

Йося – вылитый йети. Он стриг себе брови, в подмышках подстригал и в паху, в носу, между прочим, и на носу у него росли волосы, он стриг себе все это и не стеснялся. Фира говорит, его в молодости за это прозвали “сушеный Тарзан”. Она же, красавица Фира, полюбила Иосифа за внутренний мир – больше было не за что. Ведь он артист, музыкант, он играл в духовом оркестре. Худой, совсем крошечный, почти бестелесный, а Фира – женщина крупная. Она в него до смерти влюбилась. И всю жизнь его страшно ревновала, он был барабанщиком, к нему девушки липли.

Иосиф с рожденья играет на барабане. Его даже в детстве делегировали пройтись по Красной площади перед Мавзолеем в праздничном строю.

– Ты кто? – спросили у Йоси, когда он приехал в оргкомитет в сопровождении дедушки Аркадия.

– Я еврей, – ответил маленький Йося.

– Нет, мы спрашиваем: ты горнист или барабанщик?..

Я дочь лабуха.

– Нужно торопиться жить, столько времени пропало впустую, – жалуется Иосиф, – уже мы на ладан дышим, а я с тобой, Фира, не приобрел никакого сексуального опыта. Пусти меня к себе на ночь, хотя бы в гробу.

– Пойми, Йося, – на весь дом рокочет трубный глас Фиры, – мне больше не нужен мужчина. Я в этом не испытываю потребности.

– Что же мне, – Йося всплескивает руками, – искать себе женщину?

– Как хочешь, – пожимает плечами Фира.

– Но я же тебе слово дал! Я весь, Фира, твой, без остатка.

– А ты, Йося, думай, что ты вдовец, – напевно говорит Фира.

Йося, Йося, родной мой, ну почему ты такой обалдуй?

Взгляни на сердце свое и задумайся о причине, которая побуждает тебя хулить всех и каждого, у кого только мысль мелькнет попросить у вас с Фирой моей руки! Ну что тебе вздумалось, когда я привела домой Кукина, лечь в свой гроб, скрестить руки и глядеть на него оттуда так зачарованно и печально, что у нас по спине мурашки забегали?.. Кукин пришел к тебе, честь по чести, в игрушечном галстуке на резинке, с букетом гвоздик! Фиры дома не было, так что цветы он был вынужден положить тебе на грудь. Еще он принес конфеты “Цитрон”. А ты, Йося, не вылезая из гроба, слопал весь кулек, сморщил нос и сказал:

– Людей, которые произвели эти конфеты, надо выгнать с работы, чтобы они безработицы хлебнули.

– Тебе что, Иосиф, – кричит из комнаты Фира, – надо, чтобы ребенок окочурился?

– Милочка! Фира! – оправдывается Йося. – Этот Кукин имеет такой жуткий облик, что мне показалось, я видел его портрет на стенде “их разыскивает милиция”. Он насильник, убийца, зарезал троих человек, я хотел это сразу сказать, но у дочери был до того счастливый вид, что я подождал, пока он уйдет.

– Зато он не курит! – кричу я, заламывая руки. – Где я тебе возьму человека безупречной репутации? Сейчас все насильники! Насильника от ненасильника не отличишь!

– Господь, свет мой и спасение мое, – бормочет Иосиф. – Господь, оплот жизни моей! Смилуйся и ответь: разве я ей не твержу от зари до зари, что лицо – это зеркало души? И что о моральных качествах человека судят по форме его черепной коробки? Приклони, Господь, ухо свое: у меня в голове не укладывается – как может избранник моей единственной дочери иметь такую широкую лобную кость?

– А как могут твои родственники, – кричит из комнаты Фира, – иметь такие ужасные большие носы???

Иосиф не переносил, когда кто-либо отваживался подвергать сомнению неописуемую красоту, ясный ум и благородную натуру, присущую всему его генеалогическому древу, но именно тут ему нечего было возразить. Ибо перед размером и формой носов этого древнего рода испытывали ужас и благоговение и ярые сионисты, и отъявленные антисемиты.

Я помню, в детстве, случись какой-нибудь праздник, съезжалась к нам Йосина родня: царил за столом дедушка Аркадий, одесную восседал Иля-старший с семьей, по левую руку Иосиф, потом Юлик, Сёма, Зиновий, Авраам, муж Илиной сестры Вова, сын полка трубач Тима Блюмкин, подросток Будимир – и все с этими своими носами!

Однажды я не вытерпела и сказала:

– Ой, какие у вас страшные носы!

А дедушка Аркадий улыбнулся мне ласково и говорит:

– Вырастешь, Милочка, и у тебя такой будет.

Слабая надежда на то, что это предсказание не сбудется, рассеялась как дым. Я прямо чувствую: у меня становится нос, как у моего прапрадедушки по Йосиной линии, контрабандиста Кары Пиперштейна. Говорят, именно Кара положил начало огромным еврейским носам, родившись внебрачно от жутко носатого тата, в которого Йосина праматерь Фрида влюбилась без памяти с первого взгляда.

Когда Фрида опомнилась и захотела вернуться, было уже некуда: муж ее Додик, витебский глазной врач, женился на другой.

Соседи Фриды злорадствовали и, передавая из уст в уста эту нашумевшую в Витебске историю, обязательно добавляли:

– У нас никто ее не жалеет. Если бы вы знали, какой ее муж симпатичный.

Отец мой Иосиф, сноб и мракобес, утоли моя печали! Не с твоим генеалогическим древом придавать значение лобной кости Кукина. Пускай уже каждый ходит с такой лобной костью, с какой ему, черт возьми, заблагорассудится, из-за тебя я как женщина терплю фиаско за фиаско. Жду не дождусь, когда ты в конце концов поедешь с Фирой в санаторий. Твой отъезд я хочу использовать как отдушину.

– Скоро, Милочка, скоро, – отвечает Йося с видом оскорбленного Лира. – Ты еще вспомнишь обо мне, ты еще пожалеешь и скажешь: “Сердце мое пребывало в заблуждении. Не знала я Йосиных путей”.

Фира и Йося уехали в город Геленджик. На прощанье Иосиф пообещал мне звонить каждый день, сразу дать телеграмму, как только приедет, и не одну, а три: как доехал, потом – как устроился, и самое главное – когда встречать обратно: поезд, место, вагон, а то письма идут очень долго, но он будет писать, несмотря ни на что, во всех подробностях о своей курортной жизни, хотя у них с Фирой путевка на десять дней. Йосе выдал ее ко Дню Победы комитет ветеранов и присовокупил два рулона туалетной бумаги.

– Ветераны и впредь непоколебимо будут стоять на страже мира, но если что – дадут отпор врагу, – сказал Иосиф, получая вышеуказанные дары от старенькой общественницы Уткиной.

Поезд тронулся. Фира стала махать носовым платком и громко плакать. А Йося крикнул мне из окна:

– Человек, Милочка, должен всю жизнь отращивать себе крылья, чтобы в момент смерти улететь на небо.

Йося, Йося, как только исчезли огни твоего концевого вагона, я вздохнула легко и свободно впервые за много лет. Знаешь ли ты, что ты, Йося, давно мне никто? Да-да, не падай в обморок – известно ли тебе, что один раз в семь лет клетки человека полностью обновляются? Это сказал мне великий Кукин, а ему – его репетитор по биологии. Так что я, Йося, уже не та Милочка, что в красном платье бежала от гуся в Немчиновке, а гусь щипал ее за уши. Я уже трижды не та, а через месяц буду четырежды, ты мне чужой, и пора забыть о той роли, которую ты сыграл в моем рождении.

Знай, я приму его этой ночью, оставлю у себя, было бы непростительною ошибкой с моей стороны все еще держать дистанцию, когда ты, Иосиф, пропал в облаке дорожной пыли, исчез в полосе неразличимости, лишь тень твоя ложится в эту минуту на глинистые берега, глухие заборы, зеленые овраги, на спины кузнечиков и желтые поля сурепки, прилегающие к железнодорожному полотну.

Вон он идет мне навстречу – любитель сладкой жизни Кукин, Тибул, который ни дня не жил честным трудом, коммерческий директор несуществующих структур, продавец недвижимости, культурный атташе с кожаным портфелем и бамбуковой тростью, сам ест пирожное “картошку”, а мне купил булочку с повидлом.

– Я зонтик взял, – говорит он, – хотя ничто не предвещало дождя. Ведь когда я с тобой – всегда случается что-то непредвиденное.

Над ним летают голуби и вороны, сияют перистые облака, у ног его цветут одуванчики и анютины глазки… Он снимает ботинки с носками, закатывает штаны и шагает босой по газонной траве и по цветам.

