В академической среде принято в предисловии к книгам благодарить тех, без кого текст не был бы написан. Вот и я хочу рассказать историю возникновения «Парсуны» через людей, которые ее придумали.

Три года назад руководитель телеканала «СПАС» Борис Корчевников предложил мне вести авторскую программу. Предполагалось, что я как председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ буду давать комментарии и отвечать на вопросы. Но один из моих друзей, Игорь Мещан, предложил сделать программу, в которой я буду, скорее, задавать вопросы, а не выступать в роли основного спикера. «Ты же журналист», – сказал он.

Идея начала оформляться.

Это должна была быть именно беседа, где за мной бы оставалось право высказывать собственную точку зрения. При этом с помощью беседы создавался бы портрет гостя, ведущего… Времени, наконец.

Название пришло во время разговора с Ильей Кузьменковым, главным редактором радио «Вера». Я рассказал о замысле программы, посетовал, что нет названия. И Илья вдруг говорит: «Парсуна!» Сейчас интервью – модный жанр, и вопросы задаются чаще всего хоть и «хайповые», но скользящие по поверхности. Придуманное моим другом название программы задавало совсем другой вектор: разговор о вечном. Не о человеческом быте и не по общественно-политической повестке и даже не о личном, как говорят. Это разговор с душой, как точно выразился Илья, уже побывав гостем программы. Подчеркну, что герой программы – совсем не обязательно образец для подражания (ведь и парсуна – не икона). И я часто во многом с гостями не согласен. Но парсуна в том, что вопросы – только самые главные, предельные.

Структуру придумал другой мой коллега, ведущий телеканала «СПАС» Константин Мацан: он предложил разделить интервью на пять частей, по окончанию молитвы Оптинских старцев: «Научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить».

Еще один мой добрый друг, прекрасный журналист Марина Ахмедова, придумала окончание: в финале она предложила просить гостя поставить знак препинания в предложении, а предложение составить так, чтобы от места постановки точки или запятой его смысл мог измениться на противоположный – по образцу известного всем «казнить нельзя помиловать».

Когда были определены структура и название, придуман финал – пазл сложился. А на первые съемки приехала замечательный режиссер Алла Плоткина, которая помогла «выстроить кадр»… В общем, все интересное придумали и сделали мои дорогие друзья, которым я безмерно благодарен. Мне оставалось только войти в студию и начать разговор.

У меня несколько принципов отбора собеседников. Во-первых, хотелось бы, чтобы гость был знаком с Евангелием. Более того, чтобы он мог размышлять на евангельские темы. Этот критерий – самый сложный. И самый важный. Много лет назад мне врезалась в память фраза историка, позже гостя «Парсуны» Николая Николаевича Лисового: «Как человек, долгие годы размышляющий над Евангелием…» Для меня именно эта способность осмысленного проживания евангельских событий, рефлексии над ними очень важна.

Еще один критерий – известность человека. Конечно, я могу совсем отбросить его, но тогда у «Парсуны» останется только один зритель – моя мама. Я убежден, что интересную беседу можно записать с любым гостем, но у телевидения есть свои «правила игры», поэтому медийность героя важна. Хотя подчеркну, что этот критерий не является ни главным, ни определяющим. Это видно из списка гостей, в котором есть и врачи, и учителя, и ученые, а далеко не только артисты и режиссеры.

Последний, но не менее значимый критерий – мой личный интерес. В основном мои гости – люди верующие и церковные, но был и такой герой, который называл себя агностиком (Гарик Сукачев). Мне было бы интересно записать программу с убежденным атеистом: узнать, во что он верит, на что надеется, почему способен терпеть, как прощает и как, наконец, любит. Я понимаю сложности, с которыми в этих вопросах сталкиваются христиане, а вот поговорить о них с серьезным атеистом, человеком, на мой взгляд, трагического мировоззрения, мне бы очень хотелось.

Зрители порой спрашивают в соцсетях, когда они увидят программу, где будет писаться моя собственная «парсуна». Но ведь каждая программа – это и так как минимум две «парсуны»: гостя и ведущего. Гость раскрывается через ответы, но и я через свои вопросы показываю, что важно и интересно мне. У меня есть любимые темы, любимые вопросы, поэтому, мне кажется, моя «парсуна» уже вполне нарисована.

При этом программа идет уже более трех лет, и за это время я довольно сильно изменился – в том числе и под влиянием «Парсуны». Минимум дважды в месяц я пишу по две-три программы и, готовясь к ним, каждый раз сам прохожу по этим пяти «ступеням»: думаю о надежде, вере, терпении, прощении и любви. Говорят, подолгу варясь в одних и тех же темах, рискуешь привыкнуть к ним. Надеюсь, что у меня в силу постоянной, вынужденной даже рефлексии произошло не привыкание, а, наоборот, более глубокое погружение в эти темы.

Наверное, в наибольшей степени за время существования программы я изменил свое отношение к прощению. Я (как полагаю, и многие другие люди) считал, что самое глубокое, важное и сложное чувство – это любовь. Но сейчас понимаю, что по крайней мере не менее трудное и уж точно более недооцененное – это прощение. Я воспринимаю «ступени» молитвы Оптинских старцев как восхождение: вера порождает надежду, надежда – терпение, терпение – прощение, а прощение – любовь. Без прощения любви не может быть. И вот о чем я думаю все чаще: люди более-менее честно признаются в том, что им трудно по-настоящему, по-христиански любить. Однако с прощением мы сильно обманываемся на свой счет – и это мой грустный вывод о себе и о людях вообще. Мы не умеем прощать. И даже не понимаем этого. Гости в «Парсуне» много раз говорили, что легко прощают, а последующими ответами показывали обратное. Это не обвинение других – я понял это в первую очередь про себя.

Еще одно открытие – про смирение. Николай Николаевич Лисовой в «Парсуне» обратил внимание на то, что смирение – это знание своей меры. Ведь человек только в собственную меру может воспринимать как боль, так и радость этого мира. Мы, христиане, переняли это от древних греков, потому что именно они утвердили важность меры. Но в христианстве это приобретает особую глубину и свои акценты. Смирение – то, что подводит нас к возможности прощать. Очень ценная для меня мысль.

И, конечно, любовь. Лев Маратович Карахан в студии «Парсуны» подчеркнул, что это слово стало очень затертым и теперь мы нередко вынуждены описывать его через другие слова. Я, воспользовавшись его наблюдением, часто спрашиваю у гостей программы, каким будет их слово для описания любви. Для Льва Маратовича, кстати, это была «открытость». Для многих других гостей – «жертва». У меня пока нет своего слова, над ним я еще думаю…

Легойда: Вас прекрасно знают как телеведущую, как актрису. Но я хотел бы, по традиции нашей программы, вас попросить представиться. Вот вы о себе прежде всего что хотели бы сообщить? Какова ваша глубинная идентичность, скажем так?

Меньшова: Она точно не профессиональная. Скорее всего, она связана с ипостасями: мать, жена, дочь, человек.

