Арсени Костенцев родился в Новом селе, близ Штипа, в 1842 г. Учился в Штипе, но в 17 лет остался без отца и, чтобы помочь своей семье, стал учителем в районе Струмицы. Позднее работал учителем в разных селах близ Велеса, Адрианополя, Куманово, в Битоле и Горной Джумае (ныне — Благоевград). Является одним из самых рьяных защитников болгарского просвещения в Македонии[163]. Участвовал в съездах учителей в Прилепе (1871) и Самокове (1873), на которых были подготовлены школьные программы и достигнута унификация учебного процесса во всех болгарских школах. Способствовал развитию народных просветительских центров (читалишт[164]), сотрудничал с Христо Дановым[165] в качестве продавца книг — коммивояжера, а позднее с братом Михаилом открыл свой собственный книжный магазин в Штипе. Член Революционного комитета в Горной Джумае, активно включился в подготовку Апрельского восстания в 1876 г. Во время Русско-турецкой Освободительной войны и Кресненско-Разложского восстания (1878)[166] был добровольцем в сформированных местным населением вооруженных четах. После Берлинского конгресса (13 (1) июня — 13 (1) июля 1878 г.) временно переселился в район Кюстендила, впоследствии вернулся в Македонию и вновь стал учителем, сначала в Салониках, затем и в Струмице. В 1886 г. обосновался в Софии и занимал различные административные посты. Умер в 1921 г.

Как признавал сам Арсени Костенцев, воспоминания он начал писать по настоянию старо-загорского митрополита Методия Кусевича[167]. Им руководило понимание, что «прошлое — ключ к будущему для нынешнего и будущего поколений». Оригинал воспоминаний хранится в Болгарском историческом архиве при Национальной библиотеке им. свв. Кирилла и Мефодия (фонд 581). Впервые мемуары известного возрожденческого учителя были обнародованы в 1917 г.[168], предисловие к ним написал великий болгарский писатель и общественный деятель Иван Вазов[169]. Читателям предлагается отрывок из воспоминаний, который касается действий народных партизанских отрядов (четников) в районе села Джумая перед приходом русских войск.

Даты в тексте публикации приводятся по новому стилю. Публикуется по последнему академическому изданию: Костенцев А. Спомени. София, 1984. С. 86–95. Перевод с болгарского Н. С. Гусева.

Тоне Крайчов родился в 1842 г. в селе Желяве близ Софии. Учился в Софии у известного и влиятельного учителя периода национального возрождения Савы Филаретова[195], после чего на короткое время стал учителем в родном селе. Позднее был избран членом школьного и церковного настоятельства. Являлся одним из ктиторов[196] в росписи местной церкви Св. Николая Чудотворца. Задумывал и постройку здания школы в родном селе.

В 1872 г. включился в борьбу за освобождение болгарского народа. Стал одним из самых инициативных учредителей Революционного комитета в селе Желяве, был избран его председателем. За короткое время сумел привлечь к делу освобождения десятки болгар из окрестных сел. При расследовании, проведенном турецкими властями после организованного Димитром Обшти[197] налета на почту в проходе Арабаконаке[198], арестован и осужден на три года тюрьмы в Диярбакыре (ныне — Турция). Когда срок заключения истек (1875 г.), вернулся в Желяву, где встретил освобождение Болгарии.

В 1878 г. избран членом первого Софийского окружного совета. Обосновался в Софии и активно участвовал в общественно-политической жизни княжества. Стал одним из учредителей Национальной библиотеки им. свв. Кирилла и Мефодия, пожертвовав деньги на роспись храма. Депутат Первого и Третьего Великого народного собрания, Четвертого и Восьмого Обыкновенного народного собрания. Умер в 1901 г.

Воспоминания Тоне Крайчова хронологически охватывают период 1872–1878 гг. и включают подробные записи, которые велись автором во время его заключения в Диярбакыре, а также дневник, повествующий о пережитом до освобождения. Тексты, относящиеся к периоду 1876–1878 гг., написаны в 1896 г., оригинал их хранится в архиве Института исторических исследований БАН (Арх. сб. № 523/1950 г.). Диярбакырские записи впервые опубликованы в 1930 г., а их продолжение частично обнародовано профессором Александром Бурмовым[199]. Настоящий отрывок воспроизводится по единственному целостному и научному изданию Тоне Крайчова: Крайчов Т. Диарбекирски дневник и спомени. С., 1989. С. 136–156. Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.

Панайот Хитов — один из самых известных воевод эпохи Болгарского возрождения. Он родился в 1830 г. в Сливене, первоначально занимался торговлей, но в 28 лет стал гайдуком и на протяжении двух десятилетий активно участвовал в освободительной борьбе. Во время формирования Первой болгарской легии в Белграде (1862)[210] познакомился с Георгием Раковским и стал его последователем, а с 1866 г. — одним из ближайших его помощников. В начале 1867 г. избран членом созданного в Валахии Верховного начальства[211], занимавшегося осуществлением разработанного Раковским «Временного закона о народных лесных четах». Определен главным воеводой будущей единой четнической армии и 28 апреля 1867 г. перешел Дунай близ Тутракана во главе четы в 30 человек, в которую знаменосцем был привлечен Васил Левский. Позднее помогал организации Второй болгарской легии (осень 1876 г. — весна 1868 г.), содействовал учреждению Болгарского литературного общества[212] в Браиле[213] (1869) и в 1871 г. был избран его членом-корреспондентом. В 1872 г. — включен в руководство Болгарского революционного центрального комитета[214]. После смерти Левского (18 (6) февраля 1872 г.)[215] стал одним из самых авторитетных деятелей комитетского дела. Участвовал в подготовке попытки восстания в сентябре 1875 г.[216], сражался во главе чет в Сербо-турецкой войне (1876)[217] и в Русско-турецкой Освободительной войне 1877–1878 гг. После освобождения — околийский начальник в Сливене (1881–1885). Включился в движение за объединение[218], назначен начальником ополчения и отправлен на охрану границы с Турцией. Позднее участвовал и Сербо-болгарской войне[219]. В последние годы своей жизни обосновался в Русе, где умер 22 февраля (нового стиля) 1918 г.

Предлагаемый вниманию читателей отрывок посвящен деятельности П. Хитова при наступлении русской армии летом 1877 г., во время перехода Передовым отрядом И. В. Гурко Балканских гор. Особое внимание уделено взаимоотношениям между болгарским и турецким населением. Воспоминания П. Хитова сохранились в нескольких версиях, хранящихся в Болгарском историческом архиве Национальной библиотеки им. свв. Кирилла и Мефодия. Записаны в 1868–1869 гг., позднее — дополнены. Первая публикация состоялась после литературной обработки Любеном Каравеловым в 1873 г. Настоящий отрывок публикуется по следующему изданию: Хитов П. Как станах хайдутин. София, 1982. С. 260–283. Перевод с болгарского Н. С. Гусева.

Иван Церов — болгарский просветитель и общественный деятель. Родился в 1857 г. в селе Церова-кория близ Тырново. Окончил богословскую школу в Лясковском монастыре Свв. Петра и Павла[263]. Работал учителем в родном селе и в различных населенных пунктах в районах Габрово, Свиштова и Тырново. После освобождения преподавал болгарский язык и литературу в мужской и женской гимназиях Варны, стал школьным инспектором в Варненском школьном округе, а в 1909–1912 гг. был кметом города. Ему принадлежит существенный вклад в благоустройство Варны и развитие ее как культурного и просветительского центра. По его предложению началось создание электросети, современного водопровода и новой уличной инфраструктуры в прибрежном городе. Участвовал в руководстве местных Театрального, Славянского и Археологического обществ, являлся председателем Варненского школьного настоятельства. В 1927 г., в связи с 50-летием своей педагогической деятельности, сделал большой денежный подарок Варненской женской гимназии. Умер в 1938 г.

Рукопись его воспоминаниий хранится в Региональном государственном архиве Варны (фонд 773 К). Первая публикация, из которой и взят настоящий отрывок, вышла в свет в 1921 г.: Церов И. Спомени и бележки. Кн. 1. Варна, 1921. С. 73–77. Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.

Димитр Тачев Душанов (1837–1904) — болгарский просветитель, театральный деятель, переводчик и литератор. Родился 23 февраля 1837 г. в городе Казанлык в семье преподавателя. Учился в родном городе, в греческой школе в Одрине (Адрианополь), затем в «Великой школе нации»[273] в Куручешме в Константинополе. После Крымской войны в 1856 г. поступил писарем в контору Д. Добровича в Галаце (Румыния), а затем в Тулче (Молдова), где занялся активной общественной деятельностью. В 1860 г. вернулся в Казанлык, где основал читалиште «Искра» и работал учителем более 10 лет. В 1867 г. женился на сербской еврейке Рахиле Барак, в которой нашел понимающего единомышленника. Вместе они устраивали театральные постановки с учениками, таким образом положив начало городского театра при читалиште. Первой постановкой стала переведенная Душановым на болгарский комедия «Злая жена. Смешное представление в трех действиях» сербского писателя Йована Поповича. Позже, в 1872 г., была издана на болгарском сказка Криана Шмидта «Крашеные яйца к Пасхе».

В 1869 г. вместе с супругой заложил основы женского движения в Хасково, учредив Народное женское общество «Кормило». Преподавал также в Карнобате, Хасково, Плевне, Севлиево и Пловдиве. В 1870 г. участвовал в съезде учителей, организованном местной митрополией. Сопровождал венгерского путешественника Феликса Каница[274] в его поездке по Казанлыкской области, а в 1876 г. — анкетную комиссию князя Алексея Церетелева и американского журналиста Юджина Скайлера, которые исследовали османские жестокости при подавлении Апрельского восстания того же года.

В то же время активно сотрудничал с газетами «Македония», «Цариградски вестник», «Право», «Турция», «Напредык», с журналами «Читалиште» и «Былгарска сбирка», публикуя там заметки, переводы, научно-популярные статьи. Д. Душанов — автор нескольких учебников и учебных пособий. После Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. остался в Восточной Румелии и в 1879–1880 гг. был назначен секретарем-начальником Хасковской префектуры. В 1878 г. удочерил осиротевшую племянницу своей жены Надежду, которая стала его единственным ребенком. В качестве представителя Восточной Румелии принимал участие в частных заседаниях Учредительного собрания в Тырново в феврале — марте 1879 г., на которых обсуждался вопрос национального объединения после Берлинского договора от июля 1878 г. В 1880 г. был назначен главой канцелярии при Дирекции народного просвещения Восточной Румелии и оставался на этом посту до соединения болгарских земель 6 сентября 1885 г. Тогда же опубликовал свой «Учебник по счетоводству» (1882 г.). После этого отказался переехать в Софию и занять там административную должность, предпочтя вернуться к преподавательской деятельности. В 1885–1887 гг. был учителем в Пловдивской женской гимназии и продолжал работу на литературном поприще. В 1889 г. после продолжительной болезни скончалась его супруга Рахиль, а в 1894 г. он ушел на пенсию.

В Пловдиве он сосредоточился на переводах с греческого и в 1895 г. опубликовал первые переводы песен «Илиады» Гомера в журнале «Светлина». В 1899 г. издал полный перевод «Илиады» и первый экземпляр с посвящением подарил князю Фердинанду. До конца века также опубликовал и несколько переводов песен «Одиссеи» в журнале «Былгарска сбирка», но в силу преклонного возраста и слабого здоровья не смог завершить перевод всего эпоса. Скончался в Пловдиве 15 августа 1904 г.

Настоящие мемуары впервые были опубликованы в следующем издании: Спомени. Писма и документи. Публицистика / Сост.: Ц. Нанова. София, 1989. Оригинал хранится в Болгарском историческом архиве при Народной библиотеке им. Ивана Вазова в Пловдиве под названием «Мои воспоминания о прошлом» («Спомените ми от миналото»). Перевод с болгарского А. С. Добычиной.

После 1895 г., Пловдив. Воспоминания Димитра Душанова об Апрельском восстании и Освободительной войне, озаглавленные «Мои воспоминания о прошлом»[275].

ВСЕОБЩИЙ СТРАХ, КОТОРЫЙ ПОВСЕМЕСТНО РАСПРОСТРАНИЛСЯ после восстания, а в сущности, свирепство подавивших его башибузуков и регулярных войск, ужасная резня в Батаке, Перуштице, Батошево и в иных местах, заставляли негодовать и самых бесчувственных; зверство и скотство, с каким они относились к беззащитным, угнанным в плен вдовам, девицам и молодым инокиням, заставляли даже самые нежные сердца биться в груди, горя и дыша отмщением. Они убивали и уничтожали всех подряд, и виновных, и невиновных, каждого, кто представал перед их взорами; пожары, мародерства и насилие были для них ничего не стоящим, обычным делом; ведь они имели дело с имуществом и семьями нечестивых гяуров[276].

Плевненский каймакам Дели Неджиб и тамошний хаджи Челеби, на которых была возложена обязанность усмирить Батошевское восстание, зверски сжигали, немилосердно убивали, беспощадно грабили и обнажали и сладострастно насыщали свои скотские страсти; так что и дитя в утробе матери возроптало бы от этих зверей.

Будучи в то время учителем в Плевне, я не смел даже показаться в той части города, в которой бушевали эти вандалы; меня бросало в дрожь, каждый раз когда насущная надобность заставляла меня выходить за чем-то на рынок и нужно было идти мимо постоялого двора, который держал этот зверь. Для него не было никого, кто бы был так верен падишаху и его стране, кроме его свояков Цангиди и Тодораки — Клеантовых зятей[277], и двух «огречившихся» болгар — одного из Копривштицы, другого — из Сопота, где те промышляли оптовой торговлей тканями.

Благодаря этому они, или обладая врожденной совестью, или преследуя свои интересы, спасли многих от виселицы. Достаточно было им лишь заступиться за кого-то перед этим зверем, всегда изображавшим из себя «душу нараспашку», миролюбивого человека, который лишь печется о своем деле, и он легко мог спастись, отделавшись лишь неприязненным взглядом в свою сторону или отпущенной вслед варварской руганью.

После разорения Батошево они, и в особенности Дели Неджиб, притащили с собой воз награбленного и мешки серебра, церковную утварь и разные деревенские женские украшения. А у Челеби несколько месяцев жили две молодые инокини и несколько плененных девиц. Их искали повсюду и нигде не нашли — живы ли они, убиты ли они, никто не знает, по крайней мере, я и сейчас не знаю, удалось ли им вновь увидеть белый свет.

Наконец, это неудачное восстание было усмирено, и власть имущие, чтобы загладить свои зверства, кинулись собирать у населения обращения, что оно довольно своим пребыванием под султанской защитой и ему не на что жаловаться. Такие сборщики явились за подписями с подобным обращением и в Плевну — то были известный русенский муфтий и Петр Златев, который, к всеобщему позору, заставил и учителей, и граждан идти целовать руку своего деда муфтия. А когда мы вышли оттуда, покойный ныне Маринчо Петров, тогдашний председатель школьного настоятельства, дал мне копию того обращения, которое он должен был вернуть им с подписями жителей города, для того, чтобы я его переписал, но я не хотел брать и попросил дать его кому-то из учеников или более молодых учителей.

Утром меня вызвали в городскую управу, где был и Петр Златев, тот рассказал мне следующую притчу: «Некий господин оказался в неком городе, где женился на некой госпоже с условием открыть лавку, но никогда не продавать ничего из товара за бо́льшую цену, чем по той, по какой он его купил, и каким бы ни был результат его торговли, он не должен любопытствовать о том, почему надо делать именно так. Он уже женился, открыл лавку и за что покупал, за то и продавал. Жил же привольно и счастливо, и только лучше от того, что капитал никогда не уменьшался, если и покупал за 5, то за 5 и продавал, и все его расходы сводились лишь к этому. Прошло время, и он не заметил, как в один день вразрез условиям, которые заключил со своей женой, сказал: „Жена, неудивительно ли на самом деле, как мы живем так привольно и счастливо, столько лет прошло, как я за что покупаю, за то и продаю, а мой капитал все тот же и лавка моя не опустела“. Не успел он и договорить, как оказался уже не у жены своей, а откуда пришел, и далеко от чудесного своего занятия и не оскудевающей лавки».

Я хорошо и без труда понял, почему он рассказал мне эту притчу, и не спрашивал об ее окончании. Оно само заявило о себе, когда я собирался уходить, господин Маринчо Петров извлек из своего кармана обращение и вручил мне его. Перед тем как его взять, перед моими глазами предстали габровские учителя в тырновской тюрьме, так что я хотя бы легко отделался и не пострадал, как они, благодаря Нури-бею. Я молча взял обращение, переписал его и возвратил обратно. Но при этом принял решение не жить более в Плевне, где, согласно новым правилам, мне необходимо было учительствовать еще два года. Иначе этот поступок городского председателя я объяснить не мог. Обстоятельства вынуждают их, подумал я про себя, впредь ограничить деятельность школ, ведь в этом году они, кажется, были, как никогда, неаккуратны с жалованьем. Это подтвердилось еще более явно, когда после моего ухода мне не доплатили, и лишь после взятия Плевны русскими мне заплатили то, что были должны, в Тырново, куда я бежал после нашествия Сулеймана-паши.

В конце июня я уже был готов покинуть Плевну, и поскольку я опасался, слыша, что волнения на дорогах все еще не утихли, то выхлопотал посредством благорасположенного ко мне Нури-бея, чтобы каймакам выделил мне в качестве сопровождения двух заптиев с открытым письмом к властям Ловчи, Севлиево и Габрово, чтобы сменить их там на других, конечно же, за щедрое вознаграждение — турок без взятки не делает ничего.

Так, в начале июля я покинул Плевну, сменил заптиев в Ловче и направился к Севлиево. Там мне сказали, что свободных заптиев нет, наибольший же страх мне внушал путь оттуда до Габрово, поскольку усмирители Батошевского и Габровского восстания еще скитались по дорогам, охотясь на уцелевших комитов. Ночевать в Севлиево мне совсем не хотелось, поэтому я отправился к знакомому Садулле, которого называли, не знаю почему, пашой, и попросил его содействовать мне в получении желаемых заптиев. Он принялся убеждать, что действительно свободных заптиев нет, а еще, что мне нечего бояться, и без них я мог бы отправиться в путь. Но я настаивал, и вместо двух заптиев меня сопровождали четыре турка из нефрама[278], которые, как убедил меня Садулла, будут мне лучшими сопровождающими, чем заптии, и действительно, они меня очень выручили по дороге в Габрово.

Уже было 10 часов по турецкому времени, когда мы тронулись из Севлиево, наверное, поздновато, но и путь наш был не очень далек. Особенно я рассчитывал на хороших коней, которые везли меня. Мы ехали на двух повозках по той дороге, где встречались постоялые дворы, и помимо того, что мы оказались застигнутыми темнотой, еще и начала сверкать молния и страшно загремело. Сопровождаемые дождем как из ведра, мы доехали до Габрово. В этих неприятных обстоятельствах сопровождавшие турки очень меня выручили. Наполовину вымокшие, прибыли мы на Паскалев постоялый двор, и на следующий день, чтобы я мог взять с собой заптиев и из Габрово, мы выехали не так рано, но к полудню все же были в Шипке. Оттуда я уже думал ехать в Казанлык, а потому отослал заптиев. Пока мы отдыхали и перекусывали на постоялом дворе, прибыли два фаэтона с двумя путниками: один из них являлся стариком, другой — молодым человеком. По одежде и языку было видно, что они англичане. Старик вскоре подошел ко мне и спросил на греческом языке, откуда и куда мы едем. А затем поинтересовался, не мог бы я уступить им коней: на наемных лошадях они могли бы перейти гору, а нам оставили бы фаэтоны, дабы мы поехали в Казанлык. У нас имелся багаж, да и ехали мы на шести лошадях, а им нужно было всего три, которых я все же уступил. Мы успели сдружиться, путники оставили мне свои визитные карточки, а я дал свою. Я узнал в молодом человеке широко известного везде Баринга[279], а старик отрекомендовался мне как его дед. Они что-то спросили меня про Плевну, а я, насколько мог, рассказал о свирепствах Дели Неджиба и Челеби. Они попросили кого-нибудь порекомендовать им в городе, и я дал им визитную карточку господина Т. Вацова. Вспомнив о том рапорте, что предоставил о Батошевской резне этот туркофил [Баринг], мне совершенно не хотелось давать им карточку господина Вацова, но делать было нечего.

Мы разгрузили трех лошадей, перенесли что-то из поклажи в фаэтоны, взгромоздили остальное на шипченскую повозку, попрощались и через полтора часа были в Казанлыке.

Мой отец, которому я телеграфировал из Габрово о том, что приезжаю, вышел, несмотря на свой преклонный возраст, вместе с моими сестрами на окраину города, чтобы встретить нас. Мать жила с нами в Плевне, и мы возвращались вместе. Как только мы увидели их, то остановили фаэтоны, вышли и поцеловали руку отцу, который, плача, приветствовал нас; посадили их с нами и через несколько минут были дома, а наш багаж оставили позади.

Вскоре множество друзей пришли в дом, чтобы поприветствовать нас. Все, опечаленные душой и сердцем, рассказывали о свирепствах турок. Особенно таких, которые совершили Манаф Мустафа, начальник почты, и Саадык. Они подняли на ноги нефрам и в поисках комитов стали прочесывать горы вплоть до Батошево, откуда вернулись с награбленным, похваляясь, скольких комитов и кого конкретно (а это были мирные крестьяне) убили и сколько и какие села сожгли. Свирепые, как тигры, с тех пор рыскали они по городу, презирая всех и каждого, и оставались при этом безнаказанными.

Спустя несколько дней после возвращения в Казанлык я был приглашен вместе с другими горожанами на собрание в дом члена меджлиса господина Ив. Касева, который сам жил в Пловдиве и разыскивал комитов, участвовавших в восстании. У него собрались почти все наиболее видные горожане: архиерейский наместник и аазы[280] меджлиса. Ожидали и каймакама, по распоряжению которого созывалось наше собрание. Наконец, он пришел и привел с собой Манафина и Саадыка. Как только он появился, мы все встали и уступили почетное место. После традиционных для турок темане[281] он воззвал к собранию со словами слаще меда. Это отличительное свойство всех турок, свойственное им, когда они хотят чего-то незаконного, в то время как когда что-то им не по вкусу, они свирепеют. С такой образцовой велеречивостью и кротостью он пригласил собрание подготовить обращение к его величеству султану и его правительству о том, что население Казанлыка довольно своим положением и ни на что не жалуется. И завел здесь ту же плевненскую песню Петра Златева и русенского муфтия.

Собрание предалось размышлению, особенно глядя на его спутников, одного справа, другого слева, народных палачей и душегубов, а немного погодя архиерейский наместник, эконом отец Стефан, ответил, сказав: «Господин наш, серьезен и немаловажен вопрос этот, чтобы мы отвечали тотчас же и без обсуждения». Почти то же прибавил и старый Христо Папазоглу, а турки переглянулись. После этого каймакам адресовал нам несколько слов наставительного и назидательного содержания по этому скандальному вопросу и, поднявшись, вышел вместе с товарищами.

Мы остались в одиночестве, всесторонне обсуждая это дело, и чем больше мы обсуждали, тем более удручающей виделась подача подобного обращения. Потому никто не был согласен с составленным обращением к султану, особенно когда стало уже известно, что Скайлер[282] и князь Церетелев[283] съездили на проверку ложного рапорта Баринга. Наконец, раз уж ничего нельзя было поделать, решили, что эконом ответит каймакаму, если тот его спросит, что «народу, который видит в своих рядах палачей и сильно переживает еще о недавней резне братьев своих, совестно делать это».

Наутро каймакам позвал эконома, который сообщил ему о принятом нами решении. Тот захрипел, разъярился, раскричался и стал его попрекать и запугивать. Священник стал извиняться, говоря, что он не виноват и должен лишь передать то, что решило большинство. «Если суть в том, чтобы я сам сделал это, вот, сейчас же, извольте, но если это от имени всего народа, то я сказал вам, как обстоят дела».

Так он, выбраненный, если не сказать выгнанный, вышел. Наутро и еще несколько дней подряд каймакам все вызывал его к себе, даже к дому его ходил сам, увещевая и убеждая его, что, в конечном счете, не народным большинством, а лишь решением членов управы можно было сделать это. Но эконом, хвала ему, никак не сдавался, и мне кажется, что этот вопрос замяли, ограничившись лишь бранью и угрозами со стороны каймакама. Немало способствовал тому и приезд Скайлера и князя Церетелева в Казанлык. Это произошло в то время, когда господин Касев известил нас из Пловдива, что они отправились в Батошево и оттуда должны прибыть и в Казанлык к его брату Константину. Мы обрадовались и отдали распоряжение как можно более торжественно встретить и принять его. В день, когда они уже были на пути к городу, двое из наших горожан ожидали их в Шипке, чтобы пригласить их к господину К. Касеву, на окраину же города вышли почти все горожане, чтобы встретить их.

Турки со своей стороны приготовили им квартиру и вышли встречать их, а каймакам с кади[284] поехали в Шипку. Но когда они вошли в город, те [Церетелев и Скайлер] отказались ехать к ним и отправились к Касеву. Турки вознегодовали и отошли к своему кварталу, а мы сопроводили гостей к их квартире. Там князь Церетелев предуведомил нас, что Скайлер хорошо говорит по-русски и что мы можем без стеснения самым искренним образом рассказать ему все. Скайлера сопровождал и господин Петр Димитров, ныне болгарский агент в Константинополе.

В тот же день, под вечер, из Стара-Загоры специально, чтобы увидеться с ними, приехал и покойный ныне старик Славейков. Он подъехал к дому и сразу же пожелал, чтобы его провели к гостям. И хоть я только вышел оттуда, мы вошли вновь, не откладывая дело в долгий ящик; они увиделись со стариком Славейковым, обменялись с ним несколькими словами и остались после ужина, чтобы обсудить все более подробно. После ужина мы вновь пришли, и старик Славейков так красиво и искусно описывал наше невыносимое положение перед Скайлером, что это не могло его не тронуть. Но он внезапно как-то разгорячился и стал очень нервно говорить, что болгары не могут более терпеть свирепства и зверства турок, и если просвещенные европейские державы не войдут в их невыносимое положение и не озаботятся его улучшением, то они [болгары] уже решились повсеместно восстать, пусть и не располагая оружием, но с вилами, топорами, косами, мотыгами и кирками выйти против тиранов, чтобы сбросить ярмо со своей шеи. В его глазах сверкали искры — так пламенно он говорил. Но Скайлер что-то ему возразил, я не помню как следует, что это было, но это не понравилось старику Славейкову, они повздорили, и в разгар ссоры старик еще и поддразнил его, сказав, что Скайлер всего лишь корреспондент какой-то малоизвестной газетенки.

Скайлер, обиженный этим, молча удалился в спальню, и мы остались в салоне, где проходила беседа, изумленные и ошарашенные. Князь Церетелев также распрощался с нами, и мы, встав и притихнув, ушли, как будто нас выгнали. Было уже поздно, поэтому мы улеглись спать, но старик Славейков спустя некоторое время постучался ко мне, разбудив, и попросил бумагу и чернильницу. Было видно, что он не мог уснуть, его что-то беспокоило, и моя догадка утром подтвердилась. Он не спал всю ночь и, когда мы встали, протянул мне письмо к Скайлеру, которое попросил передать ему лично и добавить что-нибудь и от себя. Оно было открыто, поэтому я его прочел, старик писал по-русски, раскаивался и сожалел о случившемся, искал его прощения и заканчивал тем, что в его воле или простить, или вновь засадить его в адрианопольские застенки, откуда он только что вышел на свободу[285]. Я принес и передал письмо Скайлеру, который, прочитав его, задумался и сказал: «Скажите господину Славейкову, что моя миссия состоит не в том, чтобы причинять зло людям, а помогать и творить, насколько я способен, добро болгарам. Он оскорбил меня своими словами, и мне стало так горько, ведь я потерял покой и скитаюсь по долам и горам, чтобы быть полезным его народу. Скажите ему, что я великодушно прощаю это оскорбление и ему нечего опасаться с моей стороны. Было бы очень хорошо, если бы болгары умели ценить и уважать своих друзей и сохраняли спокойствие во время разговоров с ними».

— Мне кажется, что неосознанно и, будто случайным ветром, в порыве горячности пришло ему это, неожиданно для всех, — ответил ему я, — и я засвидетельствую ему ваше великодушие по поводу этого неприятного случая, а перед тем, как он уедет, а он думает покинуть город, мне хочется привести его к вам, чтобы вы попрощались.

— Не беспокойте его этим визитом, к тому же, как я вам сказал, он может быть в высшей степени спокоен, отправляясь в путь.

Я вернулся и сообщил все это старику Славейкову и думаю, что в Стара-Загору он уехал успокоенным. После обеда я опять отправился увидеться с гостями, и в особенности, с князем Церетелевым. Мы вышли с несколькими друзьями, чтобы совершить с ними прогулку за пределами города. Господин Скайлер пошел купаться на реку, а мы с князем бродили по полю и говорили о нашем деле. Я предоставил ему подробности поведения и отношения к нам наших властей и силился убедить его, что наше страдание более выносить невозможно, поэтому, в конце концов, и без посторонней помощи мы полны решительности, как сказал и старик Славейков, сбросить ярмо с наших спин хоть мотыгами, топорами и косами.

— Вы сейчас ведите себя смирно и старайтесь как можно лучше проявлять уважение к вашим властям и школы устраивайте с тщательностью: пока учитесь, развивайтесь. Мы взялись за одно дело, и если довершим его удачно, то весной будем здесь, если нам не повезет, то вы будете кроткими, станете вести себя мирно и присматривать за школами, как я сказал, пока мы не найдем времени и нам не помогут обстоятельства.

Я думаю, что тем самым делом был обход графом Игнатьевым всех европейских кабинетов, чтобы подписать протокол в Топхане[286]. И действительно, после его подписания наша Освободительница объявила Освободительную войну Турции. Весной 1877 г. ее храбрые воины под командованием царя-освободителя прошли через Прут и Румынию, а в первую половину июня, миновав Дунай у Свиштова, вступили и в Болгарию.

Где-то в июне месяце 1877 г. мы, несколько добрых приятелей, собирались каждый день перед обедом в доме одного моего родственника, старого народного деятеля, известного многим Константина Т. хаджи Коева, а после обеда и особенно к вечеру — в саду около фонтана его зятя, знаменитого торговца розовым маслом Димитра Д. Папазоглу, хоть он сам в эти тяжелые для отечества времена и вынужден был покинуть со всеми своими домочадцами свое жилище и обосноваться в Европе, а брат его, покойный ныне Бончо Папазоглу, — в Константинополе. Лишь их мать, старая Неда, хлопотала по прекрасному дому Димитра, зять же их, Стефан Серафимов, постоянно находился в их конторе. Там мы и собирались и с жадным любопытством читали переполненные новостями дня константинопольские и иностранные газеты и с большим интересом обсуждали сложившееся положение, так как русские освободительные войска уже миновали Прут и расквартировались в Румынии.

В какой-то из дней, не помню точно, утром меня посетил в доме бай Петко Панагюрец, приехавший из Плевны, давно служащий при тамошних потомках Михал-бея, братьях-мутевалиях[287], Нури-бее и Махмуд-бее. Бай Петко носил турецкую одежду и по внешности и разговору был тем же турком. Его первым словом, когда мы увиделись, было: «Передаю тебе большой привет от бая Атанаса Костова», тамошнего торговца, ныне уже почившего. Я поблагодарил его, поприветствовал, пригласил присесть и спросил:

— Что привело тебя в эти края, бай Петко? Что нового в моей Плевне? Как там мои друзья? У меня остались чудесные воспоминания о городе.

— Они хорошо, и все прекрасно, да я именно поэтому и приехал, чтобы повидаться с тобой и сказать тебе это. Бай Атанас специально поручил мне это; русские уже около Никополя.

Я почувствовал, как от этой приятной новости меня словно кольнуло что-то, и вновь спросил его:

— А ты их видел?

— А как же! Эти негодники расположились на поле, здесь белые, там черные, любо-дорого поглядеть на них. Как только эта новость разнеслась по Плевне, Махмуд-бей, чтобы убедиться, правда ли это, послал меня, дабы я сам пошел на них посмотреть, тут я и увидел их, негодников, и скорее вернулся назад, чтобы сообщить ему. Его точно громом поразило от услышанного, и он сразу же телеграфировал в Константинополь брату Нури-бею. По новой конституции он депутат и заседает в палате. А Нури-бей ответил, что приедет, и Махмуд-бей тотчас послал меня сюда же с тремя турками, чтобы встретить и препроводить брата в Плевну. Он прибывает к вечеру, и еще в эту ночь мы должны перейти Балканские горы, нам никак нельзя медлить; ведем ему коня и запасную лошадь.

То, как я обрадовался, слушая бая Петко, рассказывавшего мне эту приятную новость, невозможно передать. Радость моя была такой, что мне не сиделось дома, что-то подталкивало меня на улицу, и я думал лишь о том, чтобы поскорее проводить бая Петко и пойти поделиться со своими друзьями этой необычайно радостной новостью. Наконец, после неоднократного угощения, бай Петко поднялся ехать, да и я вышел с ним, проводил его до конца улицы, и там мы расстались; он отправился на постоялый двор, который находился в нескольких шагах дальше, я же пересек улицу и направился в дом дяди Константина, где обычно мы собирались по утрам. Там уже были все мои друзья, и, находясь в очаровании от своей новости, с каким нетерпением, с каким восхищением и радостью я сообщил им ее, таким мне показалось и их невообразимо огромная, внезапная радость. Я пленил их, и еще больше восхищался, и мечтал, и предсказывал наше близкое царствование. Изумленные, они ловили каждое мое слово, и каждый говорил что-то, что было близко произнесенному мной. Мы все радовались, как дети, и после свежих еще огорчений и печалей, которыми наполнили нас зверства, повсюду совершавшиеся в нашем многострадальном отечестве взбесившимися турками, мы уже мечтали для себя о прекрасном будущем и строили воздушные замки.

Поздно вечером, около 1 часа по турецкому времени, Нури-бей прибыл и сошел на постоялом дворе Костаки. Мне очень хотелось его увидеть, хорошо было бы услышать что-то и из Константинополя, и я искал причину, по которой мне бы представилась возможность его поприветствовать, и вскоре я ее нашел. Плевненская администрация не доплатила мне учительскую зарплату, когда я уезжал, а тут я как бы воспользовался его приездом, чтобы просить содействовать в выплате того, что были мне должны. Так, я явился перед ним незваным гостем, засвидетельствовал свое почтение, и он хорошо меня принял, но был очень задумчив и озабочен. Увидев его таким, хоть мне и хотелось подольше задержаться при нем, я не посмел этого сделать, лишь передал ему свою просьбу и собрался уходить.

— Хорошо, я постараюсь, насколько смогу, будь спокоен, — ответил мне он, и мы простились. Он извинился, что не может более меня задерживать, поскольку спешит поужинать и поскорей тронуться в путь, мол, неотложное дело заставляет его спешить, и завтра вечером он должен быть в Плевне. Мне уже было известно это его неотложное дело, но я сделал вид, что ничего не знаю, попрощался, пожелал приятного пути и вышел.

Ночью я почти не спал, расположившиеся у Никополя пресловутые черные и белые русские солдаты бая Петко все мелькали у меня перед глазами, все крутились в голове, и с ними я почти встретил рассвет. Назавтра утром наши прения у дяди по вопросу приняли еще более серьезный оборот, и особенно когда со стороны близких к конакуиц осторожно пошла молва, что русские будто бы уже и в Тырново, а вскоре открылась и вся правда, поскольку некоторые из забалканской турецкой верхушки начали покидать свои места и бежали в Казанлык. 1 июля я встретился с Садуллой-пашой из Севлиево, который со всеми своими домочадцами, пожитками и в сопровождении большого числа крепких молодцов бежал из Севлиево и остановился в Казанлыке, где расквартировались два батальона низама[288], отделенные от армии, которая укрепилась на вершинах горы Шипки с артиллерийской батареей. Все в тот же день, 1 июля, со стороны Стара-Загоры приехал и Блонд, английский консул в Адрианополе, и остановился в доме господина Папазоглу, с которым они были знакомы ранее. У него имелось два сундука багажа, которые он не успел взять, когда бежал, и мне кажется, что русские потом обнаружили их в доме Папазоглу, где он их оставил.

Блонд, поселившийся в доме Папазоглу у старой Неды, через некоторое время созвал всех наиболее образованных граждан на совет. Он хорошо говорил по-турецки и сказал нам: «Понятно, русские снова придут сюда, но ведь они, скорее всего, опять уйдут. Поэтому вы должны быть мудрыми и благоразумными. Вы не должны забывать, что вы — подданные его величества султана, и все, будучи таковыми, должны сосредоточиться на этом и хорошо обходиться друг с другом, и особенно с вашими соотечественниками-турками, вы должны жить по-братски и делить тяготы своего положения».

Такими и тому подобными советами и наказами он проводил нас; утром же, 2 июля, несколько турок из Махалы, села напротив Айнского перевала, отправились в конак и сообщили каймакаму, что русские напали на их село, сожгли его и изрубили бо́льшую часть жителей. Среди турок по всему городу разгорелась паника. В сущности, вот как все было: 40–50 казаков из тех, что с длинными пиками, спустились как разведчики через Айнский перевал в Махалу и там остановились около мечети, созвали турок и объявили, что сюда идут императорские войска и скоро они окажутся в селе. Они вручили им и царскую прокламацию, зачитали ее и сказали, что тем, кто будет вести себя мирно, проявит покорность и не будет оказывать сопротивления оружием, сохранят и имущество, и жизнь, так что ни волоска с их головы не падет. Все слушали эти добрые наставления и клятвенно обещали, что сохранят мир и будут покорными. Но как только казаки сели на коней и повернули назад, из засады прогремело несколько ружейных выстрелов, и 5–6 человек покатились с лошадей вниз. Тогда разъяренные казаки вернулись, подожгли село со всех сторон и изрубили тех, кого застали. Прибывшие вскоре войска обнаружили, что село горит и турки убиты, и двинулись в Казанлык. Армия, расквартированная там, вышла против них. Она застала их у Яйканлия и потерпела такое сокрушительное поражение, что тех, кому удалось выжить, раненных, привезли на повозке с лошадьми вечером в Казанлык. Весь город, и турки, и болгары, пришел в движение, увидев их, и никто не знал, ни что произошло, ни куда идти, все были сильно обеспокоены, и в особенности турки были чрезвычайно удручены и испуганы.

Вечером мы вновь, по обыкновению, собрались небольшой компанией около фонтана в саду господина Папазоглу и пока говорили о том, что видели и слышали, возвратился откуда-то и Блонд. Мы все встали и уступили ему почетное место, надеясь, что он расскажет нам что-то более обнадеживающее. Едва присев, он стал очень разгоряченно говорить, что русские были в Яйканлии, где и Стоян-яйканлиец якобы организовал чету, облачившись в мятежнические одежды, и объединился с ними, чтобы перерезать всех тамошних турок; но он издал распоряжение, чтобы армия спустилась с Шипки с пушками, и надеется до этого отразить их нападение, а сам уже телеграфировал об этом в Константинополь.

Стоян из села Яйканли являлся торговцем розовым маслом, и как только он услышал, что русские подожгли Махалу, то убрал свой товар, которым промышлял вместе с яйканлийцем Ибрямом, другим торговцем, таким же, как он, и приехал в Казанлык. Мы увиделись с ними, и они рассказали нам о своих ужасах, а мы знали и где они остановились, и один, и другой. И когда Блонд сказал, что он телеграфировал о Стояне в Константинополь, мы озадачились все до одного, приуныли, но я ободрился и спросил:

— А вы лично знаете Стояна?

— Нет, откуда я могу его знать.

— Тогда вы совершили большую ошибку. Стоян в Казанлыке, и вы вскоре сможете его увидеть и познакомиться с ним.

Я уже знал, что один из нас послал к нему, чтобы его позвали сюда, и через какое-то время показался сам Стоян. Он был кротким, скромным деревенским жителем, и как только он приблизился, я указал на него Блонду и сказал:

— Вот, сударь, это и есть комит Стоян-яйканлиец.

Он побагровел от злости, но ничего мне не ответил, я же продолжил:

— Вы сейчас, естественно, должны будете отозвать назад эту телеграмму. Вчера, как доброжелатель, вы советовали нам не забывать, что мы — подданные его величества султана, а сегодня, представляя нас комитами, любой турок, каким бы он ни был, едва ли когда-нибудь посмотрел бы на нас благожелательно. Вероятно, кто-то из его врагов оклеветал его и представил его таким; кто-то из менее удачливых торговцев, вместо того чтобы конкурировать с ним, нашел, как навредить ему этим способом.

Некоторые из товарищей обменялись с ним несколькими словами по этому поводу. Он явно был разгневан, и мы поднялись и разошлись восвояси. Спустя какое-то время дядя Константин позвал меня, чтобы выговорить мне за то, что я так поступил, сказав мне, что Блонд заявил ему: «Ваша молодежь берет над вами верх и в будущем втянет вас в какую-нибудь беду».

Утром 4 июля русские, которые продолжали свой путь к Казанлыку[289], были уже в Мыглиже. Вся оставшаяся в Казанлыке армия пошла против них, а Блонд открыл склад старого ржавого оружия и собрал башибузуков.

— Дин ислам олан, чиксын душман каршусында! (Кто правоверный, пусть выступит против неприятеля!) — кричал он, затем созвал нескольких и вверил их каймакаму, чтоб тот повел их. Они отправились было, но затем попрятались в виноградниках, а Блонд не мог прийти в себя от злости, что потребованная им армия с гор еще не пришла.

