© В. А. Гольдич, И. А. Оганесова, перевод, 2008

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Лес полон благоухания. Оно исходит не от отдельного цветка или листа. Это не густой аромат темной рыхлой земли и не сочность фруктов, вызревших до приторной сладости. Запах, который я помню, соединяет в себе все это — солнечный свет, пробуждающий самую их суть, и легчайший ветерок, смешивающий их в единое целое. Она пахла именно так.

Мы лежали рядом в беседке. Над нами тихонько покачивались кроны деревьев, и в такт их движениям на наших телах танцевали солнечные лучи. Ползучие растения, свисающие с ветвей у нас над головами, зеленой стеной окружали лесное убежище. Моя нагая спина утопала в густом мху, а ее нежная рука служила мне подушкой. Лозы и лианы укрывали наше ложе за пологом листьев и крупных бледно-зеленых цветов. Чашелистики вытягивали вперед мясистые губы лепестков, тяжелых от пыльцы. Большие бабочки с оранжевыми в черных отметинах крылышками исследовали их. Одно из насекомых слетело с низко свисающего цветка, опустилось на плечо моей возлюбленной и принялось ползать по ее бархатной пятнистой коже. Я смотрел, как оно развернуло черный хоботок, чтобы попробовать на вкус капельки испарины лесной женщины, и позавидовал ему.

Я тонул в неописуемом покое и удовлетворении, превосходящем по силе страсть. Я лениво поднял руку, чтобы преградить дорогу бабочке, но она бесстрашно перебралась на мои пальцы. Тогда я поднял ее, превратив в изысканное украшение для густых спутанных волос моей возлюбленной. Почувствовав мое прикосновение, она открыла глаза, зеленые с легкой примесью карего. Она улыбнулась, и я привстал, опираясь на локоть, и поцеловал ее, а она прижалась ко мне пышной, поразительно мягкой грудью.

— Мне жаль, — тихо проговорил я, отстранившись после поцелуя. — Мне так жаль, что пришлось тебя убить.

Ее глаза были грустными, но по-прежнему любящими.

— Я знаю, — ответила она, и в ее голосе не прозвучало упрека. — Не переживай, мальчик-солдат. Все будет так, как должно. Теперь ты принадлежишь магии и будешь делать то, что ей потребуется.

— Но я убил тебя. Я любил тебя — и убил.

Она мягко улыбнулась:

— Такие, как мы, не умирают, подобно прочим.

— Значит, ты все еще жива? — спросил я, отодвинулся и, опустив глаза, посмотрел на ее живот.

Она солгала. Моя сабля оставила широкую рану, внутренности вывалились наружу и лежали между нами на мху. Они были розовыми с серым, извивались, точно жирные черви, и, теплые и скользкие, грудой лежали на моих голых ногах. Ее кровь перепачкала мои гениталии, я попытался закричать и не смог. Попытался отстраниться от нее, но мы словно срослись друг с другом.

— Невар!

Вздрогнув, я проснулся и сел на койке, беззвучно хватая воздух открытым ртом. Надо мной нависло высокое бледное привидение, и я сдавленно вскрикнул, прежде чем узнал Триста.

— Ты стонал во сне, — сказал мне Трист.

Я судорожно провел руками по бедрам, потом поднес ладони к глазам и в тусклом свете, падающем из окна, разглядел, что на них нет крови.

— Это всего лишь сон, — заверил меня Трист.

— Извини, — пристыженно пробормотал я. — Я разбудил тебя.

— Ты не единственный, кого мучают кошмары.

Тощий кадет сел в ногах моей постели. Когда-то он был стройным и проворным, сейчас же походил на скелет, а двигался как немощный старик. Он закашлялся и с трудом перевел дух.

— Знаешь, что снится мне? — спросил он, но не стал дожидаться ответа. — Мне снится, будто я умер от чумы спеков. Потому что я на самом деле умер. Я был среди тех, кто умер, а потом ожил. Но мне снится, что, вместо того чтобы оставить мое тело в лазарете, доктор Амикас позволил им вынести меня вместе с трупами. В этом сне меня бросили в глубокую яму и засыпали известью. Мне снится, что я прихожу в себя под телами, от которых несет мочой и блевотиной, а известь разъедает мою плоть. Я пытаюсь выбраться, но на меня падают все новые и новые трупы. Я рвусь наружу изо всех сил, продираюсь через гниющую плоть и кости и вдруг понимаю, что карабкаюсь на тело Нейта. Он умер и гниет, но он открывает глаза и спрашивает: «Почему я, Трист? Почему я, а не ты?»

Трист неожиданно вздрогнул и обхватил себя за плечи.

— Это всего лишь сны, Трист, — прошептал я.

Вокруг спали другие первокурсники, которым посчастливилось пережить чуму. Кто-то кашлял во сне, кто-то другой забормотал, потом принялся скулить, словно щенок, но вскоре затих. Трист был прав. Не многие из нас спали спокойно.

— Это всего лишь плохие сны. Все кончилось. Чума нас пощадила. Мы выжили.

— Тебе легко говорить. Ты поправился. Ты здоров и полон сил.

Он встал. Рубашка висела на иссохшем теле, и в тусклом свете спальни его глаза казались темными дырами на лице.

— Может, я и выжил, но чума не пощадила меня. И мне придется жить с тем, что она со мной сделала, до конца своих дней. Думаешь, я когда-нибудь смогу возглавить атаку, Невар? Мне едва удается выдержать на ногах утреннее построение. Моя карьера военного закончилась, не успев начаться. Мне уже никогда не жить так, как я собирался.

Он встал и шаркающей походкой вернулся к своей кровати. Когда он сел на нее, он уже тяжело дышал.

Я медленно откинулся на подушку. Трист снова хрипло прокашлялся и лег. Меня нисколько не утешало то, что его тоже мучают кошмары. Я вспомнил древесного стража и содрогнулся.

«Она умерла, — уверил я сам себя. — Она больше не может пробраться в мою жизнь. Я ее убил. Я убил ее и вернул себе ту часть своей души, которую она украла и соблазнила. Она больше не может мной управлять. Это всего лишь сон».

Я глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, перевернул подушку прохладной стороной вверх и опустил на нее голову. Впрочем, я не решился закрыть глаза, опасаясь провалиться обратно в кошмар, и принялся размышлять о настоящем, стараясь прогнать ночные ужасы.

Со всех сторон меня окружала темнота, мои выжившие товарищи спали. Спальня Брингем-Хауса представляла собой длинное, открытое помещение с большими окнами в каждом конце. Вдоль стен выстроились два аккуратных ряда коек, всего сорок, но только тридцать одна из них была занята. Полковник Ребин, командующий Королевской Академией каваллы, объединил сыновей старой аристократии с сыновьями боевых лордов и вернул кадетов, исключенных в этом году, но даже эта мера не смогла полностью восстановить наши сократившиеся ряды. Полковник мог сколько угодно говорить о нашем равенстве, но я полагал, что только время и близкое знакомство уничтожат пропасть, разделявшую сыновей старых аристократических семей и тех из нас, чьи отцы получили свои титулы от короля в благодарность за заслуги на поле боя.

Ребин был вынужден нас объединить. Чума спеков, пронесшаяся по Академии, истощила ее. Из нашего курса выжила только половина кадетов. Второй и третий пострадали не меньше. Погибли не только студенты, но и преподаватели. Полковник Ребин делал все, что мог, чтобы реорганизовать Академию и вернуть ее к прежнему распорядку, но мы все еще зализывали раны. Чума спеков уничтожила целое поколение будущих офицеров, и армия Гернии остро ощутит эту утрату в ближайшие годы. Именно этого и добивались спеки, когда магией насылали на нас страшную болезнь.

Когда начался новый учебный год, наш боевой дух был подорван. Не только из-за числа смертей, свидетелями которых мы стали, хотя уже и это было ужасно. Чума пришла к нам и убивала как хотела, — враг, бороться с которым не помогала вся наша подготовка. Сильные, храбрые юноши, мечтавшие отличиться на поле боя, умирали в своих постелях, перепачканные блевотиной и мочой, жалобно призывая матерей. Солдатам не стоит напоминать о том, что они смертны. Мы полагали себя юными героями, полными энергии, отваги и желания жить. Чума показала нам, что мы тоже можем умереть, что мы так же уязвимы, как беспомощные младенцы.

В первый раз полковник Ребин собрал нас на плацу в составе прежних подразделений, скомандовал: «Вольно!» — и приказал нам оглядеться и увидеть, сколько наших товарищей погибло. Затем он произнес речь, сообщив, что чума стала первым сражением, в котором нам удалось выжить, и что как она не делала различий между сыновьями старых аристократов и боевых лордов, так не станут делать и пуля или клинок. Пока он формировал новые подразделения, я размышлял над его словами. Я сомневался, действительно ли он понимал, что чума спеков не являлась случайной заразой и на самом деле была ударом, направленным против нас, столь же явным, как военная атака. Спеки послали исполнителей танца Пыли с далеких восточных границ Гернии в столицу с вполне определенной задачей — распространить болезнь среди аристократии и будущих офицеров армии. Они успешно сократили наши ряды. И если бы не я, их успех был бы полным. Иногда я этим горжусь.

А порой вспоминаю, что, если бы не я, они вообще ничего не смогли бы нам сделать.

Я безуспешно пытался заглушить угрызения совести. Я стал невольным помощником спеков и древесного стража. Нет моей вины, говорил себе я, в том, что я оказался в ее власти. Много лет назад мой отец доверил мое обучение воину из равнинных племен. Девара едва не убил меня своим «воспитанием». И под конец решил «сделать из меня кидона», познакомив с магией своего народа.

По собственной глупости я позволил ему опоить меня и ввести в потусторонний мир его народа. Он сказал мне, что я могу завоевать славу и почет, сразившись с древним врагом кидона. Но после ряда испытаний передо мной возникла толстая старуха, сидящая в тени огромного дерева. Я был сыном-солдатом своего отца, воспитанным в рыцарском духе каваллы, и не мог поднять меч на пожилую женщину. И из-за этой неуместной галантности был побежден ею. Она «отняла» меня у Девара и сделала собственной пешкой. Часть меня осталась с ней в мире духов. Пока я взрослел и начинал свое обучение в Академии, чтобы стать офицером каваллы, эта часть работала на стража. Древесная женщина превратила ее в спека во всем, кроме пятнистой кожи, через нее шпионила за моим народом и выдумала жуткий план уничтожить нас чумой. Изображая пленных танцоров, ее посланники прибыли в Старый Тарес на карнавал Темного Вечера и спустили на нас болезнь.

Мной овладела часть моего существа, бывшая спеком, и я подал исполнителям танца Пыли знак, подтверждая, что они достигли цели. Люди, пришедшие на карнавал, думали, что смотрят на примитивную пляску, а на самом деле вдыхали болезнь вместе с летящей пылью. Когда я со своими товарищами ушел с праздника, мы уже были заражены. И вскоре болезнь охватила весь Старый Тарес.

Я крутился на постели в темной спальне, взбивал подушку и уговаривал себя: «Прекрати думать о том, как предал свой народ. Думай лучше о том, как спас его».

Так и было. В лихорадочном забытьи, рожденном чумой, мне наконец удалось вернуться в мир древесного стража и бросить ей вызов. Я сумел не только вернуть украденную ею частичку души, но и убить лесную женщину. Я вспорол ей живот холодным железом сабли и отрезал ее от нашего мира. Ее владычество надо мной закончилось. Думаю, я сумел выздороветь, поскольку обрел утерянную часть себя. Ко мне вернулись здоровье и силы, и я даже начал прибавлять в весе. Иными словами, я снова стал целым.

Дни и ночи, последовавшие за моим возвращением в Академию и к военной жизни, показали, что вместе с тем, чуждым собой я поглотил и его память. Его воспоминания о древесном страже и ее мире рождали красивейшие сны о прогулках по первозданному лесу вместе с поразительной женщиной. Мне казалось, что две половинки меня разделились и пошли разными дорогами, а теперь воссоединились вновь. Уже то, что я это принимал и пытался впитать чужие чувства и мнения, явно говорило о влиянии на меня другого моего «я». Прежний Невар, которого я так хорошо знал, посчитал бы подобное слияние богохульным и невозможным.

Я убил древесного стража и не сожалел об этом. Она отнимала жизни ради «магии», которую извлекала из разрушающихся душ. Среди ее жертв должны были оказаться мой лучший друг Спинк и кузина Эпини, и я убил стража, чтобы спасти их. Я знал, что спас и самого себя, и дюжины других жизней. При свете дня я не думал о содеянном, а если и думал, то радовался тому, что одержал победу и помог друзьям.

А вот по ночам, когда я парил между сном и явью, меня переполняли печаль и чувство вины. Я скорбел об убитом мной существе, и тоска по лесной женщине опустошала меня. Спек во мне был ее любовником и горевал о том, что я убил ее. Но это был он, а не я. Во сне он на короткое время овладевал моими мыслями, но с приходом дня я снова становился Неваром Бурвилем, сыном своего отца и будущим офицером королевской каваллы. Я победил. И буду побеждать и дальше. И сделаю все возможное, чтобы исправить зло, причиненное предательством другого моего «я».

Я вздохнул, понимая, что мне уже не уснуть, и попытался успокоить свою совесть. Чума, которую мы пережили, в чем-то сделала нас и сильнее. Она объединила кадетов. Намерение полковника Ребина положить конец противопоставлению сыновей старой и новой знати почти не встретило сопротивления. За последние несколько недель я лучше узнал первокурсников из старых аристократов и понял, что по большому счету они мало чем отличаются от ребят из моего прежнего дозора. Яростное соперничество, разделявшее нас в первой половине года, осталось в прошлом. Теперь, когда Академия стала единым целым и мы начали свободно общаться друг с другом, я спрашивал себя, почему я так их ненавидел. Возможно, они были более утонченными и изысканными, чем их собратья, родившиеся на границе, но к вечеру оказались такими же первокурсниками, как и мы, стонавшими от тех же взысканий и обязанностей. Полковник Ребин позаботился о том, чтобы как следует перемешать нас в новых патрулях. И тем не менее моими самыми близкими друзьями остались четверо выживших ребят.

Рори занял место моего лучшего друга, когда пошатнувшееся здоровье Спинка заставило его покинуть Академию. Его бесшабашность и грубость жителя приграничья, как мне казалось, стали неплохим противовесом чопорности и правилам. Всякий раз, когда я погружался в уныние или задумчивость, Рори помогал мне из них выбраться. Он изменился меньше прочих моих товарищей. Трист больше не был тем же высоким красавчиком-кадетом, столкновение со смертью отняло у него уверенность в собственных силах. Теперь, когда он смеялся, в его смехе всегда слышалась горечь. Корт сильно тосковал по Нейту. Горе согнуло его, и, хотя он поправился, он постоянно бывал настолько хмур и подавлен, словно без друга мог жить лишь наполовину. Толстяк Горд ничуть не похудел, но казался довольным своей судьбой и держался с достоинством, которого прежде у него не было. Когда казалось, что чума уничтожит всех, родители Горда и его невесты позволили своим детям обвенчаться, чтобы те успели вкусить от жизни хоть малую толику. Судьба оказалась к ним благосклонна, и чума их не коснулась. И хотя над Гордом по-прежнему потешались, а некоторые презирали его за тучность, новое положение женатого мужчины подходило ему. Казалось, он обрел внутреннее спокойствие и уважение к себе, которые не могли поколебать ребяческие нападки. Все свободные дни он проводил с женой, а она иногда приезжала навестить его на неделе. Силима была тихой миниатюрной женщиной с огромными темными глазами и копной черных кудрей. Она обожала «своего дорогого Горди», как она его называла, а он был предан ей. Женитьба отделила Горда от нас; теперь он казался старше своих товарищей-первокурсников.

Он решительно взялся за учебу. Я всегда знал, что он одарен в области математики и инженерного дела, но теперь стало ясно, что способности у него блестящие и до сих пор он просто топтался на месте. Горд больше не скрывал свой острый ум. Я слышал, что полковник Ребин вызывал его, чтобы обсудить с ним его будущее. Он освободил Горда от занятий математикой вместе с остальными первокурсниками и выдал ему книги для самостоятельного изучения. Мы по-прежнему оставались друзьями, но теперь, когда больше не нужно было помогать Спинку, проводили вместе не много времени. Подолгу мы разговаривали, только когда ему или мне приходили письма от Спинка.

Он писал нам обоим более или менее регулярно. Спинк пережил чуму, а вот его военная карьера — нет. Буквы у него получались неровными, а письма были короткими. Он не жаловался и не спорил с судьбой, но скупость строк говорила мне о разбитых надеждах. Теперь у него постоянно ныли суставы и болела голова, если он слишком долго читал или писал. По настоянию доктора Амикаса Спинка отчислили из Академии по состоянию здоровья. Он женился на моей кузине Эпини, и она ухаживала за ним, пока он болел. Они вместе уехали в поместье его брата в далеком Горьком Источнике. Тихая жизнь почтительного младшего сына не имела ничего общего с его мечтами о военной славе и быстром продвижении по службе.

Послания Эпини были наивно-откровенны и не менее многословны, чем разговоры. Я узнавал, какие цветы и деревья встретились им по пути в Горький Источник, какая погода стояла в каждый из дней и о малейшем событии, случившемся по дороге. Эпини променяла богатство моего дяди и роскошный дом в Старом Таресе на жизнь в приграничье. Ей казалось, что она будет хорошей женой для военного, но, похоже, ей пришлось стать сиделкой для мужа-инвалида. Спинку не суждено сделать собственную карьеру. Они будут жить в поместье брата, на его иждивении. Как бы он ни любил Спинка, ему будет непросто прокормить брата и его жену на те скудные доходы, что дает поместье.

Я принялся ворочаться на постели. Трист прав, решил я. Никто из нас не проживет ту жизнь, на которую рассчитывал. Я пробормотал молитву доброму богу за всех нас и закрыл глаза, стараясь хотя бы немного поспать перед утренней побудкой.

Когда я вместе с товарищами встал на следующее утро, я чувствовал себя разбитым. За завтраком Рори попытался втянуть меня в разговор, но я отвечал односложно, да и остальные его не поддержали. Первым занятием в тот день было инженерное дело и рисование. Мне нравились уроки капитана Моу, несмотря на его предубеждение к сыновьям новых аристократов — таким, как я. Но чума унесла жизнь Моу, и нашим временным преподавателем стал кадет-третьекурсник. Кадет-сержант Вредо, похоже, считал, что дисциплина важнее знаний, и часто назначал взыскания тем, кто осмеливался задавать вопросы. Неряшливый кабинет капитана Моу, заполненный картами и макетами, был выпотрошен. Ряды парт и бесконечные лекции заменили экспериментирование. Я сидел, не поднимая головы, делал все, что полагалось, и не узнавал ничего нового.

Зато кадет-лейтенант Бейли прекрасно преподавал военную историю. Он явно любил этот предмет и читал куда больше, чем требовалось в рамках курса. Его лекция в тот день невероятно увлекла меня. Он рассказывал нам о влиянии гернийской цивилизации на жителей равнин. При жизни моего отца жители Поющих земель, наши традиционные враги, нанесли Гернии сокрушительное поражение. Гернии пришлось уступить им свои территории вдоль западного побережья. А король Тровен был вынужден обратить свой взор на неосвоенные земли на востоке.

Кочевые племена скитались по просторным степям и высоким плоскогорьям, будучи примитивным народом — без правительства, короля и с немногочисленными постоянными поселениями. Когда Герния начала расширять свои границы на восток, они вступили в бой, но их стрелы и копья оказались бессильны против современного вооружения. Мы разгромили их. Никто не сомневался, что это пойдет им на пользу.

— Когда Герния взяла на себя заботу о жителях равнин и их землях, они начали вести оседлую жизнь, строить настоящие города, заменившие временные поселения, разводить скот в загонах и выращивать для себя еду, вместо того чтобы добывать ее грабежом. На смену быстрым и невероятно выносливым лошадям, кормившим большинство жителей равнин, пришли сильные быки и лошади, приученные к плугу. Впервые за всю историю их дети узнают о пользе образования и письменности. Мы принесли им знание о добром боге взамен их ненадежной магии.

Лоферт поднял руку и заговорил прежде, чем преподаватель дал ему разрешение:

— А как насчет этих, которые называют себя защитниками, сэр? Я слышал, как мой отец говорил другу, что они хотят вернуть жителям равнин наши земли и позволить им жить как раньше, словно дикие животные.

— Прежде чем задать вопрос, дождитесь разрешения, кадет. Кроме того, ваш комментарий был сформулирован не как вопрос. Но я на него отвечу. Некоторые люди считают, что мы в корне изменили жизнь кочевников слишком быстро, чтобы они смогли приспособиться. И в чем-то они, возможно, правы. Но с другой стороны, они, на мой взгляд, не отдают себе отчета в том, что именно предлагают. Нам следует спросить себя: было бы для жителей равнин лучше, если бы мы медлили, предлагая им блага цивилизации? Или это означало бы, что мы пренебрегаем своим долгом по отношению к ним? Напомню, что жителям равнин приходилось ради выживания полагаться на свою примитивную магию и заклинания. Больше они этого не могут. Отобрав у них магию, разве не должны мы заменить ее на современные инструменты? Железо, сама основа нашего развивающегося мира, стало проклятием для их магии. Железные плуги, которые мы им дали, чтобы пахать землю, разрушили «поисковую магию», помогавшую им в набегах. Кремень и сталь теперь необходимы для них, потому что их маги больше не могут вызывать огонь из дерева. Жители равнин, осев, могут доставать воду из колодцев. Маги воды, приводившие их к источникам вдоль кочевий, больше не нужны. Немногих оставшихся чародеев ветра встречают редко, а рассказы об их летающих коврах и крошечных лодках, мчащихся по воде в безветренную погоду, уже полагают сказками. Не сомневаюсь, что при жизни следующего поколения они окончательно станут легендой.

Слова кадет-лейтенанта Бейли меня опечалили, я на мгновение вспомнил, как мельком видел чародея ветра на реке во время своего путешествия в Старый Тарес, как он расправлял маленький парус, чтобы поймать вызванный им самим ветер, и его крошечная лодочка мчалась портив течения. Это зрелище показалось мне волнующим и загадочным. И с горьким сожалением я вспомнил, чем все закончилось. Пьяные болваны, плывшие на нашей барже, изрешетили его парус, а вместе с ним — и магию, и он оказался в воде. Я решил, что он утонул, став жертвой злой выходки молодых аристократов.

— Свинец может убить человека, но магию уничтожает холодное железо. — Слова преподавателя вырвали меня из потока воспоминаний. — То, что наша более развитая цивилизация вытеснила примитивный жизненный уклад кочевников, — часть естественного хода событий, — продолжал он. — А чтобы не слишком зазнаваться, помните, что мы, гернийцы, тоже стали жертвами превосходящей технологии. Когда жители Поющих земель совершили открытие, позволившее их пушкам и ружьям стрелять дальше и точнее наших, они смогли разгромить нас и забрать у нас прибрежные провинции. Но как бы нас это ни возмущало, вполне естественно, что, достигнув более совершенной военной технологии, они отняли у нас все, что хотели. Не забывайте об этом, кадеты. Мы вступаем в век техники. Те же принципы применимы к завоеванию равнин. Обстреливая их воинов свинцовыми пулями, мы могли сохранить наши границы силой оружия, но не расширить их. И только когда кто-то понял, что холодное железо в состоянии причинить вред не только им самим, но и их магии, нам удалось сдвинуть границы и навязать им свою волю. Недостаток железных пуль в том, что их, в отличие от свинцовых, не так легко вернуть и переработать в полевых условиях, но он меркнет в сравнении с огромным преимуществом, которое дало нам их использование. Дикари полагались на свою магию, рассчитывая при помощи заклинаний отклонять наши выстрелы, пугать лошадей и вносить замешательство в наши ряды. Наше продвижение вглубь их земель, господа, так же неминуемо, как прилив и как наше поражение от Поющих земель. И, как и мы, жители равнин либо будут уничтожены новыми технологиями, либо научатся жить с ними.

— То есть вы считаете, что мы имеем полное право переступить через них? — напрямик спросил Лоферт.

— Поднимите руку и ждите разрешения задать вопрос, прежде чем говорить, кадет. Я вас уже предупреждал. Три наряда. Да. Я считаю, что мы вправе. Добрый бог дал нам способ одержать победу над жителями равнин и прийти туда, где прежде обитали лишь стада коз и дикие животные. Мы принесем в Средние земли цивилизацию к всеобщей выгоде.

Я поймал себя на раздумьях о том, что́ выиграли погибшие обеих сторон, сердито потряс головой и решительно отбросил циничные мысли. Я — кадет Королевской Академии каваллы. Как и положено второму сыну аристократа, я — сын-солдат своего отца и твердо последую по его стопам. Я рожден не для того, чтобы оспаривать устройство нашего мира. Если бы добрый бог хотел, чтобы я задумывался о правомерности нашего продвижения на восток, он сделал бы меня третьим сыном, рожденным стать священником.

В конце лекции я подул на свои записи, чтобы подсушить чернила, закрыл книги и вместе со своим патрулем отправился в казарму. Весна пыталась завладеть территорией Академии, но пока безуспешно. Ветер покусывал холодком, но оказаться на свежем воздухе было приятно. Я пытался прогнать мрачные мысли о судьбах жителей равнин. Как и сказал наш преподаватель, таков естественный порядок вещей. Кто я такой, чтобы с этим спорить? Я поднялся вслед за остальными по лестнице в нашу казарму и поставил на полку книги, которые требовались на утренних занятиях. На моей койке ждало меня толстое письмо от Эпини. Мои товарищи оставили меня сидеть на кровати, а сами поспешили на дневную трапезу. Я открыл конверт.

В начале письма Эпини, как обычно, спрашивала меня о здоровье и успехах. Я быстро пробежал глазами эту часть. Она благополучно прибыла в Горький Источник. Первое письмо Эпини о том, как она приехала в свой новый дом, было нарочито оптимистичным, но я почувствовал пропасть между ее ожиданиями и реальностью, с которой она столкнулась. Я сидел на койке и читал ее письмо одновременно с сочувствием и удивлением.

— Твоя кузина хотела бы быть земляной белочкой? — спросил меня Рори.

Повернувшись, я увидел, что он читает письмо, заглядывая через мое плечо. Я сердито уставился на него, а он, ничуть не смутившись, ухмыльнулся.

— Ты ведешь себя невоспитанно, Рори, и прекрасно об этом знаешь.

— Извини! — Он заухмылялся еще шире. — Я бы не стал читать, но подумал, что письмо от твоей подружки и там может оказаться что-нибудь любопытное.

Он ловко увернулся от моего удара.

— Не советую меня бить, кадет! — заявил он с напускной важностью. — Не забывай, что я старше тебя по званию. Кроме того, я с поручением. Доктор Амикас говорит, что ты должен явиться к нему. А еще он добавил, что, если ты не считаешь его просьбу посещать лазарет еженедельно важной, он может и приказать.

Меня пробрало холодком. Я не хотел снова встречаться с врачом Академии, но и раздражать вспыльчивого старика не собирался. Я все еще помнил, что я перед ним в долгу. Сложив письмо Эпини, я вздохнул и встал. Доктор Амикас был мне другом, хотя и в своеобразной бесцеремонной манере. Во время эпидемии он вел себя героически и, часто забывая об отдыхе, ухаживал за заболевшими кадетами. Я бы не выжил, если бы не он. Я знал, что чума его завораживала и что он мечтал выяснить, как она передается, а также составить описание процедур, спасавших жизни и оказавшихся совершенно бесполезными. Сейчас он работал над научным трудом, где подводил итог своим наблюдениям во время последней вспышки болезни. Он утверждал, что описание моего чудесного выздоровления после такой сильной формы болезни — часть его исследований, но я ужасно от всего этого устал. Каждую неделю он ощупывал, колол и измерял меня. Его манера речи заставляла меня чувствовать себя так, как будто я вовсе не поправился, а лишь переживаю затянувшийся период выздоровления. Мне отчаянно хотелось, чтобы он не напоминал мне о пережитом, хотелось оставить чуму в прошлом и перестать думать о себе как о калеке.

— Прямо сейчас? — спросил я Рори.

— Прямо сейчас, кадет, — подтвердил он.

Тон его был дружеским, но новая нашивка на рукаве подразумевала, что мне стоит отправляться немедленно.

— Я пропущу обед, — возразил я.

— Пара пропущенных обедов тебе не повредит, — многозначительно заметил он.

Я нахмурился, задетый его подколкой, но в ответ он только осклабился. Я кивнул и направился в лазарет.

В последние дни стояла теплая погода, парочка сбитых с толку деревьев начала цвести. Они отважно облачились в белые и розовые цветы, несмотря на то что уже начало холодать. Садовникам пришлось изрядно поработать, они убрали сломанные зимними бурями ветви деревьев и коротко подстригли траву.

По дороге в лазарет я прошел мимо огромной клумбы, где на ровном расстоянии друг от друга луковицы цветов выталкивали вверх зеленые острия листьев, — скоро здесь распустится много тюльпанов. Я отвернулся, зная, что лежит под этими стройными рядами. Они скрывали огромную братскую могилу, приютившую столь многих моих друзей. В самом центре стоял простой серый камень с надписью: «Наши погибшие товарищи». Когда началась эпидемия, в Академии объявили карантин. Даже когда она распространилась во всем городе, доктор Амикас продолжал настаивать на нашей изоляции. Покойников выносили из лазарета и казарм и складывали сначала рядами, а затем, когда их стало больше, грудами. Я был болен и не видел всего этого, как не видел и шнырявших здесь крыс и птиц-падальщиков, слетавшихся на пир стаями, несмотря на пронизывающий холод. Доктору Амикасу пришлось отдать приказ выкопать большую яму и сбрасывать тела туда, а затем засыпать слоями извести и земли.

Там лежал и Нейт. Я пытался не думать о том, как гниет его плоть, и о телах, сваленных в кучу с непристойным равнодушием подобных могил. Нейт заслуживал лучшей участи. Они все ее заслуживали. Я слышал, как один из новичков назвал это место «памятником битве дерьма с блевотиной». Мне хотелось ударить его. Я поднял воротник, защищаясь от холодного ветра, который впивался в меня своими ледяными зубами, и поспешил пройти мимо ухоженного сада, окутанного наступающими сумерками.

У двери в лазарет я замешкался, затем стиснул зубы и вошел. В пустом, голом коридоре пахло щелоком и нашатырем, но мне казалось, что запах болезни въелся в его стены. Всего лишь пару месяцев назад в этом здании умирали многие из моих друзей и знакомых. И меня удивляло, что доктор Амикас продолжает работать здесь. Что до меня — я бы сжег здание лазарета дотла и построил заново где-нибудь еще.

Когда я постучал в дверь его кабинета, доктор поторопил меня. Облака дыма от его трубки клубились в помещении.

— Кадет Бурвиль прибыл по вашему приказанию, сэр, — доложил я.

Доктор отодвинул стул от загроможденного бумагами стола и встал, снимая очки. Затем оглядел меня с ног до головы оценивающим взглядом.

— Тебе никто не приказывал, кадет, и ты это знаешь. Но мои исследования настолько важны, что, если ты не предпочтешь содействовать мне, я отдам приказ. Вместо того чтобы приходить тогда, когда это удобно тебе, тебе придется являться, когда будет удобно мне, а затем наслаждаться наверстыванием пропущенных занятий. Мы друг друга поняли?

Смысл его слов был резче, чем голос. Он говорил совершенно серьезно, но так, словно я был ему ровней.

— Я буду содействовать, сэр, — сказал я, расстегивая пуговицы мундира.

Одна из пуговиц повисла на нитке, оторвалась и улетела через все помещение. Доктор Амикас приподнял бровь:

— Вижу, ты продолжаешь прибавлять в весе.

— Я всегда прибавляю в весе, перед тем как начать прибавлять в росте, — ответил я, слегка оправдываясь: он уже в третий раз заговаривал о том, что я прибавляю в весе, и я считал, что с его стороны это несправедливо. — Думаю, это все-таки лучше, чем быть тощим как жердь — вроде Триста.

— У кадета Уиссома последствия чумы обычны. Твои — нет. Насколько это «лучше», еще предстоит увидеть, — задумчиво ответил он. — Ты заметил еще какие-нибудь изменения? Как дыхание?

— В порядке. Вчера мне пришлось маршировать, отрабатывая шесть взысканий, и я закончил тогда же, когда и все остальные.

— Хм.

Пока я говорил, доктор Амикас подошел ближе. Так, словно я был вещью, а не человеком, он осмотрел мое тело, заглянул в уши, глаза и нос, а затем выслушал сердце и дыхание. Он заставил меня бежать на месте добрых пять минут, затем снова проверил сердце и дыхание. Он подробно все записал, взвесил меня, измерил рост и подробно расспросил, что я ел со вчерашнего дня. Но поскольку я ел только то, что нам выдавали, мне не составило труда ответить на его вопрос.

— Но ты все равно прибавил в весе, хотя и не стал есть больше? — спросил он меня, как будто сомневался в моей честности.

— Я не трачу денег, — сказал я ему, — и ем столько же, сколько ел, когда сюда приехал. А лишний вес — потому, что я скоро снова начну расти.

— Понятно. Ты в этом уверен, не так ли?

Я не стал ему отвечать, понимая, что вопрос риторический. Доктор Амикас наклонился за моей пуговицей и протянул ее мне:

— Пришей ее покрепче, кадет.

Он убрал записи в папку и со вздохом сел за стол.

— Через пару недель ты едешь домой, так? На свадьбу сестры?

— На свадьбу брата, сэр. Да, еду. Как только прибудут мои билеты. Отец написал полковнику Ребину с просьбой отпустить меня ради такого случая. Полковник сказал мне, что в обычной ситуации он строжайшим образом возражал бы против того, чтобы кадет пропустил месяц занятий ради присутствия на свадьбе, но, учитывая нынешнее качество наших занятий, он уверен, что я смогу наверстать пропущенное.

Доктор кивал, слушая меня. Он поджал губы, словно собираясь что-то сказать, замешкался и наконец проговорил:

— Мне кажется, это к лучшему, что ты поедешь на время домой. На барже?

— Часть пути. Остаток верхом. По дороге получится быстрее, чем по реке во время весеннего разлива. В конюшне Академии у меня есть своя лошадь. За зиму Гордецу не часто доводилось потрудиться. Это путешествие нас обоих приведет в форму.

Он устало улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— Ну, будем на это надеяться. Можешь идти, Невар. Но зайди на следующей неделе, если еще не уедешь. Не заставляй меня напоминать тебе.

— Да, сэр, — подтвердил я и решился задать вопрос: — А как продвигаются ваши исследования?

— Медленно. — Доктор Амикас нахмурился. — У меня возникли разногласия с коллегами. Большинство из них настаивают, что нужно искать лекарство. А я считаю, мы должны узнать, что вызывает болезнь, чтобы препятствовать ей. Как только разражается эпидемия, люди начинают быстро умирать. Если мы сможем задержать ее распространение, мы спасем больше жизней, чем если будем пытаться ее лечить, когда она уже обосновалась.

Он вздохнул, и я понял, что его тоже преследуют воспоминания. Доктор прочистил горло и продолжил:

— Я рассмотрел твое предположение насчет пыли. Я не понимаю, почему причиной болезни следует считать именно ее.

Казалось, он забыл, что я всего лишь кадет, и, откинувшись на спинку стула, говорил со мной так, словно я был его коллегой.

— Ты знаешь, что, по моему мнению, вспышки и быстрота распространения чумы означают, что половой контакт — не единственный способ ее передачи. Но я все еще считаю, что самые опасные случаи связаны именно с такими контактами…

Он замолчал, давая мне возможность признать, что я знаю нечто о плотских утехах спеков. Я промолчал, потому что ничего такого не знал, по крайней мере наяву. Если бы солдаты каваллы могли заражаться венерическими болезнями в сновидениях, никто из нас не дожил бы до окончания Академии.

— Твоя версия о том, что в пыли, которую спеки разбрасывали во время танца, имелось нечто, вызвавшее чуму, увлекла меня, — наконец продолжил он. — К сожалению, хотя я сделал все возможное, чтобы опросить заболевших кадетов, пока они еще были в состоянии отвечать, смерть унесла многих из них, прежде чем я смог с ними поговорить. Поэтому мы никогда не узнаем, сколько из них видели танец Пыли и вдохнули ее частички. Однако в твоей теории есть несколько изъянов. По меньшей мере один кадет, капрал Рори Харт, видел танец, но не заболел. Он очень необычный человек. Он также признался и в… э-э… более чем случайном контакте с самими спеками — но без каких-либо последствий. Но даже если мы оставим в стороне Рори как особь с исключительно крепким здоровьем, останутся другие вопросы. Прежде всего, в таком случае спеки рискуют заболеть всякий раз, когда исполняют свой танец Пыли. Ты предположил, что спеки сознательно заразили нас чумой. Но стали бы они это делать с риском для себя? Думаю, нет. И прежде чем ты меня перебьешь… — он предупреждающе поднял руку, когда я сделал вдох, чтобы ему возразить, — вспомни, что это не первая вспышка чумы спеков, которую я наблюдал. Как тебе, возможно, будет приятно узнать, первая произошла около Рубежных гор, и да, перед ней спеки исполняли танец. Однако среди заболевших тем летом было много их собственных детей. Мне трудно поверить, что даже примитивный народ станет намеренно заражать смертельной болезнью своих детей, чтобы отомстить нам. Разумеется, я полагаю возможным, что пыль разносит болезнь, но спекам про это ничего не известно. Простые, близкие к природе народы вроде спеков зачастую не понимают, что всякая болезнь имеет причину и, следовательно, ее можно предотвратить.

— Может быть, они добровольно заражают себя. Может быть, они думают, что она… скажем, является чем-то вроде волшебного отбора. Что детям, перенесшим ее, предначертано жить дальше, а те, кто умер, отправляются в какой-то иной мир.

Доктор Амикас тяжело вздохнул:

— Невар, Невар… Я врач. Мы не можем фантазировать, пытаясь придать смысл собственной теории. Мы должны подстраивать теорию под факты, а не изобретать факты, чтобы поддержать теорию.

Я собрался ему возразить, но в очередной раз решил промолчать. Мне лишь приснилось, что причиной болезни была пыль. Мне приснилось — и «спек во мне» поверил в такое объяснение. Но возможно, это был предрассудок, а не правда. Я покачал головой. Собственные мысли, блуждающие по кругу, напоминали мне пса, гоняющегося за своим хвостом.

— Могу я идти, сэр?

— Конечно. И спасибо, что пришел.

Я направился к двери, а он принялся набивать свою трубку.

— Невар! — Его оклик остановил меня у двери.

— Да, сэр?

Доктор Амикас ткнул трубкой в мою сторону:

— Тебя все еще беспокоят ночные кошмары?

Я отчаянно пожалел, что рассказал ему об этом.

— Только иногда, сэр, — уклончиво ответил я. — В остальное время я прекрасно сплю.

— Хорошо. Это хорошо. В таком случае увидимся на следующей неделе.

— Да, сэр.

Я поспешил уйти, прежде чем он смог снова меня задержать.

Близился весенний вечер, птицы устраивались на деревьях на ночлег, в казармах зажегся свет. Ветер стал заметно прохладнее, и я ускорил шаг. Мой путь пересекла тень одного из величественных дубов, растущих на территории Академии. Я ступил в нее, и тут же моя спина покрылась мурашками. Я заморгал, и в это мгновение остатки моего другого «я» взглянули моими глазами на ухоженный пейзаж и нашли его очень странным. Прямые дорожки и аккуратная зелень предстали вдруг нагими и лишенными жизни, а несколько старых деревьев — печальным напоминанием о лесе, который когда-то здесь рос. Все здесь было лишено беспорядочности дикой природы. Жизнь может распространяться лишь свободно. А открывшаяся моим глазам картина казалась безжизненной и уродливой, словно чучело животного со стеклянными глазами. И я вдруг остро затосковал по дому — по лесу.

После выздоровления мне снилась древесная женщина, в этих снах я был другим собой, а она казалась невероятно красивой. Мы прогуливались в пятнистом свете, просачивающемся сквозь кроны огромных деревьев, перебирались через упавшие стволы, сражались с густыми зарослями ползучих растений. Палая листва мягко пружинила под нашими босыми ногами. В случайных лучах солнца было видно, что у нас обоих пятнистая кожа. Она двигалась с тяжеловесной грацией полной женщины, давно привыкшей управляться с собственным телом, но не казалась мне неуклюжей — скорее, величественной. Как олень с ветвистыми рогами поворачивает голову, чтобы пройти по узкой тропе, так и она огибала препятствия, встречавшиеся на ее пути, не задевая даже тончайшей сети паутины. Неряшливый, дикий, прекрасный лес служил ей обрамлением. Здесь она была большой, пышной и красивой, словно великолепная жизнь, окружавшая нас.

В первую встречу, когда кочевник Девара назвал ее моим врагом, я увидел ее очень старой и отталкивающе жирной. Но в снах, последовавших за выздоровлением от чумы спеков, она казалась мне лишенной возраста, а роскошная округлость ее плоти манила.

Я рассказал доктору Амикасу о моих ярких кошмарах, но не упомянул, что эротических снов о лесной богине снится мне значительно больше, чем страшных. Каждый раз я просыпался, чувствуя возбуждение, вскоре переходящее в стыд. И дело не только в том, что я вожделел женщину из племени спеков да еще со столь пышными формами, — я знал, что какая-то часть меня жила с ней в страсти и даже любви. Я чувствовал свою вину за животное спаривание, несмотря на то что все происходило во сне и без моего согласия. Я считал, что совокупляться с кем-то не моей расы противоестественно и является предательством. Она сделала меня своим любовником и попыталась направить против моего народа. Она прибегла к темной, извращенной магии, чтобы использовать меня в своих целях. Остатки этой магии продолжали цепляться за мои мысли, и именно они увлекали мою душу во тьму, где я по-прежнему мечтал о близости с ней.

В моих снах о ней она часто предостерегала меня, что теперь мной владеет магия. «Она будет использовать тебя, как сочтет нужным. Не противься. Не ставь между собой и ее зовом то, что важно для тебя, потому что магия, как наводнение, сметает все на своем пути. Отдайся ей, любовь моя, или она тебя уничтожит. Ты научишься ею пользоваться, но не для себя. Когда ты прибегнешь к магии, чтобы добиться того, чего она хочет, тогда ее могущество будет в твоем распоряжении. Но в любом другом случае мы — инструменты в руках этой силы». Она улыбнулась и ласково провела рукой по моей щеке. В том сне я схватил ее за руку и поцеловал ладонь, потом кивнул, принимая ее мудрость и свою судьбу. Я хотел отдаться магии, наполнявшей меня. Это казалось естественным. Чего еще я могу желать от своей жизни? По моим венам текла магия, такая же важная для меня, как кровь. Разве станет человек противиться биению собственного сердца? Разумеется, я сделаю все, что она пожелает.

Потом я просыпался и, словно в холодную реку, нырял в окружающую реальность, и она принимала меня и заставляла осознать свою истинную сущность. Время от времени, как и в тот раз, когда я проходил в тени дуба, живущий во мне чужак мог подчинить себе мое сознание и показать свое извращенное понимание моего мира. Но уже в следующее мгновение все возвращалось на свои места и иллюзия таяла.

Временами мне казалось, что, возможно, оба представления о мире равно правдивы и равно фальшивы. И тогда я разрывался, пытаясь понять, кто же я на самом деле. Я пытался убедить себя, что мои противоречивые чувства ничем не отличаются от испытанных моим отцом из-за некоторых его побежденных врагов-варваров. Он сражался с ними, убивал их или покорял, но в то же время уважал их и в каком-то смысле сожалел, что сам приложил руку к тому, чтобы их свободная жизнь закончилась. В конце концов я признал существование магии и перестал отрицать, что со мной произошло нечто странное и таинственное.

Добравшись до своей казармы, я взбежал вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. В Брингем-Хаусе имелись собственная маленькая библиотека и учебный зал на втором этаже. Там и собралось большинство моих товарищей, они сидели, склонившись над учебниками. Преодолев последний лестничный пролет, я остановился отдышаться. Из нашей спальни вышел Рори. Он ухмыльнулся, глядя, как тяжело я дышу.

— Рад видеть, как ты потеешь, Невар. Тебе стоит сбросить пару фунтов, иначе придется одалживать у Горда его старые рубашки.

— Смешно, — выдохнул я и выпрямился.

Я действительно тяжело дышал, и его насмешки ничуть не улучшили моего настроения.

Рори показал пальцем на мой живот:

— Эй, приятель, у тебя уже пуговица отлетела.

— В кабинете доктора, когда он тыкал в меня пальцами.

— Ну конечно! — подтвердил он с наигранной пылкостью. — Только все равно не забудь пришить ее сегодня вечером, а то получишь завтра лишнее взыскание.

— Знаю, знаю.

— Можно мне одолжить твои записи по черчению?

— Сейчас принесу.

Рори ухмыльнулся, растянув рот до ушей:

— Сказать по правде, я их уже взял. Я за ними и поднялся. Увидимся в учебной комнате. О, кстати, в пачку моих писем попало одно твое. Я оставил его на твоей койке.

— Не испачкай мои записи! — предостерег я его, но он уже мчался вниз по лестнице.

Покачав головой, я направился в нашу спальню.

Я снял куртку и швырнул на койку, а затем взял конверт. Почерк был незнакомым, но довольно скоро загадка разъяснилась, и я улыбнулся. В обратном адресе значились лавка писаря в Приюте Бурвиля и имя сержанта Эриба Дюрила. Я торопливо разорвал конверт, недоумевая, о чем он мог мне написать. Точнее, попросил написать за него. Умением читать — для большинства — и тем более писать редко могли похвастаться те, кто служил в прежней кавалле. Сержант Дюрил пришел к моему отцу, когда его военная служба подошла к концу, в поисках дома, где он мог бы провести остаток жизни. Он стал моим воспитателем, наставником, а потом и другом. От него я научился всем основным навыкам, необходимым всаднику, служащему в кавалле, и узнал многое о том, что значит быть человеком и мужчиной.

Я дважды прочитал на удивление официальное письмо. Очевидно, писарь решил придать словам старого солдата более изящный вид, чем предпочел бы он сам. Его сожаления по поводу моей болезни и пожелания быстрого выздоровления звучали совсем не похоже на него. Только в самом конце, несмотря на правильность фраз, я прочел наставления, которые мог бы дать мне старый друг:

Я глянул на дату, стоящую на конверте, и увидел, что письмо добиралось до меня довольно долго. Возможно, Дюрил держал его у себя несколько дней, пытаясь решить, посылать или нет. Или писарь отложил его в сторону и забыл вовремя отправить. В любом случае скоро я увижу сержанта Дюрила. Я улыбнулся, тронутый тем, что он потратил время и деньги, чтобы сообщить мне это. Я аккуратно сложил письмо и убрал на полку с книгами.

Затем я снова взял куртку и достал из сундучка, стоящего возле кровати, все необходимое для шитья, решив сперва заняться пуговицей, а уж потом уроками. Пока я искал место, от которого она отскочила, я обнаружил, что все пуговицы болтаются, а две так и вовсе вот-вот оторвутся.

Я, хмурясь, срезал пуговицы с рубашки и куртки. Я был уверен, что набранный мной лишний вес уйдет через пару месяцев, когда я вырасту. Но пока мне следовало позаботиться о том, чтобы пройти утреннюю поверку. Пришивая пуговицы, я чуть сдвинул их, чтобы потом дышать посвободнее. Когда я снова надел рубашку и куртку, я решил, что стало значительно удобнее, хотя в плечах все равно немного тянуло. Ну, тут я ничего поделать не мог, на такую сложную переделку моего мастерства явно не хватило бы. Я нахмурился: мне совсем не хотелось быть на свадьбе брата в одежде не по размеру. Карсина, моя невеста, тоже там будет, и она очень просила меня надеть форму. Ее платье будет такого же зеленого цвета. Я улыбнулся: сколько внимания уделяют девушки подобным глупостям. Ну, без сомнения, моя мать сможет переделать форму как надо, если, конечно, я не похудею по дороге домой, на что я очень рассчитывал.

Поколебавшись немного, я срезал пуговицы на брюках и тоже перешил их так, чтобы стало свободнее. Чувствуя себя значительно лучше, я взял учебники и отправился вниз, чтобы присоединиться к товарищам.

Учебная комната в Брингем-Хаусе отличалась от той, в которой мы занимались в Карнестон-Хаусе. Вместо длинных столов на козлах и жестких скамеек здесь стояли круглые столы со стульями и горел яркий свет. Около камина были расставлены мягкие кресла для тихой беседы. Я нашел место рядом с Гордом, положил книги и сел. Он поднял голову и улыбнулся:

— Приходил посыльный, когда тебя не было. И передал тебе вот это.

«Это» оказалось толстым коричневым конвертом, на котором стоял адрес моего дяди. Я быстро его вскрыл. Как я и предполагал, в нем лежал билет на пароход до Сортона, а также поручительство в банк моего отца в Старом Таресе, чтобы мне выдали деньги, необходимые для путешествия. В записке мой дядя написал, что отец просил его все устроить и что он надеется увидеть меня, перед тем как я отправлюсь домой на свадьбу.

Странное дело. Пока я не взял в руки этот конверт, я был всем доволен и даже рад оставаться в Академии. Теперь же мне вдруг отчаянно захотелось домой, и я понял, что очень соскучился по родным. У меня сжалось сердце, когда я подумал о своей младшей сестренке Ярил и ее бесконечных вопросах, о матери и особых сливовых пирогах, которые она пекла для меня каждую весну. Я скучал по всем — по отцу, старшему брату Россу, даже по старшей сестре Элиси и ее непрерывным советам.

Но главное место в моих мыслях занимала Карсина. Ее короткие письма ко мне становились все более нежными и кокетливыми. Я страстно желал ее увидеть и уже придумал несколько способов, чтобы ненадолго остаться с ней наедине. После свадьбы Эпини и Спинка мной ненадолго овладели сомнения насчет себя и Карсины. Невесту мне выбрали родители. Изредка мне доводилось сомневаться в том, что мой отец знает, как будет для меня лучше. Сумели ли мои родители найти женщину, с которой я смогу жить мирно, если не счастливо, до конца своей жизни? Или ее выбрали ради заключения политического союза с соседом из новых аристократов, рассчитывая, что ее тихий нрав не доставит мне затруднений?

Я решил, что до возвращения в Академию должен узнать ее сам. Мы поговорим, и не о природе или о том, понравился ли ей обед. Я узнаю, как она относится к тому, чтобы стать женой солдата, и не мечтает ли она совсем о другом. С мрачной усмешкой я подумал, что Эпини разрушила мои представления о женщинах. До того как я встретился со своей эксцентричной и крайне современной кузиной, я не задумывался, о чем размышляют мои сестры, когда рядом нет отца, чтобы присматривать за ними. Познакомившись с острым умом и ядовитым язычком Эпини, я уже никогда не смогу отводить женщине покорную, подчиненную роль. Не то чтобы я надеялся, что Карсина втайне так же умна, как Эпини. Честно говоря, я этого совсем не хотел, но предполагал, что мой скромный маленький цветок скрывает в себе гораздо больше, чем мне казалось. А если так, я должен узнать все, прежде чем мы обвенчаемся и будем отданы друг другу до конца наших дней.

— Что-то ты надолго замолчал. Плохие новости? — серьезно спросил меня Горд.

— Напротив, братец, — ухмыльнувшись, ответил я. — Хорошие новости, просто великолепные! Завтра я отправляюсь домой, чтобы присутствовать на свадьбе брата.

Мой отъезд из Академии оказался не таким быстрым и легким, как я надеялся. Когда я отправился в кабинет командующего доложить, что я получил билет и готов к отъезду, он приказал мне предупредить всех преподавателей и взять у них задания, которые я должен выполнить до возвращения в Академию. Я этого не ожидал, надеясь, что на некоторое время освобожусь от учебников. Большая часть дня ушла на то, чтобы выполнить приказ, поскольку я не решался прерывать занятия. Потом выяснилось, что собрать вещи гораздо труднее, чем я думал, потому что мне пришлось взять с собой книги, но все равно путешествовать налегке, чтобы вещи уместились в седельные сумки Гордеца.

Прошли месяцы с тех пор, как моему мерину приходилось нести на себе что-нибудь, кроме меня, и он, казалось, надулся, когда я закреплял на нем седельные сумки. По правде говоря, я был этому рад не больше его. Я гордился своей заметной формой и отличным конем; и мне было стыдно ехать на нем через Старый Тарес, нагрузив его, точно он мул, а я грубый крестьянин, везущий картошку на рынок. Я попытался унять раздражение, поскольку понимал, что виной ему тщеславие. Я затянул ремни, сотворил знак древнего заклинания «Держись крепко» над пряжками и вскочил в седло.

В билете говорилось, что отплытие назначено на завтрашний вечер. Спешить было некуда, но я хотел как следует устроиться в своей каюте, прежде чем отдадут швартовы. Я заехал к дяде, чтобы попрощаться, а также узнать, не хочет ли он передать что-нибудь моему отцу. Он тут же спустился, чтобы встретить меня, и пригласил в свой кабинет. Дядя изо всех сил старался быть радушным, но между нами все равно оставалась некоторая напряженность. Он казался старше, чем когда я увидел его впервые, и я подозревал, что его жена Даралин так его и не простила после дерзкой выходки Эпини. Та убежала из дома в разгар эпидемии, чтобы оставаться рядом со Спинком и ухаживать за ним. Для девушки ее возраста и положения это было немыслимо и отрезало ей возможность выйти замуж за сына какого-нибудь старого аристократа.

Разумеется, сама Эпини все это прекрасно понимала. Она сознательно уничтожила свое блестящее будущее, чтобы ее матери не осталось ничего, кроме как принять предложении семьи Спинка. Брачный союз с семьей нового аристократа, без солидного состояния, владеющей всего лишь жалким имением на границе, огорчал и ужасал Даралин. Тактика Эпини была жестокой, она позволила ей взять собственную судьбу в свои руки, но и разорвала дочерние узы. Я слышал, как бесхитростная сестра Эпини, Пурисса, сказала, что теперь она стала любимой дочерью матери и драгоценностью будущего. Я не сомневался, что она лишь повторяла слова, которые слышала от Даралин.

Поэтому, когда дядя предложил мне сесть и послал слугу за легкими закусками, я остался стоять и сказал, что должен спешить, чтобы не опоздать к отплытию. Горькая улыбка тронула губы моего дяди.

— Невар, ты забыл, что билет для тебя по просьбе твоего отца покупал я? У тебя полно времени. Единственное, что тебе осталось сделать, — это зайти в банк и взять там деньги на дорожные расходы. Пожалуйста, садись.

— Спасибо, сэр, — сказал я и повиновался.

Он коротко переговорил со слугой и, вздохнув, сел сам. Затем посмотрел на меня и покачал головой.

— Ты держишься так, как будто мы с тобой в ссоре. Или как будто я на тебя сержусь.

Я опустил глаза под его взглядом.

— Вы вправе сердиться, сэр. Именно я привел сюда Спинка. Если бы я не познакомил его с Эпини, ничего бы не случилось.

Он фыркнул:

— Нет. Без сомнения, случилось бы что-нибудь еще, столь же неприятное. Невар, ты забываешь, что Эпини моя дочь, я знаю ее с рождения, и, даже если я не до конца понимал, на что она способна, я тем не менее видел, что у нее пытливый ум, неукротимый дух и сила воли, позволяющая осуществить любой задуманный план. Ее мать может считать тебя виновным, но она любит возлагать на людей ответственность за вещи, которыми те не могут управлять. Я стараюсь не совершать таких ошибок.

Его голос звучал печально и устало, и, несмотря на чувство вины или, возможно, из-за него, мне стало его жаль. Он прекрасно ко мне относился, почти как если бы я был его собственным сыном. Несмотря на то что мой отец получил титул, они остались близки. Я знал, что в большинстве благородных семей, где наследники старой аристократии считали своих младших братьев, боевых лордов, соперниками, дело обстоит иначе. Родственники Спинка не общались с ним и отказались помогать его овдовевшей матери. Разумеется, неприязнь моей тети ко мне во многом объяснялась тем, что она относилась к моему отцу как к выскочке, которому следовало бы оставаться простым военным. Многие представители старой знати считали, что король Тровен возвысил боевых лордов из политических соображений, чтобы разбавить Совет лордов новыми аристократами, преданными и с пониманием относящимися к его намерению расширить территории Гернии за счет завоеваний на востоке. Возможно, они были правы. Я откинулся на спинку стула и вымученно улыбнулся дяде.

— Мне все равно кажется, что я ответствен за случившееся, — тихо проговорил я.

— Да, ты так устроен. Забудь, Невар. Если я правильно помню, не ты пригласил Спинка в наш дом. Эпини увидела его рядом с тобой, когда мы приехали в Академию, чтобы забрать тебя к нам. Кто знает? Возможно, именно в то мгновение она решила, что выйдет за него замуж. Очень в ее духе. Кстати, раз уж мы обсуждаем ее и Спинрека, расскажи мне, есть ли какие-нибудь новости от твоего друга. Мне не терпится узнать, как поживает моя заблудшая дочь.

— Она вам не пишет? — спросил я, не в силах скрыть изумление.

— Ни слова, — печально ответил он. — Мне казалось, что мы расстались… ну, если не в самых лучших отношениях, то по крайней мере с пониманием, что я ее по-прежнему люблю, даже если не всегда одобряю ее решения. Но с тех самых пор, как она покинула мой дом, я не получил ни строчки ни от нее, ни от Спинрека.