Легойда: В какой последовательности?

Меньшова: Думаю, что на каждом этапе жизни в разной последовательности. Эти ипостаси меняются местами в зависимости от того, у кого в данную секунду или данный период жизни больше потребности во мне.

Вероятно, имеет значение, как человек приходит к вере и как он себя в связи с этим принимает. Я думаю, если дети воспитываются в доме, где вера, так сказать, является составной частью воспитательного, и в том числе запретительного, процесса – «не делай чего-то, тебя Бог накажет», – наверное, когда они станут взрослыми, для кого-то это может превратиться в проблему. А поскольку я воцерковлялась, будучи человеком взрослым, мне было 21–22 года, то, соответственно, все вопросы веры проходили для меня через какое-то философское осмысление. И у меня никогда не было дисгармонии в этом смысле.

Легойда: Что для вас сегодня является самым главным в себе?

Корчевников: Я тележурналист.

Легойда: Я имею в виду не профессию.

Корчевников: А у меня ничего больше нет. У меня все время и вся жизнь уходит только на это.

Десять лет назад я летал: я только узнал Бога, и жизнь невероятно упростилась, и все встало на свои места. А потом я Его много раз терял. И мне стало сложнее. Но я продолжаю говорить: Бог – это просто, но мне трудно Его хранить.

Без Бога ничего нет. Это как та щепотка соли, которая все вокруг и осаливает.

Вначале Он мне был так близок и понятен, что я с Ним просто разговаривал и быстро получал ответы. И я просто купался в этой невероятной радости. Мне казалось, что Он так близок, так прост – как друг. А сейчас я ощущаю Его судьей. Дружба заканчивается, когда друга предаешь.

Но с этой раной доверие между друзьями уходит. Остается чувство стыда…

Мы знаем, что любая исповедь смывает грех, а причастие врачует душу. И я стараюсь чаще исповедоваться и причащаться, но все равно что-то повредилось в отношениях. Это как между мужем и женой: когда случилась измена, это, наверное, можно как-то исцелить, но шрам все равно остается у обоих.

Я раньше очень любил ездить в Троице-Сергиеву лавру, раз в месяц стабильно ездил, селился там в гостиничке, ходил на раннюю службу, причащался у мощей преподобного Сергия. Потом бежал скорей-скорей в эту гостиничку, ложился в кровать, укутывался – чтобы после причастия не расплескать. Потом просыпался и никуда не ходил, даже завтракать. Чтобы ничто не тревожило вот этой тишины, в которой есть ответы на все. Даже на те вопросы, которые ты не задавал. Я не знаю, охлаждение это или нет, но больше этой тишины я не переживаю. И в лавре почти не бываю – времени нет.

Легойда: У нас есть традиция в программе – я прошу гостя самого представиться. Ну в том смысле, что бы вы считали важным о себе сказать в этот момент?

Германика: Я – Лера, режиссер.

Я не была атеисткой. У меня сложная история, я была фанаткой.

Жила фанатской жизнью, слушала музыку – Мэрилина Мэнсона, разные группы готические, блэк-металлические. Жила субкультурой, тусовалась с ребятами, такими же, как я. Ну, на кладбище мы ходили, сидели там, пили портвейн. То есть это была адекватная мне среда.

Я сняла крестик с себя в какой-то момент. Мне лет пять было, может, меньше, когда меня дома крестили, а в 16 я сняла крестик.

Это был момент, когда ты в диалоге с Богом, но в каком-то странном. Когда ты обижен на Бога за то, что у тебя все плохо, и ты ругаешься, говоришь, что Бог плохой. Ну, все это есть в песнях, которые мы слушали. Я потом долго свою старшую дочь не крестила, хотела, чтобы, когда она вырастет, у нее был свой выбор. Но никогда я не говорила, что Бога нет.

Легойда: Мало есть людей, которые тебя не знают. Но если бы тебе пришлось представиться, что бы ты о себе сказал на сегодняшний день самое главное?

Емельяненко: Ну, если бы пришлось, я бы представился: Федор Емельяненко, кающийся грешник.

Однажды я случайно попал в Дивеево. У нас были соревнования, моя команда хорошо выступила, я, конечно, за всех болел, после этого мы отмечали победы. Наутро была поездка, даже не паломническая, а как нам сказали – экскурсия в Дивеево, ее организовал отец Андрей, с которым мы тогда и познакомились. Поездка эта все изменила, но поначалу я, конечно, по своему самочувствию хотел отказаться. Даже был момент, когда я говорил: «Пусть все едут, я останусь».

А теперь, когда еду на Афон, у меня уже на пароме невольно расплывается улыбка. Просто такая радость, такой внутренний восторг, что я назвал бы это минутой счастья. Коснуться этого духа монашеского, помолиться, ходить на все службы, посетить святыни, попросить за родных, за близких молитвенной помощи. И каждый раз – уже четвертый – убеждаюсь, что все складывается настолько… По секундам – слишком много случайностей. Но, как говорят, кто верит в случайности, тот не верит в Бога. Я не в случайности верю, я верю, что Господь всем управляет.

Часто вспоминаю поездки на Афон, в другие святые места, чтобы опять испытать то чувство, которое впервые испытал в Дивеево. Слава Богу, Господь меня укрепляет. Но я чувствую, когда Он отступает. Или я отхожу своими грехами, может быть. В такие моменты вспоминаю моего знакомого батюшку, который говорил: «Главное – верить, главное – никогда не сомневаться и верить». Даже если мне тяжело, даже если далек в данный момент от Бога, я прошу, чтобы Господь не оставил меня все равно. Слава Богу, у меня сомнений нет. Иногда падаю. Но знаю, что надо находить в себе силы, чтобы встать и опять всем своим нутром, всем своим сердцем прилепиться к Богу.

Бывают моменты в жизни, когда довериться до конца, на 100 процентов, полностью отпустить ситуацию сложно. Когда, знаете, по-человечески рассчитаешь все и по накатанному пути уже что-то планируешь. Я не говорю о спорте или каких-то боях, но бывают такие в жизни ситуации, когда не знаешь, как поступить, как правильно сделать. И вот тогда сложно полностью довериться Богу. Думаю, здесь нужно перешагнуть через себя и все-таки довериться.

Легойда: Евгений Германович, по традиции, сложившейся в нашей программе, я хотел бы вас попросить представиться, то есть сказать что-то, что вам кажется важным и нужным здесь и сейчас сказать о себе.

Водолазкин: Я человек, чью жизнь организует слово. Сначала это было слово, которое я анализировал как филолог – я специалист по древнерусской литературе, занимаюсь анализом древнерусских текстов. А потом я дерзнул создавать тексты сам.