Она прибыла едва к вечеру, волоча и четыре стальные пушки «Круппа», и остановилась перед конаком, желая, чтоб ей показали, где она будет ночевать. Но беи не нашли согласия друг с другом, и прежде всего старый Мехмед-бей, говоря командиру:

— Эта каша заварилась между двумя сильными царями. У них есть свои войска, пусть расхлебывают ее там, на поле, а не здесь, разрушив город и напугав население. Мы не оставим вас ночевать в городе, поэтому идите в поле.

С этими словами он отправил их вон из города. Я находился близко к нему и все слышал. Перед тем как они тронулись, бинбаши[290], старый человек, обратился к одному юзбаши[291] из местных:

— Как обстоят дела? — А тот ему ответил:

— Биз алдык хызымыз (Мы взяли в свои руки то, к чему стремились). Сизди бакыныз (Подумайте и вы).

С самого утра 5 июля стало слышно, как гремят пушечные залпы. Оба войска встретились вблизи Мыглижа, и начался бой. Я вышел из дома, и первым, кого я повстречал, был некий милязим[292], который выходил из школы, где располагался армейский склад оружия. Мы поприветствовали друг друга, и он сказал мне:

— Вчера мы проиграли, но сегодня все хорошо; думаю, еще к обеду мы отразим нападение и разобьем неприятеля.

Меня словно громом поразили его слова, но я сделал вид, что доволен этой приятной новостью, и сказал:

— Дай Бог! Господь велик, и с Его помощью мы отбросим врага.

С этими и тому подобными речами мы дошли до конца улицы, где и расстались. Он поехал к конаку, а я постучал в двери, чтобы попасть к дяде, но там было закрыто. Дядя заметил меня из окна, и мне открыли уже без стука. Я поднялся наверх и с горечью рассказал, что сообщил мне милязим. Он пал духом, я же, напротив, не зная почему, внезапно настолько ободрился, что почти в беспамятстве прокричал:

— Нет! До 2–3 часов мы уже получим свое царство; ждите его, не теряйте присутствия духа, — и вышел.

На улице было тихо и больше не слышались никакие залпы. Я направился к площади, надеясь встретить какого-нибудь приятеля; и там было тихо, и лавки почти все позакрывались. Я вернулся и поехал к конаку, встретив по пути покойного ныне Ив. Касева, который сообщил мне, что от бинбаши пришло письмецо, согласно которому тот требовал боеприпасы, поскольку они у него закончились. Это вновь меня очень обрадовало, и я подумал про себя, что очень скоро у нас будут гости. Мы с Касевым разошлись в разные стороны; он отправился к ним, а я прислушался, и до меня докатился треск, будто из-под земли, подобный тому, когда в жаровне потрескивает кукуруза. Этот треск постепенно становился все более отчетливым, и я, зайдя к семье Папазоглу, поднялся на веранду, над самой черепицей, надеясь увидеть что-либо оттуда. Ничего не было видно, кроме дыма, и то далеко, а треск слышался все отчетливее. Я спустился оттуда и направился к церкви, поднялся на колокольню, но и оттуда не увидел ничего, кроме дыма к востоку и к югу от города; а проклятый треск звучал чаще и еще сильнее. Пока я осматривался, моя ныне покойная жена изо всех сил кричала мне из дома, откуда меня было видно, чтобы я спустился. Я еще смотрел сверху по сторонам, когда услышал ее крик со ступеней колокольни и был вынужден спуститься. Она уже взобралась на первую ступень и, растрепанная, оплакивала меня, крича в голос. Я заставил ее спуститься вниз и, вместо того чтобы отвести ее домой, повел к попу Стефану, но у него никого не было дома; сами они ушли к находившемуся чуть выше по улице дому старика Христо Папазоглу, так что я проводил ее туда и оставил там, у них, и вновь вышел из дома; мне не сиделось взаперти на одном месте. Я пошел в верхнюю часть города — никого нет, тишина на улице. Тогда я завернул к дому Папазоглу, и вдруг на лошадях без седла навстречу мне выехали Блонд и его денщик-арнаут, мчащиеся со всех ног. От радости я не мог стерпеть и прокричал ему:

— Уурлар олсун, аа! (Счастливого пути!)

Не успел я прийти в себя от этого зрелища, как, повернувшись, увидел у дома Серафимовых бричку; старая Неда грузила на нее флаконы с розовым маслом, и Серафимов с Кехаевым[293] были готовы отправиться в путь. Напрасно я просил их остаться и не бежать. «Еще немного, и у нас будет царство, — говорил я им, — а вы бежите», — но они не слушали меня и отправились вслед за Блондом в Пловдив. На улице стояла та же тишина, и я свернул по улице, чтобы зайти к своей жене и посмотреть, что она делает, страшно ли ей по-прежнему. Пока я возвращался туда, напротив, со стороны конака, меня громко окликнул старый муфтий:

— Дур, Душанов эфенди! Аяксыс калдым, сизи арая-арая; достумус баалыкта гелмиш, не тюрлю каршилаялым? (Постойте, господин Душанов! Я сбился с ног, разыскивая вас; друг пришел на нашу землю, как мы будем его встречать?)

Я повернул в сторону, позвал попа Стефана и старика Христо Папазоглу, и мы вместе пошли в конак. Я сказал муфтию распорядиться, чтобы принесли кусок рогожи, мы вырезали из него три больших белых знамени. С одним из них часть людей двинулась к башне, с другим — к востоку по шоссе, а мы — я, поп Стефан, Христо Папазоглу, муфтий и Абдула-бей, который по дороге постоянно бросался меня обнимать, — на юг через огороды, но треск все продолжался. Мы уже вошли в огороды и были там, и грохот слышался уже очень близко.

— Это наши ребята, — сказал муфтий и закричал: — Атмайныс ба, атмайныс! (Эй, не стреляйте, не стреляйте!)

Но как тут его услышать, стреляют и стреляют, в тот момент, когда пуля просвистела прямо у моего уха, это настолько меня обескуражило, что я совсем пал духом. Преисполненный страха и малодушия, я ретировался, позвав с собой и Папазоглу, но тот не захотел, и на четвереньках пополз назад через недавно политые грязные огороды. Когда я выполз на дорогу в своем летнем хлопковом костюме, то посмотрел на себя, и на руки, и на ноги — я был грязный, словно буйвол. Потерев два-три раза грязь руками, я поднял глаза и увидел впереди 5–6 всадников. Я немедленно снял феску и поприветствовал их:

— С приездом, братцы, здравствуйте!

— Будьте здоровы! А далеко ли город и телеграфная станция?

— Нет, очень близко, вы уже в городе, немного правее, и вы сразу ее увидите.

— А есть ли войска в городе?

— Только раненые; а ваши где, скоро ли приедут?

— Вот идут позади[294]. — Они указали мне на армию и пришпорили коней.

Я обернулся на юг и увидел, как все поле далеко вдаль почернело от войск. Это была кавалерия, двигавшаяся от Тунджи, поэтому я быстрее срезал путь, чтобы выйти на главную дорогу, и не успел я этого сделать, как слышу, чей-то голос произносит:

— Душанов, да ты…. в феске.

Я мгновенно снял феску и огляделся. Вижу — отряд из 20 всадников уже около меня. Среди них я узнал Петко Горбанова, который, видимо, и окликнул меня; а во главе — покойный ныне князь Церетелев, одетый в черкесский бушлат; тут же и каймакам, уехавший с башибузуками. Князь Церетелев узнал меня, мы поприветствовали друг друга, и он спросил меня:

— Есть ли в городе войска и какая-то опасность?

— Никакой, только раненые да солдаты, приставленные охранять склады.

— А в округе нет ли войск?

— Около 7–8 тысяч в горах, над Шипкой. А кто командует конницей, которая идет сюда?

— Их царские высочества Лейхтенбергские князья, оба брата, Николай[295] и Евгений[296]. Впереди идет десяток человек, а позади на расстоянии 5–6 шагов — двое, вот это они — справа Николай, а слева — Евгений. После них уже армия. До свидания! — и он скрылся из виду.

Прошло еще немного времени, и армия приблизилась ко мне; обнажив голову, предстал я перед его царским высочеством князем Николаем и приветствовал его словами:

— Благословен грядый во имя Господне, — пели некогда незлобивые дети, увидев в Иерусалиме Спасителя на жребяти осли, — благословен грядый во имя Господне, — поет и многострадальный болгарский народ, увидев своих освободителей[297].

Но, взволнованный и растревоженный, я растерялся и не смог сдержать слез, да и он прослезился, и, видя, что более продолжать мою речь не могу, я произнес:

— Пожалуйте, брат, поцеловать руку освободителя[298].

Он протянул мне свою руку, я поцеловал ее, а он погладил меня по голове и сказал:

— Вот, молодец болгарин, а что, много ли турок в городе?

— Нет, только раненые.

— Пойдем![299] — И они поехали очень медленно, а я пошел рядом с его конем; он расспрашивал меня о том о сем, обо всем, что попадалось ему на глаза. Отовсюду, где мы проезжали, народ — мужчины, женщины, девушки и дети, веселые и смеющиеся, — столпился у ворот, чтобы встретить въезжающих; наконец, мы очутились и на площади. Там они остановились, и тут же прогремел гимн «Боже, царя храни», оголодавшие же воины потянулись от своих лошадей к теплому еще хлебу, который мы нашли заготовленным в повозке, по-видимому, как дневной паек, который должны были отвезти искалеченным и раненым турецким бойцам.

Гимн еще звучал, когда некий человек приблизился ко мне и сказал:

— Турки, возвращаясь назад, убили около мечети кого-то из горожан.

Он еще не докончил фразы, как князь Николай полюбопытствовал, что говорит мне этот человек. Я начал ему рассказывать, и не успел я еще договорить, как сотня казаков с пиками, получив приказ, разделившись, устремилась к указанной мечети — одни с одной стороны, другие — с другой, будто зная улицы города, и сколько турок ни встретили, пронзали их, и все они катились вниз. Конница же под командованием их царских высочеств тронулась под музыку церемониальным маршем по городу, и отовсюду с балконов и из окон столпившиеся там женщины и девушки осыпали их разными самыми красивыми цветами.

Я думал про себя, что на этом свершилась встреча наших милых и дорогих гостей-освободителей, и отправился было домой, чтоб переодеться и отдохнуть, так как очень сильно устал. Но, уходя, я углядел на балконе дома Папазоглу среди женщин и свою супругу, ныне покойницу, и завернул к ним. Старая Неда, улыбающаяся и смеющаяся, как и все мы, встретила меня еще на пороге. Я поприветствовал ее и дорогих гостей и, чтобы взбодриться, попросил распорядиться насчет кофе, так как я очень устал. Пока я ждал, когда мне принесут этот кофе, и поздравлял собравшихся там людей, веселых дам и барышень, и наших храбрых освободителей с новым положением, меня подозвали, сообщив, что некий господин желал бы поговорить со мной наедине. Я вышел и увидел господина Кабакчиева, он вскрикнул, увидев меня, и сказал:

— Как же я измучался, господин Душанов, пока искал тебя. Уже более часа прошло, как на окраине города, в орешнике, остановился генерал Гурко со всем своим штабом и пехотой, ожидая, когда вы его встретите.

— А, так мы же их уже встретили.

— Вы встретили кавалерию, которая шла впереди, а не его и стрелков, которые прибыли только что.

Я сразу же выбежал, забыв и про кофе, и про отдых, и про смену костюма, про все, и распорядился, чтоб послали за священниками. Случайно встретив попа Ивана Чолакова, я попросил его поскорее созвать и других священников, чтобы они поспешили облачиться в церкви и, когда выйдут, нашли меня в конце улицы, где я остался их ждать. Между этими делами я завернул и к попу Стефану, попросив и его поскорее приготовиться к выходу. Спустя немного времени мы тронулись уже целой процессией: священники, народ, ученики и ученицы; они сами созвали друг друга и собрались. Священники в светлом церковном одеянии несли в руках икону, евангелие и крест; но не взяли хлеб и соль, так что мы остановились у старика Тени Дерменджиева и взяли в его доме поднос с целым хлебом и мисочкой соли и отправились. Не успели мы подойти к конаку, как увидели, что там уже столпился народ и среди них гневно кричал с нагайкой в руке князь Церетелев. Он заметил меня и устремился ко мне со словами:

— Каковы ваши болгары, не знаю; спеша захватить правительственные и почтово-телеграфные учреждения, надеясь воспользоваться какими-нибудь документами, обнаруживаем там их, все рвут и уничтожают и слов никаких не понимают.

— Бейте, — сказал я ему, и мы отъехали.

Еще дальше, у нижних ворот конака, мы встретили толпу и нескольких солдат среди них, ведущих связанного и рыдающего Калюнджию, одного из виднейших турецких торговцев, почти обмершего от страха. Увидев нас, он еще больше разрыдался и умолял нас освободить его.

— Куда вы его ведете? — спросил я солдат.

— Народ желает, чтобы мы его убили.

— Почему? Что он натворил?

— Мы не знаем, нам вручили его как плохого человека.

— Нет, братцы, все наоборот, если он и турок, то один из лучших людей. От имени честного креста, перед которым мы обнажили голову, прошу вас оставить его свободным, передать его нам.

Богобоязненные и благочестивые солдаты перекрестились, развязали его и отдали нам. Мы приняли его в свои ряды и продолжили свой путь, чтобы встретить прибывших. Там, за мостом, под орешниками мы заметили генерала Гурко и весь штаб верхом на конях в ожидании. Мы приблизились к нему, и поп Иван поднес блюдо с хлебом и солью, а поп Стефан осенил его крестом и поднес для целования. Тогда я поприветствовал его от имени города как желанного гостя. Я начал свою речь чрезвычайно знаменательными словами Симеона-богоприимца: «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко»[300] и после соответствующего обстоятельствам приветствия представил ему, исходя из их собственного желания, и беев, которые, обнажив головы, обритые, предстали перед нами.

— Скажите им, что я приказываю, чтобы они собрали повсеместно свое оружие и принесли его в конак, и пусть ведут себя мирно; иначе я разверну пушки к городу и разрушу его целиком.

Я передал им дословно его приказ; они поклонились и пообещали в точности его исполнить. После этого мы отправились к городу, и так как не было какой-то особой песни, заготовленной по этому случаю, я распорядился, чтобы ученики и ученицы спели перед шествием песню на стихи старика Славейкова, написанные по случаю решения Церковного вопроса:

Они еще продолжали петь эту песню, когда мы дошли до дома, где находился госпиталь для турецких солдат. Там доктор Вылкович[302], повязавший феску белым платком, чтобы ее не было видно, и все остальные врачи и служащие с фесками на голове и турецкий караул у ворот привлекли внимание генерала, он приостановился и спросил меня:

— Что там?

— Госпиталь[303], — ответил я и сделал господину Вылковичу знак, чтобы тот приблизился. Я отрекомендовал его как болгарина и врача госпиталя. Он обратился к генералу на французском языке, чтобы тот заменил караул на русский, что и было сделано, и доложил ему о состоянии больных и госпиталя. Генерал ободрил его, похвалив за добросовестное исполнение своих обязанностей и сказав, что теперь они окажутся в лучших условиях, чем были до этого, покинул госпиталь.

Когда мы подъехали к дому господина Папазоглу, я указал его генералу, сказав, что этот дом приготовлен для него в качестве квартиры, и пригласил войти.

— Нам сейчас не до квартир, нужно добраться до монастыря, чтобы воздать хвалу Богу, а потом — на Шипку, и когда мы захватим ее, тогда будем думать о квартире.

Он произнес эти слова, и мы тронулись вперед. У дома господина Касева для генерала вынесли поднос со сладко[304] и поднесли, угостив его и его свиту, и до монастыря мы доехали, уже нигде не останавливаясь. Там они спешились с коней и вошли в церковь, где все молились коленопреклоненно на отслуженном молебне. А после молебна сели на приготовленные стулья, и инокини вынесли сладко, чтобы попотчевать гостей. Пока их угощали, генерал повернулся ко мне и сказал:

— Ребята три дня уже ничего не кушали, нет ли хлеба да сыра?[305]

Я отдал распоряжение, и нам тотчас же принесли хлеб и брынзу, которую вместе с вишневым вареньем все, оголодав, с аппетитом съели. Пока они ели, генерал указал на одного молодого офицерика и сказал:

— Племянник государыни императрицы и будущий князь Болгарии.

Я, не теряя времени, устремился к нему, чтобы поцеловать ему руку. Генерал указал и на Лейхтенбергских князей:

— Да племянники государя императора. — Им я отвесил поклон. Время шло к полуденному отдыху, и мы сели на своих коней и отправились к Шипке с конницей, казаками и сотней пластунов; они были одеты по-черкесски и носили чудовищно огромные и лохматые меховые шапки. Стрелки же расположились на бивуаках около монастыря.

Они отправились в путь, а я вернулся домой, чтобы пообедать и прийти в себя. Я так устал, что прилег отдохнуть, но вскоре меня подняли с тем, чтобы встретить также генерала Столетова с болгарским ополчением. Я поднялся и поскорее отправился на окраину города, на Стара-Загорскую дорогу, чтобы встретить их. В ожидании мы рассматривали в виноградниках убитых турецких солдат и лежащие около них мартинки[306], которые наши подобрали и взяли себе, а в одной долине лежали упавшие или нарочно запрятанные там две стальные пушки фирмы «Крупп», позднее перевезенные русскими на другое место вместе с остальными двумя, которые забрали у турок, когда бой шел чуть выше.

Наконец, показался и генерал Столетов с болгарским ополчением. Веселую и приятную картину представляли собой эти болгарские герои, ехавшие и певшие болгарские песни. А еще веселее становилось от того, что среди них я увидел многих знакомых. И их офицеры, и те молодцы, и говорят с тобой по-болгарски. Они вошли в город и расположились на ночлег прямо посреди площади, несмотря на то что на рассвете им и пришлось помокнуть под славным дождем. Их офицеры расположились по домам, а генерал Столетов, который говорил и по-турецки, — у Ив. Касева, где также обосновался и оставленный генералом Гурко комендант города, граф Роникер; его убили через два дня вместе с двумя его адъютантами. Он был из гусар Лейхтенбергских князей.

Наутро, после того как генерал Гурко уехал на Шипку и мы встретили ополчение, мы, по обычаю нашему, уже приободрившиеся, опять собрались у дяди Константина. Нам было хорошо, и мы все говорили о случившемся и будущем, когда к нам вошло несколько плачущих турок, среди которых были и Ибиш-бей, и мулла Ахмед, с окровавленными и свисавшими с руки пальцами. Они плакали и жаловались на неких насильников, которые в сопровождении нескольких солдат ходили по их домам, бросались на их жен и требовали денег. На муллу Ахмеда они даже замахнулись, чтобы разрубить его саблей, которую он схватил, а ему порезали пальцы. Так жаловались они и умоляли нас прийти к ним на помощь, чтобы защитить их. Тогда дядя попросил меня сопроводить их к коменданту, чтоб тот предоставил им защиту. Я привел их к дому Касева и оставил во дворе, а сам поднялся к графу, представился ему и рассказал все, умоляя оградить мирных турок, жаловавшихся и ожидающих внизу. Но он, вместо того чтобы сделать это, прокричал мне сверху, изругав меня и сказав:

— Какие вы, болгары, паршивцы, просто ума не приложу! Не вы ли стонали от турок, и так, что в такую даль заставили ехать сюда и нас, оставивших свои семьи и все; теперь же, что за дело, вы их оберегаете. Ступай к черту![307] — и с другими подобными ругательствами, которые перо мое отказывается писать, нагрубил и изругал меня. Я, опустивши голову, вышел, а туркам сказал, чтобы они шли домой и что комендант распорядится, дабы к ним больше не приставали.

Этот граф был вспыльчивым, своенравным, упрямым и безрассудным человеком. Это показали его поступки. В тот же день поздно вечером, около половины первого ночи по турецкому времени, он оседлал коня и с двумя своими гусарами поехал на Шипку, где еще сражались русские. Кто-то из наших посоветовал ему не ехать в такое время, так как дороги еще не были безопасны, как бы чего не случилось, но он обругал их и отправился в путь. Выехав из города, он двигался наугад, поскольку не знал дороги, и отклонился от нее, так что в итоге переночевал меж снопов в полях около Абукаяты. Когда рассвело, он и сопровождающие его проснулись и, садясь на коней, чтобы продолжить свой путь, были пронзены пулями спрятавшихся около них проигравших в бою турок. Потом их тела привезли и похоронили во дворе монастыря, откуда во время оккупации сын графа приехал с несколькими гробовщиками в специальной форме и двумя гробами, одним из цинка, а вторым — из дуба и пропитанным смолой, и с разрешения пловдивского губернатора Шепелева[308] перенес тело своего отца, графа Роникера, в Россию.

В то время я был секретарем окружного начальника в Казанлыке, который по старому турецкому землеустройству входил в состав пловдивского губернаторства. Генерал Гурко, вернувшись в Казанлык после взятия Шипки, сразу же спросил меня, действительно ли граф перед тем, как его убили, бранил меня и выгнал, когда я просил его защитить нескольких обиженных турок. Я подтвердил это, и он в гневе промолчал. Генерал Гурко три дня был на Шипке, а на четвертый, увидев, что турки подняли на вершину горы белый флаг, послал туда сотню пластунов, чтобы узнать, что они хотят, но пластуны не вернулись.

Прошло достаточно времени, а флаг все развевался, тогда он послал и других, чтобы найти отбывших ранее, и какое же зрелище они увидели! Все они были убиты, и головы их, во рты которых были запиханы их детородные органы, выстроены в ряд около телеграфных столбов. Эта печальная и бесчеловечная картина в свое время была проиллюстрирована английским корреспондентом Макгаханом[309]. Турки убили их и бежали через Имитли к Пловдиву, оставив на месте и котлы с готовящейся едой; но русские выбросили содержимое котлов, не стали есть, боясь, что еда отравлена. Около 500–600 человек из турок попали в плен, вместе со старым бинбаши, который поехал им навстречу к Мыглижу. Обезоруженных, их привели в Казанлык три-четыре шипченки с прялками на поясе, прявшие кудели. Во главе пленных был старый бинбаши, которого отвели к генералу Гурко. Тот расположился в тот момент на площадке перед ступенями дома Папазоглу и пригласил гостя присесть, встал со своего стула и сам протянул ему папиросу, распорядился подать ему кофе, а тот пожелал, чтоб ему поднесли и стопку ракии. После этого генерал спросил его через меня:

— Как ты, уже такой старый, вышел сражаться?

— Меня послало начальство, потому что не было офицеров.

— А почему ты так зверски и бесчеловечно поступил с пластунами, в то время как я видишь, как тебя принимаю?

— Меня там не было, и я ничего не знаю. С тех пор как меня разгромили в виноградниках, я бежал с остальным войском в горы и прятался в долине, пока не вернулся вновь наверх к армии.

— Мусульманин не врет, а тебе, старику, не грех ли врать?

— Валахи![310] Я не лгу, честно говорю тебе.

— Откуда ты?

— Из Хасково и инвалид и временно послан сюда, пока не вернется из Сербии ордия[311].

После этого генерал приказал, чтобы его разместили в отдельной комнате или комнате конака или где-нибудь еще и чтоб давали ему есть все, что он пожелает. Перед тем как его должны были увести, он попросил генерала, чтобы привели и его сына, также плененного, и это было ему позволено. Этого старого инвалида я знал давно, еще когда был учителем в Хасково, видел его там. Он по всему был неучем, невежей, какими является большинство турок; но было видно, что в молодости он, вероятно, служил храбро, и потому армия не оставляла его в покое и в старости.

Генерал Гурко со своей свитой остановился, как я уже говорил, в новом доме господина Папазоглу; Лейхтенбергские князья — в соседнем доме их зятя Серафимова; князь Вихтенштейн[312] и покойный болгарский князь[313] — напротив, у дяди; Шаховской — у Дочевых; а Мингрельский[314] — у Митоглу. На обед и ужин они все собирались у генерала в доме Папазоглу.

Не успели они еще передохнуть после боя на Шипке и вернуться на свои квартиры, как через два дня из Карлово[315] и Калофера[316] явилась к генералу делегация в лице, если мне не изменяет память, Илии Рачева, доктора Киро Хаджидимитрова и старого мутевали, чтобы просить его занять со своими войсками и их города. Но он посоветовал им вернуться домой, вести себя мирно и хорошо обходиться с турками. «Мы пришли, — говорил он им, — чтобы занять сейчас лишь Казанлык и Шипку, стратегические пункты, а не для того, чтобы продвигаться дальше. До падения Плевны я никоим образом не могу расколоть свою армию; но после падения Плевны Казанлык станет главным опорным пунктом, сюда приедет и его императорское величество царь, и тогда уже мы и распорядимся о дальнейшем», — говорил он им через меня.

Но они не отступали и настойчиво умоляли его, чтобы он отпустил с ними хотя бы сотню казаков. Наконец он сказал: «Бог с ними», — и предоставил им их.

В ночь с воскресенья, а был воскресный день, я не спал всю предыдущую ночь, поэтому прилег дома, когда пришла жена, разбудила меня и сказала, что через наш город проезжает какой-то иностранец с Константином Славчевым и они спрашивали обо мне. Она не сказала им, что я дома, зная, что я только лег. Я встал и, обуреваемый любопытством узнать, кто же был этот иностранец, вышел на площадь. Там перед кафаной[317] я нашел Константина с доктором Леонидом из Стара-Загоры; я пожал им руку и присел к ним, чтобы узнать, зачем они меня искали. Доктор сказал мне, что его нарочно послали жители Стара-Загоры, и турки, и болгары, чтобы предупредить генерала, что около Карабунара сконцентрировалось много черкесов и башибузуков, и им страшно, как бы они не напали на город.

— У тебя есть с собой какое-нибудь письмо об этом?

— Нет.

— А ты сообщил генералу?

— Нет; я поэтому тебя и искал, чтобы мы пошли к нему вместе.

— Но раз вы не привезли никакого письма, я не смею идти к нему просто так; не имея на руках ничего, я не могу говорить ему об этом.

Сказав это, я оставил их там, извинившись и сославшись на дела. Затем я пошел к генералу и все ему рассказал, что Леонид — грек, и я знал, что он сильно дружил с беями, так что мне, признаюсь, пришло в голову, нет ли тут какой игры, да и прибавил, что было бы неплохо хорошенько присмотреть за этим человеком, так, чтобы он об этом не знал, куда он ходит и с кем встречается. Генерал принял к сведению мой совет, и отныне за доктором Леонидом везде следил калаузин[318] из ополченских офицеров, покойный ныне П. Шиваров.

Однако наутро к моему дому пришли трое крестьян из Карабунара и принесли письмецо от доктора Хаканова, написанное карандашом, и рассказали, что шайка черкесов и башибузуков собралась вокруг Карабунара, а регулярные войска — у железной дороги, и ходит слух, что они вскоре нападут на Стара-Загору и Казанлык. То же писал мне и доктор Хаканов, умоляя уведомить об этом генерала, чтобы армия как можно скорее взяла Стара-Загору. Я оставил крестьян ждать меня дома, а сам взял письмо и скорее бросился к генералу, передал его и рассказал, что мне сообщили крестьяне.

— Где же они?

— В доме.

— Приведите их, пожалуйста, скорее сюда!

— Сейчас[319], — сказал я, и через две минуты мы были у него, так как мой дом находился напротив дома Папазоглу.

Он выслушал крестьян и тотчас же приказал поместить их в отдельную комнату, чтоб они ни с кем не виделись. Затем он отдал распоряжение, и сразу же на рекогносцировку[320] выехали князья Вихтенштейн и Мингрельский с сотней казаков и черкесов. Наутро, после полудня, они вернулись, и я пошел к князю Вихтенштейну, чтобы узнать новости. Он, с грохотом растянувшись в одной рубашке на своей походной койке, сообщил мне с немецким хладнокровием:

— Мы разрушили железную дорогу и станцию у Каяджика.

— Вы поступили не очень обдуманно; лучше было бы разрушить мост у Тырново-Сеймен. Железную дорогу, должно быть, с тех пор уже отремонтировали.

— Это привело бы к беде; скоро и нам потребовался бы этот мост, а его не починить[321].

От князя я завернул и к Мингрельскому, который писал что-то за столом и, увидев меня, сказал:

— Плохие новости, Душанов.

— Что?

— Мы разрушили железную дорогу у Каяджика и сразу назад.

— Надо было разрушить мост у Тырново-Сеймена.

— Его нельзя; позади было турецкое войско более чем в 50 тысяч, из нас ни один бы не уцелел[322].

Затем он стал мне говорить, что получил письмо от княгини и отвечает ей. Я оставил его продолжать письмо и вышел, и, выходя, увидел гусар с Лейхтенбергскими князьями и ополченцев с генералом Столетовым, отправляющихся в Стара-Загору. К вечеру уехал и генерал Гурко с артиллерией и стрелками, и в Казанлыке не осталось больше никого, кроме дружины ополченцев с майором Поповым, оставшимся за коменданта города. Плачевное положение, в котором оказались мы в отсутствие армии, было уже явным, и я предвкушал все то несчастье, что нас ожидало. Из освободителей осталось не более одной дивизии, состоявшей из всех видов вооружения: артиллерии, кавалерии и пехоты, стрелков и нашего ополчения. А Сулейман-паша напал, располагая 50 тысячами низама и таким же числом черкесов и башибузуков. Тотчас после отъезда генерала Гурко через гору были отправлены с несколькими ополченцами плененные в Балканских горах турки и несколько башибузуков. Спустя несколько дней с того момента, как генерал и войска уехали, а именно 19 июля, в течение всего дня, в Казанлык шли крестьяне из стара-загорской и нова-загорской областей, одни здоровые, другие раненые, и жены и дети, иссеченные и без рук; так что при взгляде на них становилось страшно.

В сумерках вспыхнуло и побагровело все небо над Стара-Загорой; она уже горела, и ее жители, сгрудившиеся целыми семьями, мужчины, женщины и дети, большинство — пешие, голые и босые, неприкаянные приходили в Казанлык. Не осталось ни дома, ни постоялого двора, не заполненного этими горемыками. Они наводнили и церкви, и школы, и дворы, из нас же никому не сиделось у себя. Каждый покидал дом, видя, что и его ждет та же участь, и всю ночь мы слонялись по улицам и не знали, ни что делать, ни куда деваться. Многие готовились было бежать, но комендант останавливал их, говоря, что этот пункт важен и оставлять его нельзя. Наутро на окраинах города в некоторых местах уже рыли и окопы. Но когда достаточно рассвело, комендант приказал, чтобы вновь прибывшие двигались к Габрово; а из местных никого не пустил. Около полудня, кое-как отмечался Ильин день, когда я увидел Лейхтенбергских князей, вернувшихся без войска, и вместо того, чтобы повернуть на свою квартиру, они проехали ее и направились к монастырю. Я заметил их и подошел к ним.

— Как ваши царские высочества?

— Плохо, побил нас Сулейман-паша.

— И что теперь?

— Будем укрепляться здесь и не допустим его сюда[323].

Это была не совсем приятная новость, но она все равно меня ободрила, я немного расслабился и пошел ободрить своих домашних. Но прошло немного времени, а все наши соседи по улице уже уехали к Шипке. Моя жена заплакала и запричитала: «А почему же мы остались, неужели ради того, чтобы нас зарезали здесь, как кур?» Озадаченный вопросом, что же делать, я вышел на улицу. Я направился вверх по улице и встретил там одного офицера из ополчения на коне с нагайкой в руке, видимо дежурившего. Я приблизился к нему и спросил:

— Ваше благородие, что нам делать? Соседи выехали уже к Шипке, квартал остался пустой[324]. — И как будто я оскорбил его этим вопросом, он замахнулся на меня, сидя на коне с нагайкой, и грубо закричал мне:

— Ступай домой, ты, сукин сын, ты не болгарин, ты жид, ступай![325] — и погнал меня домой нагайкой, однако не ударил. Загнал меня внутрь и припугнул: — Застрелю, если увижу тебя на дворе, — и вернулся назад.

Дома я не мог вытерпеть плач домашних. Было 11 часов вечера по турецкому времени, и я решил выйти, обошел город по окраинам и пришел в монастырь к Лейхтенбергским князьям. Евгений надевал сапоги, а Николай стоя читал письмо. Я поприветствовал их, пожаловался им на этого офицера, а потом спросил:

— Что?

— Ничего, отступаем; ступайте же и вы на Шипку.

Как громом пораженный вышел я оттуда и бегом прибежал домой. Заплакал и сказал: «Едем!» Мы поцеловали руки у матери и отца, оставили им 5 лир и попросили у них благословения. «Если мы доживем до завтра, то я вернусь, чтобы взять вас с собой», — сказал я и поехал, как был, с женой и сестрой. Одетые в летние ситцевые платья, они несли по одной сумке с бельем и некоторыми драгоценностями. «Прощайте!» — сказал я родителям, надрывавшимся от плача, и мы направились к Шипке. Было половина первого по турецкому времени. Я думал, что мы последние, кто бежит; но когда мы выехали за пределы города, орешник оказался полон людьми. Они все направлялись к Шипке и большинство пешком, как и мы; то там, тот тут иногда лишь виднелась какая-нибудь телега или женщины и дети на лошади. Было приятно ехать в таком плотном окружении, несмотря на то, что потерял все и бежишь, не зная куда, еще и пешком. Ты не думаешь о несчастье, когда смотришь вокруг себя, а там все такие же, все, как ты. Так мы, после 15-дневного царствования, бежали и не заметили, как прибыли в село Шипку.

Было уже три часа, и на улицах толпилось столько народу, что яблоку негде было упасть. Вдалеке виднелась Шипка, и все было заполнено людьми. Мы шли и не знали, куда идем; внезапно кто-то окликнул меня, я обернулся и увидел у механы[326] старика Христо Папазоглу, тот звал меня угоститься.

— Давайте мы сначала устроимся, а тогда и угостимся. А вы где остановились?

— У Тотевых.

— Есть ли там и для нас место?

— Нет; везде полно народу.

— Тогда мы пойдем искать жилье.

Расставаясь, я увидел у него за пазухой феску; я выдернул ее оттуда.

— Как только придут турки, я сразу же ее надену.

— Ты очень предусмотрителен, — сказал я и оставил его.

Пока я поднимался вверх по сельским улицам, я услышал, что кто-то зовет меня. Обернувшись, я увидел дядю Константина, сидевшего у какой-то лавочки на стульчике. Мы остановились около него, и он спросил нас:

— Куда идете?

— И сами не знаем; идем искать себе места.

— Идите к нам, я приготовил вам место.

Это был постоялый двор Николы-красильщика, там он и снял для нас одну комнату. Сам дядя поселился со своим зятем. Мы обрадовались всем сердцем. «Слава Богу», — сказал я, и мы начали обустраиваться. Комната была над дорогой и около тех комнат, которые занял дядя; но пустая, без мебели, только на полу была постлана циновка. Что есть, то есть, — сказал я себе, ведь мы не под открытым небом, да и, сказать по правде, на дворе июль месяц. Мой дядя привез с собой и повозку, стоявшую во дворе; погода была хорошей, луна светила, как днем, и я попросил его послать повозку в Казанлык, чтобы привезти моих отца и мать. Он послушался меня, и мы отослали ее. Этой ночью мы почти не спали, да и можно ли было спать на голой циновке, без подушки и постели? Как только рассвело, я встал, умылся водой из колодца и, пока брился во дворе, увидел другую свою сестру, зятя, свояченицу и бабушку — растрепанные, голые и босые, с малыми детьми на спинах и в руках, они предстали передо мной.

— Где вы были вчера ночью и откуда идете?

— Из Казанлыка.

— А старики?

— Не знаем, что с ними, мы оставили их там. С тех пор как вы уехали, мы все решили, что лучше всего перебраться к ним, в ваш дом. Мы ужинали и все говорили о вас, думали о вас, найдете ли вы, где переночевать, если доберетесь живыми и невредимыми. Прошло уже полночи, мы легли спать, одни на ваших кроватях, другим постелили внизу. Не успели мы заснуть, как захлопала дверь, и так сильно, будто ее хотели расколоть.

«Кто там?»

«Ступайте скорее на Шипку, турки идут».

Мы оцепенели и открыли дверь. И нас, в таком виде, как ты видишь, вытащили на улицу два солдата и вывели из города, на Шипку. Один из них вытащил постель из-под отца, вынес ее, выгнали и его. Но старик не мог идти и упал перед домом Хр. Папазоглу, где его и оставили вместе с матерью и его постелью, а нас погнали дальше.

— Но я послал дядину повозку еще вчера вечером, чтобы привезти их. Не приходила ли повозка?

— Мы не видели никакой повозки, пока были там.

Около полудня вернулась и повозка с отцом и матерью. Она переночевала на окраине села, стража не пустила ее ночью, и едва на рассвете приехала, чтобы забрать их. Когда казаки бросили их посреди улицы, они снова вернулись домой, и их больше никто не беспокоил. Офицер, который днем прогнал меня и запретил выходить, увидев, что город пуст, вспомнил и о нас, отправив тех солдат, чтобы они вывели моих домашних ночью. Об этом рассказал мне потом майор Попов, комендант города, которого мы встретили в Габрово и которому я посетовал на этого офицера.

В Шипке, где собрался весь Казанлык, мы оставались не более трех дней; как-то утром я встал очень рано, вышел на улицу перед постоялым двором, и, пока я там строил планы, как одним днем доехать до Казанлыка, чтобы взять какую-нибудь постель и одежду потеплее, потому что по утрам было довольно прохладно, полковник Кесяков[327] двигался со своей дружиной с окраины села. Увидев меня, он остановился и сказал, что им приказали покинуть район в полном составе, двигаться в горы, так что он посоветовал и нам уехать в тот же день из Шипки.

Боже мой! Что же теперь делать? Куда податься и каким образом, с двумя стариками, маленькими детьми моей сестры и свояченицы, не имея ни лошади, ни повозки, чтобы их перевезти? Волосы мои стали дыбом, и я, как сумасшедший, без цели слонялся по селу. Наконец, Бог смилостивился надо мной. Пока я, неприкаянный, ходил туда-сюда, я заметил Димитра Экономова, снимавшего с пяти почтовых лошадей погруженный на них табак. С его помощью я сторговал этих лошадей за 7 турецких лир, чтобы они довезли нас через Этыр в Габрово; через шоссе провозили артиллерию, и путников через него не пускали. Одну из этих лошадей взял дядя, погрузив на нее своих маленьких детей и детей зятя в двух корзинах. То же проделал и я со второй лошадью и еще более крошечными детьми сестры и свояченицы; на третью и четвертую я посадил мать и отца, а на пятую — свою жену. Дядя ехал на своем коне, а мы, то есть все остальные, шли пешком. Путь через Этыр опасен: то крутые подъемы, то спуски, и на одном таком крутом месте я оцепенел от страха, когда я увидел, как задняя нога лошади, на которой ехала моя жена, повисла над обрывом, примерно на километр уходящим вниз. Но Бог сохранил ее от падения. Было видно, что лошадь приучили к этому, и она ступала осторожно, да и возница спешился, обхватив ее веревкой с другой стороны, чтобы поскорее оттащить ее оттуда. Жена моя испугалась и спустилась с лошади и не садилась на нее до тех пор, пока мы не спустились на равнину. С большим трудом мы едва-едва взобрались на вершину, внизу же — еще более крутые обрывы. Верхом там ехать было нельзя, только идти, и до того момента, пока не спустились на поляну, лишь мы знали, сколько натерпелись и намучались со стариками. Зять и сестра держали под мышки отца, жена и другая сестра держали мать, я же и свояченица едва спустили вниз коренастого дядю. Дети взвизгивали, падали и вставали, катились кувырком с горок. Наконец, мы спустились на поляну, и наши глаза заприметили вдали свет. Мы прекрасно передохнули в близлежащем селе и поздно вечером были в Габрово.

Печальную картину представлял этот промышленный городок со скопившимся в нем множеством людей. Мы едва пробивали себе дорогу по его единственной, если так ее можно назвать, улице, хотя въезжали ночью. Везде было полно беженцев, крестьян и горожан, здесь на улице лежали, там сидели, а большинство просто стояли как вкопанные. Мы шли, не зная, куда идем. Завернули в один, другой постоялый двор — везде битком, занято, и мы не знали, где остановиться на постой. Благодаря знакомству, которое у нас имелось с некоторыми габровцами, покойный Дечо Хасапчиев встретил нас около своего дома и взял к себе, и все время, что мы там находились, мы чувствовали себя очень комфортно. И он, и его супруга были хорошими хозяевами и помогали нам во всем. Семье дяди они уступили две комнаты за лавкой, а нам — все помещение над улицей со стороны церкви. Зять, бабушка и свояченица разместились на постоялом дворе моего племянника по материнской линии. Утром я вышел в город, чтобы купить все, что нам было необходимо, и увидеться с друзьями, особенно с нашими, оказавшимися в Габрово. По улицам шли вереницы людей, толпы самого разного вида. Крестьяне и крестьянки с детьми постоянно околачивались по ним. Не имея пристанища, они останавливались во дворах церквей, школ и повсюду в общественных местах и все сновали, неприкаянные, то вниз, то вверх по городским улицам. Не меньше их скитались и мы, новоприбывшие, как и когда-то пришлые стара-загорничане, из которых многие уже направились к Тырново и Свиштову.