Его голос звучал ровно и спокойно, но боль, которую он испытывал, все равно прорывалась наружу. Я тут же рассердился на Эпини. Почему она так жестоко обращается с отцом?

— Я получал письма не только от Спинка, но и от Эпини и буду рад показать их вам, сэр. Они у меня с собой, вместе с книгами и другими бумагами в седельных сумках.

В его глазах вспыхнула надежда, но он возразил:

— Невар, я не могу просить тебя предать доверие Эпини. Если ты просто скажешь, что у нее все в порядке…

— Чушь! — возмутился я, но тут же вспомнил, с кем разговариваю. — Дядя Сеферт, с тех пор как Эпини уехала, она написала мне множество длинных писем, настоящий дневник. В них нет ничего, о чем я не мог бы вам рассказать, так почему бы вам самому не прочитать их? Позвольте мне принести их. Это быстро.

Он колебался, но не справился с искушением, кивнул, и я бросился вниз по лестнице. Схватив пачку писем Эпини, я быстро вернулся назад. В кабинете уже ждали крайне соблазнительные закуски. Я съел почти все в наступившей в кабинете тишине — дядя не смог сдержаться и сразу принялся за письма Эпини. Это было похоже на то, как под струями дождя оживает засохшее растение. Сначала он улыбнулся, потом рассмеялся, когда дошел до описания ее приключений. Аккуратно сложив последнюю страницу последнего письма, он взглянул на меня:

— Кажется, жизнь на границе оказалась не совсем такой, как она ожидала.

— Не могу представить бо́льших перемен в жизни, чем переезд из вашего особняка в Старом Таресе в бедное поместье в Горьком Источнике.

— Но все же она не жалуется, — ответил он с мрачным удовлетворением в голосе. — Не грозится сбежать назад, ко мне, и не скулит, что заслуживает лучшей участи. Она принимает то будущее, которое сама предпочла. Я горжусь своей дочерью. Конечно, я бы выбрал для нее совсем другую судьбу. И никогда не поверил бы, что моей легкомысленной, ребячливой дочери хватит сил встретиться лицом к лицу с подобными трудностями. И тем не менее она справляется и даже преуспевает.

Лично я считал, что слово «преуспевает» несколько чрезмерно и не совсем точно описывает то, что делает Эпини, но придержал язык. Дядя Сеферт любит свою неуправляемую дочь. И если он гордится ее способностью жить в таких трудных условиях, мне не стоит его разочаровывать.

Я хотел оставить ему письма Эпини, но он настоял на том, чтобы я их забрал. Про себя я решил сделать ей выговор за то, что она заставила отца страдать; чем он заслужил подобное отношение? Он давал ей куда больше свободы, чем доставалось большинству девушек ее возраста, и она воспользовалась этим, чтобы выйти замуж за человека, которого выбрала сама. Даже после того, как она обесчестила себя, сбежав из дома и отправившись к больному Спинку, дядя не отказался от нее и устроил скромную свадьбу и проводы. Чего еще могла она от него ждать?

Когда я попрощался с дядей, он дал мне письмо для моего отца и небольшие подарки для матери и сестер, и мне удалось найти для них место в седельных сумках. Я заглянул в банк, чтобы обменять чек на деньги, а затем отправился в доки. Мой корабль уже грузился, и я обрадовался, что приехал заранее, потому что Гордецу досталось последнее приличное стойло на борту судна. Моя каюта, хотя и маленькая, оказалась очень удобной, и я с радостью принялся в ней устраиваться.

Мое возвращение вверх по реке оказалось не таким волнующим, как наше путешествие в Старый Тарес. Мы шли против течения, и, хотя настоящий весенний разлив еще не начался, выглядела река все равно внушительно. Судно двигалось не только с помощью гребцов, но и так называемым веревочным способом. Сквозь блок был пропущен канат, закрепленный на мачте, с другим его концом вверх по течению поднималась маленькая лодка. Как только человек на лодке привязывал его к какому-нибудь неподвижному предмету, например большому дереву, кабестан на судне начинал вращаться, наматывая его и подтаскивая корабль вперед. Тем временем закреплялся второй канат, и таким образом мы продвигались по реке, делая от шести до пятнадцати миль в день. Путешествие вверх по реке на одном из крупных пассажирских судов в большей степени величаво, чем быстро, и напоминает отдых на курорте, а не плавание.

Возможно, отец рассчитывал, что эта часть пути станет для меня подарком и даст возможность завести новые знакомства. Но я нервничал и постоянно спрашивал себя, не оказался бы я дома быстрее, если бы ехал верхом на Гордеце. Хотя на судне имелись разнообразнейшие развлечения, от азартных игр до поэтических чтений, я не получал такого же удовольствия от путешествия, как когда мы плыли вместе с отцом. Пассажиры оказались менее доброжелательными, чем встретились нам тогда. Молодые дамы поражали меня своим высокомерием, их надменность граничила с грубостью. Однажды, просто из вежливости, я нагнулся поднять ручку, упавшую со столика у кресла молодой дамы. Когда я наклонился, от моей куртки оторвалась плохо пришитая пуговица и покатилась по палубе. Дама и ее подруга разразились громким хохотом, одна невоспитанно показала на пуговицу пальцем, а другая только что не засунула в рот платок, чтобы скрыть свое веселье. Она даже не поблагодарила меня за протянутую ей ручку, а продолжала хихикать и даже фыркать, пока я преследовал беглую пуговицу. Схватив ее, я снова повернулся к дамам, подумав, что они могут вспомнить о хороших манерах, но они поспешно вскочили, собрали вещи и умчались, шурша юбками и веерами.

Чуть позже в тот же день я услышал у себя за спиной смешок.

— В жизни не видела такого толстого кадета! — произнес женский голос.

— Тише! — ответил мужской. — Разве не видишь, что у него будет ребенок! Не смейся над будущей матерью.

Я обернулся и увидел тех же двух дам и пару молодых людей, которые стояли на верхней палубе и смотрели на меня. Они тут же отвернулись, но один из юношей не смог сдержать прорывающийся хохот. Кровь прилила к моему лицу, я был одновременно и смущен, и разъярен тем, что мой вес вызвал столько веселья.

Я тут же отправился в каюту и попытался осмотреть себя в крошечное зеркало, впрочем без особого результата, потому что я видел в нем примерно восьмую часть своего тела. Я решил, что их развеселило то, как плотно сидит на мне форма. Она действительно стала мне тесновата, и с тех пор, натягивая ее, я начинал опасаться, что выгляжу в ней смешно. Это отравило мне остаток путешествия, и всякий раз, когда я посещал музыкальные концерты или лекции, мне казалось, что где-то рядом сидят те самые дамы и разглядывают меня. Время от времени я видел их, часто вместе с теми же юнцами. Они беззастенчиво рассматривали меня, но избегали моего общества. Раздражение мое нарастало, а вместе с ним и смущение.

Нарыв прорвался, когда однажды вечером я спускался по лестнице с одной палубы на другую. Лестница была спиральной и довольно узкой. Мой рост и образовавшаяся полнота делали задачу довольно сложной. Я уже выяснил, что могу с ней справиться, если буду прижимать к себе локти и позволю ногам самим нащупывать ступени, не пытаясь смотреть вниз. Даже худощавые пассажиры не могли разойтись на лестнице вдвоем. Поэтому, пока я спускался, внизу собралась маленькая группа людей, ждавших, когда я освобожу проход.

Они даже не озаботились тем, чтобы понизить голос.

— Осторожнее там, внизу! — громко объявил один из молодых людей, когда я был примерно на середине.

Я узнал голос — именно он обозвал меня беременным. Моя кровь вскипела от ярости.

Затем я услышал визгливый и нервный женский смешок, потом другой мужской голос добавил:

— Боже мой, что это? Оно загораживает солнце! Оно протиснется? Нет, сэр, не сможет. Освободите дорогу, освободите дорогу.

Я сообразил, что он подражает зычному голосу матроса, который измерял глубину реки и сообщал ее капитану.

— Барри, прекрати! — прошипела одна из девушек, но с трудом сдерживаемое веселье в ее голосе лишь воодушевило его.

— Какая интрига! Он справится или скатится вниз? — воскликнул юноша.

Я как раз заканчивал спускаться, щеки у меня пылали, но отнюдь не от приложенных усилий. Внизу я встретил знакомую мне четверку в вечерних туалетах. Одна из девушек, продолжающая хихикать, промчалась мимо меня вверх по лестнице, быстро перебирая ножками в изящных туфельках и задевая желтым платьем перила. Ее высокий спутник собрался последовать за ней, но я загородил ему дорогу.

— Вы высмеивали меня? — спросил я его ровным, любезным тоном.

Ума не приложу, откуда взялась моя сдержанность, в то время как внутри у меня все кипело, а кровь бурлила от ярости.

— Позвольте пройти! — сказал он сердито, не потрудившись ответить на вопрос.

Я промолчал и не двинулся с места. Он попытался протиснуться мимо меня, но я набычился и уперся, а мой немалый вес помогал стоять на своем.

— Мы всего лишь шутили, приятель. Не будь таким серьезным. Освободи проход, будь любезен, — проговорил его спутник, худощавый молодой человек со щегольски завитыми волосами.

Девушка, которая была с ним, спряталась за его спину и положила маленькую ручку в перчатке ему на плечо, словно я был непредсказуемым зверем, могущим на них наброситься.

— С дороги! — сквозь сжатые зубы прошипел первый, уже в ярости.

Усилием воли я заставил себя говорить спокойно:

— Сэр, мне неприятны ваши насмешки. В следующий раз, когда я замечу, что вы на меня глазеете или позволяете себе потешаться надо мной, я потребую от вас извинений.

— Угроза! От вас! — пренебрежительно фыркнул он и смерил меня оскорбительным взглядом.

В ушах у меня стучала кровь, однако, как ни странно, я внезапно почувствовал, что полностью владею ситуацией. Не могу выразить, каким приятным оказалось это чувство; все равно что держать на руках превосходные карты, когда все остальные за столом считают, будто ты блефуешь.

— Вам стоило бы быть благодарным за предупреждение, — улыбнувшись, заметил я. — Такой возможности вам больше не представится.

Еще никогда в жизни я не чувствовал себя настолько опасным.

Казалось, он ощутил, насколько мне безразличен его гнев, поскольку его лицо стало отвратительно красным.

— Освободи дорогу! — потребовал он сквозь сжатые зубы.

— Разумеется, — согласился я и не только отступил назад, но и предложил ему руку, словно собираясь помочь. — Будьте осторожны, — предупредил я его. — Ступеньки круче, чем они кажутся. Смотрите под ноги. Будет очень неприятно, если вы споткнетесь.

— Не смей со мной так разговаривать! — крикнул он и попытался оттолкнуть мою руку.

Но я поймал его за локоть, твердо сжал и помог подняться на первую ступеньку. Моя хватка показалась мне железной; думаю, ему тоже.

— Пусти! — зарычал он.

— Рад был вам помочь, — слащавым голосом ответил я и выпустил его.

Сделав два шага назад, я махнул рукой его спутниками, чтобы они следовали за ним. Девушка поспешила вверх по лестнице, молодой человек отставал лишь на шаг. Проходя мимо, он наградил меня опасливым взглядом, словно я мог неожиданно на него наброситься.

Я уже уходил, когда услышал наверху крик, а потом болезненный стон. Один из молодых людей, видимо, так испугался, что поскользнулся на лестнице. Затем послышались сочувственные женские причитания в адрес упавшего. Его слов я разобрать не мог, — видимо, от боли они получались невнятными. Я фыркнул и пошел прочь. Этим вечером мне предстоял обед за капитанским столом, и я вдруг понял, что предвкушаю его с необычайным аппетитом.

На следующее утро, наслаждаясь превосходным завтраком, я услышал за столом сплетню о том, как молодой человек поскользнулся и упал с лестницы.

— Ужасный перелом, — сообщила пожилая женщина с ярким веером своей соседке. — Кость прямо-таки торчала из него! Представляете? А бедолага всего лишь оступился на лестнице.

Меня охватило беспричинное чувство вины, когда я услышал, как сильно пострадал молодой человек, но почти сразу же я решил, что он сам виноват. Вне всякого сомнения, он поставил ногу мимо ступеньки; если бы он надо мной не насмешничал, ему бы не пришлось так поспешно от меня бежать.

Когда в следующий раз, к вечеру, я увидел их небольшую компанию, я заметил, что среди них нет того самого молодого человека, которому я «помог». Когда одна из девушек меня заметила, она испуганно вскрикнула, отвернулась и пошла в противоположную сторону. Ее подруга и молодой человек столь же поспешно последовали за ней. Весь остаток пути они старательно меня избегали, и я больше не слышал хихиканья и обидных замечаний. Однако, вопреки ожиданиям, я не чувствовал облегчения. Вместо этого я продолжал терзаться виной, словно это мои дурные пожелания заставили молодого человека упасть. Женский страх неприятен мне не меньше их насмешек. И то и другое словно делает меня не тем, кто я есть на самом деле.

Я почувствовал едва ли не облегчение, когда наш корабль добрался до Сортона и я сошел на берег. Гордец нервничал после стольких дней, проведенных на нижней палубе, и снова выразил мне свое неудовольствие по поводу седельных сумок. Когда я вел его по сходням на берег, я радовался тому, что снова нахожусь на земле и не должен зависеть ни от кого, кроме самого себя. Я быстро оставил за спиной судно и смешался с толпой на улицах города.

Вместе с билетом и деньгами на дорогу отец прислал мне подробное письмо о том, как должно пройти мое путешествие. Он составил маршрут по своим военным картам и рассчитал, где мне следует останавливаться на ночь и какое расстояние преодолевать за день, чтобы успеть на свадьбу Росса. Его детальная схема указывала мне провести ночь в Сортоне, но я решил двинуться в путь сразу и, возможно, выиграть таким образом время. Опрометчиво — когда спустилась ночь, я все еще был в дороге, в нескольких часах пути от маленького городка, который мой отец отметил на карте как место следующей остановки. В густонаселенной местности вроде этой, где полно ферм и маленьких хуторов, я не мог просто встать лагерем у обочины, как сделал бы в Средних землях. Когда стало слишком темно, чтобы двигаться дальше, я попросился на ночлег в один из крестьянских домов. Хозяин оказался добрым человеком, даже слышать не хотел о том, чтобы позволить мне лечь в конюшне около Гордеца, и предложил место на полу у очага в кухне.

Я сказал, что готов заплатить за ужин, и хозяин разбудил служанку. Я ожидал, что мне подадут холодные остатки их ужина, но девушка, весело болтая, принялась разогревать в бульоне добрый кусок баранины. Она подогрела еще несколько картофелин и поставила передо мной с куском хлеба, маслом и большой кружкой пахты. Когда я ее поблагодарил, она ответила:

— Одно удовольствие готовить для мужчины, который явно любит поесть. Значит, и к остальным радостям жизни он неравнодушен.

Ее слова не показались мне обидными, поскольку сама она была полной широкобедрой девушкой.

— Хороший ужин и приятная компания возбудят любой аппетит, — сказал я.

Она улыбнулась мне, показав милые ямочки на щеках и, по-видимому, решив, что я с ней заигрываю. Она, не смущаясь, села за стол, пока я ел, и сказала, что я поступил очень мудро, остановившись у них на ночь, поскольку в последнее время ходят слухи о разбойниках. Было ясно, что она сделала для меня куда больше, чем приказал ей хозяин, и потому, когда она принялась убирать тарелки, я дал ей серебряную монетку и поблагодарил за доброту. Она с улыбкой принесла мне два одеяла и подмела место перед очагом, прежде чем устроить там мою постель.

Примерно через час я внезапно проснулся оттого, что кто-то приподнял край моего одеяла и тихонько лег рядом. Стыдно вспомнить, но сначала я подумал о своем кошельке с деньгами и нашарил его под рубашкой. Но она не обратила на это внимания и прижалась ко мне, точно котенок, который хочет согреться. Я тут же понял, что на ней только тонкая ночная сорочка.

— Что такое? — довольно глупо спросил я.

Она тихонько хихикнула:

— Ну, сэр, я даже не знаю. Дайте-ка я пощупаю и, может, тогда смогу ответить.

С этими словами она просунула между нами руку и, обнаружив, что ей уже удалось меня возбудить, уверенно продолжила.

Я был ничуть не сдержаннее любого юноши моих лет, и если и был до этого целомудрен, то от недостатка возможностей, а не из-за попыток остаться добродетельным. Должен признаться, на мгновение я задумался, не заражусь ли я дурной болезнью, поскольку в Академии нам множество раз повторяли, чем чревато общение с дешевыми уличными шлюхами. Но я довольно легко и быстро убедил себя, что эта девушка, живущая так далеко от города, вряд ли знала многих мужчин и не могла ничем заболеть.

Об этой ночи я редко сожалел и никогда ее не забуду. Сначала я был неловок, но вскоре проснулось мое другое «я», оказавшееся не только опытным, но и весьма искусным в постельных играх. Я знал, когда нужно подразнить легким прикосновением, а когда мои губы должны стать жесткими и требовательными. Она дрожала подо мной, а ее тихие стоны звучали для меня сладкой музыкой. Впрочем, я испытал некоторое неудобство, ведь, несмотря на то что округлые очертания ее тела казались мне знакомыми, я не привык управляться с собственным увеличившимся животом. С неохотой я признал, что мой лишний вес становится не просто пустым поводом для шуток, но я не позволил ему нам помешать. Перед рассветом мы поцеловались на прощание, и я заснул обессиленным. Мне показалось, что утро наступило слишком быстро.

Если бы я смог придумать себе оправдание, я бы остался еще на одну ночь. Утром та же девушка подала мне роскошный завтрак и нежно со мной попрощалась. Я не хотел обижать ее, отнесшись к ней как к обычной шлюхе, но оставил немного денег под тарелкой, где она должна была их найти, убирая со стола. Затем я попрощался с фермером и его женой и искренне поблагодарил их за гостеприимство. Фермер повторил предупреждение служанки о разбойниках, я обещал, что буду осторожен, вскочил в седло Гордеца и тронулся в путь, относясь к себе совершенно иначе, чем днем раньше. Когда я творил заклинание «Держись крепко» над подпругой, я вдруг почувствовал себя путешественником, который впервые узнает жизнь на собственном опыте. Это было восхитительно и приятно радовало после неуверенности в себе, которую я испытал на корабле.

День прошел быстро. Я не обращал внимания на дорогу и окружающий пейзаж, вспоминая каждое мгновение минувшей ночи. Надо сказать, мне было почти так же приятно воображать мой рассказ для Рори и остальных приятелей о ночи, проведенной с крестьянской девушкой, как вспоминать о ней. Днем я добрался до городка, отмеченного на карте. Несмотря на то что до темноты было еще далеко, я решил переночевать здесь не только потому, что получил два предупреждения о разбойниках, но и из-за предыдущей бессонной ночи. Я нашел приличный постоялый двор, поужинал и отправился в маленькую комнатку, где проспал до вечера. Еще некоторое время я делал записи в дневнике, но, закончив, никак не мог успокоиться. Мне хотелось повторить вчерашнее приключение.

Я спустился вниз в надежде послушать музыку, познакомиться с новыми людьми и о чем-нибудь поболтать, но обнаружил там нескольких парней, хлещущих дешевое пиво, и сварливого хозяина, который явно желал, чтобы его посетители либо тратили деньги, либо выметались. Я смутно рассчитывал, что какая-нибудь сговорчивая служанка будет вытирать столы, как это всегда случалось в сомнительных книжках бедняги Калеба, но вокруг не оказалось ни одной женщины. Выйдя прогуляться по маленькому городку, я обнаружил лишь пустые улицы. Я сказал себе, что это к лучшему, и вернулся на постоялый двор. Выпив три кружки пива, я отправился к себе в комнату, лег и уснул.

Следующие несколько дней путешествия прошли без происшествий. Мой отец очень точно оценил расстояние, которое Гордец мог преодолеть за день. Однажды вечером я остановился в гостинице, где в баре сразу заметил нескольких шлюх. Я собрался с духом и подошел к самой молодой из них, стройной женщине с копной светлых кудрей, обрамлявших лицо. Она была в розовом платье, украшенном перьями вокруг глубокого выреза. Пытаясь проявить остроумие, я начал разговор с вопроса, не щекочется ли ее оперение.

Она окинула меня взглядом и прямо сообщила:

— Две серебряные монеты, комната с тебя.

Я был потрясен. В историях, услышанных мной от Триста и вычитанных в журнальчиках Калеба, шлюхи заигрывали с клиентами и льстили им, и я рассчитывал хотя бы на краткую беседу.

— Прямо сейчас? — туповато спросил я, и она тут же встала.

Мне ничего не оставалось, кроме как отвести ее в свою комнату. Она потребовала деньги вперед и спрятала их за вырезом платья. Я расстегивал брюки, когда она твердо взяла меня за руку и толкнула к кровати, где и опрокинула на спину. Впрочем, меня не рассердило, даже когда она сказала:

— Не думай, что я собираюсь оказаться под тобой. Такая колода может переломать девушке все ребра.

С этими словами она задрала юбки, под которыми не оказалось ничего, уселась на меня, словно я был лошадью, и довольно быстро покончила с делом. Затем поднялась и, стоя около кровати, начала приводить в порядок платье. Я сел; мои брюки собрались у щиколоток. Она направилась к двери.

— Ты куда? — удивленно спросил я.

Она озадаченно взглянула на меня:

— Работать. Если только ты не собираешься истратить еще две монеты.

Я замешкался, что она расценила как «нет».

— Так я и думала. Толстяки обычно скупы, — слегка насмешливо заявила она.

Не говоря больше ни слова, она вышла. Я в изумлении смотрел ей вслед, оскорбленный и ошеломленный ее словами. Откинувшись на подушку, я неожиданно подумал, что узнал разницу между легкомысленной служанкой и настоящей шлюхой. Меня охватили раскаяние и беспокойство, и я решил, что мне стоит как следует помыться. Прежде чем уснуть той ночью, я дал себе слово держаться подальше от проституток и сурово напомнил себе, что почти помолвлен и должен сохранить свое тело здоровым ради безопасности Карсины. Тем не менее я был рад, что накопил определенный опыт в этой области.

Чем дальше на восток я продвигался, тем менее обжитыми становились места вокруг. Наконец я оказался в Средних землях и выбрался на Королевский тракт, идущий более или менее вдоль реки. Качество новой дороги не везде было одинаковым. Предполагалось, что на равных расстояниях должны находиться станции, где королевские курьеры могут напиться, поесть и отдохнуть. Некоторые из них были маленькими деревушками, но большая часть представляла собой жалкие домишки, где путник мало на что мог рассчитывать. Наихудшая станция оказалась перекошенной хибарой с прохудившейся крышей, грозившей вот-вот обрушиться. Я приучился запасаться водой и едой на ужин, покидая утром место ночлега.

Как-то раз я проехал мимо длинной колонны арестантов и стражников, направлявшихся на восток. Вместо порки или утраты руки за свои преступления эти люди выбрали принудительные работы на Королевском тракте, который должен протянуться до самых Рубежных гор. Отработав свой срок, они получат участок земли и возможность начать новую жизнь. Таким образом король предлагал преступникам еще один шанс, прокладывал дорогу и заселял земли на востоке. Тем не менее мне показалось, что люди в кандалах вовсе не ожидают с нетерпением начала новой жизни, а их жены и дети, которые ехали следом за колонной в фургонах, запряженных мулами, производили еще более тягостное впечатление. Их лица и одежда были покрыты пылью, и, пока мы с Гордецом мчались мимо, мы услышали плач нескольких младенцев. Мне никогда не забыть одного маленького мальчика, сидевшего у борта фургона; его голова жалко подергивалась от тряски. Заглянув в его тусклые глаза, я понял, что этот малыш скоро умрет, и вздрогнул, спрашивая себя, откуда я мог это узнать.

К сожалению, моя кадетская форма сильно пострадала от постоянного ношения. Пуговицы едва держались, швы на плечах и бедрах грозили расползтись. Наконец я сложил ее как можно аккуратнее и убрал в седельную сумку, а взамен надел обычную одежду, куда более свободную и удобную для путешествия. Мне пришлось признаться самому себе, что я поправился, причем гораздо сильнее, чем предполагал. Я постоянно испытывал голод, потому что дорога отнимает силы, но радовался, что запасы еды у меня ограниченны. Я не сомневался, что к приезду домой снова стану стройным, как прежде.

Чем больше я углублялся в Средние земли, тем более знакомой становилась местность. Я узнавал степи и плоскогорья, свежий запах реки по утрам, крики тетеревов. Я знал названия каждого растения и каждой птицы. Даже вкус пыли казался мне знакомым. Гордец, видимо, почувствовал, что мы приближаемся к дому, и бежал гораздо резвее.

Однажды днем я остановился, оказавшись перед нежданным выбором. У края дороги к груде камней была прислонена грубая доска с неровной надписью: «Танцующее Веретено». Буквы явно кто-то перерисовывал, а не писал. От наезженного тракта, идущего вдоль реки, в сторону отходило ответвление со следами больших тележных колес и вело чуть вверх, так что я не видел, где оно заканчивалось.

Я задумался. Эта дорога отклонялась от тщательно спланированного отцом маршрута, и я не знал, сколько потеряю времени, однако я помнил его обещание когда-нибудь показать мне монументы жителей равнин и среди них — Танцующее Веретено. Неожиданно я почувствовал, что должен его увидеть, натянул поводья и свернул с тракта.

Дорога была не слишком разбитой, но ездили по ней много, и я понимал, что сбиться с нее невозможно. Когда я добрался до вершины гребня, то обнаружил внизу симпатичную маленькую долину. Дорога спускалась к деревьям и исчезала за густой и сочной листвой.

Почуяв воду, Гордец ускорил шаг, и я не стал его сдерживать. Добравшись до ручья, я позволил ему вволю напиться и встал на колени, чтобы утолить собственную жажду. Освежившись, мы двинулись дальше. Дорога сначала шла вдоль ручья, затем перебиралась на другой берег. Я решительно отмел беспокойство из-за потери времени. Меня охватило необъяснимое возбуждение, я чувствовал, что должен ехать.

Мы двинулись по дороге, которая выбралась из долины, миновала скалистую гряду и вывела на довольно голое плато. Чуть дальше оно резко обрывалось глубоким ущельем, словно какой-то разгневанный бог расколол там землю громадным топором. Дорога вела на дно ущелья, расположенное далеко внизу. Я остановил Гордеца и некоторое время сидел, наслаждаясь странным, невероятным зрелищем.

Трещины на стенах ущелья открывали взгляду разноцветные полосы камня, ослепительно-белого, темно-оранжевого и красного и даже тускло-голубого. На дне раскинулся город без крыш, с обрушенными до высоты коленей стенами и грудами мусора. Я задумался, что за война или разразившееся в древние времена бедствие могли уничтожить этот город. Но даже ущелье выглядело не таким глубоким, а город — и вовсе крошечным в сравнении с Танцующим Веретеном жителей равнин. Никакие рассказы не могли подготовить меня к этому зрелищу. Громадный столб наклонялся под острым, невозможным углом. От его вида меня пробрала дрожь.

Веретено и в самом деле напоминало инструмент, которым женщины пользуются для прядения, но совершенно немыслимых размеров. Его вырубили из красного с белыми прожилками камня. Один конец уходил далеко вверх над дном ущелья, а другой покоился в большом углублении в земле, словно вонзился в каменистую почву. Закрученные по спирали белые полосы и дрожащий от жары воздух создавали весьма правдоподобную иллюзию того, что Веретено вращается.

Монумент отбрасывал длинную черную тень на землю у основания. Единственным зданием, уцелевшим, когда был разрушен весь остальной город, была башня с винтовой лестницей, которая доходила почти до верхнего острия наклонного Веретена. Я никак не мог понять, почему оно давным-давно не рухнуло. Я сидел на лошади, улыбался и наслаждался обманом зрения, почти ожидая, что Веретено в любой миг может потерять равновесие и упасть.

Но ничего такого не произошло. Я начал спускаться вниз по крутому склону, удивляясь, какая же сильная иллюзия вращения создается. Эта картина так меня захватила, что я едва заметил жалкую хижину, примостившуюся в тени Веретена. Она ютилась на границе углубления в земле, куда уходил нижний конец монумента. Руины вокруг состояли из камня и глины, но хибара была построена позже, из крупных грубых досок, выцветших от непогоды, и казалась заброшенной. Поэтому я был несколько ошеломлен, когда на пороге появился мужчина, вытирающий рот салфеткой, как если бы мое появление прервало его трапезу.

Когда я подъехал ближе, он обернулся и швырнул тряпицу женщине из равнинных племен, которая вышла посмотреть на меня следом за ним. Она ловко поймала салфетку и по знаку хозяина вернулась в сомнительную безопасность хижины. А сам мужчина направился ко мне, с чрезмерным радушием размахивая руками. Когда я был еще довольно далеко, он заорал:

— Приехали посмотреть на Веретено?

Вопрос показался мне довольно глупым. Зачем еще кто-нибудь поехал бы сюда по разбитой дороге? Я ничего не ответил, потому что мне не хотелось повышать голос, и вместо этого медленно двинулся вперед. Впрочем, мое молчание его не смутило.

— Это чудо примитивного строительства. Всего за один гектор, сэр, я покажу его вам и расскажу его удивительную историю. Из дальних стран и ближних — отовсюду сюда приезжают сотни людей, чтобы полюбоваться на чудо. И сегодня вы войдете в число тех, кто может сказать: «Я видел Танцующее Веретено собственными глазами и поднялся по ступеням башни Веретена».

Он был похож на балаганного зазывалу. Гордец косился на него с подозрением. Когда я натянул поводья, мужчина остановился и, улыбаясь, уставился на меня. Его одежда, хотя и чистая, была потрепанной, свободные штаны залатаны на коленях, а на больших пыльных ногах красовались изношенные сандалии. Рубашку он носил навыпуск, подпоясав ярким кушаком. Черты лица и язык были гернийскими, но одежда, манеры и украшения выдавали жителя равнин. Значит, полукровка. Я чувствовал и жалость, и отвращение, но по большей части — сильное раздражение. Размеры и необычайность этого равнинного монумента повергали меня в благоговение. Веретено было величественным и единственным в своем роде, и, должен признаться, от этого зрелища я воспарил духом. Мне хотелось созерцать его в тишине и покое, чтобы ничья пустая болтовня не мешала мне.

Я счел его глупцом, когда он потянулся к поводьям Гордеца, чтобы придержать его, пока я спешиваюсь. Неужели он не способен узнать лошадь каваллы? Гордец, приученный не подпускать к себе чужих, одним плавным движением встал на дыбы и повернулся. Опустившись на землю, он сразу же отпрыгнул на полдюжины шагов от «врага». Прежде чем он успел лягнуть мужчину, я торопливо остановил его, спешился и бросил поводья, и Гордец послушно замер на месте. Я оглянулся на полукровку, ожидая увидеть его испуг и потрясение.

Вместо этого он подобострастно улыбался. Пожав плечами, он вскинул вверх руки в жесте преувеличенного удивления:

— О, какой великолепный скакун, какой гордый конь! Я завидую вашему везению. Владеть таким конем — счастье!

— Спасибо, — холодно ответил я.

Этот человек меня смущал, и мне хотелось оказаться от него как можно дальше. Гернийские черты лица вступали в противоречие с манерами жителя равнин. Выбор слов и речь, в которой почти не слышалось гортанного варварского выговора, выдавали образованного человека, но все же он стоял передо мной в поношенных сандалиях и одежде, похожей на лохмотья, и его жена-дикарка поглядывала на нас из дверного проема их жалкой хижины. Мне было не по себе от противоречивости этой картины. Он подошел ко мне и приступил к явно отрепетированному монологу:

— Конечно же, вы слышали о знаменитом Танцующем Веретене, самом загадочном из пяти монументов Средних земель! И наконец вы пришли сюда, чтобы собственными глазами увидеть шедевр древних каменотесов. Как — должно быть, удивляетесь вы, — как могли предки жителей равнин создать это чудо при помощи своих простых инструментов? Почему Веретено сохраняет равновесие и не падает? Каким образом создается иллюзия вращения, когда вы смотрите на него с большого расстояния? И что — несомненно, спрашиваете вы себя — означало это поразительное сооружение для тех, кто его построил? Должен вам сказать, что эти вопросы интересуют не только вас. Ученые, философы и инженеры пытались найти на них ответы. Они приезжали сюда даже из Скея и Колючего, и я, в чьих жилах течет кровь жителей равнин и гернийцев, с удовольствием помогал им и теперь рад просветить вас за скромную сумму всего в один гектор!

Его гладкая речь напомнила мне монотонный речитатив зазывал балагана уродов во время Темного Вечера в Старом Таресе. Память о том дне и всем, что за ним последовало, всколыхнулась во мне. Я оттолкнул протянутую руку и отпрянул в сторону. Он отшатнулся, хотя я не причинил ему боли.

— Я пришел посмотреть на необычное скальное образование, без сомнения возникшее естественным путем и лишь приукрашенное вашим народом. Мне нет необходимости платить за то, что и так у меня перед глазами. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

На мгновение он прищурился, и мне показалось, что он собрался огрызнуться, но потом глаза у него широко раскрылись и, к моему удивлению, он вновь демонстративно пожал плечами. Затем показал на возвышающийся у нас над головами камень и слегка поклонился.

— Как пожелаете, сэр, — сказал он.

Затем снова поклонился и отошел от меня, а я удивленно смотрел ему вслед, поскольку не уловил в его словах грубости или насмешки.

Впрочем, когда он отвернулся, я поднял взгляд и понял, почему он столь неожиданно потерял ко мне интерес. По крутому склону холма, скрипя колесами, спускались упряжка лошадей и повозка. Открытый фургон с натянутым над головами пассажиров желтым тентом был украшен, словно для праздничной прогулки. На борту красовалась надпись: «Взгляните на чудесное Веретено!» Внутри на мягких сиденьях устроилось около дюжины человек самых разных возрастов, дамы держали в руках зонтики от солнца. Когда мой несостоявшийся экскурсовод бросился к ним, я понял свою ошибку. Я оказался случайной, ничего не подозревающей дичью, но, когда прибыла настоящая добыча, он тут же обо мне забыл. Лично меня это вполне устраивало, я отвернулся от вновь прибывших и стал смотреть на Веретено.

Оно было выше самого высокого здания, которое мне доводилось видеть, и гораздо массивнее. Я поднял взгляд к его вершине, затем медленно опустил их к основанию — казалось, оно сужалось до точки, касающейся земли, — подошел к яме и заглянул в нее. Ее края круто уходили вниз, и острие Веретена терялось в густых тенях, словно гигантское перо, опущенное в громадную чернильницу. Все сооружение клонилось к земле под острым углом, не касаясь стен ямы; очевидно, его поддерживали какие-то опоры, спрятанные в провале. Все это противоречило моим представлениям об инженерном деле. Как могли небольшие опоры удерживать такой вес? И даже со столь близкого расстояния иллюзия вращения не исчезла.

Некоторое время я стоял на месте, вытянув шею и глядя вниз, на конец Веретена, прячущийся в тени. С расстояния казалось, что гигантское веретено заостряется книзу, но на самом деле я смотрел на огромную каменную глыбу. Там, где она исчезала в глубине ямы, словно бы проделанной в земле ею самой, обхват ее был равен основанию сторожевой башни. Она должна была пребывать в неподвижности, иначе трение камня создавало бы оглушительный грохот, как если бы гигантский пест растирал что-то в ступе. Однако мои легковерные глаза настаивали, что Веретено вращается. Я тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения, и попытался сосредоточиться на настоящей загадке. Что удерживает Веретено на месте? Учитывая его массу и наклон, почему оно не упало века назад?

Я был уверен: стоит подойти поближе, и хитрость сразу же станет очевидна. Но теперь, стоя почти у самого основания и едва ли не рискуя свалиться в яму, я все еще недоумевал. Башня с винтовой лестницей доходила почти до верха наклонного Веретена. Я решил подняться по ступеням. Казалось, башня заканчивается так близко к верхнему острию, что я смогу дотронуться до Веретена и убедиться в его неподвижности. Я уже не думал о том, чтобы поскорее продолжить прерванное путешествие, но хотел любой ценой удовлетворить свое любопытство. Я поднял глаза, чтобы выбрать лучшую дорогу по усыпанной обломками земле, и тут же увидел едва различимую тропинку. Очевидно, я оказался не единственным зевакой с подобными намерениями. Уверенный в том, что Гордец сможет о себе позаботиться, я оставил его ждать и ступил на тропинку.

Когда дорожка привела меня в тень Веретена, я вошел в нее с некоторым трепетом. В самом сердце тени казалось, будто день потускнел, и я мог бы поклясться, что легкий ветерок, рожденный движением монумента, коснулся моей щеки. И тут же я почувствовал в груди — не услышал, а именно почувствовал — глухой рокот вечного вращения Веретена. Призрачный ветер словно погладил меня по голове, разбудив неприятные воспоминания о ласках древесного стража. Я был рад выйти из глубокой тени, отбросив неуютные фантазии, хотя день стал намного ярче, а солнце припекало слишком сильно.

Тропинка оказалась совсем не прямой, она извивалась между разрушенными стенами и загроможденными улицами мертвого города. Обломки подтверждали слова полукровки о том, что Веретено является делом человеческих рук, потому что некоторые были из такого же красноватого камня, все еще покрытые странными узорами из клеток и спиралей, одновременно и чуждых, и знакомых. Я пошел медленнее и начал различать очертания лиц, выступавшие на камнях. Распахнутые рты с затупившимися зубами, руки, превратившиеся со временем в жалкие лапки, пышные женские фигуры, истонченные ветром почти до бесполости, дразнили мое воображение.

Я взобрался на угол стены и огляделся. Я почти видел смысл в разрушенных стенах и обвалившихся крышах. Я спрыгнул вниз и пошел дальше по… чему? Храмовому городу? Деревне? Кладбищу с древними могилами? Чем бы оно ни было, оно пало, предоставив Веретену и башне владычествовать над изъеденными временем останками. Как могли люди с инструментами из камня, кости и бронзы создать такое грандиозное сооружение? Я даже подумывал по возвращении дать полукровке гектор, чтобы посмотреть, есть ли у него правдоподобный ответ на этот вопрос.

Добравшись до основания башни, я обнаружил две вещи: во-первых, что она находится в гораздо худшем состоянии, чем казалось издали, и, во-вторых, что это вовсе не настоящее здание, а всего лишь винтовая лестница, поднимающаяся вокруг массивного внутреннего столба. Войти внутрь было невозможно, я мог лишь подняться к ее вершине по внешним ступеням. Условная преграда из шестов и веревок перекрывала вход на лестницу, словно в качестве предупреждения. Я не обратил на нее внимания. Края ступенек скруглялись, а в центре каждой образовалось углубление — дань прошедшим годам и ногам. Стены основы когда-то были выложены мозаикой, от которой остались лишь небольшие фрагменты: глаз и искривленные в усмешке губы, лапа с выпущенными когтями, лицо пухлощекого малыша с зажмуренными от удовольствия глазами. Я поднимался выше виток за витком. Все это казалось ошеломляюще знакомым, хотя я не мог вспомнить, когда и где мне довелось испытать нечто подобное. Вот из остатков мозаики выглядывает голова красно-черной птицы с широко распахнутым клювом. Вот дерево протягивает к солнцу руки и подставляет лицо лучам. Только через дюжину ступенек я сообразил, что у дерева не может быть ни рук, ни лица. Кое-где встречались обычные надписи, провозглашавшие, что кто-то тут был или что такой-то будет любить такую-то вечно. Некоторые казались очень старыми, но большая часть была довольно свежей.

Я ожидал, что скоро устану от подъема, день выдался жарким, палило солнце, а мое тело никогда еще не было таким большим и неуклюжим. Однако было нечто бодрящее в том, чтобы находиться так высоко, ничем не отгороженным от края пропасти, в которую в любой миг можно свалиться. С каждым новым шагом музыка вращающегося Веретена становилась все громче; я чувствовал его вибрации всем телом, ощущал легкий ветерок, касавшийся лица, и особенный запах, рождаемый движением камня, теплый, восхитительный, похожий на подогретые специи. Подняв взгляд от ступенек, я посмотрел на монумент. Я видел его основу из полосатого камня. Она, возможно, была неподвижной, но ее окружал смутный покров воздуха или дымки, и он вращался. Не могу объяснить, почему это вызвало у меня такой восторг.

Башня заканчивалась открытой площадкой размером с небольшую комнатку. Ее окружала низкая каменная стена, но с одной стороны ее прорезала трещина, и кладка обрушилась неровной горкой, достигавшей моих коленей. Я встал посреди площадки, глядя на острие Веретена прямо над моей головой. Я довольно высок, но его каменная сердцевина оставалась вне пределов моей досягаемости. Это меня озадачило. Зачем древние люди возвели башню, позволяя так близко подойти к удивительному сооружению, но не давая коснуться его? Это казалось бессмысленным. Ветер от его вращения тепло касался моего лица и нес с собой пряный аромат.

Я огляделся по сторонам. В ущелье внизу раскинулся разрушенный город. Группа любопытствующих покинула фургон и почтительной толпой окружила полукровку. Я знал, что он им что-то рассказывает, но до меня не долетало ни звука, если не считать тихого гудения Веретена. Я снова поднял на него взгляд и вдруг понял, что у меня была причина прийти сюда. Я медленно вытянул над головой руку.

— Не трогайте, — внезапно предостерег меня голос откуда-то поблизости.

Я подпрыгнул от неожиданности и обернулся посмотреть, кто со мной заговорил. Это оказалась женщина с равнин, которую я видел около хижины экскурсовода, или кто-то очень на нее похожий. Видимо, она поднялась сюда следом за мной. Я нахмурился. Мне хотелось одиночества.

— Почему? — не опуская руки, спросил я.

Она подошла на шаг ближе, чуть склонила голову набок и посмотрела на меня так, словно раздумывала, не встречались ли мы раньше. Улыбнувшись, она шутливо ответила:

— Старики говорят, трогать Веретено опасно. Вас поймает его пряжа и утащит…

Мои пальцы коснулись вращающейся субстанции, на ощупь определив в ней туман, а в следующее мгновение я почувствовал под рукой шершавый камень, меня выдернуло из тела и подняло в воздух.

Я видел, как женщины прядут, как клочья шерсти подхватываются и вытягиваются в тонкие нити, наматываясь на вращающееся колесо. Со мной произошло то же самое. Я утратил человеческую форму, из меня что-то вытягивалось, мой дух или сущность, и превращалось в тонкую пряжу, которая накручивалась на громадное Веретено. Оно превращало меня в витки туго натянутой нити. Я стал очень тонким. Все мои чувства утонули в магии Веретена, и я ощутил, как во мне просыпается другой «я».

Он знал, зачем существует Веретено. Оно собирало разбросанные по всему миру нити магии и превращало их в пряжу. Оно сосредоточивало силу. А еще он знал, зачем была построена башня: она давала доступ к этой силе. Отсюда житель равнин, наделенный могуществом, маг камня, мог творить чудеса. Танцующее Веретено было сердцем магии равнин, и я нашел его. Из этого источника черпали силу все жители равнин, не только кидона. Мое второе «я», мой двойник вдруг вырвался на поверхность. Он окунулся в величие магии. Часть ее он вобрал в себя, но лишь столько, сколько могло удержать мое тело. Что до остального… ну, теперь, когда ему был известен источник, ни один житель равнин не сможет больше спустить свою магию на спеков с гор. Я об этом позабочусь. Вся собранная ими магия находится у меня в руках. Я громко, ликующе рассмеялся. Я уничтожу…

Я напрягся, стараясь удержать то, что не мог увидеть. Нить оказалась слишком прочной, меня резко отшвырнуло назад, в мое тело, и я почувствовал такой сильный удар, словно опрокинулся на спину на жесткую кладку.

— …на грань совершенного могущества. Это путешествие не для неподготовленного, — закончила фразу женщина равнин.

Она улыбалась, делясь со мной глупым предрассудком.

Я покачнулся и опустился на колени. Мне удалось сохранить толику достоинства и осесть на пятки, вместо того чтобы повалиться ничком. Я видел, что мои руки касаются поблекшего рисунка, вырезанного в камне. Женщина нахмурилась.

— Вам плохо? — скорее с тревогой, чем с сочувствием, спросила она.

— Не думаю, — ответил я.

Я глубоко вдохнул, стараясь прийти в себя, и услышал приближающийся монотонный голос. У меня кружилась голова, и мне совсем не хотелось оборачиваться, но я заставил себя. Полукровка медленно поднимался по ступеням. Он надел соломенную шляпу, придававшую ему забавную солидность. За ним следовала группа любопытствующих, те из них, кто отважился на восхождение. Одна женщина держала над головой зонтик от солнца, две другие обмахивались веерами от жары. В группе оказалось только двое мужчин, и мне показалось, что они скорее сопровождают дам, чем отправились сюда по собственному желанию. За взрослыми поднималось около дюжины ребятишек. Девочки подражали дамам, а мальчишки, явно скучая, пихали друг друга, соревновались, кто первый доберется до площадки, и передразнивали манеры и жесты проводника.

— Я прошу вас всех соблюдать осторожность и не подходить к краю. Стена не вполне надежна. Отвечая на ваш вопрос, сударыня, скажу, что в башне четыреста тридцать две ступеньки. А теперь, пожалуйста, посмотрите на само Веретено. Отсюда его видно лучше всего. Вы уже, наверное, поняли, что иллюзия вращения создается полосами на камне. Естественно, на таком близком расстоянии она не действует, и можно увидеть, что Веретено неподвижно.

Не поднимаясь с колен, я снова посмотрел на Веретено.

— Оно вращается, — тихо проговорил я и с ужасом услышал собственный голос, словно доносящийся издалека. — По-моему, оно вращается.

Несмотря на все мои старания говорить громче, мой голос звучал словно голос Эпини, находящейся в трансе. Двойник пытался одержать надо мной верх, и я с огромным трудом его сдерживал.

— Вы нездоровы, сэр, — с нажимом произнесла женщина равнин, по-видимому пытаясь объяснить мое состояние остальным. — Вам следует уйти отсюда.

Я удивленно посмотрел на нее. Я ожидал, что она предложит мне отдохнуть или выпить воды, но ее серые глаза лишь сузились от недоверия. Я на мгновение сомкнул веки.

— Не знаю, смогу ли я спуститься, — сказал я.

Я собирался что-то сделать, что-то очень важное, но никак не мог собраться с мыслями. Кровь стучала у меня в ушах, я с трудом поднялся на ноги и несколько раз моргнул, оглядываясь. Казалось, прошло не больше мгновения, но все успело перемениться. Проводник уже закончил лекцию и, жестом указывая на долину, отвечал на вопрос какого-то серьезного юноши. Остальные столпились поблизости, обозревая панораму, раскинувшуюся внизу. Две женщины открыли альбомы. Дама с зонтиком рисовала на мольберте, который принес ее спутник, акварель уже была наполовину закончена. Мужчина стоял за ее плечом и восхищался мастерством художницы. Женщина постарше собрала вокруг себя девочек и вкратце повторяла с ними рассказ проводника. Один из мальчиков, самый послушный, придерживал листок бумаги на камне, пока плотная дама углем переводила украшавший его барельеф. Полукровка отвернулся от группы и направился ко мне.

Женщина с равнин оставалась рядом со мной.

— Что со мной происходит? — спросил я у нее.

Она нахмурилась и пожала плечами, держась рядом с таким видом, словно охраняла меня.

Проводник подошел ко мне, сдержанно улыбаясь.

— Ну, вам удалось удовлетворить свое любопытство, сэр? Я уверен, вы должны быть впечатлены мастерством ветра, сотворившего столь чудесные картины.

Его ирония была вполне оправданной, — возможно, именно этим она меня и разозлила.

— Я ухожу, — сообщил я и с трудом поднялся на ноги.

Когда я начал отворачиваться, меня внезапно замутило и земля задрожала под ногами.

— Это что, землетрясение? — испуганно спросил я, хотя и заподозрил, что беспокойство зародилось внутри моего собственного тела.

Я поднес руки к вискам и мрачно взглянул на проводника и его жену. Они с тревогой смотрели на меня.

В ушах у меня раздался дикий вой, похожий на скрип несмазанного колеса, и с ужасом я увидел, как три мальчика встали посреди площадки, причем двое поддерживали третьего, чтобы он дотянулся до Веретена. Он достал нож и прижал его острие к камню. Прямо у меня на глазах он попытался процарапать черту на древнем монументе. Та часть меня, что прошла обучение у древесного стража, вздрогнула от страха. Было бы опасно, крайне опасно внезапно высвободить эту магию.

— Прекрати! — крикнул я.

Вопреки здравому смыслу я ожидал, что юного болвана подхватит и унесет вращением Веретена.

— Не делай этого! Прекрати немедленно!

Железо вырывало магию из Веретена, и она летела клочьями, она могла отправиться куда угодно, натворить что угодно. Меня оглушило ее ударами, голова отчаянно кружилась, но остальные, похоже, ничего не замечали.

Мальчик остановился и сердито посмотрел на меня.

— Вы мне не отец. Вот и не лезьте не в свое дело, — презрительно сообщил он.

Стоило ему убрать нож от камня, скрежет прекратился. Когда же он снова вернулся к своему занятию — зазвучал с новой силой. Мальчик с силой нажимал на нож, и вой становился все громче и пронзительнее. Я зажал уши ладонями, чтобы хоть немного приглушить этот визг. Там, где лезвие касалось камня, поднимался призрачный дым. Мальчик, казалось, ничего не замечал.

— Прекрати! — заорал я. — Идиот, ты не понимаешь, что делаешь!

Теперь уже все члены группы повернулись ко мне. А я никак не мог понять, почему они не слышат визга Веретена, в тело которого вгрызается холодное железо. Одна за другой на меня накатывали волны тошноты. Гудение Веретена, прежде такое ровное, что я его почти не замечал, стало прерывистым, поскольку нож замедлил его вращение.

— Остановите его! — крикнул я им всем. — Неужели вы не видите, что он делает? Неужели не чувствуете, что он разрушает?

Скрытая часть меня предупреждала, что вокруг бушует магия. Ее рваные нити обжигали мне кожу, растворяясь в воздухе. Они чувствовались, точно крохотные порезы бритвенно-острого ножа. Это было опасно, я мог растерять всю магию, которую собрал с таким трудом.

— Остановите его, или это сделаю я! — пригрозил я, но колебания окружавшей меня магии выбивали меня из равновесия.

Даже не воздух, сама реальность вокруг меня казалась дрожащей и изменчивой, и я понимал, что вряд ли способен сейчас навредить хотя бы мухе. Тем не менее я двинулся вперед, чтобы остановить мальчишку.

Видимо, со стороны я был похож на безумца, когда, с трудом передвигая ноги, заковылял к маленькому болвану, который разрушал своим ножом древнюю магию. Женщины вскинули к губам руки, в ужасе прикрывая рты. Мальчишки, державшие вандала, отшатнулись, и один из них выпустил ногу, которую держал. Один из молодых людей шагнул вперед, словно собираясь вступиться за ребенка. Только дама, которая переносила на бумагу рисунок с камня, поддержала меня:

— А ну-ка прекрати, юный безобразник! Я привела тебя сюда, чтобы ты познакомился с примитивной культурой, а не разрушал ее. Прекрати портить древнее произведение искусства. Я расскажу твоему отцу об этой глупой выходке!

Она выронила свой рисунок и направилась к пареньку. Оставшийся за ее спиной помощник устало закатил глаза.

Угрюмо фыркнув, мальчишка с такой силой швырнул нож наземь, что тот подпрыгнул.

— Я ничего такого не делал! Просто вырезал свои инициалы, чтобы все знали, что я здесь был, вот и все! Чего так шуметь из-за дурацкого полосатого булыжника? Что бы с ним случилось, рухнул бы он из-за меня, что ли? Ну что, доволен, толстяк? — повернулся он ко мне. — Я не просил, чтобы меня брали в эту дурацкую поездку смотреть на дурацкий камень!

— Джард! Веди себя прилично! — рявкнула на него дама. — Вне зависимости от душевного здоровья этого человека он старше тебя, и ты должен разговаривать с ним вежливо. Кроме того, я уже предупреждала тебя об этом бесконечном царапанье на всем подряд. Это неуважительно. Если ты не в состоянии вести себя как полагается и если Рету и Брегу нечего больше делать, кроме как участвовать в твоих глупых выходках, думаю, нам пора отправляться обратно. Мальчики и девочки, собирайте свои вещи и идите за мной. Поездка получилась совсем не такой, какой я ожидала. Видимо, вы предпочитаете сидеть в классе и учиться по книгам, вместо того чтобы смотреть на мир. Я вспомню об этом в следующий раз, когда соберусь ехать с вами куда-нибудь.

Ее ученики принялись стонать и испуганно возражать, но она была непреклонна. Проводник наградил меня свирепым взглядом. Я явно испортил ему день. Остальные принялись собирать альбомы и складывать мольберт. Время от времени они искоса, с беспокойством поглядывали на меня, видимо считая, что я безумен. Проводник, судя по всему, разделял их мнение. Мне было все равно. Мальчик наклонился подобрать нож, а затем сделал в мою сторону грубый жест, прежде чем присоединиться к своим товарищам у лестницы. Проводник, как и прежде, ушел вместе с ними, постоянно повторяя, чтобы они соблюдали осторожность и держались внутреннего края ступеней. Вскоре на площадке остались только я и женщина с равнин. Мне казалось, будто я застрял между сном и явью. Что случилось только что?

— Веретено вращается, — сказал я ей, желая, чтобы она со мной согласилась.

Но она досадливо скривила губы.

— Ты не в своем уме, — сообщила она мне. — Толстый и глупый безумец. Ты разогнал посетителей. Думаешь, к нам каждый день приезжают целые фургоны любопытных? Может, раз в месяц. А ты отравил им все удовольствие своими криками и угрозами. Как ты думаешь, что они расскажут своим друзьям? Больше никто не захочет сюда ехать. Из-за тебя нам будет нечего есть. Убирайся отсюда вместе со своим безумием!

— Но… неужели вы не чувствуете? Веретено вращается. Поднимите руки. Вы почувствуете ветер. Неужели не слышите? Не ощущаете запаха его магии?

Она с подозрением прищурилась, бросила короткий взгляд на Веретено и тут же повернулась ко мне.

— Я похожа на глупую дикарку? — с горечью спросила она. — Ты думаешь, раз я с равнин, значит глупа? Веретено не вращается. И никогда не вращалось. Издали оно обманывает глаза. Но оно всегда было неподвижно. Неподвижно и мертво.

— Нет, оно вращается. — Мне хотелось, чтобы кто-нибудь подтвердил то, что я пережил. — Оно вращается для меня, а когда я потянулся к нему, все произошло именно так, как вы предупреждали. Меня подхватило и…

Ее лицо вспыхнуло от гнева, и она подняла руку, словно собираясь ударить меня по лицу.

— Нет! Не вращается! Оно никогда не вращалось для меня и не может вращаться для тебя, герниец! Это легенда, и больше ничего! Те, кто говорит, что видят его вращение, — дураки, а те, кто утверждает, что оно подняло их, — лжецы! Лжецы! Уходи! Убирайся прочь! Как ты смеешь говорить, что оно вращается для тебя! Оно никогда не вращалось для меня, а я из народа равнин! Лжец! Лжец!

Я еще ни разу не видел женщину в такой истерике. Она сжала кулаки, и, пока она кричала на меня, с губ ее летела слюна.

— Я ухожу, — сказал я ей. — Прямо сейчас.

Спуск вниз показался мне бесконечным. Икры сводило судорогой, дважды я чудом удержался на ногах и во второй раз ободрал в кровь ладони, ухватившись за стену. У меня кружилась голова, и я чувствовал себя отвратительно. А еще был в ярости. Я не сумасшедший, и меня возмущало их отношение. Я не знал, что тому виной, слепота других людей или чуждая магия, осквернившая и захватившая меня в плен. Что реально, а что иллюзия?

На мгновение сражение с моей другой сущностью стихло, но это не слишком утешало. Когда я в прошлый раз боролся с ним, я мог отделить его от себя, воспринимать его как «другого». Сейчас такого разделения не было. Он пронизывал самое мое существо, и мне пришлось признать, что в нем заключались сильнейшие стороны моей солдатской души. Сознательно ли выбрала их древесный страж, когда схватила клок моих волос и вырвала часть моей сущности? Я украдкой взглянул на эту часть себя, словно на паука в коробке. Увиденное завораживало и вызывало отвращение. Там находились те кусочки меня, которых мне не хватало в мой первый год в Академии. Именно двойник побудил меня мелочно мстить сыновьям старых аристократов. Он был яростно горд, безрассуден и нагл. Кроме того, он был безжалостен и готов на все ради своего народа. Самое пугающее заключалось в том, что он был верен не Гернии, а спекам. Я воображал, что поглотил его, но теперь спрашивал себя, не обстоит ли дело в точности наоборот. Может быть, он сам зачем-то впитывает мои знания и воспоминания? Там, у Веретена, у него была какая-то цель, только я все еще не мог понять какая.

Неожиданно я решил, что пора отсюда уезжать.