Историю христианства можно проиллюстрировать по смысловому акценту во фразе: «Я молюсь Богу». В раннем христианстве было «Я молюсь Богу». В Средневековье – «Я молюсь Богу». А вот в Новое время – «Я молюсь Богу». Ведь что, собственно, такое Новое время в сравнении со Средневековьем? Это развитие индивидуального начала. Бердяев говорил, что в Средневековье личность менее персонализирована, но она гораздо сильнее. Потому что подпитывается энергией общей правды, общей веры, общей идеи. А в Новое время эта личность становится тоньше, но силу общности, которую она несла раньше, она теряет. Поэтому в Средневековье в центре общества стоял монастырь, а в центре духовного мира – Бог; неверующих не было, были просто верующие «не так». А сейчас многие живут без веры, Бог в социальном сознании как бы ушел на периферию, и кажется, что Его нет. Поэтому всякий выход к Нему – это такое большое «Я», такой персональный акт. Поэтому да, я думаю, что «я» здесь – основное местоимение.

К сожалению, иногда это уже просто «я», без «молюсь» и без «Бога». Хотя я помню старую шутку о композиторе, который говорил: «В 16 лет я говорил «Я», в 25 лет – «Я и Моцарт», в 40 – «Моцарт и я», а теперь говорю тихонько «Моцарт». Знаете, я очень люблю библейскую фразу: «Ты взвешен на весах Всевышнего и найден очень легким». Вот к пониманию этого человек приходит, по-моему, в течение своей жизни.

Но некоторые люди формулируют это для себя не так. Если они не верят в Бога, они считают, что это собеседование с собственной совестью. Но это все равно процесс выяснения истины по гамбургскому счету. Когда-то Битов очень хорошо сказал о моем любимом Гоголе: «Ему кажется, что у Гоголя была какая-то длинная, бесконечная беседа с Небом, а то, что он писал, – это просто записки на полях». И я подумал: это очень точное сравнение, ведь человек должен иметь такого рода беседу. Если он не верит, то, видимо, это беседа с самым глубоким в себе, что, на мой взгляд, все равно дается Богом. Помните песню Галича: «“С добрым утром, Бах!” – говорит Бог. “С добрым утром, Бог!” – говорит Бах». Вот это уже те отношения, которые совершенно надмирны и метафизичны. И тогда рождается что-то на бумаге.

Легойда: Егор, по нашей традиции представьтесь, пожалуйста: назовите самые важные свои ипостаси.

Бероев: Я – Егор Бероев, актер, соучредитель благотворительного фонда «Я есть» и отец 10-летней дочери.

Мне кажется, я в начале пути верующего человека. Рядом со мной есть друзья, на которых я равняюсь в этом смысле, они мне дают советы. Но я часто сталкиваюсь с верующими, которые верят, но… на эту жизнь. А не на ту. Есть прекрасный анекдот про олигарха, который после смерти оказывается перед вратами рая, куда его не пускают: «Ну, подождите, не может быть, я есть в списке», – убеждает он. А ему говорят: «Нет, вас в списке нет». – «Ну как же, я больницы строил, я детей лечил за свои деньги за границей, старикам дома престарелых строил». – «Да нет вас в списке. Но вы не беспокойтесь, деньги мы вам вернем».

Я не стал бы разграничивать человека воцерковленного и человека ищущего или того, который спорит. Вот у меня, например, есть помощник, который все время задает мне вопросы. Ему нужно еще прийти к тому, что вера не требует доказательств – в этом-то и смысл. Но мне непросто объяснить что-то молодому человеку 27–28 лет – потому что у него есть конкретные вопросы. Хотя я понимаю, что он хочет верить, хочет идти по этому пути, поэтому и задает вопросы – потому что у него есть сомнения.

Легойда: Обещаешь ли ты говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды?

Охлобыстин: Я не уверен в своей человеческой природе, это было бы слишком дерзновенно перед лицом Господа – я не герой «Марвела», вряд ли я смогу сказать всю правду. Правда ведь – глагол, она всегда в движении.

Легойда: Всю не надо. Для начала представься. Что для тебя важно сегодня о себе сообщить?

Охлобыстин: Ну, наверное, в первую очередь, с учетом всех произошедших со мной событий, я отец, лицо, ответственное за семью. К сожалению, во вторую очередь я пастырь Божий. К сожалению, потому что я под запретом. Я сам подал прошение Святейшему. Но я очень многим обязан Святой Церкви и даже в ущерб собственному спасению не хотел бы причинить ей никакого неудобства. И на третьем месте – художник. Художник искренний, последний романтик.

Священником я стал, повинуясь интуиции. Да, я попал в такие обстоятельства, когда нужно было дать ответ на вопрос, на который не было отрицательного ответа. Во всяком случае, для меня – прихожанина и неофита, только что рукоположенного в чтецы, который мог уже носить подрясник. Юношеская гордыня… Я интуит, меня формируют события. Как когда-то меня сформировали события детства…

Легойда: По традиции нашей программы я хотел бы вначале вас попросить представиться самого. Ну, не в том смысле, что вас кто-то может не знать, а вот что бы вы хотели о себе сообщить, такую предельную идентичность, если угодно.

Хотиненко: Предельная идентичность простая-простая: Владимир Хотиненко, кинорежиссер.

Страдание – очевидное, но вовсе не единственное условие обретения веры. Если человек хочет привести в порядок тело, он занимается им, ходит в фитнес, практикует правильное питание. Некоторые добиваются того, что управляют потом мышцами. А что такое дух, душа – это отдельный вопрос. Знаете, я люблю историю, которая есть у меня в фильме «Мусульманин». Про двух женщин, которые превзошли в святости великого святого отшельника тем, что за всю жизнь худого слова друг другу не сказали. Попробуйте проделать такой эксперимент в течение дня, недели. А когда это всю жизнь? Куча людей прошли каторгу, и никакой святости у них не появилось. Но если ты пронизан любовью и простотой, как эти две сестры, – это тоже метод.

Легойда: У нас традиция: вначале я прошу гостя представиться, сказать о себе что-то такое, что ему кажется сейчас самым важным.

Лиепа: Мне это совсем несложно, ответ для меня с какого-то осознанного возраста и до сегодняшнего дня очень прост: Илзе – дочь Мариса.

Кто-то из святых отцов сказал, что от олимпийца до монаха всего один шаг. Нужно просто перенести вектор усилий. Потому что и у олимпийца преодоление, аскетизм, стремление к одной цели.

Я часто задавала себе вопрос относительно моего отца и тех образов, которые ему удалось создать на сцене. Среди них есть совершенно непревзойденные, никто до сих пор не может это повторить. И, читая его дневники, я думаю: а как он это понимал? И понимал ли, что откровение в творческой профессии – это огромный дар, и он тебе не принадлежит?

Отец оставил нам чудесные указания. Например, у тебя может быть абсолютная неудача, но ты должен быть внутренне уверен, что ты сделал все, что мог. То есть отношение важнее, чем результат. Если ты выложился, но не получилось, тебе не в чем себя винить.