Районная администрация при всем своем огромном желании помочь этим несчастным не имела такой возможности. Раненые и тяжелобольные были поселены Санитарным управлением и Красным Крестом в дома, служившие некогда школами. Из любопытства я несколько раз посетил эти временные госпитали и не могу не похвалить самоотверженную заботу человеколюбивых врачей, сестер милосердия и сиделок об этих несчастных. Они лежали на чистых кроватях, и даже самая черствая душа не могла не дрогнуть, глядя на врачей, как внимательно они перевязывали тяжелые раны, и на сестер милосердия — как заботливо, будто родные матери, они за ними ухаживали. Это был наглядный пример человеколюбия. Пациенты получали такое лечение, заботу и уход, какого они едва ли когда-нибудь удостаивались за всю свою жизнь и при своих родителях.

В сравнении с мучениями и страданиями, которые испытывали здоровые и выжившие, но голодные, без крыши над головой, грязные и смердящие, больные и израненные могли считаться счастливцами. Первые, горемычные, спали на голой земле, и есть им давали вареную кукурузу, но и ее не хватало. Сколько солдат я видел, которые делились своими порциями с этими несчастными, которые толпились около них. Они жалели их, и я не раз видел, как они давали им свой хлеб и говядину со словами: «Бери, братушка, кушай!» При огромной скудости, с одной стороны, и невыносимой грязи — с другой, повсеместно распространилась дизентерия. Она стала уже эпидемией, и не было человека, который бы ею не заразился.

Мы и в Габрово пробыли не более 10–12 дней. Нападали черкесы и на нескольких дорогах произвели страшную панику, так что мы не могли не бежать и оттуда. Едва ли неделя прошла с тех пор, как мы приехали сюда, и вдруг однажды мы услышали, как вопят те самые пресловутые крестьяне, ринувшись врассыпную по Габрово и спасаясь бегством. Испугались не только мы, беженцы, но и габровцы, среди которых многие тоже собирали вещи и спасались бегством. Бая Дечо не было тогда дома, но и он примчался и сразу же запер на засов двери дома, выходящие на дорогу. Он был бледен, и мы, перепуганные, спросили его, что случилось.

— На нас нападают черкесы; мы пропали; армия не будет отбиваться; все войска, что есть, — наверху, в горах. Но до того, как мы погибнем, пойдем и мы перебьем стольких из них, сколько сможем!

Трепеща, мы все собрались в двух комнатах на первом этаже за лавкой. Бай Дечо был бесстрашным человеком, он не думал ни о женщинах, ни о детях, оставил их там, а нас, меня и Иванчо, зятя моего дяди, повел за собой. Мы вошли в комнату над дорогой, прикрыли ставни на окнах, оставив такие отверстия, чтобы можно было разместить ружье. Там мы обложились мартинками, которые с достаточным запасом патронов купили у солдат по четверти рубля. Мы рассыпали эти патроны вокруг себя и в таком положении с заряженными ружьями в руках, по одному человеку на каждое окно, находились целых два часа. Бай Дечо думал, что мы будем стрелять оттуда по этим зверям, как только они пойдут по улице, и то, скольких из них мы подстрелим, пока они снесут двери, чтобы ринуться внутрь, беспокоило его больше всего, потому что и при таком раскладе мы были обречены на гибель. При всей своей пугливости, я и сам не знаю, откуда в то время у меня обнаружилась смелость, мне и в голову не приходило, что они нас убьют. Только так я объясняю храбрость солдат во время боя. Без нее никто бы и не посмел сражаться. Отчаявшиеся и ободряемые друг другом, они и не боятся смерти, видя ее перед собой. Но этого, благодарение Господу, с нами не случилось.

Вместо черкесов, которых мы ожидали, мы увидели через окна Маслова, коменданта города, восседавшего на своем коне, и целый оркестр музыкантов за ним, играющих на улице, он же, обращаясь направо и налево, ободрял каждого, убеждая, чтобы все занимались своими делами и что неприятель уже отбит. По сути, это было не чем иным, как способом успокоить смятенные души. Сотня черкесов действительно прорвалась через холмы и вышла в село, не помню его названия, на расстоянии 10 километров от Габрово. Они изрубили местного старосту, подожгли школу и отошли в обратном направлении. Во время этой тревоги много народу бежало из Габрово, особенно крестьян из стара-загорской и нова-загорской областей, но все потихоньку пришло в спокойствие. Однако мы уже были перепуганы, не могли успокоиться и все думали о бегстве. Я ходил по городу и все смотрел, нет ли где-нибудь возничих, хоть с повозкой или с лошадью, чтобы убежать из Габрово дальше; но их нигде не было.

Спустя два-три дня вторая паника еще больше ввергла нас в уныние, и мы уже решились уезжать. По счастливому обстоятельству, я нашел и повозку с буйволами, сторговал ее и привез к дому бая Дечо. Мы принялись было грузить кое-что из имевшихся у нас пожитков, вот-вот готовые уехать, когда пришел дядя и стал просить меня не бросать его одного, а остаться и сопровождать его. Я пожалел дядю и отказался ехать, а моя жена ударилась в слезы, настаивая на том, чтобы мы поехали. Дядя прикрикнул на нее, сделав ей выговор, и отослал извозчика. Так мы опять остались в Габрово, где уже нельзя было оставаться и из страха, и от того, что почти все мы разболелись дизентерией. Как я уже говорил выше, в Габрово она приняла масштабы эпидемии.

В разгар заговенья на Богородицу третья угроза вновь напугала нас, и так сильно, что сами габровцы решили бежать, а многие бежали и раньше нас. Бай Дечо и тот приготовился бежать, а дядя тогда раскаялся, что в свое время мы не уехали в более комфортных условиях. Бабушка пришла нас проведать и рассказала, что ей встретился некий учитель, с которым они вместе работали в Самокове, и упомянул, что служит в Красном Кресте и они готовят госпиталь к эвакуации, но он еще не знает, когда они поедут, и добавил: «Если где-то увидишь, что начинают эвакуировать госпиталь, езжай и ты за ними, никого ни о чем не спрашивай; это самый верный знак, что существует настоящая опасность». В 3 часа ночи этот учитель явился с бабушкой сообщить нам, что они уезжают. Мы перепугались, не зная, что делать, куда деваться посреди ночи, не имея ни повозки, ни лошадей. Мы так разволновались, что даже и не думали о том, чтобы ложиться спать. Бай Дечо приготовил двух лошадей, одну для себя, другую для своей жены; даже дядя сказал своему зятю, чтобы тот приготовил ему лошадь, и мы ждали, когда рассветет, чтобы тронуться в путь. Мы решили идти пешком, а старики — остаться, положившись на волю провидения. Спустя некоторое время мы выехали целым отрядом — семья бая Дечо и дядя на лошади; а мы, тетя, их с дядей зять и дети, несмотря на то что маленькие, — пешком.

В доме бая Дечо, которые покинули свой дом и все, что у них было, остались лишь мои родители. Мы оставили им деньги на мелкие расходы, они заплакали, благословили нас, и мы отправились в путь, обещая при первой же возможности позаботиться о том, чтобы забрать их. Как мы ехали, точно не помню, чтобы изложить здесь наш путь; но ехали не только мы, но и огромное число людей, как это было и когда мы переезжали из Казанлыка в Шипку. Мы приехали к Царевой ливаде, остановились там, чтобы отдохнуть, и съели немного хлеба и маслин, которые бай Дечо достал из перекидных сум своей лошади.

После того как мы встали, чтобы продолжить путь, каково же было наше удивление, когда мы увидели, что по всей нашей одежде расползаются во все стороны паразиты; их оставили те, кто ехал на повозке до нас, и это неудивительно, при таком числе людей и войск, месяцами не менявших одежду и не мывшихся. Проверив одежду и отряхнувшись, мы вновь тронулись в путь.

Здесь мы переночевали на одном постоялом дворе, где хозяйкой была женщина, и хорошо отдохнули. К нашей радости, в Дряново[328] было достаточно казанлычан, и я попросил их о помощи, чтобы нам дали три лошади, которых мы в итоге и получили, и на лошадях уже более спокойно поехали в Тырново, где нас ждали новые невзгоды и страхи. Чем больше мы приближались к старой столице Асеневцев, тем более отчетливо слышались пушечные залпы, и мы двигались туда перепуганные и встревоженные. Турки тогда нападали на Оряховицу и Лясковец со стороны Тузлука. Мы проехали Дебелец, повернули и выехали возле Янтры. По этой дороге в нескольких местах мы видели трупы, еще нетронутые, река же проносила то человеческие руки, то ноги, на которые мы смотрели с отвращением, пока, наконец, не въехали в Тырново.

Картина, которая предстала перед нами, когда мы въезжали в город, была не приятнее, чем та, когда мы въезжали в Габрово, с тем различием, что туда мы въезжали вечером, а здесь еще был день, поэтому мы видели ее более отчетливо. И здесь вереница несчастных беженцев перегораживала нам и без того узкие тырновские улицы. Мы отправились прямо к митрополии, но она была закрыта, никого, кроме сторожей, там не было. Они сообщили нам, что еще при турках архимандрит переехал в другую часть города, в дом хаджи Павлии, так что мы повернули назад, нашли этот дом и там спешились. Этот дом был одноэтажным, с довольно широкими сенями в середине, а по сторонам находилось по две обычные комнаты и еще две комнаты поменьше. В первых двух разместился старазагорчанин Т. Стоев, а в других — приемной и комнате истопника — эконом поп Стефан из Казанлыка.

Дядя Костантин, спешившись с коня, вошел в приемную, будто бы передохнуть, и уже не вышел оттуда, устроившись у эконома. Для нас отдельной комнаты не было, и мы ночевали на диванах в широких сенях. Там мы жили до праздника Богородицы. Архимандрит Стефан, гостеприимный и интеллигентный молодой монах, распорядился так, что все то время, что мы там жили, нам регулярно накрывали и обед, и ужин — всего вдоволь и все самое лучшее и хорошо приготовленное. На празднество Богородицы, как только это разрешает церковь, он пригласил нас к господину Стефану Карагёзову, где он сам размещался с тех пор, как мы поселились в митрополии, и устроил в нашу честь обед для разговения.

То ли на следующее утро, то ли на следующий день турки со стороны Тузлука вновь совершили нападение в районе Оряховицы и посеяли такую панику, что все остановившиеся там казанлычане и старазагорчане бежали, одни к Свиштову, а другие в Румынию, Зимнич и Александрию[329]. Дядя решил, что и он поедет в Александрию, где разместилась его сватья, старая Неда, со своей дочерью и зятем, и куда отправились и некоторые другие казанлычане. Он пригласил и меня сопровождать его, но мне не хотелось ехать так далеко от родителей, о которых я не знал, что они делают в Габрово, и не имел еще возможности забрать их оттуда. Денег у меня поубавилось, а ассигнации, которые у меня имелись, никто не хотел обналичивать. Пока дядя еще не уехал, я попросил его занять мне 40–50 лир; но он показал мне кошелек, и у него было не больше 10 лир. Однако, чтобы помочь мне, он телеграфировал в Вену своему зятю, указав ему, где взять 100 лир. Два дня он ждал ответа и ничего не получил; а паника разгоралась все больше, и, нагрузив повозку с буйволами, он уехал в Свиштов, откуда обещал постараться мне помочь. Я проводил его и остался в Тырново неприкаянный.

К чести сказать, и паника скоро утихла, так что каждый занимался своими делами. Мы все еще околачивались в митрополии, куда вскоре должен был вернуться и архимандрит, и уже требовалось позаботиться о том, где еще мы можем остановиться.

Я начал искать дом, и при содействии старика Янко Белялии мы устроились у старой Луканицы, матери убитого в восстании у Дряновского монастыря Тодора Левтерева. Эта старушка была сама воплощенная доброта; весь свой дом и домашнюю утварь она оставила в нашем распоряжении, и мы разместились у нее, как будто у себя дома. Сейчас оставалось только найти какую-нибудь работу и позаботиться о том, чтобы забрать из Габрово родителей. Начался уже сентябрь, по утрам стало достаточно прохладно, и мы дрожали от холода в своей легенькой летней одежде. Мы ощущали необходимость в более теплых вещах и одеялах, к тому же и зима должна была вот-вот прийти, а нам требовалось не только питаться и одеваться, но и чем-то согреваться. Оставшись почти без денег, я маялся и ломал голову над тем, что делать, чтобы найти работу; и мартинка, которую я купил в Габрово и привез с собой, чудом пришла мне на помощь. Я взял ее вместе с патронами и попал к Стефану Мартинову, торговцу, который был мне знаком еще с Плевны. Он был доблестным молодым человеком. Я подал ему ружье и попросил за него одну лиру.

— Мне ружье не нужно.

— Нужно не нужно, а мне нужна одна лира.

Он посмотрел на меня и дал мне лиру. Я оставил ему ружье и вышел, купил чернильницу, перья и бумагу, пошел в цирюльню Христаки, зятя доктора Антонова, и попросил его разрешить мне сесть у стола, писать прошения. Он по доброте своей не отказал мне. Я сел и тотчас написал большими буквами на листе бумаги «Контора для составления прошений Д. Т. Душанова» и выставил его на одном из оконных стекол. К вечеру я написал несколько прошений и получил около 2 рублей. Следующим утром я начал пораньше, так что получил еще больше. На третий день я увидел, что объем моей работы увеличивается и я причиняю неудобства этому доброму человеку из-за толпы, которая потоком шла ко мне, и решил арендовать контору и не причинять ему неудобств.

Чуть выше по улице от цирюльни находилась одна заброшенная лавочка, со стеклами, везде облепленными пестрой бумагой, в одном ее углу стояла запечатанная касса, у стены — диван для посетителей, посередине — стол и у него 2–3 стула, настоящая контора, но всегда на замке, никто ею не пользовался. Мне сказали, что она принадлежит Стефану Панчеву, я нашел его и попросил сдать мне ее. Он не отказал, но не мог сдать ее, так как якобы ею владел некий армянин-меняла, который бежал, и городской совет запечатал кассу и закрыл лавку. Я обратился в городской совет, председателем которого был Георги Живков, и попросил его уступить мне лавку, обещая ее беречь, ничего из нее не изымая. Господин Живков, который и так благоволил к беженцам, снисходительно отнесся к моей просьбе и уступил мне лавку. Я договорился с ее хозяином, что буду платить по 1 полнаполеондора[330] в месяц, и переместился из цирюльни туда. Работа моя была настолько востребованной, что, если бы он захотел брать по два и три полнаполеондора, я бы платил и это.

Не знаю, из сочувствия ли к тому, что я беженец, или это уже стало прибыльным занятием, но у меня было много клиентов, и моя работа шла в гору. А жена моя преподавала госпоже Цанковой (господин Цанков был заместителем господина Балабанова в вице-губернаторстве и жил напротив нас) и получала по 10 рублей в месяц, так что нам уже не оставалось на что-то жаловаться. Все мы были здоровы, квартира наша — удобной, мы — трудоустроены, мало-помалу приобрели все, что нам было нужно, оставалось лишь забрать наших родителей к нам. И в то время, когда мы договаривались с сестрой о том, чтобы она поехала в Габрово забрать родителей, пришла неприятная весть, что отец заболел. Моя сестра сразу же выехала с одним нашим родственником в Габрово, но в Дряново встретилась с матерью. Наш отец совсем незадолго до этого умер, она схоронила его вчера, как смогла, и сразу же поехала в Тырново, но завернула в Дряново, чтобы переночевать у нашего зятя. Наутро сестра вернулась лишь с ней одной к нам в Тырново. Было бы излишним рассказывать об огромной скорби, охватившей нас, когда мы потеряли отца, бывшего так далеко, особенно безутешен был я, меня мучила совесть, которая мучает и сейчас, что, может быть, он бы и не умер, если б был с нами, или же мог легче перейти в мир иной. Я был ему единственной опорой, и до последнего своего вздоха, говорила мать, он все хлопотал обо мне: все обо мне бредил, а это еще более опечаливало меня и заставляло плакать. Но, с другой стороны, я утешал себя тем, что ему было уже 83 года и что незадолго до его смерти мы вновь были вместе, покуда оставались живы.

Этим я утешал себя, потеряв его, и несмотря на то имущество, что мы потеряли, и голые и сирые бежали из Казанлыка, от всего сердца благодарил Бога, так щедро вознаграждавшего мою работу, поэтому я даже и не думал о беде, постигшей нас, если бы судьба не испытала нас вновь и не растревожила так, что едва ли не разрушила нашу жизнь снова. Шла вторая половина ноября, если мне не изменяет память, около 21-го числа, когда турки вновь напали на нас и на этот раз уже около Елены[331]. Они разбили там небольшую часть русской армии, спустились к Тырново и дошли до монастыря Св. Николая, на расстоянии не более 2 часов езды до Тырново. В Тырново, кроме солдат, охранявших склады, и раненых, которых везли из Габрово, других войск не имелось, и все мы замерли в ужасе, когда и правительство собрало архив и казну, погрузив их перед конаком, готовое отступить. Почти весь город приготовился бежать вместе с ним. А меньшая часть вооружилась, чтобы вместе с оряховчанами и лясковчанами выступить против турок и защищаться. Наконец с быстротой молнии разнесся слух, что турки близко и весь Тырново был на ногах, у меня же оставалось всего 2 полнаполеондора, с которыми идти мне было некуда. Господин Балабанов еще занимал пост вице-губернатора, я поплакался ему и попросил занять мне, сколько он сможет; но он сам залился слезами едва ли не больше меня. Я обратился к архимандриту Стефану, но и с ним ничего не вышло, несмотря на то, что я дал ему около 500 лир ассигнациями, он сказал мне, что все, что у него было, он дал своим братьям на торговлю.

Русские уже начали заниматься более важными делами: они захватили ущелье на пути к Самоводене и не давали проехать на повозках никому, пока не переправились сами. Я уже почти отчаялся, не найдя никаких средств, чтобы иметь возможность уехать, убедившись, что в таком случае каждый действует сам за себя, но все же попытался в последний раз найти помощь в лице Ж. Момчева. Этот молодой человек, хоть и не помог, по крайней мере, ободрил и обнадежил меня: «Я бы дал тебе и до 20 лир, если б ты сказал мне раньше, но сейчас у меня нет такой возможности; все, что у меня было на руках, зашили в мою одежду. Но не беспокойся, — добавил он, — езжайте с нами, пока у нас что-то есть, будем жить вместе, а Бог милостив». Я поблагодарил его, а Господь управил так, что дело до этого не дошло. Часть войск, которая находилась в горах у Габрово, пришла вовремя и опрокинула турок. Страх скоро ушел, и все стихло, и стало снова так, как было, по-прежнему. Я успокоился, еще с большим рвением предался своей работе, и вскоре мы смогли и постели себе заготовить, и одеться, и как можно более вольготно жить. Я не заметил даже, как мы провели эту лютую зиму, несмотря на то, что я покупал воз дров по 10 рублей, платил по 2 рубля за оку сахара и по 3/4 рубля за оку мяса. Вечерами мы возвращались и имели в распоряжении две чистые и теплые комнаты, удобные постели и здоровую пищу и сверх этого — веселую компанию. После ужина мы обычно шли на чай в дом старика Цанкова. Там мы собирались вместе с самыми добрыми знакомыми и веселыми товарищами. Губернатор, господин Щербицкий, председатель Славянского комитета и Красного Креста, князь Нарышкин, доктор Хаканов, Ж. Момчев, доктор Антонов, полковник Багаут и многие другие. Полковник Кесяков каждый раз, когда спускался с гор, останавливался у них и приносил нам новости с поля сражения. Через Триест[332] мы получали и константинопольские газеты, а русские и европейские — каждый день, поэтому были в курсе событий.

Уже началась зима. Она выдалась особенно лютой, и страшный тиф свирепствовал повсюду, а больше всего среди неимущих, голодных и мерзнущих беженцев. Глядя на этих людей, оказавшихся в своем бедственном положении, ютящихся кое-как в заброшенных и полуразвалившихся турецких домах, сердце кровью обливалось. Красный Крест и Славянский комитет организовали приюты, чтобы помогать этим несчастным. Специальная комиссия под председательством полковника Петра Багаута контролировала заготовку нижнего белья и верхней одежды для этих бедняг. Все женщины и девушки из беженок, способные держать иглу, постоянно шили, им давали работу, чтобы они могли и прокормить себя, и одеть неимущих. В этом отношении к обедневшим и разоренным старазагорничанам и казанлычанам большая заслуга принадлежала учительнице Стоянке Сливковой из Стара-Загоры. Совершались добрые дела грандиозного масштаба, но никак не сдавалась свирепствовавшая эпидемия, от которой многие, к счастью, излечивались и без особого ухода, но она уносила жизни большинства молодых и юных.

Среди них был учитель Васил Золотов, который всех нас несказанно обрадовал, когда у него миновал кризис и он поднялся с постели и полностью оправился; а Добри Войников, управляющий сиротским приютом, заразившийся тифом, своей ранней кончиной вызвал всеобщую печаль и плач. А сколько было других, как он, безвременно погибших от этой не знающей милости заразы. Старик Петр Багаут, как рассказывали бедные сиротки, находившиеся под попечительством незабвенного полковника, одной чрезвычайно холодной ночью открыл склад и сам взвалил на себя полушубки, чтобы укрыть этих бедных детей, но простудился или заразился тифом, так что останки и этого человеколюбца покоятся в Тырново, далеко от отцовского дома и милых его сердцу людей. На какое-то время ему стало немного лучше, и все обрадовались тому, что кризис миновал. Мы часто его посещали, когда он немного оправился, но не знаю каким образом, он внезапно вновь разболелся, и через три дня его уже не было с нами.

Весть о его смерти разнеслась среди беженцев с той же скоростью, что и эпидемия, и я думаю, не было никого, кто бы не оплакивал горькими слезами этого благородного старика, чьи самоотверженность и достоинство могли бы служить примером. Его доброту оплакивали и взрослые, и дети. После его смерти главнокомандующие, великий князь Николай Николаевич и генерал Непокойчицкий, случайно оказались в Тырново и придали торжественному погребению старика еще бо́льшую торжественность. После отпевания в соборе, куда стеклись все без исключения, чтобы проводить своего благодетеля и сказать ему последнее «прости», я встал на место священника перед гробом, где лежали останки этого благородного, великого и самоотверженного человеколюбца, и с соответствующей обстоятельству надгробной речью оплакивал покойного и воспел его заслуживающую подражания самоотверженность. Он стал жертвой, чтобы помочь нам, страдающим беженцам. Истинно благородной, человеколюбивой душой был покойный полковник Петр Багаут. Вечная память ему и да простит его Бог! А сколько и других таких, как он, человеколюбцев поплатились своей драгоценной жизнью вдали от родных и близких за нашу драгоценную свободу! Когда я спустился с амвона, его царское высочество Николай Николаевич, представший во весь свой высокий рост перед гробом у главы покойного, окруженный высшим офицерством, выступил вперед, взял меня за руку, поблагодарил и взял из рук моих рукопись; я заранее написал эту речь. Потом она была напечатана в газетах в русском переводе.

Помимо старика Петра были и другие подобные деятели из Красного Креста и Благотворительного комитета[333]. Среди них был и князь Нарышкин[334] с сотоварищи, среди которых постоянно фигурировал и Л. Каравелов[335]. Князь Нарышкин арендовал квартиру в доме напротив моей конторы, и как-то утром, когда я ее открывал, ко мне пришел его денщик и сообщил, что князь зовет к себе. Я сразу же закрыл контору и пошел к нему. Веселый и улыбающийся, он встретил меня и, извинившись за то, что причинил беспокойство, представил четырех девушек (две из них были из Ловчи, а остальные — из Севлиево), которых Славянский комитет соблаговолил послать в Россию на обучение; но поскольку у них не было никаких школьных свидетельств о том, что они изучали, он попросил меня проэкзаменовать их и выдать им удостоверения в соответствии с их знаниями. Им было по 13–14 лет, и, по их словам, они учились в третьем классе. В его присутствии я занимался с ними примерно с 8 утра до 2 после полудня. Я проэкзаменовал их по Закону Божьему, родному языку, арифметике, географии, истории, естественной истории и физике, по всему, что, как они мне сказали, они учили, и каждой из них в зависимости от познаний выдал удостоверения. Я устал, к тому же проголодался и уже собирался идти, но тут внесли чай и кушанья, и я остался.

Во время трапезы князь сделал мне комплимент, сказав, что остался доволен моим экзаменом и что будто бы в России ему не приходилось встречать учителя, который так тактично, методично и педагогично, без какого-либо учебного пособия, экзаменовал бы по стольким предметам. Я очень вежливо поблагодарил его за то, что он так высоко оценил меня. Наконец, я встал, чтобы идти, он вынул из кармана сложенные деньги и попросил взять меня, говоря:

— Пожалуйста, возьмите это как награду за свой труд. Ради меня вы закрыли сегодня свою контору; здесь, может быть, слишком мало, но вы уж не обессудьте!

— Благодарю вас, но вы меня обижаете. Чтобы облагодетельствовать этих болгарок, вы посылаете их в Россию учиться бесплатно, я же только за то, что проэкзаменовал их, должен взять от вас вознаграждение. Нет, я никак не могу поступить так бесстыдно. Это обязанность, которую учитель, хоть он и болгарин, должен выполнить, — сказал я и откланялся, чтобы уже идти. Он несколько раз силой попытался вручить мне деньги и даже попробовал сам вложить их в карман моего пальто. Но я отказывался всеми способами и ушел. Вечером в доме старика Цанкова я был с радостью встречен собравшимися там друзьями за то великодушие, которое я продемонстрировал. Они сказали мне, что князь похвалил меня за то, как тактично я проэкзаменовал учениц и не принял награды, которую он мне давал, прибавив, что они могли и так, без экзамена, послать этих учениц на обучение, но, наслышавшись о том, что учитель и учительница Душановы бежали из родного города без всяких средств к существованию, искали повода, чтобы им помочь, думая, как бы их не обидеть, предлагая свою помощь напрямую.

После этих случаев со мной я стал любимцем всех русских, которые меня знали, они проявляли ко мне уважение, и без меня не проходил ни один банкет, ни одно застолье. Они всегда звали меня и вели с собой. Еще до того, как я открыл контору, я обратился с письмом в Горна-Студену[336] к ныне покойному князю Черкасскому. В нем я изложил ему, кто я и откуда, и просил его назначить меня на какую-нибудь должность. Был разгар праздника св. Димитрия; у меня были гости, когда пришел жандарм и сообщил мне, что меня вызывает губернатор. Я отправился к нему, и тот дал мне прочесть письмо, которым его сиятельство рекомендовал меня для занятия какой-нибудь должности. После этого он сказал мне: «Я попросил привести вас для того, чтобы сообщить, что имею на вас виды. Как только появится какая-нибудь должность, я вас вызову».

Я поблагодарил его и вышел и до Нового года жил с надеждой, что он меня вызовет. Накануне первого января он позвал меня и дал прочесть телеграмму от князя Черкасского из Казанлыка; тот телеграфировал губернатору послать меня туда немедленно. Я пообещал ему завтра же выехать и вышел.

Веселый, охваченный сильной надеждой, что скоро я увижу вновь свою родину, я пришел домой и начал готовиться и думать о поездке. Старик Янко Белялия дал мне свою лошадь, а старик Цанков — свою дорожную енотовую шубу, и ранним утром 1 января 1878 г. в очень сильный мороз я выехал из Тырново в Казанлык. Дороги замерзли, и лошадь едва шла, было скользко, и она ступала осторожно и мучительно и с трудом дошла до Дряново. По пути оттуда до Габрово немного распогодилось, и ехать стало чуть легче. По дороге я встретил наших ополченцев, они везли к Тырново часть плененных на Шипке войск Вессель-паши[337]. На Рождество князь Мирский[338] со стороны Селце и генерал Скобелев — через Имитрий вновь пересекли гору и перекрыли с двух сторон пути для турецких войск на Шипке, которые во время решительного боя при Шейново сложили оружие и сдались, а Сулейман-паша бежал через Средну-Гору.

Так, после падения Плевны русские вновь завладели Розовой долиной. Некоторые из офицеров этих плененных войск, которые имели, видимо, средства, передвигались на телегах, запряженных одной лошадью, а солдаты, оборванные, шли пешком. Среди них были некоторые настолько ослабевшие, что едва шли. Мой взгляд с ужасом останавливался на тех, кто едва тащился. Дорога до Габрово пестрела множеством трупов. Солнце уже заходило, когда я оказался в городе, и, объехав там все постоялые дворы, я едва нашел на окраине города место, чтобы остановиться. Я передал свою лошадь хозяину постоялого двора, попросил его разместить ее как следует, за что пообещал ему вознаграждение, и поспешил в город, который, как мне показалось, пока я объезжал его, ища место для ночлега, был полон турецкими пленными войсками. Одни сконцентрировались кое-где на улицах, другие — в постоялых дворах, а третьи — жгли костры на холме над конаком, заняв его полностью. Бродя по Габрово, я увидел в одной табачной лавке своего земляка Д. Экономова и со всех ног пустился к нему, чтобы пообщаться и услышать от него что-нибудь про Казанлык. Он встретил меня по-дружески и сказал, что после того, как бежал из Казанлыка, открыл эту лавку и больше нигде не был, все время оставаясь в Габрово. В его лавке находился и один турок бинбаши. Это был молодой человек, который курил папиросу и пил ром, в чем я не отказался составить ему компанию. Мы разговорились с этим турком. Он представился мне уроженцем Константинополя, и по его обхождению и языку было видно, что он действительно оттуда. Слово за слово, и я сказал ему, что я из Казанлыка, что еду туда, и расспросил о состоянии города. Пока я его расспрашивал, он сам поинтересовался, где и в каком квартале находится мой дом. Я рассказал ему, и он сразу же протянул руку, чтобы поздравить меня с тем, что я найду свой дом нетронутым, каким я его оставил.

— Я, — сказал он, — третьего дня жил там и спал на твоей кровати. Ты найдешь дом в полном порядке и все на том месте, как ты оставил. В таком же состоянии и дом священника, где жил наш полковой врач.

Я обрадовался хорошей новости, которую он мне сообщил, поблагодарил и заказал ром, чтобы угостить его. Когда мы чокнулись стаканами, он сказал:

— Хорошему человеку Господь помогает и бережет. Твои земляки-турки не забыли ни твоих благодеяний, ни священника и нарочно привели нас в ваши дома, чтобы мы их охраняли и их не обобрали башибузуки, как другие, но которые в остальном все до одного в целости и сохранности. И из краденого мы большую часть собрали и закрыли в мечети напротив конака.

Приближалось 2 часа по турецкому времени, а мы все продолжали разговор. Меня очень интересовало положение в Казанлыке, и я спрашивал его обо всем, в том числе и про бой, в котором он хвалил храбрость наших аскеров, называя так наших ополченцев. Наконец, я попрощался и с ним, и с господином Экономовым и вернулся на постоялый двор, где имелось около двух комнат: одна маленькая, которая была занята, и другая — побольше, где мне постелили коврик и куда принесли вещи. Я попросил что-нибудь на ужин, и мне сказали, что, кроме печеной свинины, больше ничего нет, и запекли мне кусок мяса. Я поужинал, проведал свою лошадь, разместил ее и вернулся, поручив хозяину накормить ее досыта завтра с утра пораньше, так как мне нужно было рано выехать. Я выкурил одну-две папиросы и лег спать. Не успел я заснуть, как постоялый двор заполонили солдаты, около 30 человек. Они вошли и ко мне в комнату. Они кипятили чай, пили, ели, разговаривали друг с другом, и я уже не мог заснуть. Я встал и поручил хозяину накормить мою лошадь.

Через два часа я ехал в Казанлык. Ночь была ясной, месяц светил как днем, сверкали звезды, лишь холод омрачал путешествие. Дорогу наводнили войска, и они двигались через гору. Когда я достиг Червен бряга, начало уже светать. Еще дальше по дороге, когда я повернул уже наверх, я догнал старика хаджи Неделчо Кьойбашиева из Калофера с двумя молодцами из Аджара и учителем Михаилом из Казанлыка с Тошо Тошевым из Стара-Загоры. Мы подружились с ними и очень тяжело поднимались вверх, было холодно, скользко, и лошади едва шли. Дошли мы и до самой Стражи, и, когда приблизились к вершине, нас остановили, не давая нам пройти. Дорога была занята войсками, которые тянули пушки вверх, поэтому путь был перекрыт. Было уже за полдень, а мы все еще стояли там, рискуя замерзнуть, оставшись на ночь. В один момент аджарцы подогнали своих коней к пропасти и столкнули их туда, а после бросились следом, а мы наблюдали за ними сверху, как за муравьями — сверху они выглядели черными точками в сугробах. Но вскоре они выпрямились, отряхнулись и повели коней к поляне. Через некоторое время то же проделал и Тошо с учителем Михаилом; только мы со стариком хаджи остались наверху. Он как старый человек боялся прыгать и имел на то право. Но я подумал, что если мы останемся на месте, то замерзнем, а в противном случае, если спустимся к остальным, может, и ничего не случится, так что я решился и прыгнул. Я попросил солдат, и они столкнули мою лошадь, я попрощался со стариком хаджи и потом, целый и невредимый, встал и повел лошадь к полянке, чтобы там оседлать ее.

При падении на моей лошади, по-видимому, ослабли подпруги и попоны, и оттуда соскользнуло все: и шуба, и перекидные мешки, и седло. Я повернул обратно и подобрал их, заново взнуздал лошадь, навьючил ее и снова тронулся в путь. Какое-то время она шла, как раньше, спокойно, но в один момент она начала переминаться с ноги на ногу и всхрапывать, постоянно пугаясь сваленных на землю и еще неубранных трупов. Они представляли жалкую картину. Помимо убитых воинов, кое-где виднелись и замерзшие беженцы. Душераздирающее зрелище являла собой замерзшая у одной скалы мать с двумя детишками: одного она прижала к груди, с которой, сжимая ее ртом, он и замерз, а другой, уже постарше, лежал, укутавшись в ее одежды. Так, окоченев, они и умерли; а чуть ниже них умерла, один за другим все вместе, видимо, целая семья из пяти человек: муж, жена и трое детей, все отличающиеся по возрасту. Я уже спустился из долины и находился на полянке у чешмы[339], где закурил папиросу и так и поехал. Перед тем как двинуться вниз по серпантину к Шипке, я услышал, как кто-то охает, стонет и плачет, будто из-под земли. Я прислушался, огляделся и увидел, как в одном кусте что-то шевелится, и оттуда слышалось оханье. Я приблизился и услышал, как один турецкий солдат, едва дыша, говорит:

— Я, рабби, юлдюрен бок ми? (Боже, неужели некому меня прикончить?)

В это время ко мне приблизился один русский офицер, который с несколькими солдатами проходил мимо, ища, по-видимому, где лежат трупы, и спросил:

— Что он говорит?

— Он молит Бога, чтобы его кто-нибудь убил.

Я еще не закончил свою фразу, когда тот приказал одному из солдат пристрелить раненого. Так он подарил и этому несчастному конец его мукам и страданиям.

Я продолжил свой путь и вскоре ступил на так называемый Шипченский серпантин, против которого через долину виднелись землянки под Малошей, где зимовали турецкие солдаты. Некоторые из них издалека выглядели как обычные дома, со стеклами на окошках и удобные для зимовки. Они были размещены по краю долины и никак не походили на русские, вырытые под землей.

По серпантину я почти не ехал верхом, а все шел пешком и, пока не добрался до Шипки, не встретил ничего особенного. Село было полностью разорено, груда развалин, среди которых возвышалось лишь каменное здание церкви. Когда я проезжал мимо нее, любопытство побудило меня посмотреть, что с ней стало, и я завернул в нее. Внутри было натоплено и в изобилии лежали галеты, несколько из которых я прихватил в походную сумку и потом раскаивался, что не взял больше, потому что в Казанлыке я только ими и питался.

Выйдя из церкви, я сел на коня и направился в Казанлык. На окраине села я почти миновал кладбище, как вдруг лошадь всхрапнула, попятилась назад и никак не хотела идти вперед, несмотря на то что я подталкивал ее несколько раз, так что пришлось спешиться. Я повел лошадь вперед и огляделся, чтобы посмотреть, что ее напугало. Чтобы лучше видеть, я повел ее по краю насыпи, на которую я взобрался, и замер от ужаса, когда внезапно за насыпью перед глазами моими мелькнула в розовом кусте черная, сверкающая, как бархат, высокая лошадь. Она лежала там, вытянувшись, такая красивая на снегу, что не наглядеться, а через два-три шага от нее лежал на спине раздетый крепкий черноволосый молодец, был он бел, как снег, на котором лежал. Мне стало жаль этого несчастного, так молод, статен и красив он был. Я отошел от него, сел на коня и поехал.

Дорогу до Хаса испещряли трупы, лежавшие и со стороны нивы, и на самой дороге. По одежде было видно, что большинство из них — турецкие солдаты, но кое-где были и трупы крестьян из области Стара-Загора. Пока я проходил там, чего только я не натерпелся, когда моя лошадь пугалась, всхрапывала, не хотела идти, да и сам я немного побаивался. От Хаса и дальше мне не встречалось уже никаких трупов, и я ехал в Казанлык спокойнее.

Когда я был уже на въезде в город, солнце клонилось к закату, и, пока я проезжал по улицам, добираясь до дома, я не заметил нигде ни на улицах, ни в домах никакой перемены. Казанлык был все тем же, каким я его покинул пять с половиной месяцев назад. Я подъехал к своему дому и спешился. На воротах стояло несколько казаков. Я привязал коня к воротам и вошел внутрь. Первым, что бросилось мне в глаза, была огромная куча конского помета, которая, находясь в одном углу и на таком маленьком дворе, возвышалась аж до черепичных наверший ограды. Я осмотрелся и в комнате у ворот, где обычно зимовал отец, увидел трех красивых высоких лошадей. Я еще внимательнее огляделся внутри по всем сторонам, ища, не могу ли я привязать и свою лошадь, но нигде не увидел подходящего места, кроме того, где были те лошади, и вернулся к казакам, сказав им, что я хозяин дома, и попросив их привязать и мою лошадь туда, где стояли их лошади.

— Здесь нельзя, барин; тут господские лошади. Лучше отвести к нашим.

— А где же ваши?

— Вон в соседнем доме[340].

Они показали мне дом соседа, который полностью превратили в конюшню. Тогда я дал им один рубль и попросил привязать и мою лошадь к их лошадям, накормить и привести ее в порядок, пообещав, что вознагражу их. Они вывели лошадь и после того, как хорошо ее разместили, дали ей поесть, а я взял с лошади свои вещи и отнес их в дом попа Стефана, где остановился его шурин Костаки с несколькими людьми, среди которых был и Григор Д. Начович. Я попросил Костаки позаботиться о моих вещах и вышел. Первой моей задачей было подняться к себе и посмотреть, в каком состоянии мой дом. Я поднялся и в первую очередь вошел в комнату, служившую мне кабинетом. Мой письменный стол остался на своем месте, лишь замки были взломаны и все бумаги из него раскиданы. Большинство книг, которые были не так важны, я оставил в стеклянном шкафу библиотеки, они стояли не по порядку, и из них выдрали страницы, а один толстый фолиант на турецком языке валялся на полу. Я поднял его и положил в шкаф. Оттуда я вошел в дом. Все было так, как мы оставили. Я открыл стенные шкафы. В них стоял ящик, наполненный рисом, коробка с солью, перцем и другими специями, вилками, ножами, ложками, мисками и другими столовыми приборами. Я открыл шкаф для одежды, пустой; постельных принадлежностей не было, но под шкафом на полках — вся медная посуда на своем месте, так, как ее собрала мать. «И на том слава Богу, — произнес я, — есть чем пользоваться, когда мы вернемся!»

После этого я пошел и в гостиную. Там располагалась кирпичная печь. Ее истопили, и в комнате витало такое тепло, что три офицера, которых я там застал, были лишь в одних рубашках. Один из них, полковник Амуратов, как он мне представился, из кавалерии, одетый в красное, лежал, растянувшись на кровати, которую мы перенесли из кабинета. Отдельной спальни у нас не имелось, были лишь три комнаты наверху. Остальные двое, я забыл имена князей, которые мне представились, валялись на софах, которые были застелены так, как мы их оставили. Занавески и двойные стекла на окнах и те остались в целости и сохранности. Войдя, я поприветствовал их, сказал им, что я — хозяин дома, что недавно вернулся из Тырново, и попросил извинения за то, что обеспокоил их своим вторжением.

— Ничего, — сказал полковник и пригласил меня сесть.

Пока я сидел, они открыли шкаф и из станимакского[341] продолговатого бочонка, которые обычно перевозят на лошадях, нацедили и стали пить вино, а из другого такого же — петмез[342] вприкуску с чаем, и спросили меня, не знаю ли я, где лежит сахар. Они и меня угостили этим чаем, и после того, как мы обменялись несколькими словами, я откланялся и вышел. Я вновь зашел проведать свою лошадь, она съела корм, и ей положили сена. Я дал еще рубль казакам и попросил их ее напоить. Потом я пошел в дом напротив, где было подземное убежище и где я закопал в сундуках прекрасную и уникальную для учителей того времени библиотеку, а также самую ценную одежду и домашнюю утварь. Я был огорошен, увидев, что этот тайник раскопали и там совсем пусто, даже пустых сундуков не осталось, все украли. Мне захотелось плакать, и со слезами на глазах я пошел к попу Стефану. Там перешедшие Балканские горы люди готовили на жаровне мясо в кастрюле, но я должен был попасть к князю Черкасскому. Я проголодался и вынул из дорожных мешков одну галету, размочил ее в воде, посолил ее и съел и поехал искать, где живет князь. Мне сказали, что он живет в доме Османа-эфенди, одного из бывших турецких писарей, где-то там, где большая баня. Я поехал, была ночь, но светил месяц, и я остолбенел, увидев, что в этих местах все сгорело. Я шел среди развалин, мне становилось страшно, и я едва ориентировался, так изменилось все это пространство. Наконец, после долгого блуждания я нашел нужный дом, вошел и подал свою визитную карточку. Через несколько минут меня позвали в комнату, где 5–6 человек оживленно играли в карты, один из которых — старик в халате — обратился ко мне:

— Это вы Душанов? Садитесь[343].