– Простите меня, цветочки, милые и любимые, – говорит Кукин. – Сейчас я пройду по вам, а время придет – и вы будете расти на мне и цвести. Ну? – спрашивает он у меня. – Что мы будем делать? Радоваться? Веселиться? Оживлять покойников?

На “Баррикадной” нам предложили сфотографироваться на память с живым питоном. Я согласилась, а Кукин – нет. Из страха, что тот его удушит.

– Глупо, – сказал Кукин, – в своей единственной жизни быть удавленным питоном во время фотосъемки.

Мы съели по пирожку горячему с рисом, по яблочку, по кулебяке с капустой, и Кукин сказал:

– Ты прекрасна, Милочка! От твоих волос пахнет дохлым воробышком. Надо будет тебя как-нибудь соблазнить.

– Что ж, – ответила я безрассудно. – Пора познать и мне любовное волненье. Кукин, трепет моих очей, проводи меня домой.

– Сейчас очень опасно ходить, – согласился Кукин. – Китайцы расплодились в Москве и под видом киргизов убегают в Америку. Хотя чего проще, – воскликнул он, – отличить китайца от киргиза! Киргизы кочковатые, а китайцы, наоборот, суховатые и желтоватые.

Йося, Йося, могу себе представить, как ты раскричался бы, расплакался, растопался бы ногами, узнай о том, что я приняла его в доме твоем в тот самый вечер, когда от тебя пришла телеграмма: “Устроились хорошо. Рядом море. Иосиф”.

Счастье, когда твои близкие живы, здоровы и находятся в санатории! Бледная и трепещущая, ставила я чайник на плиту, а Кукин, со всех сторон окруженный почетом, слонялся по квартире, и впереди была вечность.

– Безумные евреи! – говорил он, встречая повсюду Йосины запасы макарон.

Йося запасал макароны на черную старость, на случай войны, голода, разрухи, еще он запасал крупу и спички. Спички отсыревали, в крупе заводились жучки, Йося же – иссушенный, как осенний лист, – запрещал расходовать его запасы без особых на то причин, считая их стратегическими.

Йося, Йося, все кончено между нами, я больше не вернусь на твой зов, найди уединенное место, пади на траву и орошай землю горькими слезами: сегодня я скормлю твои макароны Кукину.

В нашем доме не принято сходить с ума по мужчинам, но Кукин, да-да – не перебивай! – Кукин разбудил во мне столь сильную любовь, что я совсем одурела от страсти. Где он? А где я? У нас везде ноги, везде руки, везде глаза, головы, лица, уши повсюду в мире…

– Какие у тебя, Милочка, большие уши, – восторженно шепчет Кукин. – Такие уши говорят о здоровом организме человека и о его физической мощи. Люди с мясистыми, эластичными ушами, – продолжал он, – имеют проблемы с печенью, почками и сердцем. А у кого уши тонкие и просвечивающие, мучаются всю жизнь с желудком и кишечником.

В заключение – вне всякой связи с предыдущим – Кукин спросил: знаю ли я, почему у меня холодный нос?

– Нет, – ответила я.

– Потому что ты хочешь меня! – сказал Кукин. И победоносно посмотрел в мою сторону.

– Да, – воскликнула я, обнимая его и целуя, – да, мой единственный Кукин! Явись к нам, репетитор по биологии, а то с годами мне стало казаться, что я еще недостаточно тщательно изучила этот вопрос, хотя я постоянно штудирую специальную литературу, перелопатила горы брошюр, с дальним прицелом выписываю журнал “Огни Сибири”, там дают множество дельных советов, и я чисто теоретически неуклонно овладеваю сей областью знаний, по крайней мере – терминологией.

– А я, – беззаботно заметил Кукин, – всегда предпочитал спонтанность в этом деле. Как пойдет, так и пойдет. Жаль, энтузиазм стал угасать.

Он взял сыр, приложил к ноздре и шумно вдохнул.

– Такой здоровый воздух от сыра, – сказал Кукин, – даже голова идет кругом. А давай гонять чаи!!! – неожиданно предложил он. – Будем, Милочка, гонять чаи всем врагам назло. Кстати, ты не знаешь, куда девались татаро-монголы после Куликовской битвы?

Кукин провел у меня шесть часов. Он сидел на кухне, покуда не забрезжил рассвет, гонял чаи, рассказывая о том, что он в жизни любил и утратил и через какие неописуемые опасности он прошел.

– В молодости, – сказал он наконец, съев четыре яйца, помидорки две, девять бутербродов, – я вел распущенную жизнь, пока неудачная любовь не натолкнула меня на иные мысли, и я решил посвятить всего себя обращению магометан в христианство.

С этими словами он встал и отправился в прихожую надевать ботинки.

– Как? – спросила я. – Разве ты не останешься?

– Нет, – ответил он.

– Почему???

– Мама будет волноваться.

– Но она давно спит!!! – вскричала я.

– Спит, – ответил Кукин. – А все равно волнуется. – И он стремительно убежал на карачках.

Иосиф, я узнаю твои проделки! Той ночью – Йося, не отпирайся! – разбуженный странной тоской и тревогой, ты выскользнул из санатория, накрыв себя шкурой козы, не знавшей ни разу самца, и на языке, который был мертвым уже во времена Ашшурбанапала, произнес: “Да будет туман, страх и великие чудеса для всех, кто ищет тебя! Да станут они мякиной на ветру, гонимые Ангелом Господа!” Вслед за этим, – молчи, Йося, за твои мерзости Господь, Бог твой, изгонит тебя от Лица Своего, – сделался такой густой туман и такая тьма, что враги твои заблудились и вынуждены были отказаться от своих замыслов.

Иосиф, смутитель небес, не мужчина ты и не женщина, ты хочешь, чтобы я жила в пустыне или на вершинах гор и родила от непорочного зачатия, – что ж, в нашем славном роду Пиперштейнов случалось и не такое. Вспомнить хотя бы странные обстоятельства Йосиного рождения. До Йоси у дедушки Аркадия с его женой Сарой уже было пятеро детей. После пятых родов Саре сделали перевязку маточных труб, а плодовитому Аркадию тоже что-то такое сделали в этом духе: крепко-накрепко перевязали, а может быть, даже отрезали.

Каково же было изумление Сары и Аркадия, когда после всех вышеупомянутых процедур на свет появился Иосиф, причем – так гласит семейное предание – родился он со словами:

“Благословен ты, Господь Бог наш, Владыка Вселенной, сотворивший плод виноградной лозы”.

Наутро с разбитым сердцем я получаю письмо от Йоси:

“Здравствуй, Милочка! – писал он мне. – Как прекрасен мир! Проснешься – солнце, тишина, и слышно гуденье: это тысячи и тысячи голосов звучат в унисон с жизнью. Чтоб ты знала, мы с Фирой только питаемся в санатории, живем же у хозяев. Она сама Маргарита, а муж ее работает на говновозке, поэтому у него очень много знакомых и большие связи. Слышал я, как Маргарита рассказывала соседям: «Она их выгнала, Рая, этих евреев, а мне их жалко!..» Это не про нас, не беспокойся. Возблагодарим Бога нашего, не одни мы евреи на этой земле.

Вчера с самолета колхозники опыляли поля от вредителей божьими коровками. А их ветром отнесло на пляж. Часть попала в море, но большинство на отдыхающих. Так эти божьи коровки набросились на нас, как на злодеев и вероотступников, они нас грызли, Милочка, рвали на части, чуть было живьем не съели со всеми потрохами.

Красив закат на фоне бархатного неба! У меня бархатный стул и прозрачная моча. У Фиры стул более оформленный, но менее регулярный. Доча! Твоя мать Фира сгорела дотла! На ней сейчас можно яичницу жарить. Я перегрелся, перекупался, и вечером меня стошнило. Будь умницей и не чини беспутств. Целую, папа”.

Йося – это певчий ястреб Калахари: он охотится, поет на лету и несет голубые яйца.

– Почему ты не едешь на родину отцов? – спрашивает его иногда Фира.

– Потому что мне нравится, – отвечает Иосиф, – эта убогость российского пейзажа. Мне нравятся эти люди в черных пальто приталенных, в этих черных ботинках и черных шапках. И я не буду питаться папайями, потому что я их не люблю, я люблю картошку, капусту, я лучше буду жить здесь богато, чем там считать эти шекели, и я думаю, именно здесь, – отвечает он Фире, – при содействии моих близких я быстрее попаду в Царствие Небесное.

А Фира:

– Если ты ставишь себе такую задачу, то я тебе это обеспечу.