У меня это абсолютное ощущение дара, и иногда настолько мощного, настолько невероятного… Знаете, я люблю репетировать одна. И когда я в зале пробую какие-то моменты, я вдруг понимаю, что идет какой-то сумасшедший поток, он идет на меня, и я пробую и говорю: «Гениально!» Но я понимаю, что это «гениально» – оно ко мне не относится.

Я где-то прочитала интервью Шнитке, который очень точно, мне кажется, сказал: ты просто делаешь усилия, без которых твое дело, твое ремесло не может существовать; делаешь его, делаешь, делаешь – и в какой-то момент, может быть, тебе дастся вот этот подарок. Для меня эта уверенность, вера в свои силы, она идет абсолютно параллельно с пониманием, что ты все время живешь в окружении даров, в окружении каких-то открытий, которые тебе не принадлежат.

Мне кажется, нужно очень точно осознавать, что ты должен сделать все, что можешь. А вот то, что дальше, уже от тебя не зависит, дальше ты должен остановиться и дать высшим силам управить твою жизнь так, как нужно. В результате, может быть, ты станешь народным артистом, а может быть, останешься никому не известным, но внутренне полноценным человеком.

Легойда: Я хотел бы вначале попросить вас представиться. Не потому, что вас кто-то не знает – хотя, может, и такие люди есть, – а чтобы вы как-то определили, что самое важное вы хотели бы сообщить о себе.

Бутусов: Я бы назвал себя человеком идущим, очень надеюсь, в правильном направлении. К Господу.

Мне кажется, что самое сложное – это, конечно, научиться управлять своей природой. Потому что у каждого есть своя природа – определенные исходные данные. Это как свора собак, которых нужно держать на цепи и уметь как-то ими командовать. Но когда я изучаю свою природу, я, конечно, иногда с ужасом опускаю руки и думаю: ну как это вообще можно? А ведь семья – это единый организм, и ты должен понимать, что если ты колючий, ты просто будешь ранить близких и родных. И это пытка, мука и все что угодно. Ты просто обязан научиться размахивать руками, соблюдая какую-то безопасную амплитуду.

К сожалению, в каждый конкретный момент жизни, особенно когда наши упования не осуществляются так, как мы этого хотим, каждому человеку в душу закрадываются сомнения. Оптинские старцы не просили бы веры, если бы она у них была в совершенстве. Да, мы находимся в падшем состоянии. И сомнение, маловерие – духовная болезнь, от которой мы никуда не уйдем. Надо учиться жить с нею до самого конца, до самого смертного часа, и ее преодолевать.

Самое главное, чем мы живем, – это вера в Бога и в промысл Божий, и доверие к Богу у нас, грешных, недостойных, слабых, падающих, встающих, снова падающих, но все равно остающихся Божьими.

Что касается любой другой веры, в том числе веры в самого себя, то это вопрос необычайно сложный.

И самоуверенность – это, конечно, духовная болезнь, необычайно тяжелая и очень часто заканчивающаяся в том числе и смертью духовной, и страшнейшими поражениями.

Легойда: Никита Сергеевич, если вообразить такую фантастическую ситуацию, что вам надо представиться незнакомой аудитории. Что бы самое важное вы о себе сказали?

Михалков: Я – русский человек, Никита Михалков.

Человек без веры мне абсолютно не интересен. У меня была такая история. По-моему, в Вологде, на пресс-конференции. Напротив меня сидел человек, который, что бы я ни сказал, записывал все с таким выражением лица, как будто ему отвратительно все, что я говорю. В одном из ответов я процитировал фразу Василия Васильевича Розанова, которая мне очень нравится: «Человек без веры мне вообще не интересен». После пресс-конференции был какой-то банкет, все выпивали, и этот человек, видимо, тоже. А потом подходит ко мне с вопросом: «Вот смотрите; я не пью, не курю, не лгу, не лжесвидетельствую; я никого не убивал, не изменял жене. – В общем, рассказывает мне о себе как об очень добродетельном человеке. – Но я не верую. И что, я вам не интересен?» И я без малейшей паузы говорю: «Абсолютно». – «Но почему?» – «Понимаете, – говорю, – вот если бы мне пришлось сейчас с вами ехать в поезде, то нам с вами даже поговорить не о чем! Вы ведь даже не понимаете, что такое жизнь. Потому что вы свои добродетели возвели в свою заслугу. Но не вы должны это о себе говорить: другие, ваши ближние, должны свидетельствовать о том, кто вы такой. Вы же просто любуетесь собой, тем, какой вы хороший. Мне это не интересно».

«Латинянская», европейская вера – это добропорядочное, так сказать, посещение храма, поздравления родственников с именинами и так далее. Но как только наступает критический момент, вступают в силу совсем другие интересы. Я вам расскажу историю. Не буду говорить, чей это был дедушка, можете узнать, – во время Первой мировой войны он сидел в окопе, и в него целился австриец. Но он первый выстрелил и ранил этого австрийца. И вот тот где-то там возится, стонет, а он сидит в окопе. Дождался ночи, вылез из окопа, пополз и перевязал его своим индивидуальным пакетом. Тот хватал его за руки, целовал. А наш солдат вернулся обратно и молчал о том, что случилось, под страхом смерти. И дело не в том, что мы особенные, а в том, что эта наша способность приносит очень много неприятностей. Вот я пошел, перевязал врага и молчу, чтобы за это не расстреляли.

Легойда: Могу ли я вас попросить самого представиться. Вот что бы вы сейчас хотели сообщить о себе в первую очередь?

Бак: Я – читатель текстов. Читатель, восприниматель, обдумыватель смыслов, которые за ними стоят.

Вообще я – ретроград. Я даже оперу «Евгений Онегин», то есть текст либретто, считаю схематичной модернизацией. Текст не просто «хуже» пушкинского, в нем все упрощено. У меня как-то вышел спор со знаменитой актрисой Фанни Ардан. Она говорит: «Ну, Онегин же упустил любовь, свой шанс». А я ей: «Почему вы так решили? А как можно было не упустить? Представляете, Татьяна говорит: “Я вас люблю, к чему лукавить, и жду вас вечером в саду”. Боже, какая пошлость, мелкий мезальянс! Любовь никуда не делась, она “никогда не перестает”, как сказано у апостола Павла. Они просто прошли мимо друг друга, не встретились вовремя». И тут госпожа Ардан в ответ: «Как же, ведь он поет: “Я упустил любовь”», или что-то подобное. И тут до меня дошло, что в либретто действительно так. И это уже не Пушкин. То есть мне кажется, что в аутентичных текстах всегда больше смысла, чем в попытках их интерпретировать, даже самых смелых.

Нам же вечно некогда, хорошо бы просто вместо долгого чтения проглотить таблетку и – ах, «Анна Каренина» прекрасна! А то нужно потратить неделю, а где ее взять? Или – рассосал леденец, капнул себе что-то в глаз, лизнул – и понял Достоевского… Нет, для этого нужна работа, почти уже невозможная для человека эпохи, когда гуглы «всюду довезут».