Я сел, и прошло уже полночи, а на меня так никто и не посмотрел. Люди играли, и игра приковывала все их внимание, там шла нешуточная игра на золото. Я первый раз наблюдал такое и был озадачен. Мне казалось очень странным, когда князь Черкасский, прямо так, как сидел, запускал руку в карманы и кидал полные пригоршни на стол, а люди напротив или придвигали это себе, или пересчитывали и еще больше клали поверх, у меня от этого блеска разболелись глаза. Наконец, мне опротивела эта безынтересная для меня игра, уставший и истощенный дорогой, я хотел спать и едва стоял на ногах, все продолжая молчать, на своем месте. Я посмотрел на свои часы, был час ночи с чем-то, когда внесли чай и разные кушанья. В это время князь, пока я, получивший приглашение присоединиться, принимал участие в трапезе, расспросив меня о том, что происходит в Тырново, сказал мне вновь зайти к нему утром в 9 часов. Я раскланялся и вышел. Я едва дотащился до дома попа Стефана, где уже все спали, и тоже укутался в шубу в углу софы, где оставил свои вещи.

Как я спал, не знаю, но, как только я встал, первой моей заботой стало проведать лошадь. Она, благодаря казакам, была хорошо размещена, ее покормили вместе с остальными, и она жевала сено. Наверх к офицерам я не поднимался, чтобы не опоздать, и направился прямиком к князю Черкасскому, нашел его, тот дал мне послание для князя Хилкова[344], коменданта города, и рекомендовал мне встретиться с ним. Я поехал его искать, мне указали, что он в монастыре. Многих я спрашивал, никто не мог мне ничего сказать. Наконец, один одетый в партикулярное платье темноглазый человек, шедший по улице, услышал, как я спрашиваю одного солдата, и обратился ко мне, говоря, что князь находится в монастыре. Он говорил мне это по-валашски, и потом я понял, что это был господин Катарджа, румынский посланник.

Я отправился в монастырь, на дворе было тихо, а у церкви слышался гвалт, и я вошел внутрь. Она была набита продуктами: стояла кадушка масла, бочки с оливковым маслом и маслинами, мешки риса, бочонки с медом и сахаром, инжир, хурма и разнообразная еда. Весь продовольственный склад для турецкой армии осматривался интендантством. Я спросил о князе Хилкове. Мне сказали, что он недавно вышел и направился к церкви Св. Иоанна. Я отправился искать его там и нашел наверху, на женской половине церкви. Он был одним из офицеров, игравших у князя Черкасского вчера ночью. Внизу всю церковь заполняла пшеница — прекрасная, крупная и желтая, как золото. Когда мы бежали, турки собрали всю оставленную в области, казанлыкской и стара-загорской, еду и перенесли ее туда. Они ссыпали ее в женскую церковь внизу, как в амбар, и она наполнилась целиком. Я отдал ему письмо от князя, и затем мы вместе вышли. Во дворе он сказал мне, что князь оставляет меня помощником при нем на данный момент, пока не уладятся дела, и потом он посмотрит, куда меня назначить. Я поблагодарил его, и наш разговор перешел уже на то дело, которое он на меня возлагал. Требовалось узнать, где какие склады остались от турок, чтобы обезопасить их от разграбления. Об этом мы говорили по дороге и завернули в дом Хр. Папазоглу. Там все три комнаты в нижней части его дома были забиты до потолка чистой одеждой, рубашками, штанами, домашними женскими платьями, простынями, фуфайками, вязаными белыми ночными колпаками, чулками, тапочками, а маленькая комната — разными медикаментами и медицинскими принадлежностями, клистирами, ватой, губками, припарками и др. Мы поднялись и наверх — там все было заполнено посудой, медными, лужеными аврузами, ночными горшками и всевозможным стеклянными склянками. Это был турецкий больничный склад. Мы все пересмотрели, поставили караул и вышли. Затем мы завернули в дома Вылчевых и Чиговых. Оба этих дома служили госпиталями и были заполнены больными и ранеными турками. Мы дали указание их главному врачу, чтобы тот предоставил как можно скорее точный список всех больных из этого и других госпиталей; сколько из них ранены, сколько — тяжело больны и чем, сколько легко больных и сколько идут на поправку.

Весь день (3 января) мы обходили город, чтобы посмотреть, где что происходит, и принять меры к его охране и обустройству. Я устал и падал от изнеможения. С вечера и всю ночь, завернувшись в свою шубу, в доме попа Стефана я и не пошевельнулся — так глубоко я спал, как убитый. Утром я проснулся, встал, и у меня все болело, меня как будто били, и я испугался, как бы не разболеться, но, слава Богу, со мной ничего не произошло, и, видимо, из-за того, что я очень устал, мне было так плохо. Я встал и пошел проведать свою лошадь, за которой казаки очень хорошо ухаживали, даже причесали. Я поблагодарил, дал им рубль и поехал вверх по улице, мне хотелось есть, и я устремился к площади, посмотреть, не найду ли я там что-нибудь перекусить. Там в печке пекли хлеб, и люди хватали и ели его горячим. Я же испытал отвращение, увидев, как покойный Карапетров ел этот хлеб. В нем было много соломинок, отрубей, его замешивали из непросеянной муки, и выглядел он ужасно. Но Карапетров разломил один кусок, налил туда масла и так аппетитно его ел, что и мне захотелось. Я попросил его отломить мне один кусок, но мне стало тошно, когда я поднес его ко рту, так неприятно он запах, и я его выбросил. Недалеко оттуда находилась квартира князя Черкасского, и я направился туда, чтобы узнать, где живет князь Хилков. Я вошел во двор — тишина, я поднялся наверх — все то же, и я уже собрался возвращаться, когда вниз спустился какой-то солдат. Я спросил его про князя Хилкова, он не мог ничего мне сказать. Я попросил его проводить меня к денщику князя, и он провел. Тот пил чай, и самовар кипел. Я вошел к нему и спросил, не знает ли он, где живет князь Хилков.

— В монастыре, кажется, и, должно быть, он уже спит. Очень поздно разошлись с нашим, тот тоже еще спит[345].

Я сказал ему, что голоден, и попросил чего-нибудь поесть. Он налил мне чашку чая и протянул хлеб и масло, которыми я прекрасно закусил, запивая уже вторым чаем. Было около 11 часов, когда я вернулся назад на площадь. Там я остановился перед постоялым двором Михалаки и увидел, как со стороны монастыря едут всадники; я уставился на них. Впереди всех ехал десяток казаков с длинными ружьями, за ними — 5 пар сувариев[346] с ружейными магазинами наперевес и за ними — турок в очках. Следом генерал Скобелев и еще десяток казаков. Увидев меня, генерал Скобелев остановил коня, подъехал ко мне, подал мне руку и сказал:

— Наши, должно быть, до сих пор в Филиппополе. Сулейман-паша удрал через Родопы. Наступило перемирие, и вот Сервер-паша едет к главнокомандующему парламентером.

— Слава Богу! А где же вы будете?

— В конаке, зайдите ко мне, сейчас же[347].

Пока он мне это говорил, весь конвой остановился, и Сервер-паша выглядел недовольным, было видно, что его одолевала злость от того, что он остановился там.

— Сейчас приду[348], — ответил я генералу, и они вновь тронулись в путь, а я, вслед за ними, направился к конаку. Когда я прибыл туда, они уже сошли с лошадей, и Сервер-паша пошел пешком за главнокомандующим в дом начальника почты. Он находился рядом, и я отправился вместе с генералом и вслед за ним туда. Вход в этот старый дом полностью был покрыт чудесными коврами: и по стенам, и по полу до внутреннего двора, где в помещении гарема остановился великий князь Николай Николаевич. Помещение гарема было обыкновенным, на две-три ступени приподнятым турецким домом и в комнате со стороны мужской половины поселился великий князь. Внутри в этой комнате велись переговоры. Я, благодаря генералу, мог через окна снаружи наблюдать все, что там происходило. Великий князь в полушубке и руки в карманах гордо-гордо ходил взад-вперед, а Сервер-паша, стоя, со слезами на глазах умолял его о мире. Что он говорил, я не мог слышать, но видел слезы и плачущее лицо паши. Потом генерал сообщил мне, что там, в Казанлыке, он умолял подписать прелиминарный договор, но великий князь не согласился сделать это, пока его войска не войдут в Сан-Стефано.

Наконец, стороны договорились, и Сервер-паша еще в тот же день поехал все так же под конвоем своих сувариев и русских казаков в сторону Адрианополя или уже напрямую по железной дороге в Сан-Стефано, не знаю. Но еще до наступления вечера Казанлык опустел. Великий князь и князь Черкасский со своей свитой покинули Казанлык, и большая часть войск отправилась к Адрианополю. Вместо князя Хилкова в Казанлыке остался полковник Елисеевич, а я остался под его руководством. Он квартировался в доме Мустафы у моста, где образовалось что-то вроде канцелярии, администрации. Но царила такая неразбериха, каждый мнил себя начальником, аллаиверен беллисис[349]. Около него постоянно находились Ненчо Крыстев, старик Славейков, а меня практически игнорировали с тех пор, как князь Хилков уехал с князем Черкасским.

Я все никак не мог навести порядок у себя, дом еще занимал полковник Амуратов, а другие два князя отбыли со своими полками.

Александр Стоянов Теодоров-Балан (1859–1959) — болгарский общественный деятель, филолог, первый ректор Софийского университета. Родился 27 октября 1859 г. в селе Кубей, Бессарабия (современная Украина). Его братья — генерал Георги Тодоров и кмет столицы Мартин Тодоров. Окончил Болградскую болгарскую гимназию. В университете в Праге специализировался на отделении славянской филологии, защитил диссертацию на тему «О звуке Ь в новоболгарском языке». В 1884 г. поступил на работу в Министерство народного просвещения, а в 1888 г., будучи одим из «новых святых Седьмочисленников», основавших Софийский университет им. Св. Климента Охридского (тогда в качестве Высших педагогических курсов), был избран преподавателями первым ректором университета. Балан читал лекции по этнографии, диалектологии и истории болгарского языка. С 1893 г. — профессор и руководитель кафедр болгарской и славянской литератур.

Известен как пурист, прилагавший усилия для сохранения чистоты болгарского языка, боролся с иностранными заимствованиями, искал и находил болгарские слова для новых понятий. Много лет, опираясь на собственные диалектологические исследования и на лингвистическую карту профессора Бенё Цонева, доказывал болгарский характер языка славянского населения Вардарской долины. В то же время многократно переизбирался деканом историко-филологического факультета (1899–1900 гг. и 1904–1905 гг.) и ректором университета (1889–1890 гг., 1896–1897 гг. и 1902–1903 гг.). В качестве научного наследия оставил приблизительно 900 монографий, статей и сообщений, почти половина которых посвящена истории болгарского языка и болгарской литературы.

Профессор Балан много лет был секретарем Болгарского литературного общества (БАН) в Софии. В 1907–1910 гг. — главный секретарь Болгарской экзархии в Константинополе; в этом качестве стал также одним из основателей культурно-просветительской организации Болгарская матица в 1909 г. и редактором ее журнала «Летоструй». Также известен как основатель и многолетний председатель Болгарского туристического общества и редактор его журнала «Болгарский турист». С 1939 г. — почетный доктор Софийского университета и действительный член Болгарской академии наук. Умер в Софии 12 февраля 1959 г., не дожив чуть более полугода до 100-летнего юбилея.

Данные мемуары впервые были опубликованы в книге: Тодоров-Балан Ал. Книга за мене си. София, 1988. Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.

Митрополит Максим (Марин Пенчов Пелов) (1850–1938) — болгарский церковный деятель. Митрополит Скопской, позже Пловдивской, епархии Болгарской православной церкви. Родился 14 сентября 1859 г. в селе Орешак Троянской области в бедной крестьянской семье. В 1858 г. был отдан в послушники в Троянский монастырь, а монастырь поддержал его в завершении основного образования в родном селе, затем в Ловече, Сопоте и Трояне. В 1870 г. был рукоположен в иеродьяконы и стал секретарем Пловдивского митрополита Панарета, с которым в 1873 г. отправился в Константинополь. Работал учителем в Троянском монастыре, Кисуре и Пловдиве, был членом революционных комитетов в этих городах. Принимал участие в дипломатических акциях Болгарской экзархии по защите болгарского населения от издевательств турецких властей при подавлении Апрельского восстания в 1876 г.

В 1877 г. по поручению экзарха Антима поступил в Киевскую духовную семинарию, где сблизился с болгарским униатским владыкой Йосифом Соколским. Окончил семинарию в 1882 г. и стал преподавателем Закона Божьего в пловдивских гимназиях. В 1883 г. был назначен секретарем, а в 1884 г. протосингелом[363] экзархии; в 1885 г. рукоположен лично экзархом Йосифом в иеромонахи и архимандриты. В качестве викария экзарха в 1886 г. способствовал созданию Старо-Загорской епархии. В феврале 1892 г. избран болгарским владыкой в Скопье и рукоположен в епископы. В 1895 г. был отстранен турецкими властями и вернулся в Константинополь, где на протяжении двух лет был настоятелем болгарского храма в Фенере[364]. Осуществлял строительство болгарского собора Св. Стефана (Железна церковь) на Золотом Роге. В 1897 г. в качестве викария был отправлен управлять своей епархией в Ловече, где боролся с протестантской пропагандой. В январе 1906 г. избран митрополитом Пловдива, где оставался до своей смерти.

Во время Балканских войн организовал крещение болгар-мусульман в Чепинско корито, затем прилагал большие усилия для перемещения и обустройства Константинопольской семинарии в Пловдиве. В качестве руководителя Болгарского Красного Креста в Пловдиве заботился об улучшении ситуации в лагерях пленных в своей епархии во время Первой мировой войны. После войны в 1921–1927 гг. был наместником-председателем Святого Синода, а затем организовал сбор помощи пострадавшим от землетрясения в центральной части Южной Болгарии в 1928–1931 гг. и заботился о расположении болгарских беженцев в межвоенный период. Скончался 1 марта 1938 г. в Пловдиве, завещав все свое состояние в размере 1,4 млн левов на просветительские и благотворительные цели Пловдивской епархии.

Данные мемуары впервые были опубликованы в следующем издании: Скопски и Пловдивски Максим. Автобиография. Спомени. София, 1993. В данной книге публикуется отрывок из воспоминаний (с. 35–43). Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.

Михаил Иванов Маджаров (1854–1944) — болгарский политик, государственный и общественный деятель. Родился 12 февраля 1854 г. в Копривштице в семье торговца. В 1877 г. закончил Роберт-колледж[383] в Константинополе. Во время Освободительной войны был учителем в Пазарджике (1877–1879), после чего отдался целиком политической деятельности. Избирался депутатом Областного собрания Восточной Румелии (1879–1885), членом Постоянного комитета собрания в 1880 г., председателем Верховного суда (1881), главным финансовым контроллером (1882–1884). С 1884 г. член Болгарского книжного общества и Славянского института в Праге.

Один из руководителей Народной партии в автономной области с момента ее образования. После соединения с 6 сентября 1885 г. был заключен под домашний арест в Копривштице, а после свержения князя Александра в августе 1886 г. эмигрировал в Россию и обосновался в Одессе. В 1889 г. признал легитимность князя Фердинанда, и ему было разрешено вернуться в Болгарию, где сдал экзамен на право заниматься юриспруденцией. Осуществил первый перевод на болгарский язык романа Льва Толстого «Война и мир».

После падения правительства Стефана Стамболова был среди учредителей новой правительственной Народной партии и министром общественных зданий, путей и сообщения в кабинете Константина Стоилова (1894–1899), когда поддержал восстановление болгаро-русских дипломатических отношений в феврале 1896 г. Беспрерывно избирался в IV–XV Обыкновенные народные собрания (1886–1913), в XVIII Обыкновенное народное собрание (1919–1920) и в V Великое народное собрание (1911). Заместитель председателя V Великого народного собрания и XV Обыкновенного народного.

Во время Балканских войн был посланником Болгарии в Лондоне и подписывал Лондонский договор между странами Балканского союза и Османской империей 17 мая 1913 г. С 1 июня по 4 июля 1913 г. был министром внутренних дел в коалиционном кабинете доктора Стояна Данева, после чего перешел в оппозицию правительству Либеральной коалиции во главе с доктором Василом Радославовым. С началом Первой мировой войны выступил в поддержку России и Антанты, после чего был уволен со своего поста посланника в Санкт-Петербурге (Петрограде) (1914–1915).

После поражения Болгарии в мае 1919 г. стал вторым гражданским военным министром (до ноября 1919 г.) в правительстве широкой коалиции Теодора Теодорова, а после — министром иностранных дел в коалиционном кабинете Александра Стамболийского до мая 1920 г. Как активист оппозиции был арестован в сентябре 1922 г. и вместе с другими правооппозиционными политиками предан Четвертому государственному суду, но после переворота 9 июня 1923 г. освобожден. Включился в процесс объединения правых партий в новую правящую партию Демократический сговор в августе 1923 г., но из-за преклонного возраста постепенно отошел от активной политической жизни, вопреки тому, что был избран депутатом XXI и XXII Обыкновенных народных собраний (1923–1931) и отдался публицистике. В годы Второй мировой войны был сторонником Антигитлеровской коалиции и СССР. В преклонном возрасте получил тяжелое ранение во время англо-американских бомбардировок Софии и умер 23 января 1944 г.

Представленный отрывок из воспоминаний посвящен первым годам (1878–1879) после освобождения болгарского народа. Основное внимание уделено положению турецкого населения и военнопленных, движению гимнастов, а также положению в Восточной Румелии (генерал-губернатором которой был А. Д. Столыпин) в период пребывания там русских войск.

Настоящие мемуары опубликованы впервые в книге: Маджаров М. Спомени. София, 1968. В данной книги публикуется отрывок из воспоминаний (с. 345–408). Перевод с болгарского Н. С. Гусева.

Русский офицер Сергей Андреевич Цуриков родился 11 октября (29 сентября) 1848 г. Происходил из дворян Орловской губернии. По окончании военной гимназии в 1865 г. поступил юнкером в 4-й уланский Харьковский полк, а через год — в Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище. После завершения обучения в 1868 г. переведен в 8-й гусарский Лубенский полк и вскоре произведен в корнеты. В 1871 г. был переведен в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк корнетом. В 1876 г. произведен в штабс-ротмистры за отличие по службе.

17 (5) апреля 1877 г. перед самым началом русско-турецкой войны назначен ординарцем главнокомандующего действующей армией на Европейском театре военных действий. Был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом за форсирование Дуная, Золотым оружием за осаду Плевны и 17 (5) сентября 1877 г. произведен в ротмистры за боевые отличия при обороне Шипкинского перевала. Также был награжден сербским Офицерским крестом и румынским Железным крестом.

По окончании войны вернулся в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. В 1878 г. назначен командиром 4-го эскадрона. В марте 1881 г. назначен заведующим хозяйством полка. 12 (24) апреля 1881 г. произведен в полковники. В следующем году назначен командиром 2-го дивизиона полка, однако через год опять переместился на хозяйственную должность, став помощником командира полка по хозяйственной части. В апреле 1888 г. назначен начальником Варшавской пожарной команды, а затем был уволен в запас армейской кавалерии с оставлением в должности. В 1897 г. С. А. Цуриков был уволен из запаса в отставку с награждением чином генерал-майора. В отставке проживал в городе Карачеве Орловской губернии, служил земским начальником 4-го участка Карачевского уезда. Скончался в 1910 г. Был женат на дочери турецкого подданного Таисии Сергеевне (урожденной Фодульнаковой). Был награжден орденами Св. Станислава 2-й степени (1881) и Св. Анны 2-й степени (1883).

Воспоминания публикуются по первому изданию: Цуриков С. А. Воспоминания о войне 1877–1878 годов // Исторический вестник. СПб., 1901. Т. 83. № 1. С. 118–140; 1901. Т. 84. № 4. С. 429–431.

По воле его императорского высочества главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича Старшего я был вызван 1 апреля 1877 г. в город Кишинев из Варшавы, места расположения л[ейб]-гв[ардии] Гродненского гусарского полка, в котором я служил. Через 24 часа по получении телеграммы я уже собрался в дорогу, поставил в вагон верховых лошадей и после напутственного молебна выехал по назначению. Когда в Кишиневе явился я к главнокомандующему, его высочеству угодно было обратить внимание на мой скорый приезд и милостиво заметить, что я успел прибыть быстро, по-кавалерийски. Вскоре приехал в Кишинев государь император[411], и затем я был послан в мою первую командировку к генералу Скобелеву 1-му[412] для передачи письменного приказания перейти границу, так как война была уже объявлена[413].

У генерала Скобелева 1-го я встретил временно прикомандированного к нему адъютанта главнокомандующего, штаб-ротмистра Дерфельдена 1-го[414]. Привезенное мною известие об объявлении войны и начале военных действий произвело на всех глубоко радостное впечатление. После этого Кавказская казачья бригада тронулась вперед и благополучно перешла границу; я же вернулся обратно в Кишинев. Спустя некоторое время нас, ординарцев, потребовали в Плоешти, где затем были организованы и посланы для обрекогносцирования берегов Дуная небольшие партии, каждая из двух или трех человек разведчиков. Мне выпала счастливая доля находиться в партии, в коей участвовал его императорское высочество, великий князь Николай Николаевич Младший[415] и которая под начальством и руководством Генерального штаба подполковника Сухотина[416] произвела рекогносцировку у Ольтеницы[417] против Туртукая[418].

В то время Дунай был в полном, необычайно многоводном разливе, и только у самой Ольтеницы течение реки, урегулированное дамбою, давало возможность перестреливаться с появлявшимся на противоположном берегу неприятелем; но успех подобных перестрелок для обеих сторон был сомнителен, хотя у нас и случались весьма незначительные потери от ружейного и артиллерийского огня. Такие же потери были, вероятно, и у турок. Однажды утром один из казаков на месте положил из берданки двух турок, рискнувших слишком близко подойти к реке за водой.

Туртукай стоит на горе, и вообще характер его местности похож на Систовскую. В то время у Туртукая возводились укрепления. Вскоре после возвращения из командировки мне поручено было отвезти пакет к князю Святополк-Мирскому и остаться в его распоряжении. Князя и его дивизию я догнал на последнем переходе к городу Александрии, где я и явился к нему передать пакет. Потребовав меня к себе ранним утром следующего дня, князь вручил мне пакет и при этом сказал:

— Передайте в городе Зимнице командиру Брянского полка[419]. Предупреждаю вас, что, ввиду чрезвычайной важности поручения, именно посылаю вас как ординарца главнокомандующего, и уверен, что пакет передадите точно и быстро в собственные руки командира полка.

Исполнив в точности возложенное на меня поручение и получив в Зимнице от командира Брянского полка расписку, я отправился к своим бывшим однополчанам, лубенским гусарам[420], которые после радушного приема предложили мне посмотреть Дунай, город Систово и все, что казалось тогда особенно интересным и достойным внимания. Я воспользовался этой поездкой для рекогносцировочных целей: набросал в памятной книжке кроки[421] и сделал довольно полное описание берегов Дуная, находившихся там укреплений, города Систова и общего характера местности на более выдающихся пунктах. По окончании этой рекогносцировки, на рассвете, я выехал обратно в город Александрию, где встретил конвойных казаков. Их присутствие в этом городе удивило меня, но лично знавший меня старший урядник объяснил мне суть дела: в Александрии инкогнито находился главнокомандующий; приезд его императорского высочества составляет большую тайну. Слезши с коня у квартиры князя Святополк-Мирского, я вошел с докладом в комнату, где застал главнокомандующего и тут же находившихся — начальника штаба генерала Непокойчицкого, помощника его генерала Левицкого и генералов Радецкого и Драгомирова. Его императорское высочество, поздоровавшись со мной, спросил меня:

— Ты откуда?

— Из Зимницы, — отвечал я.

— Вот и прекрасно! Рассказывай, что ты там видел.

Тогда по своей памятной книжке и по лежащей на столе карте я сделал подробный доклад, которым главнокомандующий остался доволен, и затем спросил меня:

— Ты здесь упоминаешь об острове, а был ли ты на нем? Топкий он или нет?

— На нем я не был, — отвечал я, — но видел там пасущихся лошадей, которые ходят по нем совершенно свободно, не проваливаясь.

— Вот видите, что я прав! — изволил заметить главнокомандующий, милостиво поблагодарил меня за рекогносцировку и назвал молодцом, присовокупив при этом: — За рекогносцировку назначаю тебя в распоряжение генерала Драгомирова, а пока отправляйся в деревню Драчи, никому не говори, что ты меня здесь видел, и дожидайся там.

Простившись с любезным и гостеприимным хозяином, князем Святополк-Мирским, я с радостным чувством, что угодил главнокомандующему, отправился в деревню Драчи, смутно догадываясь, куда и зачем поехал его императорское высочество и почему именно его интересовала моя рекогносцировка. Предстояла переправа, ожидался первый бой, ведение которого вверялось избранному генералу Драгомирову, который своим решительным движением вперед должен был сделать почин целому ряду грозных кровавых событий. И неужели я назначен в его распоряжение? Это была великая для меня честь: в столь громадном государственном деле, в первом бою мне предстояла возможность тоже принести свою посильную долю пользы. Подъезжая к деревне Драчам, я встретил подходящую туда же на ночлег главную квартиру. Этой встрече я очень обрадовался, потому что при главной квартире находились мои вещи, и я мог переменить белье, запастись необходимейшими предметами и отдохнуть до приезда главнокомандующего. На другой день приехал его императорское высочество и перед вечером потребовал к себе в палатку великого князя Николая Николаевича Младшего и меня. Когда мы вошли в палатку, главнокомандующий обратился к нам со следующими словами:

— Я вас назначаю на переправу в распоряжение генерала Драгомирова; будете состоять при нем и исполнять его приказания, вернетесь же обратно, когда он вас откомандирует. Помните, вы никому не должны говорить, зачем и куда вы посланы; и если я узнаю, что тайна предстоящего дела сделается известной по вашей неосторожности, то я тебя, — главнокомандующий обратился к своему сыну и потом указал на меня, — и тебя прикажу расстрелять. В Зимницу вы должны въехать так, чтобы не обратить на себя внимания. — После этого главнокомандующий благословил, обнял и поцеловал сына, а мне милостиво подал руку.

Мы тотчас же с великим князем Николаем Николаевичем Младшим отправились снаряжаться в путь и задолго до рассвета уже следовали к Зимнице. С нами были еще л[ейб]-гв[ардии] Казачьего полка корнет Янов, назначенный состоять при великом князе, да три казака того же полка. Не доезжая верст около десяти до Зимницы, мы решили остановиться и дождаться вечера, чтобы въехать в город впотьмах. Мы сделали привал у сливающегося с Дунаем огромного озера, вдоль берега которого стояли аванпосты от Лубенского гусарского полка. Здесь я встретился с моим старым товарищем Роговцовым, у которого почему-то все лицо было исцарапано и заклеено липким пластырем. Оказалось, что накануне лошадь понесла его в лесу и он об ветви исцарапал себе лицо. С тех пор я его больше не видел. Та же лошадь, как я потом узнал, вскоре после переправы, во время одной из схваток лубенских гусар с черкесами, опять понесла его и врезалась в отступавшую под натиском гусар черкесскую сотню; эта резвая и дурного нрава лошадь настолько и так быстро отделилась от своего эскадрона, что не было никакой возможности выручить любимого всеми корнета Роговцова, который, у всех на глазах, до того был изрублен черкесами, что по окончании дела нельзя было разыскать его останков. Уже совершенно стемнело, когда мы, въехав в Зимницу, без особенного труда нашли дом начальника дивизии. Оказалось, что у него собрались начальники частей, и мы, в ожидании возможности явиться, сели на скамейку возле крыльца. Мы страшно проголодались, так как съестного ничего с собой не взяли; а тут, как нарочно, генеральский денщик из свежего, еще теплого хлеба приготовляет бутерброды. Наконец стало невтерпеж, и я обратился с просьбой к денщику дать нам немного хлеба, но получил категорический ответ, что хлеб, мол, готовится для генерала, и шабаш! Долго еще нам пришлось сидеть на скамейке, нюхая запах свежего хлеба. На этот раз его высочество говорит мне:

— Есть хочется ужасно! Прошу вас, сходите еще раз к денщику и дайте ему за кусок хлеба несколько золотых.

Я опять отправился, рассчитывая верного слугу соблазнить золотом, но моя экспедиция снова не увенчалась успехом, и я получил, несмотря на предложенные червонцы, все тот же роковой ответ, что хлеб, мол, для генерала. После этой новой неудачи пришлось терпеливо ожидать времени представления генералу. Вот, наконец, на лестнице послышались голоса и явственное приказание генерала:

— Проси приезжих.

Мы вошли в комнату и выстроились по старшинству. Генерал, никому не подавая руки, каждого из нас осмотрел с ног до головы и сказал:

— Удивляюсь, зачем его высочество прислал вас ко мне; у меня и своих есть много, управимся и без вас. А впрочем, это — его воля, поэтому будьте при мне.

Генерал поклоном дал нам знак удалиться; мы вышли и опять сели на ту же злосчастную скамейку, а денщик все еще не кончил своей возни с бутербродами, и запах свежеиспеченного хлеба так и стоял в воздухе. Вдруг до нашего слуха долетел сигнальный рожок у турок. Мы подумали, что неприятель заметил приготовления к переправе; но потом оказалось, что это был обеденный сигнал. Вот послышался скрип колес. Это везли понтоны для спуска в рукав Дуная, откуда они должны были пройти в самую реку, взять на себя десант для переправы его на турецкую сторону. Вышел генерал, мы встали и пошли за ним. За генералом тронулись откуда-то вдруг появившиеся войска. Следовали сперва берегом рукава, потом спустились вниз, перешли устланный соломой мостик, еще прошли с версту по сухому иловатому острову и очутились на берегу Дуная. Все время следования соблюдалась полная тишина без всяких разговоров и приказания отдавались шепотом. Впрочем, каждый так хорошо знал свое дело, что и без приказаний, казалось, было бы можно обойтись. Противоположный берег Дуная нам казался черною линией. Ночь была лунная, но иногда набегавшие тучки заволакивали луну, и тогда становилось темно; когда же луна опять выплывала из-за тучек, становилось так светло, что с противоположного берега турецкие часовые, казалось, не могли не заметить стоящих на берегу наших батальонов. Чтобы убедиться, насколько наши батальоны могли быть заметны туркам, я хотел отойти на расстояние, приблизительно равное ширине Дуная, но не успел я сделать около ста шагов, как батальоны мне уже казались черными кустами, тем более что левый фланг действительно примыкал к кустам, где впоследствии был устроен перевязочный пункт. Погода стояла тихая, лишь к утру посвежело. Артиллерия заняла свои места: одна часть ее стала правее сборного пункта, а другая — много левее рощи, в которой был перевязочный пункт, приблизительно против Бардина[422].

На основании сведений, добытых во время прежних рекогносцировок, расположение турецких сил, как оно потом в действительности и оказалось, предполагалось следующее: над угловой и фронтальной батареями, возведенными каждая на четыре орудия, расположен был на горе у Систова лагерь трехтысячного турецкого отряда; вдоль берега реки стояли посты; у устья ручья Текир-Дере находилась занятая пехотной частью караулка и у Бардина, восточнее Систова, — семитысячный турецкий лагерь. Тихо, без всякого шума, подошли понтоны и левыми бортами причалили к берегу. Начальник дивизии перекрестился, сказал: «С Богом» и махнул рукой. Началась переправа. Все было заранее предусмотрено, обдумано и расписано, как по нотам: каждый без суеты пошел на свое место. Люди, снимая фуражки и крестясь, стали садиться на понтоны, головная часть десанта тихо отчалила. С понятной среди подобной обстановки тревогой ожидали мы, что каждое мгновение тайна нашего смелого предприятия будет открыта неприятелем; но наши опасения были напрасны: турки спали непробудно, и первый рейс выгрузился без выстрела. Люди штыками перекололи засевшую в караулку у Текир-Дере пехотную часть, разломали эту постройку и заняли ближайшую возвышенность. Тогда только турецкие часовые догадались открыть огонь по подходящим к берегу понтонам. Поднялась тревога. Наши понтоны обратно причаливали к берегу и с новыми частями десанта опять переправлялись через реку. Систовские батареи открыли огонь, но гранаты, высоко перелетая над нами, падали в позади находящуюся глубокую лужу, со дна которой, безвредно разрываясь, подымали высокие столбы воды.

В это время стало светать, поднялся свежий ветер, взволновавший поверхность реки. Семь понтонов быстрым течением были снесены ниже устья ручья Текир-Дере к вардинскому лагерю, откуда уже поспешал к берегу поднятый тревогой неприятель, и именно к этому месту сносило наши понтоны. Издали казалось, что гребцы совсем перестали работать и не стараются пристать к берегу, а на самом деле они выбивались из сил, чтобы высадиться у Текир-Дере. Быстрое течение несло их на верную гибель: лишь только понтон подплывал к скалистому берегу, занятому турецкими таборами, раздавался ружейный залп, и понтон шел ко дну реки. Пока подходил новый понтон, турки успевали зарядить ружья, и снова раздавались залпы. Таким образом один за другим погибли семь понтонов с двумя орудиями и лошадьми, а с ними целые десятки людей, и роковое место бесплодной гибели бесследно сглаживалось набегающими волнами Дуная. Только несколько человек успели спастись вплавь. Из них я потом видел артиллериста и матроса, который, получив много огнестрельных ран, был вынесен течением на необитаемый остров, где на третий или четвертый день нашли его наши моряки едва живого от потери крови и голода. Вскоре он умер в Зимницком госпитале. С этим героем-страдальцем связано воспоминание об одном из многих высокочеловечных поступков в Бозе почившего великого освободителя Болгарии. Всем участникам последней кампании навсегда незабвенны христолюбивые подвиги царя, когда он появлялся по возможности всюду, где только страдал наш богатырь-солдат, и благодатным взором, отечески протянутой рукой облегчал тяжкие страдания множества раненых. Узнав о безнадежном положении израненного моряка, его величество навестил его в больнице, утешил страдальца своей высокой монаршей милостью и собственной рукой возложил на него знак отличия военного ордена[423]. Насколько помнится, это был первый знак, пожалованный в минувшую войну.

Перестрелка на турецком берегу все усиливалась, но я не мог по направлению огня разобрать, где находились наши, а где — турки. Поэтому я обратился за разъяснением к генералу, который отвечал:

— Сам не знаю, но пора ехать туда.

На поданный понтон вошли генералы Драгомиров и Скобелев, начальник штаба Якубовский[424], капитаны: адъютант великого князя Ласковский[425] и Сухотин, штабс-капитан Котельников[426] и я. При этом генерал Драгомиров обратился к великому князю Николаю Николаевичу Младшему со следующими словами:

— Ваше высочество, поручаю вам дальнейшие наблюдения касательно посадки людей на понтоны и их отправления.

В эту минуту артиллерийский бой был в полном разгаре, наши снаряды осыпали Систовскую батарею, которая держалась стойко и непрерывно посылала к нам ответные чугунные гостинцы. От усиленного и меткого огня систовских батарей место посадки наших войск сделалось весьма опасным; ввиду этого во избежание возможности замешательства в частях, которые впервые попадали в сферу огня, назначение великого князя руководствовать столь важным в данную минуту делом быстрой и непрерывной посадки войск на понтоны было во всех отношениях целесообразно. Присутствие сына августейшего главнокомандующего на таком жарком пункте, как место переправы, сильно ободряло и успокаивало необстрелянных солдат. В этом назначении, между прочим, сказалась военная опытность М. И. Драгомирова, глубоко понимавшего всю великость совершающегося события, равно как и вверенных ему подчиненных. Как оказалось впоследствии, нервное напряжение на месте переправы было так велико, что один из более значительных начальников подвергся душевной болезни. По нашему понтону во время переезда через реку пущено было несколько безвредных пуль, и мы благополучно пристали к берегу, возвышавшемуся глинистым отвесом, на котором стояла уже разрушенная караулка. Как только мы вошли в ущелье ручья Текир-Дере, то сразу очутились в сфере жестокого ружейного огня. Раздавались потрясающие душу ожесточенные возгласы наших и турок, но трудно было что-нибудь видеть, потому что все ущелье покрыто было рощами, садами и виноградниками, равно как и постепенно возвышающиеся над ними сжимающие его горы. Выбежавший вперед генерал [М. Д.] Скобелев быстро ориентировался и, вернувшись, сказал генералу Драгомирову:

— Ну, Михаил Иванович, поздравляю тебя с победою!

— Ты почему знаешь, разве разберешь, что они кричат? — спросил генерал Драгомиров.

— Это ничего, что они кричат вздор; люди первый раз в бою и горячатся, — заметил генерал Скобелев, — но я узнал о победе по лицам солдат.

Тогда генерал Драгомиров отдал мне свое первое приказание.

— Вернитесь на берег, — обратился он ко мне, — соберите людей, которые успели высадиться, и прямо ведите ко мне; это будет наш первый резерв, пока не восстановится общий порядок.

И действительно, по мере того как подходили понтоны, люди небольшими кучками выскакивали на берег, бежали вперед на выручку своим и, натыкаясь в кустах и виноградниках на турок, стремительно бросались в рукопашный бой. Бой шел хорошо, но разрозненно; поэтому генерал хотел иметь в своем исключительном распоряжении хотя незначительную, но нераздробленную часть, вокруг которой мог бы сосредоточиться общий резерв. Во всю прыть побежал я к берегу реки, где застал уже высадившуюся часть, около полуроты, при фельдфебеле, но без офицера. Мое приказание выстроиться было неохотно принято людьми, и они исполнили его довольно медленно. Но при подобной обстановке каждая минута имела громадное значение. Подражая складу речи начальника дивизии, я поспешил объяснить людям всю великую важность полученного от него приказания. Это подействовало: фельдфебель, не дожидаясь прибытия своего офицера, скомандовал:

— Направо, ряды вздвой, шагом марш!

Полурота сделала построение, но все-таки как-то недоверчиво. Я стал на правом фланге, и мы двинулись. Как только втянулись мы в ущелье ручья Текир-Дере, правофланговый, шедший рядом со мной, был ранен, и, чтобы это обстоятельство не произвело дурного впечатления на людей, я скомандовал: «Бегом марш!» Но, пробежав не более 20 шагов, я оглянулся и, к великому огорчению своему, увидел, что люди продолжают идти шагом. От волнения и страшной физической усталости я готов был в изнеможении повалиться на землю. К счастью, наткнулся я на санитаров, несших тяжело раненного. Они объяснили мне, где находится начальник дивизии; следовало идти прямо по ущелью, повернуть влево по углубленной дороге и подняться на гору. Услышав, где находится генерал, мои люди словно преобразились, фельдфебель стал подсчитывать ногу; я просто не узнавал людей, едва поспевая за ними моим усталым и непривычным шагом. По указанию санитаров, я скоро отыскал генералов Драгомирова и Скобелева и всех сопровождающих лиц. Генерал приказал мне перебраться через крутой овраг и рассыпать цепь от края оврага до стоящего на бугре дерева. Овраг представлял из себя почти отвесные откосы. Мы спустились с великим трудом и стали подыматься, цепляясь руками за корни и ветви кустарников.

Выбравшись из оврага, я рассыпал цепь, или, вернее сказать, отдал об этом приказание фельдфебелю, дело же делалось само собой: люди легли и открыли огонь по туркам, которые находились от нас в каких-нибудь 200 или 300 шагах. Я тоже лег и затеял разговор с рядом лежащим унтер-офицером. На вопрос мой, почему люди меня неохотно слушали, когда я прибежал за ними к берегу, он отвечал, что они никогда еще такой формы, как моя гусарская, не видали и приняли было меня за англичанина; поэтому не хотели за мной следовать. Вдруг услышал я сигнал, напоминающий «отступление»; он неприятно удивил меня, но объяснение унтер-офицера меня успокоило. Оказалось, что начальник дивизии заранее объявил вверенным ему частям, что отступления не будет, и если услышат подобный сигнал, то он будет подан или каким-нибудь изменником, или неприятелем, чтобы нас сбить с толку; но так как у нас изменников быть не может, добавил мой сосед, то это, должно быть, забавляется неприятель. Вскоре подошел ротный командир с субалтернами[427] и с остальной частью роты. Я сдал ему командование цепью и, перебравшись опять через крутой овраг, явился к генералу, который стоял на прежнем месте и выравнивал постепенно прибывавших на позицию отдельными кучками людей, по мере того как причаливали понтоны. Сплошной линии не было: наши мелкие отрядцы с переменным счастием дрались с турками, и пока только приведенная мною полурота образовала собою центр позиции, которую еще до моего прибытия выбрал капитан Генерального штаба Мальцев[428]. Генерал то и дело посылал нас вперед то остановить слишком зарвавшуюся кучку людей, то двинуть вперед почему-либо отставшую. Таким образом восстановился относительный порядок по линии нашего наступления. В это время турки значительно усилили свою цепь подоспевшим резервом. Неприятель находился от нас в 300 шагах, и нас разделяла только пологая балка. Тут генерал Скобелев обратился к начальнику дивизии со следующими словами:

— Михаил Иванович, я хорошо знаю этих азиатов — лишь только начнем отступать, они сейчас вообразят, что нас победили, поэтому давай соберем сюда за кусты ближайшую часть цепи, а остальным прикажи произвести фальшивое отступление вон до тех кустов, что в ста шагах позади нас, и, когда турки бросятся за отступающими, мы ударим им во фланг.