А тут и правда очень хорошо в этом смысле. Зимой, например, множество народу гибнет под льдинами. Идет человек по улице, думает свою тяжелую думу, а ему – бац! – льдиной по голове – и готово!

Некоторые сами стремятся покончить с тяжелою думой своею. Один отдыхающий в доме отдыха от несчастной любви взял с овощного стола и съел целую тарелку соленых помидоров. Его в критическом состоянии доставили в больницу, но как ни старались врачи, помидоры уже всосались в кровь, и вернуть его думы им не удалось.

Или иду я на почту платить за телефон, а около дома толпа зевак. Известно, что жители нашего микрорайона – самый легкомысленный народ в мире. Их, как говорится, хлебом не корми, дай только поглазеть на какое-нибудь происшествие. Шум, гвалт, переполох, “скорая помощь”… Оказывается, в соседнем подъезде на балконе четыре человека повесились. Всей семьей. Муж, жена и два сына.

К ним в квартиру проник милиционер, вышел на балкон, видит, все как положено: висельники в петлях, только у каждого есть еще запасная веревка, замаскированная. Они за эти веревки держатся, пьют вино, закусывают ежеминутно тепленькими пирожками и от души посмеиваются, как славно они всех одурачили.

Наш участковый милиционер Голощапов Александр Давидович снял фуражку, положил ее на бортик балкона, вытер лысую голову носовым платком и принялся старательно вынимать их из петли, одного за другим, рассказывая во всех подробностях, что их за подобные вещи ожидает в загробном мире. Они не сопротивлялись, ничего. Когда их увозили, на лицах у них были написаны небесная радость, счастье и веселье, как будто они уже очутились в раю.

Их увезли в сумасшедший дом. А жители нашего дома на чахлой траве плясали под звуки волынок и свирели, делясь впечатлениями о том, как все-таки разные люди по-разному отводят душу.

– Целая семья сумасшедших! – со смесью ужаса и восхищения воскликнул стоявший рядом со мной узбек или калмык. – Не кто-то один, а все!!! И это неудивительно: шизофрения, – стал он охотно объяснять мне, – великолепно передается по наследству. Вот почему шизофреникам, – он уже весело шагал со мной рядом на почту, – не рекомендуется иметь детей. Но в данном случае один шизофреник полюбил другого. И всё. Им так хорошо друг с другом. Они очень увлекающиеся. Один предложил: “Давайте повесимся?” И все обрадовались. Четвертый, наверное, не соглашался. А ему сказали: “Ты что, дурак?” Или ему сказали: “Давай вешайся с нами, а то мы тебя по-настоящему повесим”. Он испугался и повесился. А то с ними шутки плохи.

И мы пошли с ним, страшно довольные таким чудным разговором. Мне он понравился, этот калмык, понравилось то, что он так и дышал незаурядностью. Все люди вокруг меня, я заметила, как-то некрепко держатся за жизнь. Он же совсем не производил впечатления человека, ходящего по краю пропасти.

– Вы случайно не калмык? – спросила я. – Или вы калмык?

– И то и другое, – ответил он.

У него было такое лицо – его невозможно забыть. Если смотреть на него слева, лицо было строгое, суровое, пронзительное. Зато правый глаз глядел не на тебя, а куда-то вдаль, в вечность, от этого вся правая сторона смотрелась мягче и сносней.

Звали его Тахтамыш.

– У вас есть “Известия для одинокого мужчины”? – громко спросил он, войдя на почту.

Брюки мешковатые, рубашка на животе расстегнута, живот весь в складочку, сам разморенный.

– Какая красивая девушка! – сказал Тахтамыш, распахивая свои объятия почтальону. – Из моих мест. Как это хорошо, – воскликнул он, – что в Москве много южан. Город живой, когда тут ходят арабы, евреи, негры, кавказцы… Газета сегодняшняя? Завтрашняя?

Даже просто глядеть на него доставляло удовольствие. А уж идти с ним рядом и разговаривать обо всем на свете! Правда, разговаривал обо всем на свете он один – это был монолог.

– Вот о чем я мечтаю, – он говорил, дружески обняв меня за плечо, – все время лежать в кровати, пускать мыльные пузыри и любоваться игрой радужного света на их боках.

Подобное заявление могло обескуражить любого, кто спал и видел, как ему в свои неполные тридцать четыре стать наконец женой, женщиной, матерью, заиметь собственный дом, семью и отделиться от Фиры с Йосей! Но Тахтамыш выглядел до того цветущим, в желтой рубашке с оттенком калифорнийского лимона, в новых оранжевых ботинках, так и напрашивался сам собою вопрос: есть ли у него девушка в общепринятом смысле этого слова?

– Вам никто не говорил, – вдруг спросил он, – что у вас череп очень красивый? Когда видишь такую женщину, тут же хочется овладеть… ее вниманием, мыслями, душой.

Я почувствовала, как я восстаю из пепла.

– Вы очень соблазнительная, – продолжал Тахтамыш. – Пойдемте к вам? Купим чего-нибудь поесть. Вы любите пиво? Нет? Я люблю пиво. Кстати, о любви! Поговорим о сладости поцелуя. Вы любите целоваться? Я очень люблю целоваться. А вы подарите мне поцелуй? Да? А когда вы поняли, что хотите целоваться со мной? Шли-шли, и вдруг раз – и поняли? Волнуетесь? – спросил он, когда мы ехали в лифте. Он держал в руках пиво, грудинку и колбасу.

– Да, – сказала я.

– Не надо, не волнуйтесь. Всё очень просто.

Колбаса выкатилась у него из рук и упала на пол.

– Падшая колбаса, – величественно произнес он.

Йося, Фира, ну что вы окаменели с чемоданами на пороге, когда вам открыл Тахтамыш? Говори, Йося, что тебя потрясло? То, что он полукрасный, полусиний и полузеленый? Так спроси, Йося, что это с ним? Ничего, он ответит тебе, мы, калмыки, такие. Или он на артиста похож, который подлюг играет? Да не рассматривай ты его так придирчиво! У него в животе начинает бурчать от чрезмерного внимания. Дай я тебе расскажу о моем Тахтамыше. Рожденный в деревне, он оказался не создан для нее. Родители его, я знаю, Йося, тебе это небезразлично, интеллигентные люди – погонщики верблюдов, и сам он ученый, знаток – носитель татарского эпоса. Он турок-сельджук, Барбад, укрывшийся в ветвях кипариса. Он крупнее лошади, покрыт рыжей шерстью, но морда, уши и две длинные тяжелые косы у него черные. При появлении всадника или пешего он притягивает их к себе своим мощным дыханием и заглатывает, он глотает и камни! Убить его можно стрелами в незащищенные шерстью места, и когда он станет падать – подойти и разрубить его мечом.

Тебя, Йося, интересует, утратила ли я невинность? Нет, не утратила. Поскольку Тахтамыш обещал жениться на мне при одном условии: если я сначала выйду замуж за его брата Тахтабая и мы пропишем его в Москве. Но для Тахтамыша немаловажно, чтобы Тахтабай женился на девушке, так у них там принято, у калмыков, поэтому я блюду девственность – для Тахтабая, хотя этот брак наш с ним будет фиктивным.

– Надеюсь, это шутка? – сказал Иосиф.

– Нет, Йося, это серьезное дело.

– Ну хорошо, – сказал Йося, – а то были бы плохие шутки.

– Отец! – Тахтамыш собрался обнять Иосифа, но тот жестом остановил его порыв.

Йося похудел. Глаза у него ввалились и сверкали каким-то сумасшедшим блеском. И у него очень нос загорел. В руке Иосиф держал тяжелую трость с набалдашником. За Йосей высилась Фира – сияющая, вся в перьях, в соломенной шляпе – с безумной улыбкой на устах.

Не зря меня страшила первая встреча Тахтамыша с моими родителями. Во-первых, разъяренный Иосиф мог запросто кинуться на Тахтамыша и хорошенько его отдубасить. Сцены “Иван Грозный убивает чужого сына” боялась я прежде всего. Вторая моя тревога была: как бы Тахтамыш не составил верного представления о всей нашей семье и я бы не упала в его глазах.

– Что же вы, не хотите меня поцеловать? – спросил Тахтамыш, опечалившись.

– Нет, – ответил Йося.

– Почему?

– Потому что это негигиенично. Я и руки-то больше никому не подаю, боюсь подцепить какую-нибудь заразу.

– Я мужчина чистый, – сказал Тахтамыш. – И я вам покажу документ.