Среди всех многочисленных попыток классику осовременить есть и такие, которые рождают новые вопросы. Правда, не всегда это имеет отношение к первоисточнику. Но имеет отношение к современному человеку.

Легойда: Мог бы ты сам представиться? Что бы сказал о самом себе?

Угольников: Вот раньше, когда меня кто-то представлял, это была проблема для представляющего. Он зачитывал по бумажке и объявлял: актер, режиссер, сценарист, продюсер, еще телечиновник – и что только не называлось. Надо на чем-то, пожалуй, уже остановиться. Поэтому я представлюсь следующим образом: я актер, режиссер и продюсер… хотя и сценарист тоже, м-да. Но уже, по счастию, не чиновник.

Вера, мне кажется, совсем интимная вещь. Человек только сам с собой может разговаривать на эту тему. А уж тем более тяжело говорить со Всевышним: тут врать не получится, лукавить невозможно. Понятно, что с нас спросится.

А ведь это, как выясняется, очень важно – что ты сам написал о себе, о своей вере, семье, работе.

Человеку много дано, но он это не использует и не может искренне сам себе задать вопросы и попытаться на них ответить. Мне кажется, вера – это как раз вопрос прежде всего самому себе: кто ты? И автобиографию люди должны писать все-таки начисто, вспоминая все, что было: плохое и хорошее, и самое главное – стыдное.

Легойда: Тебя большинство наших зрителей знают как журналиста и менеджера. А вот если бы я тебя попросил самого представиться, что бы ты в первую очередь сегодня сказал о себе?

Леонтьев: Ну, я всю жизнь занимался публицистикой. У меня есть позиция, и я эту позицию транслирую. Стараюсь делать это доходчиво и наглядно.

Легойда: А в человеческом плане?

Леонтьев: В человеческом плане я – человек.

И ты себя относительно этого как-то измеряешь. То есть человек грешен, он склонен многое позволять себе, тебе. Да, Господь милостив. Но важно понимать, где ты находишься и насколько ты от Него отошел. Потому что если этой точки нет, тебя вообще унесет куда угодно. Я не считаю себя правильным и хорошим христианином, но я стараюсь.

Не думаю, что сейчас кого-то удивляет, что я верующий. Меня лично удивляет обратное: есть люди, которые делают себе имидж на богоборчестве. Это какую самонадеянность надо иметь. Особенно это относится к людям с приличным образованием, которые именуют себя неверующими.

Я подозреваю, что есть в общем очень приличные и неплохие сами по себе люди, которые не считают себя верующими. Но это скорее исключение, аномалия. Это их заблуждение. И, конечно, серьезная личностная травма.

Вот есть что-то не меняющееся, что-то стационарное в жизни. Оно есть, существует. Или у тебя этого нет? И все, как в марксистской моральной этике, относительно и определяется обстоятельствами? Вера – это вообще вопрос выбора.

Легойда: Пан Кшиштоф, для миллионов людей вы в первую очередь всемирно известный кинорежиссер. А вы сами – как бы себя определили?

Занусси: Я – христианин. Не только потому, что меня когда-то крестили, но я считаю себя верующим человеком. А еще я – бывший физик и очень горжусь этим. Это сильно повлияло на мое мировоззрение, на мой взгляд на жизнь.

Моя вера и сейчас ближе к вере физика. Я говорю о физиках-теоретиках, людях, которые открыли, что новый мир совсем не похож на мир Паскаля, Ньютона, то есть мир классической физики, где казалось, что разумом человек может проникнуть во все.

А сегодня физики признают, что снова появились тайны, что рассказать о природе, даже о материи – невозможно. А тайны – это Бог.

У меня природная склонность доверять людям. Если мне что-то говорят, я, как правило, принимаю это за чистую монету. Но, много лет работая в сфере церковной политики, я убедился, что совсем не всегда то, что люди говорят, соответствует тому, что они имеют в виду. Очень часто какие-то вещи говорятся либо просто из вежливости, либо наоборот, чтобы замылить проблему или даже просто обмануть. К сожалению, бывали в моей жизни случаи, когда высокопоставленные представители других поместных Церквей говорили мне что-то, а впоследствии оказывалось, что это не соответствовало действительности. И это составляет предмет моих постоянных разочарований и внутренней боли. Мне хочется людям доверять, но, к сожалению, не всегда это оказывается возможным.

Мне самому никогда не приходилось кривить душой. И я не представляю, как бы я мог это сделать – даже в церковно-политических целях. У меня никогда не было случая, чтобы моя личная позиция расходилась с той позицией, которую я представляю собеседнику.

Но, конечно, бывают случаи, когда эта позиция для него неприятна или неприемлема. И тогда создается ситуация конфликта. И как себя вести? Опять же могу сказать, что по природе я человек не конфликтный. И всякие конфликты воспринимаю очень тяжело. Даже если ситуация требует резких слов, мне очень трудно такие слова произнести.

Они просто спрятаны и, как правило, наружу не выплескиваются. Некоторые говорят, что это особый дипломатический дар. Но я думаю, это просто свойство моего характера.

А вот если говорить о терпении, то я, должен признаться, очень нетерпеливый человек. Мне этого качества очень не хватает. И по отношению к себе самому, и по отношению к окружающим меня людям. Особенно к моим подчиненным. Я всегда требую больше, чем люди могут дать, и бываю очень недоволен и раздражен, когда ожидаю какого-то результата, а мне, вместо того чтобы доложить о результате, описывают процесс. Тогда мне приходится вмешиваться.

Легойда: Эдуард Владиславович, у вас много регалий. А могу я вас попросить самого представиться?

Бояков: Эдуард Бояков. Христианин.

У моего любимого поэта Бродского есть такие стихи:

При всей своей интеллектуальной высоте, при всем своем снобизме Бродский не церемонился и мог позволить себе такие оценки. Может быть, кому-то это покажется чем-то слишком острым или даже нагловатым, но все же великий поэт и мыслитель, унаследовавший не только поэтическую, но и духовную русскую традицию, и написавший, например, еще такие строчки:

автор этих строк вполне может сказать про свинство неверия в глубоком – библейском – смысле этого слова. Когда неверие – свинство? Когда мы начинаем обслуживать свое эго, думать только об инстинктах, удовольствии, материальной пище. Но человек не может думать о материальном как о чем-то главном!

Страшно говорить о неверии в современном мире, где так много заботы о материальном. Да, с одной стороны, этого «свинства» очень много. Но с другой стороны, ведь его очень много и во мне! Не получится сидеть спокойно в уюте и рассуждать: как низко человек пал, как же нам, таким хорошим, дальше жить.

Возвращусь к Бродскому. В нобелевской лекции он говорил о том, что мир спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно. Об этом и говорит настоящее искусство, это и есть настоящий героизм. Вот здесь возникает территория борьбы и надежды.

Надо быть готовым, хоть одному на весь мир, но сказать: «Нет, я Господа не предам».