Проводник, похоже, сумел успокоить посетителей по дороге вниз, и, возвращаясь назад через древний город, я увидел среди руин учительницу и ее подопечных. Дама с мольбертом снова увлеченно работала. Одна из женщин рисовала в альбоме другую, в живописной позе сидящую у обвалившейся стены. Я прошел мимо них, не обращая внимания на косые взгляды. Что-то меня терзало, словно я не довел до конца какое-то дело, но я знал, что это чувство принадлежит моему другому «я». Невар же хотел лишь убраться отсюда подальше.

Когда я подошел к основанию Веретена, я снова увидел проводника. Он прислонился в тени к стене своей жалкой развалюхи и наблюдал за мной. Он явно пытался решить, стоит ли что-нибудь мне сказать или позволить спокойно уйти. Его хитрый взгляд говорил о том, что он меня презирает и опасается, как сумасшедшего.

Я услышал голоса и, проходя мимо углубления, в котором стояло или же вращалось Веретено, заглянул за его край. Мальчишки были там. На сей раз товарищи держали Джарда за ноги, а тот лежал животом на склоне углубления и снова орудовал ножом. Крупные буквы извещали, что Джард был здесь, и он уже дописывал имя Рета. Все трое были так заняты, что не заметили меня. Я взглянул на проводника, и наши глаза встретились. Он побледнел от страха, а я улыбнулся.

— Если бы мои выдающиеся предки вырезали Веретено, я бы защищал его от юных вандалов, — язвительно посоветовал я полукровке.

Он прищурился и открыл рот, чтобы мне ответить, но не успел.

— Опять этот сумасшедший толстяк! — закричал один из мальчишек. — Вылезай оттуда, Джард!

Одновременно он очень кстати выпустил ногу Джарда и бросился бежать, спасаясь от предполагаемого безумца. Джард, которого теперь удерживал только Брег, дико завопил, внезапно соскользнув дальше в глубь ямы, и принялся размахивать руками, безрезультатно пытаясь ухватиться за гладкую поверхность. Брег, удивленный бегством Рета, упал на колени на краю углубления.

— Я не смогу его удержать! — взвыл он, и я услышал, как рвется ткань штанов Джарда.

В два прыжка я добрался до края, рухнул на колени и схватил Джарда за ноги. Он завизжал и принялся лягаться, очевидно решив, что я собираюсь вырвать его из рук Брега и позволить упасть вниз головой в провал. Вместо этого я потащил его на край ямы. Он ткнул в мою сторону ножом, все еще не понимая, что я его спасаю. Кровь вскипела в моих жилах от такой наглости, я схватил его за запястье и сильно ударил о камень. Он выронил нож, и я наконец смог вытащить его наружу, в безопасность. Там я отпустил его и попытался встать на ноги. Магия ликующе пела в моей крови. Что-то происходило, что-то огромное, неподвластное моим желаниям, но тем не менее дело моих рук. Лесной маг, живущий во мне, дико, победно хохотал, а затем вновь ускользнул в укрытые листвой тени моего подсознания. Я не сразу, но понял, в чем заключалась одержанная им победа.

Ко мне бежали остальные члены группы, Джард, всхлипывая, бросился к учительнице, а я смотрел, как нож летит вниз, в невидимые глубины громадной ямы. Он скользил все быстрее, едва касаясь гладко отполированного камня. Когда он скрылся в темноте, у меня замерло сердце.

Полукровка схватил меня за руку и принялся ее трясти, бормоча благодарности и извинения за то, что дурно обо мне думал. Болван. Я слышал, как Рет кричит быстро собирающейся толпе:

— Нет, все в порядке, он не пытался обидеть Джарда, он его спас! Джард чуть не свалился в яму. А этот человек его вытащил.

Джард всхлипывал, как маленький ребенок, цепляясь за учительницу. Судя по всему, только я слышал жуткий скрежет. Лезвие ножа вклинилось под острие Веретена. Я знал, что это острие существует — глубоко в колодце, проточенном магией за все минувшие годы. Ее могучее вращение встретилось с холодным железом ножа. Веретено остановилось. Я почувствовал, как магические нити переплелись и запутались, когда их коснулся крошечный кусочек железа. Я осел на землю и прижался лбом к краю каменной чаши. Словно вновь погибал чародей ветра, только на сей раз в случившемся был виноват я сам. Что я наделал? Что моими руками сотворила магия леса?

— Лучше оставьте его! — услышал я проводника. — Думаю, он хочет, чтобы его оставили одного.

И все звуки вокруг меня стихли. Словно грубый поцелуй песчаной бури, магия жителей равнин, столько веков находившаяся в плену, вырвалась на свободу и разлетелась в разные стороны. Я готов был поклясться, что на одно краткое мгновение мир вокруг меня замер и поблек. Могучая, первозданная сила обожгла все мои чувства и поглотила меня. Я попытался встать на ноги и поднять руки, чтобы защититься от нее.

Когда время возобновило свой бег, я словно снова отстал от всего остального мира. Проводник собрал посетителей и вел их к фургону. Кое-кто оглядывался на меня, они качали головами и обменивались друг с другом торопливыми фразами. Мальчик с ножом уже сидел на скамье фургона. Рет что-то сказал Брегу, и они громко расхохотались. Встреча Джарда со смертью уже стала для них поводом позубоскалить. Они не имели ни малейшего представления о том, что произошло на их глазах.

Вспышка гнева угасла, не успев разгореться. Действительно ли солнце успело сдвинуться в небе? Я покачал головой и опустил сжатые в кулаки руки. Они отчаянно болели. Ногти оставили глубокие красные отпечатки на моих ладонях. Я не знал, как долго простоял на одном месте, не имел понятия, чем занимался спек, затаившийся внутри меня. Танцующее Веретено перестало танцевать. Магия жителей равнин была разрушена. Я нашел Гордеца; все, на что я был способен, — это вскарабкаться ему на спину. Крепко держась за луку седла, я послал его рысью и двинулся прочь. Возница фургона что-то сердито мне крикнул, когда я промчался мимо него по крутому склону. Я не обратил на него ни малейшего внимания.

К тому времени, как я снова выехал на дорогу, я почти пришел в себя. Чем дальше я оказывался от Веретена, тем яснее становились мои мысли. Лесной маг, живущий во мне, прекратил посмеиваться и затих.

Наступил вечер, но я продолжал ехать, пытаясь наверстать время, потерянное на дурацкую выходку. Я жалел, что съехал с дороги, и пытался забыть то, что мне удалось понять, но это знание меня не покидало. Я поерзал в седле и вдруг почувствовал, как оно сдвинулось подо мной. Я мягко остановил Гордеца и спешился так осторожно, словно вдруг оказался не прочнее яичной скорлупы. С невыразимой грустью я подтянул подпругу.

Мне пришлось сделать это впервые в жизни.

В город я въехал глубокой ночью и не без труда нашел постоялый двор, куда меня согласились впустить. Прежде чем уснуть, я по заведенной привычке занес в дневник все, что произошло со мной днем. Затем хмуро посмотрел на записанные слова. Действительно ли я хочу, чтобы эта дикая история осталась в первом томе моего дневника сына-солдата? Меня утешало лишь сознание того, что записывать все свои наблюдения за прошедший день — это мой долг.

Больше я не отклонялся от намеченного отцом маршрута, сосредоточив все свои мысли на тщательно спланированном будущем, на свадьбе брата, встрече с Карсиной, обучении в Академии, службе и собственном браке. Мой отец спланировал всю мою жизнь так же четко, как дорогу домой. У меня не было времени на иллюзии и на размышления, где заканчивается моя реальность и начинается чужая. Я запрещал себе думать о магии равнин и заклинании «Держись крепко», которое, похоже, больше не действовало. Все знали, что магия жителей равнин угасает. И мне не следовало винить в ее смерти себя. С уничтожением Веретена другой «я», казалось, притих, и я осмеливался надеяться, что больше его не почувствую. Я буду верить в это, пока мне не придется убедиться в обратном.

Хотя про Средние земли часто говорят, что они плоские, в них есть свои чуть заметные подъемы и спуски. Поэтому я не видел деревьев и стен родного дома, пока дорога не поднялась, слегка вильнув, на невысокий холм. Особняк отца выстроен на небольшой возвышенности. Я смотрел на него и думал, что он сделался меньше и как-то проще с тех пор, как я его покинул. Теперь, когда я знал, как выглядят особняки и поместья на западе, я понимал, что дом моего отца является бледным подобием их великолепия. А еще я заметил, как явно он подражает дому моего дяди. Впрочем, за время моего отсутствия здесь кое-что изменилось. Дорожку, ведущую к дому, засыпали гравием, а вдоль нее высадили молодые дубы, пока что не выше ручки лопаты. Пройдет время, и они вырастут высокими и величественными, отбрасывающими густую тень на подъездную дорогу. Но сейчас они показались мне тощими и несчастными, страдающими от степной пыли и ветров. Основание каждого из них окружала влажная почва. Мне вдруг стало интересно, сколько лет их придется ежедневно поливать, чтобы они достаточно крепко укоренились здесь. Это подражание дому наших предков неожиданно показалось мне одновременно сентиментальным и несколько глупым.

И все же это был дом. Я вернулся. На мгновение меня посетила безумная мысль проехать мимо, дальше и дальше на восток, до самых гор. Я представил себе высокие деревья с манящей тенью и поющих в кустах птиц. Но Гордец уже сам свернул с тракта и перешел на галоп. Мы вернулись домой! Мы подняли клубы пыли, от самого Королевского тракта до дверей особняка. Там я, слегка рисуясь, осадил Гордеца, нас тут же окружили псы, которые лаяли и виляли хвостами, а через мгновение появился конюх — посмотреть, из-за чего они так расшумелись. Я его не знал и потому не оскорбился, когда он спросил:

— Вы заблудились, господин?

— Нет, я Невар Бурвиль, сын хозяина дома, вернулся из Академии каваллы. Пожалуйста, возьми Гордеца и проследи, чтобы о нем как следует позаботились. Мы с ним проделали долгий путь.

Конюх вытаращил на меня глаза, но я не стал обращать внимания и лишь протянул ему поводья.

— Да, и, будь любезен, отошли мои вещи из седельных сумок ко мне в комнату, — добавил я, поднимаясь по лестнице. — Мама! — крикнул я, переступив порог. — Отец! Это Невар, я вернулся. Росс, Элиси, Ярил? Есть кто-нибудь дома?

Мама первой выбежала из комнаты для шитья. Она изумленно посмотрела на меня, так что глаза ее округлились, затем с вышивкой в руках промчалась по коридору и обняла меня:

— О Невар, как же я рада тебя видеть! Но какой ты грязный! Я немедленно распоряжусь приготовить тебе ванну. О сынок, я так счастлива, что ты снова дома и в безопасности!

— А уж как я рад снова вернуться сюда, мама!

И тут появились все остальные. Отец и Росс показались мне удивленными, когда я повернулся и, улыбаясь, направился к ним. Росс пожал мне руку, но отец лишь отстранился.

— Что ты с собой сделал? — сурово спросил он. — Ты выглядишь словно бродячий коробейник! Почему ты не в форме?

— Боюсь, ее нужно немного привести в порядок. Надеюсь, мама успеет починить ее к свадьбе Росса. Элиси, Ярил? Я что, стал для вас чужим? Вы не собираетесь даже сказать «привет»?

— Привет, Невар. Добро пожаловать домой, — ровным тоном произнесла Элиси и уставилась мимо меня, как будто я допустил какую-то грубость и она теперь не знала, как к этому отнестись.

— Какой ты жирный! — заявила Ярил, бестактная, как обычно. — Что ты там такое ел? Твое лицо круглое, как полная луна! И ты такой грязный! Я думала, что ты приедешь в форме, такой блестящий. Я тебя даже не сразу узнала.

Я слабо рассмеялся, ожидая, что отец сделает ей выговор.

— Устами младенца… — вместо этого пробормотал он и, уже громче, добавил: — Уверен, ты проделал долгий путь, Невар. Ты приехал на несколько часов раньше, чем я ожидал, но, полагаю, твоя комната готова, и в ней — вода для умывания. После того как помоешься и переоденешься, будь добр, зайди ко мне в кабинет.

— Я так рад тебя видеть, отец, — предпринял я последнюю попытку. — Как же хорошо вернуться домой!

— Не сомневаюсь в этом, Невар. Ну, увидимся через несколько минут.

В его голосе слышались напряжение и приказные нотки, он явно хотел, чтобы я повиновался немедленно. Что я и сделал. Моя привычка не оспаривать его авторитет и распоряжения все еще оставалась сильна, но, смывая пыль с рук и лица, я впервые в жизни почувствовал, что обижен на него. Не только из-за того, как он мной командовал, но и из-за его явственного недовольства мной. Я вернулся домой. Разве он не мог сдержать свое раздражение — чем бы оно ни было вызвано, — чтобы пожать мне руку и сказать, что он рад меня видеть? Неужели я сразу же должен снова полностью покориться его власти? Я вспомнил о жестко распланированном маршруте своей поездки домой и вдруг увидел в нем не желание мне помочь, а давление на меня. Так позволит ли он мне найти собственную дорогу в жизни?

Гнев уступил место раздражению, когда я не смог найти одежду, которая подошла бы мне. Уезжая в Академию, я практически опустошил свою комнату. Моя мама, всегда уделявшая внимание подобным вещам, повесила в мой платяной шкаф две старые рубашки Росса и пару его брюк, чтобы я походил в них, пока не приведут в порядок мою дорожную одежду. Но выглядел я во всем этом просто смешно. Брюки оказались слишком короткими и тесными, мой живот нависал над ремнем, а обе рубашки едва застегивались. Я снял их, в ярости швырнул на пол и снова надел то, в чем приехал. Однако, взглянув на себя в зеркало, я понял, что моя дорожная одежда сидит на мне столь же нелепо; к тому же она ужасно грязная. Швы на брюках выглядели так, словно собирались вот-вот треснуть, рубашка порвалась на обоих плечах и с трудом сходилась на животе.

Тогда я решил: даже если я и выгляжу смешно, это не причина ходить грязным. Я снова поднял одежду Росса, натянул ее, почистил, как мог, сапоги и спустился вниз. В доме царила тишина. Мать и сестры словно куда-то испарились. Я даже не слышал их голосов в другой комнате. Я постучал в закрытую дверь отцовского кабинета и вошел. Он стоял спиной ко мне и смотрел в окно. В кабинете был и мой брат Росс. Он взглянул на меня и тут же отвернулся, явно смущенный. Отец молчал.

Наконец я сам нарушил тишину.

— Отец, ты меня звал?

Он не повернулся и ответил не сразу. Когда же заговорил, казалось, он обращался к деревьям за окном.

— До свадьбы твоего брата осталось четыре дня, — сурово проговорил он. — Как ты собираешься исправить результат, которого добился за шесть месяцев праздности и обжорства? Ты думал о ком-нибудь, кроме себя самого, когда позволял своему животу вырасти размером с таз для стирки белья? Ты хочешь унизить всю свою семью, появившись на торжественном и праздничном событии в таком виде? Мне стыдно подумать о том, что тебя видели таким в Академии, мой брат и все, кто знал твое имя, по дороге домой. Невар, о чем ты думал, когда позволил себе так опуститься? Я отправил тебя в Академию здоровым, крепким юношей, физически годным, чтобы стать военным. И посмотрите, что вернулось ко мне меньше чем через год!

Его слова ударяли в меня, точно камни. Он так и не дал мне возможности ответить. Когда он наконец повернулся ко мне, я понял, что его спокойная поза была обманчивой. Его лицо раскраснелось, на висках выступили вены. Я осмелился взглянуть на брата. Он побелел как полотно и замер неподвижно, словно маленький зверек, который надеется, что таким образом сможет избежать внимания хищника.

Я стоял перед разгневанным отцом, не представляя, как защититься. Я чувствовал себя виноватым, стыдился своего тела, но искренне не мог вспомнить, чтобы переедал с тех пор, как выехал в дорогу, да и обвинить себя в лености не мог тоже.

— У меня нет этому объяснений, сэр, — искренне ответил я. — Я не знаю, почему набрал такой большой вес.

Ярость в его глазах стала еще пронзительнее.

— Не знаешь? Что ж, возможно, трехдневное голодание объяснит тебе простую истину. Если есть слишком много, становишься жирным, Невар. Если валяться и бездельничать, становишься жирным. Если же ты не переедаешь и упражняешь свое тело, тогда ты остаешься в форме — как настоящий солдат.

Он сделал глубокий вдох, очевидно, чтобы взять себя в руки. Когда он заговорил снова, его голос звучал спокойнее:

— Невар, ты меня разочаровал. И дело не только в том, что ты запустил себя; хуже, что ты пытаешься отрицать свою вину. Я вынужден напомнить себе о твоей юности. Возможно, это моя вина; может быть, мне следовало отложить твое поступление в Академию до тех пор, пока ты не станешь более зрелым и способным сдерживать себя. Ладно. — Он вздохнул, на мгновение стиснул зубы и продолжил: — Теперь уже ничего не изменить. Но то, что ты сотворил с собой, я исправить в состоянии. Мы не успеем решить эту задачу за четыре дня, но начать мы можем. Смотри на меня, сын, когда я с тобой разговариваю.

Я избегал его взгляда. Сейчас же я поднял глаза и постарался спрятать свой гнев. Если отец его и заметил, он не обратил на него внимания.

— Это будет неприятно, Невар. Займись этим добровольно и докажи мне, что ты по-прежнему тот сын, которого я воспитал и отправил в Академию, возлагая столь огромные надежды. Я прошу тебя лишь о двух вещах: ограничь себя в еде и заставь работать свое тело. — Он помолчал, словно сравнивая различные возможности, затем кивнул своим мыслям. — Сержант Дюрил сейчас командует отрядом, который расчищает от камней новое пастбище. Присоединись к ним прямо сейчас, причем не для того, чтобы руководить работами. Сгоняй свой жир. До конца сегодняшнего дня только пей воду. Завтра поешь, но так мало, как только сможешь. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы хоть немного привести тебя в порядок перед свадьбой твоего брата.

Он повернулся к Россу и сказал:

— Пойди вместе с ним в конюшню и выбери ему мула. Я не хочу, чтобы хорошая лошадь сломала хребет, таща его по кочкам и ухабам. Затем отвезешь его на новое люцерновое поле.

— Думаю, я сам могу подобрать себе мула, — решился вставить я.

— Просто делай, что тебе сказано, Невар. Верь мне. Я знаю, как будет для тебя лучше. — Он тяжело вздохнул, и впервые с тех пор, как я появился дома, в его голосе прозвучал намек на доброту. — Отдайся в мои руки, сын. Я знаю, что делаю.

Вот так меня приветствовали дома.

Мы с Россом молча ехали к полю. Несколько раз я косился в сторону брата, но он смотрел вперед, а его лицо ничего не выражало. Я предположил, что разочаровал его, как и отца. Мы торопливо попрощались, и он уехал, забрав с собой моего мула, а я присоединился к отряду рабочих. Я не узнал никого из четверых мужчин, а представляться друг другу мы не стали. Я просто принялся за работу вместе с ними.

Будущее пастбище располагалось на солнечном склоне холма у ручья. Сейчас на нем росли лишь жесткая степная трава и густые кусты. И повсюду было множество камней, одни просто валялись на поверхности, другие выглядывали из земли. Самые крупные нужно было убрать, прежде чем вспахивать скудную почву. Я видел, как наши люди делали подобную работу, но самому мне еще не приходилось этим заниматься. Задача была вполне мне по силам, но жизнь в Академии позволила мне отвыкнуть от такого. За первый же час, что я провел, выкорчевывая камни из земли, а затем оттаскивая их в телегу, мои ладони покрылись мозолями, которые вскоре прорвались. Работа оказалась нудной и тяжелой.

Чтобы поддевать из жесткой земли самые большие глыбы, мы использовали железные прутья. Затем камень нужно было поднять, иногда вдвоем, и погрузить в телегу. Когда та заполнялась, мы оттаскивали ее к краю поля, где и разгружали, складывая глыбы ровными рядами, так что получалось что-то вроде грубой стены, обозначавшей границу. Другие работники смеялись и разговаривали друг с другом. Никакой грубости, они просто не обращали на меня внимания. Очевидно, они решили, что я долго не продержусь и нет никакого смысла со мной знакомиться.

За работами надзирал сержант Дюрил. В первый раз, когда он подъехал проверить, как у нас идут дела, думаю, он меня не узнал, чему я только обрадовался. Во второй раз он заглянул спросить, сколько телег мы успели заполнить с тех пор, как он в последний раз говорил с нами. Он взглянул на меня и вдруг вздрогнул.

— Ты! Подойди-ка, — грубовато приказал он мне.

Он не спешился, но отъехал чуть в сторону, и я последовал за ним. Когда нас никто уже не мог услышать, он натянул поводья и посмотрел на меня.

— Невар? — спросил он, словно не мог поверить своим глазам.

— Да, это я. — Мой голос звучал ровно.

— Что, во имя доброго бога, ты с собой сотворил?

— Стал толстым, — резко ответил я.

Я уже устал объяснять всем, что со мной произошло. Точнее, устал оттого, что не мог этого объяснить. Похоже, никто не хотел верить, что это просто случилось, а не я сам навлек это на себя праздностью и обжорством. Я и сам пытался понять, в чем же все-таки дело. Почему так вышло?

— Это я вижу. Но ведь не так, как обычно набирают вес молодые парни! Небольшой животик от лишнего пива, это я у солдат видал. Но ты толстый весь! Лицо, руки, даже икры!

Я об этом как-то не задумывался. Мне захотелось осмотреть свое тело, чтобы убедиться, что он прав, но мне вдруг стало слишком стыдно. Я отвернулся и посмотрел на плоскую равнину, которая скоро превратится в пастбище. Я пытался придумать, что же ему сказать.

— Отец послал меня работать здесь, — только и смог выдавить я. — Он говорит, что тяжелый труд и скудная пища хоть немного приведут меня в порядок перед свадьбой Росса.

Мне показалось, что его молчание слишком затянулось.

— Ну, за несколько дней многого не добьешься, но здесь важно намерение. Ты упрям, Невар. Я и представить себе не мог, что ты так запустишь себя, но я знаю, что, если ты решишь вернуться к прежней форме, ты справишься.

Я не смог придумать ничего подходящего в ответ, и после короткой паузы он продолжил:

— Ладно, мне нужно закончить объезд рабочих. Твой отец говорит, что через год здесь все будет в люцерне и клевере. Посмотрим.

Затем он легонько хлопнул свою лошадь по крупу и уехал, а я вернулся на поле. Остальные прервали работу, наблюдая за нами. Я снова принялся корчевать из земли камни и грузить их в телегу. Никто не задал мне ни единого вопроса, а я не стал ничего объяснять.

Мы трудились до вечера, пока снова не приехал сержант Дюрил, подавший знак заканчивать. Нам оставалось только выгрузить большой камень и уложить его в стену. Затем мы все вместе вернулись на той же телеге в дом моего отца. Остальные отправились на половину для прислуги, а я вошел в дом через заднюю дверь и поднялся в свою комнату.

Оказавшись там, я благословил свою мать за заботу. Она приготовила мне воду и полотенца, а также мою старую одежду и пару поношенных сандалий. Я заметил, что она постаралась распустить швы на штанах и рубашке, насколько это вообще было возможно. Я вымылся. А когда оделся, обнаружил, что моя старая одежда сидит на мне слишком тесно, но все же куда лучше, чем обноски Росса.

Я вернулся поздно, когда моя семья уже ужинала, но я не спешил к ним присоединиться. Вместо этого я прокрался в комнату моей сестренки Ярил.

Отец любил повторять, что тщеславие слишком дорогостоящий порок, чтобы солдат мог его себе позволить. В моей комнате имелось зеркало, подходящее для бритья, и все. Но мои сестры, как предполагалось, постоянно следили за своей внешностью, и у каждой в спальне было зеркало в полный рост. Увиденное меня потрясло.

Дюрил был прав. Вес, который я набрал, растекся по моему телу, точно глазурь по кексу. Неудивительно, что все так странно меня воспринимают. Ничто во мне не осталось прежним. Оглядев себя, я убедился, что не только не согнал вес по дороге домой, но и стал еще толще. Совсем другое лицо смотрело на меня из зеркала для бритья в Академии. Щеки распухли и свисали складками, подбородок сделался двойным. Глаза казались меньше и ближе посаженными, шея — короче.

Остальное тело производило еще худшее впечатление. Плечи и спина округлились от жира, не говоря уже о груди и животе, нависающем над ремнем брюк. Даже икры и лодыжки выглядели раздутыми. Я поднял пухлую ладонь, чтобы прикрыть рот, и ощутил на глазах предательские слезы. Что я с собой сделал и как? Мне никак не удавалось осознать произошедшие изменения. Покинув Старый Тарес, я каждый день ехал верхом и ел не больше обычного. Как такое могло случиться?

До того как посмотреть на себя в зеркало, я намеревался спуститься вниз и присоединиться к семье за обеденным столом, хотя бы просто для беседы. Теперь я передумал. Я возненавидел то, чем стал, и всем сердцем согласился с планом отца. Я отправился на кухню за кружкой воды, посудомойка и повар удивленно глянули на меня и быстро отвернулись. Они не заговорили со мной, и я не стал обращать на них внимание. Вид бадьи со свежим молоком превозмог мою решимость, и я налил себе кружку. Я жадно осушил ее, и мне отчаянно захотелось еще, но я заставил себя ограничиться водой. Я пил одну кружку за другой, пытаясь заполнить пустоту в желудке. Казалось, жидкость льется в бездну. В конце концов я понял, что больше пить не могу, но голод так и не утих. Я поднялся обратно в свою комнату.

Там я сел на край кровати. Делать было почти что нечего. Перед тем как уехать в Академию, я убрал все из своей комнаты. В седельных сумках лежали учебники и дневник, но мало что еще. Я упрямо сел за стол и написал подробный отчет о прошедшем дне. А после сидел, не находя спасения от голода и гнетущих размышлений о себе.

Я не мог вспомнить никаких изменений в своих привычках, которые могли бы привести к подобному итогу. Я ел не больше, чем получали остальные кадеты в Академии, и выполнял все положенные физические упражнения. Как же я раздулся до такого жабообразного вида? Запоздало я осознал, что Горд тоже ел не больше, чем нам давали в столовой, однако оставался толстым. Неужели и со мной будет так же? Испугавшись, я решил, что нет. У меня было три дня до свадьбы Росса, три дня до приезда Карсины и ее родных. Три дня, чтобы что-нибудь с собой сделать и не опозориться перед нашими друзьями. Я твердо решил, что в эти дни не съем ни крошки, хотя я и ужасно страдал от голода. Я резко встал, намереваясь прогуляться, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, и сразу же почувствовал резкую боль в спине и ногах. Я сжал зубы и вышел из комнаты.

Мне не хотелось ни с кем встречаться, и я несколько мгновений молча стоял в коридоре, убеждаясь, что Росс и отец находятся в кабинете. Отец что-то говорил, слов я не различал, но по тону слышал, что он недоволен. Очевидно, Росс выслушивал лекцию о том, как именно я опозорил семью. Я быстро прошел мимо двери музыкальной комнаты, из которой доносились звуки лютни, и вспомнил, что мама и сестры часто собираются там после обеда, чтобы почитать стихи или что-нибудь сыграть. Тихо открыв переднюю дверь, я вышел в ночь, царившую над Широкой Долиной.

Отец создал вокруг нашего дома зеленый оазис. Это был островок иллюзии, попытка сделать вид, что мы живем не вдали от цивилизации в бесконечной и голой степи. Более ста бережно взлелеянных деревьев защищали дом от ветра, разгуливающего по равнине. Отец даже провел воду из реки, чтобы соорудить, к радости моих сестер, маленький прудик и фонтан в их садике. Тихое журчание манило меня туда.

Я вошел в него через арку по усыпанной гравием дорожке. Решетка, которую я помогал устанавливать несколько лет назад, полностью заросла вьюнком, с веток золотой ивы свисали маленькие фонарики, проливая на поверхность пруда серебристый свет. Я сел на облицованный камнем край и вгляделся в воду, пытаясь понять, живы ли еще в нем декоративные рыбки.

— Собираешься съесть парочку?

Я ошеломленно повернулся. Мне никогда прежде не приходилось слышать, чтобы моя сестра Ярил разговаривала так язвительно и жестоко. В детстве мы с ней были очень близки. Когда я учился в Академии, Ярил не только радовала меня своими письмами, но еще и пересылала мне записки от Карсины так, чтобы об этом не узнали наши родители. Она сидела на кованой скамье под великолепным кустом жимолости. Я не заметил ее, подходя к пруду, потому что на ней было серое платье, сливающееся с тенями. Сейчас же она наклонилась к свету, и гнев ожесточил ее милое лицо.

— Как ты мог так с нами поступить? Я буду чувствовать себя униженной на свадьбе Росса. И бедная Карсина! Разве это она предвкушала? В последние две недели она была так счастлива и взволнована. Она даже выбрала ткань на платье, чтобы оно сочеталось с твоей формой. А ты явился в таком виде!

— Это не моя вина! — возразил я.

— Правда? И кто же засовывал тебе в глотку еду, хотелось бы мне знать?

— Это… мне кажется, это как-то связано с чумой спеков.

Слова слетели с моего языка сразу же, стоило этой мысли прийти мне в голову. Сперва она показалась мне довольно глупой. Все знали, что чума спеков истощает человека. Но когда я произнес это вслух, странные кусочки воспоминаний вдруг сложились во все объясняющую картину. Давнишний разговор между отцом и Россом, подслушанный мной, и слова толстяка из балагана уродов в Старом Таресе. Он утверждал, что некогда был солдатом каваллы, пока его жизнь не разрушила чума. Даже интерес доктора Амикаса к моему весу приобрел новое, мрачное значение.

Но все это казалось ничтожным по сравнению со словами, которые я слышал во сне. Древесный страж побуждала меня-спека поглощать магическую сущность умирающих людей. Неожиданно я вспомнил, каким видел себя в том сне — с громадным животом и толстыми ногами. И сама она была огромной — мне не хватало длины рук, чтобы обхватить ее пышное тело.

Вспомнив, я почувствовал отвратительную вспышку возбуждения и постарался отрешиться от него, но прежде в памяти всплыл ее шепот: «Ешь и толстей от их магии». Я замер на месте, все мои чувства обострились, но я слышал лишь мягкое журчание воды и шорох листьев, трепещущих под порывами ночного ветра.

— Не считай меня дурой, Невар, — презрительно фыркнула моя сестра. — Может, я и живу здесь и меня воспитывает глупая старуха из Старого Тареса, а тебя отослали в большой город проходить подготовку в замечательной школе, но с головой у меня пока все в порядке. Я видела людей, болевших чумой спеков! И все они тощие как жерди. Вот что чума делает с людьми. А не превращает их в боровов, которых откармливают на сало.

— Что я знаю — то знаю, — холодно проговорил я.

Я произнес эти слова тоном старшего брата, к которому прибегал, чтобы положить конец нашим детским спорам. Но Ярил больше не была маленькой золотоволосой девочкой, какой я ее оставил почти год назад. Ее больше не пугает простой намек на бо́льшие познания.

— А я знаю то, что знаю я! — фыркнув, ответила она. — То, что ты жирный, как боров, и опозоришь всю семью на свадьбе Росса. Что подумают обо мне родные Ремвара, если у меня такой брат? А если они решат, что я тоже раздуюсь, как пузырь? Я надеялась, что на этой свадьбе смогу произвести на его родителей хорошее впечатление, чтобы он мог просить моей руки. Но они меня даже не увидят, ты заслонишь меня своей тушей.

— Я этого не хотел, Ярил. Остановись на мгновение и подумай о моих чувствах. — Обида, которую я испытал, встретив у отца столь холодный прием, расцвела яростью из-за ребяческого беспокойства Ярил о том, как будет выглядеть она. — Ты эгоистична, как ребенок. В каждом письме ко мне ты клянчила подарки, и я, дурак, их тебе посылал. А теперь, когда я вернулся домой, чудом выжив в чумном городе, ты презираешь меня за мой внешний вид. Отличный прием я у вас встретил! Только у мамы я нашел каплю сочувствия к моему положению!

— Неудивительно! — резко бросила Ярил. — Ты всегда был ее любимчиком! А теперь, когда ты больше не годишься в солдаты, она сможет вечно держать тебя при себе. Карсина откажется от тебя, жирного борова, и тогда она и ее родные отберут у меня Ремвара. Ведь именно его ее отец сперва для нее выбрал. Ты все испортил, Невар, ты эгоистичная свинья.

Прежде чем я смог ей ответить, она прибегла к козырной карте всех женщин — разрыдалась и, закрыв лицо руками, умчалась в темноту.

— Ярил! — окликнул я ее. — Вернись, Ярил!

Но она не послушалась, и я остался в одиночестве у дурацкого пруда с рыбками, который когда-то помогал строить. Тогда идея отца казалась мне чудесной. Теперь же я видел, насколько это глупо. Пруд с рыбками и фонтан выглядели чуждо на этой земле. Создавать нечто, что нельзя сохранить без ежедневных тяжких усилий, — тщеславие, пустая трата сил и оскорбление, нанесенное красоте окружавшей нас природы. То, что прежде я считал уютным убежищем посреди суровой равнины, теперь представилось мне бессмысленным капризом.

Я опустился на скамью, на которой сидела Ярил, и задумался над ее словами. Она была в ярости и воспользовалась своим сильнейшим оружием, чтобы ранить меня. Но что из этого правда? Попросит ли Карсина своего отца разорвать договоренность с моим? Я знал, что это должно меня беспокоить, но на меня накатила такая волна голода, что я почувствовал лишь тошноту и опустошенность. Я наклонился вперед и обнял свой живот, словно он был моим союзником, а не врагом.

Именно в такой жалкой позе я услышал на дорожке легкие шаги. Я выпрямился и приготовился к новому сражению, но вместо вернувшейся Ярил увидел свою мать, освещающую себе путь фонарем.

— Вот ты где, — мягко сказала она, увидев меня. — Почему ты не пришел на обед?

— Я решил, что мне лучше держаться от него подальше. — Я постарался, чтобы мой голос прозвучал весело. — Как видишь, возможно, я в последнее время слишком много обедал.

— Не стану отрицать, что твой вид меня удивил. Но я скучала по тебе. А нам с тобой даже не удалось поговорить. И… — Она замешкалась, а потом осторожно продолжила: — И мне нужно, чтобы ты вернулся в дом и зашел со мной в комнату для шитья.

Я встал, благодарный за то, что у меня появился союзник.

— Ты распустишь швы на форме, чтобы она лучше на мне сидела?

Она улыбнулась, но покачала головой:

— Невар, это просто невозможно. Там недостаточно ткани, и, даже если бы я смогла что-нибудь сделать, это бы ужасно смотрелось. Нет, сынок. Но у меня есть в запасе отличная синяя материя, и, если портнихи примутся за работу сегодня же, мы успеем сшить что-нибудь приличное к свадьбе Росса.

Сердце сжалось у меня в груди при мысли, что я безнадежно растолстел, чтобы надеть свою форму, но я лишь расправил плечи, принимая тяжкую правду. «Приличное». Мама мне поможет, и я не буду выглядеть посмешищем на свадьбе брата.

— Портнихи? — спросил я, по-прежнему стараясь, чтобы голос звучал весело. — Когда это мы так разбогатели, что стали нанимать портних?

— С тех пор, как твой брат решил жениться. Впрочем, это связано не столько с богатством, сколько с простой необходимостью. Два месяца назад я выписала двух портних с запада. И правильно сделала — нужны новые занавески и шторы, и постельное белье для комнат твоего брата, и праздничная одежда для всей семьи, и бальные платья для твоих сестер. Мы сами ни за что не справились бы со всем так быстро и чтобы хватило времени на прочие приготовления.

Она шла впереди, подняв маленький фонарик так, чтобы он освещал нам путь. Я смотрел на изящную фигуру матери, легко ступающей по тропинке, и вдруг почувствовал себя чудовищным и бесформенным, похожим на огромного зверя, ковыляющего вслед за ней. В доме царила тишина, пока мы шли по коридору в комнату для шитья. Я представил, что отец с Россом сидят в его кабинете за тихой беседой, а Элиси отправилась спать. Я хотел было упомянуть, что говорил с Ярил и что она убежала в слезах, но старая привычка защищать маленькую сестричку возобладала. Хоть и обиженный на нее, я все же не хотел, чтобы у нее были неприятности. Я промолчал.

Я вытерпел все то неприятное время, пока мать измеряла меня и записывала результаты. Она хмурилась, и я понимал, что она изо всех сил старается скрыть свое потрясение. Когда она обмеривала талию, в животе у меня громко заурчало, и она едва ли не отпрыгнула от меня. Потом нервно рассмеялась и вернулась к прерванному занятию.

— Надеюсь, синего материала хватит, — закончив, с беспокойством проговорила она.

Мои внутренности скрутило болью от нового приступа голода. Когда все прошло, я сказал:

— Карсина рассчитывала, что я буду на свадьбе в форме.

— Откуда бы тебе знать? — с лукавой улыбкой спросила мать, а потом тихонько добавила: — И не надейся, Невар. Честно сказать, я думаю, нам придется заказать для тебя новую форму, когда придет пора возвращаться. Не знаю, как тебе удавалось носить ту, которую ты привез домой.

— Она мне годилась, когда я уезжал из Академии. Да, немного узковатая, но я мог ее надеть. Мама, я правда не понимаю, что со мной происходит. Я не задерживался в пути и ел не больше, чем обычно, но с тех пор, как я уехал из Академии, я еще сильнее поправился.

— Все дело в еде, содержащей крахмал, которой вас кормят в Академии. Я слышала, что кое-где пытаются экономить деньги и дают учащимся дешевую еду. Например, картошку, и хлеб, и…

— Дело не в еде, мама! — едва ли не резко перебил ее я. — Я начал набирать вес, поправившись после чумы. Я думаю, это каким-то образом связано.

Она молчала, и мне стало стыдно, что я нагрубил ей, пусть и ненамеренно.

— Невар, все молодые люди, перенесшие чуму, превратились в мешки с костями, — принялась она мягко отчитывать меня за ложь. — Не думаю, что мы имеем право обвинять в этом твою болезнь. Но полагаю, долгое выздоровление, много часов, проведенных в постели, когда только и остается, что есть и читать, могут изменить человека. Я сказала то же самое твоему отцу и попросила его не быть с тобой слишком суровым. Не обещаю, что он учтет мое мнение, но я его попросила.

Мне хотелось закричать, что она меня не слушает, но я с трудом взял себя в руки.

— Спасибо за то, что выступила в мою защиту, — только и сказал я.

— Как и всегда, ты же знаешь, — тихо проговорила она. — Когда завтра закончишь работать, вымойся как следует, а потом приходи на примерку. Дамы будут здесь, чтобы мне помочь.

Я глубоко вздохнул. Гнев отступил, поглощенный мрачным потоком уныния.

— Я позабочусь о том, чтобы быть чистым и сдержанным, — пообещал я. — Доброй ночи, мама.

Она потянулась поцеловать меня в щеку:

— Не отчаивайся, сын. Ты столкнулся со своей ошибкой, принял ее и теперь сможешь исправить. Отныне все будет только лучше.

— Да, мама! — послушно ответил я и вышел.

Желудок так отчаянно сводило от голодных болей, что меня почти тошнило. Я не стал подниматься к себе в комнату, а вместо этого отправился на кухню. Слил воду в раковине, пока не пошла холодная, и выпил столько, сколько в меня поместилось. Но почувствовал себя лишь еще более жалким.

Я вернулся к себе в комнату и до рассвета пытался спать. Когда приехала телега, я стоял вместе с остальными работниками. Я страдал от мозолей и голода, у меня болели мышцы, меня подташнивало, а в самой глубине таились ярость и недоумение, почему жизнь так несправедлива ко мне.

Ко второй половине дня я начал спотыкаться. Когда все достали свертки с хлебом и мясом, чтобы перекусить, мне пришлось отойти подальше. Обоняние у меня обострилось, а желудок жалобно урчал, постоянно напоминая о себе. Мне отчаянно хотелось отобрать у них еду и сожрать ее всю. Даже когда они закончили есть и я вернулся за порцией воды, мне было трудно вести себя вежливо. Я чувствовал запах еды в их дыхании, когда мы, пыхтя, поднимали тяжелые камни, и мучительно страдал.

Когда наконец настала пора заканчивать работу, мои ноги тряслись, как студень, и в последней разгрузке я почти не участвовал. Я увидел, как переглядываются остальные работники, и мне стало стыдно. С трудом передвигая ноги, я добрался до телеги и залез в нее.

Когда мы приехали, все работники отправились в город, а я заковылял по дорожке к черному ходу. Мне пришлось пройти мимо кухни, воздух был напоен восхитительными ароматами еды. Повар начал печь к свадьбе пироги и хлеб. Я поторопился пройти мимо, спасаясь от этой пытки. Отец не приказывал мне голодать, и я знал, что могу поесть немного, но эта мысль казалась мне проявлением слабости и отступлением от моего решения измениться. Голод меня не убьет, и я гораздо быстрее вернусь в прежнюю форму.

Лестница, ведущая в мою комнату, показалась мне бесконечной и очень крутой. Добравшись до верха, я понял, что хочу только свернуться клубком вокруг своего многострадального живота. Я залез в низкую ванну, приготовленную для меня, и стоя вымылся. От меня отвратительно воняло. Теперь, став тяжелее, я куда больше потел, и пот скапливался в складках кожи. А если я не мылся слишком долго, на теле оставались пятна, похожие на ожоги, к которым было больно прикасаться.

Старая одежда Росса, выстиранная и приготовленная для меня, ждала меня на кровати. Она показалась мне слишком тесной и неудобной, особенно на влажной коже. Короткие волосы начали отрастать. Я тщательно их вытер, а затем, чтобы не смущать мать, побрился, прежде чем спуститься в комнату для шитья.

Она уже ждала меня вместе с двумя портнихами. В прошлый раз, когда с меня снимали мерки, этим занимался портной, а я был строен и подтянут. Было нечто крайне унизительное в том, чтобы раздеваться до нижнего белья перед тремя женщинами, которые принялись прикладывать ко мне куски ткани и закалывать их булавками. Одна из портних взглянула на мой живот и презрительно закатила глаза. Я отчаянно покраснел. Они закололи на мне будущий костюм, отошли и принялись совещаться, точно курицы, кудахчущие во дворе, затем снова меня окружили, начали перекалывать булавки, заставляя поднимать руки и ноги и вертеться в разные стороны. Ткань была темно-синей и не имела ничего общего с бравой зеленью кадетской формы. К тому времени, как я скрылся за ширмой и оделся, мне уже казалось, что ничего худшего со мной еще не случалось.

Я медленно поднялся по бесконечным ступеням в свою комнату и с мрачной решимостью сказал себе, что не стану выходить сегодня к столу. Я сомневался, что сумею устоять перед восхитительными ароматами еды. Вместо этого я отправился спать.

Во сне я превратился в себя другого и испытывал страшный голод. С грустью я вспоминал пропавшую втуне магию Танцующего Веретена. Я гордился тем, что остановил его танец и положил конец магии равнин, но сожалел, что не смог поглотить больше. Это был странный сон, наполненный ликованием победы и голодным негодованием — ведь еда должна была вскормить и мою магию. Я проснулся на рассвете, все еще чувствуя одновременно голод и смутный восторг. Первое я мог понять. Второго стыдился. Я потряс головой, чтобы прогнать клочья сна, и вступил в новый день.

Он стал повторением предыдущего, только еще несчастнее. Я чувствовал себя тупым и слабым, я опоздал к телеге и с большим трудом сумел в нее забраться. Меня изводили страшные голодные боли. В голове гудели молоты. Я обнял руками живот и скорчился.

Когда мы добрались до поля и телега остановилась, я спрыгнул вслед за остальными, но мои ноги подогнулись. Рабочие разразились хохотом, и я заставил себя смеяться вместе со всеми. Я с трудом выпрямился и взял железный прут из телеги. Мне показалось, что со вчерашнего дня он сделался вдвое тяжелее, но я все равно приступил к работе. Я пытался воткнуть его в жесткую землю под вкопанный камень, но он упорно соскальзывал. Мне хотелось кричать от разочарования. Руки словно лишились силы, и я начал пользоваться собственным весом. Утро было ужасным. Некоторое время спустя у меня открылось второе дыхание и голод слегка приутих. Мышцы согрелись, и я старательно выполнял свою часть работы. Как и вчера, я отошел в сторону, когда мои товарищи достали свертки с едой. Обоняние стало для меня особенной пыткой. Нос рассказывал мне обо всем, что было запретно для рта, и слюна текла так обильно, что я вполне мог бы ею захлебнуться.

Я попытался напомнить себе, что я голодаю не впервые и даже не дольше прежнего. В те дни, что я провел с Девара, я ел очень мало, но мое тело сохраняло свою силу, оставаясь жилистым и стройным. Я не мог объяснить, почему я так ужасно страдаю сейчас, хотя прежде мог вытерпеть подобное. Неохотно я пришел к выводу: в Академии я растерял всю самодисциплину. Из этого следовало, что я сам во всем виноват. Глупо было с моей стороны настаивать, что, если я ел только пищу, поставленную передо мной на стол, я не могу быть ответственным за то, каким я стал. Не имеет значения, что мои товарищи, в отличие от меня, совсем не прибавляли в весе. Очевидно, того, что для них достаточно, для меня слишком много. Почему я упрямо отказывался это понимать? Разве доктор не пытался указать мне на это, столь тщательно расспрашивая, что я ем и сколько? Почему я не встревожился тогда и не урезал собственный рацион?

Мой отец прав.

Я могу винить в этом только самого себя.

Как ни странно, с чувством вины пришло и неожиданное облегчение. Я наконец отыскал причину того, что со мной случилось, в себе самом. И я снова почувствовал, что могу управлять собственной жизнью. Прежде, пока я не признавал, что делаю что-то не так, мой вес казался мне чем-то вроде проклятия, поразившего меня без всяких на то оснований. Я вспомнил, как перекладывал вину на чуму, и покачал головой. Будь это так, все кадеты, оправившиеся после болезни, выглядели бы как я. Я глубоко вздохнул и почувствовал, как во мне крепнет решимость. Я не стану нарушать свой пост сегодня.

А завтра встану и отправлюсь на свадьбу брата. Я вытерплю унижение, виновником которого являюсь сам, я буду помнить об ограничениях в еде, и не только на празднестве, но и в последующие дни. И вернусь в Академию, снова став стройным и сильным. А еще я пообещал себе, что к середине лета перешью пуговицы своей формы на прежние места.

Я решительно вернулся к работе и не щадил себя, у меня появились и прорвались новые мозоли, но я не обращал на них внимания. Я радовался тому, как у меня болят плечи и спина, наказывая свое непокорное тело тяжелой работой и голодом. Я заставил себя выбросить из головы боли в желудке и продолжал трудиться. К концу рабочего дня мои ноги тряслись от усталости, но я был горд собой. Я все решил и теперь изменял себя.

С таким настроением я вернулся домой, помылся и отправился на последнюю примерку. Портнихи выглядели усталыми и поспешно втиснули меня в новый костюм. В комнату принесли зеркало, поскольку у моих сестер тоже была последняя примерка. Но то, что я в нем увидел, привело меня в замешательство. Я ничуть не похудел с тех пор, как приехал сюда. Из-за лишнего веса я казался старше, а строгий синий цвет превращал меня в степенного человека средних лет. Я взглянул на мать, но та была поглощена вытаскиванием ниток, которыми было сметано что-то розовое. Тут мне поддержки не достанется. И конечно, я не мог рассчитывать на сочувствие портних, которые дергали и разглаживали ткань, втыкали в нее булавки и рисовали линии кусочками мела. Я смотрел на свое круглое, как луна, лицо и тучное тело и не узнавал несчастного, глядевшего на меня в ответ.

Затем с меня едва ли не сдернули костюм и выгнали из комнаты, приказав прийти через два часа, потому что Элиси уже ждет своей очереди. Из их разговора я понял, что ворот получился неровным и теперь придется его поправлять множеством крохотных стежков. Едва я вышел из комнаты, в нее тут же влетела Элиси.

А я медленно поднялся к себе. Всего час назад мне казалось, что я владею собственной жизнью. Теперь же пришлось признать, что свадьба состоится завтра и Карсине не доведется увидеть блистательного юного кадета, готового сопровождать ее на праздник. Нет, она встретит меня. Жирного меня. Я вспомнил жену Горда и то, как она его обожала, несмотря на его вес. А потом подумал о Карсине, не посмев даже надеяться на подобное отношение с ее стороны. Я подозревал, что Горд всегда был толстым. Силима, скорее всего, и не видела его другим. В отличие от Карсины, которая знала меня, когда я был стройным и гибким. Я ненавидел себя нынешнего. Так неужели же она меня не возненавидит?

От голода у меня кружилась голова. Я постился и тяжко трудился три дня, но ничего не изменилось. Как же это несправедливо! Я попытался не думать о всевозможных вкусностях, готовящихся на кухне или спрятанных в кладовой. Бракосочетание состоится в доме невесты. Мы встанем рано и в экипажах поедем на церемонию. А потом праздник с танцами, едой и пением переберется к нам, в Широкую Долину, пища и напитки для торжественного случая уже ждали гостей. При мысли об этом мой желудок громко заурчал, и я был вынужден сглотнуть слюну.

Я скорчился на кровати и уставился в стену. В назначенный час я встал и отправился на примерку. И тут же пожалел об этом. В коридоре я столкнулся с Элиси, которая промчалась мимо меня в слезах.

— Я буду выглядеть как корова! — крикнула она, оглянувшись через плечо. — Что тут можно сказать, как настоящая корова! — и, пробегая мимо меня, добавила: — Надеюсь, ты доволен, Невар! Если бы не ты и твой дурацкий живот, им бы хватило времени поправить ворот моего платья!

Смущенный и встревоженный, я вошел в комнату для шитья. Мать стояла в углу у окна и всхлипывала, прикрывая лицо платком. Портнихи, щеки которых пылали, делали вид, что ничего не замечают. Они склонили головы над работой, и их иглы сверкали в свете ламп, когда они прилежно делали стежок за стежком. Я почувствовал, что в комнате только что разразилась буря.

— Мама, с тобой все хорошо? — мягко спросил я.

Она поспешно промокнула глаза.

— Ох уж эти свадьбы! Моя собственная была таким же кошмаром, пока все наконец не закончилось. Я уверена, что у нас все будет хорошо, Невар. Примерь костюм.

— Элиси кажется очень расстроенной. И она винит меня.

— Ну, понимаешь, мы полагали, что ты будешь в форме. — Она всхлипнула, затем высморкалась и снова вытерла глаза. — Мы не рассчитывали шить для тебя новый костюм. Так что на платье Элиси осталось меньше времени, а мы задумали для него довольно сложный ворот. С этим новым фасоном с оборками все пошло не так. Но даже без оборок платье выглядит очень мило. Она просто немного расстроена. На свадьбе будет юноша, Дервит Толлер. Он гость со стороны Поронтов. Мы не слишком хорошо знакомы с Толлерами, но его семья попросила у нас руки Элиси, и, естественно, она хочет хорошо выглядеть при первой встрече.

Я кивал, пока она рассказывала длинную и сложную историю о молодом человеке, который будет подходящей партией для Элиси, и трудностях, возникающих с оборками, когда кружева прислали шире заказанных да еще и недостаточно жесткие для задуманного. Мне все это показалось невероятно глупым и скучным, но я промолчал. Мне, правда, казалось, что если намерение этого молодого человека жениться зависит от того, как лежат кружевные оборки на платье Элиси, значит за него не стоит и цепляться, но я удержался от того, чтобы высказать это вслух.

Наконец мама замолчала. Как ни странно, но ей как будто полегчало, когда она поделилась со мной своими тревогами. Ее слова взволновали даже портних, потому что одна из них встала и сказала:

— Давайте я еще раз попробую что-нибудь сделать с этим кружевом. Если мы подложим под него кусочки ткани от платья, а потом хорошенько накрахмалим, оно, может быть, примет эту проклятую форму.

Я попытался сбежать в свою комнату вместе с новым костюмом, но у меня ничего не вышло. Мне пришлось снова его примерить, и, хотя мне казалось, что я выгляжу в нем мрачно и скучно, все три женщины сошлись на том, что это «достойный результат для такой спешной работы», и только тогда отпустили меня восвояси вместе с ним.

Нас всех разбудили, когда небо еще только начало сереть. Девочки поели в своих комнатах, чтобы случайно не запачкать дорожные платья, я же присоединился за столом к отцу и братьям. С тех пор как я вернулся, я впервые увидел Ванзи. Мой брат-священник прибыл лишь вчера вечером. Когда я вошел, они с отцом накладывали себе еду, стоя около буфета. Ванзи сильно вытянулся за время учебы в семинарии и, несмотря на то что был младшим из нас, теперь оказался самым высоким.

— Как ты вырос! — удивленно сообщил я.

Когда он повернулся поздороваться, он не смог скрыть своего потрясения.

— Ты тоже, да только не вверх! — выпалил он, а мой отец и старший брат дружно рассмеялись.

Его слова причинили мне боль, но все же я присоединился к ним.

— Это ненадолго, — пообещал я ему. — Последние три дня я голодал. Я решил сбросить вес так же быстро, как набрал его.

Отец печально покачал головой:

— Сомневаюсь, Невар. Мне неприятно тебе это говорить, но ты едва ли хоть сколько-нибудь похудел. Боюсь, тебе придется голодать больше чем три дня. Перекуси немного, чтобы выдержать церемонию. Будет неловко, если ты упадешь в обморок на свадьбе брата.

И все трое снова рассмеялись.

Его слова ужалили меня, хотя и были правдивы. И тем не менее они прозвучали мягче, — видимо, предстоящее событие несколько улучшило настроение отца. Я проглотил обиду, твердо решив не говорить и не делать ничего такого, что могло бы снова его рассердить.

Я нашел на буфете яйца, мясо, фрукты и молоко. Запах и вид еды вызывали головокружение. Моя решимость не устояла бы, если бы отец не хмурился все больше с каждым кусочком, который я клал в свою тарелку. Я чувствовал себя диким животным, ворующим еду. Я положил себе кусочек тоста, посмотрел на отца и добавил к нему две маленькие колбаски. Затем достал ложечку для яиц. Он едва заметно нахмурился. Я решил, что рискну навлечь на себя его гнев, но добавлю еще что-нибудь.

Это было тяжелое решение. Наконец я остановился на яблочном компоте. Аромат теплых, сладких фруктов чуть не заставил меня лишиться чувств. Затем я налил в кружку горячего крепкого кофе и отправился за стол. Мне отчаянно хотелось набить рот огромными кусками еды, испытать сладостное удовольствие от жевания и глотания, от вкуса яиц и острых колбасок на хрустящем хлебе с маслом. Вместо этого я заставил себя разделить все на маленькие кусочки и медленно съесть. Я дважды наполнял кружку горячим кофе, надеясь, что он поможет утолить голод. Однако, когда моя тарелка была выскоблена до последней крошки, желудок все еще требовал добавки. С тяжелым вздохом я отодвинул стул. Я не умру от голода, сурово напомнил я себе, а скудные трапезы продлятся не вечно. Мне нужно только вернуться в прежнее состояние. Кроме того, после бракосочетания состоится пир, и я должен буду принять участие в нем, чтобы не оскорбить семью невесты. Эти мысли послужили мне некоторым утешением.

Я поднял глаза и обнаружил, что Росс и Ванзи старательно не смотрят в мою сторону. Отец же не скрывал своего отвращения.

— Если ты закончил, Невар, возможно, мы можем отправиться на бракосочетание твоего брата?

Они ждали меня, пока я растягивал свой завтрак. Я покраснел от стыда.

— Да, я закончил.

Я вышел из комнаты следом за ними, переполненный ненавистью к себе и гневом на них.

Нас ждал экипаж, украшенный свадебными лентами. Мать и сестры уже сидели в нем, тщательно укрытые одеялами, чтобы не запачкать дорожные платья. Нас в семье семеро, и в экипаже в любом случае оказалось бы довольно тесно. Сегодня же, из-за пышных платьев женщин и моего огромного тела, разместиться всем оказалось и вовсе невозможно. Прежде чем я успел вызваться сам, отец распорядился:

— Невар, ты поедешь с кучером.

Я почувствовал себя униженным, когда карабкался на место рядом с кучером под взглядами всей моей семьи. Швы на моих новых брюках натянулись, и мне оставалось лишь надеяться, что нитки выдержат. Кучер, который ради такого случая оделся в ярко-синее, смотрел прямо перед собой, словно боялся, что, взглянув на меня, разделит мой позор. Отец с братьями с трудом втиснулись в экипаж, дверь закрылась, и мы наконец тронулись в путь.

Дорога до поместья Поронтов заняла все утро. По большей части мы ехали вдоль реки, но последние полтора часа наш экипаж подпрыгивал и вилял на узкой дороге, ведущей в самое сердце их владений. Лорд Поронт выстроил свой особняк на огромном каменистом уступе, нависшем над равниной, и тот скорее напоминал крепость, чем дом аристократа. Ходили слухи, что он все еще не расплатился с каменщиками, приехавшими из Картема, чтобы возвести толстые стены его особняка. Лорд Поронт взял себе девиз «Камень выдержит» и высек его на арке, украшавшей въезд на его земли.

Когда я вспоминаю свадьбу брата, моя память шарахается от меня, точно дурно воспитанная лошадь. Каждый из тех, кто нас приветствовал, не мог сдержать изумления и потрясения при виде меня. А лорд Поронт сжал губы, словно пытался удержать во рту живую золотую рыбку. Его жена прикрылась рукой, пряча улыбку, потом быстро извинилась, сообщив, что должна помочь невесте с приготовлениями. Я и видел, и чувствовал, какую неловкость испытывает моя семья.