Он стал рыться в своих вещах, бормоча о темной ночи, которая пугает поэта, и тот призывает свою подругу, а та утешает его. Закончил он все это словами:

– Спокойно идущие вепри не знали о том, что Бижан уже оседлал своего коня, – и протянул Йосе желтую картонную карточку с фотографией, довольно потрепанного вида.

Йося молча прошел сквозь него, как сквозь призрак, лишенный плоти.

Тогда Тахтамыш обратился к Фире, видимо, полагая, что Фира у нас по сравнению с Йосей – это храм разума.

– Эсфирь Соломоновна! – сказал он. – Поверьте, у меня к вашей дочери позитивное отношение. Я хочу Милочку и физически, и морально. Я даже намерен жениться на ней в конце концов. Но пока мне тут нужно отлучиться ненадолго, чтобы совершить паломничество в Мекку.

А Фира:

– Зачем вам в Мекку? Езжайте в Марьину Рощу, заглянете в синагогу, и все уладится.

– В синагоге, Эсфирь Соломоновна, нету Бога, – как можно мягче и доверительней сообщил Фире с Йосей Тахтамыш.

Услышав такие слова, Иосиф затрепетал от гнева. Он бросился бы на Тахтамыша и умертвил бы его с такой жестокостью, что залил бы кровью всю нашу квартиру, но побоялся: весть об этом злодеянии докатится до участкового милиционера Голощапова Александра Давидовича, а тот станет роптать.

– Бог мой! – горестно возопил тогда Иосиф. – Под сенью крыл твоих найдем защиту и прибежище! Убереги язык мой от злословия, разве я не понимаю: весна, отсутствие витаминов и в то же время повышенная возбудимость. Но, Господь, наш оплот и избавитель, скажи, что нашла она в этом лице кавказской национальности?

– Я хочу счастья, Иосиф! – ответила я. – Мне уже сорок лет, а скоро будет пятьдесят. Я отцветаю, тут разве до национальных распрей и религиозных предрассудков?! Дашь ты мне, черт возьми, отлепиться от вас с Фирой и прилепиться к Тахтамышу, ибо он – существо, что светится во мгле, незапятнанный, незатемненный, вон как он отмыл чашки содой и все кастрюли твои подгорелые, а посмотри на плиту?! Все! Я твердо намерена с вот этим Тахтамышем слиться в единое целое, так как в “Огнях Сибири” в ноябрьском номере за прошлый год я прочитала, что секс, чтоб ты знал, Иосиф, благотворно влияет на организм человека, даря ему чувство глубокого удовлетворения, жизненную силу и душевный огонь. Там также говорится, я точно не припомню, в каких именно выражениях, но, Йося, при гармоническом соитии в момент наивысшего подъема, Иосиф, могут, не удивляйся, исчезнуть время и пространство, предметы со стола и со шкафов сами собою станут падать на пол, а комнату наполнит голубое сияние, особенно интенсивное над позвоночным столбом партнера. Только не надо стремиться к эякуляции! – выдала я последнюю свою козырную информацию, почерпнутую в каком-то, убей не помню каком, органе печати, – поскольку если партнер стремится к эякуляции, в тот момент, когда она имеет место, теряется точка контакта.

– Это еще что такое? – спросил бедный Йося, беспомощно глядя то на меня, то на Фиру, то на Тахтамыша.

– Эякуляция, Иосиф, – ответила Фира, снимая соломенную шляпу и легким движением руки бросая ее на холодильник, – это то, что происходит у тебя сразу, как только наступает эрекция…

– Ты видишь, что моя жена выкамаривает? – воскликнул Иосиф, невольно ища поддержки у Тахтамыша. – Никак не привью ей сознания бренности мира. Вот женщины! От зари до зари твержу я и Милочке, и Фире: ищите бессмертное! Чтите заповеди, данные нам Торой. Не тратьте времени на то, что тленно. Вы разве не видите?..

– Чего? – спросил Тахтамыш, простодушно озираясь.

– Того! – грозно ответствовал Иосиф. – Что наступает конец системы. Пока идет проповедь. А потом начнутся страшные дни, и те, кто не штудировал Тору, просто исчезнут, стоял – и нет его.

И Йося злобно воззрился на Тахтамыша, явно надеясь, что тот, проникнувшись Йосиными речами, начнет уже потихонечку исчезать, не дожидаясь, пока грянет гром, засверкают молнии, а главное, вострубят в большой шофар, и придут потерявшиеся в земле Ашшур и заброшенные на землю Египта, и падут они ниц пред Господом на Святой земле в Иерусалиме.

Но Тахтамыш как стоял, так и стоял, даже волоска не слетело с его головы.

– Не надо портить праздник жизни! – вымолвил он наконец. – Ваша дочь – мягкая, теплая и нежная, она женственная и застенчивая и абсолютно доступная для меня, а я такой ранимый – просто ужас. Если мне скажут “пошел вон!” – я уйду. Уеду в Америку и женюсь на певице Уитни Хьюстон. Но, Иосиф Аркадьевич, имейте в виду, холостых сейчас нет. Кто-то в армии, а все остальные погибли на сенокосилке.

И он начал жарить пирожки с капустой, в десятый раз пересказывая мне добрые сказания былых времен на персидском языке.

– Вообще-то я перс, – говорил он о себе.

– Ладно пыжиться, – отзывался Иосиф из ванной комнаты.

Йося, Йося, как ты не понимаешь, вот этот вот Тахтамыш – последний шанс не дать угаснуть веселому и безалаберному роду Пиперштейнов.

– Так он же басурманин, – никак не мог успокоиться Йося, – его долго надо отмачивать в Днепре…

– Вы лучше жуйте, – увещевал его Тахтамыш, потчуя всех пирожками, – хорошо пережеванная пища – наполовину переваренная.

– За мужчин! Наших поклонников и обожателей! – Фира подняла рюмочку крымского портвейна.

Мир и благоволение воцарились после ее слов, а также атмосфера удивительного покоя и тихой грусти. С тех пор, видя, как наш Иосиф с Тахтамышем идут в булочную или овощной, соседи спрашивали с умилением:

– Выдаете дочку замуж?

– Выдаем потихоньку, – со вздохом отвечал Иосиф.

И когда пришла пора Тахтамышу исполнить свой мусульманский долг, отправившись ненадолго в Мекку, Йося даже слегка затосковал.

– Мекка – это по какой дороге? – спрашивал у Тахтамыша Иосиф. – А то у меня в туалете карта, я буду следить за твоим путем.

– Следи через Саудовскую Аравию, – уклончиво отвечал Тахтамыш. – Я быстро, Аркадьич, одна нога там, другая тут, к тому же скоро приедут мой брат с отцом, и вам не будет так одиноко.

– Но это же такие дали… – вздыхал Иосиф.

– Разве на Земле есть дали? – отвечал Тахтамыш. – Что-то хочется сказать тебе хорошее, но ничего в голову не приходит, – он заявил мне на прощанье.

В ответ я взглянула на него столь страстно, что он чуть не упал. Я это умею, просто никогда не пускаю в ход. Но тут дело затягивалось, а мне уже поскорее хотелось начать продолжать род, причем не сумасшедших Пиперштейнов, это я нарочно сказала, чтобы уважить Йосю, а великих богатырей Забулистана.

И вот, не прошло и месяца – я не хочу затягивать повествование, – нам кто-то громко позвонил в дверь.

– Кто там? – спросил Йося.

– Это мы, – ответили из-за двери. – Ваши родственники.

– А по какой линии? – стал допытываться Иосиф.

– По линии Тахтамыша!

Иосиф открыл. На пороге стояли два горбуна и карлика – приземистые, коренастые, в очень длинных брюках, с огромными сумками и чемоданами. Их вид заставил оцепенеть Йосю с Фирой, да и меня к месту пригвоздило. Добрых пять минут мы пялили друг на друга глаза. Космическое безмолвие повисло у нас в прихожей, пока они заносили к нам свои вещи. Но Афросиаб – так звали отца Тахтамыша – мгновенно разрядил обстановку.

– Дай мне обнять тебя, дружище! – сказал он Йосе с уже знакомым нам по Тахтамышу радушием. – Кум! Кума! Подите ко мне, я вас обниму, чтобы косточки затрещали! А где красавица? – спрашивал он, поочередно заключая Йосю с Фирой в свои объятия. – Где наша белая лилия?

Тут я подхожу к нему, пусть не красавица, но с образованием. Серьезный человек, потрепанный житейскими бурями.

– Царица Тамара! – довольно-таки потрясенно воскликнул Афросиаб, чем вмиг, разумеется, покорил мое сердце.