Это не красивая метафора. Я уверен, что могут наступить времена, когда придется уходить в катакомбы. Я думаю, что они не наступят, только если мы действительно будем готовы к Голгофе, к кресту… Это выбор, который должен сделать каждый из нас, а не только Спаситель. Если мы будем твердыми в вере, тогда, я думаю, враг может отступить, он все-таки, конечно, труслив. А если у нас внутри будут невнятные сетования: ну мы, конечно, верим, но ведь есть обстоятельства, семья, дети, есть удовольствия, есть вкусненький десерт, немножечко не считается… тогда – все. Эта зараза, эта плесень неверия распространяется невероятно быстро.

Легойда: Могу я вас попросить сказать что-то такое о себе, что вы считаете самым важным на сегодняшний день?

Торкунов: Я считаю себя русским интеллигентом. Не в грубом ленинском понимании. И не в понимании Ильфа и Петрова, создавших образ Васисуалия Лоханкина. А таким классическим. Я все-таки достаточно образован. Человек я совестливый, сопереживающий, желающий помогать людям. Но и недостатков, как у любого интеллигента, у меня много: это и мнительность, и бесконечные сомнения по самым разным поводам.

Я знал, что у нас в университете сложилась довольно мощная православная община. Немало для этого сделал и Алексей Салмин, которого я знаю со студенческих времен, и Алексей Шестопал, тоже мне известный с молодости. И такого рода идея мне показалась очень привлекательной, поскольку все-таки хотим мы или не хотим, но в 90-е годы сложился духовный вакуум, и необходимо было этот вакуум восполнить. Но не «чем-то», а именно духовностью, верой. И идея, которая могла бы всех объединить, – это как раз идея создания своего храма, куда могли бы и преподаватели, и студенты ходить вместе, слушать свой хор, как это сегодня у нас случается время от времени в нашей церкви Александра Невского. И когда нам удалось договориться об аудиенции у Патриарха, я с огромным удовольствием возглавил эту команду, и должен сказать, что мы встретили не только понимание, но и поддержку. И прямо при нас был подписан указ.

Легойда: Перед тем как мы начнем, я хотел бы вас попросить сказать о себе то, что здесь и сейчас кажется вам самым важным.

Певцов: Ну, ответ готов, он в шапке аккаунта той социальной сети, в которой я существую. Там написано – россиянин, православный, муж Ольги Дроздовой, художественный руководитель шапито-театра «ПЕВЦОВЪтеатр», актер театра «Ленком».

Жить перед Богом… это проблема моих личных грехов, от которых я пытаюсь избавиться и наличие которых меня гложет, терзает. И иногда как бы под влиянием какого-то порыва вдруг думаешь: «Да Господи Боже мой, ну человек имеет же право на слабость, на ошибку!» А потом проходит время, понимаешь: нет. Потому что Господь всегда с нами, да? Он внутри нас, и для меня, наверное, проблема в том, что Он все видит, Он все знает, и при этом Он продолжает меня любить, и мне должно быть стыдно за то, что я так живу.

Вот это нежелание иногда признавать этот факт и творить то, что хочется, и говорить: «Да ладно, другие еще хуже живут» – это грех, это безобразие, нельзя так поступать, так думать, так чувствовать. Вот это и есть – жить перед Богом. Ну, для меня, по крайней мере.

Легойда: По нашей традиции представьтесь, пожалуйста.

Шаргунов: Сергей Шаргунов – человек, который пишет книги. Называть меня громким именем писатель я предоставляю другим. А словом «литератор» Александр Сергеевич Пушкин себя именовал.

Кризис веры – это не тупик, а часть пути. То, что можно назвать религиозной пытливостью, конечно, присутствовало в моей жизни. Еще в раннем возрасте я задавался разными вопросами и спрашивал и папу, и маму, и окружавших меня взрослых. Но в подростковом возрасте, когда ты юн, возникает столько соблазнов. И я знаю многих, кто алтарничал, а потом отбивался от Церкви. Но при этом я знаю немало примеров – и на мой взгляд, это тоже можно назвать тенденцией, – когда люди возвращались в храм.

Наверное, необходимо пройти какой-то кризис. Я бы не сказал, что он был у меня: я всегда с большой теплотой относился к Церкви. Но, конечно, это такая глубоко личная тема. Мы же помним евангельские слова про горчичное зерно. У Ходасевича сборник стихов так называется – «Путем зерна». И дай Бог каждому это зерно сохранить. И взрастить.

Легойда: Вначале по традиции нашей программы хочу вас попросить сказать о себе что-то, что вы считаете важным именно сегодня.

Бабенко: Именно сегодня я бы сказала, что сейчас я – это не я. И мне нравится это состояние, потому что ты имеешь возможность выйти из себя и посмотреть на себя со стороны.

А потом я Его себе присвоила. Я подумала, что окончание молитвы «Отче наш» «ныне и присно, и во веки веков» означает, что Он и сейчас и везде, и со мной, и внутри, и вне меня, поэтому как-то глупо уже было обращаться к Нему в третьем лице.

Легойда: У вас очень много разных регалий. Могу я попросить вас самого представиться?

Грымов: Да на самом деле… наверное, все-таки я клоун.

Легойда: Клоун?

Грымов: Я могу объяснить. Дело не в том, что ты выходишь все время на арену.

Мы сейчас тоже ведь на арене, да – сидим, на нас смотрят? Я скорее про такое состояние, когда ты хочешь о чем-то важном, но иронично – ну, а об иронии – серьезно…

Я стараюсь в каждую картину ввести разговор о вере. Мне кажется, это очень важно. Для кого-то это опора, для кого-то – надежда. Зачем я это делаю? Наверное, я чувствую некую ответственность. Не как художник. Как верующий человек. Я пришел к вере в здравом уме, в 30 лет, и, мне кажется, важно об этом говорить.

Меня интересуют только люди. Все мои картины, спектакли – они про людей. Про столкновения, про принятие решений.

А когда человек говорит: «Я атеист», – это трюк, это его защита. Он же тоже верующий. В то, что Бога нет. Он так защищается от чего-то сильного, в чем не может себе признаться. Он чувствует, что есть вера и что это – сила, и, чтобы ей противостоять, говорит: «Нет. Я анти. Я против».

Для меня сложнее всего интимность такого разговора, потому что я против транспаранта. Ну вот хэштег #яверю – сейчас это модно… Я этого избегаю. Если бы я был с той стороны экрана, меня бы это отпугивало.

Легойда: Юрий Павлович, могу я попросить вас самого представиться нашим телезрителям?

Вяземский: Я ваш учитель.

Для меня никакой человек не может быть атеистом, потому что внутри него есть своя «девятая комната»[1], где есть какая-то религия, может быть, совсем примитивная, связанная с суевериями. Просто, по моей теории, человек отличается от животного тем, что он «человек верующий», «человек религиозный».

Религиозность может быть полуосознаваемая, может быть отрицаемая. Но для меня классический атеист – это тот, кто отрицает все полностью: и эту «комнату», и вообще связанные с религией ритуалы.