Один слуга повел нас вверх по лестнице, другие последовали за нами с багажом дам. Для нашей семьи отвели апартаменты из нескольких комнат, где мы могли отдохнуть и освежиться после дороги, а девочки и моя мать переодеться из дорожных платьев в праздничные. Мы, мужчины, привели себя в порядок гораздо быстрее. Отцу и братьям не терпелось спуститься вниз и присоединиться к гостям. Я с трепетом последовал за ними.

Бальная зала в доме Поронтов оказалась меньше нашей, но все равно очень красивой, и сейчас она была полна гостей. В этом году в моде были пышные юбки с бесконечными оборками всех оттенков выбранного цвета. С верхней площадки лестницы зала напоминала сад, а женщины — прекрасные цветы. Несколько месяцев назад я бы поторопился сбежать вниз и найти свою Карсину среди этого букета. Теперь же с ужасом ждал мгновения, когда она меня увидит. Я начал неохотно спускаться по ступеням. Отец и братья уже смешались с гостями. Я не пытался их догнать или держаться рядом, когда они приветствовали старых друзей или представлялись новым знакомым. Я не винил их за то, что они старались оказаться как можно дальше от меня.

Все, с кем я здоровался, явно испытывали неловкость: одни напряженно улыбались и старались смотреть мне только в лицо, другие откровенно таращили глаза и, казалось, не могли сказать ничего умного. Кейз Ремвар весело фыркнул и поинтересовался, кормит ли кавалла мою лошадь так же хорошо, как меня. Большинство мужчин моего круга позволяли себе подобные насмешки, представляя их как шутки. Сперва я заставлял себя улыбаться и даже смеялся вместе со всеми, но в конце концов решил где-нибудь скрыться от посторонних глаз.

Я нашел тихий уголок в комнате. Несколько больших красивых решеток для вьющихся растений, украшенных гирляндами из цветов, окружали семейный алтарь, где супруги произнесут свои клятвы. Позади стояло несколько стульев, и я быстро занял один из них. Никто ко мне не подходил, никто не пытался завести разговор. Да, это не имело ничего общего с триумфальным возвращением домой, которое я себе воображал. В моих мечтах Карсина стояла рядом со мной, когда я весело рассказывал друзьям о занятиях и жизни в Старом Таресе. С выбранного места я прекрасно видел весь зал. Отец был, очевидно, доволен, он держался любезно и благодушно. Под руку с лордом Поронтом он прохаживался среди гостей, приветствуя их. Они и так были могущественны, а союз, укрепленный браком детей, сделает их еще более значимой силой в Средних землях. Они прогуливались по залу так, словно это они, а не их дети были счастливой парой.

Росс нервничал, как всякий жених, и терпеливо сносил шутки и насмешки приятелей. Они окружили его у выхода в сад, и по то и дело раздающимся взрывам смеха можно было представить, о чем они там разговаривают. Ванзи, мой брат-священник, чувствовал себя не в своей тарелке. За время, проведенное в семинарии, он привык к более утонченной компании, чем та, что собралась в этом приграничном поместье. Он держал в руках Священное Писание, поскольку ему предстояло участвовать в церемонии, и сжимал его, словно утопающий, хватающийся за кусок дерева. Он мало говорил и много улыбался. Я предположил, что он уже считает дни до возвращения в свою тихую школу. Он жил там довольно долго, и я подозревал, семинария стала для него домом в большей степени, чем отцовский особняк.

Я его не винил. Я и сам отчаянно хотел снова оказаться в Академии.

Неожиданно я поймал себя на том, что рассматриваю тела людей, чего никогда не делал прежде. Я всегда считал, что с возрастом мужчины и женщины становятся полнее, чем были в молодости. Я никогда не относился хуже к женщинам, чьи тяжелые грудь и живот говорили о годах и рожденных ими детях. Мужчины в определенном возрасте становились дородными и солидными. Теперь же я вдруг обнаружил, что пытаюсь оценить, кто из них толще меня, а кто — нет. Я решил, что мой живот никого бы не удивил, будь я старше тридцати. А вот лишний жир на теле юноши вызывал отвращение. Несколько молодых людей обладали внушительными животами, но руки и ноги у них оставались нормальными. В отличие от меня, кажущегося из-за этого ленивым и вялым. Ложное впечатление, потому что под слоем жира я был мускулистым, как прежде.

Я со страхом наблюдал за лестницей, ведущей на верхние этажи дома, мне отчаянно хотелось увидеть Карсину, но я боялся того, что прочту на ее лице, когда она увидит мое новое тело. Несмотря на эти опасения, когда она появилась на верхней площадке, я вскочил на ноги, словно собачонка, которую позвали на прогулку. Она была прекрасна. Как она и обещала, на ней было нежно-зеленое платье с верхней юбкой более густого оттенка и темной отделкой, которая точно повторяла цвет моей формы. Оно было одновременно скромным и чуть вызывающим, с высоким воротником из белого кружева, подчеркивающим изящную шею. Поднятые вверх волосы украшала желтая роза. Рядом с ней держалась моя сестра Ярил. Она переоделась и из девочки вдруг превратилась в женщину. На ней было бирюзовое платье, волосы убраны в изысканное переплетение золотых нитей и голубых лент. Платье подчеркивало тонкую талию и мягкие изгибы небольшой груди и бедер. Несмотря на свое раздражение, я почувствовал гордость за ее красоту. Запястья обеих девушек украшали браслеты с серебряными колокольчиками, надетые по случаю свадебной церемонии.

Кейз Ремвар, словно по волшебству, оказался у подножия лестницы. Он смотрел на мою сестру и Карсину, как собака на оставленное без присмотра мясо. Ярил отдала ему свое сердце, но пока еще никто из моих родителей не упоминал о помолвке. Меня возмутило, как он смеет так смотреть на мою сестру. Я сделал два шага вперед и замешкался, испугавшись. Год назад одно мое присутствие напомнило бы ему об уважении к нашей семье без произнесенных угроз. Теперь же я боялся, что, подкатившись к ней, точно огромный шар, я буду выглядеть глупо и напыщенно и вовсе не защитником сестринской чести. Я замер, укрытый за решеткой.

Моя сестра, должно быть, предупредила Карсину, что я уже не тот великолепный военный, которого она осенью провожала в Академию. Девушки остановились на полпути вниз. Вне всякого сомнения, Ярил прекрасно видела, что Ремвар пожирает ее глазами. Я решил, что она самым бессовестным образом позволяет ему себя рассматривать. Что же до Карсины, она оглядывала собравшихся в поисках меня. Моя сестра наклонилась к ней и что-то сказала, и ее хорошенький рот искривила усмешка. Я был уверен, что́ именно она произнесла: что меня совсем не трудно заметить в толпе гостей. Карсина неуверенно улыбнулась. Она надеялась, что Ярил ее поддразнивает, и боялась, что та говорит совершенно серьезно.

Надежда угасла во мне, сменившись твердой решимостью. Я встречусь с Карсиной и покончу с этим. Я вышел из своего укрытия и пробрался сквозь толпу гостей к подножию лестницы. Карсина увидела меня, глаза ее широко распахнулись от ужаса и удивления. Она вцепилась в руку моей сестры и что-то сказала. Ярил покачала головой с отвращением и сочувствием. Карсина отступила на шаг, но взяла себя в руки. Когда они с Ярил снова продолжили спускаться по лестнице, на ее лице застыла упрямо-вежливая маска, но в глазах ее я увидел отчаяние.

Подойдя ближе, я почти почувствовал кипящую в ней ярость. Я церемонно поклонился:

— Карсина. Ярил. Вы обе выглядите просто великолепно.

— Спасибо, Невар. — Голос Карсины звучал холодно и исключительно вежливо.

— По-моему, более чем просто великолепно. — Кейз обогнул меня и встал рядом с Ярил. — Прекрасны, словно цветы. Выбрать, кто из вас очаровательнее, просто невозможно. — Он улыбнулся обеим девушкам сразу. — Могу я проводить вас? Церемония скоро начнется.

Карсина, улыбаясь, повернулась к нему, и я увидел, как на лице Ярил мелькнула тень неудовольствия. Она бросила в мою сторону яростный взгляд, а затем поспешно взяла Кейза под правую руку. Карсина тут же обогнула меня и схватила его левую руку. Кейз удовлетворенно рассмеялся, и Карсина повернулась к нему с ответной улыбкой. Улыбка Ярил казалась мрачной.

— Теперь мне будут завидовать все мужчины в этой комнате, — объявил Кейз.

— Несомненно, — тихо проговорил я, но мои надежды, что Карсина что-нибудь ответит, не оправдались.

Они повернулись к алтарю. Большинство гостей двигались в ту же сторону, и я печально последовал за ними. Когда я осознал, что хмурюсь, я постарался выпрямить спину и изобразил на лице приятное выражение. Я напомнил себе, что сегодня свадьба моего брата, и я не позволю своему разочарованию испортить праздник. Я не стал догонять троицу и пытаться присоединиться к ним. Вместо этого я занял место неподалеку от Элиси — как ее брат, но не настолько близко, чтобы смутить ее. Она на меня не смотрела. Молодой человек и пожилая пара, судя по всему его родители, стояли поблизости от нее. Я задумался, не тот ли это претендент на руку Элиси, о котором упоминала моя мать.

Вскоре мы все собрались у алтаря нашего доброго бога, и в комнате воцарилась тишина. Ванзи и незнакомый мне священник вошли в комнату. Священник нес в руках лампу, свет бога, а Ванзи — большую пустую чашу, символ окончания кровавых жертв. Я знал, что в прежние времена церемония требовала, чтобы Росс принес в жертву быка, козла и кошку. Затем им с невестой предстояло подвергнуться ритуальному бичеванию тремя ударами кнута, символизирующему готовность страдать друг за друга. Просвещение доброго бога положило конец древним обычаям. Старые боги требовали, чтобы любая клятва оплачивалась кровью и болью. Я был благодарен, что эти дни миновали.

Росс и мои родители подошли к алтарю, чтобы принять клятву Сесиль. Ее появление было обставлено великолепно — она спустилась по лестнице под звон серебряных колокольчиков. На ней было сине-зеленое платье с узорчатыми рукавами, спадающими почти до самого пола, и расшитым голубым шлейфом, который скользил вслед за ней по ступеням. Запястья каждой женщины в комнате украшал браслет с крошечными колокольчиками, все они подняли руки в воздух, и веселый звон сопровождал невесту, пока она шла вниз. За ней следовали ее родители с большой корзиной в руках. Когда они проходили сквозь толпу гостей, те бросали в корзину пригоршни монет, желая молодым богатства и процветания. Среди нашего класса это всего лишь очаровательная традиция. У людей победнее она могла положить начало будущему благополучию, позволив завести козу или пару цыплят.

Росс и Сесиль выбрали для своей свадьбы простой ритуал. Становилось все теплее, и я, без сомнения, был не единственным, кто радовался, что нам не придется долго стоять в помещении.

Отцы новобрачных первыми обменялись клятвами в дружбе и верности, затем матери — обещаниями утешать и помогать друг другу и воздерживаться от сплетен. Я терпеливо это выдержал, но, когда Росс и Сесиль произнесли свои клятвы верности, доверия и взаимной искренности, на глаза мне навернулись слезы. Не знаю, что я оплакивал — то, что Карсина предала нашу неокрепшую любовь, или же свою пострадавшую гордость. Сейчас я должен был стоять рядом с ней, горько думал я, а потом мы бы с нежностью вспоминали эти мгновения. Но я буду вечно помнить, что она отказалась от меня. Я сжал зубы и заставил свои губы улыбаться, а потом вытер глаза, решив, что, если кто-нибудь и обратит на это внимание, он сочтет это слезами радости за брата.

Росс и Сесиль разделили крошечный пирожок из горьких трав, за ним последовал куда больший медовый пряник — символы плохих и хороших времен, которые им предстоит пережить вместе. Затем они отвернулись от алтаря и подняли вверх соединенные руки. Все собравшиеся разразились криками радости и поздравлениями, музыканты на помосте заиграли. Веселая праздничная музыка наполнила бальную залу, и гости расступились, освобождая место Сесиль и Россу. Мой брат никогда не умел хорошо танцевать и, верно, потратил немало времени и сил, чтобы сейчас выглядеть великолепно. Он ни разу не наступил на длинный шлейф Сесиль, а в конце танца подхватил ее на руки и закружил, к огромной радости и восторгу зрителей. Один неверный шаг — и они оба оказались бы на полу, но он справился и ловко поставил невесту на ноги. Смеющиеся и раскрасневшиеся, они поклонились гостям.

Затем наступила самая важная часть церемонии не только для Росса и Сесиль, но и для обеих наших семей. Мой отец и лорд Поронт сломали печати на поздравительных свитках, доставленных от короля Тровена. Как и ожидали собравшиеся, король подарил обеим семьям немалые участки земли, дабы «ознаменовать счастливый союз двух вернейших аристократических семей и пожелать им дальнейшего процветания». Земли, подаренные Бурвилям, увеличивали наши владения на треть. Лицо моего отца сияло. Мне казалось, я вижу, как он подсчитывает, сколько еще земли пожалуют ему, когда остальные четверо его детей заключат браки. Неожиданно я понял, что таким образом король поощряет союзы между семьями новых аристократов, обеспечивая себе их преданность.

— Пожалуйста, присоединяйтесь к нам в танцах и на пиру, — позвала Сесиль гостей, и под громкие аплодисменты ее приглашение было принято.

Двери в примыкающую столовую распахнулись, открывая нашим взорам длинные столы. Я находился далеко от двери, но сразу же ощутил восхитительные ароматы свежего хлеба, жареного мяса и сладких фруктовых пирогов. Свадьба в наших краях растягивается на целый день. Когда гостям приходится долго ехать ради торжественного события, хозяева стараются сделать его незабываемым. Беседы, танцы и пиршество весь день продлятся в доме Поронтов, слуги будут сбиваться ног, поднося все новые и новые блюда. Многие гости проведут здесь ночь, а назавтра отправятся к нам и продолжат празднование. Еще совсем недавно я с нетерпением ждал этого события, рассчитывая урвать несколько мгновений наедине с Карсиной. Я даже представлял себе, как осмеливаюсь ее поцеловать. Теперь же я с ужасом предвидел несколько мучительных дней.

Мой несчастный живот настойчиво урчал, и я прислушивался к нему со страхом, словно внутри меня поселилось чудовище, требующее пищи. Я пытался убедить себя, что голод меркнет в сравнении с моим горем, но желудок со мной не соглашался. А когда я увидел, как Ремвар приглашает Карсину на танец, пустота внутри меня сделалась еще невыносимее. Я вдруг понял, что страшно хочу есть, что меня едва ли не трясет от голода. Еще никогда мое обоняние не было таким острым. С того места, где я стоял, я улавливал запахи жаренной с шалфеем и луком дичи и барашка, приготовленного по рецепту жителей равнин, с диким сельдереем в горшке с плотной крышкой. Я с трудом сдерживался, пока шел по краю танцевальной площадки, не позволяя себе броситься расталкивать людей, чтобы добраться до еды.

На полпути я встретил отца, разговаривающего с отцом Карсины. Лорд Гренолтер смеялся какой-то отцовской шутке. Оба показались мне веселыми и довольными. Я собирался незаметно проскользнуть мимо них, но, пока лорд Гренолтер пытался отдышаться после хохота, наши глаза встретились. Воспитание заставило меня поздороваться с ним. Я остановился и поклонился ему.

— О, добрый бог, Бурвиль! — довольно громко воскликнул он, когда я приблизился. — Это кто, Невар?

— Боюсь, что так, — ровным голосом ответил отец.

Его взгляд сказал мне, что я сделал ошибку, когда привлек к своей персоне внимание, но уже в следующее мгновение он заставил себя улыбнуться.

— Боюсь, доктор в Академии перестарался, пытаясь откормить его после чумы. Но думаю, скоро он избавится от лишнего веса.

Мне ничего не оставалось, как стыдливо улыбнуться и согласиться с ним.

— Очень скоро, сэр, — уверил его я, а затем, стиснув зубы, солгал: — Доктор сказал мне, что временная прибавка в весе случается среди тех, кто выжил после чумы. А еще он сказал, что я должен радоваться: лучше это, чем превратиться в иссушенное подобие себя и лишиться всех сил.

— Ну… уверен, доктор знает, о чем говорит. Но тем не менее перемена в тебе поражает, Невар. Впрочем, полагаю, ты и сам это знаешь.

Казалось, лорд Гренолтер намерен добиться от меня признания, что мое преображение ужасно.

— Да, сэр, разумеется. К счастью, как я сказал, это временное явление.

— Ну, думаю, нам стоит возблагодарить доброго бога за то, что ты остался в живых, а на остальное пока что закрыть глаза.

— Да, сэр. Просыпаясь утром, я всякий раз благодарю бога за то, что он сохранил мне жизнь. Тот, кто пережил чуму, уже не считает это само собой разумеющимся.

— Там, в городе, было ужасно, не так ли?

И я с преувеличенным воодушевлением принялся запугивать его зловещим рассказом о том, как чума свирепствовала в Старом Таресе. Когда я говорил о трупах, сложенных штабелями, точно поленья, на засыпанной снегом земле, я заметил, что даже отец слушает меня. Поэтому я охотно и с искренней печалью рассказал о своих товарищах, чье здоровье пошатнулось настолько, что им уже никогда не стать солдатами, не говоря уже об обучении в Академии.

— И потому, хотя сейчас я, конечно, выгляжу ужасно, я, как вы понимаете, благодарен доброму богу за то, что мне повезло пережить этот кошмар и меня по-прежнему ждет карьера военного, — закончил я. — А теперь, когда Академию снова возглавил полковник Ребин, я с еще бо́льшим нетерпением жду возможности продолжить занятия.

— Поразительная история! А удалось ли узнать, какой мерзавец принес в Старый Тарес чуму? — Отца Карсины совершенно покорил мой рассказ.

— Есть подозрение, что она попала в город вместе со спеками, которых показывали на карнавале Темного Вечера, — покачав головой, ответил я.

— Что? — Лорд Гренолтер в ужасе повернулся к моему отцу. — Вы слышали о том, что спекам позволили путешествовать на запад?

— То, что кто-то попытается протащить их в город, было неизбежно, — смиренно проговорил мой отец. — А самым неосмотрительным было то, что среди них оказалась женщина. Из переписки с должностными лицами Академии я понял, что, вероятнее всего, именно она и стала причиной болезни.

— Нет! — в ужасе воскликнул отец Карсины.

Он повернулся ко мне, и неожиданно в его глазах вспыхнул новый огонь, словно он решил трудную задачу и был возмущен ответом. Его глаза осторожно изучали меня. Как же я заразился чумой? Вопрос читался в его взгляде, и, хотя он так и не сорвался с его губ, я на него ответил.

— Кроме плотской связи есть и другие пути, которыми передается болезнь, — поспешно проговорил я. — Я помогал доктору Амикасу в Академии, из-за некоторых необычных особенностей моего случая. Должен признать, кое-кто из моих товарищей заразился чумой, вступив в связь со шлюхой из племени спеков. Я, сэр, к их числу не отношусь. Как, кстати, и юный сын бывшего командира Академии. И разумеется, моя кузина Эпини, тоже ставшая жертвой чумы.

— Она умерла?

Неожиданно я сообразил, что вокруг меня собралось довольно много слушателей. Вопрос задала женщина средних лет, не по возрасту облаченная в ярко-розовое платье.

— Нет, мадам. К счастью, она осталась жива. Ее болезнь проходила легко, и она поправилась без осложнений. К сожалению, этого нельзя сказать про кадета из семьи новых аристократов, за которого она вышла замуж. Кадет Кестер был вынужден покинуть Академию. Он надеется, что ему удастся восстановить свое здоровье и возобновить обучение, но многие считают его военную карьеру законченной.

Сразу несколько слушателей заговорили одновременно.

— Я служил с Кестером! Должно быть, это его сын. Какой ужас! А кто еще из новых аристократов погиб от чумы?

— А что спасло вашу кузину от чумы? Настои каких трав она пила? Моя Дорота сейчас живет с мужем в Геттисе. Она и двое их малышей. У них еще никто не заразился, но она боится, что это лишь вопрос времени. — В голосе дамы, подошедшей совсем близко ко мне, слышалось искреннее беспокойство.

Но четче остальных я расслышал голос лорда Гренолтера, когда он медленно проговорил, обращаясь к моему отцу:

— Эпини Бурвиль… дочь вашего старшего брата. Она вышла замуж за сына-солдата из семьи нового аристократа, у которого нет будущего? Мне казалось, вы говорили, что ваш брат собирался выдать ее за наследника старого аристократа.

Мой отец выдавил примиряющий смешок, и тогда я понял, что сказал слишком много.

— Ну, вы же знаете современную молодежь, Гренолтер, в особенности тех, кто воспитывался в городе. Они не слишком уважают намерения своих родителей. А во времена чумы дозволяются вещи, о которых при обычных обстоятельствах не могло быть и речи. Так солдаты в пылу сражения иногда поступают безрассудно, а понимают это лишь потом.

— Безрассудство. Да уж. Мне доводилось видеть подобные вещи, — мрачно подтвердил Гренолтер.

Я видел, что он отвлекся от нашего разговора и прикидывает преимущества и недостатки союза с нашей семьей, словно настоящий счетовод. Неожиданно слова Эпини о том, что ее хотят продать как невесту тому, кто предложит больше, перестали казаться мне игрой. Очевидным образом мой вес был минусом в сделке, но еще большим минусом стало то, что Бурвили из Старого Тареса не выдали свою дочь замуж за старого аристократа. Неужели связи и браки имеют столь огромное политическое и общественное значение, спросил я себя, а в следующее мгновение понял, что это именно так.

— Ну так что? — взволнованно напомнила о себе женщина, и я вернулся к ее вопросу.

— Боюсь, основным лечением было много питья и покой. Жаль, что я не могу сказать вам что-нибудь более определенное. Доктор Амикас занимается вопросами предотвращения чумы. Он очень упорный человек. Если кто-то и может дать совет, как от нее защититься, так это он.

— А кто еще из новых аристократов умер? — повторил свой вопрос мужчина, которого я узнал, но не мог вспомнить имени.

Он не был новым аристократом, а выслужился из рядовых и вышел в отставку вслед за Гренолтером, как и те люди, что собрались вокруг моего отца. Я неожиданно понял, что люди вроде него возлагают все свои надежды на возвышение новой знати. Старые аристократы и их наследники не слишком уважительно относятся к таким, как он. А вот человек, с которым он вместе воевал, оценит его по достоинству. И если они получат власть, их поддержка может распространиться и на его собственных сыновей-солдат.

Поэтому я без особой охоты назвал имена тех сыновей новых аристократов, кто погиб от чумы, а также тех, кто серьезно пострадал. Когда я упомянул, что здоровье Триста Уиссома сильно пошатнулось, меня удивил дружный сочувственный вздох. И я был потрясен тем, что, когда начал перечислять своих товарищей, переживших чуму без последствий, и среди них прозвучали имена Рори и Горда, люди, меня окружившие, обменялись радостными взглядами. Они не знали моих друзей, но так или иначе были знакомы с их отцами. Их что-то объединяло. Старые аристократы не напрасно боялись усиления их влияния. Настоящая сила не в новых аристократах и их сыновьях, которые пойдут за королем туда, куда он укажет, а в тех военных, кто верен им.

— То, что случилось с нашей Академией, — настоящий позор! Позор! — выкрикнул лорд Блэр, неуравновешенный, маленький, лысый человечек, вечно подпрыгивающий на месте во время разговора. — Нам были так нужны эти молодые офицеры, со всеми этими слухами о беспорядках на границе около Надежного. Похоже, нам снова придется сражаться с Поющими землями! Ты ведь не хотел бы это пропустить, верно, кадет? Продвижение по службе быстрее там, где драка гуще, как ты прекрасно знаешь.

Я был удивлен, потому что не слышал о новых стычках с жителями Поющих земель.

— На деле настоящие возможности открываются в Геттисе, — сказал незнакомый мне мужчина. — Строительство Королевского тракта задерживается вот уже два года. Фарлетон отправился туда, чтобы сменить полк Брида, но, судя по тому, что я слышал, у них не особо хорошо получается. Те же трудности, что были у Брида. Болезни, дезертирство и халатность! Король больше не желает это терпеть. Я слышал, что он отправляет туда кавалерийский полк Кейтона и пехотный Дорила. Мне жаль Фарлетона. Совсем недавно они были лучшими. Кое-кто говорит, что так влияет на военных Геттис. Болезни подрывают боевой дух и нарушают порядок субординации. Сейчас там командует Гарен. Он хорош как заместитель, но я не уверен, что он способен возглавить такое серьезное дело, как строительство Королевского тракта…

— Полковник Гарен — прекрасный офицер! — резко перебил его кто-то еще. — Поосторожнее с тем, что вы о нем говорите, сударь. Я сражался под его началом у Лощины.

— Господа, господа! Сейчас не время для воспоминаний о войне, — быстро вмешался в разговор мой отец. — Невар, мы все благодарны тебе за рассказ, но давайте не будем забывать, что мы собрались здесь отпраздновать свадьбу. Без сомнения, большинство из вас предпочтут танцевать, а не слушать про болезни и смерть. Или в вашей жизни так мало трудностей, что вас привлекают подобные истории?

Все дружно рассмеялись его вопросу, слегка приправленному горечью. Жизнь здесь, на границе цивилизации, была куда тяжелее, чем в других местах.

— Давайте праздновать и радоваться жизни, пока это еще возможно! — предложил один из мужчин. — Смерть и болезни никуда от нас не денутся.

После этого мрачного воззвания гости, слушавшие меня, начали расходиться. Кто-то отправился к музыкантам, чтобы потанцевать, другие — к столам с едой. Сам Гренолтер ушел весьма поспешно. Краем глаза я проследил за ним и увидел, что он направился к своей жене и Карсине, которые стояли около стола с закусками. Жестом отослав Карсину к группке остальных девушек, он взял жену под руку и отвел в тихий уголок. Я догадывался, о чем он собирается с ней говорить. Я невольно поискал взглядом Кейза Ремвара и обнаружил, что он танцует с моей сестрой. Она выглядела совершенно счастливой. Сперва Гренолтеры хотели выдать Карсину за Ремвара, старшего сына и наследника. Не разрушил ли я только что своей болтовней собственную помолвку? А вместе с ней и мечты Ярил? Мне стало не по себе.

Мой отец ничуть меня не утешил.

— Тебе следует меньше говорить и больше слушать, Невар. Сейчас я не намерен обсуждать данную тему, но советую тебе до конца дня только слушать и кивать. И держи язык за зубами. Не понимаю, почему ты посчитал возможным поделиться подобными сведениями здесь, ничего не рассказав мне. Так что сегодня, если тебе придется открыть рот, говори лишь о счастье и удаче своего брата. Если же тебе взбредет в голову обсудить что-нибудь мрачное, сокрушайся о недавней засухе.

Отчитав меня, он отошел с таким видом, будто я его оскорбил. Возможно, в его представлении так и было. Отец никогда не любил узнавать что-то вторым. Но в этом виноват он один. Если бы он побеседовал со мной после моего возвращения домой, он узнал бы все новости и мог бы посоветовать, о чем мне стоит молчать. Он обошелся со мной несправедливо, но, что хуже, я разговорился, не подумав, стоит ли это делать. Я уже сожалел, что солгал о словах доктора Амикаса. Я был уверен в том, что это правда, но мне не следовало ссылаться на него, чтобы придать моим предположениям больший вес. Я стыдился того, что солгал.

Мрачное настроение неожиданно притупило муки голода, и я вдруг понял, что необходимость выбрать еду, отнести ее на стол и вести светскую беседу с другими гостями требует больших сил, чем у меня есть. Я оглянулся на танцевальную площадку. Музыканты продолжали играть, а Карсина танцевала с незнакомым мне молодым человеком. Он был низкорослым, веснушчатым, плохо танцевал — но он не был жирным. Я стоял не шевелясь, смотрел на них и пытался заставить себя отвернуться. Он что-то сказал, она рассмеялась. Мое упрямство требовало, чтобы я остался в комнате и пригласил ее на следующий танец. Ее несомненный отказ положит конец моим надеждам и страданиям.

Я слонялся там, на краю толпы, — набирался храбрости, отвергал эту дурацкую идею, снова уговаривал себя подойти к ней, ведь она мне обещана и я имею полное право с ней разговаривать, потом мне опять становилось страшно… казалось, никогда еще танец не длился так долго. Когда он все же закончился, партнер Карсины склонился к ее руке, а затем отошел, и все, что я смог, — это двинуться в ее сторону.

Она увидела меня и бросилась бежать.

И я сделал ужасную глупость — бросился вслед за ней, расталкивая толпу, чтобы ее догнать. Когда она поняла, что ей не скрыться, она замедлила шаг, и вскоре я оказался рядом с ней.

— Карсина, я надеялся потанцевать с тобой. А еще поговорить и объяснить, что со мной произошло.

К несчастью, музыканты заиграли веселую живую мелодию, а не медленный вальс, на который я рассчитывал. Карсина спасла себя и меня, холодно сообщив:

— Я сейчас немного устала от танцев. Возможно, позже.

— Но может быть, мы можем поговорить? Прогуляться по саду?

— Боюсь, это невозможно. Нам не пристало оставаться наедине.

Я горько улыбнулся, услышав ее слова:

— В прошлый раз тебя это не остановило.

Она отвернулась и досадливо вздохнула:

— Это было в прошлый раз, Невар. Очевидно же, что с тех пор многое изменилось.

— Но то, что мы обещаны друг другу, не изменилось, — ответил я, задетый ее словами. — По крайней мере, ты должна позволить мне рассказать, что я пережил…

— Я вам ничего не должна, сэр! — с яростью вскричала она.

Тут же появился ее партнер, с которым она только что танцевала. В руках он держал два бокала вина. Я заметил в его глазах осуждение — мне не следовало вынуждать даму столь резко мне отвечать.

Я предостерег его хмурым взглядом:

— Мы беседуем с леди.

Он был на голову ниже меня, но, видимо, решил, что лишний вес сделал меня мягкотелым.

— Мне это беседой не показалось. У меня сложилось впечатление, что она хочет, чтобы вы оставили ее.

— Мы обещаны друг другу, и я имею право…

— Не официально! — быстро вмешалась Карсина. — И я действительно хочу, чтобы ты оставил меня.

— Видите, сэр, леди устала от вашего общества. Будьте же джентльменом и позвольте ей уйти.

Он храбро встал между Карсиной и мной — длинношеий, веснушчатый. Я бы мог переломить его пополам, словно прутик.

— Возможно, это ей следует побыть леди и оказать мне любезность, выслушав меня, — ровным голосом проговорил я, взглянув поверх его головы на Карсину.

— Ты намекаешь, что я таковой не являюсь? — вспылила Карсина. — Невар Бурвиль, ты оскорбил меня. Я непременно расскажу об этом отцу.

Ярость пела в моей крови и звенела в ушах, переполняла меня. И вдруг с моего языка сорвались слова, пришедшие из источника, неведомого даже мне самому:

— Ты не обращала на меня внимания, ты пыталась от меня сбежать, и, таким образом, сегодня ты оскорбила меня трижды, но это будет последний раз. Прежде чем ты умрешь, Карсина, наступит день, когда ты приползешь ко мне на коленях и будешь умолять меня, чтобы я простил тебя за сегодняшнее.

Услышав мои резкие слова, она приоткрыла рот, от изумления выглядя крайне юной и несколько вульгарной. Она растеряла всю свою привлекательность, на смену которой пришел гнев. Я сказал слишком много и говорил слишком грубо. Ничего ужаснее и недостойнее на свадьбе брата я совершить не мог.

Лицо Карсины стало пунцовым, и в ужасе я увидел у нее в глазах слезы. Ее веснушчатый партнер возмущенно уставился на меня:

— Послушайте же, сэр, я настаиваю…

— Настаивай сколько влезет, — отрезал я и пошел прочь.

Однако толстому человеку трудно двигаться с достоинством. Я тщетно пытался успокоиться хотя бы внешне, покидая поле боя, и убеждал себя, что нашу стычку заметили не столь уж многие и никто из нас не повышал голоса. Я оглянулся — Карсина исчезла. На мгновение я испытал облегчение, но тут же увидел, что она бежит вверх по лестнице, закрыв лицо руками. Несколько женщин проводили ее глазами. Следом за ней торопилась моя сестра. Я проклинал себя и никак не мог понять, откуда взялась эта вспышка ослепительного гнева и резкие слова, которые я сказал Карсине.

«Мне следовало бы держать при себе и боль, и жалкие надежды», — яростно ругал я себя.

Я вышел из бальной залы на террасу, а оттуда по ступеням спустился в сад. Здесь оказалось жарче, а не прохладнее, как я ожидал. Многие цветущие кусты пожелтели от засухи; молодые деревца были хилыми и не давали тени. Воротник меня душил, куртка казалась слишком теплой. Как я мог повести себя так глупо? Почему затеял эту ссору? Мне следовало позволить ей высказать все, что она хотела. Тогда в следующий раз, когда бы мы с ней встретились, я уже стал бы прежним и все вернулось на свои места. А она ругала бы себя за то, что избегала меня. Теперь же сказанные мной слова встанут между нами. Я с тоской подумал, что она, должно быть, побежала искать утешения у матери. И моя сестра уже с ней. Я даже не знал, что для меня хуже.

Густая живая изгородь и журчание фонтана за ней обещали мне тенистое убежище. Сад был не слишком удачно спланирован, и мне пришлось довольно долго идти и свернуть, огибая изгородь, прежде чем я наткнулся на крохотные воротца. Они были прикрыты, но не заперты, и я вошел во второй сад.

На его устройство хозяева не пожалели денег, и меня удивило, что здесь не толпятся гости. Выложенная камнем дорожка по извилистой спирали вывела меня в самое сердце садика. Цветы на клумбах поражали пышностью, несмотря на стоявшую всю неделю жару. В розовых кустах и в высоких цветках лаванды жужжали пчелы, собирающие нектар. Аромат цветов и трав, словно тяжелое облако, висел в неподвижном воздухе. Я прошел мимо декоративного пруда с рыбками. Поверхность его украшали толстые желтые лепестки кубышек, а рыбки скользили в воде, точно мерцающие тени.

Чуть дальше находилась стилизованная под диковинный маленький домик голубятня, в которой ворковало множество птиц. Часть грелась на солнышке на открытой площадке, примыкающей к их жилищу. Я немного постоял на месте, прислушиваясь к их успокаивающим голосам, а затем шагнул на извилистую тропинку, ведущую к фонтану в самом центре садика и его тихому музыкальному журчанию.

До него я так и не дошел. Неожиданно мне в нос ударило такое зловоние, что я едва не задохнулся. Я прикрыл нос и рот рукой и повернул голову, не в силах поверить тому, что увидели мои глаза. Алтарь из белого мрамора, испачканный кровью и испражнениями птиц. Над ним аркой изгибался медный прут, с которого свисало нечто, вполне способное оказаться изящной люстрой, если бы вместо светильников на каждый его крюк не был насажен мертвый голубь. В центре алтаря лежала птица со вспоротым животом и разложенными для предсказания внутренностями. На белых перьях остались кровавые следы пальцев. На изгибе арки сидел черно-белый стервятник, из его клюва свисали голубиные потроха. Мухи и осы тяжело гудели вокруг мертвых птиц. Один белый голубь казался уже скорее красным, а из-под хвоста у него свисали расклеванные внутренности. Пока я ошарашенно смотрел на все это, с них медленно скатилась и упала на алтарь капля крови.

Все это было сделано сегодня.

Следом за этой ужаснувшей меня мыслью пришла другая. Алтарь и люстра с крючками не похожи на временное приспособление. Поронты постоянно поклоняются старым богам, и это — жертвоприношение по случаю свадьбы. Скорее всего, невеста моего брата, ее мать и сестры убили птиц в честь бракосочетания Сесиль.

Мне казалось, сильнее испугать меня не сможет уже ничто. Но пока я стоял, словно прикованный к месту ужасом, одна из птиц трепыхнулась на своем крюке и дернула крыльями, заставив всю карусель сдвинуться с места. В следующее мгновение она приоткрыла глаз и взглянула на меня, беззвучно открывая и закрывая клюв.

Я не мог этого вынести.

Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы достать несчастную птицу, так что куртка натянулась на моих плечах. Я схватил голубя за крыло и подтянул к себе жуткую карусель. Когда мне удалось взять птицу обеими руками, я снял ее с крюка. Я намеревался положить конец ее мучениям, свернув ей шею, но, прежде чем я успел что-то сделать, ее тело дернулось и замерло. Я отступил от алтаря и посмотрел на свой скорбный трофей. Гнев на Карсину неожиданно превратился в ярость на несправедливость мира. Почему это маленькое существо должно было умереть, став жертвой в честь дня бракосочетания? Почему его крохотная жизнь кажется им несущественной? Другой у него не будет.

— Ты не должен был умирать.

Кровь пульсировала в моих жилах, пропитанная яростью.

— Они поступили жестоко, убив тебя. Что же это за семья, с которой связал нас мой брат?

Глаза птицы открылись, и я от удивления чуть не выронил ее. Затем голубь тряхнул головой и расправил крылья. И тогда я его выпустил, и он превратил падение во взлет. Одно из его крыльев мазнуло по моему лицу, когда он начал подниматься в воздух, а в следующее мгновение он скрылся из виду. К моим пальцам прилипли маленькие пушистые перышки. Я стряхнул их, и они медленно поплыли к земле в неподвижном воздухе. Я и сам не понимал, что произошло. Я снова посмотрел на мерзкую карусель из мертвых птиц и на следы крови на своих руках и с отвращением вытер ладони о темные брюки. Как же эта птица смогла выжить?

Я стоял и смотрел еще долго. В ветвях соседнего куста неожиданно громко закричал стервятник, потом расправил черно-белые крылья и разинул в мою сторону красный клюв. С голой шеи, точно опухоль, свисали мясистые оранжевые сережки.

Я отступил на шаг назад, но птица продолжала громко, вызывающе орать. Ее вопли тут же подхватила пара ее товарок, сидевших на соседних деревьях. Когда они подняли шум, я повернулся и поспешно зашагал прочь. В голове у меня царила полная неразбериха. Одно дело — слушать рассказы о поклонении старым богам, и совсем другое — увидеть собственными глазами возведенный для них алтарь.

Знает ли Росс о вере своей жены?

Знает ли мой отец? А мать?

Я дышал ртом, быстро шагая прочь от страшного места, и только подойдя к клумбам с лавандой и увидев кружащих над ними шмелей, остановился. Несколько раз глубоко вдохнул, наслаждаясь ароматом и стараясь успокоиться. Меня покрывал липкий пот. Я видел нечто темное, и оно наполнило меня мрачным предчувствием.

— Сэр, это сад для медитации и отдыха семьи. Свадебные торжества проходят не здесь.

Женщина была одета как садовник, в грубую темную рубаху, брюки и сандалии. Широкополая шляпа отбрасывала тень на лицо. В одной руке она держала корзинку, в которой лежала садовая лопатка.

Сначала я решил, что она должна похоронить мертвых птиц. Нет. Насколько мне было известно, в соответствии с ритуалом все должно оставаться на месте, пока стервятники и время не обглодают тела птиц до голых костей. Я встретился с ней взглядом и попытался понять, что выражают ее глаза. Она вежливо мне улыбалась.

— Боюсь, я заблудился.

— Идите по тропинке до ворот, — посоветовала она, указав мне рукой направление. — И пожалуйста, заприте их за собой, сэр.

Она знала. Знала, что я не заблудился, знала про жертвоприношение и догадалась, что я все видел. Она внимательно меня разглядывала, я прочитал в ее взгляде презрение.

— Спасибо. Я буду рад найти дорогу обратно.

— К вашим услугам, сэр.

Мы вели себя исключительно вежливо, но от нее у меня мурашки бежали по коже. Я пошел прочь, изо всех сил стараясь не ускорять шага. Подойдя к воротам, я оглянулся. Она всю дорогу тихо шла за мной, чтобы убедиться, что я ушел. Я поднял руку и с глупым видом помахал, словно прощаясь с ней. Она поспешно отвернулась, и я покинул сад, плотно закрыв за собой ворота.

Моим первым ребяческим желанием было броситься к отцу и рассказать о том, что я видел. Если бы Росс и Сесиль еще не произнесли обеты, я бы так и сделал. Но они уже стали супругами, и мои отец и мать дали клятвы родителям Сесиль. Я уже не мог помешать семье связать свое доброе имя с язычниками Поронтами. Я медленно прошел через первый сад и оказался на террасе, по дороге приняв решение подождать и рассказать все отцу, когда мы сможем побыть наедине. Как глава семьи, он решит, что делать дальше. Будет ли то, что я узнал, достаточным основанием для обращения в высший храм с просьбой расторгнуть брак? Сесиль и остальные члены семьи Поронт призывали доброго бога в свидетели своих клятв. Означает ли жертвоприношение, устроенное в тайном саду, что они не считают себя связанными обещаниями, данными ему? Не насмехались ли они в глубине души над моими родителями, произнося слова, в которые не вкладывали никакого смысла?

На террасе гости отдыхали и вели беседы, женщины обмахивались веерами, пытаясь отогнать жару. Я изобразил на лице улыбку и постарался ни с кем не встречаться глазами. Когда я проходил мимо, никто со мной не заговорил.

В бальной зале продолжали играть музыканты, кружились пары. Я сказал себе, что нет никакого смысла размышлять о страшных вещах, увиденных мной, и я не стану этого делать, пока не представится возможность рассказать обо всем отцу. На танцующих было приятно посмотреть, и я уже почти успокоился, когда Карсина, явно успевшая оправиться после нашего разговора, скользнула мимо меня в паре с Кейзом Ремваром. Я отвернулся и направился в столовую.

Громкие разговоры почти заглушали там музыку, доносившуюся из бальной залы. Слуги метались по комнате, подавали новые блюда, наполняли бокалы, уносили грязные тарелки, заменяя их на чистые. Ароматы еды окружили меня, желудок принялся бурно протестовать, и голод с новой силой напомнил о себе. Я несколько мгновений стоял, сглатывая слюну. Скудный завтрак, который я съел сегодня утром, оказался не в силах приглушить муки трехдневного голода. Мне казалось, я мог бы в одиночку опустошить любой из столов.

Гости беседовали между собой и, переходя от одного стола к другому, брали тут фрукт, там конфету или пирог. Я знал, что не могу положиться на собственную решимость держать себя в руках. Поэтому я нашел свободный стул около чистого прибора, рядом с которым никого не было, и сел. Мне показалось, что прошло несколько лет, прежде чем меня заметил слуга.

— Могу я вам что-нибудь принести, сэр, или вы предпочитаете выбрать сами?

Я сглотнул и тяжело вздохнул. Внутри у меня все болело.

— Будь любезен, принеси маленькую порцию мяса, кусок хлеба и, пожалуй, бокал вина.

Он вскинулся, словно я окатил его холодной водой.

— И все, сэр? — заботливо спросил он. — Или остальное мне выбрать для вас самому?

Он оглядел мое грузное тело, словно не верил своим ушам.

— Мясо, хлеб и бокал вина. Этого будет достаточно, — заверил я его.

— О, если вы уверены… только мясо, хлеб и вино?

— Я уверен. Спасибо.

Он поспешно умчался, и я увидел, как он подозвал другого слугу, видимо подчиненного, махнул в мою сторону рукой и передал ему заказ. Тот покосился на меня, удивленно расширил глаза, затем ухмыльнулся, отвесил преувеличенный поклон и убежал. Я вдруг понял, что вцепился руками в край столешницы, и сложил их на коленях. Еда. Я дрожал от вожделения. Острота моего обоняния и страстность, с которой я мечтал о еде, пугали меня самого. Впервые я задумался, можно ли назвать естественным мой аппетит. Несмотря на пост, одежда на мне все равно становилась все теснее. Как я могу не есть и все равно толстеть? Неожиданно мне в голову закралось пугающее подозрение. Магия. Не последствия ли это вторжения в мою жизнь древесного стража? Я вспомнил, каким видел свое другое «я» в ее мире. У него был огромный живот и жирные ноги. Неужели, когда я вернул его, я получил вместе с ним и эти его особенности?

Невозможно. Я не верил в магию. Я не верил в магию отчаянно, так же как раненый солдат не верит в ампутацию.

«Забери ее, забери, — молил я доброго бога. — Если это магия, забери ее, спаси меня от нее».

Танцующее Веретено вращалось для меня. Я летал на нем и видел, как оно остановилось. Разве я не верил в то, что это произошло? Я вспомнил седло, вдруг переставшее держаться на спине Гордеца. Но современный разумный человек во мне спрашивал, не обманываю ли я себя. Может быть, подпруга ослабла из-за моего огромного веса. Если остановка Веретена означала конец магии равнин, разве не перестали бы держаться седла всех всадников каваллы?

Я подумал, что стоит спросить сержанта Дюрила, не было ли у него проблем с подпругой. Затем вздохнул, осознав, что сейчас мне не хватит смелости искать его и задавать вопросы. Я разочаровал его, и в каком-то смысле рухнувшие ожидания моего старого наставника казались мне более серьезным провалом, чем неудовольствие отца. И где же моя еда? Голод снова занял все мои мысли, прогнав остальное на задний план.

Однако к моему столу приблизились мой отец и мать, а не слуга с едой. Я даже не заметил, как они вошли в комнату. Отец сел на стул рядом со мной, мать — чуть дальше. Взглянув на их лица, я понял, что до них еще не добрались слухи о моей ссоре с Карсиной. Следом появился слуга, который нес их тарелки. Когда он поставил их на стол и аромат окутал меня, я едва не потерял сознание.

— Не стоит впадать в крайности, Невар, — тихонько прошептал отец, наклонившись ко мне. — Ты должен хоть что-нибудь съесть и показать, что тебе нравится, как хозяева подготовили празднество. Твое сидение за пустым столом во время пира выглядит так, словно ты не одобряешь этот союз. Это оскорбительно для хозяев дома. И да защитит нас добрый бог, вот они идут.

Хуже выйти не могло никак. Лорд и леди Поронт вошли в комнату не затем, чтобы перекусить, они прохаживались среди гостей, приветствовали их, принимали поздравления и комплименты по поводу чудесного праздника. Они, улыбаясь, подошли к нам и увидели меня — несчастного, в буквальном смысле, голодного на пиру. Мне отчаянно захотелось испариться.

Леди Поронт улыбнулась нам, затем удивленно взглянула на пустую тарелку, стоящую передо мной.

— Неужели ты не смог выбрать ничего подходящего, Невар? — встревоженно прощебетала она, словно обращаясь к ребенку. — Может быть, попросить нашего повара приготовить для тебя что-нибудь особенное?

— О нет, благодарю вас, леди Поронт. Все выглядит и пахнет так восхитительно, что я не решился сам сделать выбор. Уверен, слуга сейчас появится.

И тут моему достоинству и гордости моего отца был нанесен завершающий удар — появился слуга с едой. В каждой руке он нес по блюду. Не тарелки, а целые подносы, причем наполненные до краев. На одном громоздились куски мяса всевозможных сортов, ломти ветчины, половинка копченого цыпленка, так тонко наструганная говядина, что она даже смялась складками, нежные котлеты из ягненка, политые мятным соусом, и горка острого паштета. На другом блюде вместо затребованного мной простого хлеба мне подали два круассана, пшеничную лепешку, две горячие булочки, темные ломти ржаного хлеба рядом со светлым пшеничным и клецки в густой коричневой подливе. Ухмыляясь, словно он совершил нечто достойное восхищения, слуга поставил передо мной оба блюда и поклонился, чрезвычайно довольный собой.

— Не беспокойтесь, сэр, я знаю, как обслуживать людей вроде вас. Как вы и попросили, только мясо и хлеб. Сейчас я принесу ваше вино.

Он быстро повернулся и оставил меня, окруженного едой.

Я смотрел на россыпи хлеба и мяса, раскинувшиеся передо мной, и понимал, что мой отец ошеломлен моим необузданным обжорством. Потрясенная хозяйка дома изо всех сил пыталась сделать вид, что она польщена. И, что хуже всего, я знал, что могу съесть это все, и с огромным удовольствием. Во рту у меня собралось столько слюны, что мне пришлось сглотнуть, прежде чем я смог заговорить:

— Здесь слишком много еды. Я попросил немного мяса и хлеба.

Но слуга уже умчался, а я не мог оторвать глаз от еды и знал, что никто за столом мне не верит.

— Но это же свадьба! — отважилась наконец вставить слово леди Поронт. — Так почему бы и не отпраздновать ее как следует?

У нее были самые лучшие намерения, — скорее всего, она хотела, чтобы я не смущался из-за того, что у меня такой ужасный аппетит, не поддающийся дисциплине, и что я повел себя с такой неприкрытой жадностью за ее столом, но ее слова поставили меня в очень непростое положение. Если я отведаю лишь маленький кусочек чего-нибудь, не покажется ли ей, что я пренебрегаю ее гостеприимством? Я не знал, что делать.

— Все выглядит просто замечательно, особенно после простой пищи, которой нас кормят в Академии, — проговорил я.

Я все еще не решался взять вилку. Мне отчаянно хотелось, чтобы они все куда-нибудь исчезли, я не мог есть у них на глазах. Однако я прекрасно понимал, что и отказаться от еды я тоже не в силах.

— Прошу тебя, Невар, — холодно произнес отец, словно прочитав мои мысли, — не обращай на нас внимания, наслаждайся свадебным пиром.

— Пожалуйста, — подтвердил лорд Поронт.

Я взглянул на него, но не смог разобрать выражение его лица.

— Ваш слуга слишком щедр, — снова рискнул заметить я. — Он принес мне гораздо больше, чем я попросил.

Затем, опасаясь, что мои слова прозвучали невежливо, я добавил:

— Но уверен, у него были самые лучшие намерения.

Я взял вилку и нож и покосился на родителей. Мать попыталась улыбнуться, словно ничего особенного или необычного не происходило, потом отрезала кусочек от своей порции мяса и съела его.

Я наколол на вилку одну клецку, плавающую в подливке, и положил в рот. Божественно. Внутри она оказалась нежной и зернистой, а сверху была пропитана великолепным бульоном. Я почувствовал вкус мелко нарезанного сельдерея, сочного лука и лаврового листа, а также густого мясного соуса. Никогда прежде я не был так увлечен своими вкусовыми ощущениями. Дело было не только в ароматах. Я наслаждался солоноватым вкусом ветчины и тем, как острый паштет контрастировал с мягким хлебом. Круассаны были прослоены маслом, и тончайшее тесто, словно снежинки, ласкало мой язык. Цыпленка выкормили зерном и по всем правилам выпустили из него кровь, прежде чем запечь на дымном огне, чтобы придать ему аромат и сохранить мясо сочным. Ржаной хлеб показался мне просто потрясающим. Я запил еду вином, и слуга принес мне еще. Я ел.

Я ел, как никогда прежде. Я забыл о людях, сидевших рядом со мной, и празднике вокруг. Мне было все равно, что подумает отец или почувствует мать. Я не беспокоился, что Карсина может случайно оказаться рядом и прийти в ужас от моего аппетита. Я просто ел, и меня не покидало сильнейшее наслаждение от изысканной пищи после долгого поста. Я был захвачен плотскими удовольствиями, чувствовал глубокое удовлетворение от того, что могу наконец восполнить свои запасы, и больше ни на что не обращал внимания. Не знаю даже, сколько времени ушло у меня на то, чтобы опустошить оба блюда, и разговаривал ли кто-нибудь за столом. В какой-то момент лорд и леди Поронт обменялись любезностями с моими родителями и отправились к другим гостям. Я едва это заметил. Я был полностью поглощен простым и всеобъемлющим удовольствием — едой.

Только когда оба блюда опустели, я снова начал осознавать мир вокруг меня. Отец сидел молча, каменно застыв, мать улыбалась и что-то говорила в безнадежной попытке сохранить образ супругов, ведущих между собой самую обычную беседу. Ремень впивался мне в живот, но смущение боролось во мне с почти невыносимым желанием встать и отправиться на поиски стола со сладостями. Несмотря на огромное количество съеденного, я все еще остро ощущал запах теплого ванильного сахара, висящий в воздухе, и аромат пирожных с клубникой.

— Ты уже закончил, Невар? — спросил мой отец так ласково, что кто-нибудь посторонний мог бы счесть его невероятно добрым человеком.

— Я не знаю, что на меня нашло, — сокрушенно ответил я.

— Это называется обжорством, — безжалостно заключил он.

Он тщательно следил за выражением своего лица и говорил очень тихо, а его взгляд тем временем блуждал по комнате. Он кивнул кому-то из знакомых.

— Никогда прежде я не испытывал такого стыда за тебя, — добавил он с улыбкой. — Ты ненавидишь своего брата? Пытаешься унизить меня? Что движет тобой, Невар? Ты надеешься избежать военной службы? Тебе это не удастся. Так или иначе я прослежу за тем, чтобы ты подчинился собственной судьбе. — Он повернул голову и помахал рукой еще одному знакомому. — Я предупреждаю тебя. Если не будешь заботиться о своем теле и духе, если не получишь звания в Академии и не женишься на девушке из благородной семьи, то станешь рядовым пехотинцем. Можешь не сомневаться, мальчик, так и будет.

Только я и моя мать слышали язвительность в его голосе. Она побледнела, а глаза сделались огромными, и я вдруг понял, что она боится моего отца, а сейчас ее страх достиг своего предела. Он мельком глянул на нее:

— Пожалейте себя, миледи, и уйдите, если этот разговор вас огорчает. Я разрешаю вам уйти.

Так она и сделала, успев бросить в мою сторону извиняющийся взгляд. В глазах у нее застыла тревога, но она заставила себя улыбнуться, встала и слегка помахала нам рукой, словно сожалея, что вынуждена нас ненадолго покинуть. Затем быстро прошла через комнату в зал.

Я растянул губы в улыбке и проклял свой собственный раболепный страх перед отцом.

— Я сказал правду, отец. Я попросил слугу принести мне немного мяса и хлеба. А когда он подал два больших блюда, да еще в присутствии леди Поронт, что еще мне оставалось делать? Пренебречь роскошным угощением, которое они нам предложили? Заявить, что эта еда мне не подходит, и отказаться от нее? Слуга поставил меня в неловкое положение, но я постарался выйти из него с достоинством. Что мне следовало сделать?

— Если бы ты сам взял себе немного еды, а не ждал, когда тебя обслужат, словно ты сын старого аристократа, ничего этого не случилось бы.

— А если бы я родился с даром предвидения, именно так я и поступил бы, — резко ответил я и в ошеломленной тишине, последовавшей за моими словами, сам удивился, откуда взялись эти слова.

Изумление от того, что я посмел возражать отцу, стерло улыбку с его лица. Мне хотелось верить, что на одно короткое мгновение в его глазах промелькнуло уважение, но он тут же прищурился, сделал глубокий вдох, словно собирался что-то сказать, затем с презрением выдохнул:

— Сейчас не время и не место, но, обещаю тебе, мы еще выясним этот вопрос. До конца сегодняшнего дня говори поменьше и ничего не ешь. Это не просьба, Невар. Это приказ. Ты меня понял?

Я придумал дюжину возможных ответов, но уже после того, как коротко кивнул и он отодвинул стул и оставил меня одного. Два громадных пустых блюда на столе укоряли меня. В моем бокале оставался еще глоток вина, я с горечью подумал, что отец ничего не сказал про питье, и осушил его.

Когда вечером я снова взобрался на козлы рядом с кучером, я был пропитан бренди, словно фруктовый пирог, но это, разумеется, считалось подобающим поведением для сына-солдата, и никто мне ничего не сказал.

В течение следующих дней праздника я изо всех сил старался оставаться незамеченным. Это было непросто. Мне приходилось присутствовать на обедах, и в доме, полном гостей, я не мог совсем ни с кем не встречаться и не разговаривать. Самым неприятным для меня оказалось то, что мои родители пригласили погостить у нас Гренолтеров. Карсина и моя сестра Ярил при любой возможности давали понять, сколь дурного они обо мне мнения. Если я ненароком входил в комнату, где они сидели, они тут же с презрительным видом удалялись. Меня это бесило, и особенно потому, что мне ни разу не удалось ответить им тем же. Я убеждал себя, что с моей стороны ребячливо пытаться показать Карсине свое безразличие, но в глубине души мне отчаянно хотелось, чтобы ее гордость была так же уязвлена, как моя. Я утешался лишь беспощадно подробным описанием моих встреч с ней в дневнике сына-солдата.

Росс и Сесиль уехали в свадебное путешествие. Они собирались добраться по реке до Старого Тареса, где дядя устроит в их честь прием. У Сесиль в столице жили две тети и три дяди, так что в течение нескольких недель Росса будут выставлять на всеобщее обозрение и подвергать строгой оценке, прежде чем они вернутся домой и поселятся в приготовленных для них комнатах. Я сочувствовал им из-за того, что им придется начинать совместную жизнь под кровом отца, который, вне всякого сомнения, позволит им немного уединения и еще меньше самостоятельности.