Генерал Драгомиров согласился с предложением генерала Скобелева и послал меня по цепи с приказанием отступать до условленного места, а генерала Скобелева — собирать людей для засады. Между тем турки перешли в наступление, и их красные фески уже показались на склоне балки, как вдруг на левом фланге грянуло «ура» — такое «ура», по которому каждый, бывавший в бою, безошибочно заключит, что дело уже окончено в нашу пользу. Это грозное «ура» мощно и быстро разливалось по всей цепи и, наконец, дошло до нас, и мы вместо отступления дружно и неудержимо рванулись вперед на врага, с таким же потрясающим всесокрушающим «ура». Наступавшие было турки быстро повернули назад: сначала их фески были нам видны на противоположном склоне балки, но затем они быстро скрылись в чаще кустарников, так что было бесполезно преследовать их огнем. После этого генерал опять послал меня назад к мельнице, чтобы останавливать там людей, прибывающих на понтонах; в то же время отдано было приказание остановить преследование неприятеля, вернуться на старую позицию и окопаться. Мельница, к которой я был послан, находилась на ручье Текир-Дере, недалеко от его впадения в Дунай. Здесь произошла одна из схваток; с обеих сторон были убитые, но наших, как атакующих, оказалось несколько больше. Когда мне пришлось вновь проходить мимо мельницы, казаки предупредили меня, что оттуда стреляют. «Если стреляют, — заметил я мимоходом казакам, — то подожгите мельницу». И действительно, оттуда в меня стреляли. На обратном пути к берегу я уже нашел всю мельницу охваченною огнем; в пламени погибли засевшие в ней турки, которые стреляли по одиночным людям.

Главный бой на нашем левом фланге увенчался блестящим успехом. Генералы Драгомиров и Скобелев и все сопровождавшие начальника дивизии лица собрались недалеко от мельницы. Тот самый генеральский денщик, который накануне переправы отказал нам в куске хлеба, появился теперь с огромной деревянной флягой с румынским вином и со вчерашними бутербродами.

Михаил Иванович пригласил нас разделить с ним закуску и сказал нам:

— Беру обратно слова, сказанные мною вчера. Я во многом обязан вашей помощи; многое зависело от своевременной и толковой передачи приказаний; одним словом, вы были моими помощниками. Так и доложу главнокомандующему, а теперь позвольте каждого из вас обнять. В лице вас обнимаю и сердечно благодарю всех отсутствующих прочих участников славного дела.

Наскоро закусив, мы отправились на наш правый фланг против Систова. Тут бой был непродолжителен, так как Систовский турецкий отряд был наполовину меньше Вардинскаго отряда, с которым мы имели упорное дело на нашем левом фланге. Турки, боясь быть отрезанными, оставили свою Систовскую позицию, лишь только 4-я стрелковая бригада[429] заняла командующие над деревней Царевич высоты. Жители встречали наши войска с неописанным восторгом. Каждый наперерыв старался залучить к себе гостя, накормить его и уложить спать. Солдатам в изобилии давали вино, табак, водку. Женщины бросали под ноги цветы, целовали руки и стремена всадников. Со всех сторон раздавались радостные приветствия: «Добро дошел, братушка!» Все лавки в городе были заперты. На болгарских домах и лавках белели изображенные мелом кресты. Турецкие дома и лавки были разграблены. После долгих поисков мне наконец удалось разыскать квартиру начальника дивизии, который уже успел пообедать и занимался делами. Мне отвели комнату и тоже накормили. Моя усталость была так велика, что я повалился на голую скамью и заснул мертвецки. Слишком много во время дела пришлось ходить пешком и пережить новых сильных ощущений. На следующий день начальники частей собрались к тому месту, где на берегу Дуная стояла турецкая караулка, до того разрушенная, что почти ее следов не осталось. Вскоре подошла к берегу паровая лодка, и из нее вышел, весь сияя радостью, наш главнокомандующий. Его императорское высочество обнял и благодарил корпусного командира и начальника дивизии и послал своего сына с докладом к государю. Вместе с великим князем Николаем Николаевичем Младшим отправились капитаны Ласковский, Сухотин и я. Его величеству благоугодно было нас принять и выслушать доклад великого князя, после чего, осчастливив нас милостивыми выражениями благодарности, государь приказал нам ехать обратно. Переправившись обратно через Дунай, я узнал, что начальник дивизии в Систове, и поехал туда же. Дорога, окопанная с обеих сторон канавами и обсаженная деревьями, шла ложбиною, среди фруктовых садов. До Систова было около трех верст.

Рано утром мы были разбужены страшной канонадой. Начальнику дивизии и состоящим при нем ординарцам подали коней, и мы поскакали на пушечные выстрелы, которые гремели в том месте, где накануне происходила переправа. Нам представилась следующая картина: стоявшая в одну линию на командующей возвышенности батарея князя Мещерского[430] осыпала гранатами турецкий броненосец и пароход, которые смело направлялись к месту нашей переправы. Гранаты падали вокруг намеченной цели, но не попадали в нее, поэтому начальник дивизии приказал прекратить огонь. Когда же неприятельские суда стали подходить к острову, намереваясь обогнуть его, чтобы подойти к месту переправы, до которого оставалось не более 1¹/₂ версты, из-за противоположной стороны острова вдруг появились наши дежурные миноноски. Издали они казались тремя дикими утками, так они были малы в сравнении с турецким броненосцем. Их появление произвело неожиданный чрезвычайный эффект: мгновенно оба неприятельские судна, повернувшись к ним бортами, дали по залпу и стремительно стали уходить обратно вниз по течению, к Рущуку. На возвратном пути к Систову я получил приказание немедленно явиться в Зимницу к главнокомандующему. Отдав лошадь казаку, я переправился на другой берег. У палатки главнокомандующего полковник Скалон[431] предупредил меня, что его высочество генерала Скобелева, полковника Левицкого[432] и меня примет в 2 часа дня. В назначенный час мы явились. Великий князь, вручив каждому из нас по конверту, приказал нам немедленно отправиться в Систово к генералу Радецкому, где и состоять в его распоряжении.

— А ты, — обратился главнокомандующий к М. Д. Скобелеву, — оставайся здесь, я тебе лично дам поручение.

Около 6 часов вечера Левицкий и я были уже у генерала Радецкого, который, прочитав врученные ему конверты, сказал как бы про себя: «Как я пошлю, когда казаков у меня нет?» И, обратившись к нам, генерал присовокупил:

— Идите домой и завтра в 4 часа утра будьте у меня.

Мы с Левицким переночевали в первом попавшемся болгарском доме и рано утром явились к генералу Радецкому, где уже застали генералов: Драгомирова, начальника штаба корпуса Дмитровского[433] и Скобелева. Все сидели вокруг стола, на котором лежала карта. Сначала никто нашего прихода не заметил. О чем именно происходило раньше совещание — не знаю, но из слов Скобелева можно было заключить, что он, по-видимому, доказывал какую-то невозможность. Вошедший казак доложил, что его высочество едет на наш берег. Поднялась суета; о нашем присутствии в комнате точно забыли; поэтому мы сели на коней и поехали к переправе встречать главнокомандующего, пожелавшего осмотреть позиции. Мы выстроились против того места, где должна была пристать лодка. Его высочеству подали коня. Увидев меня, главнокомандующий отчасти сердитым голосом спросил меня:

— А ты зачем здесь?

Я отвечал, что еще со вчерашнего дня командирован его высочеством в распоряжение генерала Радецкого.

— Ах да! — видимо, как бы вспомнил главнокомандующий и, потребовав к себе генерала Радецкого, поехал с ним по направлению к Систову.

Главнокомандующий, очевидно, был чем-то недоволен, но о чем шел разговор, мы не слышали, так как свита следовала в 20 шагах позади; лишь заметно было, что Феодор Феодорович находился в некотором смущении. Его высочество, быстро обернувшись, потребовал к себе дежурного ординарца, лейб-гвардии Уланского полка поручика графа Штакельберга[434], которому изволил дать следующее приказание:

— Возьми двух казаков и поезжай по направлению к Никополю до встречи с неприятелем, обо всем последующем мне доложи.

Поручик Штакельберг во время этой рекогносцировки наткнулся в лесу на неприятельский пост; черкесы во избежание рукопашной схватки ускакали, одного из них казак положил из берданки, снятое же с него оружие было представлено главнокомандующему. После объезда некоторых позиций мы прибыли на позицию, занятую 4-ю стрелковой бригадой. Увидев здесь генерала Скобелева, его высочество строго обратился к нему:

— Ты зачем здесь?

Генерал Радецкий хотел было отвечать: «Генерал Скобелев…» Но великий князь продолжал:

— Разве я тебя посылал к генералу Радецкому, и разве я тебе лично не приказал ехать к Рущуку? Отправляйся сейчас в Зимницу, отдай свою саблю полковнику Скалону и сиди в моей палатке до моего возвращения.

Взяв под козырек и повернувшись налево кругом, будущий герой Плевны, Ловчи и Шейнова отправился под арест. Генерал Драгомиров начал просить за Скобелева:

— Ваше высочество, простите его хоть ради тех заслуг, которые он оказал на переправе.

Но великий князь оставался и тогда непреклонен, когда генерал Скобелев Старший, отец Михаила Дмитриевича, стал тоже просить:

— Ваше высочество, простите моего Мишку: он уже и так достаточно наказан.

— Эх ты, старый, — отвечал Скобелеву главнокомандующий, — своего Мишку не знаешь, а еще отец! Я твоего Мишку не меньше тебя люблю, но сам посмотри, каков он: на переправу его никто не посылал, он произвольно оставил свой пост и в бой удрал, где, по-видимому, не боялся пуль, а теперь, когда я его послал на рекогносцировку, он не поехал почему-то, вдруг, видишь ли, страшно стало ехать без конвоя. А что он посидит у меня часа три или четыре в палатке — еще невелика беда. Зато знаю вперед, что если я что поручу ему, то он стену лбом расшибет, чтобы исполнить мое приказание. Только этого мне и нужно.

После таких доводов никто уже больше не просил за Скобелева, а последующие события и обстоятельства доказали, как верно и глубоко главнокомандующий понимал нашего славного Скобелева и как умел пользоваться его блистательными дарованиями для пользы и славы России. Впоследствии мне стало известно, что в полученных нами в палатке его высочества конвертах заключалось приказание генералу Радецкому послать на рекогносцировку полковника Николая Левицкого на Горный Студень, а меня к Никополю; что же касается генерала Скобелева, то он лично от главнокомадующего получил приказание ехать к Рущуку. Но так как все это своевременно не было исполнено, то генералу Радецкому сделано замечание, а Скобелева посадили под арест.

Мне приказано было присоединиться к главной квартире, вскоре долженствовавшей переправиться через Дунай, и ночевать в деревне Царевич в трех верстах от переправы. Стоянка в этой деревне нам памятна страшной жарой, какой еще не бывало.

К вечеру мы были обрадованы известием о новом успехе нашего оружия: генерал Гурко занял с бою город Тырново, древнюю столицу Болгарского царства. Переночевав в Царевиче, главная квартира двинулась к Тырнову. Дорога пролегала по обширной волнообразной местности, усеянной курганами; кое-где издали белели деревушки, которые еще более делали похожей эту местность на наши южные губернии — Полтавскую или Херсонскую. Только на третий день мы добрались до Тырнова, в семи верстах от которого дорога втягивается в огромное ущелье, покрытое садами и виноградниками. На половине пути по ущелью, по обеим сторонам дороги, под отвесными скалами приютились старинные монастыри, точно ласточкины гнезда, прилепившиеся к стенам дикого, обнаженного утеса. Туда под древние своды православных храмов и в тихие, убогие кельи уходили от бурь земных и житейской невзгоды смиренные подвижники истой веры Христовой. И вот теперь среди этих мирных убежищ молитвы и труда пронесся раскатистый гул от пушечного грома, возвестившего о конце пятивекового рабства единоверной и единокровной Болгарии. Въезд его императорского высочества в Тырново был настоящим всенародным великим торжеством. Восторги ликования жителей были беспредельны. Все спешили в праздничных одеждах, шумными толпами, навстречу августейшему главнокомандующему; все спешили посмотреть хоть издали и благословить того, кому вверены были доблестные войска великого царя-освободителя. Пройдя город, главная квартира остановилась на крутой возвышенности среди садов и виноградников. Отсюда открывался великолепный вид на весь город, который в некоторых местах, будучи сжат отвесными скалами, как будто сторонился своими маленькими, наподобие птичьих гнезд, домиками от угрожающих глубоких обрывов и, прижимаясь теснее к этим громадным скалам, всползал все выше и выше на их утесистые кручи. Против нас возвышалась гора; огибая подошву этой горы, к югу шла дорога на Дреново, Габрово и Шипку.

Между тем отряд генерала Гурко продолжал двигаться вперед через Хаинкиойский перевал, преодолевая трудные естественные препятствия с помощью коннопионеров[435], набранных и сформированных из чинов передового отряда. Цель движения генерала Гурко заключалась в том, чтобы, пройдя долиной Тунджи или Роз[436] на Казанлык и деревню Шипку, с юга атаковать Шипкинский перевал, занятый семитысячным турецким отрядом. Атака назначена была на 5 июля, и в помощь передовому отряду, для единовременной атаки Шипкинского перевала с северной стороны, были посланы семь рот Орловского полка[437], под командой генерала Дерожинского[438], который, кроме того, должен был присоединить к своей колонне 30-й Донской казачий полк, расположенный в Габрове и наблюдающий оттуда за балканскими проходами. Его императорскому высочеству благоугодно было осчастливить меня новой командировкой: с великим князем Николаем Николаевичем Младшим я был назначен в распоряжение генерала Дерожинского.

После недолгих сборов великий князь, адъютант великого князя главнокомандующего капитан Ласковский, ординарец корнет Янов и я отправились в Габрово. Этот город находится в 50 верстах от Тырнова. На половине пути, в маленьком городке Дреново, мы сделали большой привал, кормили коней и к вечеру прибыли в Габрово, где остановились на обширной поляне, не доезжая до города, рядом с биваком 30[-го] Донского казачьего полка. Сюда же подходили роты Орловского полка. Поместились мы в палатках. Здесь я считаю долгом вспомнить о превосходной рекогносцировке, произведенной разъездами вышеупомянутого казачьего полка, командиром которого был полковник Орлов[439]. Молодцы донцы так лихо произвели свою разведку и так образно и толково сообщили начальству добытые ими сведения, что шипкинские турецкие позиции во всех их характерных топографических подробностях представились отчетливо, как на ладони. Таковы природные неоцененные достоинства наших казаков. После филиппопольского поражения[440] армии Сулеймана-паши этот полк под командою полковника Грекова[441] захватил 40 неприятельских орудий. Утром следующего дня к генералу Дерожинскому болгары привели нескольких турок, которые были пойманы и уличены в совершении разных варварских, зверских преступлений. Их расстреляли. Я не был при исполнении смертной казни, но мне рассказывали очевидцы, что эти изуверы так спокойно и просто подходили к роковому столбу у вырытой могилы, как будто бы делали самое обыкновенное дело. Через день приехал начальник дивизии, князь Святополк-Мирский, и принял общее начальство после донесения генерала Дерожинского о том, что он считает недостаточными силы, находившиеся в его распоряжении, для поставленной ему цели.

5 июля, в день, назначенный для атаки Шипкинского перевала, наш отряд ранним утром прошел через Габрово и втянулся в ущелье, пройдя которым около 4 верст, круто повернул влево и стал подыматься в гору. Дорога, по которой он следовал, только по названию считалась дорогой, до такой степени пересекали ее вдоль и поперек рытвины и уступы от одного до двух аршин глубины и вышины. Двигаться по ней какому бы то ни было обозу было немыслимо, и когда впоследствии потребовалось препроводить орудия, то их перетаскивали на руках. Во время подъема к вершине перевала от страшной жары было много случаев солнечного удара. Наконец, после невероятных усилий голова колонны и начальство взобрались на верхнюю площадку, где и остановились, чтобы дать время подтянуться отставшим. Это место уже находилось в виду турецкого редута, который предполагалось атаковать; поэтому одна рота рассыпалась по гребню занятой нами площадки. Мы начали в бинокли рассматривать неприятельское укрепление, к которому, должно быть, по тревоге сбегались его защитники для встречи столь неожиданно появившихся гостей. Часть турецкого отряда уже двигалась по направлению к занятой нами высоте, против которой по другую сторону глубокого ущелья подымалась возвышенность со склонами, поросшими молодым дубняком. И вдруг с этой возвышенности грянул по нашей колонне залп, который тем более был неожиданным, что до того мгновения на ней ничего не было заметно, и только впоследствии мы убедились, что она была укреплена двумя ярусами прекрасно замаскированных стрелковых окопов. Дорога вдоль гребня занятой нами позиции поворачивала вправо и, огибая по спуску высоту, шла прямо к редуту. Залегшая рота открыла огонь. Около 4 часов дня наша правая обходная колонна взошла на соседнюю командующую возвышенность, под названием «Зеленое древо», и открыла огонь из орудий; но снаряды не долетали по назначению, и, таким образом, она не могла принести ожидаемой пользы.

О нашей левой колонне, которая, как и правая, тоже состояла из двух рот, пока еще ничего не было известно. Перестрелка все продолжалась; но так как выяснилось, что турки оказались гораздо сильнее нашего отряда, то и решено было, по инициативе и под руководством адъютанта его высочества лейб-гвардии Саперного батальона капитана Ласковского, построить батарею и окопы для пехоты, а ночью занять их. Немедленно приступили к работе, и к закату солнца отряд, занимавший позицию, стоял уже в окопах. Вечером получено было известие из левой колонны, что она по вине проводника болгарина — умышленной или нечаянной — вышла лесом прямо в средину турецкого лагеря и вынуждена была отступить с громадным уроном. Эта чувствительная потеря совершенно изменила предположенный план действий: начальник дивизии отдал приказание оставить занятую позицию и спуститься с гор к подошве на габровскую дорогу. После вторично полученного приказания колонна отступила обратно, к подошве северного склона занятой нами возвышенности. 6 июля собирались люди потерпевшей левой колонны.

В вечерних сумерках я и Ласковский заметили орудийный огонь на горе Св. Николая, о чем немедленно и донесли князю Святополк-Мирскому; гула выстрелов не было слышно, и мы только видели, как беспрестанно вырывались из жерла пушек вспыхивавшие красным пламенем и мгновенно потухавшие столбы огненного дыма. Очевидно, производилась атака отрядом генерала Гурко, и, вероятно, дело уже подходило к концу. Об оказании поддержки нечего было и думать, помимо темной ночи, и расстояние до шипкинских турецких позиций было слишком велико, чтобы поспеть вовремя. От Габрова до места расположения нашего центрального отряда, оставшегося после неудачного наступления 5 июля, у перевала было около 8 верст; по своей же собственной инициативе эти две роты двинуться на турок не могли, так как, вследствие топографических особенностей местности, они не могли заметить те огни пушечных выстрелов, которые нам были так хорошо видны из Габрова. Когда окончательно выяснилось, что наш отряд не может поспеть на помощь отряду генерала Гурко, великому князю, Ласковскому, Янову и мне подали коней, и мы поскакали к Шипке, питая обманчивую надежду хотя самим лично принять участие в деле. Но совершенная темнота и уже более не вспыхивавшие огни выстрелов, что было несомненным доказательством прекращения боя, понемногу заставили нас образумиться, и мы повернули коней обратно к Габрову. Вышло, что начальник дивизии был опытнее нас и не хотел напрасно тревожить людей; мы же, зарвавшись далее, легко могли бы сделаться бесцельной жертвой нашего юношески пылкого воинственного задора. Поздно вечером прибыл в Габрово генерал Скобелев 2-й вместе с Минским полком 14-й дивизии[442] и принял начальствование над нашим отрядом, и мы таким образом оказались в его распоряжении.

На следующий день вновь назначалась атака Шипки с северной стороны; но на этот раз Михаил Дмитриевич решил атаковать турок прямо в лоб всеми силами. 7 июля, на рассвете, мы тронулись с габровского бивака к перевалу, где у самого подъема к остававшимся в этом пункте двум ротам присоединились остатки левой и вся правая колонна. Генерал Скобелев вызвал из фронта всех офицеров, познакомился с ними и обратился к ним со следующею речью:

«Его императорскому высочеству главнокомандующему угодно было в первый раз сделать мне честь, доверив командование отдельною частью, для совершения столь серьезного дела, как взятие с боя перевала. А потому вы можете себе представить, как я полезу на эту Шипку! Я буду ее атаковать до последнего человека и даю вам честное слово, если я случайно только один останусь жив, то все-таки буду атаковывать ее».

После этой краткой, но внушительной речи Михаил Дмитриевич, обратившись к нам лично, сказал: «Относительно вас я не получил никакого приказания от главнокомандующего, а потому делайте, как хотите». Мы, конечно, с живейшей радостью решили участвовать в предстоящем деле. Сев на коня, Скобелев стал пропускать мимо себя роты; мы же, хорошо зная дорогу, поехали вперед, весело разговаривая об испытанных тревогах 5 июля и о предстоящей атаке Шипки отрядами генералов Гурко и Скобелева.

Путь к перевалу был уж несколько разработан, погода стояла серенькая, не жаркая, поэтому мы скоро добрались до места, где 5 июля происходило дело. Мы слезли с коней и, поджидая пехоту, стали опять рассматривать в бинокли неприятельские позиции. Каждую минуту мы ожидали залпов с противоположной высоты, которыми нас столь неожиданно приветствовали во время первого дела; но залпов не последовало, даже когда роты уже взобрались на верхнюю площадку перевала. Мы двинулись дальше, рассчитывая, что, вероятно, турки окажут нам первое сопротивление из редута; за нами двинулись роты. С генералом Скобелевым приехал в роли корреспондента доброволец С. В. Верещагин[443], брат знаменитого художника-баталиста[444]. Он тотчас же с перевала отправился пешком с солдатиком Орловского полка к турецкому редуту и опередил нас и всю колонну шагов на восемьсот. Мы, конечно, обратили на это внимание, а Скобелев заметил: «Посмотрите, господа, Верещагин с своим портфелем и одним орловцем хочет взять редут!» Когда мы, подвигаясь вперед, казалось, вошли уже в сферу ружейного огня, Верещагин уже подходил к редуту; но выстрелов все-таки не последовало. Каково же было наше удивление, когда Верещагин, поравнявшись с редутом, вошел в него, снял шапку и закричал «Ура!»

Оказалось, что турки ушли из редута, бросив в нем два орудия. Мы опять остановились, чтобы дать время подоспеть отставшим. Решено было, что турки, ослабленные боем, вероятно, сосредоточились на горе Св. Николая, чтобы упорно защищать ее как ключ всей шипкинской позиции. Роты подтянулись, мы пошли дальше. На пути предстояло занять еще редут, круглую батарею и расположенный за нею лагерь. Подходя к редуту, мы замечали среди белевших палаток лагеря движение одиночных людей. На этот раз Верещагин ехал вместе с нами верхом. Мы все ожидали залпов из редута и батареи, но и из этих укреплений турки тоже бежали, оставив на месте все орудия; кроме того, под круглой батареей мы нашли пороховой погреб с боевыми патронами и запасом пороха. Оставалось занять еще лагерь и казарменную постройку. И тот и другая не были укреплены с северной стороны, но с южной — их защищала батарея. Из лагеря вышли к нам на встречу несколько турок. Они были без оружия и знаками стали нам объяснять, что турки бежали. Понятно, до какой степени мы обрадовались столь неожиданному и легкому успеху, и дружное «ура!» всего отряда пронеслось по занятым без боя позициям и огласило шипкинские высоты. Турки бросили укрепления и лагерь незадолго до нашего прихода. О поспешности их отступления, или, вернее сказать, беспорядочного бегства, свидетельствовали неприбранные офицерские кровати и брошенные на произвол судьбы вся артиллерия и раненые. Раненых сейчас же поместили в казарме, и доктора начали свою работу. В лагере нижние чины нашли много турецких ассигнаций, называемых кайме, они рвали их и пускали по ветру. Отыскали десятка два яиц. Эта находка в данную минуту была драгоценнее всяких турецких кредитных билетов. Найденные яйца тотчас же сварил Верещагин и поделился с нами этим изысканным лакомством.

С вершины горы Св. Николая мы любовались чудесным видом на Долину роз, всю усеянную плантациями этих прекрасных благоуханных цветов, из которых жители долины добывали драгоценное розовое масло. Вдали виден был Казанлык, а прямо внизу, у подошвы горы, приютилась деревня Шипка, близ которой расположился биваком отряд генерала Гурко. Величавая красота природы вполне согласовалась с нашим радостным истинно праздничным настроением, но оно вскоре было нарушено картиной неслыханного зверства. На тех местах, где атаковали стрелки отряда генерала Гурко и где наша левая колонна, наткнувшись 5 июля на превосходные силы противника, должна была отступить после кровопролитного боя, мы нашли обезображенные трупы наших злополучных боевых товарищей. Почти у всех турки обрубили руки или пальцы; на груди и животе многих живьем замученных страдальцев турецкие изуверы вырезывали подобие креста и сдирали кожу. Отрезанные головы принявших мученическую смерть за великое дело освобождения были в стороне сложены в потрясающую душу пирамиду. Среди этой разлагающейся массы кощунственно брошенных останков я узнал голову командира пластунов капитана Баштанного, с которым я был в бою 15 июня, при занятии Систовских высот, во время переправы. Невыносимо тяжело и грустно было смотреть на подобные злодеяния варварства и мусульманского фанатизма, рядом с которыми еще возвышеннее и прекраснее казались исполненные глубокого человеческого чувства и христианского смирения поступки нашего чудо-богатыря солдата по отношению к своему побежденному врагу.

Некоторое время спустя после занятия нашим отрядом горы Св. Николая мы заметили несколько человек, пробиравшихся по тропинке с южной стороны горы. Они шли медленно, крадучись, часто останавливаясь и подозрительно разглядывая. Это были наши из отряда генерала Гурко. Мы им стали подавать голос и махали платками, но они продолжали соблюдать прежнюю осторожность. Зато нужно было посмотреть, какова была их беспредельная радость, когда мы послали к ним навстречу одного из своих солдатиков. И было чему обрадоваться: эти герои, ничего не зная о прибыли нашего отряда и, следовательно, ежеминутно рискуя попасть в руки турок, шли подбирать своих раненых товарищей из стрелков отряда генерала Гурко, которые на самом деле так же точно уже были зверски замучены и обезображены, как и раненые нашей левой колонны. Наткнись эти великодушные храбрецы на турок, их, наверное, постигла бы та же страшная участь, и на верхушке сложенной руками извергов пирамиды появилось бы несколько новых отрезанных голов.

Под руководством адъютанта великого князя капитана Ласковского я и один офицер Орловского полка, фамилию которого, к сожалению, не помню (это был очень дельный и полезный офицер в нашем отряде), отправились осматривать местность с той целью, чтобы на случай внезапного наступления турок приспособить занятые нами укрепления для нашей обороны, возвести, буде понадобятся, новые прикрытия, сделать засеки и волчьи ямы, одним словом, увеличить средства защиты перевала. Я ночевал в турецкой казарменной постройке. На Шипкинских высотах стояла такая холодная ночь, что я, будучи совершенно налегке, в одной только венгерке без плаща, до того продрог, что даже покрылся вытащенной из какого-то хлама грязной рогожей и был наказан за это. Ночью на меня во множестве напали известного рода военно-походные насекомые; но зато мне было теплее, и я заснул как убитый.

7 июля генералы Гурко и Святополк-Мирский вместе объезжали позиции, причем первый обратил внимание английского корреспондента на обезображенные трупы наших убитых и раненых. Корреспондент обещал о совершенных зверствах сообщить через свою газету Англии, этой высококультурной союзнице Турции. Когда всё понемногу успокоилось после боевых тревог предшествующих дней и Орловские роты дружно принялись укреплять гору Св. Николая и прочие важнейшие пункты занятых позиций, вдруг распространился слух, что неприятель из Карлова и Калофера собирается атаковать Шипку. Генерал Скобелев поспешил сделать соответственные распоряжения о занятии траншей. В случае слишком значительного перевеса турецких сил решено было с непрерывным боем отступать от одного укрепления к другому, окончательно сосредоточиться у круглой батареи с пороховым погребом и на этой позиции защищаться до последнего солдата. «Если же и тут последует неудача, — сказал Скобелев, — я сам лично взорву пороховой погреб». Но слухи не оправдались, турки не наступали; по крайней мере, нас никто не беспокоил, хотя болгары продолжали положительно утверждать, что неприятель был где-то довольно близко, но не посмел нас атаковать и ушел обратно в Калофер и Карлово.

Вскоре мне пришлось расстаться с Шипкой, и, признаюсь, это было бы для меня далеко не легким делом, если бы я не имел счастия состоять ординарцем августейшего главнокомандующего. Получив конверт от князя Святополк-Мирского, я отправился в главную квартиру, в Тырново. Через несколько дней стали приводить в Тырново пленных, взятых на Шипке. Оказалось, что турецкие войска, выдержав две атаки наших отрядов, не решились далее вести бой на двух фронтах. Турки для выигрыша времени послали к генералу Гурко предложение о сдаче, сами же, бросив свою артиллерию, вразброд, небольшими партиями ушли в горы. Из них многие, мучимые голодом, добровольно приходили к нашим и просились в плен; других приводили болгары и даже болгарки, которые таким образом, отправляясь в лес за грибами, находили вместо грибов бывших защитников Шипки. Один из добровольно явившихся турок был добрый семидесятилетний старик. На вопрос его высочества главнокомандующего, зачем он предпочел очутиться в плену, старик отвечал, что еще в 1828 г. он был у нас в плену[445]. Тогда его послали в Харьков, где ему жилось отлично. Во время Крымской кампании[446] он опять попался в плен, и его отправили в Киев, где ему жилось еще лучше; поэтому теперь он почел нужным добровольно явиться и просить, чтобы его опять отправили в Киев, который ему очень полюбился. На следующий день, в послеобеденное время, опять привели партию пленных; из них больше всего обратили на себя внимание молодой красавец поручик, мулла и старик майор, тоже лет около семидесяти, если не больше. После опроса красавец поручик заявил, что он знает главнокомандующего.

— Почему ты меня знаешь? — спросил поручика его высочество.

— Когда ваше высочество во время путешествия своего на восток были в гостях у нашего султана, — отвечал поручик, — я был во дворце в почетном карауле; но тогда я вашего лица не видел, так как нам запрещено смотреть на таких высоких особ.

Старичок майор от усталости едва держался на ногах и попросил позволения сесть. Его высочество милостиво дозволил и спросил, не желает ли он поесть. Получив утвердительный ответ, его высочество поручил генералу Галлу[447] сделать распоряжение о том, чтобы накормить пленных. Генерал Галл повел их в столовую палатку, где им подали разных закусок и вина. Мулла и поручик с жадностью принялись за еду, а старичок майор, схватив бутылку красного вина, стал усердно потягивать прямо из горлышка и, разумеется, скоро охмелел. Поставив бутылку у своих ног, он увлекся рассказами про войну. Один из моих товарищей, поручик Дерфельден (Христофор)[448], незаметно убрал бутылку. И велико же было горе старичка майора, когда он заметил похищение своей драгоценности. Он обвел глазами всех присутствующих и прямо указал на Дерфельдена. Старичок становился все забавнее.

— Ты — вор! — обратился он к похитителю. — Ты украл у меня бутылку, которую мне пожаловал мой теперешний властелин. Нехорошо! Если хочешь выпить, пойди к нему и попроси: он добр и прикажет дать тебе вина.

Но хмель брал свое, и старик опять увлекся своими рассказами, пока не увидал своей бутылки на прежнем месте. Тут он вне себя от большой радости схватил ее обеими руками и тянул из нее до самого донышка. Потом, отыскав совершенно помутившимися глазами Дерфельдена, он передал ему бутылку и назидательно сказал: «Вот тебе в благодарность за то, что ты послушался своей совести и отдал мне мою бутылку». Дерфельден насилу отделался от пьяного старичка и его бутылки. В моей памяти хорошо сохранились эти подробности забавных приключений с тырновскими пленными, и я не без умысла теперь вспомнил о них. Они убедительно свидетельствуют, насколько добросердечен русский человек даже по отношению к своим врагам. В этом случае, как всегда во множестве других, его высочество вмещал в своей высокой и светлой душе лучшие коренные наклонности и побуждения русского народа и нашего православного доблестного воинства.

На позициях ли или в главной квартире к пленным туркам относились с одинаковым великодушием; и даже возмутительнейшие зверства, совершенные турками на Шипке и под Телишем[449], не в состоянии были заставить нашего воина позабыть русскую пословицу, что «лежачего не бьют». Глубокий смысл этой пословицы помогает нам после кровопролитных битв продолжать дело мирного нравственного завоевания. Но возвратимся к нашим воспоминаниям.

В главную квартиру приехал ординарец с известием о нашей второй неудачной попытке взять Плевну[450]. Наши потери произвели на всех тяжелое впечатление, но никто этому печальному событию тогда не придавал того значения, какое оно имело в действительности, как оказалось впоследствии. Главнокомандующий потребовал меня к себе и, вверив мне пакет, объяснил следующее: «Поезжай с этим письменным приказом к генералу Гурко, а на словах передай, что если будет возможно, то пусть наводит страх по ту сторону Балкан; если нет, то пусть перейдет на северную сторону, и, удерживая проходы между Хаинкиоем и Шипкой, поступит под начальство генерала Радецкого. У нас новая неудача под Плевной. Доверяемый тебе конверт весьма важен и никаким образом не должен попасть в руки неприятеля. Трудно сказать, где именно теперь находится генерал Гурко: за Малыми Балканами или не доходя до них. Командировка очень важная и опасная. Я пошлю еще с дубликатом Чайковского (состоявшего при начальнике штаба офицера Ямбургского уланского полка[451]) через Хаинкиой, а ты поезжай через Шипку».

Вследствие этого приказания я немедленно выехал из Тырнова. Мне сопутствовали далеко не радостные думы. Вторая неудача под Плевной была горестным, но убедительным доказательством нашей первоначальной основной ошибки: мы перешли Дунай со слишком малыми силами. Еще в начале апреля, в первые дни моего приезда в Кишинев, я неоднократно слышал в главной квартире, что главнокомандующий находил численность наших сил, с которыми была начата война, недостаточной и, как говорят, просил государя о немедленной присылке необходимых резервов. Ввиду этого государем императором обещано было прибытие гвардии с тем, что государь [хотел] сам лично поздравить гвардию с походом. Между тем после отъезда государя из Кишинева главнокомандующим была получена от наследника цесаревича[452] из Курска телеграмма, что вследствие доводов военного министра предполагаемое скорое выступление гвардии на театр войны пока приостановлено. Таковы были слухи.

Мнение его высочества, к несчастью, вскоре начало подтверждаться на деле: тотчас же после переправы мы вынуждены были раздробить наши силы для занятия несоответственно обширного театра военных действий; наш правый фланг оказался недостаточно обеспеченным, выросла Плевна, и отряд генерала Гурко должен был отступать перед армией Сулеймана-паши. Таким образом, военные действия затянулись не в нашу пользу, и все-таки в результате пришлось двинуть из России значительные резервы, которые своим присутствием вначале дали бы возможность одним дружным ударом раздавить врага и быстрым окончанием войны сохранить не одну сотню миллионов рублей. Переночевав в Габрове, я на рассвете поехал дальше к Шипкинскому перевалу. Уже на спуске я стал встречать объятых ужасом беглецов, жителей долины Тунджи. Все бежало в страшном беспорядке после резни, произведенной изуверами Сулеймана-паши: женщины, дети, люди болгарского ополчения, лошади, навьюченные ослы. Нижние чины несли на руках детей. В этих пестрых толпах, спешивших к перевалу людей попадалось немало раненых; между прочим, я видел болгарскую девушку лет 16 с обрезанными грудями и десятилетнего мальчика, у которого были отрублены руки.

Таковы были для христианского народонаселения последствия нашей неудачи под Ески-Загрой. В Казанлыке я увидел ту же картину. В женском монастыре устроили временный госпиталь, который весь был переполнен ранеными. Этих несчастных помещали, где лишь только было возможно: и в кельях, и на монастырском дворе. Церковь служила для турок амбаром, в ней находились галеты, рис и коровье масло, а иконы во многих местах были прострелены. Я разыскал генерала Рауха[453], которого просил указать мне, где находится генерал Гурко. Но при подобных обстоятельствах нельзя было получить точных сведений. Известно было лишь то, что на ночь назначено отступление к Шипке, что Малые Балканы уже заняты турками, равно как, по всей вероятности, и долина и что генерал Гурко, вероятно, находился в Малых Балканах по дороге на Хаинкиой. Поэтому мне советовали ночевать в Казанлыке, тем более что, не зная дороги, легко было ночью сбиться с пути. Как я ни досадовал на невольную потерю времени, но все-таки пришлось подчиниться необходимости ночевать при отряде генерала Рауха, который отошел к Шипке.

Ночь прошла спокойно, неприятель не потревожил. Утром следующего дня отряд стал подыматься на гору; я же вдоль главного Балканского хребта отправился к Хаинкиою. Со мной ехал адъютант начальника болгарской дружины генерала Столетова, поручик Лукашев, и, кроме двух казаков и денщика, моими спутниками были еще два офицера и шесть казаков Уральского полка, которые должны были проехать со мной одну треть дороги и затем свернуть в район, уже занятый турецкими войсками, к Малым Балканам, чтобы отыскать тело своего ташкентского товарища Калитина, командира одной из болгарских дружин. Дорогой казачьи офицеры мне рассказывали, что накануне Калитин был тяжело ранен. Во время отступления его несли на руках; но ему было так трудно, что он просил положить его в глухом ущелье, на берегу ручья, несмотря на близость наступавших турок, которые могли его замучить. Впоследствии я узнал, что верные товарищи нашли его на прежнем месте; турки не набрели на умиравшего Калитина, и он, по крайней мере, отдал Богу душу без страшных истязаний. Его тело привезено было к своим и предано земле по-христиански, с подобающей воинской почестью. Еще мне рассказывали, что Калитин потому велел оставить себя в ущелье, чтобы несшие его болгарские дружинники могли и во время отступления драться с наседавшими на них турками[454]. Честь и слава такому витязю и таким верным казакам-товарищам, которые добровольно, подвергая свою жизнь опасности, смело пробрались через неприятельские позиции, чтобы совершить тихий, но тем не менее великий подвиг человеколюбия и товарищеского долга.

Близ Маглиша, у того места, где уральцы должны были свернуть к югу, к Малым Балканам, мы сделали в роще небольшой привал, затем простились и разъехались: они — направо, а я и Лукашев — прямо, в восточном направлении, долиной Тунджи к Хаинкиою.

До самого Хаинкиоя наш путь лежал у подножия южного склона Больших Балкан. Долина Тунджи, или Роз, представляет из себя ровную, как стол, плоскость, кое-где орошаемую быстрыми ручьями и покрытую небольшими фруктовыми садами. С юга она ограничена пологими склонами Малых Балкан, а с северной стороны упирается в почти отвесные во многих местах кручи южного склона Балканского хребта, так что на всем 45-верстном пространстве от Шипки до Хаинкиоя находится только один перевал, весь же южный склон громоздится исполинскими стенами, вряд ли доступными даже диким козам. Такой характер местности был крайне опасен для моего движения чуть ли не в виду неприятеля, тем более что долина Тунджи по мере приближения к Хаинкиою суживается от 5 до 3 верст в поперечнике, и не только одиночных всадников, но даже пеших людей под Малыми Балканами отлично было видно и невооруженным глазом. Мало-мальски значительный турецкий разъезд легко мог прижать меня к отвесным кручам южного склона и уничтожить, так как я мог уйти в горы только через единственный перевал, до которого еще надо было добраться. И вот впервые я начал беспокойно сознавать всю опасность моего положения. Я боялся за участь вверенного мне конверта, за успех возложенного на меня главнокомандующим столь важного поручения, которое, благодаря известной обстановке, оказалось труднейшим, опаснейшим из всех уже мною исполненных до того времени и впоследствии.

Зорко осматривая долину вдоль северного склона Малых Балкан, я переменными аллюрами благополучно приближался к Хаинкиою, как вдруг, не доезжая около 8 верст до этого места, вижу — под Малыми Балканами идет кавалерия без пик, а ее разъезды направляются прямо на мой ничтожный, состоящий из пяти всадников, отрядец. Мы были убеждены, что это черкесы. Я тотчас же свернул в трубочку конверт и всунул его в дуло револьвера, чтобы выстрелом бесследно его уничтожить, и вслед за сим промелькнула мысль: помоги, Господи, Чайковскому благополучно через Хаинкиой довезти дубликат к генералу Гурко! Я послал казака поближе рассмотреть наступавшие разъезды. Он зарысил, осторожно пробираясь от куста до куста, зорко высматривал, останавливался и снова пробирался вперед и вдруг пустился навстречу к ближайшему разъезду. Стало быть, свои! Я просто воскрес из мертвых и драгоценный пакет, торжественно вынув из револьверного ствола, положил обратно в сумку. Столь сильно напугавший меня неприятель оказался несколькими эскадронами Астраханского драгунского полка[455], которым приказано было очистить долину от турецкой кавалерии.