Я встречал двух таких женщин, они были ненормальными: когда у одной умер муж, а у другой сын, они просто вызвали труповозку и отправили тела с этой машиной, не поехали на кладбище, никаких ритуалов не соблюдали. Это больные люди. По другим параметрам они тоже были с отклонениями, на учете состояли. Таких надо лечить. Собственно, их и лечили.

Легойда: Всегда бывает особенно приятно, когда с гостем на «ты». Вот как бы ты сам представился телезрителям?

Стриженов: Не знаю, себя очень сложно определять. Я, наверное, все-таки ученик. Я учусь – жить, любить, прощать, верить…

Вера ничего от тебя не требует, а если ты веришь, то все остальное к этому прилагается автоматически. И в том числе страшные муки. Но главное, чтобы это были не муки сомнения. А дальше начинаются самоограничения, но все это должно сопутствовать вере, ты же принимаешь на веру некий иной устав. И нужна работа над собой, в определенном смысле – учеба. Наверное, в чем-то надо себя заставлять.

Только очень страшно брать на себя ответственность и говорить: «Я воцерковленный человек». Поэтому я обычно говорю: «Я человек светский, я еще не у алтаря, я еще только у двери».

Режиссер Григорий Константинопольский собирался снимать картину «Русский бес», но по разным причинам он ее тогда не снял. А спустя пять лет он приступил к съемкам и снова предложил мне сценарий. И я согласился. Как человек, склонный к самоанализу и рефлексии, я пытался это проанализировать. И понял, что, наверное, за эти годы у меня возникли какие-то вопросы, очень важные для меня как для христианина, и мне захотелось об этом говорить.

К примеру, мне казалось, что Церковь должна быть местом, абсолютно защищенным от двойной морали, и тем не менее это появилось. Я попросил отца Григория, настоятеля храма, где мы должны были снимать, прочитать текст проповеди, которую я должен был произносить по сценарию, чтобы он ее отредактировал. Он сделал только одно мелкое замечание. А речь там шла о том, что главный герой выражает так: «Вот вы говорите, что врагов надо прощать, потому что Христос велел прощать, причем прощать надо искренне, не формально, тогда душа остается чистой и никакого камня не остается за пазухой. А при этом вы говорите, что врагов Отечества и государства надо жестоко карать. А если мои личные враги и есть враги государства и Отечества – казнокрады, взяточники?» И спрашивает священника: «Что мне делать – прощать или карать?»

Думая об этом, я и согласился на эту роль. И выпал из зоны комфорта абсолютно.

Тут вопрос ответственности. Я с помощью своей профессии спровоцировал, наверное, еще кого-то начать об этом размышлять. Но имею ли я право на такую провокацию?

Во время съемок крупные капли пота текли у меня под одеянием, сам себе я казался ряженым, у меня перехватывало голос, я стал забывать куски текста – просто потому, что я никогда в храме так громко не разговаривал и не стоял на амвоне спиной к алтарю.

Легойда: Я хотел бы по традиции попросить вас сказать о себе, что вы считаете сегодня самым главным. Вот вы кто?

Гришаева: Я одесситка. И в этом все: и мое жизнелюбие, и моя любовь к морю, моя любовь к семье, моя любовь к профессии, мое чувство юмора.

У меня с детства сложились свои собственные, личные отношения с Богом. Я всю жизнь чувствую Его присутствие, Его руку, Он меня направляет, Он меня ведет, когда у меня есть вопросы, я обязательно к Нему обращаюсь, и Он на них всегда отвечает. Это было много раз и настолько фантастически знаково, что я говорила: Господи, спасибо!

И с раннего детства я знаю, я чувствую, что Он меня поцеловал, взял за руку и повел. И я знаю: если человек делает что-то плохое в жизни и ему кажется, что он это как-то обойдет, спрячется и никто не увидит, Господь все равно увидит и все равно накажет. По закону Божьему – обязательно, я в этом уверена.

Легойда: Я бы хотел вас попросить по сложившейся у нас традиции сказать, как бы вы ответили на вопрос: «Вы кто?»

Досталь: Моего младшего сына Александра, когда ему было пять лет, в детском саду спросили: а кем у тебя папа работает? А он говорит: «У меня папа нигде не работает, он кино снимает». Действительно, в моей профессии есть что-то от мистификатора.

Легойда: А вы чувствуете себя мистификатором?

Досталь: Ну, в какой-то степени – да. Когда я вижу на экране результат. Но когда я работаю – здесь я пахарь.

У Андрея Тарковского в фильмах, которые он снял в Советском Союзе, на мой взгляд, вообще не было «фиг в кармане». И когда говорят, что «Андрей Рублев» – это метафора про советских диссидентов, это чушь полная. Это, конечно, о вере, о художнике. И о любви. Любви к Всевышнему, любви к своему таланту, то есть вере в свой талант. Абсолютно никаких таких подтекстов я тут не чувствовал.

Но когда я снимал «Раскол», «Монах и бес», у меня не было задачи снять фильм о вере. Просто я снимал фильм об этих персонажах, об этой истории, но истории, конечно, о вере.

Вот «Монах и бес». Я снимал «Раскол» на территории Кирилло-Белозерского музея-заповедника. А там рядом Нило-Сорская пустынь. И мне там подарили книгу о монахах этой пустыни, и я прочитал: Иван Семенович Шапошников, рясофор, – это девятнадцатый век – какой-то убогий, хроменький, странный и вроде провидец. Жил на кухне. Ночью оттуда слышался шум и чуть ли не драка и утром выходил оттуда с какими-то синячками. И я подумал: «О, какой интересный! Мистика какая».

А потом поехал в Великий Новгород и там в их главном соборе в кремле прочитал житие Иоанна Новгородского, который, будучи монахом, поймал беса в рукомойнике. Бес взмолился: «Отпусти!» – «Отпущу, если в Иерусалим свезешь, ко гробу Господню». Он свез его туда за одну ночь. Но когда они вернулись, стал мстить, подкладывать в его келью компромат: какие-то папильотки, бражку… Монахи его схватили, на причале реки Волхов привязали к плоту – плыви подальше по течению, а он против течения поплыл. Тут все на колени и обратно его в монастырь.

И вот тогда у меня это и сомкнулось – тут девятнадцатый век, там одиннадцатый-двенадцатый… Я подумал: кто же такую чертовню может написать? Наверное, Арабов. Я ему предложил, и он написал сценарий. Вот так родился «Монах и бес». Случайно как-то.

Так же и «Раскол», кстати. Я снимал «Завещание Ленина» о Шаламове, и он у меня там читает отрывок из поэмы «Аввакум в Пустозерске». Шаламов пятнадцать лет провел на Колыме и выжил. Аввакум пятнадцать лет провел в яме в Пустозерске и был сожжен. И я стал в этом копаться – староверы, семнадцатый век… И родился сценарий Михаила Кураева «Раскол».