Мы с ним находились в состоянии войны. В присутствии гостей он вел себя вежливо, но, как только все разъехались, перестал скрывать свое неудовольствие. В тот вечер, когда в доме снова должны были воцариться мир и покой, он буквально высек меня тирадой о всех моих проступках, так и не дав возможности ответить на обвинения. Я собирался ему возразить, но совершенно неожиданно наткнулся в себе самом на островок ледяного спокойствия и понял, что не собираюсь с ним спорить. Когда он сердито сообщил, что я свободен, я отправился в свою комнату, лег в постель и большую часть ночи провел, глядя в потолок и пытаясь справиться с яростью. Отец вел себя со мной, как с нашкодившим щенком, и ему было все равно, что я могу сказать в свое оправдание. Отлично. В таком случае он вообще ни слова от меня не услышит.

После этого наше противостояние проходило в полной тишине. Я избегал отца. Когда мать заводила со мной разговор, я рассказывал об Академии, своих друзьях и преподавателях, а также о семье дяди. Мой вес и войну с отцом мы не обсуждали. Когда я оставался один, я вспоминал свою детскую привычку проводить время на реке, часто ходил на рыбалку и считал дни до окончания «праздника», когда я смогу вернуться в Академию.

Моя холодная война с отцом сделала его раздражительным, и он часто срывал гнев на остальных членах семьи. Элиси пряталась за книгами и занятиями музыкой. Ярил часто ходила с красными от слез глазами. Отец сурово отчитал ее за «бесстыдный флирт» с Кейзом Ремваром. Семья этого юноши не сделала нашей брачного предложения. Будучи свободным от каких бы то ни было обязательств, Кейз на свадьбе Росса танцевал, обедал и разговаривал со многими девушками на выданье. Я подозревал, что причина кроется в его характере, но Ярил во всем винила меня. Я мог бы ей отомстить, рассказав отцу о том, как она целовала Ремвара еще до моего отъезда в Академию, но, несмотря на боль и обиду, знал, что последствия для нее будут куда более суровыми, чем заслуживает ее глупость. И, храня этот секрет от отца, я поступал плохо по отношению к нему. Он считает, что знает все про свою семью и про то, как управлять жизнью своих детей. На самом деле он ничего о нас не знает.

Прежде чем вернуться в семинарию, Ванзи отправился навестить своих друзей, живущих поблизости. Мне удалось улучить минуту и наедине пожелать ему успеха. Большую часть наших жизней мы провели вдали друг от друга, и мне больше нечего было сказать младшему брату. Мы с ним были чужими, нас объединяли лишь родственные узы.

Мать надеялась, что я проведу дома еще по меньшей мере неделю, но на третий день после отъезда гостей я уже жаждал двинуться в путь. Она нашла обрезки ткани, оставшиеся после шитья формы, и с большим трудом сумела расставить брюки и куртку. Почищенный мундир выглядел почти как новый. Мать аккуратно завернула его в плотную бумагу и перевязала бечевкой, предупредив, чтобы я не трогал его в дороге и тогда мне будет во что переодеться, когда я приступлю к занятиям. Ее забота меня тронула. Я забрал пакет и уже собирался сказать, что уеду завтра утром, когда прибыл один из людей отца из Приюта и привез необычно большой сверток с почтой. Мать тут же принялась разбирать письма. Я наблюдал за ней, дожидаясь подходящего случая, чтобы заговорить.

— Письмо твоему отцу из Академии. Наверное, очередное приглашение прочитать лекцию. О, а вот два, нет, три письма для тебя. Кто-то вычеркнул адрес Академии и переслал их сюда, вместо того чтобы придержать их для тебя там. Как странно. А это, видимо, приглашения в гости для Росса и Сесиль, когда они вернутся из путешествия. Смотри, письмо для Ярил от Карсины. В последние несколько месяцев они так много переписываются.

Я едва слушал ее после того, как забрал у нее конверты. Первый был сизого цвета, на плотной бумаге, но меня поразило не это, а обратный адрес. Мне писал Колдер Стит из Нового. Значит, он все-таки отправился жить со своим дядей-ученым. Его гордый отец не пожелал иметь ничего общего с сыном-солдатом, после того как чума иссушила его, превратила в тень и сломила дух. Мальчишка доставлял кучу неприятностей первокурсникам из семей новых аристократов, а мне в особенности. И все же меня возмутило то, что сделал полковник Стит. Он буквально отдал сына младшему брату, чтобы тот воспитал из него ученого, а не солдата. Какая безнравственность! Я покачал головой и посмотрел на два других письма.

Одно было от Эпини, а другое от Спинка, и меня удивило, что они оба написали мне. Обычно Эпини присылала длинные подробные повествования, а Спинк делал в конце коротенькие приписки. Я внимательно изучил конверты. Все три пришли на мой адрес в Академии, но их переслали мне домой. Я нахмурился. Зачем бы Рори отправлять письма следом за мной, если я скоро вернусь в Академию?

Любопытство заставило меня первым вскрыть письмо от Колдера. Его почерк ничуть не улучшился. В короткой и вежливой записке он сообщал мне, что его дядя изучает камни и очень заинтересовался моим подарком. Не мог бы я прислать им подробную карту места, где я его нашел? Он будет моим вечным должником, если я это сделаю, и навсегда остается моим другом. Я нахмурился, пытаясь понять, какую очередную пакость или розыгрыш он задумал. Хотя мы расстались не в худших отношениях, я не доверял маленькому проныре и не собирался делать ему одолжение. Я бы без лишних размышлений отложил письмо, если бы в нем не нашлась еще и записка от его дяди, написанная великолепным почерком на очень дорогой бумаге. В ней говорилось, что он занимается геологией и изучает минералы, а мой камень оказался очень интересным по своему составу. Он будет чрезвычайно мне признателен за потраченные силы и время, если я выполню просьбу Колдера. Раздраженно фыркнув, я отложил обе записки в сторону. Я ничего не был должен Колдеру и тем более его дяде. Единственная причина, по которой я не выбросил письмо сразу, заключалась в том, что отец Колдера и моя тетя Даралин были дружны и дядя Сеферт мог узнать, что я повел себя невежливо. А вот ему я многим был обязан. Я отвечу на письмо. Позже.

Следующим я открыл послание Спинка, и первые же строки заставили меня задохнуться.

Листы выскользнули из моей руки и упали на пол. С отчаянно колотящимся сердцем я схватил конверт от Эпини и быстро его вскрыл. Я увидел знакомый почерк, только, может быть, чуть более неровный, чем обычно. В первой строке говорилось:

Мое сердце все еще колотилось. Я собрал разлетевшиеся страницы письма Спинка и отправился со всей своей почтой в гостиную. Я раскрыл шторы, чтобы впустить в комнату больше света, и сел на мягкий стул, разложив перед собой на столе письма. Я разгадал их загадку. Письмо от Спинка пришло в Академию несколькими днями раньше, чем от Эпини, но сюда их переслали вместе. Успокоив свои худшие страхи, я сел, чтобы прочитать все по порядку.

Письмо Спинка причинило мне боль, и даже послание Эпини, означавшее, что она жива, не могло совсем успокоить тревогу. Он не знал, как чума пришла в Горький Источник. Никто не докладывал ни о спеках, ни о больных чумой. Он сам медленно, но верно выздоравливал, хотя время от времени с ним по ночам случались приступы лихорадки. Спинк считал, что оставил болезнь позади, в Старом Таресе. Сначала она поразила небольшое поселение жителей равнин, неподалеку от Горького Источника, и едва не опустошила деревню, в которой из семнадцати семей осталось семь. Прежде чем они поняли, что имеют дело с чумой спеков, она начала распространяться. Заболели две сестры Спинка, и Эпини настояла на том, что будет за ними ухаживать. Она утверждала, что, поскольку уже перенесла чуму однажды, та ей, скорее всего, больше не страшна. Она ошиблась. Когда Спинк отправлял мне письмо, обе его сестры и Эпини находились в очень тяжелом состоянии, без надежды на выздоровление. Мать Спинка и он сам из последних сил их выхаживали, но он опасался, что она не выдержит и сама падет жертвой чумы. Он делал все, что мог, чтобы так же преданно ухаживать за Эпини, как она ухаживала за ним в Старом Таресе.

Так заканчивалось письмо Спинка.

Я отложил его печальное послание в сторону и в волнении взял письмо Эпини. Оно было написано в ее обычной бессвязной манере, раздражающей всякого, кому хочется просто узнать, как обстоят у них дела. И тем не менее я заставил себя прочитать его медленно и внимательно.

— Что все это значит? — Исполненный ярости и муки голос отца оторвал меня от письма Эпини.

Отложив страницы, я поднял голову. Он стоял в дверях гостиной и в упор смотрел на меня, а затем бросился ко мне с таким видом, словно шел в атаку. В одной руке он держал большой конверт из Академии, в другой — несколько листков бумаги. Он принялся трясти ими перед моим носом. Его лицо раскраснелось, на висках проступили жилы, и я бы не удивился, увидев на его губах пену, в такой он был ярости.

— Объясни мне это! — снова прорычал он. — Объясни, юный мерзавец!

— Если ты позволишь мне взглянуть, что это, возможно, я смогу дать тебе объяснения, — ответил я.

Я не хотел, чтобы мой голос прозвучал дерзко, но, разумеется, так и вышло.

Отец в ярости замахнулся, и я заставил себя встать, выпрямиться во весь рост и посмотреть ему в глаза в ожидании удара. Но он лишь с возмущенным рыком швырнул мне письмо. Мне удалось поймать его, прежде чем листки разлетелись по полу. Оно было написано на бланке Академии, но не полковником Ребином. Я узнал почерк доктора Амикаса. Сверху крупными буквами было написано: «Почетная отставка по медицинским показаниям». От удивления я раскрыл рот.

— Что ты наделал? Я потратил столько лет на твое обучение, я приглашал к тебе лучших наставников! Все эти годы я пытался научить тебя, что такое честь, и объяснить, что важно в этой жизни. Почему, Невар? Где я ошибся?

Мне было трудно читать, пока он кричит на меня. Я пробежал глазами страницу и выхватил несколько слов:

Внизу стояла так хорошо знакомая мне подпись, приговаривающая меня к бесполезному существованию на подачки брата и под тяжестью презрения отца. Я медленно опустился на стул, все еще сжимая в руке страницу. В ушах у меня гудело, и я вдруг вспомнил о Веретене и его бесконечном танце. Во рту пересохло, я не мог издать ни звука. У отца таких затруднений не было. Он продолжал поносить меня за безответственное, самовлюбленное, глупое, бессмысленное, бездушное поведение. Неожиданно я смог сделать вдох и вспомнил, как разговаривать.

— Я не знаю, о чем это, отец. Правда не знаю.

— «Это» об окончании твоей карьеры, идиот! О том, что у тебя нет будущего, а твоя семья опозорена. Отчисление по медицинским показаниям из-за того, что ты стал слишком толстым! Вот это о чем! Будь ты проклят, парень! Будь проклят! Ты даже провалиться не смог с достоинством. Лишиться карьеры из-за того, что ты не в состоянии не набивать рот едой! Что ты с нами сделал? Что подумают обо мне товарищи, узнав, что я вырастил такого сына?

Он замолчал, его руки, все еще сжимавшие остальные бумаги, дрожали. Он считал случившееся своим собственным поражением. Его позор. Его достоинство. Честь его семьи. Ему ни разу не пришло в голову задуматься о моих чувствах. Он отошел к окну, повернулся ко мне спиной и принялся читать бумаги, подставив их к свету. Через пару мгновений я услышал, как он сдавленно выдохнул, словно получив удар в живот, потом медленно втянул в себя воздух и повернулся ко мне, продолжая держать перед собой бумаги.

— Какая грязь! — с чувством произнес он. — Из всех проступков, которые можно ожидать от собственного сына, — такое!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — глупо повторил я.

Я никак не мог взять в толк, почему доктор не поговорил со мной перед отъездом. На мгновение я даже позволил вспыхнуть дикой надежде, что это ошибка, что приказ об отчислении был написан, когда я еще тяжело болел. Но взгляд на число, стоящее на бумаге, развеял это заблуждение. Добрый доктор подписал ее через несколько дней после моего отъезда из Академии.

— Я не понимаю, — пробормотал я, обращаясь скорее к самому себе, чем к отцу.

— Не понимаешь? Здесь все написано черным по белому. Читай сам.

Он отошел от окна, с сердитым видом пересек комнату и швырнул в меня бумаги. Впрочем, жест оказался бессмысленным, потому что ни одна из них до меня не долетела. Они рассыпались вокруг него по полу. Когда он громко захлопнул за собой дверь, порыв ветра еще больше разбросал их. Я наклонился за ними и невольно застонал. Живот мешал мне, а пояс брюк казался слишком тесным. С хмурым видом я начал собирать документы о своей отставке и записи, касающиеся моей жизни в Академии, включая медицинскую карту.

Я отнес их на стол и аккуратно разложил по пачкам. Странно. Все бумаги были обо мне, хотя ни одной из них я не видел раньше. Здесь даже имелась копия обвиняющего письма, которое полковник Стит отправил моему отцу касательно инцидента с кадет-лейтенантом Тайбером. А также сильно удивившие меня рекомендации капитана Моу, где говорилось, что я проявил выдающиеся способности и независимость мышления во время занятий инженерным делом и черчением и что, по его мнению, я принесу королевской кавалле больше пользы, служа разведчиком на границе. Не это ли так расстроило отца?

Я пролистал бумаги и обнаружил итоги контрольных работ по разным предметам. Все они были отличными. Вне всякого сомнения, тут я не обманул его ожиданий, хотя он ни за что бы в этом не признался.

Медицинская карта оказалась толстой. Я и не представлял себе, что доктор Амикас вел такие подробные записи и составил дневник течения моей болезни. Начинался он с очень подробных данных, но к четвертому дню, когда разразилась настоящая эпидемия и чума косила всех без разбора, записи стали совсем короткими. «Лихорадка продолжается. Пытался давать мятную воду, чтобы охладить организм». Ближе к концу карты я обнаружил записи о своем выздоровлении, затем подробное описание моего прибавления в весе. Он даже нарисовал график, и я увидел, что кривая неуклонно ползла вверх. Это ли рассердило отца? Теперь он знал, что я солгал, утверждая, что доктор считает это явление временным. Я смотрел на график, и внутри у меня все сжималось. Линия упрямо тянулась вверх с того самого дня, как отступила лихорадка. Неужели доктор ожидал именно такого результата? И как долго это вообще может продолжаться?

Ближе к концу я все же обнаружил то, что приговорило меня в глазах отца. Документ был написан не почерком доктора, мое имя стояло в верхней части листка, чуть ниже — число. Дальше шел ряд вопросов, показавшихся мне странно знакомыми, а под ними старательно записанные мои ответы.

Я уставился на проклятые слова. Но ничего такого не было. Не было никакой близости со спеками во время праздника Темного Вечера, и я, конечно же, ничего такого не признавал. Теперь я вспомнил расспросы, смутно, темная тень на фоне слишком яркого окна. Он изводил меня вопросами, у меня пересохло во рту, а в голове стучала страшная боль.

«Да или нет, кадет. Имел ли ты физический контакт с кем-нибудь из спеков?»

Я что-то сказал ему, чтобы он наконец ушел. Но я не был близок с женщинами из племени спеков. По крайней мере наяву. Только в снах, навеянных лихорадкой, я сближался с древесным стражем. Только в снах.

Ведь правда?

Я покачал головой. Мне становилось все труднее отделять свою реальную жизнь от странных событий, пережитых мной с тех пор, как кидона Девара отдал меня магии равнин. Находясь в трансе, Эпини подтвердила, что я действительно расщепился надвое и один из нас пребывал в другом мире. Я был готов это принять. Я мог это принять, потому что думал, будто все закончилось. Я вернул утраченную часть себя и снова сделал ее своей. Я считал, что другое «я» сольется с моей истинной сущностью и противоречия перестанут меня терзать.

Однако время от времени этот чужак вмешивался в мою жизнь, и его воздействие на меня становилось все более и более разрушительным. Я узнал его, когда сблизился со служанкой на ферме, и видел, как он ликовал у Танцующего Веретена. Я чувствовал, что именно тот Невар, тот мальчик-солдат пылал гневом в адрес Карсины. Я узнавал его по вспышкам ярости, пульсировавшим в моей крови. Именно он осмелился снять голубя с жертвенного крюка. И он помогал мне противостоять отцу в дни, последовавшие за свадьбой Росса. Его влияние на меня нельзя было назвать мудрым. Но он умел заставить меня собраться с духом и толкал вперед, заставляя отстаивать свои права. Ему, в отличие от меня, нравилось само противостояние. Я тряхнул головой. В этом он был сыном моего отца куда больше, чем я сам. Однако приходилось признать, порой я ценил его взгляд на мир. Он был со мной, когда я впервые увидел настоящий лес по дороге в Старый Тарес, и его гнев охватил меня при виде мертвых птиц на свадьбе Росса. В более спокойное время его представление о мире природы вытесняло мое. Я видел качающееся дерево или слышал голоса птиц, и на долю мгновения под его влиянием все это сливалось с самой моей сутью, чего не дано было понять сыну моего отца. Я больше не отрицал, что во мне живет спек, но делал все возможное, чтобы не дать ему вмешиваться в мою повседневную жизнь.

Однако на перемены, происходившие с моим телом, я не мог не обращать внимания, не мог исключить их из собственного мира. С точки зрения «настоящей» жизни они казались бессмыслицей. Суровая дорога домой и мой добровольный пост должны были заставить меня потерять вес, но я лишь стал еще толще. Так не мог ли я заразиться чумой, потому что мне снилась связь с женщиной из племени спеков? Была ли моя полнота следствием болезни? В таком случае я больше не могу отрицать, что магия теперь пронизывает всю мою жизнь. На одно жуткое мгновение мне показалось, что она уже полностью овладела мной.

Я заставил себя отбросить эти мрачные мысли. Они слишком пугали меня. Почему это случилось со мной? Последовательно, словно выстраивая математическое доказательство, я вернулся к началу перемен в себе, к тому месту, где моя дорога свернула с широкого пути обещанного мне будущего в кошмар настоящего. Я знал, когда у меня отняли власть над моей жизнью. А в следующее мгновение понял, кого в этом винить.

Отца.

Чувство вины внезапно оставило меня. Эта мысль словно заново упорядочила все события, происшедшие после моего знакомства с Девара.

— Это не моя вина, — тихо проговорил я, и эти слова прохладным бальзамом пролились на мои ноющие раны.

Я посмотрел на дверь гостиной. Она захлопнулась, отец ушел, но я все равно сказал, обращаясь к нему, хотя это и прозвучало несколько по-детски:

— Я ни в чем не виноват. Ты это сделал. Ты вывел меня на эту дорогу, отец.

Впрочем, радость от того, что я нашел виновника своих несчастий, длилась недолго, поскольку это ничего не меняло. Удрученный, я откинулся на спинку стула. Не важно, кто стал причиной случившегося. Я взглянул на свое уродливое тело, заполнявшее весь стул. Ремень брюк впивался в живот, и с тяжелым вздохом я спустил его пониже. Я видел, как точно так же толстые старые солдаты выпускали поверх пояса свое пивное брюшко, и теперь понял зачем. Так удобнее.

Я собрал бумаги и попытался засунуть их обратно в конверт, но заметил среди них еще одно письмо.

Оно было адресовано мне и написано доктором Амикасом. В ребяческой ярости я швырнул его на пол. Что еще плохого он мог мне сообщить, хуже, чем он уже сделал?

Я несколько мгновений разглядывал письмо, затем с трудом наклонился, поднял и вскрыл его.

«Дорогой Невар», — писал доктор. Не «кадет Невар». Просто «Невар». Я сжал зубы и принялся читать.

Я аккуратно сложил письмо доктора, хотя больше всего мне хотелось разорвать его на мелкие клочки. Что за наглость — сначала разрушить все мои надежды, а затем предположить, что я стану тратить «так удачно» освободившееся время на то, чтобы подробно описывать свои несчастья и помогать ему в изысканиях! Очень медленно и тщательно я сложил и убрал все документы и письма обратно в конверт. Закончив, я взглянул на него и подумал, что внутри похоронены мои мечты.

Я не смог заставить себя дочитать письмо Эпини. Я пытался, но оно все состояло из пустой болтовни о ее новой жизни со Спинком. Ей нравилось заботиться о цыплятах и собирать еще теплые яйца. Хорошо. Рад за нее. По крайней мере хоть кто-то с надеждой смотрит в будущее, пусть даже связанное с цыплятами. Я собрал бумаги, вышел из гостиной и медленно поднялся по лестнице в свою комнату.

В последующие дни я бродил по родному дому, точно призрак. Я вошел в бесконечный тоннель черного отчаяния. Вот это ежедневное существование, наполненное бессмысленными делами, и есть мое будущее. Больше мне ждать нечего. Я прятался от отца, а сестры сами старательно помогали мне избегать их. Однажды, когда я столкнулся в коридоре с Ярил, ее лицо исказила гримаса отвращения, а в глазах вспыхнула ярость. Никогда прежде она не была так похожа на отца. В ужасе я не мог оторвать от нее взгляда, а она демонстративно подобрала юбки, чтобы не коснуться меня, и умчалась в музыкальную комнату, громко захлопнув за собой дверь.

Несколько мгновений я обдумывал, не зажать ли ее в углу, чтобы спросить, когда она успела стать такой злобной. В детстве я баловал ее и часто защищал от гнева отца. Ее предательство мучило меня больше прочих. Я сделал два шага следом за ней.

— Невар! — услышал я за спиной голос матери и, удивившись ее появлению, резко обернулся. — Позволь ей уйти, Невар, — мягко посоветовала мать.

Не в силах справиться с гневом, я бездумно обратил его на мать.

— Она ведет себя так, словно мой вес стал для нее личным оскорблением, она не думает, как он повлиял на мою жизнь и чего я лишился из-за испытаний, выпавших на мою долю. Неужели она считает, что я сделал это добровольно? Неужели ты веришь, что я хочу выглядеть так?

Мой голос взлетел до крика. Однако мать ответила мне мягко и очень тихо:

— Нет, Невар, я в это не верю.

Ее серые глаза встретили мой взгляд спокойно и уверенно. Она стояла передо мной, маленькая и прямая, точно стрела, совсем как в те минуты, когда спорила с отцом. При этой мысли гнев покинул меня, словно вытек из проколотого бурдюка. Я почувствовал себя более чем опустошенным. Бессильным. И униженным собственной вспышкой гнева. Мне было так стыдно, что я понурился.

Думаю, мать все поняла.

— Пойдем, Невар. Давай найдем тихий уголок и поговорим.

Я молча кивнул и пошел за ней.

Мы прошли мимо музыкальной комнаты и гостиной, где сидела и читала стихи Элиси. Мать провела меня по коридору в маленькую каморку для молитв, примыкающую к женской части домашней часовни. Я хорошо помнил это помещение, хотя и не входил в него с детства, когда обо мне заботилась только мать.

Комнатка ничуть не изменилась. Полукруглая каменная скамья, развернутая к стене для медитаций. На одном ее конце установлена маленькая, аккуратная жаровня с бездымным огнем, на другом — чаша с водой. Стену для медитаций украшала фреска, изображавшая благословение доброго бога, а в небольшие, искусно сделанные ниши полагалось ставить жертвенные благовония. В двух уже горели подношения. Темно-зеленая, источавшая аромат мяты свеча едва теплилась в нише, раскрашенной, как корзина для сбора плодов, — ради хорошего урожая. Толстая черная пирамидка, пахнущая анисом, почти догорела в углублении чуть выше ангелоподобной детской головки — ради доброго здоровья.

Моя мать по-хозяйски ловко подхватила остатки анисового благовония черными щипцами и отнесла их в освященную чашу с водой. Угольки с шипением пошли ко дну. Мать постояла у чаши в благоговейном молчании, затем взяла чистую белую тряпицу из ровной стопки и тщательно вытерла нишу.

— Выбери следующее подношение, Невар, — предложила она мне, оглянувшись через плечо.

Она улыбнулась, и я едва не ответил ей тем же. В детстве я постоянно боролся с сестрами за право выбора и успел забыть, как это было для меня важно.

В комнате стоял специальный шкаф, украшенный изысканной резьбой, с сотней маленьких ящиков для разных благовоний. Я стоял перед ним, обдумывая, что выбрать, и вдруг спросил:

— А зачем ты приносила жертву во здравие? Кто-то болен?

— Зачем? — удивленно переспросила мать. — Ради тебя, разумеется. Чтобы ты выздоровел от своей болезни… от того, что с тобой случилось.

Я смотрел на нее, тронутый ее заботой и одновременно раздраженный тем, что она рассчитывала, будто ее молитвы и глупые ароматические подношения могут мне помочь. Лишь мгновение спустя я вдруг понял, что считаю ее жертву глупой. Это казалось игрой, чем-то вроде бессмысленного ритуала, затверженного наизусть, дар, который так мало нам стоил, что не имел никакого значения. Неожиданно мне захотелось узнать, какая доброму богу польза от горящих листьев, пропитанных маслом. Какому же бессмысленному божеству мы поклоняемся, если он готов дарить благословение в обмен на дым? Моя жизнь балансировала на шатком, источенном сомнением фундаменте. Я не знал, когда потерял веру в подобные вещи, чувствовал лишь, что ее больше нет. Когда-то добрый бог стоял между мной и мраком, и я считал его защиту крепостной стеной, а она оказалась всего лишь кружевным занавесом.

Украшенный изысканной резьбой, позолоченный и лакированный шкаф передо мной прежде казался мне блистающим прибежищем таинства.

— Это всего лишь мебель, — вслух произнес я. — Комод с ящиками, забитыми плитками благовоний. Мама, здесь нет ничего, способного меня спасти. И я не знаю, что сможет. Если бы знал, я бы не колеблясь это сделал. Я даже охотно предложил бы старым богам кровавую жертву, если бы считал, что это сработает. Как семья Сесиль Поронт.

Я впервые упомянул об этом. Со дня свадьбы у меня не было ни малейшего желания разговаривать с отцом о чем бы то ни было.

Мать побледнела, услышав мои слова.

— Теперь Сесиль носит фамилию Бурвиль, Невар, — осторожно поправила она. — Сесиль Бурвиль.

Она подошла и открыла ящичек с полынью. Полынь — для мудрости. Достала зеленоватый кирпичик размером с кулак и отнесла к жаровне. При помощи позолоченных щипцов она поднесла его к углям, а потом наклонилась и дула на них, пока темно-красное тление не разгорелось до алого сияния. Тонкая струйка ароматного дыма поднялась в воздух, когда пламя одарило поцелуем уголок полынного кирпичика. Не глядя на меня, мать поставила его в нишу, посвященную здоровью.

Она постояла там несколько мгновений с молчаливой молитвой; привычка требовала, чтобы я присоединился к ней, и я пожалел, что не могу этого сделать. Моя душа была иссушена и утратила веру. В ней больше не находилось слов для восхвалений и просьб, только безнадежность.

— Ты знала, что Поронты поклоняются старым богам, не так ли? — спросил я, когда мать отвернулась от стены. — А отцу это известно?

Она нетерпеливо покачала головой, и я не понял, ответила она на мой вопрос или пыталась от него отмахнуться.

— Теперь Сесиль носит фамилию Бурвиль, — настойчиво повторила она. — Больше не имеет значения, что она делала в прошлом. Она будет поклоняться доброму богу, как все мы, каждый Шестой день, а ее дети будут воспитаны в его почитании.

— Ты видела мертвых птиц? — резко спросил я. — Видела эту жуткую карусель в их саду?

Она поджала губы, подошла к скамье и села, похлопала по сиденью рядом с собой, и я неохотно присоединился к ней.

— Они пригласили нас стать свидетелями, — тихо проговорила она. — Мать Сесиль прислала приглашение твоим сестрам и мне. Завуалированное, но я поняла, о чем оно. Мы приехали слишком поздно. Сознательно. — Она помолчала немного, а затем искренне посоветовала: — Невар, забудь об этом. Я не думаю, что они на самом деле почитают старых богов. Это скорее традиция, некий ритуал, который нужно соблюсти, а не истинная вера. Женщины их семьи всегда совершали такие приношения. Сесиль отдала дар невесты Орандуле, старому богу равновесия. Мертвые птицы — это подношение стервятнику, воплощению Орандулы. Его собственных созданий убивают, а затем предлагают ему, чтобы накормить других птиц. Это равновесие. Надежда на то, что женщина, приносящая жертву, не потеряет детей во время родов или во младенчестве.

— Ты видишь смысл в том, чтобы предлагать мертвых птиц за живых детей? — сердито спросил я, а затем довольно резко добавил: — Неужели ты действительно видишь какой-то смысл в сжигании спрессованных листьев ради того, чтобы добрый бог дал нам то, о чем мы просим?

Она наградила меня странным взглядом.

— Это необычный вопрос для сына-солдата, Невар. Но возможно, ты его задаешь, потому что родился, чтобы стать солдатом. Ты пытаешься применить людскую логику к богу. Добрый бог не связан человеческой логикой или законами, наоборот, это нами руководят его законы и логика. Мы не боги и не можем знать, что доставляет богу радость. Нам дано Священное Писание, чтобы мы почитали доброго бога так, как это приятно ему, вместо того чтобы предлагать ему вещи, доставляющие удовольствие людям. Представь себе бога, который действовал бы, как принято у людей: что бы он потребовал у невесты в обмен на будущих детей? Что мог бы попросить такой бог за то, чтобы вернуть тебе утраченную красоту? И захотел бы ты ему это дать?

Она пыталась заставить меня думать, но ее последние слова меня укололи.

— Красоту? Утраченную красоту? Ведь дело вовсе не в тщеславии, мама! Я попался в западню этого неуклюжего тела; и что бы я ни делал, все без толку. Я не могу надеть сапоги или встать с кровати, не вспомнив о нем. Ты даже представить себе не можешь, что это значит — сделаться пленником собственного тела.

Она несколько мгновений молча смотрела на меня, затем улыбка мелькнула на ее губах.

— Ты был слишком маленьким, чтобы запомнить, как я вынашивала Ванзи и Ярил. Возможно, ты забыл, как я выглядела до рождения своих младших детей.

Она подняла руки, словно предлагая мне рассмотреть ее. Я взглянул на нее и тут же отвернулся. Время и роды изменили ее тело, сделали не таким изящным, как в молодости, но она была моей матерью. Она и должна так выглядеть. Я смутно помнил ее, когда она была моложе и стройнее и мы играли с ней в догонялки в молодом саду, едва поселившись в Широкой Долине. И я помнил ее последнюю беременность, когда она ждала Ярил, и как она с трудом передвигалась по нашему дому на болезненно распухших ногах.

— Но это совсем не то же самое, — возразил я. — Эти изменения, тогда и сейчас, они естественны. А то, что случилось со мной, — противоестественно. Мне кажется, будто я застрял в дурацком карнавальном костюме для праздника Темного Вечера и не могу его снять. Вас всех настолько занимает мое тело, что все вы — отец, Ярил и даже ты — не в состоянии разглядеть, что внутри я остался тем же Неваром! Изменилось только мое тело. Но вы со мной обращаетесь так, словно я и есть эти стены из жира, а не человек, запертый в них.

— Похоже, ты очень зол на нас, Невар, — немного помолчав, заметила мать.

— Конечно же! А кто не был бы зол в подобных обстоятельствах?

Она снова немного помолчала, а потом благоразумным тоном сказала:

— Возможно, тебе следует направить этот гнев против твоего настоящего врага и сильнее укрепить свою волю, чтобы вернуть себе прежний вид.

— Мою волю? — Я снова начал закипать. — Мама, это не имеет никакого отношения к силе воли. Я не забыл о дисциплине. Я работаю с рассвета до заката, а ем меньше, чем в детстве, но продолжаю становиться все толще. Разве отец не рассказал тебе о письме доктора Амикаса? Доктор считает, что моя неестественная полнота вызвана чумой. А если это так, что я могу поделать? Если бы я переболел оспой, никто не упрекнул бы меня за шрамы на лице. Если бы из-за чумы спеков я стал тощим и едва держался на ногах, все вокруг сочувствовали бы мне. Со мной случилось ровно то же самое, но меня почему-то все презирают.

Мне было невыносимо больно, что даже мать не понимает меня. Я надеялся, что отец объяснит моим родным и семье Карсины, что причиной моего состояния стала болезнь, но он никому ничего не сказал. Неудивительно, что Ярил не испытывает ко мне никакого сочувствия. Если же меня оставит мать, мой самый надежный и старый союзник, я останусь лицом к лицу со своей судьбой в полном одиночестве.

Она прибегла к последнему средству — заговорила со мной так, как будто мне семь лет и она поймала меня на очевидной лжи:

— Невар, я видела, как ты ел на свадьбе Росса. Как же ты можешь говорить, что теперь ты ешь меньше, чем в детстве? Ты съел столько, сколько хватило бы взрослому мужчине на неделю.

— Но… — Мне показалось, будто из меня вышибли дыхание.

Мать спокойно и так мягко смотрела прямо мне в глаза.

— Я не знаю, что произошло с тобой в Академии, сынок. Но ты не можешь спрятаться от этого за стеной жира. Мне ничего не известно про письмо от доктора твоему отцу. Но я знаю одно — я видела, как ты ешь, и это может изменить подобным образом любого.

— Неужели ты думаешь, что я ем так каждый раз?

Она продолжала сохранять спокойствие.

— Не кричи на меня, Невар. Я все еще твоя мать. А почему еще ты стал бы прятаться от семьи во время каждой трапезы, если не из-за стыда за свое обжорство? И это хорошо. Стыд — это добрый признак. Но вместо того чтобы скрывать свою слабость, ты должен сражаться с ней, милый.

Я резко вскочил на ноги — и впервые увидел тревогу на лице матери, когда она взглянула на меня снизу вверх. Она знала, что я могу раздавить ее.

Я заговорил медленно, обдумывая каждое свое слово:

— Я не обжора, мама, и не сделал ничего, чтобы заслужить такую судьбу. Это медицинское расстройство, и ты не права, думая обо мне так плохо. Ты меня оскорбляешь.

Со всем возможным достоинством я отвернулся и пошел прочь.

— Невар!

Прошло много лет с тех пор, как она произносила мое имя таким тоном. Он подействовал на мой гнев, словно холодное железо на магию равнин. Несмотря на свою решимость, я повернулся к ней и увидел, что ее глаза блестят от слез и гнева.

— Только что ты сказал — здесь нет ничего, способного тебя спасти. Ты ошибаешься. Ты мой сын, и я тебя спасу. Что бы ни стало причиной перемены в тебе, я буду сражаться с твоим врагом. Я не отступлю, не стану бежать от трудностей и никогда от тебя не откажусь. Я твоя мать и, пока мы оба живы, останусь ею. Верь в меня, сын, потому что я верю в тебя. И я не позволю тебе разрушить свою жизнь. И сколько бы раз ты от меня ни отвернулся, я всегда буду рядом. Я тебя не подведу, верь мне, сын.

Я посмотрел на нее. Она сидела прямая, словно меч, и, несмотря на слезы, катившиеся по ее щекам, от нее исходило ощущение силы. Мне хотелось верить, что она сможет меня спасти. Сколько раз, когда я был маленьким, она становилась между мной и гневом отца. Сколько раз утешала и направляла в жизни. Но я мог ответить ей только одно…

— Я попытаюсь, мама.

Я развернулся и ушел, оставив ее наедине с благовониями, ароматным дымом и добрым богом.

Выходя из комнаты, я знал, что я по-прежнему один. Невзирая на добрые намерения матери, мне придется в одиночестве вести сражение за прежнюю жизнь. Она моя мать и очень сильна, но магия заразила мою кровь, словно болезнь. И что бы она ни делала, ей меня не излечить. Магия захватила меня, и я должен сражаться с ней сам. Я отправился в свою комнату.

Однако и там я не нашел утешения. Отброшенные письма по-прежнему лежали на столе. Мне отчаянно хотелось сесть и погрузиться в них, но у меня было неподходящее настроение, чтобы на них отвечать. Кровать жалобно застонала, когда я лег на нее, и я посмотрел на голые стены, простую мебель и одинокое окно. Моя комната всегда была суровой, лишенной уюта, комната, которая должна подготовить мальчика к жизни солдата. Сейчас же она превратилась в голую тюремную камеру, где мне суждено жить до конца дней. Каждую ночь я буду ложиться в одиночестве в постель, каждое утро вставать, чтобы выполнять приказы отца, а когда он умрет — Росса. Что еще может меня ждать? Неожиданно я задумался о побеге. Я представил, как мчусь галопом верхом на Гордеце, направляясь на восток, туда, где заканчивается Королевский тракт и начинаются горы. Эта мысль меня захватила настолько, что я едва не собрался встать с кровати и отправиться в путь этой же ночью. Сердце бешено заколотилось от этого безумного плана, но уже в следующее мгновение я пришел в себя и удивился собственному глупому порыву. Нет, я еще не готов отказаться от своей мечты. Пока вера моей матери поддерживает меня, я останусь здесь. Я буду сопротивляться магии и попытаюсь вернуть себе прежнюю жизнь. С этой мыслью я закрыл глаза и, сам того не желая, провалился в глубокий сон.

Мне ничего не снилось. Ощущения, наполнявшие меня, так же отличались от снов, как бодрствование от дремоты. Внутри меня бродила магия, как дрожжи бродят в тесте для хлеба. Я чувствовал, как она разрастается и ускоряет свой бег, распухает в моих жилах. Она набиралась сил в моем теле, пронизывала плоть, прибегая к помощи накопленных ею запасов. С растущим страхом я признался самому себе, что уже испытывал нечто подобное. Магия и раньше шевелилась во мне, и не просто шевелилась — она действовала. Что она сделала без моего понимания и согласия? Я вспомнил молодого человека с корабля и как он упал на лестнице после нашей перебранки. Это один случай, но наверняка были и другие.

Скопившаяся во мне магия что-то делала.

В языках, которые я знал, не было слов, чтобы это выразить. Могла ли моя плоть выкрикнуть слово беззвучно, не произнося его вслух? Могла ли магия, живущая где-то вне плотского мира, отдавать через меня приказы, чтобы где-то происходило нечто, чего она желала? Именно так это ощущалось. Я смутно чувствовал начало чего-то. Первое событие, которое вызовет цепь последующих, уже произошло. Закончив, магия успокоилась и затаилась во мне, а я вдруг ощутил страшную усталость и провалился в сон.

Когда я проснулся, солнце уже зашло. Получалось, что я проспал почти весь день. Я встал, тихонько спустился по лестнице и остановился внизу, прислушиваясь. Из кабинета отца до меня доносился его резкий голос. Росс уехал; я задумался, кого же он отчитывает. Вскоре я услышал тихий ответ матери. Ясно. Я быстро прошел мимо двери в кабинет, мимо музыкальной комнаты, где Элиси играла на арфе грустную мелодию. Молодой человек на свадьбе Росса не сделал ей предложения. Виновен ли в этом я? Наш дом стал средоточием печали, и все из-за меня. Я открыл входную дверь и шагнул в ночь.

Я прошел по знакомому темному саду и сел на скамейку, пытаясь осознать, что у меня больше нет будущего. Мне некуда пойти и нечем заняться. Паром ночью не ходит, и я не могу перебраться через реку в Приют Бурвиля. Я уже давным-давно прочел большую часть книг в нашей библиотеке, никаких идей в голову не приходило, друзей у меня не было. И так будет до конца моей жизни. Я буду заниматься тяжелым физическим трудом на наших землях, а потом бесцельно бродить по ночам. Я стану тенью в родном доме, бесполезным лишним сыном, и ничем более.

Я тряхнул головой, чтобы избавиться от печальных глупостей. Затем подтянул брюки и, выйдя из сада, направился к дому, где жили слуги-мужчины. Отец возвел его отдельно от особняка, и мать не уставала жаловаться, что он больше похож на военный барак, чем на жилище для слуг. Она была права, но я не сомневался, что отец добился этого сознательно. Одна дверь вела в длинную, открытую спальню для сезонных рабочих. В другом конце строения имелись комнатки для слуг. Я подошел к двери сержанта Дюрила. Как ни странно, за все годы, что он учил меня, я стучался сюда всего несколько раз.

На мгновение я замер в нерешительности, вдруг сообразив, что, несмотря на годы, проведенные вместе, я многого о нем не знаю. Например, спит ли он сейчас или, может, отправился в Приют Бурвиля. В конце концов я отругал себя за глупую трусость и решительно постучал.

Внутри царила тишина. Затем я услышал скрип стула и шаги. Дверь открылась, наружу пролился свет лампы. При виде меня брови Дюрила поползли вверх.

— Невар? Что тебя сюда привело?

Он был в нижней рубахе и брюках, босиком. Я застал его, когда он уже собирался ложиться спать. Неожиданно я понял, что стал выше сержанта Дюрила. Я привык видеть его в сапогах или верхом на лошади. Сейчас, когда он был без шляпы, я с удивлением обнаружил заметную лысину на его голове. Я пытался не глазеть на нее, а он старательно отводил взгляд от моего живота. Я пытался придумать, что же ему сказать — кроме того, что мне ужасно одиноко и я уже никогда не смогу вернуться в Академию.

— Твоя подпруга в последнее время не начала ослабевать? — спросил я.

Он, прищурившись, смотрел на меня пару мгновений, а затем у него вдруг изумленно приоткрылся рот, словно он что-то осознал.

— Заходи, Невар, — пригласил он меня и отступил от двери.

Комната сержанта многое могла бы о нем рассказать. В одном углу стояла пузатая печка, но в это время года огня он разводить не стал. Разобранное ружье занимало почти все место на столе. Я разглядел несколько полок, но вместо книг на них лежали самые разные предметы. Интересные камни валялись вперемешку с дешевыми снадобьями от болей в спине и ногах, приносящая удачу резная фигурка лягушки соперничала с большой морской раковиной и чучелом совы, а свернутая рубашка дожидалась починки рядом с катушкой ниток. Сквозь открытую дверь я разглядел в соседней комнате аккуратно застеленную кровать. Пустая комната, где проходит пустая жизнь, подумал я про себя и тут же поморщился. Эта комната носила куда более заметный отпечаток личности хозяина, чем моя. Я представил себя сержантом Дюрилом, немолодым человеком, без жены и детей, обучающим чужого сына, одиноким.

Комнатка была такой крошечной, что, когда я вошел, в ней не осталось свободного места, и я почувствовал себя особенно неловко из-за своего огромного тела.

— Садись, — предложил мне Дюрил, придвигая один из стульев.

Я осторожно опустился на него, проверяя, выдержит ли он мой вес. Дюрил взял себе другой стул и тоже сел. И без всякого смущения заговорил:

— За последний месяц мне пришлось подтягивать подпругу три раза. А вчера, когда я помогал рабочим поднять особенно тяжелый камень, я обвязал его веревкой и сделал знак «Держись крепко», но узел распустился. Знаешь, я не могу припомнить, чтобы такое со мной случалось прежде. Я старею и потому решил, что забыл сделать знак или что-нибудь перепутал. Не слишком серьезная неприятность, чтобы об этом беспокоиться, сказал я себе. Но ты думаешь иначе. Почему? Твоя подпруга тоже в последнее время плохо держится?

Я кивнул.

— С тех пор, как Танцующее Веретено больше не танцует. Мне кажется, магия равнин теряет силу, сержант. А еще я думаю… — я прервался и похлопал по своему животу, — что это каким-то образом связано.

Он нахмурил брови:

— Ты стал толстым из-за магии. — Он произнес эти слова так, словно хотел убедиться, что правильно меня понял.

Должен признаться, прозвучало это довольно глупо. Как жалкое оправдание ребенка, вопль «Смотри, что ты наделал!», когда рассыпается башня из кубиков. Я смотрел на край его стола и отчаянно жалел, что пришел к нему и задал этот дурацкий вопрос.

— Ладно, не важно, — торопливо проговорил я и встал, собираясь уйти.

— Сядь. — Он произнес это не как приказ, но куда настоятельнее, чем просто приглашение. — Любое объяснение будет лучше, чем ничего, — глядя мне в глаза, проговорил он. — Чем то, что я только что услышал. И я хочу знать, что ты имел в виду, сказав про остановившееся Веретено.

Я медленно опустился обратно на стул. Эту историю можно было начинать с любого места.

— Ты видел когда-нибудь Танцующее Веретено?

Он пожал плечами и сел за стол напротив меня.

— Два раза. Впечатляет, правда?

— Когда ты на него смотрел, ты думал, что оно вращается?

— О да. Точнее, нет, в смысле, я не поверил, что оно движется, когда увидел его, но издалека выглядело так, как будто оно действительно вращается.

— Я подошел к нему совсем близко, но мне все равно казалось, что оно вращается. А потом один придурок с ножом в руке и стремлением вырезать на чем-нибудь свои инициалы его остановил.

Я ожидал, что он недоверчиво фыркнет или рассмеется, но сержант лишь кивнул:

— Железо. Холодное железо могло его остановить. Но какое это имеет отношение к моей подпруге?

— Я не знаю наверняка. Мне показалось, что… ну, я предположил, что, если железо остановило Веретено, магия равнин могла исчезнуть совсем.

Дюрил с некоторой тревогой вздохнул и облизнул губы.

— Невар, что тебе известно? — осторожно спросил он.

— Все началось с Девара, — ответил я, немного помолчав.

Дюрил кивнул, словно самому себе:

— Меня это не удивляет. Продолжай.

И впервые я с начала и до конца рассказал о том, как меня захватила магия равнин, как она на меня влияла в Академии, про чуму, про то, как я решил, что смог освободиться, как Веретено подняло меня, открыв мне свою мощь, а потом злая выходка мальчишки и мое другое «я», которое я не в силах сдержать, остановили танец Веретена.

Дюрил оказался хорошим слушателем. Он не задавал вопросов, но вздыхал в нужных местах и выглядел вполне впечатленным, когда я рассказал ему про видения Эпини. А самое главное, пока я говорил, мне ни разу не показалось, что он считает мои слова ложью.

Он прервал меня только один раз, когда я говорил про танец Пыли на карнавале Темного Вечера.

— Твоя рука поднялась и подала сигнал? Ты приказал им начать?

Я опустил голову от стыда, но лгать не стал.

— Да. Точнее, та часть меня, что стала спеком. Это трудно объяснить.

— О, Невар. Ужасно, когда тебя вот так используют против собственного народа. Это очень плохо, мальчик мой, куда хуже, чем я опасался. Если ты еще способен это сделать, надо положить этому конец. Иначе ты можешь оказаться гибелью для всех нас.

Услышав от него об истинном значении того, что я сделал, я замер на месте. Я сидел, глядя сквозь него в жуткое будущее, в котором всем станет известно, что я предал Гернию. Вольно или невольно — не имеет значения, когда речь идет о таком страшном предательстве.

Дюрил наклонился вперед и слегка подтолкнул меня пальцем:

— Договаривай, Невар, а потом подумаем, что тут можно сделать.

Когда я закончил, он с мудрым видом кивнул и откинулся на спинку стула:

— По правде говоря, до меня доходили слухи о колдунах спеков, огромных и толстых. Их называют великими мужами. И наверное, великими женщинами, хотя мне не доводилось слышать про женщин. Мне рассказывал о них один парень, который почти весь срок своей службы провел в Геттисе. Он даже утверждал, что видел одного такого, и тот, по его словам, был размером с лошадь и страшно этим гордился. Солдат говорил, что великий муж считается полным магии и поэтому он такой большой.

Я задумался над его словами:

— Толстяк в балагане уродов сказал мне, что стал таким толстым из-за чумы спеков. А доктор в Академии, доктор Амикас, написал, что такая прибавка в весе является редким последствием болезни, но такие случаи известны. Тогда как все это связано с магией?

Сержант Дюрил пожал плечами:

— А что вообще такое магия? Ты понимаешь? Я — нет. Я видел несколько вещей, которые не могу объяснить разумно или доказать. Возможно, именно поэтому я называю их магией. Возьми заклинание «Держись крепко». Я не знаю, как оно действует и почему, мне известно только, что оно много лет меня не подводило. А в последнее время что-то пошло не так. Так что, возможно, эта магия разрушена. Возможно. Или я стал не таким сильным, как прежде, и плохо затягиваю подпругу, или ремни износились. Происходящему можно найти тысячу объяснений, Невар. А можно просто сказать: «Это была магия, и она больше не действует». Или, например, пойти к человеку, который верит в магию и считает, что понимает, как она работает, и спросить у него.

Мне его предложение показалось интересным.

— К кому пойти? — спросил я.

Дюрил сложил на столе руки.

— Все началось с Девара, так?

— Ну да. — Я откинулся на спинку стула, он протестующе заскрипел, и я поспешно выпрямился. — Пытаться его искать бесполезно. Отец потратил на это несколько месяцев, после того как он вернул меня домой еле живым. Либо никто из его соплеменников не знает, где он, либо они не говорят. Отец предлагал награду и угрожал. Никто ему ничего не сказал.

— Возможно, я знаю другой способ задавать вопросы, — проговорил Дюрил. — Иногда даже за деньги всего не купишь. И тогда приходится платить совсем другую цену…

— Чем, например? — спросил я.

Он лишь покачал головой и хитро ухмыльнулся, радуясь, что знает больше меня. Оглядываясь назад, я предположил, что старому солдату нравилось быть моим учителем. Надзирать за работниками, расчищающими от камней поле, — совсем не подходящее занятие для бывалого военного вроде него.

— Позволь мне кое-что попробовать, Невар. Я дам тебе знать, если у меня получится.

Я кивнул, прогоняя надежду прочь.

— Спасибо, что выслушал меня, сержант. Не думаю, что кто-нибудь еще поверил бы мне.

— Ну, иногда это лестно, когда кто-то хочет тебе что-то рассказать. И кстати, Невар, я не говорил, что поверил тебе. Ты должен понимать, все это звучит довольно нелепо.

— Но…

— Однако я не сказал, что я тебе не верю. — Он покачал головой, улыбаясь моему смущению. — Невар, я хочу тебе кое-что сказать. На мир можно смотреть с разных точек зрения. Именно это я имел в виду, когда говорил про магию. Для нас это магия, а для кого-то другого, возможно, так же естественно, как дождь, льющийся с неба. Но зато что-нибудь из того, что делаем мы, представляется магией им, потому что они не могут найти этому объяснения в своем мире. Ты понимаешь, о чем я?

— Не совсем, но я попробую. — Я предпринял попытку улыбнуться. — Я готов пробовать что угодно. Я уже собирался взять Гордеца и сбежать на восток, в горы.

Сержант фыркнул:

— «Сбежать в горы»! А дальше что? Не будь дураком, Невар. Ты должен остаться здесь и продолжать сражаться. И позволь мне кое-что попробовать. А пока делай то, что говорит тебе отец. Выходи из дома, двигайся. Покажи ему, что ты прежний Невар, если сможешь. Не серди его еще больше. Он по-своему справедлив. Выполняй его волю, а если ничего не получится, возможно, он признает, что в этом нет твоей вины.

— Наверное, ты прав.

— Ты знаешь, что я прав.

Я посмотрел на него и медленно кивнул. В его глазах снова вспыхнула искорка. В них зажглась цель. Возможно, придя к нему, я сделал для него не меньше, чем он для меня, выслушав мою историю.

Я поблагодарил его, и мы расстались.

Я сразу узнал, когда мой отец решил известить всех о моем провале. Когда на следующее утро я спустился по лестнице и зашел на кухню, чтобы быстро перекусить, слуги уже знали о моем позоре. Прежде они относились ко мне с почтением. Я был сыном хозяина дома, и, даже если предпочитал есть на кухне, а не с семьей, их это не касалось. Теперь же я явно занял более низкое положение, словно им официально позволили меня презирать. Я чувствовал себя бродячей собакой, пробравшейся в дом, чтобы стащить кусок мяса. Никто не предлагал подать мне еду или накрыть на стол, и мне пришлось самому брать то, что уже было готово, и постоянно уступать дорогу слугам, для которых я вдруг превратился в невидимку.

Из их разговоров я понял, что вечером должны вернуться мой брат и его молодая жена. В их честь состоится праздничный обед, а завтра, скорее всего, придут гости. Однако никому не пришло в голову сообщить мне эти новости. То, что меня исключили из жизни семьи, особенно меня уязвило.

Я поспешил покинуть дом, взял из сарая удочку и отправился на реку, прихватив с собой приманку на речного карпа. Некоторые из них дорастали до размеров свиньи. Всякий раз, когда мне удавалось поймать такого, я с трудом вытаскивал его на берег, а затем отпускал обратно в воду. Сегодня меня не интересовала добыча, мне хотелось бросать вызов и побеждать. Однако через некоторое время мне надоело и это, солнце нещадно палило, и я понял, что проголодался. Я отправился обратно в отцовский дом.

Я попытался войти как можно незаметнее, но уверен, что отец специально меня поджидал. Как только я переступил порог дома, он появился в дверях кабинета.

— Невар, я хочу с тобой поговорить, — сурово сообщил он.

Он явно рассчитывал, что я пойду за ним в кабинет, но во мне проснулось упрямство спека, и я остался стоять, где стоял.

— Да, отец. Что ты хотел?

Он поджал губы, и в его глазах вспыхнул гнев.

— Хорошо, Невар. Я могу сказать то, что собирался, и здесь. Твоя мать поделилась со мной твоей дикой сказкой. — Он покачал головой. — Неужели ты не смог придумать ничего лучше? Высмеивать нашего бога лишь потому, что ты разрушил свое будущее? Теперь, когда впереди тебя ничто не ждет и ты не можешь вернуться в Академию, ты, видимо, думаешь, что мы должны содержать тебя до конца твоих дней. Я тебя предупреждаю: я не стану терпеть под крышей своего дома и кормить ленивую пиявку. По мнению доктора, ты не способен служить королю как военный в твоем нынешнем состоянии. Однако я намерен изменить это состояние и одновременно выжать из тебя пользу для семьи. А затем я отправлю тебя в армию простым пехотинцем. Ты никогда не станешь офицером, но я не поддержу тебя в этом противостоянии воле доброго бога.

Я поднял руку ладонью к нему, потом прямо посмотрел ему в глаза:

— Просто скажи, что ты хочешь, чтобы я делал. Избавь меня от повторения твоих лекций.

Он справился с изумлением довольно быстро, а затем протянул мне список заданий. Это была тяжелая физическая работа, по большей части связанная с грязью, экскрементами или кровью. Мы жили как на ферме, и дел подобного рода хватало, но до сих пор он всегда поручал их наемным работникам. Теперь же он поручил их мне, но вовсе не из-за того, что думал, будто я хорошо с ними справлюсь, просто он считал их отвратительными и потому не сомневался, что я тоже так думаю. Именно тогда я потерял остатки уважения к нему. Он потратил столько сил и времени на мое обучение, но готов был потратить их впустую, просто желая меня уязвить. Впрочем, я не стал делиться с ним этими мыслями, серьезно кивнул и пообещал тут же приступить к работе.

Сегодняшнее задание включало лопату, кучу навоза и телегу. На самом деле меня это вполне устраивало, и, следуя совету сержанта Дюрила, я именно так и провел весь день. Когда я решил, что уже неплохо потрудился, я закончил работу и отправился на речную отмель. Вдоль берега росли густые кусты, сквозь которые проложили тропу олени. Медленная вода на отмели прогрелась на солнце, я разделся, вошел в нее и смыл с себя грязь и пот. Мальчишкой я часто здесь плавал, но сейчас чувствовал себя неловко, стоя обнаженным под лучами солнца, хотя и в уединении. Я стыдился своего тела и боялся, что кто-нибудь меня увидит. Мой лишний вес означал не только трудности с дурно сидящей одеждой, у меня болели ноги, таскающие эту громадную тяжесть, я сильнее потел, и после целого дня тяжелого труда от меня отвратительно воняло. Одежда постоянно натирала кожу. Тем не менее, умывшись, я с огромным удовольствием вытянулся на мелководье, наслаждаясь теплыми лучами солнца, согревавшими спину, и прохладной водой, обтекавшей тело. Когда я наконец выбрался на берег, я сел на большой камень и, прежде чем одеться, позволил солнцу высушить мне кожу. Мне удалось восстановить в своей душе некое подобие покоя.

Вечером я поел на кухне, к огромному неудовольствию прислуги. У них выдался тяжелый день, им пришлось готовить изысканный обед для моей семьи, в которой появилась еще одна дочь. Мне было интересно, как бы повел себя отец, если бы я вошел в столовую в своей грубой, тесной одежде и сел за стол. Скорее всего, для меня там места не оставили. Сидя в углу кухни, я быстро съел скромный ужин и ушел.

Таким и стал распорядок моей жизни. Я вставал, выбирал дело из списка, составленного отцом, и трудился до вечера. Он рассчитывал меня унизить, но я, как ни странно, получал от работы удовлетворение. Я понимал, что, тяжело трудясь, я либо докажу отцу, что мое состояние — результат магического воздействия чумы, либо вернусь в прежнюю форму и, возможно, смогу продолжить занятия в Академии. Я не жалел себя, изо всех сил нагружая тело и делая даже больше, чем требовал отец. Когда я чувствовал себя униженным или впадал в уныние, я решительно прогонял предательские мысли, убеждая себя в том, что другого пути нет. Я мало ел и упорно трудился, и тело ответило на мои усилия, но совсем не так, как я надеялся. Под слоем жира мои руки и ноги обросли новыми мышцами, я стал выносливее. Я мог поднимать такие тяжести, как никогда прежде.