Надо отметить, что Тахтамыш был наиболее респектабельный из всего их семейства. Он просто низкорослый, плотного сложения, но от него так и веяло солидным достоинством. В то время как брат его и отец являлись самыми натуральными лилипутами. Даже неясно, кто отец, а кто брат, – карлики вообще все молодо выглядят.

– А это мой Тахтабай, – сказал Афросиаб.

– Я – вы нал – кар – мыр – лы, – хрипло произнес Тахтабай.

– Что он сказал? – спросил Иосиф со смесью ужаса и подозрения.

– “Мир вашему дому!” – приветливо перевел Афросиаб. – Он говорит по-русски, но у Тахтабая немного нарушен двигательно-речевой аппарат. По нему даже диссертацию защищали, – с гордостью добавил отец. – И снимок дали в энциклопедию – его ног!

– Вы большие люди! – сказала Фира, с трудом и не сразу обретая дар речи.

– У меня есть еще один, младший, как две капли воды похожий на меня, – сообщил Афросиаб. – Я могу благодарить судьбу за таких сыновей.

Он вел себя естественно, как хомячок. И сразу всюду начал совать нос.

– Хорошая у тебя комната – картошку хранить, – сказал он Йосе. – Светлая, холодная. – Иосиф напрягся и сглотнул. – А что? У нас в Средней Азии, – сказал Афросиаб, – была дома одна комната специально для хранения яблок. Я помню, яблоки на столе кончатся, отец откроет дверь, и оттуда – не то что дух, а прямо яблочный ветер. И яблоки – красные, большие, целая комната! До февраля держались, потом начинали гнить. Их ведь надо снимать с дерева руками, – втолковывал Иосифу Афросиаб. – И подвешивать за черенки, каждое в отдельности, тогда можно сохранить до лета.

– А ваш папа, – Иосиф принял крайне научно-административный вид, – он тоже был карликом?

– Нет, он был великаном, – ответил Афросиаб без малейшей заминки. – Тут будет склад огурцов, – делился он своими мечтами, – тут лука… Вам, Иосиф Аркадьевич, следует приналечь на овощи. Недостаток овощей может пагубно отразиться на вашем здоровье.

И Афросиаб принялся расписывать на все лады волшебные достоинства белой узбекской редиски, как она хороша, тертая, со сметаной и с луком…

– От нее пердишь здорово, – вдруг сказал Иосиф.

Он ответил, возможно, с излишним высокомерием, но счел своим долгом немного охладить пыл Афросиаба.

Афросиаб в свою очередь посмотрел на Иосифа, как царь на еврея. В этом взгляде не было ни гнева, ни обиды, а только неодолимое желание скорее прописать всех своих сыновей в Москве, и было заметно, что ради этого он готов запродать душу дьяволу.

– Вам надо поправиться, Иосиф, – небрежно произнес он, – а то вы худой и агрессивный. Закусим чем придется?

Они с Тахтабаем сели на стулья, а у них ноги до полу не достают.

– В понедельник венчание, – торжественно объявил Афросиаб, принимаясь за Фирину тушеную капусту. – Все как планировали – фиктивным браком в Елоховском соборе. Я договорился. Их будет венчать сам Питирим.

– Ну нет, – сказал Иосиф. – Я против.

– Почему? – удивился Афросиаб. – Вам не нравится сан Питирима? Или архитектура Елоховского собора?

– Мне не нравится ваш генетический код, – признался Иосиф. – Вы меня извините, – добавил он, – я всегда говорю то, что у меня на сердце. Бесконечно глубоки замыслы Господа, невежде не постичь, глупцу не понять. Но, Милочка, дочь моя, плоть от плоти моей, неужели ты хочешь нарожать кучу горбунов и карликов?

– Нет! – честно ответила я. – Я хотела родить кучу великих богатырей Забулистана.

– Я вам еще раз повторяю, мы не всегда были такими, – сказал Афросиаб. – Я в молодости был высоким и играл в баскетбол. Меня даже приглашали в сборную Йельского университета. Я просто отказался, потому что в этой команде играли одни негры…

– Что-то не верится, – засомневался Иосиф. – Я по телевизору смотрел – там в Америке у всех баскетболистов рост выше двух метров, а у некоторых даже выше трех!

– И у меня было выше трех, – сказал Афросиаб. – Будто я что-то тут сочиняю, – обиженно сказал он, – пытаюсь кого-то обмануть, ввести в заблуждение. А мне скрывать нечего: меня, Иосиф, сглазили. Да-да, не удивляйтесь. У нас в ауле жил один нечестивый курайшит. Звали его Исмаил. То ли он был колдун, то ли одержимый, суть в том, что этот вот Исмаил был поганый язычник. И хотя всем цивилизованным народам давным-давно известно, что на свете есть только один всемогущий Аллах…

– Уже мы под эту песенку плясали, – сказал Иосиф.

– …он все еще поклонялся Солнцу, весне и Кузаху-громовержцу, – продолжил Афросиаб. – Раз как-то я его прищучил. “Свидетельствуй, – говорю, – что нет никакого Бога, кроме Аллаха и пророка Мухаммеда!” Я думал, что сердце Исмаила смягчится, когда в него проникнет ислам. А он мне возьми и сунь под нос кукиш. С тех пор он меня стал преследовать насмешками и оскорблениями, хуля мою веру и унижая мое дело. Бывали случаи, когда он бросал в меня грязью или украдкой выливал помои и нечистоты у порога моего дома. Однажды я не вытерпел, схватил валявшуюся поблизости челюсть верблюда и ударил Исмаила, ранив его до крови. В ответ Исмаил поклялся меня истребить как последнего самудита. К счастью, Аллах не позволил ему насладиться местью в полной мере: он только наслал на меня чуму, холеру, черную ослу, моровую язву, иссушил и уменьшил ровно в три раза. Видите? Во мне сейчас метр пять сантиметров. Да еще я сутулюсь. – И он показал на свой огромный горб. – А теперь представьте, какой я был раньше.

– Ну хорошо, с вами все ясно, – задумчиво произнес Иосиф. – А ваш сын, Тахтабай? Разве его внешний облик не говорит о явных нарушениях генетического кода в вашем роду?

– Помилуйте! – замахал руками Афросиаб. – Какие там нарушения! У нас самый лучший генетический код в Казахстане и Средней Азии! Тахтабай был в детстве очень красивым мальчиком. Он снялся в трех фильмах известного режиссера Улугбекова. Его даже приглашали в Голливуд, но как раз перед поездкой он упал с качелей и повредил позвоночник. Естественно, ни о каких съемках за океаном не могло быть и речи. – Он тяжело вздохнул и погладил по голове сына.

А Тахтабай сидит – руки свои рассматривает.

– Йося, Йося, – говорю я. – Неужели тебя не растрогала трагическая история этой семьи? Они и так хлебнули горя! То колдуны, то качели… Давай полюбим их, и нам за это воздастся на небесах?

Фира плакала уже чистыми слезами. Но Йося все еще подозревал неладное.

– Зачем ты кружишь голову людям, больным полиомиелитом? – сказал он мне с укоризной. – Вдруг это жулики?..

– Нет, Йося, это не жулики! – говорит Фира. – Я же вижу человека насквозь. А что он слова не выговаривает – так это пустяки. Я помню, когда я училась в университете, у нас в группе училась девушка на романо-германском отделении. Ее спрашивают: как будет “рыба”? Она: “Фиш”. – “«Фыш» надо говорить!” – “Фиш!” – “Фыш!” – “Фиш!” – “Скажи «рыба»!” – “Риба!”…

– Женщина! – говорит Йося. – У вас с Милочкой кот наплакал рассудка, а я ответственный квартиросъемщик.

– Да что бояться?! – воскликнул Афросиаб. – Почему страхи так наполняют ваши души, люди???

– Вспомни Тахтамыша! – кричу я. – Как он поет героические сказания!.. Ведь я дала ему слово! Пусть мой жених спокоен будет в Мекке. Он находится в дальнем походе и должен твердо знать, что мы тут уважаем его желания и сокровенные чаяния. Чтоб он не нервничал, я выйду за всех его братьев и за его папу в придачу. Сто против одного, – заявляю я в страшной запальчивости, – что твои внуки, Иосиф, будут не ниже… метра восьмидесяти шести, ты же слышал, отца Тахтамыша приглашали в сборную американского университета, а будь Афросиаб негром – может быть, даже выше, в профессиональную лигу НБА, он играл бы, как Майкл Джордан, а ты знаешь, как играл Майкл Джордан, я видела два раза по телевизору. Йося, Йося, ты можешь себе представить, он прыгает – и не опускается. Все уже опустились, а он висит в воздухе… Жалко, он теперь не играет. Ты знаешь, его отца убили какие-то подонки. Он ехал на машине, а они взяли и пальнули по нему… У них там много оружия на руках. Представляешь? Убить отца Майкла Джордана. Я так плакала… И вот теперь он… бросил баскетбол и занялся бейсболом.