Пройдя еще несколько верст, мы наконец въехали в аванпостную цепь Киевского гусарского полка[456]. Итак, моя крайне рискованная командировка увенчалась полным успехом: я тотчас же передал генералу Гурко конверт и словесное приказание главнокомандующего. Здесь я встретился с моими товарищами по учебному эскадрону: поручиком лейб-драгунского полка[457] Ковалевским, майором Кареевым[458], командиром эскадрона Киевского гусарского полка. Старые товарищи меня радушно приютили у себя на биваке, приказали накормить коней моих и казаков. Хотя они пришли незадолго на это место и еще не успели хорошенько оглядеться, все-таки, благодаря нашим сметливым и проворным гусарам, нашелся овес в снопах и в котелке кусок баранины. Через сутки я получил от генерала Гурко ответный конверт и отправился в Тырново через Хаинкиойский проход, местность которого еще живописнее Шипки. Сначала дорога робко прижимается к отвесной скале над страшным обрывом и потом, спустившись к горному ручью, идет верст пять вдоль его русла. Весной и во время дождей этот проход недоступен, потому что ручей тогда обращается в бурный стремительный поток. По дороге я обогнал транспорт раненых, следовавший на волах из-за Малых Балкан. В Тырново я уже не застал главной квартиры и нашел ее под Плевною, в Болгарени[459], куда и прибыл 27 июля, в день рождения и тезоименитства его императорского высочества главнокомандующего, явившись к которому я сделал словесный доклад о моей командировке. Его высочество милостиво благодарил меня за точное исполнение его личных приказаний и ласково присовокупил: «Ты небось голоден, поди поешь что-нибудь».

На другой день, 28 июля, мы отправились в Горный Студень, где и началось долгое скучное сидение без дела, почти целый месяц до 26 августа. Я тем более изнывал от скуки и безделия, что мое воображение слишком было разгорячено переправой через Дунай, занятием Шипки и моей последней, богатой сильными ощущениями, командировкой в Хаинкиой, а тут, как на грех, на Шипке пошли достопамятные августовские дни[460], когда, засевшие на ее утесистых вершинах, наши орлы доблестно отбивались от бешеных атак закаленных в черногорских битвах сулеймановых таборов[461].

Во время моего пребывания в Горном Студене произошли два случая, о которых я не вправе умолчать, так как первый из них имеет важное историческое значение, наглядно свидетельствуя о той предательски-двуличной роли, которую, по своему обыкновению, сыграла в отношении нас в прошлую кампанию разлагающаяся Австрия. Однажды — это случилось во время моего дежурства — только что мы встали из-за обеденного стола, как главнокомандующий потребовал меня в свою палатку и, вручив распечатанную, но сложенную телеграмму, приказал отвезти ее к государю императору. При этом его высочество до такой степени был спокоен и отдал приказание таким обыкновенным тоном, что мне и в голову не приходило, чтобы эта телеграмма заключала в себе что-нибудь особенно важное. Сев на коня, я отправился к государю. Квартира его величества находилась почти против палатки главнокомандующего, надобно было только перебраться через крутую балку. Я отдал коня вестовому и поручил камердинеру доложить о себе. Возвратившись, камердинер открыл дверь, сообщив мне, что его величество просит войти. Я очутился в небольшой, устланной ковром комнате. У единственного окна, как раз против двери, стоял занимавший в ширину три четверти комнаты большой письменный стол, за которым спиной к дверям сидел государь в очках и занят был бумагами. Когда я вошел, государь повернулся ко мне, видимо, утомленный письменной работой.

— Ты от брата? — спросил его величество.

— Так точно, — ответил я, подавая телеграмму.

По мере того как государь читал телеграмму, им овладевало тревожное чувство, и вдруг лицо государя побледнело, руки стали дрожать, как при лихорадочном состоянии. Отдавая мне телеграмму и другой рукою опершись о письменный стол, его величество изволил меня спросить:

— Ты читал эту телеграмму?

— Никак нет, ваше величество, — отвечал я.

— Отнеси ее сейчас к военному министру.

Квартира военного министра находилась рядом с рабочим кабинетом государя. Граф Милютин вышел ко мне навстречу и, прочитав телеграмму, тоже, видимо, был сильно взволнован. Он спросил меня, очень ли обеспокоился государь. Я ответил утвердительно.

— Ничего, я пойду, успокою государя, — сказал военный министр. — А вы, пожалуйста, отнесите телеграмму к Гамбургеру[462].

Гамбургер (помощник государственного канцлера князя Горчакова, который по случаю своей болезни находился тогда в Бухаресте) совершенно спокойно прочитал телеграмму и сказал мне:

— Да ведь этого быть не может! Все-таки пойдемте к Бехтольсгейму[463] (австрийский военный агент).

Когда я заметил, что мне содержание телеграммы до сих пор еще не известно и что если это не секрет, то я бы желал узнать причину столь сильного беспокойства государя, Гамбургер дал мне прочитать телеграмму. Оказалось, что генерал Дрентельн[464], комендант тыла армии, сообщил главнокомандующему о переходе австрийской кавалерии через румынскую границу, и тогда мне стало ясно, почему телеграмма произвела такое тягостное впечатление. Занятием Румынии австрийская армия отрезывала задунайскую армию от России. Другого сообщения не существовало, потому что у нас не было Черноморского флота[465], оказывавшего нам в прежние войны с турками великие услуги, и мы легко могли бы очутиться в ловушке. Прочитав телеграмму, Бехтольсгейм сказал:

— Не может быть! Мой государь[466] дал слово хранить полный нейтралитет, и нет никакого сомнения, что он его сдержит. Я сейчас же лично отправлю депешу в Вену и убежден, что получу успокоительный ответ.

С тем и поехал обратно к главнокомандующему. Потом я слышал, что из Вены действительно была получена успокоительная телеграмма: австрийцы оправдались тем, что их кавалерия (теперь не помню, сколько именно) нечаянно перешла румынскую границу во время маневрирования и что ей приказано немедленно вернуться, а на начальника части, допустившего такую оплошность, было наложено дисциплинарное взыскание. Как бы то ни было, но у меня тогда же возникло убеждение, что вся эта кутерьма с переходом границы была не что иное, как только умышленный маневр со стороны австрийцев, которые хотели посмотреть, какое впечатление в действительности может произвести появление их кавалерии в Румынии. Конечно, это для нас было крайне нежелательно, и теперь совершенно понятно, почему мы были вынуждены согласиться на бессрочную австрийскую оккупацию Боснии и Герцеговины[467]. При неимении у нас сильного флота на Черном море, для нас война с Турцией без австрийского союза почти невозможна. Вздумай австрийцы в прошлую войну снять с себя маску своего исконного политического лицемерия и открыто угрожать правому флангу и тылу нашей действующей армии, нам бы предстояла нелегкая задача прежде разбить Австрию и затем уж довершить поражение турок.

Со второй половины августа у нас началась усиленная деятельность: все готовилось к предстоявшему большому сражению; все верили, что Плевна на этот раз непременно будет взята и что взять ее, ввиду всех принятых мер, совершенные пустяки. В этом были все убеждены — от генерала до последнего фургонщика. Войска сосредоточивались; крепостная артиллерия подвигалась, гвардейский корпус поспешно следовал через Румынию к Дунаю. Но третьей Плевне предшествовало сражение под Ловчей, в котором мне не удалось принять личного участия, хотя я туда и был послан главнокомандующим. 21 августа я приехал в город Сельви[468], в штаб отряда светлейшего князя Имеретинского[469]. Генерал Скобелев назначен был начальником авангарда, а полковник Паренсов — начальником штаба отряда, назначенного взять Ловчу. Накануне выступления к Ловче собрали совет из главных начальников, на котором решили (почему именно, теперь не помню) отложить атаку Ловчи на одни сутки. Мне, как ординарцу главнокомандующего, пришлось волей-неволей ехать к его высочеству с донесением о таковом решении совета.

Атака Ловчи имела тесную связь с предполагавшейся третьей атакой Плевны, так как отряд князя Имеретинского после взятия Ловчи должен был угрожать Плевне с южной стороны, что и было им в точности исполнено, после славной победы под Ловчей, где все три оружия действовали образцово. Под Ловчей в полном блеске выказался гений Скобелева. Очевидцы боя мне рассказывали, что он был веден с замечательною последовательностью: усиленным артиллерийским и ружейным огнем выбили неприятеля из передовых позиций; потом пехота, перейдя с боем крытый мост через реку, город и виноградники, брала штыками редут за редутом на главной позиции, и наконец кавалерия довершила поражение турок. Лихая Тутолминовская бригада[470] в ее неполном составе, так как несколько сотен одного полка отсутствовали, ринулась врасплох на отступавшую и ошалевшую пехоту, и около пяти тысяч турок пали под шашечными ударами молодцов линейцев[471]. Эта блистательнейшая кавалерийская атака была довершена в ущелье Кулебякиным[472], командиром сотни Собственного конвоя его величества.

Кстати вспомнить здесь о двух сотнях ингушей, которые в это время, найдя себе лихих соревнователей в лубенских гусарах, отличались с последними на восточном нашем фронте, в отряде наследника цесаревича, даже в конном строю выбивали турецкую пехоту из укреплений и траншей. Эти две сотни ингушей были откомандированы от Тутолминовской бригады вследствие разных бесчинств, совершенных некоторыми из них во время движения по Румынии, за что и были отосланы в Крым; но в половине августа явились от них депутаты с повинною к главнокомандующему. Они просили его высочество простить их и вновь вернуть в действующую армию, так как пребывание их в тылу настолько считалось для них позорным наказанием, что, перенося таковое, им стыдно было вернуться на родину. «А если вы опять напроказите?» — заметил главнокомандующий. Тогда ингуши со свойственным диким сынам Кавказа простодушием отвечали: «Прежде чем дойдет до тебя жалоба на кого-нибудь из нас, мы его зарежем». Его высочество с обычной своей бесконечной добротой милостиво простил ингушей. Они были возвращены из Крыма, в Рущукский отряд, где вполне оправдали отличною службою восстановленное к себе доверие главнокомандующего. Итак, лубенцы и казаки Тутолмина красноречиво доказали, что может сделать кавалерия, умеющая хорошо владеть холодным оружием и вовремя направленная опытным начальником, который вполне понимает ее дух и назначение в бою.

Вспоминая о лубенских гусарах, не могу обойти молчанием выдающиеся по своим значительным результатам действия 3-й бригады 2-й гвардейской кавалерийской дивизии[473]. Уланы его величества с гвардейскими драгунами 28 октября стремительным набегом взяли с боя очень важный в стратегическом отношении город Врацу[474] и, произведя усиленную рекогносцировку под городом Берковацом[475], до 11 декабря, дня выступления к Софии, неусыпной разведочной службой на нашем крайнем правом фланге очистили от неприятеля огромный район от Врацы до сербской границы и от Дуная до Берковаца, в то время как дивизион гродненских гусар среди весьма тяжелой обстановки в Балканских предгорьях почти весь ноябрь месяц и часть декабря удерживал неприятеля на Лютаковских укрепленных позициях. За это время одним из более выдающихся эпизодов был лихой разъезд корнета гродненского полка Васьянова, который 13 декабря, перейдя Балканы, пробрался в тыл неприятельского отряда и там разрушил телеграф. Во время движения генерала Гурко от Софии, в которую раньше всех ворвались усиленные разъезды полков означенной бригады к Филиппополю, эти полки шли в авангарде всего западного отряда; 20 декабря гродненские гусары, поддерживаемые уланами его величества и астраханскими драгунами, выбили неприятеля из города Ихтимана[476], взяли город Банью и захватили несколько транспортов и множество пленных на Татар-Базарджикском шоссе[477]. Желающие ближе ознакомиться с действиями полков 3-й гвардейской кавалерийской бригады могут найти самые точные подробности в книге А. Тальма: «Уланский его величества и Гродненский гусарский полки в кампанию 1877–1878 годов»[478].

Приближались роковые дни третьей Плевны. 25 августа нас, ординарцев, собрали к палатке генерала Левицкого, который прочитал нам диспозицию. Ранним утром следующего дня я был разбужен залпами из крепостных и полевых орудий. Наскоро одевшись, я поспешил к палатке главнокомандующего, где застал своих товарищей, прочих ординарцев. Мы получили приказание отправиться к Плевне, куда выехал и главнокомандующий. С 26 по 30 августа производилось усиленное бомбардирование плевненских редутов. В первый же день некоторые из них были объяты племенем и во многих местах разрушены. Такой успех артиллерии еще более убеждал в полной удаче назначенной на 30 августа атаки. В это время его высочество лично произвел рекогносцировку неприятельских позиций. Турки, заметив наше движение, открыли жестокий артиллерийский огонь по свите главнокомандующего. Одна из гранат, пролетев над его высочеством, упала в каких-нибудь 20 шагах, в самую середину тут же залегшего батальона, но ее падение было для нас так счастливо, что никого не ранило и даже не контузило. Другая граната опять пролетела так близко около генерала Галла, что лошади его и главнокомандующего бросились в сторону. Утром 30 августа мы уже были под Плевной. Наша артиллерия еще более усилила огонь. Казалось, что все редуты уже срыты и снесены с лица земли.

После разговора с его величеством главнокомандующий, подозвав меня, сказал: «Тебя государь требует». Я поспешил к его величеству, изволившему мне приказать следующее: «Погода дурная, я боюсь, что до сумерек не успеют кончить атаку; а потому поезжай к Зотову[479] (командир 4-го корпуса) и скажи, что я приказал начать атаку двумя часами раньше, то есть не в 4 часа, а в 2 часа дня, о чем сообщи и всем старшим начальникам, которых встретишь на пути». Я тотчас же поскакал к генералу Зотову, который в это время должен был находиться у Тученицкого оврага. Миновав артиллерийскую горку, я встретил генерала Крюденера, ожидавшего начала штурма, и передал ему полученное приказание. По мере того как я приближался к Тученицкому оврагу, начавшийся артиллерийский огонь все более усиливался. Сообщив об изменении часа начала штурма генералу Зотову, я поспешил в обратный путь, пролегавший по сильно обстреливаемой местности. Оказалось, что некоторые части 4-го корпуса уже начали преждевременно атаку, которая, следует полагать, имела неблагоприятное влияние на исход всего дела: наши атакующие части не имели возможности единодушно, дружно и одновременно ринуться на неприятельские позиции и под адским ружейным огнем были разбиты по частям.

Во время моего обратного следования от генерала Зотова вся линия наших войск уже производила наступление, лишь у крепостной батареи стоял один батальон с красными околышами, какого полка — не помню. Когда я доложил его величеству об исполнении приказания и обо всем последовавшем, наша преждевременная атака уже была в полном разгаре. Несколько шрапнелей так близко разорвались от места, где стоял государь, что главнокомандующий вынужден был просить его величество отойти несколько назад. В это время прискакал от Гривицкого редута офицер Генерального штаба с известием, что наши потерпели неудачу и что оврагом к возвышенности, на которой находился его величество, наступает турецкая кавалерия. Тогда главнокомандующий, взяв руку под козырек, со следующими словами обратился с государю:

— Ваше величество, прошу вас уехать отсюда: теперь здесь вам не следует оставаться.

Меня же главнокомандующий немедленно послал привести тот батальон, который встретил я на обратном пути от генерала Зотова, и вместе с тем приказал казачьей сотне в рассыпном строе выдвинуться вперед, к стороне наступавшей турецкой кавалерии. Исполненный боевых тревог, достопамятный день сменила ненастная ночь; темнота была непроглядная; шел мелкий дождик; лишь изредка кое-где слышались отдельные выстрелы, последние замирающие отголоски жестокого боя 30 августа.

Мы находились под влиянием тягостных впечатлений от испытанной неудачи. Вдруг прибыл к главнокомандующему флигель-адъютант, полковник Чингис-Хан[480], и доложил, что Гривицкий редут взят нашими войсками. В награду за добрую весть, которая тем более обрадовала его высочество и всю свиту, что была совершенно неожиданна, полковник Чингис-Хан был послан с докладом к государю; мне же приказано отправиться за генералом Зотовым. Долго я блуждал в совершенной темное, с трудом ориентируясь на огоньки и звуки редких выстрелов, и только когда стало чуть брезжиться, наконец отыскал генерала Зотова, которому и передал приказание явиться к главнокомандующему.

Наибольший успех в роковой день третьей Плевны опять-таки выпал на долю войск, действовавших на Зеленых горах под командой генерала Скобелева. Но так как на другой день не оказалось возможности поддержать его свежими резервами на занятых после упорного, кровопролитного боя турецких позициях, то генерал Скобелев вынужден был отступить. Это донельзя удручавшее душу отступление мне удалось видеть с фланга. Все неприятельские укрепленные позиции вокруг Плевны были расположены таким образом, что вся местность между ними, а в случае надобности и самые редуты сильно обстреливались перекрестным огнем. И вот мне весьма отчетливо было видно, как ослабленные накануне большими потерями во время штурма, сильно поредевшие части Скобелевского отряда шаг за шагом с боем отступали с занятых позиций. Донельзя утомленные предшествовавшими неимоверными кровавыми трудами и бессонной ночью, геройские войска Скобелева, без всякой новой поддержки, под жестоким неприятельским огнем, мужественно отступали перед массой все прибывавших свежих турецких резервов. Только слабый редкий огонь наши могли противопоставить непрерывным залпам наседавшей неприятельской пехоты; только исконный страх перед непоколебимой нравственной силой нашего солдата удерживал превосходного численностью врага, и только благодаря этому обстоятельству возможно было отступить остаткам расстрелянных, но не побежденных победителей на Зеленых горах. Постигшая нас 30 августа неудача под Плевной сильно повлияла на нас всех нравственно, в особенности же на августейшего главнокомандующего; его высочество до того серьезно заболел, что его заставили лечь в постель. К сожалению, слишком поздно стало ясно, что нас мало для того, чтобы штурмом взять столь многочисленные и столь сильно взаимно себя обороняющие укрепленные позиции Плевны. Пришлось дожидаться гвардии и гренадер, которые должны были прибыть в первой половине сентября.

Главная квартира расположилась в Боготе[481]. Вскоре его высочество послал меня в Ловчу, с тем чтобы я оттуда проехал по дороге в Балканы на Микре[482] и на Траянов перевал разведать, как далеко от этих пунктов находятся турецкие регулярные войска. Кроме того, мне поручено было проверить слухи, действительно ли турецкие транспорты, кроме Софийского шоссе, следуют еще и проселками на Микре. В Ловче комендант города, генерал Карцев, сообщил мне, что на оба вышеозначенные пункты им уже посланы по одной казачьей сотне, но что донесений оттуда еще не получено. Переночевав в Ловче, я ранним утром поехал в Микре. Погода стояла самая дурная, настоящая осенняя. Дорога шла ущельями, среди Балканских предгорий, поросших густым лесом; она была усеяна множеством тряпок и окровавленными клочками разорванных мундиров и амуниции. Эти следы наглядно свидетельствовали, что после погрома под Ловчей и под потрясающим впечатлением атаки Кавказской бригады генерала Тутолмина объятые паникой турецкие войска бежали именно по этой дороге, на Микре. В последнем пункте нашел я в весьма слабом числе рядов казачью сотню и ее командира, который сообщил мне, что им еще с утра посланы три разъезда; два из них уже вернулись с донесением, что неприятеля нигде не встретили, а третий разъезд еще не прибыл. Так как было слишком поздно для того, чтобы следовать дальше, я не отказался от предложенного мне командиром сотни стакана чая. Но едва только принялись мы за чай, как вошедший урядник доложил о прибытии 3-го разъезда. Мы, разумеется, поспешили разузнать, в чем дело. Оказалось, что из шести посланных казаков вернулись всего двое, и то на крепко измученных конях. Прискакавшие казаки сообщили, что прочие четыре товарища частью перебиты, частью взяты в плен. Разъезд был отрезан двумя турецкими эскадронами; уцелевшие казаки, как ехавшие впереди, успели прорваться и ускакали от преследующего неприятеля. Я тотчас же предложил командиру сотни оседлать коней и поспешить на выручку захваченных казаков. Но пока мы собрались, наступила такая темнота, что, несмотря на надежного проводника, мы попали в топкое болото, откуда только с большим трудом удалось нам выбраться. Таким образом, до рассвета нечего было и думать о выступлении из Микре. Еще днем, когда я подъезжал к Микре, я заметил удобную для небольшого отряда позицию; туда мы и отправились. Казаки побатовали коней, и мы расположились на ночлег со всеми мерами предосторожности; но неприятель нас не потревожил.

На рассвете мы быстро двинулись на разведку неприятеля и выручку захваченных казаков. Каково же было наше радостное удивление, когда, не доходя до Турского-Издвора, мы встретили на дороге всех наших пропавших казаков живых и целехоньких! Только лошади у двоих оказались убитыми. Спешенные казаки, перебираясь от куста к кусту, шли по склону огромной горы и, заметив приближение нашей сотни, спустились на дорогу. Рассказ отрезанных неприятельской конницею четырех казаков настолько занимателен и даже поучителен, как характеристика казачьей тактики и стратегии, что я считаю нелишним привести его в целости. Они рассказывали приблизительно вот что.

В двух верстах, не доходя до Турского-Издвора[483], ведущее к нему ущелье разветвляется на два ущелья — одно из них идет на Тетевень[484], который на огромной горе едва заметен с его укреплениями, а другое ущелье расширяется в долину, поросшую садами, среди которых расположена деревня Турский-Издвор. Из садов этой деревни нас встретили выстрелами башибузуки. Мы обскакали сады и выбили оттуда башибузуков; они заняли было окраину деревни, но мы их прогнали далеко за деревню, а сами, поставив сторожевой пост для наблюдения за неприятелем, стали запрягать буйволов и нагружать каруцы (повозки) всяким добром. Когда обоз из десяти каруц был готов, мы сняли сторожевой пост и направились обратно к Микре; но, дойдя до места, где ущелье расходится на два прохода, мы увидели, что нам загородили дорогу два турецких эскадрона, которые пришли из Тетевеня. Тогда мы, зарубив двух захваченных нами в плен, бросили обоз, взяли пики наперевес и бросились в самую середину турок. Турки расступились перед нами. Но когда мы проскочили, по нам начали стрелять и убили двух лошадей. Тут мы пешие быстро взбежали на гору и залегли за большим камнем. Трое турок слезли было с коней и бросились за нами, но мы уложили их всех из винтовок. Увидев такое дело, прочие турки уже не посмели нас потревожить и только издали махали нам платками и просили, чтобы мы вышли к ним из нашей засады; но мы не шли, а звали их к себе. Тут они погалдели, погалдели по-своему и повернули обратно; мы же ушли в горы.

— А подушки с седла небось бросили, ракалии, на лошадях? — спросил сотенный командир.

— Никак нет, ваше благородие, подушки успели снять, — отвечали казаки.

Дойдя до места встречи казаков с турецкой конницей, я убедился в верности описания ими характера местности и в прочих подробностях их рассказа. Тут же находился во всей неприкосновенности брошенный казаками обоз; буйволы преспокойно паслись на свободе. Вероятно, турки вследствие наступившей темноты не успели увезти с собой обоза и, кроме того, опасались появления наших, более значительных сил, чем ничтожный казачий разъезд. Во всяком случае, их апатическое бездействие было просто непростительно. Итак, казачий разъезд из каких-нибудь нескольких человек, далеко от своей части, среди местности, крайне пересеченной и занятой несравненно сильнейшим неприятелем, хозяйничает, как у себя дома, среди раздолья степей тихого Дона, при чем обнаруживает силу воли, предприимчивость и сметливость, доходящую до безумной дерзости. Пожалуй, скажут — все это было совершено во имя инстинкта наживы. Но если это так, то все-таки возникает серьезный вопрос: каким образом при столь неблагоприятных условиях и с такими ничтожными средствами была достигнута в данном случае известная цель? И невольно придется изумиться природной сметливости казаков, их необычайному глазу, чутью, находчивости, которые в совокупности и составляют их доморощенную тактику и стратегию, внушенную им одним только Господом и отнюдь не вычитанную из немецких философских рассуждений о разведочной службе кавалерии, которые так трудно согласовать с беспредельной удалью русского человека и с вдохновенными порывами его самобытного, практически находчивого ума. Но возвратимся к прерванному изложению фактов.

Наученный опытом, прежде чем идти на Турский-Издвор, я выставил на удобнейшем месте пост, чтобы стеречь ущелье, ведущее к Тетевени. В самом Издворе и на несколько верст далее нигде неприятеля не оказалось. Казаки запрягли буйволов в оставленные турками повозки, и обоз опять отправился к Микре. В это время со сторожевого поста дали знать, что от Тетевени опять появилась неприятельская кавалерия. Не бросая обоза, мы поспешили к перекрестку ущелий и в действительности увидели два турецких эскадрона, которые в двух с чем-то верстах от нас развернули фронт. Мы тоже вытянулись в одну шеренгу, чтобы фальшивою численностью издали обмануть неприятеля, который вскоре после того обратно повернул к Тетевени. Следя за их отступлением, мы убедились, что этот пункт занят был регулярными войсками, с артиллериею, кавалериею и башибузуками. Вернувшись из этой рекогносцировки и оставив в стороне Ловчу, я прямо через Балканы проехал к Траянову перевалу, но нигде на пути неприятеля не встретил; самый же перевал оказался занят турками. В Горном Студне я узнал о прибытии гвардии, расположившейся тут же и по ближайшим окрестностям. В начале октября гвардейские полки выступили за реку Вид, а главная квартира перешла в Богот. Во время боя 12 октября под Горным Дубняком и Телишем[485] я был при его высочестве главнокомандующем на Медованских высотах. После занятия Телиша, Горного и Дольного Дубняков, сильные редуты которых защищали Орханийское шоссе из Плевны через Балканы в Софию, плевненские позиции оказались окруженными с трех сторон; оставалась свободною только одна северо-западная сторона к Старому Искеру[486]. Генерал Гурко выразил желание двинуться частью гвардии далее по Орханийскому шоссе, чтобы окончательно отрезать Плевну от Забалканской Болгарии, Румелии и всей Турции и вместе с тем подготовить успех дальнейшего наступления нашего через Балканы после падения Плевны. Но прежде, чем предприняв это весьма важное по своим благоприятным последствиям движение к Балканам, следовало весь свободный для турок промежуток на местности за рекой Видом занять новыми войсками. Поэтому с нетерпением ожидали прибытия гренадер, которые долженствовали на означенной местности сменить гвардейские части и таким образом дать им возможность исполнить стратегический план генерала Гурко. От его высочества я получил новое приказание в следующих выражениях:

— С шестью казаками отправишься за реку Вид, к Горному Метрополю[487], и там образуешь наблюдательный пост, в промежутке от гвардейских частей до румынских, с тем, чтобы до прибытия гренадер ты оставался там неотлучно, а в случае вылазки Османа-паши из Плевны ты должен первый дать знать об этом генералу Гурко.

Прибыв на требуемое место, я избрал своим обсервационным пунктом Копаную Могилу[488], где оставался все время до прихода гренадерской части генерала Данилова[489], коему и сдал свой наблюдательный пост, и затем вернулся в главную квартиру. Оставленная мною Копаная Могила находилась в 7 верстах на северо-восток от Дольнаго Дубняка и в 3 верстах к западу от Опанецкого редута, занятого турками и против которого стояли румыны. Через два дня от начала моего пребывания у Копаной Могилы, продолжавшегося около четырех суток, к этому пункту прибыла Донская батарея под прикрытием румынской кавалерии. Батарея обстреливала Опанец, но снаряды, несмотря на подрытие хоботов, не долетали. Не желая напрасно терять много свободного времени, я между прочим занимался у Копаной Могилы высматриванием турецких запасов, находившихся на нагорной части окрестностей Плевны. К этому месту я подъезжал несколько раз с разных сторон и таким образом успел с приблизительной точностью пересчитать скирды хлеба и стога сена, а также и стада пасущегося там же скота. Всех высмотренных мною запасов, по моему расчету, должно было хватить не более как на месяц, для продовольствования Плевненской армии, о чем я и доложил его высочеству. И действительно, как оказалось впоследствии, мне удалось угадать время падения Плевны[490].

Возвратясь из последней рекогносцировки, я продолжал свои очередные дежурства при его высочестве. Наступили холода и морозы. По ночам дежурства были особенно тяжелы; приходилось спать на соломе, в холодной палатке, разбитой в виде сеней при юрте его высочества, в которой тоже было холодно. Наши дежурства разнообразились частыми поездками на Зеленые горы к генералу Скобелеву. Почти не проходило ни одного дежурства без того, чтобы не пришлось побывать у него два раза. Бывало, только успеешь выпить стакан чая в юрте его высочества, как слышится один выстрел, потом другой, а за ним — третий, и пойдут залпы перекатами. Тогда его высочество обращался к дежурному: «Поезжай, узнай, что там делается; не вылазка ли?» Сядешь, бывало, на всегда готового коня и, прискакав на Зеленые горы, разыщешь генерала где-нибудь в траншеях и отрапортуешь ему, что его высочество прислал узнать, в чем дело.

— Ничего особенного, — ответит генерал Скобелев, — турки начали, мы отвечали.

И чтобы лично убедиться в настоящем положении дела, на тот случай, если бы его высочество пожелал узнать подробности, посланный ординарец обходит за генералом траншеи. На самых опасных местах, там, где траншея насыпана только на высоту груди или где случался особенно сильный огонь, Скобелев любил останавливаться и вести разговор о совершенно посторонних предметах, не имевших ничего общего с грозной обстановкой: рассказывал, бывало, о Бухаресте и о том, как хорошо жилось ему там во время последнего отпуска. Едва только начнет светать и на Зеленых горах опять раздаются одиночные выстрелы, а вслед за ними залпы, и опять слышишь голос его высочества: «Дежурный, поезжай узнать, в чем дело». И опять то же самое и тот же ответ генерала Скобелева. Надо заметить, что в то же время на всех остальных позициях было совершенно спокойно, и, кроме одиночных выстрелов из крепостных ружей, в продолжение дня, а тем более ночью ничего не было слышно. Когда же генерала Скобелева назначили начальником резерва, расположенного в Учендоле, поручив ему атаковать Османа-пашу[491] в случае вылазки, а командование на Зеленых горах вверили другому лицу, — беспокойные перестрелки на этих позициях сразу прекратились.

Вскоре мне пришлось отправиться под Елену. Получив телеграмму о деле под Еленой, его высочество передал мне в таких выражениях свое приказание:

— Под Еленой у нас неудача, наши сильно пострадали. Ты экстренно поедешь туда, от моего имени поблагодарить войска, чтобы улучшить их нравственное настроение; кроме того, узнай, отчего кавалерия прозевала и допустила неприятеля врасплох произвести нападение.

Под Еленой пострадали Севский[492] и Брянский полки, боевой славы которых его высочество был очевидцем еще в Севастополе во время Крымской войны[493]. Кроме того, они отличились на Шипке. От Богота до Елены 125 верст. Я выехал с 4 казаками и с корнетом Минквицем, возвращавшимся в свой полк. Почти до Тырнова мы с ним ехали вместе. Эти 125 верст я сделал менее чем в одни сутки на необыкновенно сильном 4-вершковом кабардинце, купленном у командира 2-й сотни Владикавказского казачьего полка, Пшеленского, останавливаясь кормить лошадей в Ловче, Сельви и Тырнове. Вследствие сильной усталости коней все мои спутники от меня отстали, кроме одного лишь казака, да и тот остался позади, не доезжая 15 верст до монастыря Св. Николая, куда я прибыл совершенно один и нашел там князя Святополк-Мирского, к которому подтягивалась бригада 11[-го] корпуса.

В следующий день я отправился на позицию, находившуюся по другую сторону ущелья, верстах в пяти от монастыря. Позиция, сильная сама по себе, по особенному характеру местности, весьма деятельно укреплялась; но людей, ее занимавших, я застал в невозможном виде: многие из них были без шинелей и мундиров, в одном только нижнем белье и сапогах, и кутались в полотнища от палаток. Между тем стояла холодная погода, от которой люди много страдали. Хорошо еще, что Орловская губерния прислала транспорта с теплой одеждой, табаком, чаем и прочими предметами, во многом облегчившими тяжкое положение Орловского, Брянского, Елецкого[494] и Севского полков. В тот же день у князя Святополк-Мирского собрался военный совет решить вопрос: следует ли атаковать турок, когда прибудет бригада 11[-го] корпуса, или же оставаться в оборонительном положении, защищая Тырново, а вместе с ними весь тыл Шипкинского и Плевненского отрядов? Я тоже присутствовал на этом совете, и когда он окончился, пожелали узнать мое мнение, как постороннего частного лица. Я отвечал, что, не зная подробностей обстановки и сил неприятеля, сказать что-нибудь положительное весьма трудно, но в общем мое мнение таково, что если можно наверняка одолеть турок, то это непременно следует сделать; если же успех сомнителен, то ввиду положения дел на Шипке и под Плевной и того обстоятельства, что в Тырнове, кроме лазарета, не имеется ни одного солдата, лучше оставаться в оборонительном положении. Вскоре затем получена была телеграмма из главной квартиры с известием о взятии Плевны и пленении всей 40-тысячной армии Осман-паши.

Вследствие этого великого по своим последствиям события произведены были перемены в дислокации войск, и бригада 11[-го] корпуса вернулась обратно на место своей прежней стоянки. Я отправился в Богот. Что же касается до порученного мне разъяснения причин нашей неудачи под Еленой, то генерал Бодиско[495] (командир кавалерийской бригады) показывал мне все донесения, полученные им от орденских драгун[496], которые, еще задолго до катастрофы, до мельчайших подробностей доносили о том, что турки готовятся к наступлению, исправляют дороги, подходит артиллерия и что наконец появились в большом числе башибузуки, предвестники близкого наступления регулярных войск, которых, по сведениям от перебежчиков, сосредоточивается до 15 000. Но к этим донесениям в штабе корпуса отнеслись с полным недоверием. Как образчик ответа на посылаемые донесения орденских драгун генерал Бодиско показывал мне записку, в которой, между прочим, сказано: «Вы таких страстей наговорите про турок, что ночью приключится кошмар». Таким образом, турки успели беспрепятственно сосредоточиться и изготовиться к атаке, которую стремительно произвели на рассвете. Оттеснив драгун, они заняли слабую переднюю линию траншей и бросились на наш лагерь. Тут-то и началась резня. Полураздетые люди, спросонья, едва успев захватить ружье и патроны, бросались в рукопашную свалку. Да и сон нижних чинов в эту злополучную ночь был особенно крепок, так как в одном из полков, насколько лишь позволяли средства, накануне отпраздновали всей бригадой полковой праздник. Под натиском тяжело обрушившейся массы неприятельских сил атакованные части начали отступать. Улицы Елены были загромождены орудиями, патронными ящиками, трупами людей и лошадей. Особенно труден оказался выход из дефиле на равнину, посреди которой пролегала довольно большая возвышенность вроде естественного бруствера. К нему-то и спешили сосредоточиться отступающие части войск, как к сильному опорному пункту. Но турки стали обходить город, намереваясь запереть из него выход и не допустить нас до этой позиции. Тогда командир Орловского полка, полковник Клевезаль[497], во главе двух рот бросается в штыки на обходящих турок и настолько приостанавливает их наступление, что большинство наших успевают выбраться из дефиле и занять новую позицию.

Таким образом две роты храбрецов спасли весь отряд, но зато почти были уничтожены в неравном отчаянном рукопашном бою с численно превосходным противником. Оставшиеся в живых человек около 60 с их доблестным полковым командиром, сжатые со всех сторон массой неприятельской пехоты, попались в плен. После того как на совете решили турок не атаковать, я выехал обратно с Богот. Явившись с докладом к его высочеству, я отпросился посмотреть поле сражения, где положила оружие армия Османа-паши. Будучи хорошо знаком с местностью плевненских позиций, я поехал для сокращения пути прямиком, но, лишь въехал в линию турецких траншей, убедился, что через них верхом пробираться весьма трудно. Под фронтальными фасами своих траншей и редутов турки устроили значительные подкопы. Там они согревались у разложенных огней и находили отличную защиту от наших выстрелов. Обыкновенно подвергался опасности один лишь часовой, обязанный следить за неприятельскими действиями. В случае нашего наступления часовой предупреждал своих о приближающемся неприятеле, и тогда турки, не высовывая даже голов из-за гребня траншей, открывали свой убийственный огонь. Но лишь только прекращалась атака, турки опять прятались в свои норы, где находились в совершенной безопасности. Плевна после своего падения представляла настоящее царство смерти, заразы и невероятных человеческих страданий. Только при сильных, привычных нервах можно было выносить подобное страшное зрелище. Стоявшие тогда холода еще более увеличивали бедственное положение множества турецких раненых; брошенные на произвол судьбы, они умирали по погребам и разлагались среди своих живых товарищей. Наша администрация выбивалась из сил, чтобы всех накормить, но не было средств и не хватало хлеба для 40-тысячной плененной армии и для 10 тысяч раненых и больных турецких солдат. Осман-паша слишком затянул сдачу Плевны. Где было нам достать ежедневно 50 000 фунтов хлеба и столько же мяса, когда в Плевне все было дочиста съедено, а скудный привоз съестных запасов едва был достаточен для удовлетворения нужд собственных войск? Тот, кому пришлось хоть раз увидеть, как лошади транспорта, надорвавшись от чрезмерной работы, падали и издыхали в глубокой вязкой грязи, едва ли имеет право роптать на администрацию за то, что ему пришлось иногда поголодать. Повторяю, наша администрация сделала все в пределах человеческой возможности для спасения турецких пленных и больных; но они все-таки умирали с голоду и холоду целыми сотнями. Замерзшие трупы несчастных страдальцев складывали в большие пирамиды и предавали земле.

В одном месте, под забором, больной, полуживой турок простирал ко мне руки и жалобно просил «эк-мек!» (хлеба). Я дал ему 25 копеек. Но мне затем самому досадно стало при мысли, что этот бедняк вряд ли может извлечь какую-нибудь пользу из этих денег: в то время в Плевне ни за какие деньги нельзя было достать ломтя хлеба. Осмотрев город и окрестные позиции, я опять побывал у давно знакомой Копаной Могилы. Именно в этой местности произошел бой 28 ноября и разбитая армия Осман-паши положила оружие. Все поле сражения было изборождено гранатами и усеяно множеством лежащих в разных положениях трупов турок. Наших убитых уже прибрали и, положив рядами, приготовили к погребению. На следующий день наши успели очистить эту местность, и на ней его величество смотрел войска. Государь объехал все части и, поздоровавшись с ними, пропустил их церемониальным маршем. Общий характер и порядок смотра был тот же, что и в мирное время в Петербурге или Варшаве на военном Мокотовском поле[498], только вместо щегольской парадной формы на плевненских героях была сильно истрепавшаяся одежда; но зато какие лица, какое всеобщее восторженное настроение, каким потрясающим богатырским «ура!» отвечали войска на милостивое приветствие отца-государя, и, наконец, сколько Георгиевских крестов. Особенно много было георгиевских кавалеров в Казанском драгунском полку[499], который усердно поработал еще во время первого летнего перехода за Балканы.

Разделавшись с причинившей нам столько хлопот Плевной, наши войска перешли в решительное и весьма быстрое наступление. Еще задолго до разгрома армии Осман-паши Западный отряд генерала Гурко, втянувшийся в Балканские предгорья, настойчиво подготовлял успех достопамятного зимнего перехода Балкан. 20 декабря гвардейский корпус и прочие части западного отряда через Араб-Конакский перевал с боем двинулись к Софии и отбросили армию Сулеймана-паши к Татар-Базарджику и Филиппополю. Через трудный Траянов перевал спустился в Южную Болгарию отряд генерала Карцева. Наконец, 27 и 28 декабря, общими усилиями войск генералов Радецкого, Святополк-Мирского и Скобелева, атаковавших Шипкинскую армию Весель-паши, блистательно устранена была последняя грозная преграда на нашем пути в Румелию, и опять 40 000 турок положили оружие. В начале Шейновского боя при рекогносцировке Скобелевым местности, по которой приходилось вести атаку на турецкие редуты, бывшие с ним, теперь уже генералы, Куропаткин[500] и Ласковский, были почти одновременно ранены в одно и то же место, ниже ключицы. Но это и мне помешало с успехом окончить порученное им дело. Точно хлынувшие через запруду волны разлившейся реки, устремились наши войска к Адрианополю, к которому быстро двинулся Скобелевский отряд, имея в авангарде кавалерийскую дивизию под командой генерала Струкова. Последний со свойственной ему энергией и пылкой предприимчивостью совершает свое стремительное и весьма важное по результатам движение на Тырново-Сейменли и Адрианополь. Захват кавалерией генерала Струкова железнодорожного узла Тырново-Сейменли окончательно решает участь армии Сулеймана-паши. Преследуемый по пятам войсками генерала Гурко, Сулейман-паша во что бы то ни стало стремился занять сильно укрепленный Адрианополь. Ввиду этого из Филиппополя он телеграфировал в Тырново-Сейменли о немедленной присылке всех имевшихся вагонов и платформ для экстренной перевозки его войск к Адрианополю; но телеграмма была перехвачена генералом Струковым, который и уведомил Сулеймана, что Тырново-Сейменли уже в наших руках.