Легойда: Что сегодня вы сказали бы самое главное о себе: вы кто?

Макарский: Я бы очень хотел стать человеком… и быть живым.

Очень мало таких ролей, где я понимаю, что персонаж верующий. Мне часто предлагают положительных героев мелодрам. Кстати, я только сейчас научился находить в себе силы отказываться от ролей. Я вижу, как из фильма в фильм я повторяю одни и те же жесты, говорю одни и те же слова, у меня очень часто одни и те же партнерши. И в основном это люди, которые если и носят крестик, то формально.

И когда мне предложили участие в очень спорном фильме про Вангу, я согласился. Там в сценарии она выписана чуть ли не святой, а мой персонаж абсолютно убежден, что ее дар не от Бога. Именно поэтому я и согласился. И потом не отказался ни от одного интервью, потому что везде мог сказать, что это и моя позиция, и она отличается от позиции режиссера. Для меня, актера, который сомневается в том, что он на своем месте в этой профессии, и в том, что он приносит пользу своими действиями, это была та роль – очень своеобразная, очень непохожая на все то, что я играл, и в очень неоднозначном проекте, – которую я выпрашивал для себя.

Легойда: Что бы вы сочли важным и нужным сегодня сказать о себе телезрителям?

Лукьяненко: Сергей Лукьяненко, кустарь-одиночка без мотора. Дело в том, что в первые годы советской власти размышляли, к какой категории граждан отнести писателей, и присвоили им наименование «кустарь-одиночка без мотора». И мне очень нравится это определение, потому что оно на самом деле содержит в себе очень много от профессии писателя. Писатель – это всегда одиночка, кустарь, который работает с текстом один на один.

Легойда: А отсутствие мотора?

Лукьяненко: Мотора нет, потому что на самом деле работаешь ли ты за пишущей машинкой, за компьютером или пишешь от руки – я прошел все эти этапы, – это никак не влияет на текст.

Дидактика – опасная вещь, всегда лучше дать человеку возможность самому подумать и самому прийти к каким-то выводам. Правда, может быть, он придет не к тем выводам, которые ты закладывал. Но в любом случае он подумает – это уже хорошо. А дидактика в наше время достигает только противоположного эффекта. Молодежью она сразу отторгается на 100 процентов. Может, за исключением совсем маленьких детей – там, конечно, можно и нужно говорить какие-то вещи безапелляционно.

Легойда: Я хочу вас попросить по традиции нашей программы представиться – сказать о себе то, что вы считаете сегодня про себя самым главным.

Михалкова: Я Надя, я дочь, мать, сестра и надеюсь, что стараюсь быть хорошим человеком.

Вера – это самое сложное. Бывают периоды, когда тебе что-то не понравилось в том храме, куда ты ходишь или куда ходят твои родители, у тебя возникают какие-то вопросы и протест, и ты чаще всего закрываешь эти двери и вообще вычеркиваешь из своей жизни это направление. И возвращаешься обратно уже из-за того, что ты понял, что не можешь без храма, Бога, веры, людей вокруг – разные причины. Либо ты никогда туда не возвращаешься.

И у меня был такой период, когда я захотела немножко отделиться от семейного храма и пошла искать свой. У меня был протест: почему я должна ходить вместе с вами даже в гости к Богу?!

Слава Богу, глобальных сомнений у меня нет. А такие вот мелкие, конечно, всегда присутствуют – мы же все живые люди и, понятно, все время пытаемся сделать что-то сами и не особо даем место Богу, чтобы Он нам помогал: мы же все сами можем, все умеем сами, так?

Вот ведь оно как: слова такого в русском языке нет, а люди – пониматели – есть. И пониматели существуют. И непониматели – тоже. Вот ведь говоришь с ними на одном языке, причем на русском: слова есть, а понимания нет. А есть другие, которые осмысливают то, что ты им рассказываешь, чтобы в тебе разобраться.

Как там в старом фильме говорили: «Счастье – это когда тебя понимают»?

Человек – это путешествие. Можно отправиться в него, и – да, тебе будет нелегко, всякие препятствия – овраги, горы да впадины, и даже может такое быть, что упрешься в закрытую дверь… Но если преодолеешь, если дверь откроешь – тогда будут тебе радости познания неизвестного. А собеседнику – счастье от понимания.

Владимир Легойда – конечно, пониматель. И, конечно, путешественник. Психологи считают, что люди, среди прочего, делятся на две группы. Одни входят в комнату – метафорически говоря – с фразой: «Здравствуйте, это я». А другие: «Здравствуйте, это вы».

Я взял в своей жизни много тысяч интервью – и для газет-журналов, и для телевидения, и для радио. Думаю, что дал тоже тысячи. Как дегустатора меня трудно удивить вкусом вина. Владимиру Романовичу это удалось. В первую очередь потому, что он – невероятно заинтересованный собеседник. «Здравствуйте, это вы! Как интересно…» – вот его девиз.

Давным-давно – еще не было никакой «Парсуны» – я пришел к неведомому мне Владимиру Легойде давать интервью. Он поднялся ко мне навстречу и сказал: «Здравствуйте. Меня зовут Володя. Я буду делать вид, что беру у вас интервью». Сказал от стеснительности и неловкости.

Но сказал правду. То, что делает Легойда, нельзя назвать просто интервью – он исследует человека. Как мне кажется, в «Парсуне» он берет фундаментальные христианские понятия и обсуждает их с гостем не только для того, чтобы организовать программу (хотя это очень хороший журналистский ход), но – и это главное – чтобы лучше познать человека.

Вы заметили, сегодня мы крайне мало говорим не о ерунде, не о сиюминутном, но о том, что определяет человеческую жизнь, ее суть, ее основу. Книга Легойды доказывает: такие разговоры не только чрезвычайно важны, но еще и очень интересны.

Легойда не занимается трепом. Он – повторю – занимается познанием. В этой книге есть интервью с людьми, которые были известны вам и до того, как они пришли в программу к Легойде, и те, кого вы не знали. Но, согласитесь, и знакомые и незнакомые открылись вам по-новому.

В своих беседах Владимир Романович занимается не собой, а гостем. Редкое умение вообще, а для сегодняшнего дня особенно. Пониматель – он всегда еще и открыватель других.

Собранные вместе интервью «Парсуны» еще раз доказывают, что на сегодняшнем ТВ Владимир Легойда – явление. Явление – оно всегда уникально. «Парсуна» ярко показывает, сколь интересна и увлекательна может быть беседа, как много может открыть она в другом человеке, а значит, и в нас самих. Как это здорово: быть понимателем.

Чего я всем читателям книги и желаю.

Теория о «девяти комнатах» – это теория Юрия Вяземского, с помощью которой он рассказывает своим студентам о базовых потребностях человека. Всего этажей в «здании потребностей» три, на каждом – по три «комнаты». И как раз «девятой комнатой» является потребность в религии. (Прим. ред.)

Окончание молитвы Оптинских старцев. (Прим. ред.)