– Милочка, ты что, им поверила? – кричит растрепанный Иосиф.

– Да! – отвечаю я.

– И я им верю! – говорит Фира. – У них очень честные глаза.

– Получается, что я один не верю? – Воцаряется большая пауза. – …И что самая черствая душа у меня в семье – у меня?

Мы молчали.

– Если б он был хотя бы полуеврей! – снова закричал Иосиф. – Хоть четверть-еврей! Хоть одна восьмая доля!.. А то вообще непонятно кто!

– Мы – новые русские! – ответил Иосифу Афросиаб. – А вы, Иосиф, – нацист.

Они хлопнули дверью и ушли звать на свадьбу своих родных и знакомых. Но перед уходом попросили отмотать им туалетной бумаги.

А мы остались сидеть, взволнованные происшествием.

– Благослови, душа моя, Господа, – проговорил Иосиф. – Если б Господь меня спросил, чего тебе не хватает для счастья, я бы ответил: дай передышку листу, гонимому ветром… Так хочется порой посидеть в окружении людей, не имеющих никакого ко мне отношения.

Ткиа Шварим Труа ТкиаТкиа Шварим ТкиаТкиа Труа Ткиа…Выйди, друг мой, навстречу невесте,мы вместе с тобойвстретим субботу.

Вернее, понедельник.

Собор был полон. Такое столпотворение, не спрашивайте какое. Причем толпились по большей части горбуны и карлики! (Как видно, там у них уйма колдунов и качелей.) Ну и конечно, вся наша родня по Йосиной линии (Фира была сирота): Иля-старший с семьей, Юлик, Сёма, Зиновий, Авраам, муж Илиной сестры Вова, бывший трубач сын полка Тима Блюмкин – он, бедняга, в своем духовом оркестре почти оглох и ушел на пенсию, подросток Будимир, улыбчивый Рома Пиперштейн из Нижнего Тагила – ему недавно сделали специальное покрытие зубов под золотой цвет, и он все время улыбался, чтоб все видели, какая красота, – и школьный товарищ Йоси Миша Пауков, которому, любит вспоминать Йося, всегда не хватало умения оригинально мыслить.

Фира-то, Фира так выглядит великолепно, в кофте с барахолки, щеки пылают. Сам Йося – шарфик цвета южной ночи, костюм в полосочку французский, наверное, за миллион, со стальным отливом.

Не зря он в последнее время увлекся покупкой акций – купил себе сорок штук!

– На мои деньги, – всегда добавляет Фира, как только заходит речь о Йосиных махинациях. – И каждый раз, – жалуется Фира, – когда Иосиф занимает у меня, отдает немного меньше.

– Как?!! Эсфирь? – голосит Иосиф. – Разве твоя жизнь со мной не одно сплошное безоблачное счастье?

Йося, Йося, наконец-то, наконец я стою у алтаря. В белом платье, с фатой, это же какой счастливый случай!

Знаешь ли ты, что такое счастливый случай? Мне еще Кукин рассказывал: хромировали в тридцатые годы самолетную деталь. А она не хромировалась. Один плюнул и пошел. А утром приходит – получилось! Давай опять хромировать – не выходит. И тут он вспомнил, что плюнул. Оказывается, в слюне такие ферменты, без которых ни о каком хромировании речи быть не может.

И пусть наш брак фиктивный, все равно он совершается на небесах.

Я ждала этой минуты всю свою жизнь. Нет, я, конечно, ждала не этой минуты, но и этой тоже. Питирим в роскошном облачении, с длинной черной бородой, в высоченной шапке с золотыми узорами, с огромным золотым крестом на груди, усыпанным драгоценными каменьями (как они его уговорили???), дрожащий свет от зажженных свечей и мудрые усталые глаза Питирима, глядевшие на нас с Тахтабаем…

Тахтабай красный как помидор и весь дрожит. Для него это страшно волнительное событие, теперь он станет москвичом. А через месяц мы с ним разведемся.

Дивные песнопения прерывают мои мысли, горний свет, будто крылом ангела, коснулся моего чела. Глаза Питирима смотрят мне прямо в душу:

– Согласна ли ты стать женой Тахта…

– …бая! – подсказывают ему из толпы.

– Тьфу! – сказал Питирим.

– Согласна, – отвечаю я.

Тахтамыш приедет через неделю. По слухам, он уже возвращается с шелками, бирюзой и изумрудами. Тогда наконец я стану женщиной, ведь не будет никаких препятствий.

– Молодые, обменяйтесь кольцами, – говорит Питирим, не дождавшись от Тахтабая вразумительного ответа и приняв его подергивание головы за согласие.

Я скажу Тахтамышу:

– Пойми, я не могу больше ждать. Соединись уже наконец со мною, ведь сразу невозможно развестись.

Надо подождать, пока Тахтамыш пропишется у нас, а это займет месяца два-три, тут ведь такая бюрократия и волокита, столько я не выдержу, я должна стать женщиной немедленно, или я умру, – и буду рядом с ним, буду наслаждаться его близостью, буду любить его и охранять от всех врагов.

С большим трудом Тахтабай все-таки надел мне кольцо на палец. Я терпеливо ждала, теплея к нему душой.

– Объявляю вас мужем и женой, – сказал Питирим.

Хор, взяв изумительную по высоте ноту, внезапно смолк.

И в полной тишине раздались рыдания. Это плакала Фира.

Тем временем Афросиаб кинулся на улицу и приказал трубить во все трубы и звонить в колокола. Началась торжественная процессия с пением псалмов и молитв. Однако все так перепутались: православные, католики, баптисты, григорианцы и пятидесятники, а также прихожане синагоги, – что эта разношерстная публика уже не знала, какому богу молиться.

Одни кричали:

– Святая Варвара!

Другие:

– Святой Георгий!

– Святой Бенедикт! Параскева Пятница!

Даже одна тетенька полоумная моего возраста завопила что есть мочи:

– Святой Себастьян, не насылай на нас чуму!

Царственный Афросиаб вышагивал перед свадебной процессией, взмахивая палкой с кистями, как тамбурмажор на военном параде. Это зрелище, достойное Средневековья, принадлежало теперь не только истории его рода, но и истории всей его нации – правда, мы с Йосей так и не поняли до сих пор, какой именно.

Событие подобного размаха не могло не повлечь за собой народного гулянья с пышным фейерверком. Простому люду выкатывали на площадь громадные бутыли с вином, тут же резали скот, на высоком постаменте без передышки играл духовой оркестр. В жидкой тени миндаля шла бойкая торговля вениками, жевательной резинкой, пончиками, орехами, слоеными булочками, гусиным паштетом, маисовыми лепешками, зеленью и пельменями. Люди толпились у столов с лотереей, у загонов, где шли петушиные бои, тараканьи бега и даже мелкомасштабная коррида, во всей этой толчее и водовороте возбужденной толпы ловкие перекупщики сбывали альбомы “Даблоиды” и “Живущие в хоботе” известного московского авангардиста Леонида Тишкова.

Когда все уселись за стол – а надо вам сказать, что Афросиаб снял для свадьбы один из лучших ресторанов Москвы, – расплакался Иосиф, пораженный видом неведомых ему ресторанных блюд.

– Да на какие же все это, спрашивается, шиши? – радостно и ошеломленно всхлипывал Йося, как самый-пресамый крошечный тут среди всех человечек и барабанщик, хотя на фоне избранных гостей Афросиаба он казался человеком устрашающей величины.

Они с Фирой хотели скромно отметить это событие, по-домашнему. Фира предлагала фуршет и помидоры просто нарезать, без масла и сметаны. “А если кто-то уронит себе помидор на брюки, – говорила Фира, – так пусть он уже будет без сметаны…”

Йося, Йося, теперь ты понял, чего стоила твоя глупая гордость. Ты думал, что познал все и ничто не может тебя удивить. Скажи теперь, если бы не свадьба, узнал ли бы ты, что такое тарталетки по-мавритански, профитроли с уксусом и красным индонезийским перцем, перепела печеные с яйцами, бланманже с орехами и шоколадом, осетрина заливная южнорусская с хреном и буряком, семга по-копенгагенски и оливы с морковкою внутри… И много, Иосиф, очень много другого не знал ты, не пробовал в этой жизни и, скорее всего, не попробовал бы уже никогда.