Это оказалось нелегко. Мне, привыкшему быть стройным и подвижным, было трудно управлять своим громадным телом. Мне приходилось рассчитывать каждое движение так же, как все свои дела. Как ни странно, это тоже доставляло удовлетворение. Я использовал знания, приобретенные на занятиях инженерным делом. Когда отец послал меня возвести каменную стену вокруг загона для свиней, я представил себе, что строю военное укрепление. Сначала я выложил ровное широкое основание, затем шли сужающиеся кверху ряды. Я бы испытал от своих достижений бо́льшую радость, если бы их одобрил хоть кто-нибудь, кроме меня и вороны, наблюдавшей за мной целый день. Отец редко удосуживался посмотреть на то, что мне удалось сделать, он вычеркнул меня из своей жизни как неудачное вложение вроде персиковых деревьев, листья которых пожухли и пострадали от насекомых. Росс тоже не пытался со мной увидеться, и я отвечал ему тем же. Для своей семьи я стал невидимкой. Если я встречал мать, я с ней здоровался, но с сестрами заговорить не пробовал, и они тоже упорно хранили молчание. Я убедил себя, что меня это не волнует.

Простая жизнь, состоящая из подъемов, работы и возвращения в постель, заключала в себе своего рода покой. Ежедневный физический труд оказался не таким тяжелым, как мои занятия в Академии. Иногда я спрашивал себя, как живут другие люди. Неужели они тоже встают, работают, едят, ложатся спать и практически ни о чем не думают? Должен признаться, что такая простая жизнь меня даже привлекала.

Когда прошла неделя, а я так и не услышал никаких новостей от сержанта Дюрила, однажды ближе к вечеру я зашел к нему. Он открыл дверь на мой стук и первым делом выпалил:

— Ты не сказал, что тебя вышвырнули из Академии из-за того, что ты жирный!

Я не мог понять, что его разозлило — несправедливость по отношению ко мне или что я об этом умолчал.

— Потому что это неправда, — спокойно ответил я.

Он молча смотрел на меня.

— Меня отчислили из Академии по настоянию доктора Амикаса. Никто меня не вышвыривал. Он пришел к выводу, что в своем нынешнем состоянии я не смогу служить в королевской кавалле. Если мне удастся вернуться в прежнюю форму, я смогу продолжить занятия.

Я не был в этом уверен, но мне оставалось лишь цепляться за надежду, чтобы не утонуть в отчаянии.

Дюрил отошел от двери и поманил меня внутрь. День стоял жаркий, и в комнате было душно, несмотря на открытую дверь. Я занял место за его столом.

Сержант медленно сел напротив меня.

— Я был горд тем, что ты учишься в Академии, — проговорил он. — Для меня было очень важно, что ты стал одним из них, что ты там, что ты знаешь не меньше, чем любой из этих расфуфыренных городских мальчишек, и я приложил к этому руку.

Его слова меня удивили. Мне даже в голову не приходило, что мой успех может означать личную победу для сержанта Дюрила.

— Мне очень жаль, — тихо проговорил я. — Я справлялся, пока со мной не случилось это. Когда я вернусь в прежнее состояние и продолжу учиться, обещаю тебе, ты сможешь мной гордиться.

Словно его первое признание приоткрыло прежде запертую дверь, он вдруг добавил:

— Ты не писал мне. А я вроде как надеялся получить от тебя весточку.

Эти слова удивили меня еще сильнее.

— Мне казалось, ты не умеешь читать! — сказал я и поморщился — так резко прозвучали мои слова.

— Я мог попросить кого-нибудь прочитать мне, — раздраженно ответил он и, помолчав, добавил: — Я отправил тебе письмо. Когда узнал, что ты заболел и едва не умер.

— Я знаю. Оно пришло перед самым моим отъездом домой. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — сдержанно ответил он и, отвернувшись, проговорил: — Я необразованный человек, Невар. Как тебе известно, я даже не настоящий сын-солдат, рожденный для службы в армии. Я всему учился сам, и это было совсем не просто, но я постарался передать тебе свои знания. Я хотел, чтобы ты стал офицером, который, ну… понимает, что на самом деле значит быть солдатом. Не из тех, кто сидит в своей палатке и приказывает другим пойти и сделать то, что он не может или не хочет делать сам. Кем-то, кто знает, как прожить несколько дней без воды для себя и своей лошади, кто сам почувствовал, что такое солдатские пот и соль. Ты мог бы стать хорошим офицером.

Вот еще один человек, чьих ожиданий я не оправдал. У меня сжалось сердце, но я постарался не показать, как мне больно.

— Ты не зря тратил время, сержант. Я не собираюсь отказываться от военной карьеры. Даже если мне придется пойти в армию простым солдатом, я сделаю все, чтобы подняться до офицера. Я так решил.

Договорив, я вдруг с удивлением понял, насколько я серьезен.

Он искоса посмотрел на меня:

— Ну, думаю, большего я просить не могу, Невар. — Неожиданно он улыбнулся, довольный собой. — И думаю, ты не можешь просить от меня большего, чем я уже для тебя сделал. Как насчет прогулки верхом?

— Не против. а куда мы поедем? — спросил я.

Его улыбка стала еще шире.

— Увидишь.

Он прошел в другую комнату и вскоре вернулся с набитыми седельными сумками, перекинутыми через плечо. Я хотел спросить, что в них, но знал, что он наслаждается постепенными объяснениями, и промолчал.

Я уже довольно давно не садился на Гордеца. Он всегда отличался резвым нравом и с удовольствием дал себя оседлать. Дюрил взял себе серого мерина. Затянув подпруги, мы переглянулись и одновременно сделали знак «Держись крепко». Я боялся, что скоро это станет пустым ритуалом, наделенным не большей силой, чем желуди, которые некоторые солдаты носят с собой, в надежде, что те помогут им в конце дня найти тень для отдыха. Мы сели в седла, Дюрил направился вперед, я последовал за ним.

Мы выбрались на дорогу, идущую вдоль реки, и некоторое время ехали на восток, пока Дюрил не свернул на пыльную разъезженную тропу. Мы поднялись на невысокий холм, и я увидел вдалеке деревушку беджави. Скальный выступ давал ей хоть какое-то укрытие от степного ветра. Рядом с камнем росли кусты и даже несколько деревьев. Отец сам выбрал это место для деревни, его люди построили дюжину домов, стоящих двумя ровными рядами. Примерно в два раза больше обычных для беджави шатров окружало здания.

— Мы туда едем? В деревню беджави?

Дюрил, не сводя с меня глаз, молча кивнул.

— Зачем?

— Поговорить с кидона.

— В деревне беджави? Что им там делать? Кидона и беджави — исконные враги. Кроме того, кидона не живут в деревнях. Беджави поселились здесь лишь потому, что отец построил ее для них, а им было некуда идти.

— И это был потрясающий успех, верно? — не без иронии проговорил Дюрил.

Я знал, что он имел в виду, и все равно был слегка потрясен тем, что он позволил себе сказать об отце что-то неодобрительное, пусть и в очень мягкой форме.

До того как Герния начала расширять свои владения, жители равнин были кочевниками. Разные племена следовали разным обычаям. Одни выращивали коз и овец. Другие следовали за стадами оленей по равнинам и плоскогорьям, добавляя к их мясу плоды садов, которые они сажали в одно время года, а в другое собирали урожай. Некоторые строили временные землянки вдоль реки, не беспокоясь из-за того, что им не суждено простоять долго. У них почти не было городов или того, что в нашем понятии являлось бы городами. Они воздвигли несколько монументов вроде Танцующего Веретена. У них имелись постоянные места встреч, где они собирались каждый год, чтобы обменяться товарами, обсудить браки или перемирия, но по большей части они кочевали. С точки зрения гернийцев, это означало, что равнины остаются пустым пространством, никому не принадлежащим и почти не используемым племенами, кочевавшими по проложенным поколения назад маршрутам. Отличные земли, ждущие, когда придут люди, поселятся на них и возьмут у них все, что они способны дать. Подозреваю, что жители равнин относились к этому иначе.

Наши «прирученные» беджави, как называл их отец, стали экспериментом, который сокрушительно провалился. У отца были самые лучшие намерения. Когда он решил их спасти, в племени оставались в основном женщины, дети и старики. Прежде они разводили скот; чтобы их покорить, следовало лишь уничтожить их стада и поколение взрослых мужчин. Лишившись привычного образа жизни, беджави превратились в воров и попрошаек. Отец дал им кров. Далеко не все захотели отказаться от древних обычаев в обмен на то, что он им предложил. Отец же подкупил их обещанием, что он не позволит им голодать. Он приказал построить для них деревню, два ряда простых, надежных домов. Дал две упряжки быков, плуг и зерно для посева.

За две недели они съели быков и бо́льшую часть зерна. Тогда он дал им коз, и на этот раз дела пошли лучше. Видимо, козы напомнили им косматых антилоп, которых они когда-то разводили. Сейчас они вымерли, став жертвой нашей войны с беджави. Мальчишки каждый день отводили коз на пастбище, а вечером возвращались с ними в деревню. Животные давали мясо, шкуры и молоко. Когда я в последний раз обсуждал беджави с отцом, он признался мне, что продолжает помогать им продуктами, но кое-кто из женщин учится делать сыр, и он рассчитывает, что они смогут им торговать. Но в других областях его успехи были еще сомнительнее. Люди, не привыкшие жить в постоянных селениях, перебирались в другое место, когда земля переставала плодоносить.

«Деревня» воняла, отвратительный запах висел в неподвижном летнем воздухе. Аккуратные маленькие домики, с такой гордостью построенные отцом, превратились в жалкие развалюхи. Беджави не имели представления, как поддерживать их в порядке. Попользовавшись ими вволю несколько лет, они вернулись в свои шатры и основали новое поселение вокруг старого. Отбросы и самый разный мусор, который кочевники оставляли стихиям и падальщикам, валялись между разрушающимися, покрытыми плесенью домами или были сброшены в громадные зловонные ямы. На грязных улицах играли дети со спутанными волосами, чумазыми руками и лицами в струпьях. В деревне осталось совсем мало молодежи. Почти все девочки уходили в Излучину Франнера, где начинали торговать собой сразу же, как только могли выдать себя за женщин. Они возвращались в деревню с детьми-полукровками, когда их красота увядала, уничтоженная тяготами жизни шлюхи в приграничье. Деревня, построенная моим отцом, так и не превратилась в настоящую. Здесь не было ни лавки, ни школы, ничего, что давало бы людям что-нибудь, кроме еды и крова. Место, где люди ждали, не зная, чего именно они ждут.

Однако беджави не были ни глупыми, ни даже неряшливыми, пока следовали собственным обычаям. Судьба нанесла им тяжелый удар, и они все еще не сумели от него оправиться. Я не знал, произойдет ли это когда-нибудь или же они исчезнут с лица земли, оставив после себя только легенды. Когда-то они были гордым народом, который славился своей красотой и рукоделием.

Я читал рассказы о них, написанные Дарсио, купцом, торговавшим с жителями равнин до начала гернийской экспансии. Его истории заставляли меня жалеть, что я не жил в те времена. Мужчины-беджави в развевающихся белых одеждах, верхом на быстрых лошадях ведущие за собой свой народ, и следовавшие за ними женщины, дети и старики, которые заботились о стадах или ехали в санях, запряженных могучими тяжеловозами, были героями эпических поэм. Женщины делали бусы из окаменевшего дерева, и Дарсио их покупал. А еще изящные украшения из птичьих костей и перьев, приносящие владельцу удачу. Каждая женщина брачного возраста носила настоящий плащ из бус, украшений и колокольчиков. Некоторые из таких одеяний передавали из поколения в поколение. Дети, писал Дарсио, были исключительно красивы, смелы и открыты, часто смеялись — настоящее сокровище своего народа. Беджави разводили необычных приземистых антилоп, высоко ценившихся за густую шерсть, которую они отращивали зимой и теряли весной. Из этой легкой, теплой шерсти во времена, описываемые Дарсио, ткалось полотно. Когда я впервые отправился в деревню беджави с отцом, я ожидал увидеть этот романтический образ. Уезжал я оттуда разочарованный и со странным чувством стыда. Мне совсем не хотелось снова там появляться, но утверждение сержанта, что мы встретим там кидона, разожгло мое любопытство. Я знал, что вражда между беджави и кидона длится уже многие поколения.

На каждое существо охотится свой хищник. Для беджави им стали кидона. Они не выращивали урожай, не разводили скот и не охотились. Они совершали набеги. Они всегда были грабителями, нападающими на торговые караваны или летние деревни, или ворами, подкрадывающимися к стадам или палаткам и забирающими все, что хотели. По их обычаям они имели на это право. Они постоянно кочевали на своих пузатых талди с полосатыми ногами, ни в коей мере не наделенных красотой лошадей, но и лишенных их слабостей.

Девара был из племени кидона. Я прикоснулся к двойной зарубке на своем ухе — шрамам от нанесенных им за неповиновение порезов. Он заставлял меня голодать и обходился со мной грубо, а потом, окончательно сбив меня с толку, вдруг сменил гнев на милость, стал держаться дружелюбно и даже попытался посвятить в обычаи и веру своего народа. Он чем-то опоил меня, так что я впал в шаманский транс, в котором впервые встретил древесного стража. Это странствие духа изменило всю мою жизнь и извратило представление о реальности. И все это было делом рук моего отца. Он не столько хотел, чтобы я учился у Девара, сколько надеялся, что суровое обращение Девара вынудит меня наконец начать решать за себя самому и твердо встать на ноги.

Собственно, так и вышло, но отнюдь не таким образом, на который рассчитывал отец, и, уж конечно, это не принесло мне ни уверенности, ни удовлетворения.

За время общения с Девара я успел многое понять об обычаях кидона. У них довольно странная мораль, в соответствии с которой умный вор пользуется всеобщим почтением, а неуклюжий не может рассчитывать на защиту от чьей-либо мести. Девара глубоко уважал тех людей, кто мог победить его в схватке, и презирал тех, над кем сам одерживал верх. Преуспевание для кидона равнозначно благословению их странных богов, и, таким образом, мнение богатого человека не обсуждается, в то время как бедняк, как бы опытен или добр он ни был, считается глупцом, которого не любят боги. Несмотря на вывернутые наизнанку представления или, возможно, благодаря им, кидона были выносливым, находчивым и по-варварски успешным народом. Хотя Девара, без сомнения, разрушил мне жизнь, я невольно восхищался им, как человек может восхищаться особенно ловким хищником, не испытывая к нему ни расположения, ни доверия.

Сержант Дюрил так и не ответил на мой вопрос.

— Что делают кидона в деревне беджави? — повторил я.

— Думаю, отец тебе об этом не писал, — откашлявшись, проговорил сержант. — Пока ты был в Академии, тут произошла отвратительная история. На окрестных фермах начал пропадать скот. Поначалу мы думали, что сюда вернулись волки, потом кто-то заметил, что волки оставляют скелеты, а мы не нашли ни одного. Сперва во всем обвинили беджави, потому что нечто похожее происходило некоторое время назад, но не было заметно, чтобы у них стало больше мяса, чем обычно. Так вот, когда страсти немного поутихли, выяснилось, что кидона вернулись к своим старым штучкам. Банда, разбивавшая лагерь в стороне от поселений, грабила стада и сады. Набравшись наглости, они захватили дюжину годовалых телят из стада, принадлежащего гарнизону в Излучине Франнера. Командиру это не понравилось, и он отправил людей с приказом выследить их и преподать им урок. — Тон сержанта Дюрила был небрежным, но лицо оставалось мрачным. — Солдаты в Излучине Франнера… ну, ты и сам представляешь, что это за люди, ты там бывал. Тамошние войска никогда не сражались в настоящем бою, это спокойное место. И почему-то это делает их какими-то дергаными. Когда у них появляется возможность проявить себя, они забывают обо всем на свете, словно им необходимо доказывать, что они так же хороши, как и настоящие солдаты в приграничье. Ну и с выслеженными налетчиками-кидона они тоже увлеклись. Перебили всех, а это, считай, почти каждого парня, уже отнятого от груди. Ну и это вызвало осложнения с другими их шайками в округе. В особенности когда выяснилось, что кидона, убитые нашими солдатами, не крали телят. Они купили их у воров. Итак, у нас были солдаты, устраивающие резню среди «невинных» кидона, и прочие кидона на грани бунта.

— А почему от них не откупились? Кидона не стыдятся брать деньги за кровь.

Дюрил кивнул:

— Так мы и сделали. Но остались их женщины и малыши, о которых нужно было заботиться. Ты знаешь кидона — они практичные и жестокие. У тех, кто выжил после резни, не осталось ничего. Ни талди, ни овец; палатки — и те сгорели. Другие шайки кидона видели в них лишь обузу. Они не хотели брать их к себе, но и не собирались смотреть, как те голодают. Так что в конце концов сошлись на компромиссе. Твой отец сказал, что командир Излучины Франнера может поселить их здесь, если предоставит им кров, еду и пару талди, чтобы им было с чего начать жизнь на новом месте. — Он покачал головой. — Поселить кидона в деревне! Это все равно что пытаться засунуть ногу в шляпу.

Отличить дома и палатки беджави от жилищ кидона было совсем не трудно. Теперь здесь была не одна деревня, а две, вынужденно сблизившиеся. Между территорией беджави и четырьмя военными палатками, предоставленными выжившим кидона, была проведена настоящая граница из камней и куч мусора. Когда мы приблизились, на ноги вскочил молодой беджави — лет четырнадцати, в грязном балахоне, похожем на ночную сорочку, и войлочной шляпе с обвисшими полями. Опираясь на палку, он молча, с укором следил за нашим приближением, и в его глазах я не увидел даже намека на доброжелательство. Когда Дюрил направил свою лошадь в сторону территории кидона, юноша снова уселся и сделал вид, что не замечает нас.

— У них что, всегда здесь стоял часовой? — спросил я Дюрила.

— Сомневаюсь. Думаю, он следит за кидона, а не за нами. Но я могу ошибаться. Я не езжу сюда без нужды. Тягостно.

Он был прав. Мы проехали мимо стены мусора, отделявшей кидона от поселения беджави. Оскорбление было очевидным. И так же очевидна была нищета палаточной деревни кидона. Над ней висели тонкий скулеж детей и сильная вонь отбросов. Палатки стояли по-военному ровно, значит, по крайней мере, убежища для вдов и сирот устанавливали солдаты. Виднелись два костровища — в одном горел огонь, в другом тлели угли. Между камней были воткнуты палки, и с этой импровизированной сушилки свисали два одеяла. Около десятка женщин, все средних лет, сидели на грубых скамейках перед одной из палаток. Одна раскачивалась из стороны в сторону и тихонько мурлыкала какую-то песню. Три рвали старые лохмотья на длинные полосы, четвертая заплетала их в косички. Я предположил, что они делают ковры, чтобы застелить пол. Остальные замерли в неподвижности и с пустыми руками. Несколько талди, среди них одна беременная кобыла, щипали жалкую траву на окраине лагеря.

Вокруг костров собрались детишки, двое младенцев ревели у ног своей бабушки. Она не обращала никакого внимания на их плач. Три девочки лет семи-восьми играли в какую-то игру с камешками и линиями, нарисованными на земле. Их лица были грязными, а косы напоминали лохматые светлые веревки. Единственный мальчик лет тринадцати сидел в стороне от всех и сердито уставился на нас, когда мы приблизились. Я задумался, как ему удалось выжить и что с ним будет в селении, где живут одни старухи и дети.

Когда мы спешились, все вокруг замерли, бросив дела. Дюрил снял седельные сумки и перекинул через плечо.

— Иди за мной и не шуми, — велел он мне. — Ни на кого не смотри.

Я повиновался. Все вокруг пялились на мое тело, и я начал краснеть, но старательно избегал встречаться с ними взглядом. Дюрил подошел к пожилой женщине и ее плачущим внукам и заговорил на джиндобе, торговом языке равнин.

— Я принес тебе мясо.

Он опустил седельные сумки на землю и открыл их. Достал кусок грудинки, завернутый в марлю, и протянул ей. У нее дернулись губы, а вместе с ними и подбородок. Затем она подняла на него голубые глаза.

— Мне нечем его резать, — сказала она.

Не колеблясь, Дюрил расстегнул ремень, снял с него нож в ножнах и протянул ей. Она долго смотрела на предложенный дар, словно взвешивала, что выиграет и что потеряет, если его возьмет. Мальчик подошел поближе и внимательно следил за сделкой. Потом он что-то быстро сказал на кидона, в ответ она лишь махнула рукой, как будто отбросив что-то в сторону. Он явно рассердился, но промолчал, когда она взяла у сержанта нож. Повернувшись к сидевшей рядом женщине, она отдала их ей.

— Нарежь мясо и приготовь для детей, — распорядилась она.

Затем с трудом поднялась на ноги, переступила через малышей, так и не переставших плакать, повернулась и зашла в палатку. Мы последовали за ней.

Это была серая холщовая военная палатка, длинная и широкая, с боковыми стенами. Внутри оказалось сумрачно и душно. С одной стороны были расстелены армейские одеяла, служащие постелями, с другой стояло несколько бочонков с сухарями, бочка с зерном и деревянный ящик с вялой и проросшей картошкой. А рядом с этой милостыней виднелись следы их прежней жизни. Оловянные и жестяные котлы для приготовления пищи, горшки и тарелки из обожженной глины и свернутые постели с обычным для кидона узором.

В боковой стенке палатки они прорезали дверцу. Женщина развязала пришитые к ней шнуры, державшие ее закрытой, и села рядом с маленьким прямоугольником света и свежего воздуха. Чуть замешкавшись, сержант Дюрил сел напротив, лицом к ней, а я — рядом с ним.

— Ты принес его? — спросила женщина.

Я посчитал было платой кусок грудинки, но, видимо, мясо потребовалось лишь для виду. Сержант засунул руку под рубашку, вытащил кошель, раскрыл его и достал из него предмет, который я помнил с детства. Я видел его всего лишь раз, но забыть так и не смог. На ладони сержанта лежало потемневшее и сморщенное ухо. Женщина не колеблясь взяла его.

Она поднесла его к свету, потом к глазам и принялась пристально разглядывать. Я удивился, когда она его понюхала, но постарался скрыть отвращение. Я знал эту историю. Однажды в пылу юности сержант Дюрил взял в качестве трофея ухо убитого им воина. В той же стычке он получил шрам и лишился значительной части собственного уха. Однажды он сказал мне, что стыдится своего поступка и, будь это в его силах, хотел бы все исправить. Но поскольку он не мог вернуть ухо для достойных похорон тела, посчитал, что выбросить его будет неправильно. Наверное, наконец он нашел способ от него избавиться. Женщина сжала ухо в руке и задумчиво на него уставилась. Затем, приняв какое-то решение, кивнула, встала и подошла ко входу в палатку. Что-то выкрикнула — имя, как мне показалось, — и, когда подошел мальчик, быстро с ним заговорила. Он что-то возразил, но она дала ему пощечину, которая положила конец спорам. Он посмотрел на нас.

— Я сейчас вас отвезу, — только и сказал он на джиндобе.

К тому времени, как мы сели на лошадей, он уже выезжал из лагеря на своем талди. Нам пришлось пришпорить коней, чтобы его нагнать. Мальчик не оглядывался посмотреть, едем ли мы за ним, и не произнес больше ни слова. Он направился в сторону от реки и лагеря, к неровной местности, где равнина уступает место плоскогорьям. Ударив талди коленями, юный кидона пустил его галопом. Если он и следовал по какой-то тропе, я не смог этого заметить, но он ни разу не замешкался, выбирая путь, пока вел нас вперед. Когда тени стали длиннее, я засомневался в разумности нашего предприятия.

— Куда мы направляемся? — наконец спросил я сержанта Дюрила.

— Увидеться с Девара, — кратко ответил он.

Его ответ ударил меня, как один из маленьких камешков, которые сержант бросал из засады, когда я был мальчишкой.

— Это невозможно. Отец сделал все, что мог, чтобы найти Девара, после того как тот приволок меня домой. Его нигде не оказалось, и кидона не знали, куда он подевался и что с ним сталось.

Сержант Дюрил пожал плечами:

— Они врали. Тогда Девара стал для них чем-то вроде героя из-за того, что он сделал с сыном твоего отца. Однако его слава быстро потускнела, и сейчас у Девара трудные времена. Та женщина из деревни поверила мне, когда я сказал, что верну ей ухо ее брата, если она отдаст нам Девара.

Я некоторое время ехал в потрясенном молчании.

— А как ты узнал, что это ухо ее брата? — наконец спросил я.

— Никак. Но оно может им быть. Я предоставил решать ей самой.

Мы последовали за мальчиком в узкое ущелье с крутыми стенами, отличное место для засады, и по спине у меня пробежали мурашки. Талди заметно нас опередил и начал подниматься по узкой тропе на склоне скалы. Мне пришлось натянуть поводья Гордеца и пропустить сержанта вперед. Я все больше и больше сомневался в нашем предприятии. Если мальчик ведет нас в другой лагерь кидона, ничего хорошего нас не ждет. Но сержант Дюрил был совершенно спокоен, хотя и держался настороже. Я старался подражать ему.

Тропа снова резко свернула, и нашим лошадям пришлось непросто, но затем земля неожиданно сделалась ровной. Мы добрались до длинного, узкого уступа на скале. Как только мы с Дюрилом убрались с его дороги, мальчик молча развернул талди и направился назад по тропе. Перед нами стояла залатанная палатка, рядом с которой была сложена аккуратная поленница. Почерневший чайник висел на треноге над маленьким бездымным костром. Я почуял запах варящегося кролика. Девара стоял и смотрел на нас без следа удивления на лице. Он давно нас увидел. Подобраться к его убежищу незаметно было нельзя.

Сильный, жесткий воин, которого я знал, исчез, Девара очень изменился. Его одежда была мятой, поношенной и пропыленной. Выцветшая рубаха с длинными рукавами едва прикрывала бедра, вместо ремня он использовал простой кусок кожи. Коричневые штаны выгорели почти добела на коленях и обтрепались понизу. Его «лебединая шея» висела на боку, но ножны из волос запачкались и истерлись. Сам он заметно постарел. Прошло четыре года с тех пор, как я видел его в последний раз, а по нему казалось, будто все двадцать. Его серые глаза, некогда пронзительные, начали туманиться, он сутулился. А еще отпустил волосы, свисавшие на плечи тонкими желтоватыми прядями. Он облизнул губы, позволив нам увидеть подпиленные зубы. Однако, когда он приветствовал меня, я не заметил в нем страха.

— Так-так. Сын солдата. Ты ко мне вернулся. Может, хочешь еще зарубку на ухо?

Бравада Девара меня не обманула, даже его голос постарел, а горечь в нем меня удивила.

Сержант Дюрил так и не спешился и молчал. Он явно уступил право говорить мне, но я не знал, что мне сказать или сделать. Старый воин-кидона казался маленьким и каким-то усохшим. Я запоздало вспомнил, что еще при нашем знакомстве он был ниже меня ростом, а я с тех пор еще вырос. Но такими были мои «настоящие» впечатления о нем. В куда более ярких воспоминаниях-снах он возвышался надо мной, у него была ястребиная голова и руки, покрытые перьями. Я попытался совместить этот образ с видом сморщенного старика, стоящего передо мной. Думаю, именно удивление не позволило мне испытать какие-то другие чувства.

Я спешился и подошел к нему. Сержант Дюрил последовал за мной. Он встал у меня за плечом, предоставляя мне самому вести это сражение, когда я остановился.

Девара пришлось поднять голову, чтобы взглянуть мне в лицо. Хорошо.

— Я хочу знать, что ты со мной сделал, Девара, — сурово потребовал я, глядя на него сверху вниз. — Скажи мне прямо сейчас, без загадок и зубоскальства. Что случилось со мной той ночью, когда ты сказал, что превратишь меня в кидона?

Джиндобе легко всплывал в памяти, мне казалось, будто я вернулся в прошлое, чтобы бросить вызов человеку, который оскорблял меня, потом сблизился со мной и наконец чуть не убил.

Он ухмыльнулся, и влажные от слюны зубы блеснули на солнце.

— Ты только посмотри на себя, толстяк. Такой смелый. Такой большой. И все еще ничего не знающий. И по-прежнему мечтающий стать кидона, а?

Я навис над ним, словно скала, я был выше и мощнее его, но он меня не боялся. Я призвал на помощь все презрение, которое испытывал.

— Если ты кидона, тогда я не хочу быть кидона. — Я постарался вспомнить все, что знал о его народе, чтобы мои оскорбления уязвили его. — Взгляни на себя. Ты беден! Я не вижу здесь ни женщины, ни талди, нет даже запасов копченого мяса. Боги презирают тебя.

Я видел, что мои слова ударили его, точно метко пущенные камни, на мгновение во мне зашевелился стыд из-за того, что я нападаю на человека в столь жалком положении, но я его сдержал. Он не был побежден. Если я хочу получить от него ответы, я должен сначала одержать над ним верх. Из далеких глубин своей души, где еще жила отвага, он выудил усмешку.

— Однако я все еще кидона, — возразил он. — А ты… ты по-прежнему ее игрушка. Посмотри на себя, ты распух от ее магии, как больной палец от гноя. Толстая старуха взяла тебя и сделала своей куклой.

Его слова укололи меня, и я ответил не задумываясь:

— Ее куклой? Ее игрушкой? Не думаю. Я сделал то, что не смог сделать ты. Я прошел по мосту и с помощью магии железа моего народа вспорол ей живот. Я ее победил, старик. То, чего ты не смог добиться, даже используя меня как орудие, я совершил один. — Я принял позу, которую помнил с тех времен, что мы провели вместе, — выпятил грудь и высоко поднял голову, как всегда поступал он, когда хотел показать, насколько превосходит меня. — Я всегда был сильнее тебя, Девара. Даже когда я лежал перед тобой без сознания, ты не осмелился меня убить.

Я наблюдал за ним, пытаясь оценить его слабости в нашем поединке хвастовства. На западе в пурпурном и алом сиянии садилось солнце. В сгущающихся сумерках мне было трудно прочитать выражение его лица, казалось, в его глазах промелькнула тень сомнения, но он тут же ее прогнал.

— Я мог бы тебя убить, если бы захотел, — презрительно бросил он. — Это было не труднее, чем задавить птенца в гнезде. Я подумывал об этом. Ты был бесполезен. Ты утверждаешь, что убил ее. А где доказательства? Ты хвастаешься, как ребенок. Когда я послал тебя против нее, ты пал перед ней, как ребенок. Я видел. Слабость твоего народа виной твоему поражению, а не моя магия кидона. Ты слаб сердцем, тебе не хватило духу сделать то, что следовало. Если бы ты не заговорил со стражем, если бы бросился вперед и убил ее, как я приказал, мы все сейчас жили бы лучше. Но нет! Ты такой умный, солдатский сынок, ты думаешь, что знаешь больше воина кидона. Ты посмотрел и решил: «О, это всего лишь старуха» — и принялся говорить, говорить, говорить, а тем временем ее белые корни, словно черви, погружались в тебя. Взгляни на себя сейчас, ты похож на жирную личинку, прячущуюся под гнилым бревном. Ты никогда не станешь воином. И всегда будешь принадлежать ей. Она накачает тебя своей магией до краев, ты от нее распухнешь и будешь делать то, что тебе велит магия. Или, может быть, уже сделал. Не обратила ли тебя магия против собственного народа? — Он ликующе расхохотался и ткнул в меня кривым пальцем. — Посмотри на себя! Мне не нужно тебя убивать. Лучше оставить в живых. Подумай сам. Мог бы я придумать лучшую месть твоему отцу? Толстяк! Теперь ты принадлежишь пятнистому народу. Ты никогда не будешь солдатом. Твой отец вонзил в меня холодное железо и убил мою магию. Но во мне осталось достаточно магии, чтобы отдать его сына другому моему врагу. Мне хватило магии, чтобы поссорить моих врагов. И после моей смерти вы будете сражаться и убивать друг друга, а у моих ног будут выситься горы трупов в той загробной жизни, куда меня отправят.

Не могу выразить словами, как на меня подействовали его насмешки. Я ожидал, что он станет утверждать, будто ничего не знает. Я вовсе не хотел, чтобы он признался, что мы с ним каким-то неизвестным мне образом разделили один и тот же сон и что он не хуже меня самого помнит, как обошелся со мной древесный страж. Он лишь подтвердил мои самые страшные опасения. Внутри меня все застыло, я крепко обхватил себя руками, испугавшись, что сейчас начну дрожать. Последние стены внутри меня начали рушиться, мне казалось, будто в мой живот вливается холодная кровь. Я сжал зубы, чтобы они не стучали. Сердце отчаянно колотилось в груди, но уже в следующее мгновение на меня снизошло жуткое черное спокойствие, и я проговорил тихим голосом, который с трудом узнал сам:

— И все равно ты проиграл, кидона. Ты проиграл ей и мне. Я пришел к вашему Танцующему Веретену и остановил его холодным железом. Именно я уничтожил магию равнин. Ты больше не можешь брать у нее силу. Я сделал тебя стариком. Все свершилось, кидона. Навсегда. Ты можешь цепляться за обрывки и нити, но сама ткань исчезла. И я пришел сегодня сюда, чтобы сказать тебе, что это я отнял магию у твоего народа, оставив вас дрожать от холода в темноте. Я, сын солдата. Посмотри на меня, Девара. Посмотри на смерть твоей магии и твоего народа.

На его лице одно выражение так быстро сменяло другое, что это было даже смешно. Он не сразу осознал, что я сказал. Сначала на его лице появилось недоверие, потом я увидел, как на него снизошло понимание того, что я сказал правду. Я убил его магию, и сознание этого убивало его.

Его лицо приобрело жуткий цвет, и он издал булькающий звук.

Я не успел заметить, как он выхватил «лебединую шею». Я был настолько глуп, что не ожидал удара. Да, он постарел, но ярость придала ему сил и скорости. Кривой клинок метнулся ко мне, в бронзовой поверхности отразилось алое пламя костра и заката, словно он уже испробовал крови. Я отскочил назад, мое лицо обдало ветром от пронесшегося мимо оружия. Когда я начал вытаскивать саблю, Девара, багровый от усилий, бросился вперед, вложив в удар всю свою ненависть. Я едва успел обнажить клинок, когда острие «лебединой шеи» вонзилось мне в живот. Я почувствовал острый укол, услышал, как рвется ткань рубашки, а потом — как ни странно — ничего. Я застонал, выронил саблю и схватился за живот сразу же, как только он вытащил из него свой клинок. Я стоял, зажимая рану и чувствуя, как сквозь рубашку по пальцам течет кровь. Потрясение заставило меня замереть.

«Какая глупая смерть», — подумал я, когда он снова замахнулся, чтобы отрубить мне голову.

Его губы растянулись в свирепой усмешке, обнажив заточенные зубы, глаза выпучились. А я подумал о том, как будет недоволен мой отец сыном-солдатом, столь постыдно погибшим.

Взрыв за спиной ослепил и оглушил меня. Несколько пуль, ударивших в грудь Девара, оборвали его прыжок на полпути, на мгновение он словно бы повис в воздухе, остановленный силой свинца, а затем, точно марионетка с обрезанными нитками, упал, и клинок вылетел из его разжавшейся ладони. Я понял, что он умер раньше, чем его тело рухнуло на землю.

Следующее мгновение тянулось, будто целый день. В воздухе висел сернистый запах черного пороха. Я оцепенел от множества событий, произошедших разом. Я стоял, прижимая руки к животу и понимая, что такая рана может загноиться и прикончить меня, как если бы он и впрямь отрубил мне голову. С другой стороны, я не мог до конца осознать серьезность ранения, как и то, что Девара лежит мертвый у моих ног. Я еще никогда не видел застреленного человека. Внезапная смерть уже ошеломляет, а Девара был для меня не просто человеком. Он приходил ко мне в самых страшных кошмарах, он чуть не убил меня, а еще учил, делился со мной пищей и водой. Он был важен для моей жизни, и вместе с ним умерла значимая часть моего опыта. Теперь только я один могу вспоминать все, что мы с ним пережили вместе. Но я тоже могу умереть. Кровь стучала у меня в ушах.

— Ну, сперва он мне не показался полезным, но теперь я рад, что купил его, — словно где-то вдалеке заметил сержант Дюрил. — Хозяин лавки назвал его «перечницей». Похоже, я его хорошенько поперчил, а?

Он прошел мимо меня и наклонился над телом Девара. Затем со стоном выпрямился и вернулся ко мне.

— Он мертв. Ты в порядке, Невар? Надеюсь, он до тебя не добрался?

Дюрил все еще держал в руке маленькое многоствольное ружье. Я о таких слышал, но видеть мне их не приходилось. Они были хороши только при стрельбе с близкого расстояния, но зато выпускали сразу несколько пуль. Получалось, что, даже если тебе не удавалось как следует прицелиться, ты все равно мог попасть. Мой отец отзывался о них как об оружии трусов, которое может спрятать в рукаве дорогая шлюха или карточный шулер. Меня удивило, что у сержанта Дюрила было с собой такое ружье. Удивило и обрадовало.

— Не уверен, — ответил я.

Особой боли не было, но я слышал, что иногда из-за шока раненый может ее и не чувствовать. Я отвернулся от Дюрила и сделал несколько неуверенных шагов к костру, неловко теребя свою одежду. Мне хотелось самому, без него посмотреть, насколько серьезна моя рана. Мне удалось расстегнуть пуговицы и распахнуть рубашку, когда он меня догнал.

— Добрый бог, не оставь нас! — пробормотал он, словно настоящую молитву, и, прежде чем я смог его остановить, наклонился вперед, чтобы ощупать мою рану. — О, благодарение всему святому! Маленький укол, Невар. Почти ничего. Поверхностная рана. А поверхности у тебя хватает, ты уж меня прости. Слава доброму богу! Что бы я сказал твоему папаше, прежде чем он прикончил бы меня?

У него подогнулись колени, и он тяжело опустился на землю рядом с костром Девара, а я постарался от него отвернуться, странно смущенный тем, что я не ранен серьезнее. Я вытер окровавленные руки о рубашку и, сжав зубы, потрогал порез на животе. Сержант оказался прав. Ранка уже едва кровоточила. Мне стало стыдно, что такая незначительная царапина остановила меня и заставила выронить саблю. Ничего себе сын-солдат! Я впервые встретился в бою с врагом, и старик разоружил меня легким тычком в живот. Мысль о том, что мой собственный гордый клинок лежит в пыли, заставила меня покраснеть, и я отправился на его поиски.

Свет быстро тускнел, и мне пришлось искать саблю на ощупь. Я убрал ее в ножны, а затем наклонился за «лебединой шеей» Девара. На мгновение меня охватило мальчишеское желание сохранить его клинок как трофей, но мне тут же стало стыдно за столь тщеславные мысли. Я ведь даже не убил человека, которому он принадлежал. Я чуть сдвинулся ближе к костру, и он осветил сияющий бронзовый клинок. И когда я вдруг увидел, что он покрыт кровью на полных четыре пальца, мне стало не по себе. Именно на такую глубину он проник в мое тело. Свободной рукой я ощупал рану. Нет, я почти не испытывал боли.

Бессмыслица.

Я поднес «лебединую шею» к огню костра, чтобы внимательнее ее рассмотреть. Сержант Дюрил уже приходил в себя от испуга за меня и при моем приближении встал.

— Оставь его! — резко приказал он. — Оставь все как есть. Нам нужно спуститься вниз, пока совсем не стемнело.

И он пошел прочь от меня. Я стоял в полном одиночестве в свете костра и смотрел на собственную кровь на клинке. Я попытался обмануть себя, убеждая, что она просто стекла, но знал, что это не так. «Лебединая шея» вошла глубоко в мое тело, но, когда Девара вытащил свое оружие, рана просто закрылась. Клинок выпал из моей руки прямо в огонь, а я повернулся и зашагал прочь. Проходя мимо тела Девара, я даже не взглянул на него.

— Лошадей поведем по тропе, по крайней мере до поворота, — объявил Дюрил, а я не стал с ним спорить и последовал за ним, доверяясь ему, как в детстве.

Я не думал о том, что осталось у нас за спиной, поскольку сомневался, что женщина и мальчик признаются кому-нибудь в том, что они выдали нам укрытие Девара. Но даже если они это сделают и нас обвинят в его смерти, он первым на меня напал, а Дюрил спас мне жизнь. Казалось странным оставить его валяться там, где он упал, но забрать тело с собой и похоронить где-то еще было бы и вовсе неправильно.

Темнота наполнила узкое ущелье, точно вода ведро.

— Можешь ехать верхом? — ворчливо спросил сержант Дюрил.

— Со мной все хорошо. Небольшая царапина, и только. — Я немного замешкался и спросил: — Ты доложишь отцу об этом?

— Я никому ни о чем не собираюсь докладывать. И ты тоже.

— Есть, сэр, — сказал я, испытывая облегчение от того, что этот вопрос был решен за меня.

Мы забрались на лошадей, и сержант поехал впереди, отыскивая дорогу домой.

Мы молча ехали по тенистому ущелью, а когда выбрались на равнину, вдруг попали из ночи в вечер. Последние лучи заходящего солнца омывали плоскогорье алой краской. Дюрил пришпорил коня, и я, догнав его, поскакал рядом.

— Ну, ты добился, чего хотел? — не поворачиваясь ко мне, спросил он.

— И да и нет. Девара умер. Его смерти я не желал. Но я не думаю, что он допустил бы другой исход, когда узнал, что я сделал. Вряд ли, что сегодня мне удалось хоть что-то решить. Я по-прежнему толстый. Как сказал Девара, я все еще во власти древесного стража. — Я отчаянно потряс головой. — Все это похоже на странную древнюю сказку, какие рассказывают у костра. Как можно поверить в такую необычную историю?

Сержант ничего мне не ответил. Я смотрел прямо перед собой, раздумывая над тем, что произошло.

— Он знал, — сказал я наконец. — Девара знал, что случилось в моем сне. Значит, он в нем присутствовал. И для него это столь же реально, как наш сегодняшний приезд. Из его слов выходит, что она поработила меня своей магией и обрекла на то, чтобы я стал… стал таким! — Мне едва удавалось сдерживать отвращение. — Если я ему поверю, я останусь таким до конца дней, и, возможно, со мной произойдут еще более страшные вещи. Может быть, я действительно предам Гернию!

— Полегче, мальчик. Не стоит придавать себе такое значение, — предупредил меня Дюрил, и я услышал в его голосе горькую насмешку, которая меня уколола.

— Но если я ему не поверю, если заявлю, что магии не существует или что она не имеет надо мной власти, тогда какой во всем этом смысл? В таком случае мне нет никаких причин быть толстым, а значит, и вовсе непонятно, что с этим делать. Как я с этим справлюсь, сержант? Что мне делать? Поверить Девара и сдаться, потому что магия будет использовать меня как захочет, или принять мир отца, в котором я не знаю, почему так страшно растолстел, и все мои усилия измениться ни к чему не приводят?

— Подожди минутку, — попросил он, натягивая поводья, и я придержал рядом с ним Гордеца, пока он спешивался и подтягивал подпругу. — Ослабла, когда мы спускались по тропе, — заметил он и, щурясь в лучах заходящего солнца, посмотрел на меня. — Раньше мне этого не приходилось делать, Невар. Заклинание «Держись крепко» удерживало ее. А теперь нет — достаточное доказательство для меня. Магия равнин слабеет. Как ты думаешь, глупо с моей стороны жалеть об этом?

— Я никогда не считал тебя глупцом, сержант Дюрил. Но ты хочешь сказать, что веришь в магию? Ты веришь в то, что я где-то побывал вместе с Девара и древесный страж украла часть моей души, которую я вернул, убив ее? Ты веришь, что не я, а магия повинна в том, что мое тело так безобразно растолстело?

Дюрил снова сел в седло и молча пустил лошадь рысью. Я догнал его, и через несколько минут мы уже перешли на галоп. Прежде чем спустилась ночь, мы выбрались на дорогу вдоль реки и в наступившей темноте поехали медленнее.

— Невар, я не знаю, как сказать тебе, во что ты должен верить, — ответил он наконец. — В Шестой день я, как и ты, поклоняюсь доброму богу. Но в течение тридцати лет, седлая лошадь, я всякий раз делал над подпругой знак «Держись крепко». Я видел чародея ветра и видел, как порох посылает в полет пулю. Я не понимаю, как работает то или другое, но, думаю, я верю в то, что полезно для меня сейчас. Как и большинство людей.

— Что мне делать, сержант?

Я не ожидал ответа и был потрясен, когда получил его.

— Думаю, — сказал он, и голос его был мрачным, — нам обоим следует молиться доброму богу, чтобы он помог тебе найти способ обернуть магию против нее самой.

Мы с сержантом Дюрилом добрались до дома уже после наступления темноты, поставили лошадей в конюшню и тихо попрощались у выхода.

— Промой рану, прежде чем отправишься спать, — предупредил он меня, и я пообещал непременно это сделать.

Рану. Я знал, что Девара вонзил в меня клинок, царапина болела, но гораздо меньше, чем спина и все остальное после стольких часов в седле. Я вошел через черный ход и заглянул на кухню.

Там горела одна лампа с прикрученным фитилем. Помещение, где обычно царила суета, казалось тихим и заброшенным. Стол для замешивания теста был тщательно вымыт, еда убрана в горшки или накрыта чистыми полотенцами. Здесь еще было жарко после дневной готовки. На одном из столов громоздились буханки хлеба, испеченного на неделю. Их аромат показался мне райским.

Отец гордился тем, что в наш дом вода проведена по трубам. Огромная, стоящая на возвышении цистерна постоянно наполнялась из реки и обеспечивала нас водой, питьевой и для мытья. Толстые каменные стены цистерны сохраняли ее прохладной даже летом. Я выпил одну за другой три большие кружки, затем четвертую — медленно. Намочив кухонную тряпицу, стер с лица и шеи пот и пыль. День выдался долгим.

Затем я еще раз намочил ткань и осторожно распахнул рубашку. Открутив фитилек, чтобы лучше видеть, я заметил, что испачкал одежду кровью, пояс штанов стал от нее жестким. Я осторожно смыл кровь с живота, и вскоре моим глазам предстал тонкий шрам длиной с указательный палец. Я сжал зубы в ожидании боли и прикоснулся к нему.

И ничего не почувствовал, даже кровь больше не шла. Клинок «лебединой шеи» вонзился в мое тело, но эта царапина была не глубже, чем оставляют кошачьи когти. Может, я все придумал? Нет. Было слишком много крови. Я провел пальцем по сморщенному шраму. Царапина, словно по волшебству, исчезала от моего прикосновения. Словно по волшебству.

Неожиданно меня захлестнуло головокружение, и я цеплялся за край раковины, пока оно не прошло. Затем очень осторожно я смыл свою кровь с тряпицы, наблюдая за тем, как убегает в сток темная вода, отжал ее и повесил сушиться. Моя рана исцелилась. Словно по волшебству. Потому что это и есть волшебство. Внутри меня живет магия. Я неожиданно подумал о багровом лице и злобном оскале Девара. Что убило старика — свинцовая пуля Дюрила? Или он уже умирал, когда бросился на меня? Я снова вспомнил, как колотилось у меня в груди сердце, как вскипала кровь. Я обдумал предположение, что я убил Девара магией. Мне оно совсем не понравилось, и я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Вечерняя «прогулка» и тяжесть сделанных мною открытий пробудили во мне зверский аппетит. Я отнес буханку еще теплого хлеба и маленькую плошку масла на стол, затем наполнил кружку дешевым элем, который отец держал для слуг. Придвинув стул, я опустился на него с тяжелым вздохом и некоторое время сидел в сумрачной тишине, пытаясь разобраться во всем, что узнал.

В том, что сказал мне Девара, не было ничего нового. Его слова подтвердили страх, который зрел во мне последние четыре года. Прежде я не видел правды, потому что она была чужда Гернии. Для людей вроде моего отца то, что я пережил, просто не было настоящим. Если бы я попытался ему это объяснить, он бы счел меня лжецом или сумасшедшим. Чего я добился сегодня? Что дала мне смерть Девара? Дюрил слышал Девара и поверил мне. По меньшей мере это.

Я отрезал хрустящую корочку хлеба, намазал маслом и откусил кусок. Простая знакомая еда стала для меня утешением, когда мой мир исказился до неузнаваемости. Я медленно прожевал и проглотил хлеб, отпил большой глоток эля. Кружка тихонько, уютно стукнула, когда я поставил ее на стол в тускло освещенной кухне.

Магия принадлежит дикарскому миру. Это слабое и ненадежное оружие людей слишком примитивных, чтобы подчинить себе природу с помощью науки и инженерного дела. Я всегда верил, что магия годится для надувательства и бытовых мелочей, но бесполезна в серьезных делах. Заговоры и заклинания, о которых я слышал, удобны, но редко необходимы. Например, «Держись крепко» позволяло всаднику не останавливаться, чтобы подтянуть подпругу. Но это не следует путать с настоящей технологией или изобретениями. Нечто простое, вроде блоков, или сложное, как система труб, доставляющая воду в наш дом, являлись истинными нововведениями человечества. Они помогали людям выбраться из грязи и облегчали каждодневный тяжелый труд.

Я задумчиво отрезал еще кусок хлеба и медленно намазал его маслом. Я снова и снова видел, как технология побеждает магию. Железо может ее уничтожить одним своим присутствием. Железная дробинка убила чародея ветра. Девара винил в слабости своей магии то обстоятельство, что мой отец ранил его железной пулей. Я сам видел, как маленький железный нож остановил Танцующее Веретено.

Тогда как может магия делать со мной такое?

Я прикасаюсь к железу каждый день. Магия не может иметь надо мной власти. Я герниец, почитающий доброго бога, и отличный инженер. Магия — для невежественных кочевников, живущих в шатрах. Я взял в руки хлебный нож и принялся разглядывать лезвие. Затем приложил плоской частью к руке — и ничего не почувствовал. Ни жжения, ни леденящего холода, никаких неприятных ощущений. Раздраженный самой попыткой, я использовал нож по назначению и отрезал еще ломоть хлеба. Моя кружка опустела, и я снова ее наполнил.

Впервые в жизни мне захотелось поговорить со священником. Я знал, что большинство из них совершенно не приемлет магии. Она не является одним из даров доброго бога его последователям, а следовательно, не должна занимать праведных людей. Они не отрицают ее существования, просто она для нас не предназначена. Я знал это из Священного Писания. Но в таком случае что со мной происходит? Я не стремился к магии, тогда как же ей удалось добраться и захватить меня?

Но уже в следующее мгновение я признался себе, что, возможно, стремился к магии. Иначе зачем бы я последовал за Девара с края обрыва в ту далекую ночь? Он заставил меня пожелать стать кидона настолько, что я готов был слепо рисковать жизнью. Может быть, этим я оскорбил доброго бога? И именно тогда попал во власть магии? Неожиданно у меня перед глазами возникли принесенные в жертву птицы. Старые боги дарили магию тем, кто делал им подобные подношения, — точнее, так говорилось в старых легендах. Я вздрогнул, и теплая уютная кухня вдруг показалась мне темной и зловещей. В детстве меня учили, что последователи доброго бога защищены от злобы старых богов. Может быть, я лишился его заступничества, шагнув с утеса в пропасть? Перед глазами у меня возник стервятник, который с возмущенным карканьем расправил крылья и потянулся ко мне. Я вмешался в жертвоприношение Орандуле, старому богу равновесия. Он повелевает жизнью и смертью, счастьем и несчастьем. Оскорбил ли я его? Стал ли я теперь уязвим для него? От этих мыслей волосы мои встали дыбом, и я едва не подпрыгнул от неожиданности, услышав у себя за спиной резкий голос:

— Что ты делаешь?

Я с виноватым видом повернулся:

— Зашел наскоро перекусить, сэр. Я поздно вернулся и не хотел никого будить.

Отец пересек кухню большими шагами, и я неожиданно увидел себя его глазами: толстый боров, скорчившийся в темноте над едой, пожирающий ее, пока его никто не видит. Половина буханки хлеба, грязный нож, плошка с маслом и кружка с элем — все указывало на тайное обжорство.

— Ты свинья. Лживая свинья. Ты избегаешь родных и отказываешься есть вместе с нами, и все ради чего? Чтобы по ночам потихоньку пробираться на кухню и набивать брюхо едой?

— Я съел совсем немного, сэр. — Я встал перед усыпанным крошками столом, словно нашкодивший ребенок, прячущий разбитую вазу. — Я съел всего несколько ломтей хлеба с маслом. Мы с сержантом Дюрилом ездили покататься и вернулись куда позже, чем собирались. Я проголодался.

— Ты и должен голодать, жирный болван! Именно ради этого я поручаю тебе тяжелую работу, чтобы соскоблить с твоей ленивой спины жир. Я не верю своим глазам, Невар. Не понимаю, когда и почему ты превратился в это… в жадного, прожорливого лжеца! О, в последние несколько дней тебе удавалось меня дурачить. Ты так напоказ избегал семейного стола. Я разговаривал с поварами. Они сказали, ты съедаешь тарелку чего-нибудь, а потом уходишь. Я подумал: «Ну, мальчик старается, он вспомнил о самодисциплине и хочет избавить нас от зрелища того, как он ест. Он много трудится и мало ест и скоро приведет себя в порядок». Я не мог понять, почему ты не худеешь, но думал, что, возможно, слишком нетерпелив. Я даже подумывал, да простит меня добрый бог, не следует ли мне воспользоваться своим влиянием и вернуть тебя в Академию, раз уж ты доказал, что у тебя хватит силы воли измениться. И что же я обнаружил сегодня? Правду! Ты устроил для нас настоящее представление, делая вид, что выполняешь тяжелую работу и почти ничего не ешь. А на деле по ночам потихоньку пробирался сюда и набивал брюхо! Почему? Ты полагал, я ничего не узнаю? Ты считаешь меня дураком, Невар?

Я стоял по стойке смирно, стараясь не выдать своего гнева.

— Нет, сэр. Никогда, сэр.

— В таком случае в чем дело, Невар? В чем? Ты слышал о новых стычках с жителями Поющих земель и возобновившихся восстаниях кочевников? Они винят нас во вспышках проклятой чумы спеков и бунтуют. Во времена, подобные этим, хороший офицер может быстро сделать карьеру. Но ты, похоже, пытаешься сбежать от подвернувшихся тебе возможностей. Ты трус? Ты боишься служить своему королю? Ты не ленив. Мне докладывают, что ты справляешься с работой за день. В таком случае что происходит? Что? — Неспособность понять приводила его в ярость. — Почему ты решил всех нас опозорить?

Пристально глядя мне в глаза, отец начал наступать на меня. Он был похож на собаку, выбирающую позицию для нападения. Мои мысли метались по кругу. Он мой отец. Но он ко мне несправедлив. Это в большей степени его вина, чем моя. Меня завораживал вопрос, на который я не мог ответить: если он меня ударит, стерплю ли я или дам ему сдачи?

Возможно, он увидел в моих глазах эту неуверенность или почувствовал, что я едва сдерживаю ярость. Так или иначе, он замер, где стоял, и я услышал, как заскрипели его зубы.

— Тебе уже давно следовало понять, — проговорил он, — что дисциплина должна идти изнутри человека, но, поскольку ты этого не понимаешь, я навяжу ее тебе, как испорченному ребенку. Сейчас ты отправишься в свою комнату, Невар, и останешься там. Ты не покинешь ее, пока я тебе не позволю. Я буду следить за тем, что ты ешь. И, клянусь добрым богом, я добьюсь того, что ты похудеешь.

— Мы можем попробовать, отец, — ровным голосом ответил я, — но не думаю, что из этого выйдет толк.

Он презрительно фыркнул:

— Можешь не сомневаться, выйдет. Ты не видел заключенных, которых пару месяцев держали на хлебе и воде. Ты будешь удивлен тем, как быстро истощается человек.

— Возможно, так бы и было, отец. Если бы мой жир был вызван моей жадностью или обжорством, такое лекарство могло бы помочь. Но это не так. — Я не мог предложить ему ничего, кроме правды, и, не задумываясь, продолжил: — Я объяснил это маме. Я знаю, она тебе передала. Я знаю, ты считаешь, что я ей солгал. Но это не так. Я растолстел из-за проклятия спекской ведьмы. Или богини. Я не знаю точно, кто она. Но именно она сотворила со мной это, отдав меня своей магии. А смогла она это сделать, потому что ты передал меня для обучения кидона Девара, когда мне было пятнадцать. Он «обучил» меня, верно. Заставлял голодать и оскорблял, а потом убедил в том, что единственный способ быть настоящим воином — это стать кидона, как он.

В моем голосе звенели обвиняющие нотки, а отец смотрел на меня, слегка приоткрыв рот.

— Однажды вечером он одурманил меня, высыпав что-то в огонь костра, дым был сладким и очень густым. Затем он велел мне следовать за ним, и я спрыгнул с обрыва и оказался в совершенно другом мире. Мы путешествовали по нему несколько дней, а то и недель, потом подошли к опасному мосту, и он велел мне сразиться с его стражем. Именно тогда я и встретился с древесной женщиной. Но я не смог заставить себя ударить ее, я недооценил того, каким страшным врагом она оказалась. Она одержала надо мной победу, и я оказался в ее власти. Мое тело, такое жирное, — дело ее рук. Внутри я прежний, тот, кем я всегда был, с теми же мечтами и стремлениями. Я всегда хотел стать солдатом. Я пытаюсь исправить то, что со мной произошло. Сегодня я ездил в лагерь кидона, искал способ освободиться. Но это невозможно, по крайней мере это…

— Молчать! — проревел мой отец.

Его лицо становилось все жестче и белее с каждой подробностью моего рассказа. Я думал, что он пришел в ужас от того, что невольно со мной сделал. На мгновение у него дрогнули губы.