Таким образом Сулейман увидал себя отрезанным от Адрианополя, а лихим ночным боем под Филиппополем лейб-гвардии Литовского полка вынужден был с громадным уроном отступить в Родопские горы[501]. Казачий № 30 полк Грекова довершил неудачу Сулеймана, отняв у него последних лошадей. В Адрианополе его высочество отправился через Шипку и в Казанлыке встречал Новый, 1878 г. Обозы застряли на Шипкинском перевале, так что главная квартира налегке поспевала за передовыми отрядами Скобелева. Турецкие уполномоченные встретили главнокомандующего в Казанлыке, где и начали переговоры о мире; но так как они на требования его высочества не соглашались, то мы и дошли с ними до Адрианополя, а войска выдвинуты были вперед к Константинополю и заняли линию Чаталджи[502]. После подписания прелиминарных условий мира его высочество, ввиду своего расстроенного здоровья, просил султана выбрать для себя главную квартиру на берегу Мраморного моря, и так как назначенная комиссия в районе завоеванной нами местности не нашла удобного пункта для местожительства главнокомандующего, то султан предложил занять Сан-Стефано. По получении пригласительной телеграммы султана был составлен экстренный поезд, нас разбудили ночью, поставили в вагоны верховых коней и сотню гвардейских казаков, и только с этим ничтожным конвоем его высочество отправился в Сан-Стефано. У Чаталджи главнокомандующий произвел смотр войскам, находившимся под командой генерала Скобелева, которые в данную минуту составляли очень внушительную силу под рукой главнокомандующего. Когда после смотра его высочество опять сел в вагон, чтобы продолжать путь в Сан-Стефано, поезд был остановлен новым распоряжением из Константинополя. Так мы простояли на месте очень долго, почти до вечера, пока велись по телеграфу переговоры с Константинополем. Наконец долготерпение его высочества было исчерпано. Исполненный справедливого негодования на неблаговидные выходки константинопольских хитроумных политиканов, его высочество, как мне было передано достоверными лицами, приказал отправить в Константинополь следующего рода телеграмму: «Всему свету известно, что русский главнокомандующий приехал сюда для того, чтобы далее следовать в Сан-Стефано; поэтому, если его не пропустят гостем, то он войдет победителем, приказав собранным под ружье войскам немедленно штурмовать турецкие позиции». И действительно, стоявшие близ железнодорожной станции войска отряда генерала Скобелева были в полной готовности ринуться на Константинополь, по первому мановению своего горячо любимого августейшего вождя.

Вскоре после этого ультиматума была получена ответная телеграмма благоприятного содержания. Наш поезд тронулся вперед, а вслед за ним Скобелевский отряд. Таким образом, благодаря только решительности и непоколебимой силе воли его высочества, в эту критическую минуту спасены были честь и достоинство нашей армии, а следовательно, и всей русской державы, и Скобелевскому отряду удалось занять без капли крови целый ряд сильно укрепленных позиций, защищавших Константинополь на всем протяжении от Черного до Мраморного моря. В Сан-Стефано, составляющее как бы предместье Константинополя, его высочество приехал ночью и был восторженно встречен христианским населением этого городка, с иконами, хоругвями и факелами. Главнокомандующий проследовал пешком в отведенное помещение; мы же, ординарцы и прочие лица свиты, разместились где попало и заснули богатырским сном, ничуть не придавая особенно важного значения тому обстоятельству, что мы расположились на ночлег, как дома, с одной лишь гвардейской казачьей сотней среди расположения турецких войск, которые только утром следующего дня отошли дальше к Константинополю, уступив свои позиции впереди Сан-Стефано нашим войскам.

Вскоре заключен был мир, главнокомандующий отбыл в Россию, и мы, ординарцы, последовали за его высочеством.

Прибыв в Петербург, главнокомандующий был торжественно встречен на вокзале государем императором. Через несколько дней нас, ординарцев, откомандировали, снабдив прогонными деньгами и наградив двухмесячным отпуском, после которого мы должны были вернуться обратно в свои полки. Так закончилась счастливейшая пора всей моей жизни. По истечении разрешенного мне отпуска я поспешил вернуться в стоявший в городе Родосто[503], на Мраморном море, лейб-гвардии Гродненский гусарский полк принять 4-й эскадрон, с которыми прибыл 1 сентября 1878 г. в город Варшаву.

Уже 12 лет протекло со времени описанных мною событий, но все подробности пережитого счастливого прошлого, на ординарческой службе у августейшего главнокомандующего, храню с чувством истинного благоговения в моем признательном воспоминании.

В отрывок из дневников князя Александра Михайловича Дондукова-Корсакова (1820–1893) вошло описание его прибытия в действующую армию в сентябре 1877 г. Князь Дондуков-Корсаков прошел боевую школу на Кавказе, участвовал в Крымской войне 1853–1856 гг. на Кавказском театре. Не сочувствуя курсу военного министра Д. А. Милютина, в 1863 г. он вышел в отставку, а в 1869 г. был назначен генерал-губернатором Юго-Западного края.

В начале Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. князь Дондуков-Корсаков тесно соприкоснулся с проблемами тыла и военных сообщений, поскольку Киев, где он служил, был одним из ключевых узлов военных коммуникаций действующей армии. Скорее всего, увиденное только укрепило князя в убеждении, что Военное министерство Милютина не решило проблем русской армии. Неожиданный вызов в действующую армию в сентябре 1877 г. пришелся на самый тяжелый период боевых действий, что также наложило отпечаток на тот критический тон, которым проникнут приведенный фрагмент дневника. Князь Дондуков-Корсаков оставил обширное мемуарное наследие, которое посвящено главным образом его службе на Кавказе[504]. Даты в тексте воспоминаний приводятся по старому стилю.

Публикуется по изданию: Из дневника князя А. М. Дондукова-Корсакова // Старина и новизна. Кн. 9. СПб., 1905. С. 7–30.

В ходе русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и сразу после нее в русском обществе наблюдался большой интерес к боевым впечатлениям солдат. Это объяснялось, с одной стороны, популярными идеями народничества с их интересом к простому человеку, с другой стороны, увлечением психологией, и военной психологией в частности.

В ряду публикаций солдатских воспоминаний «Рассказ солдата Федора Миняйло» занимает особое место, прежде всего по полноте описания боевых впечатлений, чувств и переживаний, которые перенес унтер-офицер русской армии. Обращает внимание, какое место в жизни солдата занимала христианская вера и с каким благоговением и доверием он относился к словам священника полка отца Дормидонта. Характерно, как стиль повествования сближается с языком народных былин.

Вернувшись домой на Полтавщину, Федор Миняйло записал свой рассказ, после чего И. П. Матченко[544], «сделав в нем необходимые литературные и грамматические поправки», опубликовал его в декабрьской книжке «Русской старины» за 1883 г. Даты в тексте приведены по старому стилю. Рассказ публикуется по изданию: Рассказ солдата Федора Миняйло о войне 1877–1878 гг. // Русская старина. СПб., 1883. Декабрь. С. 693–699.

Записки Екатерины Васильевны Духониной (1846 — ок. 1920), жены командира 55-го Подольского полка Михаила Лаврентьевича Духонина, представляют особенный интерес. Духонина отправилась на войну в качестве сестры милосердия при лазарете 14-й пехотной дивизии. На долю этой женщины, как и на долю дивизии, с которой она разделила все тяготы войны, выпало немало испытаний. Это и переправа через Дунай 15 июня 1877 г., и тяжелые сражения на Шипкинском перевале. Автор дневника была награждена в числе шести наиболее отличившихся сестер милосердия серебряной медалью «За храбрость». Будучи очень религиозной женщиной, Духонина после войны увлеклась спиритизмом, но вследствие общения с о. Иоанном Кронштадтским вернулась на путь православной веры.

Записи Духониной носят дневниковый характер, хотя, скорее всего, некоторые из них были составлены через несколько дней после заявленной даты. Так или иначе, в записках отразились многие эпизоды русско-турецкой войны 1877–1878 гг., которые часто ускользают от внимания мемуаристов и исследователей: трудности весеннего похода русской армии к Дунаю, страдания раненых и увечных солдат, организация медицинской службы и т. п. Но главное, как и любой дневник, записки Духониной дают возможность исследователям и всем интересующимся военной историей проникнуть в мир переживаний участников войны, а тот факт, что дневник писала женщина, добавляет этим переживаниям особую ноту драматизма и человеколюбия, которым проникнуты страницы этого ценного источника.

Впервые записки Духониной были опубликованы в журнале «Русский вестник» в 1882 г.: Духонина Е. В. Мирная деятельность на войне // Русский вестник. СПб., 1882. № 6. С. 760–810; № 9. С. 199–222. В данном издании они публикуются в сокращенном виде.

1877 г., 8 апреля, полк моего мужа[550] выступил из Тирасполя[551]; нет слов выразить, как тяжело мне было расстаться с некоторыми из знакомых, да и вообще с городом; как он ни скучен, но я к нему привыкла. […][552] Государь, прибыв в Кишинев, направился в кафедральный собор, где преосвященный Павел встретил его речью.

12 апреля утром был назначен парад с молебном на том поле, где полки нашей бригады были расположены бивуаком. 12 апреля, ровно в 10 часов утра, приехал государь к войскам, выстроенным в полном порядке; в строю находились на этом смотру вся 14-я дивизия и 11-я кавалерийская. После объезда войск государь со свитой выехал пред середину строя; Кишиневский архипастырь, преосвященный Павел приблизился к походному аналою для начала (пред Подольским полком) молебствия; день был ясный, солнечный, великолепный; наступила минута великая, торжественная. Владыка в облачении и с манифестом в руках, обратясь к государю, преклонил голову, испрашивая повеления начать чтение. Государь со слезами на глазах подал знак рукой. Архипастырь взволнованным голосом, но громко и внятно, прочел манифест об объявлении войны, затем последовал молебен, после которого государь обратился к войскам со словами, что он надеется, что они поддержат честь России, и при этом со слезами на глазах обнял главнокомандующего, затем поцеловал Радецкого и Драгомирова. Государь объехал все войска, сопровождаемый единодушным ура.

16 апреля Подольский полк выступает из Кишинева. В городе по-прежнему большое оживление: гремит музыка, народ толпами ходит по улицам, в особенности около губернаторского дома, где живет государь. Как полиция ни разгоняет любопытных, но все перед окнами собираются новые толпы; дамы кишиневские, разряженные, так и снуют в своих экипажах взад и вперед.

Несмотря на полученное мною лично от начальника дивизии разрешение следовать в Турцию, я запаслась на всякий случай и заграничным паспортом, чтобы не было никаких препятствий при переезде за границу. Итак 16-го мы выступаем; что-то будет впереди, но я твердо решилась перенести все невзгоды и быть действительно полезною нашей дивизии при подвижном лазарете в качестве сестры милосердия. Много мне было труда выпросить согласие на это мужа, а затем позволение у начальства, но теперь всем этим запаслась, только бы здоровье мое выдержало, оно не приучено к разного рода невзгодам, да я надеюсь, что на святое дело служения страждущим Бог подаст мне и необходимую силу воли, дабы побороть все препятствия и исполнить честно мое служение. […][553]

28-го, Уанча[554]. Останавливались в деревне Рожаны[555], где делали привал. Крестьяне встретили нас очень радушно, угощали молоком, предлагали сена и овса лошадям, вообще были чрезвычайно внимательны. Дорога между деревней Рожанами и деревней Уанчей чрезвычайно живописная: она пролегает среди садов и виноградников, в которых зелень уже начала распускаться. Погода хороша, и на душе спокойнее.

Что такое война в прямом смысле слова, я еще не испытала, так как столкновений с неприятелем еще не было, но с разного рода обстоятельствами, случайностями, предшествующими войне, каковы путаница и лишения, я уже хорошо познакомилась. Довольно отметить, что в Кишиневе плохо обдумали исполняемый нами теперь поход. Казалось, все было предусмотрено: быстрая и беспрепятственная переправа через Прут значительных военных сил одновременно в разных пунктах, затем форсированный марш армии к Дунаю, так сказать, с полным комфортом, с госпитальными приютами для больных, с продовольственными складами на станциях, с обильным запасом хлеба, крупы, вина, чая, сахара, сена и овса. Обещана была обильная и беспрепятственная поставка подвод, волов в подмогу обозу и усталым солдатам: грезились организованные почтовые учреждения и разменные кассы с обещанным фондом звонкой монеты; телеграфное сообщение с передачей русских депеш латинскими буквами; особо устроенное конское депо для замены павших, искалеченных лошадей артиллерии и подъемного обоза; благоустроенная санитарная помощь во время самого похода, в виде подвижных дивизионных лазаретов и лазаретных линеек при войсках и т. д.; словом, колоссальный, сгармонированный в мелочах проект грозного и стремительного шествия русской армии к Дунаю.

А на самом деле, собираясь перейти Дунай, мы пока едва одолели Прут, и то благодаря находчивости войск, которые сами себе устроили переправу. Это вызвало потерю нескольких дней, и открытие кампании ознаменовалось остановкой армии на четвертый день по ее выступлении из Кишинева. Первый госпиталь встретился в Фальчах[556] и так был переполнен больными, что из двухсот мест не было ни одного свободного; поневоле, ради только очистки мест для приема труднобольных, пришлось выписывать полубольных, и до пятидесяти человек таких сдали в Подольский полк, чтоб их довезти до Дуная: в сущности, чтобы разбросать по дороге отставшими. Подвижные лазареты пока никакой помощи войне не оказали, так как линейки слишком тяжелы и при запряжке восьми вместо четырех лошадей пустые двигаться не могут; в каждой балке и в топких местах линейки заседают, и воздух далеко оглашается визгом и криком погонщиков и рабочих, которые их вытаскивают. Такая работа изо дня в день может развить в солдате ненависть, а не уважение к лазарету: пользы он пока никакой не принес, а перемучились с ним немало. Продовольствие оказалось в руках еврейских агентов, которые снабжают войска хлебом вполне сгнившим, так что квартирмейстерам приходилось из десяти хлебов едва по куску вырезать не зеленого. В большинстве же случаев товарищество старается совсем ничего не давать под разными предлогами; фуража, конечно, никто не ставит, и потому идем полями, срываем колосья хлеба, так как и купить негде. […][557]

Июня 14-го, в Зимнице, 12 часов ночи. Начались приготовления к переправе через Дунай; все делается так тихо, что слышно, как муха пролетит. Ночь совсем темная, так что первые рейсы вероятно обойдутся благополучно, а нашему полку назначена переправа третьим рейсом, то есть когда рассветет. Боже мой! Какую душевную пытку я переношу весь нынешний день! Хотя слезы душат, но плакать не смею. Муж страшно грустен, хотя и старается этого не показывать мне… Боже сохрани, если он увидит мои слезы! Они еще больше расстроят его, а ему теперь необходим большой запас спокойствия, чтобы обладать всем присутствием духа в минуты, когда он поведет свой полк в дело. Зашел наш добрый знакомый Туркестанец[558], чтобы проститься: его назначили наблюдать за переправой, для чего он должен первый перебраться на ту сторону и затем опять вернуться сюда, чтобы сообщить полку приказание Радецкого. Поручение рискованное, и даже душа такого твердого человека, как наш Туркестанец, не совсем покойна; прощаясь, он даже прослезился. Как скоро время летит. Вот уже 2 часа утра, а через два начнется наша переправа. С нашего берега видна та сторона, и уже сегодня с утра было заметно, как прибавлялось турок на горах. Вот послышались выстрелы!.. Должно быть, турки заметили наших; вот опять пальба!.. И все чаще, чаще. Муж совершенно бодр; нельзя заметить, что собирается идти в бой. Все приготовления делают, как будто идут в обыкновенный поход, не больше. Но вот настала минута моего прощания с моим дорогим и неизменным другом и мужем… Чего стоило мне сдерживать душившие меня слезы; но я выдержала характер: прощаясь, улыбалась и все уверяла мужа, что он наверно блистательно исполнит свой долг при переправе и вернется цел. Что в эти минуты испытывала моя душа, этого нет сил описать, и, к удивлению моему, я еще имела духу подхрабрить нескольких молодых офицеров и вольноопределяющихся нашего полка, хорошо мне знакомых: они зашли ко мне, простились в полной уверенности, что живы не останутся; я их воодушевила, и они пошли молодцами. Но вот наконец полк двинулся, колышутся его знамена, вижу мужа впереди… Куда девалась моя храбрость, слезы льются без конца; чувствую, что я близка к рыданию…

15 июня, в Зимнице, 9 часов утра. Вот пролетела мимо меня в двух саженях граната; она разом образумила меня и возвратила мне силу и энергию, которых я на время лишилась. Я тотчас же перебралась на другую квартиру, чтобы выйти из-под выстрелов и быть ближе к шатрам нашего лазарета. Тороплюсь в лазарет на работу, приняв предварительно двойную порцию нервных капель. Весь лазарет на ногах и готов принять наших доблестных воинов-страдальцев. Пальба усиливается; видно много дыма на правом берегу Дуная; никто не может мне объяснить, признак ли это победы или неудачи.

11 часов утра. Привезли первых раненых. Боже мой, какой ужасный вид!.. Мясо висит кусками, раны страшные, не могла смотреть равнодушно на все эти виды и судорожные боли наших страдальцев! Нервы одолели, не хватило характера — убежала; но вот везут еще раненых; совесть упрекает меня и заставляет побороть страх; иду, бегу навстречу к носилкам! На этот раз почему-то доктор не пустил меня в палатку, сказав: «Подождите, ваша работа впереди!» Я опять вернулась назад, как вдруг слышу, санитары говорят тревожно между собой о том, что три понтона утонуло с подольцами! Боже! Сердце так и заныло: верно, муж мой был на одном из них; ноги дрожат, руки трясутся; не знаю, у кого бы узнать, кто именно утонул; спешу к разговаривающим, чтоб узнать подробности дела, как вдруг слышу, говорят с другой стороны, что командира Подольского полка, то есть мужа моего, везут тяжело раненного. Я так и зашаталась, но тут подвернулся мой денщик и поддержал, стараясь увести меня домой. Я вырвалась и стремглав, не помня, что делаю, полетела к подъехавшей лазаретной линейке, из которой в это время уже выводили под руки моего мужа, сильно бледного, с судорожным движением лица. Увидев его на ногах, я от радости просто остолбенела, потом зарыдала и бросилась ему на шею; я зарыдала и далее ничего не помню. Муж меня успокоил, сказав, что легко ранен, и просил прежде всего не забыть солдат, его боевых сподвижников, с ним вместе доставленных на перевязочный пункт. Я опомнилась и ожила; я почувствовала новый приток сил.

12 часов ночи. Сцена нашего свидания с мужем на перевязочном пункте у нашего лазарета вышла очень трогательная; все врачи (а их было очень много) приняли самое живое участие в моем муже, извлекли раздробленные осколки кости и перевязали ему руку (в которую он и был ранен). Бедный муж мой, пока добрался с места боя, на правом берегу, к перевязочному пункту, на левом берегу Дуная, в Зимницу, много потерял крови и сильно ослабел. Мужа отдали на мое попечение, позволив взять его в мою комнату, куда я немедленно его увела, а успокоив его, побежала в лазарет и принялась за работу; число прибывающих раненых между тем все возрастает. С энергией принялась я за перевязки, с такою энергией, какой прежде никогда не имела — весь ужас как рукой сняло; я принялась за дело как опытная сестра милосердия, давно уже привыкшая к подобного рода тяжелым картинам и надрывающим душу сценам. Нельзя выразить того, как я чувствовала себя счастливою, когда мне удавалось сделать удачно перевязку и облегчить муки страдальцев! Какими благодарными глазами и они провожали меня! Сегодня пришлось поработать очень много, так что до самой поздней ночи мне не удалось забежать домой и взглянуть на моего дорогого больного. Раненые, которые покрепче, беспрестанно обращались с разными просьбами: кому дать вина, кому табаку, кто просил купить ему огурец, кому написать письмо родителям, и нет слов выразить, какое истинное наслаждение доставляет мне возможность исполнения всех этих желаний. Раненых солдат очень поражало, что я им покупаю все, чего они желают, и не беру с них за это денег, многие совали свои копейки… и удивлялись, что я отказывалась принять их. Какое счастие быть при обязанностях сестры милосердия, когда поставлена судьбой в этой должности в положение самостоятельное и имеешь возможность сделать из своих средств мелкие расходы для успокоения страдальцев; а самой-то какая радость, когда можешь доставить удовольствие побаловать чем-нибудь страдальца на перевязочном пункте! Ужасная мука была с бельем. У нас в дивизионном лазарете всего 80 комплектов, а раненых все прибывает, и их уже набралось несколько сотен.

16 июня, 4 часа. К счастью, подъехали сестры С[анкт]-Петербургской и Георгиевской Крестовоздвиженской общины[559] и привезли с собой белья и разных снадобьев, как-то: сахару, чаю, папирос, сигар, и вывели нас из затруднительного положения. С приездом четырнадцати сестер милосердия стало немного легче; старшею сестрой оказалась одна моя смоленская знакомая. Сестры усердно принялись за дело; как они хорошо и ловко ухаживают за ранеными! Все, что нужно, исполняют с большою охотой и очень усердно. Я, как малоопытная по части перевязок, с прибытием четырнадцати сестер принялась исключительно за кормление страдальцев и взяла на себя присмотр за порядком и переменой белья, которое приходилось менять по нескольку раз в день. И привезенных запасов белья оказывалось недостаточно, а перемывать не поспевали. Прибывших сестер я поместила на первое время у себя во дворе, разбив в садике две палатки, и в этот памятный для меня день победы, одержанной нашею дивизией, и спасения моего мужа от смерти, радости ради, угостила всех сестер чаем и ужином. Мужа моего в это время беспрестанно навещали то офицеры, то солдаты его полка; я нашла свободную минутку, попросила одного офицера, бывшего близ мужа в минуту, как он был ранен, рассказать мне, как было дело. Когда муж мой был ранен, он не заметил этого, но, потеряв много крови, упал; тогда один из солдат полка (имя его осталось неизвестным, что и лишило меня возможности вознаградить его по мере возможности) сильно перевязал его руку ремнем под мышкой, чтоб остановить кровотечение, и старался привести в чувство, после чего он и был доставлен на перевязочный пункт. Вместе с мужем к нам привезли несколько офицеров и солдат в бессознательном состоянии, один из них лежит и все крестится; с ними же был раненый унтер-офицер; ему раздроблено плечо, рана серьезная и очень мучительная: придется руку отнять. Этот в полном сознании и все спрашивает: не опасно ли ранен командир полка; хотя ему запрещено разговаривать, но он все рассказывает, как подольцы взяли высоты и порвали телеграфную проволоку на Систовских высотах.

16-го. В 5 часов пополудни свободная минутка. Замечательный выдался денек, такой хороший, что во всю дальнейшую жизнь его не забуду. Еще не успела я окончить всех утренних перевязок, как приехал главнокомандующий, обошел всех раненых, с каждым сказал несколько слов, моего мужа обнял, крепко поцеловал и горячо благодарил за храброе боевое дело; затем обратился ко мне с вопросом, кем доставлены табак и вино, которыми я в это время угощала раненых, и, узнав, что это мое собственное, выразил искреннюю благодарность. Через час после него едва я успела попробовать пищу и распорядиться по хозяйственной части нашего лазарета и возвратилась к раненым с вином и водкой, как приехал государь император с наследником цесаревичем и великими князьями; узнав, что в числе раненых находится командир полка, государь подозвал мужа, поблагодарил за славную службу и обнял его… На глазах государя видны были слезы. Государь еще раз поблагодарил мужа со словами: «Благодарю! ты исполнил данное мне в Кишиневе обещание!..» Затем государь пошел по палаткам к другим страдальцам; здесь государь застал меня у постели умирающего прапорщика Здани, которому раздробило череп тою самою пулей, которая ранила и моего мужа. Инспектор госпиталей армии, генерал Коссинский[560], тотчас же представил меня государю, доложив, что я жена того самого командира, с которым государь сейчас говорил. При этой рекомендации государь подошел ко мне, подал руку, которую я от искреннего сердца поцеловала, и сказал снова, прослезившись: «Благодарю вас от души; надеюсь, что вы до конца не оставите этого святого дела, за которым вижу вас здесь!» Затем государь спросил, сколько лет я замужем, и очень был удивлен, узнав, что 12 лет. Обходя палаты, государь подошел к одному умирающему, поцеловал его крепко и лично повесил ему на рубашку Георгиевский крестик. При этом государь заплакал и вышел из палатки; я тоже не могла равнодушно видеть этой картины и разрыдалась как маленькая, позабыв минуту и обстановку, в которой я находилась и строжайший приказ — не сметь никогда при больных выказывать своих чувств и огорчений, а, напротив, быть всегда веселою и всеми мерами поддерживать у больных бодрость духа. Выйдя из моей палатки, государь снова подошел к моему мужу, сказав: «Спасибо, спасибо вам обоим, тебе и жене. Я в вас встретил вполне преданных русских людей; благодарю, не забуду вас». Моего мужа так растрогало такое внимание государя, что боль в ране усилилась и перешла в нервный припадок; я поскорей увела его домой, дав предварительно двойную порцию нервных капель; но он все-таки весь день не мог успокоиться, сильно страдал, и боли его выражались подергиванием всего лица; все ходил из угла в угол, говоря, что награжден царским вниманием не по заслугам, что солдаты и офицеры полка вели себя молодецки, и что они дело сделали, а что он, командир, ничего особенного сегодня не сделал, находясь лишь на своем месте во главе своего полка, и исполнил только свой долг. Однако надо бежать на вечернюю перевязку; да еще обещала солдатику написать письмо к матери; также посмотрю, что-то делает мой георгиевский кавалер, пришел ли бедняжка хоть на минуту в сознание, чтобы порадоваться великой награде, лично возложенной на него царем.

Два часа ночи. Как ни поздно, а не могу не записать, что сегодня день как начался необыкновенно, так и окончился особенно. Перед вечером государь прислал моему мужу в награду Георгиевский крест. Нет слов выразить, как мы счастливы… случилось это совсем неожиданно. По окончании работ в палатах я пришла домой с профессором Корженевским[561] и зятем к мужу, дабы сделать ему нужную операцию и извлечь из раны раздробленные кости; только что расположились приступить к делу, как вдруг явился красавец флигель-адъютант; мы не знали, кто он. Незнакомец подошел прямо к постели мужа, говоря: «Поздравляю вас с монаршею милостью», и с этими словами повесил ему на грудь, по повелению государя, Георгиевский крест. Муж мой расчувствовался до слез и на радостях пригласил флигель-адъютанта разделить наше ликованье: подали шампанского, и незнакомый вестник великой монаршей милости принял участие в нашем семейном поздравительном тосте. Но каково же было наше удивление, когда при прощании с ним муж, пересиливая свою ужасную боль и едва справляясь со своим нервным припадком, спросил, кого имеет честь видеть в лице вестника царской к нему милости, и получил в ответ, что неузнанный им флигель-адъютант был его высочество князь Сергий Максимилианович Лейхтенбергский![562] При этом известии муж был очень сконфужен, растерялся и стал извиняться. Его высочество просил моего страдальца успокоиться и, пожелав ему скорейшего выздоровления, простился со мною и моими гостями весьма любезно и удалился… […][563]

Июня 18-го, в Зимнице. Сегодня снова посетил наш лазарет государь император. Он вспомнил о моем муже, сказав: «А где мой новый георгиевский кавалер?» Немедленно по отъезде государя наш лазарет снялся; часть больных из тех, что чувствовали себя покрепче, отправили в госпиталь в Пятру[564], а слабых передали в лазарет 9-й дивизии. Я просто со слезами прощалась с моими больными. Между ними попались два наших подольца, тяжело раненные — один в грудь навылет, а другой в голову и в спину; оба были особенно ко мне привязаны и называли не иначе как матушкой благодетельницей; но, несмотря на всю привязанность, не уговаривали меня остаться с ними, а даже, когда другие солдатики стали упрашивать не уходить, а остаться при них, подольцы заявили, что это будет несправедливо. «Пусть матушка сестрица идет вперед, пусть поухаживает также и за другими, да и полковника нашего пусть не покидает: ведь он, бедный, тоже сильно потерпел». Меня эти слова тронули до глубины души, и я едва-едва не расплакалась тут же; но принялась за дело, написала всем письма, снабдила на дорогу, кого могла, деньгами и табаком, сигарами и папиросами и простилась со всеми с пожеланием скорее выздоравливать и возвратиться кому в свою семью, а кому в ряды строя. Пока моя работа кончена, ибо лазарет наш уложился, чтобы переправляться в Систов, где снова лазарет развернется; с нами идут вперед выздоравливающие. Мой муж отказался от возвращения в Россию и тоже отправляется с нами; он возвращается к полку, чтобы вести его далее вперед: перевязки же будут необходимы мужу еще очень долго, но все это ему будут делать на бивуаке при полку.

Систов с 15 июня занят нашими войсками, и турки прогнаны. Правление учреждено наше, и временным губернатором назначен командир Житомирского полка, полковник Тяжельников; в городе, наряду с ликованием о победе, идет отпуск войскам довольствия из захваченных нами турецких запасов. […][565]

20 июня. Вот я в Систове: переправились благополучно, мы прошли очень спокойно по вновь наведенному понтонному мосту; теперь, приблизившись к берегу, я могла убедиться в той страшной трудности, какую пришлось одолеть нашим солдатам при переправе 15 июня. Берег, к которому приставали наши лодки, каждый шаг которого должны были брать с бою у турок, вовсе не похож на обыкновенные речные берега: он представляет совершенно отвесную, почти перпендикулярно возвышающуюся над рекой скалу, и для того, чтобы на нее взлезть, первые переправившиеся солдаты должны были изображать из себя лестницу, становясь один на другого, и таким образом достигали уступов в скале, с которых продолжали подниматься дальше, разрабатывая спуск для последующих; все это приходилось устраивать под страшным огнем, но с Божиею помощью нашим молодцам волынцам, твердым духом и богатым отвагой, удалось-таки взять берег и прогнать турок.

Дорога к Систову очаровательная: она чрезвычайно живописна, вся в садах и виноградниках, но эти сады совсем не обработаны, и пробираться по разделяющим их дорогам в экипаже почти нет никакой возможности. Большую часть дороги мы принуждены были идти пешком и все по горам; вообще с большим трудом мы добрались до Систова. Город этот, должно быть, прежде был довольно хорош, теперь он представляет только развалины: уцелели лишь некоторые домики болгар, турецкая же часть города вся разрушена. Вид города совершенно особенный: улицы так узки, что небольшому парному экипажу с большим трудом можно проехать, и то задевая за стены домов; улицы вымощены крупным камнем, почти такой величины, как употребляемые у нас на фундаменты домов; дома все деревянные, окнами во двор, и все двухэтажные; вторые этажи выдаются вперед на один аршин, так что вторые этажи как бы висят на воздухе. Болгары, а в особенности болгарки, сильно обрадовались, увидев в лице моем впервые русскую женщину: всю дорогу болгарки подходили ко мне (и так как мы шли пешком), обнимали, целовали, повторяя «добре дошла». Не зная языка, я отделывалась ответными поцелуями и улыбкой; из многих домов выбегали хозяйки и подавали мне букеты цветов, а другие бросали цветы под ноги; иные крестили, благословляли; словом, выражали свою радость, как могли и как умели. Квартирку отвели нам хорошенькую; хозяева встретили очень радушно, сейчас же принесли варенья и холодной ключевой воды (я забыла сказать, что по дороге к Систову мне бросались в глаза великолепные фонтаны, устроенные в скалах весьма часто; везде эта вода холодная и очень приятная на вкус). Хотя было еще очень рано, но жара стояла уже сильная. Дорога сильно измучила моего мужа, и его рана страшно разболелась; резкие боли повторились, но, несмотря на это, он все-таки вступил снова в командование полком. На бивуаке от безделья солдаты завели споры между собою о том, кому первому досталось вступить в Систов. Офицеры рассказывали, какую им встречу устроили болгары, когда они впервые входили в город, предварительно очистив его от турок (очищению этому помогали и болгары: они с ожесточением бросились жечь и разорять турецкие дома и даже резали турок, лишь дошла до болгар весть о счастливой переправе русских через Дунай); при вступлении наших войск весь город вышел навстречу с хлебом-солью; кроме того, кто тащил барана, кто быка, надевая на штыки солдатам венки; женщины весь путь их осыпали цветами, бросались со слезами на шею солдатам, называя их братушками, мужчины тащили табак, водку, приговаривая «много благодарны». Овации продолжались два дня; нынче все поуспокоились.

22 июня. Лазарет наш поместили в бывшей турецкой школе; комнаты большие, воздуху много, даже больше, чем нужно, так как окна все перебиты: помещения все же очень хорошие и удобные. Сейчас привезли двух страшно бесчеловечно раненных болгар: у одного изрублен весь череп вдоль и поперек, у другого не осталось на теле ни одного живого места — весь изранен пулями. Турки напали на них в поле во время занятия полевыми работами. С изрубленными болгарами пришли их жены; они рыдают с воем на весь лазарет. Сколько мне ни приходилось перевязывать и видеть раненых, таких изувеченных не было ни одного; видно, что над их страданиями турки издевались. Весь лазарет принял в них живое участие, но вряд ли можно что сделать. Доктор говорит, что с раздробленным черепом может еще прожить сколько-нибудь, а другой несчастный вряд ли и до вечера дотянет. Ужасное положение, когда знаешь, что нет никакой возможности помочь, а тут приходится утешать семью и уверять в противном. Обе болгарки не отстают от меня, целуют колени, просят по-болгарски спасти их мужей. До того тяжело, что едва-едва сдерживаю слезы, а между тем улыбаюсь, чтобы их успокоить. Кроме этих болгар, у нас раненых нет, а потому и работы немного.

Систово, 23 июня. Как предсказывал доктор, так и вышло: израненный болгарин скончался сегодня ночью. Жена его в страшном отчаянии; нельзя оторвать от трупа, рыдает на весь лазарет. Болгары Систова многие приходили навестить ее и собрали денег; хотят похоронить хорошенько. […][566]

29 июня. […][567] Говорят, что здесь, не в далеком одна от другой расстоянии, размещено несколько дивизий, ввиду ожидаемого нападения турецкой армии под командой Керим-паши[568], который будто бы собирается бросить Шумлу и, собрав войска, находившаеся вблизи Варны и Рущука, даст здесь генеральное сражение. В ожидании сражения мы здесь расположились вполне в боевом порядке и приготовились встретить врага. Впервые приходится мне занимать определенное место в боевой позиции войск. […][569]

7 июля. […][570] Опять гремит музыка, и крики ура доносятся до нас. Опять победа. Говорят, Гурко взял Шипку[571], но подробности пока неизвестны; завтра утром опять ждем торжества. Какая счастливая кампания! Неужели так-таки пойдет и далее и мы без особого труда заберем Константинополь? Уж, конечно, не кончим кампании прежде взятия Царьграда. […][572]

14 июля. В полку поднялась суета: получено от начальника дивизии приказание быть готовым отразить неприятеля, так как вчера у авангарда нашего отряда произошла стычка с турками, и в Якутском полку убито 20 и ранено 11. Полку приказано двинуться на помощь; узнав об этом, я тотчас же выехала из Лясковиц[573] к своему лазарету.

В Тырнове опять ликование: наши волынцы получили награды за переправу; ура и звуки музыки оглашают воздух. Болгары ждут приезда государя, готовят ему квартиру на живописном месте, на горке, недалеко от нашего лазарета. Командира Волынского полка[574] произвели в генералы и назначили бригадным в 5-ю дивизию. Сегодня впервые пронеслись зловещие слухи о наших неудачах; говорят, что нашему быстрому шествию вперед вдруг явилось и неожиданное препятствие, и не впереди, а сзади, в какой-то Плевне (о которой никто ничего и не знал даже[575]); войска 5-й дивизии наткнулись будто бы совсем неожиданно на неприятеля. Они, привыкнув не встречать на всем пути неприятеля, забыли все боевые предосторожности, и бригада входила в Плевну как к себе в какую-нибудь русскую деревню с музыкой и песнями; но вместо встречи с хлебом-солью их встретили турки свинцовым огнем из домов, куда засел неприятель в громадном числе. Начальство не потрудилось предварительно разведать, и вот бедная 2-я бригада 5-й дивизии легла чуть не целиком. Это известие всех нас страшно поразило, а мне все не верится: думается, что это все злословие скуки ради. Не могу сообразить, как могло случиться, что спереди, со стороны опасности, получаются известия о победах, а сзади, где мы считаем себя чуть не в родной Смоленской губернии, у нас такая неприятная штука! Просто ума не приложу, как это случилось.

15 июля. Несмотря на тревожные слухи из Плевны и о том, что непредусмотрительно квартира главнокомандующего очутилась в авангарде армии, — положение, как говорят, в военном отношении довольно критическое; — незаметно, чтобы предпринималось что-либо, чтобы выйти из затруднения. Все стоим на месте; от нечего делать поехала прокатиться, осмотреть окрестности Тырнова. Какая богатая жатва! Количество разнообразного хлеба бросается в глаза. Изо всего видно, что болгары живут гораздо лучше самых богатых наших крестьян: у каждого болгарского крестьянина дом в два этажа, внизу сараи, конюшни и кухня, вверху жилые комнаты, по пяти и по шести, из коих в двух живут, а остальные обращены в кладовые, наполненные, так же как и дворы, хлебом, ячменем, овсом, кукурузой, который и идет им в пищу; а избыток, которого громадное множество, они продают в окрестности Тырново. Болгары не бросили жатвы и производят теперь уборку полей. При виде всего этого богатства, невольно рождается вопрос: кого мы пришли спасать? Где же угнетенные болгары? Не по ошибке ли мы попали в Болгарию? Но таким представляется дело под влиянием лишь первого впечатления; если же проверить кажущееся, то придешь к другим выводам. Были ли притеснены болгары турками? Конечно, тысячу раз да! Турки не отняли у болгар только того, что не в силах были отнять, а именно климата, плодородной земли и трудолюбия, но зато все нравственные святыни их были попраны турками, и как не содрогнуться, когда вспомнишь, что богато наделенные от природы болгары были обречены так долго на невежество под гнетом турецкого ига. При такой обстановке каждый болгарин вечно дрожал за существование себя и семьи и знал, что спасти жизнь, избегнуть ссылки и заточения можно было, только откупившись деньгами у алчных агентов турецкого правительства. И вот нажива, приобретение и накопление богатства составляли цель существования болгар в течение пятивекового рабства, а благодатные условия природы, то есть климат и почва, вместе с трудолюбием болгар помогли им дойти до того благосостояния, которое теперь нас поражает.

16 июля. Стоим на месте, дела никакого; но что-то не видно и не слышно уже того веселья, как в первые дни нашего пребывания здесь. Говорят, что в Плевне все что-то неладно, но положительного сведения ни от кого получить нельзя. Видно только, что и войска и болгары находятся в возбужденном состоянии. Болгары говорят, что от Лясковиц турки близко и там ждут с часу на час нападения. Подольцы начеку, и при мне вышел курьез: казаки ездили за фуражом, и в числе шести человек прискакали во весь дух к мужу с докладом, что показались в десяти верстах башибузуки. Муж, не доверяя сбивчивым показаниям казаков, послал разъезд под командой офицера разведать, в чем дело, и оказалось, что казаки обманулись и наделали фальшивую тревогу: на указанном ими месте находился тырновский губернатор генерал Домантович[576], который объявлял что-то болгарам.

17 июля. Что-то, как видно, затевается: первый полк 14-й дивизии двинут куда-то в резерв в 45 верстах от Тырново, но у нас пока тихо: ни приказаний, ни перемен никаких нет.

19 июля. Пользуясь тишиной и спокойствием и полным бездельем в лазарете, старший доктор предложил мне съездить в Лясковицы. Я, конечно, воспользовалась, но застала мужа огорченным: два офицера из поступивших из отставки подстрелили друг друга, и оба ранены довольно опасно; не успел он разобрать этой истории, как его потребовали к начальству, для получения приказаний; он ушел, а в отсутствие его и я совсем неожиданно получила приказание немедленно вернуться к лазарету по случаю последовавшего приказания немедленно выступить из Тырново. Я выехала немедленно и, к счастью, на дороге встретила мужа и простилась с ним, узнав, что у них еще нет никаких распоряжений о выступлении. Подъехала я к лазарету, уже готовому к выступлению. Двинулись. Прошли тридцать верст и в 12 часов ночи остановились на ночлег в поле; здесь я узнала, что мы идем в Ловчу[577], где находится бригада 9-й дивизии и где дела идут дурно: турки там, рассказывают, вырезали болгар. Ожидают под Ловчей сражения. Туда двинут [М. Д.] Скобелев, и полагают, что раненых будет так много, что одному лазарету не справиться. Ночь проведу в своем экипаже, не разбивая палатки.

20 июля. Выступили в 6 часов утра, а в 12 остановились на привале в 15 верстах от города Сельви; подгорная деревенька эта очень живописна, стоило бы срисовать прилегающий лесок, а город весь в грушевых деревьях; плоды поспели, и мы, пообедав (всухую), занялись сбиванием груш, которые оказались очень вкусны. За этим делом время прошло незаметно, и мы двинулись дальше. В 8 часов вечера вошли в самый город Сельви. Здесь мне впервые пришлось воочию познакомиться со всеми ужасами турецкого варварства: не успели мы показаться, как нас тотчас же обступили целые толпы несчастных оборванных, почти раздетых болгарок, с совершенно обнаженными детьми на руках, и со страшным воплем обратились к нам с просьбами и жалобами, спрашивая, скоро ли придет войско и защитит ли их от турок, которые уже разорили всю Ловчу. По словам рассказчиков, турки загнали болгар в церковь и там на алтаре совершили ужасные бесчинства, вырывали из рук матерей их детей и тут же в глазах били и убивали, и затем, надругавшись и над матерями и девушками, убивали и их. Некоторым посчастливилось спасти свою жизнь бегством в Сельви, где и остались пока на прокормлении у горожан. Хотя они и отпускают ежедневно по хлебу на человека, но пристанища дать не могут, и потому эти несчастные валяются на улицах и терпят холод. Сердце кровью обливается, глядя на них. Я не совсем доверяла рассказам о том, что болгары мученики, — сегодня пришлось убедиться в справедливости этих рассказов.