И вот начался пир. Весело было глядеть, как наша благоприобретенная родня принялась работать челюстями. Продавцы бананов, коптильщики креветок, купцы, мудрецы, торгаши, негодяи, ловцы жемчуга из поселка Рыбачий Тюменской области, измирские заклинатели змей, циркачи, крючкотворы, бездельники, неприятельские лазутчики, отловщики собак, паломники, пилигримы, наемники, цыгане, беглецы, спасающиеся от голода и войны, странствовавшие тысячелетиями по Азии от Византии до Китая, – все эти новые русские хриплыми голосами переговаривались на неведомых нам наречиях. Видит Бог, этакой мешанины свет не видел с тех самых пор, как царство Иудейское было завоевано Навуходоносором Вторым, и он затеял свое грандиозное строительство, включая висячие сады и большой храм Мардука или Венеры, при котором была возведена башня Этеменанки, известная нам под названием Вавилонской башни.

Я выпила шампанского, и душа моя стала теплеть к моим новым родственникам по линии Тахтабая, я только не понимала, кто чей сын и кто на ком женат.

Юлик, Сёма, Зиновий, Авраам, сын полка Тима Блюмкин, муж Илиной сестры Вова, Будимир, а также с младых ногтей не склонный мыслить оригинально Миша Пауков изумленно глядели на творящееся. Особенно изумлен был Иля. Благодаренье Богу, он все-таки почтил нас своим присутствием, а то у Или-старшего почтальон, чтобы не разносить по дому почту, выкинул содержимое своей сумки в мусоропровод. Придя на службу, это обнаружил мусорщик – он открыл помойку, а там куча писем и открыток, в том числе наше приглашение на свадьбу.

И хотя прямо в приглашении Йося предупреждал, что свадьба – фиктивная, все наши скопом приволокли нам в подарок один старый добрый полосатый матрац из конского волоса! Этот матрац еще слышал нежный шепот и воркование токующего основателя рода Пиперштейнов контрабандиста Кары. Именно на нем жил и умер дедушка Аркадий, на нем были зачаты Иля-старший с семьей, Зяма, Авраам, Иосиф, Илина сестра, не говоря уже о более поздних наслоениях. На нем теперь предстоит мне болеть, спать, валяться, заниматься любовью, смотреть телевизор и умереть в кругу плачущих правнуков и внуков. Ведь конский волос вечен. В саркофагах скифских воинов находили скелеты лошадей и неподвластный тленью конский волос.

Только Будимир не выдержал и добавил от себя к матрацу два толстых тома “Карты дорог Южной Америки”, а дядя Миша Пауков преподнес нам с Тахтабаем книгу “Способ сохранения молодых садов от зайцев”.

Фира как села, давай сморкаться по-раблезиански. Все забеспокоились – не дует ли ей от окна.

– Нет, что вы, – ответила Фира. – Это у меня аллергия на иногородних.

В конце концов Йося на очередной Фирин гвардейский чох заметил во всеуслышанье:

– Фира! Помимо твоих физических недостатков у тебя появилось много вредных привычек.

Карлики – корявые, горбатые, косолапые – так и покатились со смеху.

– Ой, ну вы идиоты! – восхищенно сказала Фира. У нее было отличное настроение.

А Йося – благодушно:

– Раскованно смеяться надо учиться. Я раньше не мог раскованно и громко смеяться. Улыбался – постоянно, по поводу и без повода. На войне, помню, отдали меня под трибунал. А я стою и улыбаюсь. Мне говорят: “Ты что улыбаешься?” А я улыбаюсь и всё. И ничего не могу с собой сделать. Это был показательный трибунал. Вот сидят мои товарищи. Как мне не улыбаться?

– И вас не расстреляли? – спросил Афросиаб.

– Почему не расстреляли? Расстреляли…

Просто непостижимо, до чего любят и умеют веселиться пришельцы из иных краев. Рюмки заходили, ножи застучали, дым, как говорится, коромыслом. Тахтабай плясал со старухой, я – с каким-то стариком. Все были очень рады за своего Тахтабая, особенно отец жениха. Радость и счастье переполняли маленькое тело Афросиаба. Он вскочил на стул и закричал:

– Эта свадьба – самое выдающееся событие за всю историю нашего поколения! Сынок, неужели я дожил до этого часа? Жаль, что твоя бедная мама не видит твоего триумфа. Она с рождения прикована к постели. Но ничего, она приедет к вам и будет жить у вас, дорогие Йося и Фира! А мы будем нянчить внучат. Уж вы не затягивайте с этим! – весело засмеялся Афросиаб и хитро подмигнул нам с Тахтабаем.

– А Тахтамыш? – я спросила. – Когда он приедет?

– Какой Тахтамыш?

– Как это какой? – встрепенулся Иосиф. – Который везет нам индийские шелка, арабскую бирюзу и калмыцкие изумруды.

– Йося, – говорю я. – При чем здесь калмыцкие изумруды? Тахтамыш – мой любимый возлюбленный, брат Тахтабая и старший сын Афросиаба.

– Нету у меня никакого старшего сына, – говорит Афросиаб, – у меня есть один сын, мой единственный Тахтабай, муж прекрасной Милочки…

– Горько! – закричали карлики. Тахтабай поворачивается ко мне и протягивает руки, вид его взъерошен и дик.

– Если ты только мне и-и-изменишь, – произносит он неожиданно членораздельно, – я тебя искусаю и и-и-и-изгрызу!

– Позвольте, – поднимается из-за стола Иосиф, уже порядком нагрузившийся, – всем известно, что этот брак фиктивный, а настоящий жених – Тахтамыш.

– Фиктивный?! – Афросиаб наливается праведным гневом, как большой красный монгольфьер горячим воздухом. – Фиктивный?! – Он бегает по столу, опрокидывая рюмки и закуски. – В Елоховском соборе? С Питиримом? Где вы еще видели такое венчание?

– Обман!!! – кричит Иосиф. – Эти уроды нас обманули!

– Ай-яй-яй! – качает головой Афросиаб. – Зачем так говоришь? Они же любят друг друга. Вон как она глядит на него, как Лейли на Маджнуна.

– Ты нам Тахтабая береги, – поднимает бокал старый карлик-горбун, свидетель жениха, – это же такой человек – ему цены нет.

– И не забывай каждый вечер массировать ему ноги, – добавляет его жена, – а то у него ноги отнимаются.

– Ангелы вы мои! – говорит Фира, едва опомнившись, и вслед за Йосей тоже вылезает из-за стола. – Это как понимать? Мы думали, вы почтенные люди… Да вы вообще знаете, с кем имеете дело? У нас дед Аркадий – старейший работник МПС, заслуженный железнодорожник, его хоронила вся Москва. Наши племянники – почтенные люди. Вот Будимир – представитель крупного гешефта, “челнок” – он возит из Китая кожаные куртки, вот Тима Блюмкин, сын полка, артист, интеллигент, бывший человек искусства, Иосиф – стахановец, боец трудового фронта, во время войны он делал мины…

– Боже мой! – кричит Иосиф. – Кому она всё это говорит??? Я задушу его собственными руками!!!

Иосиф бросается на Афросиаба, приподнимает его над землей, уже представляя себе, как, ослепленный яростью, наносит удар копытами по голове, вгрызается Афросиабу в спину и начинает бить его о землю, пока не разносит в клочья… Но Афросиаб вопит, словно иерихонская труба:

– Иосиф! Не тряси меня! А то я сейчас воздух испорчу!!!

Воспользовавшись Йосиным замешательством, он вырывается на свободу и ловкими нырками уходит от Йосиных захватов, не брезгуя в критические минуты прятаться от Иосифа под стол.

Юлик, Сёма, Зиновий, Авраам, Миша Пауков, Иля-старший – все окаменели. Карлики же как ни в чем не бывало пили, ели и выступали единым фронтом: то и дело подставляли ножки несчастному Иосифу, потешаясь над ним и веселясь, точно какие-нибудь простые венесуэльцы.

Послышался грохот. Это Фира упала в обморок. Йося, схватившись за сердце, опустился на стул рядом с телом Фиры.

– Обеты наши да не будут обетами, – бормочет он, – зароки – зароками, клятвы – клятвами! Да будут все они отменены, прощены, уничтожены, полностью упразднены, необязывающи и недействительны.

– Ну-ну-ну, – примирительно говорит Афросиаб. – Вот вы, Иосиф Аркадьевич, – иудей. Третье тысячелетие вам, евреям, твердят: с каждым обращайся ласково и почтительно – может, это Мессия? А я вообще не люблю, когда кто-то выше, умнее и лучше меня, мне становится нехорошо. За молодых! – кричит он. – И за их родителей. Если бы не родители, не было бы этого прекрасного жениха и этой прекрасной невесты! Горько!