— Ты спятил? — сурово спросил он. — Именно этим ты болен? Безумием? При чем тут магия и Девара? Ты решил обвинить в своем обжорстве то, что случилось много лет назад, и меня? Невар! Посмотри на себя! Посмотри на свое брюхо и на грязь, которую ты оставил на столе, а потом скажи мне, что ты тут ни при чем! Магия! Что за глупость! Или тебе каким-то непостижимым образом удалось убедить себя, что она имеет над тобой власть и заставляет тебя так поступать? Я слышал о подобных вещах, людей убеждали, что они стали жертвой проклятия, и они умирали, поскольку верили в него. В этом твоя беда, Невар? Ты действительно думаешь, что это с тобой сделала магия? — Последнее слово он выплюнул с насмешкой.

Я глубоко вдохнул и сжал руки в кулаки, но мой голос все равно дрожал.

— Магия существует, отец. Мы оба видели ее, мы оба ее использовали! Заклинание «Держись крепко» над подпругой, и чародей ветра, который вел свою лодочку против течения, и…

— Невар! Замолчи! «Держись крепко» — это лишь солдатское суеверие, одна из глупых традиций. Неужели ты все еще в него веришь, даже став взрослым человеком? А чародей ветра был жителем равнин, да, он использовал свое жалкое заклинание, но в конце концов оно его не спасло, так ведь? То, что есть у нас, наша технология и вера в доброго бога, — сильнее. Сын, послушай меня, магия не виновата в том, что ты растолстел. Она не имеет над тобой власти. Делай, как я тебе говорю, и я докажу это тебе.

Его голос зазвучал мягче, когда он произнес слово «сын». Мне так хотелось с ним согласиться, снова вручить свою жизнь в его руки, чтобы между нами установился своего рода мир, пусть даже основанный на лжи.

Но я не мог этого сделать. Неужели я наконец нашел то, за чем он отправил меня с Девара, — способность и отвагу принимать собственные решения, когда я знаю, что командиру известно меньше, чем мне?

— Я сделаю, как ты говоришь, отец. Я буду сидеть в своей комнате и есть то, что ты сочтешь нужным, если это поможет мне доказать тебе мою правоту. Я все сделаю. Но думаю, рано или поздно нам обоим придется признать, что, поручив меня Девара, ты положил начало цепи событий, из-за которых я стал таким, какой я сейчас. Если кто и виноват в том, что со мной случилось, так это ты, отец, а не я.

Он ударил меня. Не кулаком, а открытой ладонью. Думаю, если бы он ударил меня кулаком, я бы дал ему сдачи. Он дал мне пощечину, словно я зарвавшийся ребенок. Я знал, что это не так, и потому не стал отвечать. Я посчитал, что одержал над ним небольшую победу, когда он дрожащим голосом проговорил:

— Да, мы посмотрим, кто из нас прав. Иди в свою комнату и оставайся там, Невар, пока я сам не подойду к твоей двери. Это приказ.

Я направился к двери, но не послушно, а с вызовом, твердо решив позволить ему командовать мной, как ему захочется, чтобы доказать, что я прав. Я вошел в комнату и без колебаний закрыл за собой дверь. Я кипел от ярости, стаскивая окровавленную одежду.

«Мне стоило бы показать ему это», — сердито подумал я, но уже в следующее мгновение сообразил, что высохшую кровь на ткани можно легко принять за любую темную жидкость.

Я приподнял руками живот и сильно растянул там, где была рана, смутно надеясь, что она разойдется и тогда я смогу предоставить отцу свидетельство моего ночного приключения. Ничего не произошло. На коже не осталось и следа. Я ткнул в живот пальцем и почувствовал лишь легкую боль внутри. Тело утверждало, что сегодня ничего не случилось. Я хотел было встать и отправиться к Дюрилу, но предположил, что, если я выйду из комнаты, тут же появится мой бдительный отец и обвинит меня в очередном обмане. Единственный способ убедить отца в моей правоте — это позволить ему контролировать мою жизнь, чтобы он понял, что даже он не может согнать с меня жир. Я не смирился. Меня переполняло возбуждение сродни тому, что испытывает воинственный человек перед сражением.

Я лег на кровать, собираясь уснуть. Закрыв глаза, я повторил себе, что изменилась только моя внешняя оболочка, что внутри я остался прежним Неваром, и если мой отец не в состоянии это увидеть, значит он слеп и глуп. Однако, прежде чем провалиться в сон, я все-таки был вынужден признать, что изменился. Сегодня мое тело само излечило себя от, возможно, смертельной раны. Жир и форма тела были внешними признаками, но и внутри я тоже изменился. Невар, которого мой отец отправил в Академию, никогда в жизни не осмелился бы противостоять ему так, как я несколько минут назад. Забавно, он наконец добился от меня того, что хотел, но отнюдь не наслаждался своей победой.

Так началась битва двух характеров. На следующее утро я проснулся, как всегда, рано, оделся и сел на кровати, спрашивая себя, что принесет мне новый день. Через несколько часов в мою комнату вошел отец, за которым следовал плотный мужчина. Не обращаясь ко мне, отец заговорил со слугой:

— Он будет рубить дрова целый день. Ему разрешено сделать три перерыва, чтобы выпить воды. Никакой еды. Вечером ты должен привести его сюда. Это все.

Мужчина удивленно нахмурился:

— И это все, что я должен делать? Следить за ним, чтобы он рубил дрова, пил не больше трех раз за день и ничего не ел?

— Если это не слишком тяжелая для тебя работа, Нарл, — ровным тоном ответил отец.

Слуга сердито посмотрел на него:

— Я могу это сделать. Просто мне казалось, что вы хотели, чтобы я делал что-то еще.

— Нет. Это все.

Отец развернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Я натянул сапоги и встал.

— Ну, пойдем колоть дрова, — предложил я.

Мужчина нахмурился еще сильнее, так что его лоб вспух гребнями морщин.

— Ты хочешь идти? Мне не придется заставлять тебя силой и все такое?

— Уверяю тебя, я так же мечтаю это сделать, как и мой отец. Пойдем.

— Он твой отец?

Я оставил попытки объясниться с Нарлом.

— Я иду вниз на улицу рубить дрова, — сообщил я ему и вышел, и он последовал за мной, как послушная собака.

Я колол дрова целый день. Никто со мной не заговаривал и не обращал на меня внимания. Один раз сержант Дюрил прошел мимо, но снова исчез. Я подозревал, что у него есть для меня какие-то новости, но не хотел обращаться к нему в присутствии охранника. На моих ладонях появились, а потом лопнули мозоли, затем начала слезать кожа. Я помнил, что могу попросить воды лишь трижды, и поэтому ждал, пока мое тело ее не потребует, а потом пил от души. Должно быть, отец не дал указаний насчет количества дозволенной мне воды.

Видимо, охранять меня было скучным делом. Нарл сидел на куске бревна и наблюдал за мной. На нем была шляпа с вислыми полями, и, когда тень от дровяного сарая двигалась, он перетаскивал бревно так, чтобы оставаться под ее защитой. Рубить мне в основном приходилось тощие жерди, с которыми я разделывался одним ударом, или длинные тяжелые бревна, выловленные из реки.

В конце дня Нарл отвел меня назад в мою комнату. Входя, я заметил, что снаружи к моей двери приделали большой засов. Значит, меня будут запирать на ночь, чтобы я не устраивал полуночных набегов на кухню. Спасибо, отец. В комнате было душно, окно накрепко закрыто снаружи. Мой отец не оставил мне возможности даже выпрыгнуть из окна в сад. Я отчетливо представлял себе, что такой прыжок сделал бы с моими коленями и лодыжками.

Мой страж закрыл за мной дверь. Я сел на кровать, прислушиваясь к звукам в коридоре и полагая, что он задвинет засов, однако до меня донеслись лишь его удаляющиеся шаги. Служанка долила воды в кувшин, а еще я с отвращением увидел, что мне принесли ночной горшок. Я обрадовался воде для умывания, хотя предпочел бы принять ванну или искупаться на отмели.

Довольно скоро на лестнице раздались новые шаги. Я услышал стук в дверь и, открыв ее, увидел на пороге отца с подносом, накрытым полотенцем. На меня он не смотрел. Думаю, даже ему было неловко от того, что он со мной делал.

— Твоя еда, — объявил он, как будто я мог по ошибке принять ее за что-то другое.

Я почувствовал запах мяса, и мой рот тут же наполнился слюной. Голод, на который я до определенной степени мог не обращать внимания в отсутствие еды, становился одержимостью, когда я видел или чуял ее. Я был рад, что отец поставил свою ношу на стол, не открыв. Я опасался, что, увидев содержимое подноса, не смог бы сосредоточиться на его словах.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я делаю это ради тебя, Невар, — сдержанно проговорил он. — Доверься мне, и обещаю, что к концу недели одежда будет висеть на тебе, как на вешалке. Я докажу тебе, что твой жир является последствием твоей жадности, а не какого-то «магического заклинания».

— Сэр, — сказал я, подтверждая, что слышал его слова, но не выражая своего о них мнения.

Он счел это грубостью и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. На этот раз я услышал звук задвигаемого засова. Прекрасно. Не теряя попусту времени, я приступил к ужину.

По-своему он был справедлив. Думаю, он мог посадить меня на хлеб и воду. Вместо этого я получил понемногу всего, что ела наша семья внизу, в столовой, даже полбокала вина. Полотенце, которым был накрыт поднос, стало моей салфеткой. Я не позволил себе съесть ни кусочка, пока не разделил всю еду на тарелке на тщательно отмеренные крошечные порции. Затем начал есть так, словно каждый кусок был последним, наслаждаясь вкусом, пытаясь утолить голод небольшим объемом пищи. Я нарезал мясо так тонко, что оно превратилось в пучки волокон, и держал их во рту, пока не пропадал аромат. Бобы я ел по одному, выдавливая нежную мякоть из кожуры и наслаждаясь тем, какие они разные. Я бесконечно жевал хлеб, с восхищением обнаружив, что каждый его маленький ломтик становится сладким, если долго лежит на языке.

Отец, видимо, из чувства справедливости принес мне крошечную порцию сладкого пудинга с тремя вишенками. Его я разделил на такие маленькие части, что они не цеплялись на вилку. Обращал ли я раньше внимание на резкий контраст между сладким и кислым, понимал ли, какие части моего языка сообщают о различных вкусах? Мои лишения вдруг стали для меня упражнением в осознании собственных ощущений.

Когда я дочиста выскреб тарелку, я с наслаждением приступил к вину. Я смочил им губы, затем провел по ним языком. Вдохнул аромат и, каплю за каплей, выпил вино. Трапеза, которая в Академии продолжалась бы пару минут, заняла у меня больше часа в одиночестве моей комнаты.

Впрочем, не стоит обманываться, утолить голод мне не удалось. Он разинул пасть и ревел внутри меня, требуя большего. Если бы в моей комнате было что-нибудь хоть отдаленно съедобное, я бы это съел. Я мечтал о больших порциях, которые мог бы с наслаждением отправлять в рот. Если бы я позволил себе думать о своем голоде, я бы, наверное, сошел с ума. Но я напомнил себе, что, когда я путешествовал с Девара, мне приходилось довольствоваться гораздо меньшим, я страдал, но от голода не умер. Я поставил тарелки на поднос, накрыл их салфеткой и взялся за забытые учебники.

Я решил сделать по уроку из каждой книги и упрямо выполнил все, что наметил. Прочитал главу и сделал записи по гернийской военной истории, изучил раздел по математике, решил все упражнения и тщательно проверил все ответы. Затем перевел с варнийского несколько страниц из «Военного искусства» Беллока.

Закончив, я достал свой дневник и подробно и честно записал в него все, что происходило в этот день. Потом погасил лампу и лег спать в своей душной, тесной комнатке.

На следующее утро я уже встал и оделся, когда мой охранник отпер дверь. В этот день мне пришлось побелить несколько строений. Работа была нетяжелой, но бесконечной. Плечи у меня болели, а ободранные ладони отказывались держать кисть. Однако я сжал зубы и продолжил работу. Один раз я видел мать. Она вышла из дома и молча стояла, издали наблюдая за мной. Встретившись со мной взглядом, она подняла руку, словно умоляла меня понять, что она ничего не может для меня сделать. Я кивнул ей и отвернулся. Я не хотел, чтобы она вмешивалась. Это было только наше с отцом дело.

В тот день мой охранник позволил мне вымыться, прежде чем отвел назад в мою комнату. Она оказалась еще более душной, чем накануне, поскольку все запахи моего присутствия были заперты внутри. Этот вечер стал повторением предыдущего. Отец сам принес мне крошечную порцию еды, я медленно ее съел и занялся уроками. Если, против всех моих ожиданий, план отца сработает и я смогу вернуться в Академию, я не собирался отставать от однокурсников. Мои надежды были разрушены. Я отчаянно мечтал вернуться к прежней жизни, но ничуть не меньше хотел доказать отцу, что он ошибается, а я прав. Я пытался убедить себя, что любой исход принесет мне удовлетворение, но понимал, что первое устроит меня гораздо больше.

Я не могу вспомнить, сколько дней прошло в таком распорядке. Каждый Шестой день я получал небольшую передышку. Отец выпускал меня из комнаты, чтобы я мог помолиться вместе с ним и старшим братом, а затем отправлял назад для медитации в одиночестве. Но все остальные дни были похожи на первый. Я вставал, работал до самого вечера, возвращался в свою темницу, ел, занимался. Отец постоянно менял мне задания. Я нарастил мускулы, так что рубашка стала натягиваться на плечах еще сильнее. Если судить по дырочкам на ремне, я ничуть не похудел. Мой охранник был немногословен, да и мне было нечего ему сказать.

В те дни произошло немного хоть сколько-нибудь заметных событий. Однажды вечером я попросил у отца еще бумаги и чернил. Думаю, он был потрясен, узнав, что я продолжаю свои занятия. Он принес мне бумагу, чернила и — думаю, в качестве награды — письмо от Спинка и Эпини.

Это был приятный повод отвлечься. В своем письме кузина рассказала мне, что они со Спинком вполне оправились после вспышки чумы. Здоровье Спинка явно улучшилось с нашей последней встречи, и он куда больше походил на себя прежнего, полного энергии и различных идей. К несчастью, из-за этого он лишь сильнее страдает оттого, что зависит от своего брата. У него слишком много мыслей о том, как изменить к лучшему жизнь в поместье и что нужно для этого сделать. Они с братом часто спорят, огорчая всех остальных. Эпини хотела бы, чтобы Спинк смог вернуться в Академию, но сейчас они не в состоянии себе это позволить, особенно если учесть, что ей тоже придется жить в городе.

Она задним числом поблагодарила меня за то, что я показал ее письма ее отцу, и теперь, после нескольких месяцев неизвестности, они начали переписку. Не говоря этого прямо, она намекнула, что ее мать, видимо, перехватывала первые письма. Леди Бурвиль, судя по всему, потеряла всякий интерес к своей старшей дочери и теперь отдавала все силы воспитанию Пуриссы, мечтая сделать ее супругой юного принца. Эпини считала такое поведение позорным и бессердечным. А еще она убедилась, что ее отец гораздо меньше разочарован в ней, чем она опасалась. Я уловил в ее словах большое облегчение.

Я написал ей длинный ответ, в котором рассказал обо всем, что со мной произошло, включая свою встречу с Девара. Затем, решив, что отец почти наверняка прочитает мое письмо до отправки, разорвал его на мелкие клочки и сочинил другое, более осмотрительное. Я сообщил в нем, что мое возвращение в Академию откладывается по состоянию здоровья, но я надеюсь скоро с этим справиться. Следующие две страницы я посвятил самым общим рассказам о жизни дома и наилучшим пожеланиям ей и Спинку.

Начав писать письма, я решил ответить и Колдеру с его дядей. Я попытался описать местность, где «нашел» камень, украденный у меня Колдером. Однако я помнил только, как заполучил его, — но зато слишком хорошо. Камень впился в мое тело, когда Девара волок меня домой. Я даже сделал грубый набросок, который ни в коей мере не заслуживал того, чтобы называться картой, и вложил его в конверт. Неохотно оказав им эту последнюю услугу, я решил, что навсегда покончил с Колдером и его семьей.

Мои дни были по-прежнему заполнены тяжелой, грязной работой, но меня это не беспокоило. Она не занимала мой ум и позволяла размышлять о других вещах. Например, я во всех деталях, подробно вспомнил свой «роман» с Карсиной. Как резко он начался: я потерял от нее голову в тот вечер, когда отец сказал мне, что она станет моей женой. А с тех пор как я встретил ее на свадьбе Росса и она отнеслась ко мне с таким презрением, я мог думать о ней только с обидой и гневом.

Я живой человек и по-мальчишески мечтал о мести. Я верну себе прежнее стройное и сильное тело и тогда уже сам пренебрегу ею. Я совершу какой-нибудь великий героический поступок ради ее семьи — например, спасу ее мать от верной смерти в лапах степной кошки и, когда ее отец предложит мне выбрать награду, холодно попрошу освободить меня от обещания жениться на его бессердечной и неверной дочери.

Я без конца повторял эти картины в своем воображении, пока не был вынужден признать, что они не доставили бы мне такого удовольствия, если бы я не продолжал мечтать о Карсине. Однажды, перебрасывая с места на место навоз, я вдруг понял, что вовсе не люблю ее. Просто она была частью великолепного будущего, которое я для себя вообразил. В мечтах я заканчивал Академию, получал чин лейтенанта, быстро продвигался по службе, а затем просил руки обещанной мне девушки из хорошей семьи. Любое изменение, казалось, делало это будущее не столь замечательным. Я не мог себе представить другую женщину на месте Карсины, так же как и другую карьеру вместо военной. И всякий раз, когда я представлял себе, как отец Карсины разрывает соглашение с моим отцом и отдает Карсину Ремвару, у меня в жилах закипала кровь. Я с ужасом представлял себе, как они станут обсуждать меня и смеяться или как Карсина будет благодарить Ремвара за спасение от ужасного жребия стать моей женой. Удар, нанесенный моей гордости, уничтожил любовь или расположение — что бы я ни испытывал к Карсине, но лишь обострил желание ею обладать. Иногда я задумывался, что бы сказала по этому поводу моя кузина Эпини.

Меня беспокоило, что мать, брат и сестры не искали встречи со мной, но я подозревал, что отец запретил им ко мне подходить, чтобы им не пришло в голову принести мне еду. Не знаю, сколько дней длилось мое испытание, когда мой охранник вдруг спросил:

— Значит, твой папаша пытается заставить тебя похудеть, так?

— Похоже на то, — проворчал я.

Нарл наблюдал, как я гружу большие камни в фургон, чтобы потом отвезти их к строящейся стене.

— Но непохоже, чтобы ты сделался хоть чуть-чуть тоньше.

Я поднял в фургон особенно большой и тяжелый камень и остановился перевести дух. Во рту у меня пересохло, но я пока что не хотел тратить один из драгоценных перерывов на питье.

— Непохоже, — не стал спорить я и направился к куче, чтобы взять очередной камень.

— Так скажи мне, где и как ты берешь еду?

— Отец приносит мне еду один раз в день.

Я задумался, не отец ли велел ему задать этот вопрос. Неужели он еще и приставил ко мне шпиона? Я присел на корточки, откатил в сторону камень и поднял. Затем, с хрипом выдохнув, медленно дотащился до фургона и сгрузил его внутрь.

— Полон, — сообщил я.

— Похоже, что так. Пойдешь следом.

Видимо, мой охранник решил, что для меня полезнее будет брести пешком, чем ехать в фургоне к месту, где нужно выгрузить камни. Я не стал с ним спорить. Наверное, какая-то часть меня ненавидела мое нынешнее тело так же сильно, как и отец, и хотела наказать его как можно суровее.

— В таком случае почему же ты не худеешь?

Он стоял, поставив одну ногу на ступеньку фургона, готовый забраться на сиденье. По какой-то прихоти я решил сказать ему правду:

— Я проклят. Это магия. Я обречен вечно оставаться толстым.

— Ха! — только и сказал он.

В тот день он больше со мной не заговаривал, но почти каждый день с тех пор пытался завязать беседу. Я узнал, что он сирота, что его бросили и он не знает, чей он сын и кем должен был стать. Поэтому он пришел на восток в поисках новой жизни и нашел Приют Бурвиля и работу у моего отца. До того как отец выбрал его для этой работы, он ухаживал за свиньями. Он фыркнул, говоря об этом, и я решил, что он находит в этом нечто забавное. На другом берегу реки у него есть девушка, дочь владельца лавки, и он рассчитывает, что, когда ему удастся накопить денег, ее отец позволит ему на ней жениться. У ее отца нет сыновей, поэтому, если у них родятся мальчики, они смогут унаследовать его лавку и занять надежное место в жизни. Он завидовал тем сыновьям, которые знали, для какого будущего рождены.

Время от времени мне удавалось узнать от него обрывки новостей. Например, что все кидона исчезли из деревни беджави. Однажды кто-то доставил в их деревню припасы и увидел, что их нет. Они даже не взяли с собой палаток и того, что им дали солдаты из Излучины Франнера. Неблагодарные дикари. Еще он рассказал мне, что подкрепление, следующее в форт Геттис, должно вот-вот пройти через Приют Бурвиля. На мгновение у меня замерло сердце, когда я вспомнил, как сидел верхом на Гордеце на вершине холма, нависшего над дорогой, и смотрел на проходящие мимо войска, направляющиеся служить в диких местах на востоке. Строй всадников, марширующие пехотинцы, фургоны, помеченные полковыми цветами, — ничего роскошнее наши края не видели. Но мне не удастся даже увидеть кавалеристов Кейтона и пехотинцев Дорила, когда они будут проходить мимо, не говоря уже о том, чтобы присутствовать на обеде для офицеров, если они остановятся в Приюте. Я не сомневался, что мой отец сделает все, чтобы я не попался им на глаза.

От Нарла я узнал, что в Излучину Франнера пришла болезнь. Первыми она скосила бедные семьи, в основном полукровок. Поговаривали, что они недавно прибыли в Излучину. Ужасно грязные, так он слышал. Именно они привезли с собой болезнь. Ходили слухи, что заболевшие мрут как мухи. Лихорадка, сказал он, и страшная рвота. И понос. Так всегда бывает от жизни в грязи.

По спине у меня пробежали мурашки.

— Отец знает об этом? О болезни в Излучине Франнера?

Мой охранник пожал плечами. Нарл не думал, что моего отца могут интересовать такие вещи.

Тем вечером, вернувшись в комнату, я не мог усидеть на месте и мерил ее шагами, пока не пришел отец с моим обедом.

— В Излучину Франнера пришла чума спеков, — приветствовал его я, когда он наконец отодвинул засов и вошел. — Боюсь, Приют Бурвиля будет следующим.

— Что?

Он с громким, сердитым стуком поставил поднос на стол. Мой отец никогда не умел спокойно принимать дурные новости. Я сдержанно пересказал ему все, что знал. Выслушав меня, он покачал головой:

— Это может быть какая угодно болезнь, Невар. С каких это пор ты стал таким пугливым? Заболевшие могли напиться грязной воды или наесться несвежего мяса. Чем представлять смерть и всякие ужасы, подбирающиеся к нашему порогу, лучше сосредоточься на том, чего мы пытаемся добиться. Чума спеков. Как бы она могла сюда добраться? Выпрямись, я хочу на тебя посмотреть, — холодно добавил он.

Я не стал ему ничего отвечать, встал по стойке смирно, а он медленно обошел вокруг меня. Когда он снова встал передо мной, я увидел, что он побагровел.

— Ты не потерял ни одного фунта, насколько я вижу. Ты подкупил охранника, так? Он приносит тебе еду. Это единственное объяснение. Что ты ему наобещал? Деньги когда-нибудь потом? Или у тебя есть средства, о которых мне неизвестно?

Во мне вспыхнула ярость, которая заглушила даже чувство голода, вгрызавшееся в мои внутренности.

— Я не делал ничего подобного! Я точно выполняю условия нашего соглашения. Я работаю каждый день, как ты приказал, и ем только то, что ты мне сам приносишь, отец. Как я уже пытался тебе объяснить, мой вес не вызван обжорством или нехваткой самодисциплины. Это магия. Что же сможет убедить тебя в этом? Или ты не способен признать, что ты не только ошибаешься, но и сам виноват в том, как я выгляжу?

Его лицо исказилось от ярости.

— Суеверный невежда!

Он так поспешно схватил поднос, что опрокинул бокал. Я почувствовал резкий запах пролитого вина. Невольно я протянул вперед руки, чтобы подхватить поднос и помешать отцу вывернуть на пол драгоценную еду. С яростным ревом он отдернул его в сторону и швырнул о стену. Я в ужасе смотрел на разбитую посуду и рассыпавшуюся еду. Большой осколок винного бокала прилип было к стене благодаря густому соусу мясного пирога, но под собственной тяжестью медленно сполз на пол. Не в силах скрыть потрясение, я повернулся к отцу.

Лицо у него дергалось, он попытался взять себя в руки, не сумел и выпустил гнев на волю.

— Вот твой обед, Невар! Наслаждайся! Это последняя еда, которую ты увидишь в ближайшее время. — Он резко втянул носом воздух. — Я думал, что могу тебе доверять, что ты будешь придерживаться условий нашего соглашения! Неужели я никогда не поумнею? В тебе не осталось ни капли чести, верно? Ты лжешь, ты готов обманывать и красть лишь затем, чтобы подтвердить свои дурацкие заявления! Почему? Потому что тебе отчаянно хочется обвинить меня в своих неудачах. Ты не желаешь отвечать за собственные ошибки. Тебе всегда хотелось, чтобы за тебя решал кто-то другой, и, боюсь, так будет до конца твоих дней. Ты никогда не поведешь за собой людей, Невар, потому что не можешь управлять даже самим собой. Но я покажу тебе, как поступает настоящий командир — как он делает все необходимое, чтобы держать солдат готовыми к бою. Между нами больше нет доверия. Ты останешься в этой комнате, и я сам буду следить за твоим постом. Ты увидишь, что магия здесь ни при чем. В твоем безобразном состоянии виновны лишь обжорство и распущенность.

Он задохнулся от ярости. Я стоял и смотрел на него. Милостью доброго бога, я никогда не забуду, с каким трудом мне удалось сдержаться и не броситься на колени, чтобы собрать еду, разлетевшуюся по полу. Словно поняв, что именно занимает мои мысли, отец ткнул в нее пальцем и рявкнул:

— И убери тут все!

После этого он развернулся на каблуках и вышел, захлопнув за собой дверь. Я услышал, как заскрежетал засов, и, уверившись, что отец уже не вернется, чтобы застать меня врасплох, бросился на колени и схватил большой осколок бокала, в котором еще плескался глоток вина. Тарелка не разбилась, и часть моего обеда оказалась под ней. Я порезал палец стеклом, пока, схватив ложку, старательно собирал ею остатки пирога с мясом. К счастью, корочка не дала ему развалиться совсем. Твердый зерновой хлебец не пострадал вовсе. Чашечка с компотом разбилась, и я разглядывал ее, пока опасение проглотить кусок стекла боролось с притягательностью спелых фруктов в пряном сиропе. Дрожа от едва сдерживаемого нетерпения, мучимый запахами разбросанной еды, я заставил себя внимательно изучить каждый кусочек, прежде чем подобрать его. Я сложил все, что мне удалось спасти, на поднос и отнес его на стол. Смотреть на то, что осталось разлитым и рассыпанным по полу, было почти невыносимо. Я накрыл все это грязной салфеткой и вернулся к еде. И лишь через час, проглотив последнюю крошку хлеба, я вздохнул и занялся наведением чистоты.

Только когда я, точно кающийся грешник, опустился на колени перед усеянными осколками остатками моего обеда, я заставил себя признать, что полнота — не единственное изменение, сотворенное со мной магией. Когда-то гордость помешала бы мне подбирать еду с пола. Теперь же важность еды заключалась отнюдь не только в ее способности меня насытить. Даже удовольствие, которое я испытывал, когда ел, уступало другим, более глубоким изменениям во мне.

Я создавал новое тело, чтобы оно могло вместить мою магию.

Едва я сформулировал эту мысль, я понял, насколько она правдива. Да, я стал толстым. Но еще и сильным, сильнее, чем когда-либо прежде. В те дни, когда мне приходилось терпеть лишения и тяжело трудиться, я замечал в себе перемены. Мое тело почти не производило отходов. Я редко пользовался этим отвратительным ночным горшком. Я отметил новое для себя состояние неподвижности: когда я садился за уроки, мое тело тонуло в глубинном покое, словно я погрузился в воду или парил где-то между сном и бодрствованием. Я подозревал, что мой организм внутри работает значительно эффективнее, чем прежде, и что всякий раз, когда я не напрягаю руку или ногу, они словно отключаются, дожидаясь своего часа.

Я использовал остатки воды в тазике для мытья, чтобы смочить салфетку и протереть пол, а затем сложил грязную тряпицу, посуду и осколки стекла на поднос и отставил его в сторону.

Огромным усилием воли я не дал себе нарушить установленный мной самим порядок. Я старательно выучил уроки, а затем подробно описал события вечера в дневнике. Впрочем, я не упоминал вопросов, которые так сильно меня занимали. Как далеко готов зайти отец, чтобы доказать свою правоту? Допустит ли он, чтобы я умер от голода? Я так не думал, однако уверен не был.

На следующее утро я проснулся, когда первые лучи летнего солнца проникли в мое окно и коснулись кожи. Простое уютное ощущение, которое никогда не менялось. Я закрыл глаза и погрузился в него.

Встал я в обычное время, как всегда, умылся, оделся и заправил кровать. Потом я сел на ее краешек и стал ждать, что принесет мне новый день.

Есть ли на свете что-нибудь утомительнее ожидания? Сперва я попытался занять голову учебником истории, затем придвинул стул к окну и принялся наблюдать за суетой во дворе внизу.

Поначалу не происходило ничего интересного. Я увидел, как во двор въехал всадник, гонец от городского совета Приюта Бурвиля, как я понял по ленте на его рукаве. Он взбежал по ступеням, лошадь осталась стоять у входа.

Вскоре отец и брат вышли вместе с ним на улицу. Отец на ходу натягивал куртку. Привели еще двух лошадей, и все трое галопом умчались. Я убедился, что сегодня утром увидеться с отцом мне не светит. Я еще немного посидел, дожидаясь своего охранника, хотя обычное время уже минуло. Никто не появился.

Через некоторое время беспокойство уступило место скуке. Меня мучил голод, мой постоянный спутник. Он казался особенно сильным, как всегда, когда мне нечем было себя отвлечь. Я лег на кровать и попытался прочитать следующую главу «Военного искусства» Беллока. Варнийские слова путались у меня в голове, слог автора казался напыщенным; вскоре я положил книгу на грудь и закрыл глаза.

Я попытался обдумать положение, в котором оказался. Можно ли избежать этого бессмысленного, идиотского состязания? Я действительно стал пленником своего отца. Сейчас, в его отсутствие, я мог взломать дверь и сбежать. Но меня отвращала от этой идеи не столько ее трусливость, сколько то, что этот поступок убедит отца в его правоте и положит конец моим надеждам вернуться в Академию и к будущему, о котором я мечтал.

Я глубоко вдохнул и почувствовал, как во мне зреет твердое решение. Острое и жесткое, как отточенный клинок. Я выдержу и ни за что не сдамся первым. Я медленно выдохнул, одновременно расслабляясь, и погрузился в покой, который был глубже сна. Так я смогу забыть о голоде. На время я словно завис в каком-то месте, где было тихо, темно и пусто.

Я ждал, чувствуя, как меня наполняет покой. Потом другой «я», не показывавшийся много недель, снова зашевелился во мне. Его не тревожило то, что со мной происходило. Он принимал перемены во мне, мою распухающую плоть не спокойно, а с явной радостью. Когда я снова медленно вдохнул, он вдруг начал разрастаться, заполняя мое тело, словно тень. Он проник в мои руки и ноги, он вместе со мной горевал о моем пустом желудке, но присоединился ко мне в моей решимости. Мы подождем.

Меня передернуло от его довольства, а потом я принял его как бездеятельную часть себя. Какой вред он может мне причинить? Я вздохнул и снова погрузился в неподвижность. Мне привиделся мирный лес, пронизанный лучами летнего солнца.

Когда я очнулся, оказалось, что солнце уже ушло из моего окна. Темно не стало, но золотой квадрат, согревавший меня, исчез. Я открыл глаза и заморгал. Никто так и не пришел ко мне в комнату. Обоняние подсказывало, что еды здесь нет, только вода. Я встал и выпил все, что оставалось в кувшине. Затем, повинуясь побуждению, которого я и сам не мог объяснить, передвинул кровать в медленно ползущий квадрат солнечного света, падающего из окна, снял рубашку и снова лег, наслаждаясь теплом его лучей. Потом я снова глубоко вдохнул и отправил свое сознание в окутанное полумраком уютное место, где царствовал другой «я». Он принял меня и укрыл в снах о корнях, уходящих глубоко в землю в поисках воды. Мне снились цветы, поворачивающиеся вслед за солнцем, и листья, поглощающие свет и сберегающие влагу. Мое дыхание превратилось в легкий ветерок, который едва шевелил тянущиеся ко мне листья, а стук сердца — в далекий, приглушенный барабанный бой.

Я проснулся в темноте и услышал скрежет засова на своей двери. Я сел на кровати и спустил на пол ноги, и сразу же у меня закружилась голова. Прежде чем это прошло, в дверях появился кухонный слуга с подносом. Он поднял канделябр со свечами, хмуро оглядел темную комнату и сгрузил свою ношу на мой стол.

— Ваш обед, сэр. — Эти простые слова с трудом вмещали презрение, которым он их напитал.

— Спасибо. Где мой отец?

Слуга с недовольным видом наклонился, чтобы забрать поднос с грязной салфеткой и битой посудой, оставленный мной на полу у двери. Он был высоким, бледным, словно гриб, хилым и громко сопел, словно его тошнило от запаха вчерашней пищи.

— Лорд Бурвиль сегодня вечером принимает гостя. Он приказал мне отнести вам поднос.

Слуга отвернулся, словно я не был достоин его внимания. Я заступил ему дорогу к двери, и он шарахнулся от меня, как будто я — напавший на него медведь. По крайней мере, мое огромное тело годилось, чтобы запугивать слуг.

— Кто в гостях у моего отца? — спросил я.

— Ну, не думаю…

— Кто в гостях у моего отца? — повторил я и сделал еще шаг в его сторону.

Слуга попятился, держа перед собой поднос с битой посудой, словно щит.

— Доктор Рейнолдс из Приюта сегодня приехал по вызову, — поспешно ответил он.

Упоминание доктора, а также утренний посыльный разбудили во мне внезапный страх.

— В Приюте Бурвиля появились больные? Поэтому доктор здесь?

— Ну, я ничего такого не знаю. Не мое дело интересоваться, почему лорд Бурвиль принимает гостей.

— О чем они разговаривали?

— Я не подслушиваю разговоры вышестоящих! — Казалось, он оскорбился тем, что это вообще могло прийти мне в голову, и ткнул в меня подносом, словно отпугивая собаку. — Уйдите с дороги. Мне нужно работать.

Я уставился на него, неожиданно сообразив, что он разговаривает со мной так, будто я никто, ничтожество, нищий, а вовсе не сын хозяина дома. Неужели настанет время, когда все будут обращаться со мной с таким пренебрежением?

— Скажи «пожалуйста, сэр», — мягко посоветовал я.

Он нахмурился, но, видимо, что-то в моем лице подсказало ему, что он допустил ошибку. Он нервно облизнул узкие губы и вернулся к соблюдению этикета.

— Если вы будете так любезны, сэр, что отойдете с дороги, — напряженным голосом проговорил он, — я смогу вернуться к своей работе.

— Можешь идти, — кивнул я и отступил в сторону.

Слуга бросился к двери и выскочил в коридор, точно спасающаяся бегством крыса. Мгновением позже я услышал, как он захлопнул ее и быстро задвинул засов.

— Скажи моему отцу, что мне нужно поговорить с ним сегодня вечером! — крикнул я ему вслед.

Ответом мне были его удаляющиеся шаги. Я сжал зубы, почти уверенный, что он не передаст мою просьбу отцу. Может быть, я вообразил опасность? Это все вполне может оказаться совпадением: рассказ охранника про болезнь, пришедшую в Излучину Франнера, утренний посыльный и визит доктора. Я попытался прогнать беспокойство, но не смог.

Впрочем, прежде чем раздражение переросло в гнев, меня отвлек запах, и, как собака, идущая по следу, я проследил за ним до подноса на столе и снял с него салфетку.

Хлеб. Круглая буханка размером с два моих кулака, с крестообразным надрезом наверху. И графин воды. Я был потрясен, но тут же мои чувства ухватились за то, что у меня имелось, забыв про то, чего мне не хватало. Когда я взял в руки хлеб с золотистой корочкой, я увидел тонкий след жира там, где он коснулся сковороды. Я разломил его. Корочка хрустела, мякиш оказался нежным, немного тягучим и пах летней пшеницей.

Я откусил, и вкус прогнал все прочие мысли. Я ощущал составные части хлеба, зерно, выращенное на солнце Широкой Долины, легкий намек на соль, дрожжи, заставившие подняться тесто, масло, смягчившее корку. Я наслаждался своей трапезой, она заполнила все мои чувства. Я ел не торопясь, откусывая куски один за другим, останавливаясь лишь затем, чтобы сделать глоток холодной чистой воды. Еда проникала в мое тело, и, могу поклясться, я ощущал, как она становилась частью меня.

Простой хлеб и холодная вода. Отец угрожал мне этим как наказанием, но, покончив с трапезой, я почувствовал, что на самом деле мне больше ничего и не нужно. Когда я допил воду и поставил на стол пустую кружку, меня охватило удовлетворение.

После ужина я убрал поднос и сел за учебники и дневник, следуя самим собой заведенному порядку. Отец, решил я, либо придет, либо не придет ко мне, это его решение, и я ничего не могу изменить.

Мне оказалось труднее, чем обычно, сосредоточиться на учебе, но я упрямо заставил себя выполнить назначенное задание. Несмотря на дневной отдых, сонливость копилась во мне, и лишь огромным усилием воли я не бросил работу. После учебников я открыл дневник и честно записал в него все события дня, добавив свои опасения о том, что страшная болезнь угрожает Широкой Долине. Закончив, я наконец уступил сонливости. Опустившись на колени, я больше по привычке, чем из веры, произнес вечернюю молитву. Я просил доброго бога за Приют Бурвиля, а не за себя. Я уже не был уверен в его силе и могуществе, как прежде, но еще надеялся, что он все-таки существует и услышит мои мольбы. Когда я натянул одеяло и закрыл глаза, я вдруг спросил себя, во что же я верю на самом деле. Я вспомнил Поронтов и отвратительную карусель из мертвых и умирающих птиц. Могли ли их старые боги защитить меня от страшной судьбы? И какую цену мне пришлось бы заплатить за их заступничество? Несмотря на мрачные мысли, я быстро погрузился в сон. Мне ничего не снилось.

Когда в мое окно прокрался утренний свет, я проснулся, но одеваться не стал. Если кто-нибудь и подойдет к моей двери, мне хватит времени, чтобы встать. Я быстро передвинул кровать туда, где на нее падали первые лучи солнца, снова лег и погрузился в состояние, не бывшее сном. Я чувствовал, как мое тело сберегает все, что может, — воду, еду, даже силы на то, чтобы дышать и двигаться. Я походил на могучее дерево, неподвижное и лишенное листьев, дожидающееся возвращения весны, которая разбудит в нем жизнь.

В тот день я вставал лишь изредка и переставлял кровать, чтобы она находилась на свету. Когда день угас и в комнату просочилась темнота, тот же слуга постучал в дверь и принес мне хлеб и воду.

— Какие вести из Приюта Бурвиля? — спросил я его, садясь на кровати.

— Болезнь, — коротко ответил он.

Прежде чем я успел подняться, он выскочил за дверь и быстро захлопнул ее за собой. На мгновение я замер от ужаса. Неужели сбываются мои самые ужасные страхи? Или отец прав и это самая обычная болезнь, которая пройдет, как летняя гроза? Я встал, поел, вернулся на кровать и снова уснул.

Следующий день прошел точно так же, за одним исключением. Вечер наступил, но слуга с подносом так и не явился. Минул час, потом другой, и наконец, проглотив гордость, я принялся стучать в дверь кулаками и орать. Через некоторое время я услышал голос служанки, остановившейся у моей двери:

— Сэр, пожалуйста, все пытаются отдыхать.

— Мне сегодня не давали ни еды, ни воды. Принеси мне что-нибудь, и я умолкну.

— Я попытаюсь найти кого-нибудь с ключом, сэр, — сказала она, помолчав. — Вашего отца не было весь день, и он не дал никаких указаний о вас. А ваша мать больна, и у нее я спросить не могу. Я попробую постучать в кабинет вашего отца. Имейте терпение, пожалуйста, и не шумите. Я посмотрю, что можно сделать.

— Спасибо. Моя мать больна?

Тишина.

— Эй! — крикнул я, но ответа не получил.

Я сел и стал ждать в сгущающейся темноте ночи. Она не вернулась, а я попытался представить себе, что происходит в доме. Если мать больна и лежит в другом крыле, тогда большинство слуг ухаживают за ней. Я задумался, где Росс, Элиси и Ярил. Может быть, они тоже больны? Беспокойство о матери отодвинуло на задний план мысли о еде и воде, и голод превратился в замершую пустоту внутри меня. Поскольку больше ничего не оставалось, я вернулся в постель. На меня снова снизошла глубинная неподвижность и полностью мной завладела.

Медленно прошел следующий день. Ко мне так никто и не пришел. Я передвигал кровать, чтобы на нее падало солнце, несколько раз принимался колотить в дверь, но ответа не получил. Силы оставляли меня, мне было трудно заставить себя встать с кровати и еще труднее что-то сделать. Отдых казался самым мудрым решением.

На четвертый день без еды и воды я заставил себя встать с кровати, мной двигала какая-то смутная тревога. Неужели отец действительно позволит мне умереть от голода? Я кричал, но не услышал даже шагов. Тогда я лег и прижал ухо к полу у двери. Где-то в доме слышались приглушенные голоса.

— Мама! Росс! Кто-нибудь! — кричал я в щель под дверью.

Ответа я не получил. Я начал колотить в пол, сначала кулаками, потом стулом. Ничего. Трижды ударился всем своим по-прежнему огромным телом в дверь — безрезультатно. И даже это движение после нескольких дней без еды измотало меня. Я выпил воды, предназначенной для умывания, и снова заснул.

На пятый день я сначала попытался выломать дверь плечом, потом сломал о нее стул. Она не поддалась. Она была сделана из цельного куска дерева спонд, геральдического символа Бурвилей с востока, и дерево доказало, что его выбрали не зря. Жесткое и непреклонное, оно выдержало мои крики и удары. Ножкой сломанного стула я выбил оконное стекло и снова закричал, но внизу, во дворе, не заметил никакого движения. Стоял ясный летний день, и полное отсутствие суеты испугало меня до дрожи. Куда все подевались?

Я рассматривал самые разные предположения. Отец заболел, и никому не пришло в голову позаботиться обо мне. Или вся семья уехала в гости, оставив меня на попечение слуг, забывших про это. Но более мрачная мысль упрямо перебивала их: все в доме умерли от чумы. Это казалось пугающе вероятным. Я подумывал разбить остатки стекла, выломать раму и спрыгнуть вниз, но моя комната находилась достаточно высоко, а двор был вымощен камнем. Если падение не прикончит меня сразу, мне грозит медленная смерть от переломов хребта или ног. Я оказался в ловушке, точно крыса в коробке. Меня интересовало только, когда же я наконец умру.

Утренний ветерок, ворвавшийся в разбитое окно, принес с собой намек на влагу. Я расстегнул рубашку и почувствовал, как моя кожа впитывает ее. Затем я сел и дрожащей рукой сделал, как я опасался, одну из последних записей в своем солдатском дневнике. А потом лег на кровать и закрыл глаза, отдаваясь своей судьбе.

Прошло по меньшей мере еще два дня. Время почти потеряло для меня значение. Мое другое «я» еще сильнее слилось со мной, и я обращал внимание скорее на смену света и темноты, чем на проходящие часы. Голод мучил меня постоянно, так что теперь казался почти естественным. Я не обращал на него внимания. Моя кожа стала толще на ощупь и скорее походила на жесткую кожуру какого-то фрукта. Влаги во рту, носу и глазах почти не осталось, и проще было их не открывать. Я едва заметил, как кто-то заскрежетал замком на моей двери. Мне показалось или меня позвали по имени? Не это ли меня разбудило? К тому времени как я собрался с мыслями настолько, чтобы повернуть голову, кто бы ни находился в коридоре, он уже ушел. Я хотел закричать, но во рту пересохло, и мне даже не удалось разлепить губы. Тело запретило мне тратить силы на действия, которые могли оказаться бессмысленными.

Через некоторое время я услышал медленные шаги, затихшие перед моей дверью. Что-то царапнуло по дереву, затем раздались треск и скрежет. Я услышал, как на пол снаружи упали засов и замок. Я безучастно смотрел на дверь. Когда она распахнулась, это показалось мне чудом. В проеме стоял худой, изможденный сержант Дюрил, сжимающий в руке ломик.

— Невар? — хрипло позвал он меня. — Неужели ты еще жив?

Я медленно сел на кровати, и глаза Дюрила широко распахнулись. Почти беззвучно я прошептал: «Воды…» — и почувствовал, как трескаются мои губы. Дюрил кивнул, подтверждая, что понял меня.

— Пойдем на кухню, — предложил он.

Я встал и неуверенно, на одеревеневших ногах последовал за ним. Когда я вышел в коридор, в ноздри мне ударил запах болезни и меня охватило ужасное предчувствие.

Мы оба молчали. Дюрил едва переставлял ноги, словно силы у него были на исходе, а я заставлял свои ноги вспоминать, как нужно идти вперед. Они самому мне казались жесткими и непослушными, точно древесные корни, и даже бедра слушались неохотно. Когда мы добрались до кухни, я направился прямо к раковине, не обращая внимания на беспорядок и мусор на столах. Грязные чашки и тарелки громоздились в лоханях для мытья посуды. Я не стал искать чистую кружку, а, наклонившись и повернув голову, начал пить прямо из крана. Когда я больше не мог пить, я набрал воды в ладони и вымыл лицо. Затем засунул голову под кран и несколько минут наслаждался тем, как холодные струи ласкают шею и пропитывают волосы. После этого я долго оттирал руки и полил водой плечи и предплечья. Сухая кожа отслаивалась, словно я превратился в змею, сбрасывающую старую шкуру. Потом я набрал воды в ладони и намочил глаза, только сейчас осознав, как запеклись коркой мои веки. Получив наконец достаточно влаги, я закрыл кран и повернулся к сержанту Дюрилу.

— Это чума, да?

Он кивнул, не сводя с меня изумленного взгляда.

— Никогда не видел, чтобы человек так пил. Но я и не надеялся, что ты еще жив. Я сам едва не помер, Невар, иначе пришел бы за тобой раньше. Когда я дотащился до особняка, чтобы навестить твоего отца, я сразу же спросил про тебя, а он только смотрел на меня. Боюсь, горе лишило его рассудка, приятель.

— Где он?

Пока он говорил, я рылся в шкафчиках в поисках еды. Но все успело испортиться или было уже съедено. Хлебный шкаф оказался пустым. Впервые за всю мою жизнь большие печи были холодны. В воздухе витали лишь затхлые запахи. Я отчаянно нуждался в пище. С тех самых пор, как отец построил этот дом, на кухне было полно еды: много хлеба, на дальней плите всегда кипел бульон, и его аромат смешивался с запахами горячего кофе и жарящегося мяса. Тишина заменила громкую болтовню слуг, стук ножей по доскам, ритмичные шлепки рук, замешивающих белое тесто для хлеба.

Я не знал, куда все подевалось. Еду для меня готовили и приносили на стол, или я находил ее остывающей на столах или полках. Я открывал ящики и шкафы без всякого смысла, смотрел на столовые приборы, миски и сложенные полотенца. Меня начинало переполнять отчаяние. Где же еда?

Я нашел бочки с мукой и овсом и пришел в ярость, потому что не мог их есть просто так, а времени готовить у меня не было. Мое тело требовало еды немедленно. Наконец в одной из корзин я обнаружил вялую репу — мне было не до капризов, и я вонзил в нее зубы.

— Я нашел твоего отца, — тем временем заговорил сержант, — у двери в комнату Росса. Твой брат умер, Невар. Мать и старшая сестра тоже.

Я стоял перед ним, жевал, слушал, и мое сердце захлестывало такое огромное горе, какого мне еще никогда не доводилось испытывать. Когда чума пронеслась по Академии, я потерял товарищей и преподавателей, которых уважал. Их смерть потрясла меня и причинила боль. Но известие о том, что мать, Росс и Элиси покинули меня, в одно мгновение заставило мой разум оцепенеть. Я рассчитывал разделить с ними остаток жизни. Надеялся, когда постарею и не смогу больше служить королю, вернуться в поместье Росса и поселиться с ним. Я представлял, как помогу растить его собственного сына-солдата и увижу, как Элиси станет женой и матерью. Меня покинула и моя нежная, добрая мать, моя сила и защита. Все они оставили меня.

И тем не менее пища, которую я жевал, наполнила мой рот неслыханным удовольствием. Мякоть ее была сладкой в сравнении с горьковатой шкуркой. Возможность наполнить чем-то рот после стольких дней лишений привела меня в исступленный восторг. Неожиданно я понял, что, поглощая пищу, я не только впитываю жизнь, но и побеждаю. Я снова выжил, и мое тело ликовало, несмотря на слезы, наполнившие глаза из-за моей потери.

Дюрил не сводил с меня напряженного взгляда.

— Ты не собираешься идти к нему? — спросил он меня наконец.

— Дай мне немного времени, сержант, — хрипло ответил я, медленно покачав головой. — Я много дней провел без еды и воды. Позволь мне набраться сил перед встречей с ним.

По его лицу пробежала тень осуждения, но он не стал со мной спорить и подождал, пока я доем репу. Я предложил ему присоединиться ко мне, но он молча покачал головой. Когда репа закончилась, я нашел миску с изюмом и, сев за стол, принялся есть его руками, одну тягучую липкую горсть за другой. У изюма был потрясающий вкус. Однако чем больше я ел, тем острее становилось осознание моей утраты.

Меня снова затопило ощущение двойственности. Спек во мне радовался, что ему удалось выжить, а Невар только что потерял большую часть своего мира. Я посмотрел на Дюрила:

— Пожалуйста, расскажи мне все, что тебе известно. Я провел запертым много дней. Ни еды, ни воды, ни новостей.

— Да, я вижу, — мрачно подтвердил он. — Это займет немного времени. Болезнь пришла из Излучины Франнера. По крайней мере, я так думаю. Все произошло очень быстро. Твой отец и брат отправились выяснить, что происходит, когда доктор Рейнолдс сообщил им про умирающую семью. Твой отец сильно встревожился, и они с Россом вернулись сюда, чтобы продумать карантин. Но на следующее утро выяснилось, что они опоздали. — Он покачал головой. — Болезнь распространилась по городу, точно лесной пожар. Ей каким-то образом удалось перебраться через реку. Росс слег на следующий день. Твоя мать заразилась, ухаживая за ним. К этому времени все, кто еще мог двигаться, уже бежали подальше от чумы. Я сделал все, что мог, Невар. Я отправил скот и лошадей пастись, больше я ничем им помочь не мог. Я заболел следом за твоей матерью и до сегодняшнего дня мало что знал. В конце концов я решил, что выживу, выбрался из постели и приковылял сюда. Во дворе я видел четыре накрытых трупа — не знаю, чьих и как долго они там лежат. Запах ужасный. Похоже, почти все слуги ушли; по крайней мере, я надеюсь, что ушли, а не лежат мертвыми в своих постелях или где-нибудь еще. Я не стал обследовать комнаты — хотел первым делом отыскать тебя. Не знал, что твой отец тебя запер, парень. Это чудо, что ты выжил. Что ты там ел и пил?

— Ничего.

Он посмотрел на меня с сомнением.

— Ничего. Я ничего не ел и не пил несколько дней! — Я тряхнул головой, удивленный сомнениями Дюрила, но сдался. — У меня нет времени убеждать тебя в этом, сержант. Но это так. Какой бы магии меня ни отдал Девара, она невероятно сильна. Я много спал, и мой сон был очень глубоким. Наверное, как у медведя зимой. И я по-прежнему достаточно голоден, чтобы съесть лошадь. Но…

— Но ты ничуть не похудел. Правда, кожа у тебя какая-то странная. Тусклая. Как у мертвеца.

— Знаю.

Я не знал, но подозревал, что это так. Я потер лоб, и кожа под пальцами показалась мне странно толстой и какой-то резиновой. Тряхнув головой, я отбросил размышления об этом в сторону.

— Я должен идти к отцу, Дюрил. А потом сделать то, о чем ты говорил, — проверить одну за другой все комнаты в доме.

У меня до сих пор все сжимается внутри, когда я вспоминаю слова, которыми отец встретил меня. Он сидел на стуле с прямой спинкой перед дверью комнаты Росса и повернул голову, заслышав мои шаги.

— Ты, — сказал он. — Все еще жив. Все еще жирный, как боров. А мой сын Росс мертв. Почему добрый бог пощадил тебя и забрал Росса? За что он так со мной обошелся?

У меня не было ответа на его вопрос тогда, как нет его и сейчас. Он выглядел ужасно: худой, измученный, неопрятный. Я заставил себя не обращать внимания на его слова.

— Ты болел? — сдержанно спросил я его.

Он лишь покачал головой.

— Что мне теперь делать, отец?

Он прикусил нижнюю губу. Затем встал, лицо его подергивалось, как у испуганного ребенка.

— Они все мертвы! Все до одного!

Неожиданно он завыл и сделал несколько неуверенных шагов, но это к Дюрилу он направился за утешением, а не ко мне. Сержант подхватил его и прижимал к себе, пока он всхлипывал. Я стоял в стороне, не допущенный даже к его горю.

— Ярил? — спросил я, когда он, как мне показалось, начал потихоньку успокаиваться.

— Я не знаю! — выкрикнул он, словно я нанес ему свежую рану. — Когда заболела Элиси, я испугался, что потеряю всех своих детей. Я отправил Ярил и Сесиль во владения Поронтов. Я отослал мою малышку совсем одну. В доме не осталось слуг, которые приходили бы на звонок, и мне пришлось отпустить их без сопровождения. Одному доброму богу известно, что с ней сталось. На дорогах встречаются всякие люди. Я молюсь, чтобы они благополучно добрались до Поронтов, чтобы те впустили их.

Он разрыдался, а потом, к моему ужасу, осел на пол и остался лежать.

Когда я попытался его поднять, он начал слабо отбиваться, словно не мог стерпеть моих отвратительных прикосновений. Я переглянулся с Дюрилом и дал отцу время выплакаться. Увидев, что он окончательно выдохся, я снова наклонился, чтобы поставить его на ноги. Мне пришлось неловко опуститься на одно колено, поскольку мне мешал собственный живот. Странно, но я оказался достаточно силен, чтобы с легкостью поднять его на руки.

Дюрил пошел за мной, когда я понес отца в гостиную и положил на мягкий диванчик.

— Пойди на кухню, — попросил я его. — Разведи огонь и поставь большую кастрюлю каши. Отцу нужно есть, тебе тоже, а, как подсказывает мой опыт столкновения с чумой, простая еда будет сейчас очень полезна.

— А ты что собираешься делать? — спросил меня Дюрил.

Отец прикрыл глаза и погрузился в неподвижность. Думаю, сержант уже знал ответ.

— Я должен идти к матери. И к Элиси.

На лице Дюрила читались чувство вины и облегчение. Мы расстались.

Остаток того дня иногда видится мне в кошмарах. Особняк всегда был моим домом, чем-то вроде убежища. Большие уютные комнаты, отделанные по вкусу матери, казались мне островком спокойствия и мирного отдыха от забот и трудностей внешнего мира. Теперь же в нашем доме поселилась смерть.

Мои родные умерли несколько дней назад. Тело Росса закостенело на постели, и я предположил, что он скончался последним. Отец пытался о нем заботиться. В изножье кровати валялась куча грязного белья, он был накрыт чистым одеялом, на лице — платок. Мой старший брат всегда опережал меня в жизни и опередил в смерти. Наследник моего отца умер. Я не пытался оценить значение этой утраты и тихо покинул комнату.

Кто-то, скорее всего Элиси, успел сшить на скорую руку саван для нашей матери. Я хотел поцеловать ее на прощание, но в душной комнате стоял такой густой запах, что я с трудом заставил себя войти. Жирные мухи с жужжанием бились в оконное стекло. Я решил не открывать тело и сохранить нетронутой память о ее красоте. Я помнил, как кивнул ей и отвернулся, словно она уже превратилась в призрак, и сожалел об этом, как ни о чем другом в жизни. Я оставил ее завернутое в саван тело, не прикоснувшись к нему, и отправился в спальню Элиси.