Сегодня рассказывали, что под Плевной 18 июля происходило кровавое избиение наших войск[578], и мы потерпели полную неудачу, потеряв до 10 000 убитыми и ранеными. Это известие до того озадачило главную квартиру, что пришлось подумать о положении дела сзади, для чего и пришлось перейти поближе к Плевне. Чтобы не встревожить умы в Тырново, главнокомандующий, не предупредив даже свою свиту и, конечно, уже совсем неожиданно для болгар, за два часа до выступления нашего лазарета из Тырново уехал из города один в сопровождении дежурного адъютанта. За этим последовал и переход всей главной квартиры в Горный Студень. В этот же день, незаметным образом, одна за другою части войск почти все оставили Тырново, и когда уже выступили последние, болгары с большим недоумением и страхом спрашивали нас, куда мы идем и зачем? И правда ли, что турки обложили Тырново, и что им делать, бежать или оставаться? По дороге к Сельви мы встретили несколько караванов из ослов, навьюченных имуществом болгар, бегущих и направляющихся в Балканы, чтобы там укрыться от врага. […][579]

22 июля. Приехал в Сельви адъютант главнокомандующего, капитан Ласковский, и вместе с начальником штаба и адъютантом 9-й дивизии осматривал всю местность и назначил пункты, которые нужно укрепить: влево от города уже начали сооружать укрепления. Слухи ходят очень неутешительные; мы уже несомненно окружены турками и из наступательного перешли в оборонительное положение. Получила с оказией письмо от мужа, он пишет, что и они находятся в таком же неопределенном положении; никаких распоряжений о движении нет.

23 июля. Стоим на месте, но в воздухе неспокойно. Болгары ходят все встревоженные. Не у кого расспросить, что делается в Плевне. Ловчинские беженцы рассказывают ужасные страхи, но ведь пуганая ворона и куста боится, а потому в рассказах пострадавших беженцев трудно отделить правду от вымысла и преувеличения. Пока нет раненых, а больных очень мало, я занимаюсь в лазарете одною только хозяйственною частью, и у меня очень много свободного времени. Во время вечернего чая ко мне в палатку зашел маленький мальчик-болгарин девяти лет и просил взять его к себе, чтоб увезти в Россию учиться. У меня нет своих детей, и верно Господь посылает мне этого сироту; схожу завтра к его родным, если отдадут — возьму.

24-го. Никаких перемен. Мальчика с радостью отдали; я попросила приготовить все бумаги, и он уже у меня, очень доволен своим положением, и мне веселее.

25-го. Пришел болгарин в наш лазарет и, заливаясь горючими слезами, просил пойти в город посмотреть и, если можно, пособить его родственнику, искалеченному турками в Ловче. Я с зятем-хирургом сейчас же поехала в указанное место и в грязной комнатке, во втором этаже, нашла несчастного всего израненного, совершенно голого и с запекшимися ранами, а в головной ране засели две пули. Лежит он на голых досках. Стоны его просто раздирали душу; мы, едучи, думали захватить его с собой и сделать перевязки уже в лазарете, ибо не захватили с собой никаких перевязочных средств, а между тем оказалось необходимым немедленно обмыть и перевязать, пришлось разорвать свою юбку и платки носовые. Кое-как связали лоскуты и приготовили бинты и компрессы. Обмывка и перевязка изувеченного болгарина заняла часа с три. Затем достали у болгар кое-что из одежды и при помощи их снесли раненого с лестницы. Уложили его в мой экипаж, а сами пошли сбоку, поддерживая страдальца, и едва живого довезли до лазарета. Доктора объявили, что нет надежды на его выздоровление. Сегодня пришла 1-я бригада нашей 14-й дивизии, и вот собрался отряд для защиты Сельви и Ловчи от вторжения турок.

Июля 26-го. Сегодня князь Мирский заезжал навестить своих больных, зашел и ко мне в палатку, попросил сопровождать по лазарету, все время был очень внимателен и со многими больными разговаривал. Весь день дождь льет, грязь невылазная.

Июля 27-го. Только что начала засыпать, как была разбужена в 3 часа ночи и потребована к больным: привезли раненых из-под Ловчи. Скобелев делал рекогносцировку, результатом которой пока было несколько человек убитых и 22 раненых: большинство казаки; они страшно искалечены, жаль смотреть на них, в особенности один производит тяжелое впечатление: он ранен в живот навылет и страдает страшно; его стоны душу раздирают, тем более что помочь почти ничем нельзя. Старший доктор назначил мне восемь человек для перевязки; в их числе два казака, оба сильно страдают, но с большою твердостью переносят перевязку, даже не поморщатся (у одного прострелено бедро, а другой ранен в грудь навылет). Раненые до того симпатичны, что я стараюсь угадывать их желания и стараюсь всеми зависящими от меня мерами облегчить их страдания, за что и они благодарно смотрят на меня. Как ни тяжело видеть страдания, но я все же очень рада, что опять у дела; опять чувствую, что я нужный человек. Только к вечеру, после вечерней перевязки, я кое-как доплыла до своей палатки; она вся в воде, хотя ее и окопали со всех сторон канавами и завесили войлоками, но все же внутри палатки страшная сырость. Вероятно, завтра буду больна, так как сильно промочила ноги; галоши утонули в грязи, и я весь день путешествовала в мокрых сапогах и собираюсь еще и ночью сходить по палатам: ведь труднораненые спать не могут, а санитары и фельдшер верно уснут. Все раненые поручили мне на сохранение свои деньги; много времени ушло на записывание имени каждого и количества полученных мною денег и затем адресов их родных, для пересылки им в случае смерти страдальцев.

Июля 28-го. Старший доктор приказал как можно скорее перевязать и накормить раненых и отправить их в Тырновский подвижной госпиталь. Мне с большим трудом удалось упросить его оставить моих 8 человек у нас здесь, пока им не станет несколько лучше. Нет слов выразить их радость при моем известии, что они остаются на моих руках еще несколько времени. Самый лучший хирург пользует моих больных, и я как-то особенно привязалась к этим раненым, в особенности к двум казакам; мне грустно подумать о том, что предстоит их отправить отсюда чрез несколько дней в тяжелых страданиях: иначе нельзя, ибо мы в таком положении находимся, что каждую минуту можем получить приказание выступить, а между тем, если б удалось продержать их при хорошем сердечном уходе с месяц, то выздоровление их было бы вполне обеспечено. Остальных двенадцать раненых моих накормила и кого усадила, а кого уложила в кареты, снабдила их на дорогу табаком, сигарами и деньгами. Когда все было кончено и нужно было трогаться в путь, я едва не расстроилась до слез: так сердечно и искренно благодарили сперва государыню царицу за то, «что придумала сестер», а потом меня за то, что по-Божьему служила им. Все эти благодарности и благословения исходили от чистого сердца страдальцев. Дождь льет как из ведра, да к тому же еще гроза; нервы мои от грозы и без того за нынешний день так измучены, что мне в первый раз чего-то страшно. Я одна с девятилетним болгарчиком, который спит безмятежным сном; моя горничная — денщик Василий — далеко, и мне безотчетно страшно, заснуть не могу! […][580]

Августа 4-го. Выехала рано, в 7 часов утра; на полдороге в Тырново остановилась покормить лошадей и к 5 часам вечера была уже в Лясковицах, и на этот раз застала мужа здоровым. Все мои тревоги за него были напрасны: у них все тихо, хотя население находится и здесь в напряженном состоянии, ожидая с минуты на минуту нападения турок. Здесь встретилась с одним капитаном Генерального штаба, принимавшим личное участие в деле 18 июля под Плевной. Он не может равнодушно говорить об этом бое, чувствует себя нравственно потрясенным; по словам его, страшная неудача наша 18 июля произошла от небрежности начальствующих лиц, допустивших беспечность в боевых колоннах и не сделавших рекогносцировки. Полки, пострадавшие 18 июля, по мнению рассказчика, упали духом и убиты неудачей. Мне, полной надежд на блистательный конец кампании, весь этот рассказ крайне тяжел. Случилась, правда, неудача; но где и с кем ее не бывает: неужели же от этого можно падать духом? Тем не менее очень жаль, что беда случилась и что она огорчила царя и его сподвижников, от великих до малых, в ту именно минуту, когда нужно желать всем не ослабления, а возбуждения нервов. […][581]

6 августа. Муж получил приказание — чуть свет, выступить с полком к Елене; вся наша бригада идет туда же. […][582]

9-го […][583] Сегодня рано утром от нас ушел на Шипку форсированным маршем Брянский полк. Говорят, там что-то плохо[584].

11 августа. Поздно вечером получили приказание выступить в 5 часов утра форсированным маршем на Шипку. Всю ночь лазарет укладывался, а я просидела на балконе, любуясь лунным затмением. Двинулись рано утром. День выдался страшно жаркий; мы на полдороге сделали привал и тронулись далее, когда жара немного спала. Подъезжая к Габрову, мы были поражены неприятным известием, что начальник дивизии, генерал Драгомиров, сильно ранен[585], перевезен в город и ждет прибытия нашего лазарета. Несмотря на позднее время (12 часов ночи), весь медицинский персонал и я отправились в монастырь навестить раненого; но никого из нас к нему не пустили, ибо он только что заснул. При нем находится сестра Красного Креста Юханцева[586], а лечит доктор 9-й дивизии. К нам вышел ординарец Драгомирова и передал приказание к утру приготовить карету, а доктору Гриничу приготовиться сопровождать генерала в Россию.

Августа 12-го, Габрово. Целый день проработали, приводя лазарет в порядок и размещая раненых по койкам и носилкам. Старший дивизионный врач разделил раненых по палатам и в каждые две палаты назначил медика, а так как нас сестер всего было четыре, то нам досталось на каждую более трех палат; меня назначил в распоряжение моего зятя хирурга К., которому поручили всех раненых, помещенных в женском монастыре[587]. Я очень обрадовалась этому назначению, так как монастырь помещается в саду, и все здание состоит из не очень больших, но совершенно отдельных одна от другой комнат, а потому и воздух тут совершенно чистый, и не может быть заразы. Можно надеяться, что раненые избегнут гангрены, которая грозит показаться в большом здании. На наши руки досталось 15 офицеров и 250 нижних чинов. Получив определенное назначение, я отправилась к игуменье монастыря и на первое знакомство выпросила у нее одеял, подушек и ковров; общими усилиями мы устроили, сколько возможно комфортабельно, своих раненых. Подружилась с монахинями и упросила их уступить еще несколько келий, где и разместила офицеров, по три в комнате, тогда как прежде помещалось по восьми человек; солдатам же отдали большую комнату внизу, трапезную; в саду разбили три шатра лазаретных; воздуху везде довольно. Между офицерами двое опасно раненные: один капитан Генерального штаба в бедро навылет[588] — пожалуй, ему придется отнимать ногу, а другой в грудь навылет, кашляет с кровью. За ними нужен очень тщательный уход, а так как мне все время безотлучно находиться при них невозможно, то я и упросила игуменью назначить монахинь дежурить при этих тяжело раненных безотлучно. Целый день прошел в сильных хлопотах и страшной душевной тревоге. Господи! Что с мужем? С Шипки то и дело подвозят раненых. Стук каждой подъезжающей кареты болезненно отдается в моей душе. Так и слышится, что подольский командир ранен, убит!.. Квартирки в монастыре мне не нашлось, и денщик отыскал мне помещение недалеко, у большого госпиталя. На Шипке не утихает: там идет страшная пальба, орудийные выстрелы и здесь слышны. Болгары все в страшной тревоге, боятся нападения турок на Габрово.

Габрово, 13 августа. Окончился пятисуточный кровавый бой на Шипке[589]; муж нынче целый день провел в огне и, благодаря Господу, остался цел, отделавшись легкой контузией и ушибом ног. Но чего я натерпелась за этот день! Целый день подвозили раненых; ко мне поместили еще 150 человек; за недостатком места тех, кто покрепче, сейчас же отправили в Тырново. Работы было страшно много. Находясь в страшной тревоге, я у всех вновь прибывающих с Шипки расспрашивала, жив ли мой муж, и с таким же вопросом обратилась к транспортному офицеру, который, не расслышав хорошенько фамилии, прямо брякнул, что опасно ранен и уже умер. Я потеряла сознание, и пока меня приводили в чувство, оказалось, что офицер, напугавший меня, ошибся, перепутал фамилии, что убит не муж мой, а генерал Дерожинский, труп которого сейчас привезли и поставили в церкви.

Какую громадную пользу приносит нам Красный Крест! Что бы мы делали здесь без него с таким громадным количеством раненых, подходящих к нам в оборванном платье: ведь у нас в лазарете белья всего на 80 человек, а через наши руки уже прошло более 1200 человек; между тем приходится не только иметь белье для больных, но одевать почти нагих, чтоб отправлять их далее во всем новом. Спасибо Красному Кресту и за то, что он выдает нам все беспрепятственно и в большом количестве: мне одной пришлось сегодня, на свое только отделение, взять у них 250 комплектов разного белья и до сотни одеял. Благодаря тому же Красному Кресту мои раненые получают чай два раза в день и табак; более слабым дается из склада хорошее вино, водка и спирт, и все это в таком количестве, что достает на всех.

14 августа. Всю ночь подвозили раненых; больше всего досталось бедным подольцам. Сейчас привезли нашего дорогого Туркестанца — полковника Генерального штаба Боголюбова 2-го, страшно раненного в живот навылет[590]; положение почти безнадежное; он в полной памяти, узнал меня, просил поместить в мою палату. У нас так все переполнено, что мои старания поместить его в отдельной комнатке не удались. Хотя я его хорошо устроила в большой светлой комнате, но пока вместе с двумя другими офицерами, тоже, как и он, тяжело раненными. Доктор сейчас осмотрел и перевязал его, найдя рану очень серьезною и положение крайне опасным. Хлопот сегодня было более обыкновенного, так как многие раненые народ относительно аппетита все здоровый, а наша лазаретная пища им не по вкусу. Для раненых офицеров удалось, впрочем, устроить кухню, договорившись с кухаркой из монахинь. На первый раз угостили их недурно, и все остались очень довольны. Чтоб улучшить пищу и солдатам, я упросила доктора для более слабых выписывать лучшие порции: курицу, котлеты, яйца, молоко, и доктор согласился.

17 августа. Получила записку от мужа[591]. Его с полком отправили на скалы орлиного гнезда, на гору Св. Николая. Позиция эта передовая — турки всего в 600 шагах. Муж пишет, что теперь пока спокойно, что главные силы турок отошли, оставив против нас небольшой отряд, пока не выждут результатов с Плевной, где идет теперь жаркая битва. Вблизи горы Св. Николая воздух ужасный: прилегающие скаты и овраги усыпаны турецкими трупами, которых никто не подбирает. Трупы уже начали разлагаться. Сегодня приезжал из главной квартиры генерал Непокойчицкий, осматривал все позиции и велел всех офицеров, участвовавших в пятисуточном бое на Шипке, с 9–13 августа, представить к наградам. Долго ли мы простоим на Шипке и пойдем ли вперед — никому не известно. Сегодня мы отправили большой транспорт раненых в Тырново.

19 августа. Вышло новое распоряжение: со слов всех вновь прибывающих раненых и больных, тотчас по их приезде, еще не снимая с подвод, записывать их имя, фамилию, место службы, полк и т. д. Пришел транспорт, и мне поручили, вместе с доктором и фельдшером, переписать вновь прибывших. Перенося острую боль ран, усталые и измученные от дальней дороги, томимые жаждой, жарой и мухами, бедные раненые ждут с нетерпением, чтобы поскорей на покой, чтобы сняли с этих ужасных транспортных телег, уложили бы и перевязали бы поскорей, а мы их переписываем; из-за желания облегчить не больного, а себе канцелярскую работу терзают раненых бесчеловечно; сердце за них болит. Я упросила разрешить по крайней мере раздать им пищу и вино, чтобы поскорее подкрепить усталых. Мне сказали, что собираемые сведения почему-то необходимы для науки! С перепиской и распределением по палатам мы втроем провозились от 3 часов пополудни до 10 часов вечера; под конец работали при фонарях, перевязку же окончили лишь к рассвету. В числе вновь прибывших больных назначили в мое отделение одного ветеринарного врача в страшном дифтерите; немало было хлопот для помещения его в монастыре: надо было придумать решение, успокаивающее всех. Чтобы не подвергать раненых заразе, я упросила игуменью уступить нам еще одну келью в конце здания; комнатка эта совсем отдельная и не имеет прямого сообщения с остальными кельями.

20 августа. Сегодня перенесла много огорчений: пищу дали солдатам такую, что в рот взять нельзя. Побежала к смотрителю и к комиссару и заставила их попробовать и сознаться, что такая гадость не обед для больных; лазаретному повару дала денег, и, благодаря его услугам, для своих больных мне удалось приготовить обед, хотя часами двумя позже обыкновенного. Между прибывшими вчера ранеными попался один майор, оказавшийся контуженным в голову. Вчера некогда было обратить на него особенное внимание, но сегодня, при осмотре его, нам обоим показалась контузия его весьма сомнительною, слишком уж здоровый он имел вид и такой веселый, и аппетит у него превосходный. Повязал голову мокрым платком, но жару нет, и платок почти не высыхает. Высказала мои сомнения доктору, но он говорит, что контузия такого рода болезнь, что определенно сказать, болен ли человек или нет, невозможно, а поэтому и отрицать действительность контузии тоже нельзя; и хотя мы оба дня наблюдали этого господина и сильно сомневались в его контузии, но должны лечить, ибо ничем нельзя пока доказать притворства.

22 августа. Два дня не было слышно выстрелов, а сегодня они опять раздаются с Шипки. Знакомые страшные орудийные звуки отзываются болью в сердце. Получила записку от мужа: вчерашний день прошел благополучно; что-то будет сегодня?

24 августа. Сейчас приехал из нашего полка с горы Св. Николая полковник Т., командир 1-го батальона; он, совсем больной, поместился у меня в монастырском отделении лазарета. Мой новый пациент сообщил, что получена от главнокомандующего телеграмма о взятии Ловчи; ожидают, что то же самое постигнет на днях и Плевну. От Т. узнала, что на Шипке многие больны дизентерией, но рядов не оставляют и, продолжая службу, ввиду неприятеля угощают себя по совету врачей рицинкой[592]. На горе Св. Николая все наши вечно находятся под огнем и ожидают ежесекундно, что какая-нибудь пулька отправит в вечность. Переносить это чувство — пытка, какую трудно себе представить. Бомбардировка страшно расстраивает нервы. Т. атлетической комплекции, а теперь он до того расстроен, что от малейшего стука весь дрожит. Подобно всем защитникам горы Св. Николая, Т. ни за что не хотел ехать с этой позиции в лазарет, но муж мой, по праву командира полка, чуть не насильно отправил его к нам в Габрово.

27 августа. Получила письмо от мужа с горы Св. Николая. Сидят они в облаках, в дождевом тумане, в пяти шагах ничего и никого не видно; он продрог и просит прислать теплую одежду. Сегодня солнышко их еще немножко обсушило и отогрело. Турки целый день поддерживали сильную ружейную пальбу и ранили у нас в полку пятнадцать человек.

29 августа. Все мы ждем с нетерпением завтрашнего дня, и кажется, что, ради именин государя, Плевна должна быть взята нами завтра. Мои раненые сегодня смотрят веселей: у них также надежда на падение Плевны, а с нею ведь связана у всех надежда на скорое окончание страданий на Шипке. Получила письмо мужа: в крышу его блиндажа засели во время сегодняшней бомбардировки один осколок и четыре пули; против этого применено к делу военное лекарство: приказано утолстить крышу дерном.

30 августа. Все мечты о падении Плевны рушились; никаких известий нет ниоткуда[593]. Погода стоит ужасная, льет проливной дождь. Хотели в городе сделать иллюминацию, да почему-то не удалось. Пальба на Шипке продолжается беспрерывно, адский концерт не умолкает. Моим раненым сегодня нездоровится, все такие скучные. Один доктор спокоен и приписывает все стоны и ухудшения влиянию дурной погоды.

2 сентября. Получила письмо от мужа. Против горы Св. Николая турки привезли мортиры и открыли бомбардировку. В одну ночь выпустили более 300 бомб; пока многие бомбы перелетают через головы, но говорят, что ведь турки наконец пристреляются, и тогда беда нашему полку. Люди сидят на этой горе в открытых канавах. Прибывшие с горы Св. Николая сообщают, что там нет решительно ни офицера, ни солдата здорового: все страдают или лихорадкой, или дизентерией и, несмотря на это, несут свою тяжелую боевую долю, и, что особенно удивительно, бодрость духа их не оставляет; говорят, они поют песни, воодушевляя друг друга. Под эти звуки полковой доктор Петров, общий любимец, обходит траншеи и потчует дизентериков касторкой…

4 сентября. Все по-прежнему; слава Богу, общее лечение идет успешно. Но на горе Св. Николая положение ужасное. Посылала узнать, что там делается… Оказалось, что все офицеры сегодня всю ночь провели под открытым небом, обходя траншеи под градом бомб. Воображаю, какую пытку выносят все они за это время. И как Господь хранит их всех: вблизи моего мужа сегодня опять упала граната, но, к счастию, она не разорвалась, а зарылась в землю; вскоре затем к ногам его упал осколок гранаты, но и он опять не задел его. После всего этого, видя на каждом шагу проявления милосердия Божия, как не сделаться глубоко верующею. Да поддержит Господь бодрость духа в рядах полка, защищающего эту ужасную гору Св. Николая, бомбардируемую беспрерывно днем и ночью.

5 сентября. Сегодня Господь снова явил мне Свое милосердие. Чуть свет получено известие, что турки пошли в атаку на гору Св. Николая. Ожидая новых раненых, старший доктор приказал снарядить транспорта и тех, которые были покрепче, всех отправить в Тырново. Пришлось поскорей перевязать их, накормить и достать у уполномоченного Красного Креста, г. Глебова, белья почти на всех. За этою суетой прошел весь день, даже некогда было и пообедать. В 11 часов вечера вернулась к себе с доктором. Только что сели чай пить, как слышим, кто-то подъехал к дому. У меня сердце екнуло, я мигом выбежала на улицу и увидала моего мужа живого и невредимого: он прямо ко мне после боя. Я его встретила как воскресшего из мертвых. Он был главным участником в геройском деле — отбитии атаки Сулейман-паши. Отделался сравнительно легко: лишь оглушен разрывным действием турецких бомб да страшно похудел, и нервы так же расстроены, как у того полковника; тоже без слез не может ничего рассказать. Через день опять провожу его под пули.

26 сентября. Все это время чувствовала себя нездоровою, хотя и продолжала работать. Какое ужасное зрелище пришлось видеть сегодня! К нам привезли с Шипки больных, полузамерзших солдат, по нескольку человек на одной телеге; вид их до того был жалок, что у меня слезы так и брызнули: стали снимать с телеги, а они, совсем окоченевшие, даже не шевелятся… Мы тотчас же принялись их оттирать — сначала щетками, потом спиртом, влили в рот коньяку, часа три провозились, и наконец удалось двух привести в чувство, а третий так и отправился к праотцам; никакие старания не помогли привести его в чувство; остальные два ненадолго ожили и часа через три тоже последовали за своим товарищем. Вечером привезли еще других больных, хотя и не совсем окоченевших, но в таком же плачевном виде, иззябших до последней степени. Мы их тотчас же уложили в постель, вытерли водкой, напоили горячим чаем и укрыли теплыми одеялами; теперь, слава Богу, заснули, но доктор говорит, что здоровье их так сильно расстроено, что вряд ли выздоровеют. Боже праведный! Что там на Шипке будут делать долее? Ведь холода настали, а теплой одежды нет. Не говоря уже о полушубках, шинели и те все ободрались. Что же станет с бедными защитниками Шипки! Говорят, что в полках, размещенных на Шипке, только треть здоровых и почти все страдают упадком сил.

27 сентября. По поручению Ф. Ф. Радецкого начальник его штаба, генерал Дмитровский, поехал в главную квартиру, чтобы доложить главнокомандующему о положении, в котором находится Шипкинский отряд, и просит спустить 14-ю дивизию вниз и заменить ее свежими войсками, дабы дать ей возможность оправиться, обчиниться и обсушиться. Бывшие севастопольцы говорят, что там куда легче было, чем на Шипке. В Севастополе солдаты далеко не испытывали того, что им здесь приходится выносить. Там они несли службу один день в передовых траншеях, следующий в задних, а третий размещались по домам в Севастополе; эти-то третьи дни и были отдыхом: солдатик мог и обсушиться, и починиться, и заснуть, после чего он, бодрый, вновь готов был на двое суток адской службы. А тут на Шипке наш корпус стоит бессменно уже 49 дней, с 10 августа, и несет бессменно адскую службу, вдали от воды и человеческого жилья. Какой отдых голому, босому и мерзлому солдату вечно под пулями и под открытым небом!

15 октября. Минуло еще пятнадцать томительных дней. Муж пишет, что турки выстроили новую батарею против расположения Подольского полка и все время обстреливают; но, к счастью, еще не пристрелялись, и потому снаряды не попадают. Генералу Радецкому удалось выпросить свежих войск: на днях придут на Шипку три полка 24-й дивизии для смены орловцев.

18 октября. Пришло известие о победе Гурко под Телишем[594]; это всех нас ободрило, явилась опять надежда, что и мы когда-нибудь пойдем вперед.

19 октября. Целый день занималась перемещением больных из палаток в комнаты, так как становится очень сыро и холодно. Многие начали поправляться; только тифозных оставим еще некоторое время в шатрах — им холод полезен.

20 октября. В Габрово пришли три полка 24-й дивизии. Генерал Радецкий со всем штабом приехал их встретить и, воспользовавшись своим здесь пребыванием, посетил наш лазарет; зашел и ко мне, нашел, что все в отличном порядке, поблагодарил нашего дивизионного доктора, весь медицинский персонал и меня; затем все отправились на бивуак 24-й дивизии. Генерал Радецкий поздоровался с этою дивизией и разрешил день отдохнуть в Габрово, а завтра велел уже подняться на Шипку.

26 октября. Слава Богу, наши больные поправляются: сегодня еще двое возвратились на позицию. На Шипке произошла ошибочная тревога: начальство приняло метеор за турецкую бомбу и мигом подняло войска в строй.

28 октября. Привезли к нам 10 человек, раненных шальными пулями и гранатами; двое, кроме страшного ранения, оказались еще и с отмороженными ногами, а у одного началась уже гангрена; запах от ран такой, что едва выдерживаю, делая перевязку; их поместили в отдельной комнате. Другой, с отмороженными пальцами, очень страдает: он ранен гранатой, и у него раздроблено бедро. Доктор говорит, что все-таки при хорошем уходе надежда есть, что жив останется.

Сегодня уехал в Россию полковник Генерального штаба Боголюбов. Слава Богу, он настолько поправился, что есть надежда, что жив останется и благополучно может совершить путешествие. Для переезда его сестры Красного Креста выхлопотали особую карету, которая гораздо лучше устроена наших.

11 ноября. Все эти дни работали, как обыкновенно. Сегодня получили радостную телеграмму, что Карс взят[595].

На Шипке во всех полках молебствие, у нас в большом лазарете тоже отслужили торжественное молебствие; присутствовали все врачи, начальник дивизии, генерал Петрушевский, три сестры и все больные, которые могли подняться с постелей. Радостно было у всех на душе. После молебна побежала сообщить радостную новость своим лежачим больным; мое известие подняло дух у больных; невольно явилась надежда, что скоро покончится и с Плевной.

14 ноября. Целый день льет дождь со страшным вихрем, срывающим крыши с домов, а на Шипке мороз и валит снег. Очень много стали подвозить больных; прилив их все усиливается, размещаем в домиках. Приходится жутко: Красный Крест стал скуп и с трудом можно что-либо достать, а нужда в содействии Красного Креста вещами и припасами большая…

21 ноября. Генералу Радецкому прислали из России разных вещей, белья, теплую одежду, одеял, вина, чаю, сахару, спирту, сигар, папирос, столь любимой солдатами махорки: целую комнату наполнили всеми этими сюрпризами, образовался целый склад, который дивизионный доктор и просил меня взять в свое заведование. Я приняла все счетом и мерой, разложила по местам и записала в шнуровую книгу, которою снабдил меня старший доктор; он же дал мне и другую книгу для записывания выдаваемых вещей и принимаемых обратно припасов, белья и теплых вещей. Весь день работала при складе, но и четверти не приняла; уже поздно ночью пришлось окончить прежде начатую швейную работу и принять сшитое белье от монахинь.

23 ноября. Приехал муж, чтобы завтра, день моих именин, провести со мной; но кажется, не радостен выйдет наш семейный праздник: по Габрову пронеслась грустная весть, что Сулейман сделал нападение на Елену[596]. Эта весть всех нас взволновала.

24 ноября. Провела день в большой тревоге; вчерашние известия оказались совершенно верными, и генерал Радецкий уже послал стрелковый батальон и Волынский полк в подкрепление к находящимся там двум полкам 9-й дивизии. Ко мне на пирог собрались все доктора и начальник дивизии; разговор шел исключительно о военных действиях.

25 ноября. Грязь и дождь страшные; муж уехал с рассветом и с большим трудом добрался до своей позиции.

26 ноября. Никаких известий ниоткуда; что делается под Еленой, — не знаем; страх и тоска ужасная; болгары носы повесили.

28 ноября. Под Еленой неудача. Получила письмо от брата мужа[597], имевшего несчастие находиться именно в той батарее, которая потеряла четыре орудия: по словам его, батарея была брошена на произвол судьбы и отбивалась сама до последней возможности. С трудом удалось побудить мимо уходивший эскадрон драгун прикрыть батарею, благодаря чему удалось спасти остальные два орудия.

29 ноября. Рано утром была поражена большим движением на улицах: шум, говор; я испугалась, думала, уж верно турки на нас идут; вскочила, чтобы скорей узнать в чем дело, как вдруг вбегает монахиня, с радостным лицом бросается ко мне на шею со словами: «Радуйтесь! Плевна пала!»[598]. Нет слов выразить, как я обрадовалась, точно гора с плеч свалилась; мне показалось, что уже все кончилось, чуть-чуть что не мир заключен, и мы уже возвращаемся в Россию. Сейчас же полетела в свой лазарет поделиться этим счастием со своими пациентами, и действительно, такого удовольствия не приносила еще ни одна победа. Мы все, шипкинцы, чувствовали, что нас как будто выпустили из-под ареста и даровали нам снова свободу и жизнь. Больные почти все стали проситься об отправлении их в транспорт в Тырново, будучи уверены, что мы теперь пойдем вперед. Болгары в соборе, а мы у себя в лазарете отслужили благодарственное молебствие; у всех было так светло на душе, как уже давно не бывало. Поздно вечером получила письмо от мужа, при котором, вместе с известием о падении Плевны, он посылает мне все свои лишние вещи; это навело меня на очень грустные мысли. Напрасно я так рано порадовалась возможности мира: шипкинцам, верно, предстоит еще что-либо опасное и тяжелое; ведь турки без бою не сдадут Шипки, и верно, наши готовятся еще к новому отчаянному бою.

30 ноября. Проработав весь день, я отправилась в театр (любители болгары устроили спектакль в честь падения Плевны). Играли пьесу Нивянка и Святослава, или Освобождение Болгарии русскими 900 лет назад. Актеры весьма плохи, в особенности женский персонал. Во время антракта устроился очень приятный сюрприз: вышел болгарин, произнес на своем языке речь по поводу взятия Плевны и освобождения русским царем Болгарии, а по окончании этого слова все актеры, совместно с публикой, прокричали громкое ура царю, главнокомандующему и Радецкому как защитнику Шипки и Габрова. В это время неожиданно хор военной музыки заиграл наш гимн Боже, Царя храни, что вышло, кстати, торжественно и хорошо.

7 декабря. У нас дождь и грязь невылазная, а на Шипке страшный снежный ураган; солдаты целый день только и делают, что откапываются, а на сторожевых постах люди страшно мерзнут. Каждый день привозят в наш большой госпиталь новые жертвы с отмороженными носами и руками, и все из 24-й дивизии. Ничего нет тяжелее, как видеть этих несчастных! Это совсем не то что раненые: эти хоть как ни страдали, но обладали всегда большою твердостью духа, тогда как ознобленные, наоборот, наводят грусть именно страшным упадком духа.

10 декабря. Сегодня в большой лазарет привезли сто человек с Шипки больных и большею частью с отмороженными ногами, руками и даже ушами. Окончив работу по монастырю и выдав из склада вновь прибывшим белье, теплые вещи и фуфайки, я напоила их всех вином, наделила табаком. Все они грустные, не имеют никакой надежды на выздоровление и считают себя калеками; жалуются на судьбу, говоря, что хоть бы были в деле и были бы страшно ранены, все же было бы им неизмеримо легче, все-таки бы знали, что послужили, а тут ничего не сделали, а в калек превратились. Сегодня нескольким будут ампутировать руки и ноги, потому что так оставить нельзя: неминуема гангрена и, пожалуй, смерть; без слез нельзя их видеть, тем более что утешить нечем.

13 декабря. Мужа опять поставили на гору Св. Николая с тремя батальонами, которые и сменили почти замерзшую 24-ю дивизию. Там страшная вьюга и ураган, уже не говоря о выстрелах. Он и так не крепкого здоровья, вынесет ли это новое испытание? Муж пишет, что всю ночь была страшная вьюга. Ради примера он, копаясь в снегу, поверял посты и ободрял часовых.

14 декабря. Сегодня получила известие, что муж мой произведен в генералы, с назначением в распоряжение к главнокомандующему. Но он еще останется при полку на горе Св. Николая.

15 декабря. М. Д. Скобелев приехал на Шипку; говорят, для переговоров с Радецким об обходном движении. Дай-то Господи скорее развязку.

16 декабря. Все толкуют о предстоящем обходном движении, а 14-я дивизия остается на месте. Хотя день и прошел благополучно, но турки таки воспользовались первым солнечным днем и открыли перестрелку, благодаря чему мы приняли сегодня шесть человек раненых.

17 декабря. Опять страшная вьюга у нас в городе, а на Шипке такие ужасы творятся, что трудно и описать! Наверно, сегодня будет там много замерзших. Привезли к нам еще сто человек из 24-й дивизии; эта дивизия окончательно расстроена, и Радецкий спускает ее с Шипки в Габрово[599].

18 декабря. Сегодня работы более обыкновенного. Пришлось долго просидеть в складе, пока снабдила 500 человек отправляющихся в транспорт; им выдала белье и теплые вещи. Приехала к нам в лазарет новая сестра милосердия госпожа Бове, родная сестра командира Брянского полка; мы сразу с нею сошлись, и я очень рада, что на все время не останусь одна: есть с кем в трудную минуту душу отвести.

19 декабря. Ничего нового; работала как обыкновенно, а свободное время провела с сестрой Бове. Муж, высидев всю срочную неделю на горе Св. Николая, благополучно передал позицию другому командиру, полковнику Бакову[600].

22 декабря. Сегодня вошел в Габрово Скобелев с отрядом. Болгары, увидав издали войско, побежали все навстречу, зазвонили во все колокола. Мы тоже, увидав общее движение и суету, вышли на главную улицу и увидали Скобелева впереди отряда на белой лошади; рядом с ним казак со значком, очень красивым, и несколько офицеров. При виде этого войска стало тяжело на душе: значит, начинается то обходное движение, о котором так много говорили. Что-то нашим предстоит? Отряд расположен около города, а Скобелев поехал на отведенную ему квартирку.

22 декабря. Узнали, что назначено обходное движение с двух сторон и что начнется оно завтра, 24-го. Скобелев идет со стороны Зелена Древа[601], а князь Мирский[602] со стороны монастыря. Нашей дивизии и Брянскому полку приказано быть наготове к выступлению.

24 декабря. Сегодня началось движение: оба отряда выступили, один в час дня, а другой ночью. Была у всенощной, служил священник 24-й дивизии, пели писаря и офицеры. Давно не слыхала такого пения и служения, помолилась усердно, и на душе как будто стало легче; но мысль, что завтра начнется дело, и муж поведет полк, не дает мне покоя.

25 декабря. После обедни я поздравила наших раненых с праздником, угостила вином, наделила табаком, а затем пошла к сестре Бове и застала ее в большой тревоге: она получила известие, что отряду, стоящему на Шипке, придется брать позицию штурмом, и первыми пойдут подольцы и житомирцы и один батальон Брянский, так как они ближе расположены к Николаевской горе, откуда и начнется движение. Не обедали мы обе и пошли на вечернюю визитацию совсем разбитые. Грустно прошел для нас первый день Рождества Христова.

28 декабря. Опять пришлось испытывать ту же, если не худшую, пытку, как при переправе. Слава Богу, что работы сегодня очень много: некогда предаваться отчаянию. Дивизионный доктор получил из отряда Скобелева приказание приготовить комнату для двух раненых: начальника штаба Куропаткина и адъютанта В. К. Ласковского[603]. Доктор поручил мне распорядиться, чтобы к 5 часам комната с постелями была готова. Я исполнила поручение и в 5 часов уже приняла и уложила раненых. Адъютант ранен в грудь, но без повреждения легких, а Куропаткин в плечо и страшно страдает. С 7 часов вечера начали уже прибывать раненые из нашего Шипкинского отряда: все бедные подольцы[604]. Сердце обливается кровью при виде их; прибывает их так много, что подвод не хватает отправлять далее, а потому в Тырново те, кто покрепче, идут пешком. К вечеру весь монастырь наполнился ранеными подольцами и брянцами. Привезли майора Брянского полка с разбитым плечом, и его поместила в отдельной комнатке; но так как места было мало, то пришлось с ним положить и раненого вольноопределяющегося Брянского же полка. Когда все было переполнено в монастыре, привезли нашего подольского подполковника Сендецкого[605], раненного в грудь навылет; он не хотел и слышать, что места нет, просил: хоть на дворе положите, а только непременно здесь хочу быть, у нашего доктора и у вас; пришлось выпросить еще одну келью у старушки монахини. С помещением этого раненого в монастыре не осталось уголочка свободного, и хотя прибыло еще несколько подольских офицеров, но я с грустью должна была им отказать в помещении.

Около часу ночи получили мы известие, что Шипка взята и армия Весель-паши положила оружие. Мой муж и брат сестры Бове живы; хотя муж задет в голову, но легко и неопасно. Узнав о победе, раненые, которых мы перевязывали, вырывались из рук и, забыв о своих страданиях, бежали, сами не зная куда, и кричали: «Ура! Наша взяла!» Многие повредили этим свои перевязки. Радуются и не обращают внимания на свои раны, а кровь между тем течет, но они не замечают! Описать картину, которую изображала из себя в эту минуту приемная большая комната, в которой мы перевязывали, ни один художник не сумеет. Сестры все вскочили, от радости побросали свою работу и бросились за расспросами ко вновь прибывающим раненым, которые уже знали об этой победе. Какое-то вышло особенное небывалое торжество. Нам сообщили, что пленено 40 таборов Весель-паши, 11 знамен и 10 батарей. Победа блистательная. Несмотря на ночь, мы достали вина и угостили раненых. После первого впечатления все опомнились и принялись с новым рвением за работу и совсем не ложились спать. Так счастливо окончился этот день, полный страха и мук.

29 декабря. Из подробного письма мужа узнала, что из Подольского полка, который он повел вчера в атаку на турок, выбыло из строя 1073 солдата и 30 офицеров, из коих 4 убиты.

Владимир Васильевич Вознесенский родился 20 мая 1853 г. В августе 1871 г. окончил Николаевское кавалерийское училище по первому разряду; из училища выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Конно-гренадерский полк. В августе 1876 г. произведен в поручики. В составе полка принял участие в войне с Турцией. По ее окончании занимал ряд административных должностей во время русского гражданского управления в Болгарии. За участие в войне награжден орденами Св. Анны 4-й ст. и Св. Станислава 3-й ст. с мечами и бантом. По возвращении в Россию на разных должностях; командовал ротой и батальоном. В августе 1880 г. произведен в штабс-капитаны (переименован в майоры со старшинством 30 августа 1880 г.); с мая 1884 г. — подполковник; с января 1895 г. — полковник. В 1896–1900 гг. был Вяземским уездным воинским начальником; с мая 1900 г. — Золотоношский уездный воинский начальник. Автор воспоминаний о действиях лейб-гвардии Конно-гренадерского полка в Русско-турецкую войну «Воспоминания о походе и действиях лейб-гвардии Конно-гренадерского полка в Турецкую войну 1877–1878 гг.».

Представленные записки интересны с точки зрения взгляда молодого офицера, который находился на низовом уровне русской гражданской администрации и был скорее обеспокоен решением вопросов практических, нежели политических. Любопытными представляются и отдельные практики управления (от способов взимания налогов до «разыгрывания» управляемых территорий в лотерею), которые отражают скорее неэффективность привлечения военных к решению гражданских дел. Текст публикуется по изданию: Вознесенский В. [В.] Юные администраторы в Болгарии. (Отрывок из воспоминаний) // Исторический вестник. СПб., 1902. Т. 89. № 7. С. 97–105.