Снова Тахтабай тянет ко мне руки. Видимо, он хочет меня поцеловать. Это мой муж. Настоящий. Я всматриваюсь в его лицо. У него не хватает одного уха, половины хвоста и изрядного куска носа. Так вот кто будет последним утешением в моей горестной судьбе.

А Тахтамыш? Меня обманул? Все меня покидают. Все. Всегда. Те, кого я любила, рассеялись по свету и растворились в воздухе. Никто никогда уже не полюбит меня. Надо ли смириться? Надо ли ждать? Я не хочу жить на этой планете. Лучше утопиться. Или отравиться. Нет, я уйду в монастырь, остригусь наголо и отрекусь от земной славы и суеты в одном из новициатов Апостольской префектуры. Надежд никаких. Ничего не надо просить у Всевышнего, что пошлет он мне, то пусть и будет. Вот сейчас задушу Тахтабая и уйду.

Но кто это?

Я подняла глаза и увидела в дверях человека. Я говорю “увидела”, но я не видела его, как видела Тахтабая, Фиру, Йосю и всех остальных. Он здесь и в то же время – не здесь. Он одет в голубое и белое, и у него длинные крылья, коричневые, крапчатые, как у ястреба. Звездный венец и сияющий лик.

Первое, что пришло в голову, – я окончательно свихнулась. Никто больше не видел его, только я, иначе все бы ахнули.

– Афросиаб! Я крупно тебя прищучу! – по-прежнему кричал Йося. Он то вскакивал, то садился, наэлектризован был страшно. – Ты – вор, лгун, тунеядец, – выкрикивал безрассудно Иосиф. – Он ест некошерное, не замечает субботы! У него кривые зубы и кривые пальцы ног!

– Все мы по природе братья, только росли врозь, – громким басом говорит женщина в юбке, но почему-то с усами и с бородой.

– Горько! Горько! – хлопают в ладоши карлики.

Тахтабай залезает на стул и целует меня. Мне все равно. Я смотрю в дверной проем – он снова пуст. Я твердо знаю, что счастья в моей жизни уже не будет никогда.

Вдруг чья-то рука дотронулась до моего плеча. Рука была теплая. От этого прикосновения по телу пробежала волна невыразимого блаженства.

Я встала и пошла.

Куда я иду?

– Скорее возвращайся, – кричит мне вслед Афросиаб, – а то Тахтабай умрет от тоски.

Карлики заливаются лукавым смехом.

Отец мой Иосиф, куда мне идти?

Теперь я совсем одна в кромешном мраке. Одна в Аравийской пустыне вдали от людей. Я не помню уже, где мой дом. Я забыла дорогу. Йося, Йося, мне снова придется блуждать по долинам, оставляя позади острова и безлюдные перекрестки. Куда мне идти? Куда идти? Как найти землю, где бы не росли пустынные черные ели, а только теплый ствол яблони?

Я в коридоре. Спускаюсь по лестнице. Ноги несут меня в гардероб. Там почему-то никого нет. И – к своему изумлению – чувствую, как две руки обнимают меня.

“Что бы сказал Иосиф…” – мелькает единственная мысль. И – ни одной мысли в моей умной голове.

Какая-то радость захлестывает меня, увлекает, подхватывает, отрывает от земли. Ничто меня больше не страшит, ничто не тревожит. Я просто не в силах сдерживать радость. Она льется через край, увлекает, захлестывает, я едва касаюсь ногами травы.

Мне кажется, у меня изменяется фигура. Я расту, я уже головой достаю до потолка. Это так естественно и выходит само собой. Как же я могла позабыть, разучиться. Ведь это проще простого! Самые безнадежные, самые пропащие, на кого давно все махнули рукой, – это по силам любому! Это как игра, это не труднее, чем прокатиться на лыжах по зимнему лесу или прогуляться по осеннему парку, надо только попасть в восходящий поток. И ты медленно летишь к тому холму, где всё огонь, всё свет, сквозь всё можно руку протянуть.

Проходит время. Потом останавливается. Потом исчезает…

Исчезает и пространство. Вещи на вешалках раскачиваются и падают на пол. Кто это кричит? Это я кричу. Над позвоночным столбом партнера – голубое сияние.

Чей это голос??? О господи, я не узнала голоса отца своего.

– Фира! – он говорит. – Уйдем отсюда. Ты знаешь, я ведь решил, что настало светопреставление. Жизнь, Фира, – это фарс.

– Когда я была маленькой, – отвечает Фира, – у меня было зелененькое стеклышко. Какое горе было потерять это стеклышко и какое счастье им обладать. Большего счастья у меня в жизни не было никогда.

Только два пальто оставались на вешалке. Два плаща закрывали нас от целого мира. И вот они сняты.

Прозрачны мы стояли перед ними, перед отцом моим и матерью моею.

– Ты знаешь, Милочка, а Тахтабай-то умер! – говорит Иосиф, отводя взгляд смущенный от обнаженной дочери своей.

– Да, бедняжка, подавился, – кивает Фира, жмурясь от яркого сияния радуги вокруг нас.

– Надо же, – отвечаю я, – подавился. Я так и знала.

– Милочка, – говорит Йося, – а это что за личность?

Я говорю:

– Знакомьтесь.

– Иосиф Аркадьевич, – говорит отец мой.

– Эсфирь Соломоновна, – говорит моя мать.

Он улыбается, сияющий и безмолвный, его глаза устремлены к небесам.

– Вы – наш? – спрашивает Йося.

Нет – он качает головой.

– Половинка? – допытывается Йося.

Нет…

– Тогда душой?

Да… Он излучает спокойствие и тихую ясность, а также абсолютную, безусловную, ошеломляющую любовь.

– Вот и хорошо, – облегченно вздыхает Иосиф. – А то полуевреи энергию очень отсасывают.

Милые мои, ненаглядные. А я-то уж думала, что я вас больше не увижу. Как я хочу прижать вас всех к сердцу: Фиру, Йосю, подоспевшую гардеробщицу, метрдотеля, швейцара, Юлика, Сёму, Зиновия, Авраама, мертвецки пьяного Мишу Паукова, нахлынувших в гардероб горбунов и карликов…

Убитый горем Афросиаб спускается по лестнице. К нему подскакивает невесть откуда взявшийся служащий похоронного бюро.

– Хотите заказать погребение? – бойко предлагает он. – У нас все готово. Мы здесь со всеми погребальными принадлежностями.

– В этом нет надобности, – отвечает Афросиаб – карлик-нибелунг, хранитель подземного клада, проклявший золотое кольцо, дарующее власть над миром. – Мой сын завершил земные свои деяния и был вознесен на небеса.

– В том числе и телом? – недоумевает похоронщик.

– Да, – отвечает Афросиаб.

Между тем из уст в уста передают горбуны невероятную историю, суть которой вкратце сводится к тому, что, когда Тахтабай подавился, распахнулось окно, и зал наполнился могучим порывистым ветром с севера или юга. Сначала пирующим показалось, что ветерок безобидный, обычный сквозняк, в нем никто не улавливал скрытой тревоги. Но внезапно почувствовалось и нечто зловещее.

Карлики застонали перед каменным входом, мечтая оказаться в скалах родных. Но тут спустилась огненная колесница, и два существа во всем белом вышли из нее – два огромных санитара, два повелителя мертвых и погибших героев. Они взяли крошечного Тахтабая, положили на носилки – и он унесся с ними на огненной колеснице в жилище великанов.

…Карлики прибывают и прибывают. Стоят в темном и черном, в плащах и с зонтами, готовые нести горестную весть во все стороны бескрайнего Забулистана. Они заполонили все пространство. Оно снова появилось. И время тоже появилось.

…Кто голый?.. Я?!

Через девять месяцев у меня родился сын. Я назвала его Ваня.

Когда он вырос, он стал водителем троллейбуса.

Дочь Маша работает библиотекарем в хорошей библиотеке.

Сыновья Петя и Серёжа окончили военное училище. Они танкисты.

Младший, Леонид, – бизнесмен.

А самая младшая, Лариса, ей сейчас семь, скорее всего, пойдет по научной части. Так сказал подростковый психолог Ганушкин.

Фира с Йосей живы. Нянчат внуков, чувствуют себя хорошо. Йося сделал себе обрезание. Он говорит, что так ему будет сподручнее выходить из всех бедствий и катастроф, которые обрушиваются на человечество.

1998