Мы с ней никогда не были близки. Когда я родился, я стал не только очередным ребенком в семье, но еще и сыном-солдатом и много в чем занял ее место. Это определило наши отношения. А теперь, когда она умерла, разрыв между нами уже никогда не удастся залатать. В прошлый раз, когда я к ней заходил, ее комната была комнатой маленькой девочки — на полках куклы вперемежку с дорогими иллюстрированными книгами. Время все изменило. На стенах висели акварели полевых цветов руки́ самой Элиси. Куклы исчезли. Свежие цветы увяли в вазах, а сама Элиси превратилась в скорчившийся на кровати труп. Красивое покрывало, расшитое птицами, было все скомкано, словно Элиси пыталась из него выпутаться. Она лежала на боку, рот раскрыт в жуткой гримасе, руки, похожие на птичьи лапы, тянутся к пустому графину, стоящему на столике. Под моей ногой хрустнули осколки разбитой чашки. Я покинул комнату сестры, не в силах думать о ее ужасной смерти.

Я заставил себя проверить все остальные комнаты в доме и в недавно перестроенном крыле для слуг обнаружил еще два тела и худую, изможденную служанку.

— Все сбежали, — сказала она мне дрожащим голосом. — Господин приказал им остаться, но они потихоньку сбежали, когда стемнело. Я осталась и делала, что могла, сэр. Я помогала госпоже Элиси ухаживать за вашей матерью до самого конца. Мы шили саван, когда и меня настигла лихорадка. Госпожа Элиси сказала, чтобы я отправилась в постель, что она придет ко мне, когда закончит. Она велела мне позаботиться о себе. Я так и сделала. Но она не пришла.

— Все в порядке, — глухо проговорил я. — Ты не могла ее спасти. Ты сделала все, что могла, и семья тебе очень благодарна. Тебя наградят за твою верность. Иди на кухню. Сержант Дюрил готовит там еду. Поешь что-нибудь, а потом постарайся навести, как сможешь, порядок в доме. — Я замешкался, но все же добавил: — И позаботься о лорде Бурвиле, как сможешь. Он не в себе от горя.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

Ее явно охватило облегчение, когда она поняла, что я не виню ее. Медленно переставляя ноги, она отправилась выполнять мой приказ. В остальных комнатах виднелись лишь следы поспешного бегства. Я задумался, сумел ли кто-то спастись, или они только разнесли чуму дальше.

Отец сам распланировал поместье. Он не забыл ничего, ни единой мелочи, придумывая, каким должен стать дом, чтобы служить поколениям его семьи. Так что у нас имелось даже обнесенное каменной стеной кладбище с часовней в тени деревьев, окруженной цветочными клумбами. В нишах ограды были изображены символы доброго бога: гранатовое дерево, кувшин с льющейся из него нескончаемой водой и связка ключей. Я так часто их видел, что уже не замечал. Кладбище действительно радовало глаз, и за ним ухаживали так же бережно, как за садом моей матери. Там однажды отец сказал мне: «Когда-нибудь здесь отдохнут наши кости».

Он не думал, что этот день придет так скоро и что его дети покинут наш мир раньше его. Большую часть моей жизни здесь было всего пять могил с простыми каменными надгробиями, в которых покоились люди, прежде служившие солдатами под его началом и умершие в поместье.

Остаток дня я копал могилы. Девять могил. Четыре — для тех несчастных, которых оставили во дворе. Две — для тел, найденных мной в комнатах прислуги. Три — для моих родных.

Работа была совсем не простой, и меня удивило, что я смог с ней справиться, если вспомнить все лишения последних дней. Сверху лежал возделанный торф, но всего лишь несколькими дюймами ниже я наткнулся на каменистую землю, характерную для наших мест. Я отложил в сторону заступ и взял кирку, чтобы пробиться через этот слой, и вскоре добрался до глинистой почвы под ним. Было облегчением сосредоточиться на этой простой задаче. Я старался сделать края каждой могилы ровными и бросал глину туда, откуда она не могла обрушиться на меня. В конце концов могилы получились, наверное, шире, чем мог бы вырыть кто-то другой, но мне нужно было помещаться внутри. Сперва спина и руки казались закостеневшими, но вскоре разогрелись от работы. Тело куда меньше протестовало против такой нагрузки, чем я опасался. Было приятно вновь очутиться на свежем воздухе и под лучами солнца. Через некоторое время я снял рубашку, и копать стало легче, хотя я слегка беспокоился, что кто-нибудь может меня увидеть.

Тяжелый физический труд прогнал все мысли, и я работал, словно простой, не боящийся запачкать руки инженер, каким когда-то собирался стать. Я тщательно расположил могилы, с одинаковыми проходами, оставленными между ними. Когда же в голове снова немного прояснилось, я отбросил в сторону мысли о своем горе и об испытаниях, выпавших на мою долю. Я не думал о своих покойных родных, но задавался вопросом, куда могли сбежать слуги, вернутся ли они или же унесли с собой собственную смерть и скончались где-то на обочине. И кстати, как обстоят дела в Приюте Бурвиля? Маленький городок по другую сторону дороги был гордостью и отрадой моего отца. Он сам спланировал улицы и уговорил хозяина постоялого двора, кузнеца и торговца перебраться сюда задолго до того, как кто-то еще подумал основать здесь поселение. Его люди следили за паромом, а члены городского совета докладывали о состоянии дел непосредственно отцу и предоставляли ему право принимать окончательные решения. Жизнь этого поселения была тесно связана с нашим поместьем, и я предположил, что, возможно, на улицах Приюта Бурвиля царит тишина, а мертвые тела разлагаются в домах.

Я ужаснулся этой картине, а затем вдруг задумался о наших соседях-землевладельцах. Некоторые из них жили довольно обособленно, и я надеялся, что наши слуги, бежавшие от чумы, до них не добрались.

А потом, как упрямая лошадь на корде, я наконец вернулся к мыслям о Сесиль и Ярил, о том, сумели ли они добраться до владений Поронтов, а также удалось ли им спастись от чумы, или они принесли ее с собой.

Еще совсем недавно я сердился на младшую сестричку и отдалился от нее. Теперь же, думая о ней, я вспоминал лишь, какими большими и доверчивыми казались ее глаза в детстве. Я вдруг понял странную вещь. Я сердился на нее только потому, что знал: наступит день, и мы помиримся и снова станем близкими друзьями. Я мог совершенно спокойно злиться на Ярил, поскольку в глубине души был уверен, что она по-прежнему любит меня, так же как и я ее. Но стоило подумать, что она могла умереть, не простив меня и не узнав, что я простил ее, как мне становилось невыносимо горько и грустно. С этой ужасной мыслью я выбросил из девятой могилы последнюю лопату земли. Я в одиночку перетащил тела слуг к месту их упокоения и положил рядом с приготовленными ямами. Затем надел рубашку прямо на грязное тело и тихо прошел в кухню. В воздухе витал чудесный запах кипящей каши и пекущегося хлеба. В кухне я нашел сержанта Дюрила и служанку, о чем-то тихо разговаривающих. Девушку, как я выяснил, звали Нитой. Она выставила на стол соль и патоку, а также кусок масла из холодного подвала, о существовании которого я даже не знал. Потом поставила печься несколько буханок хлеба во вновь растопленных печах и сообщила, что отца покормили и дали ему несколько стаканов крепкого вина, а потом уложили спать на чистой постели в одной из гостевых комнат. Там они его и оставили — провалившимся в обессиленное забытье.

По моей просьбе они пошли к тем четырем телам, что я перенес на кладбище, чтобы последний раз на них взглянуть и назвать мне их имена. Едва за ними закрылась дверь кухни, я, не в силах больше сдерживаться, взял себе огромную миску каши, положил в нее несколько кусков масла, а сверху налил патоки. Затем я сел и торопливо начал есть. Каша едва не обжигала, но меня это не смутило. Я помешал ее, чтобы немного охладить, и великолепное желтое масло растеклось по овсянке, а темно-коричневые нити патоки завились спиралями. Я ел, наслаждаясь тончайшими оттенками ароматов и количеством питающей меня еды. Я выскреб горшок дочиста, положив себе добавки, и не пожалел ни масла, ни патоки. И все съел.

Они оставили на столе чайник. Я налил себе полную чашку, добавил туда столько патоки, что чай загустел, и выпил. Я почти чувствовал, как жизнь и силы возвращаются ко мне вместе со сладкой жидкостью. Я налил себе еще одну чашку, увидел, что в чайнике больше ничего не осталось, налил в него воды и поставил кипятиться. Запах пекущегося хлеба едва не сводил меня с ума.

Я вздрогнул, когда вернулись сержант Дюрил и Нита. Наслаждаясь едой, я совсем забыл о них и о предстоящей мне скорбной работе. Дюрил смотрел на меня в некотором оцепенении, и я вдруг осознал, как ужасно выгляжу — лицо и рубашка перепачканы землей и потом, ногти и ладони грязные, а в довершение всего — мое необъятное тело. Липкая миска все еще стояла передо мной на столе и рядом с ней почти пустой кувшин с патокой. Я невольно ссутулился, пытаясь казаться меньше.

— Если хочешь записать имена, я их назову, — мрачно сообщил Дюрил.

— Да, спасибо. Я хочу. Позже мы сделаем надгробные плиты, а пока, пожалуй, лучшее, на что я способен, — это закопать их в землю.

Дюрил серьезно кивнул, и я отправился в отцовский кабинет за карандашом и бумагой. Когда я вернулся, Нита мыла горшок из-под каши.

— Я пойду с тобой, — объявил Дюрил и вышел следом за мной из кухни.

Он почти ничего не говорил, но на меня давило его неодобрение. Когда мы подошли к телам, он продиктовал мне имена, и я старательно записали и их, и все, что он знал о каждом из покойных. Затем, словно сажая луковицы тюльпанов, я положил в землю одного мужчину и трех женщин. Дюрил помогал мне, как мог, но сил у него почти не осталось, и, боюсь, мы обращались с телами не так уважительно, как могли бы в лучшие времена. Похоронив их, мы вернулись в дом, и я по очереди вынес двух слуг, которых обнаружил в комнатах. Грязное постельное белье стало для них саваном. До одного из них добрались мухи, в ноздрях и углу рта шевелились черви. Даже повидавший многое сержант Дюрил отвернулся, а меня чуть не вырвало, пока я заворачивал тело бедняги в простыню. Я вынес его из дома, думая о том, выветрится ли когда-нибудь отсюда запах смерти.

Дюрил знал обоих слуг. Я записал имена и опустил тела в могилы. Затем мы засыпали их землей. Работал в основном я, а Дюрил ворочал лопатой скорее ради самоутверждения, чем чтобы мне помочь. Длинный летний день уже клонился к вечеру, когда мы закончили. Мы встали около шести холмиков святой земли, и Дюрил, похоронивший немало своих товарищей, произнес простую солдатскую молитву, обращенную к доброму богу.

Когда мы закончили, он искоса посмотрел на меня.

— До завтра осталось недолго, — тихо проговорил я. — Они до сих пор лежали в своих комнатах. Еще один день ничего не изменит. Возможно, к завтрашнему дню отец немного придет в себя и поможет мне устроить для них более достойные похороны. — Я вздохнул. — Я иду на реку помыться.

Он кивнул, и я оставил его около могил.

Однако на следующее утро мой отец держался немногим лучше, чем накануне, и ничего не отвечал, когда я пытался с ним заговорить. Небритый, с растрепанными, дико торчащими волосами, в ночной рубашке, он даже не захотел сесть на постели. Я несколько раз говорил ему, что должен похоронить маму, Росса и Элиси, что не годится оставлять их в кроватях. Он даже не поворачивал в мою сторону голову, и в конце концов я отчаялся дождаться от него помощи и взял эту скорбную обязанность на себя.

Дюрил помогал мне, но все равно это было печальной и грязной работой. Я нашел в конюшне веревку, и нам удалось опустить их в могилы с несколько бо́льшим достоинством. Я жалел, что у нас нет изящных гробов или хотя бы простых ящиков, но запах и разложение убедили меня в том, что нам следует поторопиться. Прежде чем я закончил, на деревьях, растущих вокруг нашего маленького кладбища, собралось множество обнадеженных стервятников. Они сидели, наблюдая за мной, их черно-белые перья напоминали изысканные костюмы, а с жадных клювов свисали красные, словно кровь, сережки. Я знал, что их привлекла вонь разложения. Это всего лишь птицы, и их не заботило, запах человеческой или звериной плоти они почуяли. Но, глядя на них, я не мог не вспомнить свадебную жертву Поронтов Орандуле, старому богу равновесия. Я мрачно спрашивал себя, что уравновесили все эти смерти и доставило ли это ему радость.

Я предал своих родных земле и произнес молитвы, которые смог вспомнить. Это были ребяческие просьбы об утешении, которым в детстве научила меня мать. Сержант Дюрил встал рядом со мной как свидетель жалкой церемонии. Затем я отнес заступ и кирку в сарай, повесил их на стену и отправился отмывать руки.

Так навсегда закончилась моя прежняя жизнь.

Отец поправлялся мучительно медленно. В первые недели после похорон он почти совсем не обращал на меня внимания. Я каждый день приходил к его постели, пытался говорить с ним и докладывать о происходящем, но он лишь отворачивался от меня. Я несколько раз пробовал сдвинуться так, чтобы встретиться с ним взглядом, но он просто смотрел в другую сторону, и я сдался. Я приходил к изножью его кровати каждое утро и каждый вечер, отчитывался во всем, что сделал за день, и обрисовывал задачи, которые ждали меня назавтра. Всякий раз, закончив говорить, я еще некоторое время стоял молча, дожидаясь ответа. Но он не открывал рта. Я решил относиться к этому спокойно и продолжать работу. Мне казалось, жуткая трагедия, постигшая семью, положила конец нашему поединку. Теперь у нас появились более важные заботы, чем вопросы, почему я стал таким толстым и стану ли я когда-нибудь военным.

Нита гораздо лучше меня справлялась с отцом. Она приносила ему еду, убеждала побриться и вымыться и даже в конце концов уговорила перебраться в прежнюю комнату. Оглядываясь назад, я думаю, что он страдал не только от горя, но и от легкой формы чумы. В последующие годы я выяснил, что большинство людей редко тяжело заболевают чумой дважды, но некоторые заражаются легкой формой, которая время от времени возвращается к ним на протяжении всей оставшейся жизни.

Как бы там ни было, отец ничем не мог заниматься целый месяц, и, несмотря на мое собственное горе, на меня легли все задачи управления поместьем. Работа валилась на меня со всех сторон. Все требовало моего внимания, причем сразу, а помощников у меня сперва почти не было. Слуги убежали не слишком далеко. Некоторые остановились у соседей, которые либо приняли их к себе, либо позволили пока поселиться на границах своих владений. Другие пережидали это время сами по себе. Постепенно они стали возвращаться, пристыженные, по несколько человек за день, пока мы не восстановили примерно три четверти прежнего состава слуг. Что стало с остальными — настигла их смерть или они просто сбежали, — я так никогда и не узнал.

Я написал доктору Амикасу о происшедшем, поскольку знал, что он продолжает собирать все возможные сведения о болезни. Я предположил, что разбежавшиеся слуги, вероятно, остановили распространение чумы, но, с другой стороны, причиной быстрой смерти заразившихся стал недостаточный уход. Я не мог сказать, привело ли это к меньшему числу жертв. Я предлагал не следовать этому примеру, поскольку мне представлялось, что, если бы слуги имели возможность бежать в другие города, крупные населенные пункты оказались бы под угрозой распространения чумы.

Мне приходилось заботиться не только о людях. Я должен был думать еще и о скотине и птицах. Благодаря сержанту Дюрилу, выпустившему их, большая часть наших животных выжила, но зато от них пострадали посевы. Всех их следовало собрать и вернуть в загоны и хлевы.

В те тревожные дни больше всего я думал о Ярил. Мне отчаянно хотелось самому съездить в поместье Поронтов и выяснить, что стало с Сесиль и моей дорогой младшей сестричкой, но я не решался оставить отца. Наконец я послал туда Дюрила, едва он смог держаться в седле. Он взял с собой почтовую птицу, и к концу дня она вернулась с зеленой ленточкой на лапке, чтобы дать мне знать, что моя сестра жива.

Самые ужасные новости доходили из-за Излучины Франнера. Кавалеристы Кейтона и пехота Дорила погибли все, до единого человека. Спустя два дня после того, как они миновали Излучину, среди них появились больные. Офицеры распорядились о привале, и они разбили лагерь, ставший им кладбищем. В Излучине Франнера хватало своих бед, чтобы еще и оказывать им помощь, а другие путники спасались бегством, завидев желтые флаги, предупреждающие о болезни. К тому времени как к ним прибыла подмога, спасать уже было некого. Командир умер за полевым столом, под локтем его лежал дневник сына-солдата, куда он вносил имена своих умерших людей. Кого-то им удалось похоронить, остальных сожгли на большом погребальном костре.

— Если Геттис и надеялся на подкрепление этим летом, им придется справляться самим, — мрачно заметил сержант Дюрил. — Похоже, Королевский тракт в этом году не слишком продвинется вперед.

Я сожалел о них, но меня куда больше занимали собственные затруднения. Как я и опасался, чума прошлась по Приюту Бурвиля и собрала там свой урожай жертв. Как только мне выдалась возможность, я отправился в город и обнаружил его в полнейшем хаосе. Многие жители умерли, а городской совет не мог совладать с озлобленной толпой. Мародерство и насилие над теми, кого подозревали в том, что это они привезли чуму в город, расцвели буйным цветом. Вымерли целые семьи, и в эти тяжелые времена даже честные люди растаскивали еду, одеяла и ценные вещи из домов покойных. Я не знал, как восстановить в городе порядок.

Сержант Дюрил, который невольно сделался моим советником, только пожал плечами.

— В трудные времена людей успокаивает то, к чему они привыкли, — заметил он. — Не важно, каша ли это на завтрак или одна и та же молитва на ночь. Больше половины жителей города когда-то были солдатами. Верни им военную дисциплину, пока они не вспомнят, как следует жить.

Я решил, что он прав, и приказал ему выбрать себе помощников. Тем же вечером мы с Дюрилом и следовавшим за ним отрядом переправились на другой берег в Приют Бурвиля и въехали в центр города. Там я, не слезая с лошади, самым суровым командирским голосом, на какой только был способен, созвал остатки городского совета. По возможности четко я сообщил им, что мой отец наделил Дюрила полномочиями выбрать двенадцать человек, которых он сочтет достойными представлять собой закон. Далее я сказал, что именем моего отца Дюрил с его отрядом установят в городе военный порядок и комендантский час, заколотят досками пустые дома, будут распределять припасы, а наиболее неугомонных молодых людей привлекут к копанию могил. Дюрил обеспечил поддержку силой, я же сделал все необходимые записи, пообещав, что, когда все немного успокоится, людям, помогавшим нам, возместят все убытки. Несмотря на свое неуклюжее тело, я постарался принять грозный вид и показать всем, что обладаю властью, на деле по большей части воображаемой. Я намекнул, что Дюрил будет докладывать о всех событиях в городе мне, а я — отцу. Это было правдой. Вот только они не знали, что отец продолжает молча смотреть в стену во время моих рапортов.

Это сработало. Потребовалось всего десять дней подобной тактики, чтобы горожане вновь стали законопослушными и доказали нам, что готовы отвечать за свою жизнь сами. Я сообщил выжившим членам совета, что они могут докладывать мне и я в случае необходимости поручу сержанту Дюрилу и его отряду установить правила, необходимые, по их мнению, для возвращения к нормальному порядку. Все это доставило мне огромное удовлетворение. Идея принадлежала Дюрилу, и именно благодаря ему в городе вновь воцарилась дисциплина, но я держался как должностное лицо и благородный человек, и это сработало. Я гордился собой и воображал, что, когда отец поправится, он разделит со мной эту гордость и ликование от успеха.

Это было лишь одно из дел, занимавших меня с утра до позднего вечера, и каждый день дюжины других, едва ли стоящих упоминания, требовали моего немедленного внимания и суждения. Мне казалось, я многое знаю об управлении поместьем, но, лишь когда в цистерне закончилась вода, я вспомнил, что для поддержания ее полной требуется несколько человек, фургон, упряжка лошадей и бочки. Молодые фруктовые деревья в саду во время чумы остались без полива, но я привлек к этому делу мальчишек, и мне удалось спасти больше половины отцовских саженцев. А еще нужно было срочно починить ограды, поваленные скотом.

Еще на меня легла печальная обязанность сообщить нашим друзьям и родственникам о постигшем нас горе. Я отправил письма дяде, Эпини и Спинку и другим, в соседние поместья и на фермы. Затем я написал главе ордена Ванзи, рассказал ему о несчастье, постигшем нашу семью, и вложил в конверт послание для Ванзи. Мне пришел холодный ответ, где говорилось, что Ванзи будет еще месяц медитировать в уединении и что, как только он вернется, ему сообщат новости. Я вздохнул, жалея своего младшего брата, но мое внимание тут же отвлекли другие дела. Вскоре пришло короткое письмо от доктора Амикаса, он выражал мне свои соболезнования и настойчиво советовал сжечь все постельные принадлежности, занавеси и ковры из комнат больных, поскольку в них могла остаться зараза. Последовав его рекомендации, я взглянул на опустевшую комнату матери, и мое сердце сжалось. В доме по-прежнему пахло смертью, и я велел тщательно вымыть все комнаты и коридоры.

Хотя большинство наших слуг и наемных рабочих вернулись, мы лишились нескольких необходимых людей, и мне пришлось решать, кто займет их места. Кое-кто из наших слуг пережил чуму, и, хотя они поправлялись, они еще не были готовы полностью выполнять обычные обязанности. Под влиянием порыва я назначил Ниту домоправительницей, но довольно быстро выяснил, что, хотя она верна и умна, ей не хватает опыта, чтобы заставить все идти гладко. Но я не знал, как сместить ее, не оскорбив, и кем ее заменить. Так мы и жили под ее не слишком умелым руководством.

Я нашел учетные книги и ключи отца и старался вести ежедневные записи и тратить лишь необходимое. Это было непросто, и я часто спрашивал себя, как ему, солдату, удавалось так легко справляться с обязанностями лорда. Я даже представить себе не мог, что для этого требуется столько считать, не говоря уже об управлении людьми. По вечерам я молил доброго бога, чтобы отец скорее поправился и снял с моих плеч эту тяжкую ношу.

Через две недели после того, как я похоронил родных, я решил, что поместье почти вернулось к нормальной жизни и я могу забрать сестру от Поронтов. Я приказал подать экипаж и проехал той дорогой, что всего несколько месяцев назад привела нас на свадьбу моего брата. Теперь же я собирался навестить его вдову. Я облачился в лучший костюм, тот самый, что мать сшила мне на свадьбу Росса. Он оказался мне тесен.

Чума обошла владения Поронтов стороной, и мне было странно увидеть нормальную жизнь, когда я прибыл к ним. Люди работали на полях, скот мирно щипал траву, а открывший мне дверь ливрейный слуга вежливо улыбнулся, приглашая меня в дом. Но когда я вошел в комнаты, еще совсем недавно полные цветов и музыки, я увидел их траурное убранство. Родители Сесиль вышли встретить меня в гостиную, и я официально поблагодарил лорда и леди Поронт за заботу о моей сестре. Они смущенно возразили, назвав свою помощь меньшим, что они могли сделать для Ярил в столь страшные времена.

Я рассчитывал, что увезу с собой и Ярил, и Сесиль, но ее мать попросила меня позволить ее дочери остаться с ней, пока не минут хотя бы самые черные дни ее скорби. Она сказала, что потрясение, пережитое Сесиль, когда она, не успев побыть счастливой новобрачной, столкнулась с ужасами болезни и вдовства, оказалось слишком сильным для ее хрупкого здоровья. Вернувшись домой, она много дней была прикована к постели и до сих пор вставала лишь на несколько часов. Ее мать утверждала, что ей нужно время, чтобы прийти в себя и найти свою дорогу в печальной новой жизни. Я опасался, что они вовсе не собираются отпускать к нам Сесиль. Ее долг состоял в том, чтобы вернуться в дом своего мужа и взять на себя заботы о хозяйстве, но я не осмелился этого требовать. Я ответил, что, когда моему отцу станет лучше, они смогут вместе решить, как поступить.

Меня огорчило, что Ярил не вышла со мной поздороваться, но мать Сесиль объяснила, что они попросили ее подождать в саду, пока «дела не будут улажены». Как только этот вопрос был решен, они отпустили меня искать ее. Когда я увидел, как она в полном одиночестве идет по посыпанной песком дорожке между ухоженными клумбами, у меня сжалось сердце от жалости к ней. Она казалась такой маленькой и такой юной в своем траурном платье темно-синего цвета.

— Ярил? — тихо позвал я, готовый к тому, что она продолжает испытывать ко мне отвращение.

Услышав мой голос, она обернулась, я увидел темные круги у нее под глазами и заметил, что она очень похудела. Однако ее лицо озарилось улыбкой, и она бросилась ко мне. Мне хотелось подхватить ее и закружить, как я делал, когда она была маленькой, но она налетела на меня и вцепилась в мою рубашку обеими руками, словно белочка, пытающаяся взобраться по стволу огромного дерева. Я неловко ее обнял, несколько мгновений мы оба молчали, и я лишь гладил ее по волосам и спине. Потом она подняла ко мне залитое слезами лицо:

— Элиси ведь не умерла, правда? Это ведь ошибка?

— О, Ярил… — проговорил я, и этого оказалось достаточно.

Ярил снова спрятала лицо у меня на груди, сжимая в кулачках мою рубашку, плечи ее содрогались.

— Мы остались одни, Невар, — сказала она после бесконечно долгого молчания. — Только ты и я.

— У нас все еще есть отец, — напомнил я ей. — И Ванзи.

— Ванзи теперь принадлежит священникам. — Ее голос был полон горечи. — Наша семья отдала его. А отца у меня никогда не было. У тебя был некоторое время, пока ты оставался хорошим, послушным сыном-солдатом. Но сейчас ты ему не нужен. Ты стоишь даже меньше, чем я. Нет, Невар, мы одиноки. Я сожалею о том, как я вела себя с тобой. Мне жаль. Мне казалось, что Карсина и Ремвар станут плохо ко мне относиться, если я буду на твоей стороне. И потому я предала тебя, своего брата. А потом, дома, стоило сказать о тебе что-то хорошее, как отец впадал в ярость. Они с мамой без конца из-за этого ругались… но она умерла. Они больше не будут ругаться.

Я хотел сказать ей, что мы обязательно как-нибудь справимся с нынешними трудностями, что наступит время, когда наша жизнь вернется в привычную колею и даже станет скучной. Сейчас скука казалась мне привлекательной. Я попытался представить себе день, когда мне не придется сталкиваться с дюжиной самых разных проблем, а горе, переполнявшее меня, станет не таким острым, но у меня ничего не получилось.

— Идем, — со вздохом сказал наконец я. — Давай поедем домой.

Я взял ее маленькую ладошку в свою и повел прощаться с Поронтами.

Наша жизнь действительно постепенно начала налаживаться. Несмотря на юный возраст, Ярил знала о внутреннем устройстве нашего хозяйства куда больше моего и умело справлялась с самыми сложными и неприятными делами. Она ловко разрешила ситуацию с Нитой, поручив ей единоличную заботу о моем отце и назначив на ее место женщину, прослужившую в нашем доме много лет и понимающую, как следует управлять поместьем.

Я подозревал, что Ярил воспользовалась случаем, чтобы наградить слуг, которые в прошлом поддерживали ее, и держалась сурово с теми, кто не принимал ее всерьез. Я позволил ей поступать, как она считала нужным, крайне обрадованный тем, что она взяла на себя ведение домашнего хозяйства, поскольку ей удалось не только навести порядок в доме, но и отвлечься от мыслей о наших утратах.

Ярил понимала, что возвращение к жесткому режиму дня пойдет всем нам на пользу, и сразу же возобновила трапезы, подаваемые в установленное время, и возглавила службы для женщин, проходящие каждый Шестой день. Я виновато последовал ее примеру; мне даже в голову не приходило взять на себя эту обязанность, и наши службы превратились в небрежно соблюдаемую формальность. Я понял, насколько важно для нас возносить благодарственные молитвы доброму богу за наше спасение, когда увидел, как мужчины и женщины, живущие в нашем доме, дают волю прежде сдерживаемым слезам. Мне пришлось напомнить себе, что традиции и формальности придают образ и смысл нашей жизни. Я обещал себе больше никогда об этом не забывать.

Что же до трапез, то, что Ярил настояла, чтобы мы вернулись к прежнему распорядку, изрядно меня обрадовало. Казалось, прошли годы с тех пор, как я имел удовольствие отведать тщательно продуманный обед, во время которого аромат и вкус одного блюда дополняли другое. Моя голодовка научила меня гораздо тоньше понимать еду, чем прежде. Теперь, когда я знал, что даже хлебом и водой можно наслаждаться, отлично приготовленные блюда приводили меня в восторг. Соус мог вызвать у меня дрожь во всем теле, сочетание вкусов в простом салате ввергало в восхищенную задумчивость. Если бы я не старался успеть за Ярил, любая трапеза занимала бы у меня втрое больше времени, чем у нее. Иногда я поднимал взгляд от тарелки с супом и обнаруживал, что она смотрит на меня со смесью тревоги и удивления. В такие мгновения я стыдился того, что позволял чувствам увлечь меня в собственный мир. Это было непростым испытанием и для меня, и для Ярил, но лишь мы сами могли создать для себя новую жизнь.

Иногда все происходящее казалось мне старательно разыгрываемым представлением. Каждый вечер я сопровождал ее к обеду, усаживал за стол, а затем шел к своему месту. А вокруг нас зияли пустые места. Словно мы вернулись в дни чаепитий в саду, когда Ярил и Элиси изображали взрослых дам и торжественно приглашали меня на приемы. Неужели это действительно все, что осталось от моей семьи? После обеда, когда мы искали убежища в музыкальной комнате, на нас взирала безмолвная арфа Элиси. В гостиной пустовало кресло моей матери. Казалось, не было ни одной комнаты, где отсутствующих не оказалось бы больше, чем живых.

А потом однажды вечером Ярил приступила к переменам. Я был потрясен, когда нам подали суп-пюре, ненавидимый отцом. Ярил исключила из меню рыбные блюда, поскольку терпеть их не могла. Когда мы встали из-за стола, она спокойно сообщила, что кофе мы будем пить в саду. Я последовал за ней и с одобрением увидел, что она приказала поставить сетчатый шатер, чтобы нам не досаждали комары, привлеченные светом маленьких стеклянных ламп. Внутри стояли стол и только два стула. Шатер был украшен цветами, нас ожидали заранее приготовленные колода карт и стакан с карандашами. Пока я все это разглядывал, слуга принес для нас кофе и поставил на маленький боковой столик. Ярил улыбнулась моему изумлению.

— Сыграем? — спросила она меня.

Впервые с тех пор, как в наш дом пришла чума, мы провели вечер за развлечениями, делали ставки и даже немного смеялись.

Так проходили дни, сменяя друг друга. Я занимался делами поместья, Ярил вела домашнее хозяйство. Когда однажды во время обеда она известила меня, что послала за портнихой и завтра с меня снимут мерки для новых костюмов, я понял, что она полностью взяла на себя обязанности нашей матери. Я был так ошеломлен, что не сразу нашелся что сказать и мучительно покраснел. Вся моя одежда растянулась и трещала по швам, и, должен признать, это доставляло мне множество неудобств. В некоторых местах на теле появились болезненные ссадины и потертости. Но все происходило настолько постепенно, что я не предпринимал ничего, чтобы как-то это поправить.

Ярил покачала головой, заметив, как неловко я себя чувствую.

— Невар, я же вижу, что тебе неудобно. Я не могу смотреть на то, как тебя стесняет твоя одежда. Ты не должен разгуливать в таком виде перед слугами, не говоря уже о возможных гостях. Мы должны что-то с этим сделать. Вот и все.

Я уставился в свою тарелку. Я только что доел обед, вполне солидный, но не чрезмерный.

— Я хотел это отложить, — с глупым видом пробормотал я. — В смысле, новую одежду. Я продолжаю надеяться, что вернусь в прежний вид и снова смогу носить старые костюмы.

Неожиданно я понял, что слова, которыми я пытался хоть как-то объяснить свое поведение, оказались совершенно правдивыми. Я все еще ждал, что произойдет какое-то событие, которое вернет мне мой прежний вид. Я жаждал чуда, но знал, что его не произойдет.

— Я рада, что ты к этому стремишься, — спокойно ответила моя сестра. — А если бы ты прилагал еще больше усилий, я бы еще больше тобой гордилась. Не то чтобы я… ну, я не считаю, что ты переедаешь. Я вижу тебя каждый день, Невар. Ты много работаешь и не обжорствуешь. Да… ты ешь немало, но мама всегда говорила, что вам, мальчикам, нужно больше, чем женщинам, особенно когда вы работаете. Но разумеется, ты должен стараться сбросить вес. А пока, — серьезно продолжила она, — ты должен выглядеть пристойно. Поэтому, пожалуйста, зайди в комнату для шитья завтра в десять.

Вот так все и вышло. Моя новая одежда была темно-синих и черных траурных тонов, но меня это вполне устраивало. Оказалось таким облегчением надеть рубашку не тугую в вороте и сходящуюся на животе. Я сам послал за сапожником в Приют Бурвиля и попросил снять с меня мерки для новых ботинок и пары сапог. Подходящая по размеру одежда позволила мне выглядеть несколько лучше. Из-за того что прежняя слишком сильно на мне натягивалась, я казался еще толще.

Мне не нравилось управлять поместьем, но я был удовлетворен тем, что делал это хорошо. Я набросал чертежи новых причалов для парома и доверил их воплощение людям, способным в них разобраться. Я много работал, хорошо питался и крепко спал по ночам. В моей жизни опять появился смысл, и рядом со мной снова была сестра. Некоторое время я оставался всем доволен и не задумывался о вещах сложнее заготовки сена или того, сколько необходимо забить свиней, чтобы на зиму хватило мяса.

Когда причалы были готовы, я пересек на пароме реку, чтобы убедиться, что все работает, как я хотел. Я остался доволен, так как, в соответствии с моим планом, исчезла разъезженная, грязная дорога, которая прежде вела к лодкам, а новый плавучий док облегчил погрузку и разгрузку судов. Раз уж я оказался в городе, я решил встретиться с советом и узнал, что дела в Приюте идут гладко и он начинает восстанавливать свое благосостояние и надежды на будущее. Самое большое удовольствие в тот вечер мне доставили члены совета, поблагодарившие меня за вмешательство и похвалившие сержанта Дюрила, который великолепно справился со сложной ситуацией. Старый сержант, часто сопровождавший меня в поездках, покраснел, как мальчишка. Встреча превратилась в совместный обед в крупнейшей гостинице города с незамысловатым названием «Гостиница Приюта». Обед растянулся до вечера, к нам присоединились некоторые горожане и кое-кто из патруля Дюрила, вино лилось рекой.

Конечно же, мы выпили слишком много. Я впервые за долгое время расслабился и разговаривал с людьми как равный с равными обо всем, что выпало на долю города и поместья. Время шло, и постепенно языки и галстуки начали развязываться. Я и раньше бывал пьян, но, безусловно, не настолько. Возможно, мне было легче оттого, что я находился в компании относительно чужих мне людей. От чумы и ее последствий разговор перекинулся на красивых женщин, вино, доступных женщин, мою жизнь в Академии, азартные игры, непостоянных женщин и верных женщин. Моя полнота была предметом не только любопытства, но и шуток, иногда резких, но по большей части добродушных. Я выпил столько, что ничто из этого не казалось важным. Тем, кто меня подкалывал, я отвечал, как мне тогда казалось, с язвительным остроумием и добротой. Все смеялись вместе со мной. В тот вечер моя судьба не казалась мне ужасной. Словно в мою пользу засчитывалось, что я вмешался и восстановил порядок в городе, не только будучи таким молодым, но еще и очень толстым.

Вечеринка продолжилась далеко за полночь, и я поставил свою кружку лишь тогда, когда сержант Дюрил заплетающимся языком настоял, что мы должны на ночь вернуться домой. Обнявшись, мы вышли из таверны и с важным видом потребовали, чтобы паром отвез нас на нашу сторону реки, несмотря на неурочный час. Затем мы довольно долго добирались от причала до особняка, и, когда мы наконец к нему подошли, я уже почти протрезвел. Чего нельзя было сказать о Дюриле, и мне пришлось уложить его в постель, прежде чем отправляться в свою. На следующее утро он проснулся со страшной головной болью, я же, как ни странно, прекрасно выспался, а когда встал, чувствовал себя не хуже обычного.

С тех пор я по меньшей мере раз в неделю отправлялся в город, чтобы встретиться с членами совета, а потом пропустить пару кружек пива в какой-нибудь таверне. Мне нравилось общаться с другими людьми, и, хотя я не пользовался услугами местных шлюх, мне льстило их заигрывание. Возможно, я бы не удержался от соблазна, но меня неизменно сопровождал сержант Дюрил, а во мне все еще была сильна привычка вести себя прилично в его присутствии.

Жизнь в особняке была значительно тише. Ярил отклоняла все приглашения, которые нам приходили. Оглядываясь назад, я понимаю, что мы спрятались в мире, которым могли управлять. В конце концов пришло письмо от Ванзи, но его горе казалось несколько отстраненным, словно он смотрел на случившееся сквозь призму религии и философии. Ярил рассердилась и обиделась, когда прочитала послание, но мне казалось, я понимал брата. Он был рожден, чтобы стать священником, а дело священника — находить во всем мудрость и волю доброго бога. Если он может смотреть так на события, выпавшие на долю нашей семьи, и утешаться этим, я не стану ему завидовать.

Самым раздражающим письмом, которое я получил, была самоуверенная записка от дяди Колдера Стита, адресованная моему отцу, где он небрежно извещал нас, что они с Колдером заглянут к нам весной. Он был уверен, что мы с радостью примем их в нашем доме, и предвкушал возможность изучить геологию Широкой Долины. Поскольку он полагал, что их чистокровные скакуны не годны для путешествий по пересеченной местности, он вынужден будет для экспедиции одолжить у нас лошадей попроще. Его бесцеремонность возмутила меня, и я тут же отправил ответ, где сообщил об утратах, которые понесла наша семья, а также намекнул, что чума все еще бушует в наших краях. Я предположил, что ему стоит выбрать другое место для отдыха. Мое письмо оставалось вежливым, но едва-едва.

Отец получал письма от дяди Сеферта. Мне очень хотелось их прочесть, но они были адресованы только отцу, и я следил, чтобы их доставляли прямо ему. Если он и отвечал, я не видел его посланий.

Мне пришло еще одно длинное письмо от Спинка и Эпини, написанное рукой моей кузины. Ее соболезнование моим утратам явно шло от всего сердца. Она сообщила мне множество новостей, поразительно хороших, наполнивших меня завистью и разочарованием. Мой дядя решил, что Спинк заслуживает еще одной попытки сделать военную карьеру. Эпини не писала, что ее отец пытается купить для нее лучшую жизнь, но я был в этом уверен. На моего дядю произвела впечатление преданность, с которой Спинк ухаживал за Эпини, когда она болела, и поэтому он купил для него звание. Не самое блестящее, в полку Фарлетон, сейчас размещенном на границе в Геттисе. Спинк и Эпини приедут туда в фургоне, и там Спинк станет вторым лейтенантом Кестером. Их предупредили, что его, скорее всего, определят в снабженцы, но Эпини не сомневалась, что командиры Спинка сразу же оценят его способности и быстро переведут его на более интересный пост.

Письмо было полно волнений: про сборы, про решения, что взять с собой, а что оставить; как полагается вести себя офицерской жене; что Спинк счастлив, но чувствует себя обязанным ее отцу; что, стремясь произвести хорошее впечатление на командиров, Спинк может подвергнуть опасности свое еще неокрепшее здоровье. Она сообщила мне, что совершенно убеждена в целительных свойствах Горького Источника и истратила немалую часть их сбережений на бутылки из голубого стекла с пробками, чтобы взять как можно больше воды с собой. Жители Геттиса страдают от чумы, и она с нетерпением ждет возможности проверить, сможет ли эта вода облегчать или даже предотвращать болезнь. На нескольких страницах Эпини рассуждала о том, на что будет похож их дом, встретит ли она там молодых жен, с которыми могла бы общаться, и семейные пары, чтобы, когда добрый бог благословит ее беременностью, рядом оказались женщины, что-то знающие о родах и детях.

Я пытался улыбаться, листая страницы ее письма, но мог думать только о том, что Спинк получил вторую попытку, за которую я отдал бы все. Впервые мне пришло в голову, что я мог бы взять деньги со счета отца и сделать то же самое для себя. Бесчестное искушение терзало меня лишь миг, но зависть грызла еще много дней после.

Часть письма от Спинка была более сдержанной. Когда-то полк Фарлетон славился отвагой, проявленной во многих сражениях. С тех пор как их отправили в Геттис, их звезда заметно потускнела. По слухам, многочисленные дезертирства и проступки запятнали репутацию полка. Однако он все равно был рад получить туда назначение.

Нищим выбирать не приходится, — писал он мне. — Я всегда мечтал попасть в полк, где смогу быстро сделать карьеру. Так почему бы этим полком не оказаться «Кавалеристам Фарлетона»? Пожелай мне удачи и помолись за меня.

Я выполнил его просьбу, постаравшись прогнать зависть из своего сердца.

Каждый вечер Ярил приказывала поставить на стол прибор для нашего отца, в надежде — или страхе, — что он снизойдет и присоединится к нам за обедом. Сбор урожая был уже в разгаре, отец чувствовал себя значительно лучше, но по-прежнему оставался у себя в комнате. Когда я каждый день стучался в его дверь, а затем входил к нему, он, как правило, сидел на стуле у окна и смотрел на свои земли. Он все еще не желал поднимать на меня взгляд, а я упрямо продолжал отчитываться в том, что сделал за день. Когда-то он запер меня в комнате, пытаясь сломать, теперь же выбрал для себя добровольное заключение, но мне казалось, что его цель не изменилась. Я чувствовал, что его горе было задушено гневом на выпавшую ему судьбу.

С Ярил он держался не так холодно. Ей приходилось еще труднее. Вернувшись домой, она отправилась повидать его, и он разрыдался, увидев ее целой и невредимой. Но слезы радости от возвращения дочери вскоре превратились в слезы тоски об утратах. Ярил каждый день проводила с ним некоторое время, а он рассказывал ей о своем отчаянии и страданиях, повторял, что у него отняли все, к чему он стремился в жизни. И всякий раз она выходила от него измученной и побледневшей. Иногда он сетовал на судьбу, а порой просил ее помолиться вместе с ним, чтобы добрый бог направил его и помог справиться с несчастьями.

Жизнь моего отца зашла в тупик. Наследник умер, сын-солдат не оправдал ожиданий, жена и старшая дочь скончались. На его доске больше не осталось сильных фигур, только бесполезные пешки. Он мучительно пытался решить, кто унаследует наше поместье, и без конца рассуждал об одинокой старости. Он раздумывал, не попросить ли дозволения короля сделать наследником Ванзи, но слишком чтил традиции, чтобы одобрять подобный выход. Потом он вдруг заявлял, что подыщет подходящего наследника среди моих кузенов, привезет молодого человека в Широкую Долину и воспитает надлежащим образом.

В промежутках между этими рассуждениями он обдумывал будущее для Ярил. Он говорил ей, что она для него бесценна, потому что ее супруг окажется его единственным союзником. Он найдет для нее сына-наследника — может быть, даже из семьи старых аристократов. На следующий день он со слезами на глазах твердил, что у него никого, кроме нее, нет и он не позволит ей выйти замуж, ведь она должна заботиться о нем в старости.

Однажды вечером, когда мы допоздна играли в карты, Ярил призналась, что до смерти устала от этих разговоров.

— Ну, по обычаю, Сесиль все еще имеет обязательства перед нашей семьей, — пожав плечами, ответил я. — Она должна вернуться сюда и освободить тебя от ведения хозяйства.

Ярил посмотрела на меня как на сумасшедшего:

— Ты ведь шутишь?

— Она вдова Росса. Мы преподнесли ее семье брачный дар. Теперь она Бурвиль.

— Она вполне может оставаться Бурвиль в поместье своей матери! Чопорная, жеманная Сесиль позаботится о нашем доме и моей жизни? Сесиль, пугающаяся собственной тени, всегда готовая отрубить голову какой-нибудь бедной птице, только чтобы ее страшные старые боги не сделали с ней чего-нибудь ужасного? Даже когда мама могла за ней присматривать, это все равно было несладко. Но дать ей власть надо мной, над моим собственным домом? Нет и нет, Невар. Пусть остается там, где она есть, нам она не нужна.

Я и не представлял, что Ярил так враждебно относится к Сесиль. Боюсь, меня это развеселило.

— О, теперь я понимаю, почему для меня выбрали Карсину, — усмехнувшись, заметил я. — Ты с ней уже подружилась. Меньше вероятность войны в семье.

Я собирался просто пошутить, имя Карсины до сих пор не всплывало в наших разговорах. Ярил прищурилась и посмотрела на меня.

— Эта сучка! — с чувством произнесла она.

Я был потрясен.

— Карсина? Мне казалось, вы подруги.

— Я тоже так думала, — нахмурившись, подтвердила Ярил. — Мне казалось, что самое важное в жизни — сохранить ее дружбу, что она для меня важнее… брата. Я отвернулась от тебя, я сочувствовала ей, когда она жаловалась, как ты унизил ее на свадьбе Росса. Я поддерживала ее, когда она потребовала разорвать ваше брачное соглашение. Как же я была глупа, Невар! Но она отплатила мне по заслугам. Едва она освободилась от обязательств, как тут же начала строить глазки Ремвару. А ведь она знала, как я к нему отношусь! Знала, что он обещал мне просить своего отца поговорить с нашим, как только застанет его в хорошем расположении духа. Но теперь, как я слышала, он под малейшим предлогом старается бывать у них в доме.

Я ухватился за ее чуть раньше произнесенные слова и едва расслышал то, что она сказала про Ремвара.

— Соглашение о нашей свадьбе разорвано? Как давно это произошло?

Ярил посмотрела на меня с внезапной жалостью:

— Разве отец тебе ничего не сказал? Он сообщил об этом всей семье за ужином, вскоре после свадьбы Росса. Он был в ярости, но утверждал, что не может их винить. И что ты прожрал свою карьеру военного и отличный брак… О, Невар, я не должна была об этом говорить так, как говорила. Просто мне ужасно жаль, что ты стал таким. Зачем ты это с собой сделал? Ты же больше всего на свете хотел служить в кавалле.

— Я этого не делал, — возразил я и посмотрел на нее.

Мы сидели в темноте сетчатого шатра, масляная лампа на столе окружала нас маленьким озерцом света, легкий ветерок принес аромат ночных цветов и свежий запах пруда. Неожиданно мне показалось, что мы остались одни на целом свете, и, вполне возможно, так и было. Я заговорил и вдруг обнаружил, что пересказываю сестренке всю свою историю. Она слушала меня, замерев от изумления, широко распахнув глаза, а когда я добрался до прыжка в пропасть вслед за Девара, вздрогнула и, потянувшись через стол, взяла меня за руку.

К тому времени как я закончил, Ярил придвинулась ко мне, словно я рассказывал ей сказку о призраках. Она узнала о моей двойственной жизни в Академии, о сеансе, который провела Эпини, и ее тревогах обо мне, а также о Темном Вечере и танце Пыли. О моем последнем сражении с древесным стражем и о том, как перестало танцевать Веретено, и даже как я нашел Девара и как он умер. Она слушала меня с напряженным вниманием. В наступившей тишине, которую нарушали лишь голоса сверчков и лягушек, Ярил глубоко вздохнула.

— Ты это все придумал, Невар? — спросила она. — Ты меня разыгрываешь?

— Клянусь, Ярил, я ничего не придумал, — с чувством ответил я. — Все было так, как я рассказал. Я не виноват в этих переменах и вряд ли могу что-то исправить, если только не отправлюсь на поиски какого-нибудь колдуна. А до сих пор мне это не слишком удавалось.

Ее ответ поразил меня до глубины души:

— Я должна встретиться с кузиной Эпини! Мне кажется, она потрясающая. Можно, я ей напишу?

— Уверен, она будет рада получить от тебя письмо, — слабым голосом пролепетал я. — Я дам тебе адрес.

Казалось, Ярил куда сильнее впечатлили роль Эпини в случившемся и ее решительность, чем испытания, выпавшие на мою долю. Однако меня утешило, что она снова стала моей союзницей. Думаю, мы с ней могли жить так бесконечно. Я бы погрузился в управление поместьем и забыл о военной карьере. Ярил же ее обязанности прекрасно удавались и доставляли радость. Мы не забыли о своем горе и утратах, но наши раны начали заживать.

Но однажды вечером без всякого предупреждения отец спустился к обеду. Он пришел один, распахнул тяжелую деревянную дверь, ведущую в столовую, и, цепляясь за нее, неверными шагами прохромал внутрь. Несмотря на слабость, он явно хорошо подготовился. Он был безупречно одет и выбрит, волосы тщательно причесаны. Как ни странно, именно когда он вышел к обеду в подобающем костюме, я понял, как сильно его состарила чума. Он похудел, его волосы тронула седина. Пока он ковылял к столу, мы с Ярил виновато молчали, словно двое детей, пойманных за проказами. Он с явным усилием вытащил свой стул во главе стола, ножки проскрежетали по гладко отполированному полу. Затем сел на место, которое всегда оставляла для него Ярил.

Она первая пришла в себя и взяла маленький колокольчик, стоящий около ее тарелки.

— Отец! Я так рада видеть тебя достаточно здоровым, чтобы к нам присоединиться. Велеть, чтобы тебе подали суп?

Отец, мрачно смотревший на меня, повернулся к ней:

— Обычно именно за этим люди садятся за стол. Чтобы поесть. Да, дорогая дочь, прошу тебя, прикажи, чтобы бесполезному старику принесли суп.

Ярил страшно побледнела и приоткрыла рот, затем глубоко вздохнула и позвонила в колокольчик.

— Отец спустился, чтобы пообедать с нами, — спокойно сообщила она появившемуся слуге. — Пожалуйста, для начала принеси ему суп. Только не суп-пюре, он его не любит.

— У нас есть говяжий бульон, — с поклоном ответил тот.

— Очень хорошо. Спасибо.

Отец молчал во время их разговора и сдерживался, пока за слугой не закрылась дверь. Затем он наградил нас обоих хмурым взглядом:

— Так-так. Что за чудная картина! Изображаем владельцев поместья, а?

Я трусливо промолчал в отличие от Ярил, на щеках которой вспыхнули два красных пятна.

— Да, мы сделали все, что могли, чтобы жизнь продолжалась, отец. Ты считаешь это оскорбительным? Нам казалось, ты будешь доволен тем, что мы позаботились о благополучии поместья и дома, пока ты болеешь.

— Кот из дома, мыши в пляс, — мрачно подытожил он и, словно произнес нечто исключительно важное, принялся кивать и оглядываться: сначала посмотрел на стол, потом на пустые стулья, а затем уставился на меня. — Я знаю больше, чем ты думаешь, Невар, ты, большой жирный слизняк. Неужели ты полагаешь, что я целыми днями лежал без дела в постели, пока ты тут расхаживал, изображая из себя большую шишку, отдавал приказы, тратил мои деньги и все менял без моего разрешения? Ничего подобного! Я выходил из своей комнаты перед рассветом, когда сон бежит от стариков вроде меня. Несколько слуг остались мне верны, и они рассказали мне о твоих кознях. Я видел твои дурацкие причалы для паромов. И заметил, что ты закопал в землю мать, старшую сестру и моего наследника рядом с простыми слугами! А еще я видел ваш шатер для увеселений в саду. Я отлично знаю, что ты задумал и по какой дороге мечтаешь увести Ярил.

Город тебя развратил. Я послал к ним честного сына-солдата, прекрасно воспитанного и готового служить королю. И что они мне вернули? Кабана, прогнившего до мозга костей, урода, на котором расползается по швам форма! Полковник Стит извещал меня о твоем плохом поведении. Он считал тебя трусом и подхалимом. Я был настолько глуп, что пришел от его писем в ярость. — Он покачал головой. — Полковник Стит был прав. Город соблазнял тебя, и ты не устоял. Ты жрал в три горла и прелюбодействовал с дикарями. Ты избегал будущего, которое тебе назначил добрый бог. И почему? Я не мог понять почему. Я правильно воспитывал тебя, я думал, что ты мечтаешь достичь высоких целей, поставленных мной. Но теперь я знаю. У меня было достаточно времени, чтобы разгадать эту загадку, пока я лежал в постели и смотрел в стену. Ты весь прогнил, Невар, не так ли? Ты испорчен, тобой движут жадность и зависть.

Ты видел, как отчаявшиеся аристократы пренебрегали волей доброго бога. Когда умирали их наследники, они продвигали на их место сыновей-солдат. Ты завидовал Россу, завидовал своему брату и его месту в жизни. Ты хотел стать наследником! Поэтому ты добился, чтобы тебя выставили из Академии, вернулся домой и надеялся, что на нас свалится беда вроде этой. А теперь ты думаешь, что, швырнув его тело в яму и засыпав землей, ты займешь его место. Ты так думаешь? Так?

От его гневной тирады у меня перехватило дыхание. Я покосился на Ярил, пытаясь понять, что думает она. Ее лицо побледнело от потрясения. Еще одна ошибка.

— Посмотри-ка, как глубоко проникло разложение! Ваш отец задает вам вопрос, а, вместо того чтобы честно на него ответить, вы тайно переглядываетесь. Как давно ты затеял заговор против меня, Невар? Несколько месяцев назад? Или, может быть, лет? Как глубоко ты втянул Ярил в свои махинации?

— Он сошел с ума, — тихо проговорил я.

Я искренне считал, что это так. Глаза Ярил округлились, и она покачала головой, безмолвно предупреждая меня об опасности. Мне следовало склонить голову и извиниться перед отцом, но вместо этого я посмотрел ему прямо в глаза, выпученные от ярости.

— Я любил Росса, отец. И никогда не плел вокруг тебя интриг. Мне не нужно было никакого другого будущего, кроме дарованного мне добрым богом, я мечтал стать твоим сыном-солдатом. Все, что я предпринял с тех пор, как умер Росс, я делал как обычный управляющий поместьем, которое никогда не будет мне принадлежать. Разве не в этом состоит долг сына-солдата, отец, которому ты сам меня учил? В трудные времена сын-солдат возвращается домой, оставив королевскую службу, чтобы защитить владения отца и брата. Я никогда не требовал власти или прав на наше поместье. Все приказы я отдавал от твоего имени. Если ты просмотришь книги и поговоришь с людьми, ты увидишь, что я в точности следовал твоему примеру.

В комнату вошел слуга, бесшумный, словно призрак, поставил перед отцом тарелку с дымящимся супом и выскользнул за дверь. В столовой царила тишина, пока он не закрыл за собой дверь. Затем я заговорил снова:

— Что же до могил мамы, Росса и Элиси… да, все так, как ты сказал. Если бы ты отдал мне другой приказ, я бы поступил иначе, следуя твоей воле. Я к тебе приходил и пытался с тобой разговаривать, но ты не отвечал на мои вопросы. Поэтому похороны были очень простыми. Да, я не счел нужным отделять их от людей, которые честно служили им при жизни. Мне пришлось сделать это как можно быстрее не из пренебрежения, а по необходимости. Их тела… Отец, я вынужден был предать их земле без промедления. К тому времени как Дюрил выпустил меня из комнаты, они… ну, ты был там. Ты знаешь.

Я глянул на Ярил, умоляя ее хранить молчание. Я скрыл от нее, что тело ее матери много дней пролежало без погребения, разлагаясь в своей постели. Ей не стоило знать, что Элиси умерла, пытаясь дотянуться до графина с водой, брошенная и слугами, и родными. Это знание мучило меня, и я не хотел причинять сестре ненужную боль. Я спокойно встретился с отцом взглядом, ожидая, что он признает мою правоту.

Он холодно посмотрел на меня в ответ:

— Я был болен. Ты ни слова мне не сказал о могилах. Я доверил это тебе, Невар. Я рассчитывал, что ты сделаешь все как полагается.

— Я сделал все, что мог, отец! Слуги разбежались. Те, кто остался, были слабы или все еще больны. Я старался наладить жизнь в доме.

— Ты завернул их в одеяла и пошвырял в могилы. Ты даже не озаботился гробами. Ты отдал тело своей матери червям, словно она нищая, найденная в канаве. Ты не молился и не делал приношений. Над их могилами даже нет камней с именами! Ты закопал их в земле, чтобы тут же забыть. А потом ты и твоя сестра зажили в свое удовольствие, решив забрать себе все, что принадлежало тем, кто лучше и благороднее вас.

Я взглянул на Ярил. Она несколько раз вскрикнула, пока отец рисовал эти уродливые картины перед ее мысленным взором. Ее трясло. Меня же переполнял гнев, когда я слушал, что он ей говорит.

— Ты мне доверил? Доверил мне? Ты бросил меня запертым в моей комнате, чтобы я умер там от голода! Я провел много дней без воды и пищи, и никто обо мне не вспомнил. Если бы сержант Дюрил не пришел, чтобы найти мое тело, я бы тоже уже был мертв. Это бы доставило тебе радость?

Он окинул меня холодным, безучастным взглядом, а потом повернулся к Ярил:

— Он лжет. Очевидно, что он лжет. Разве он похож на человека, который голодал? Он пытается настроить тебя против меня, Ярил. Он хочет, чтобы ты с ним согласилась и тоже сказала, что я сошел с ума. Тогда он сможет просить короля передать ему управление поместьем. А потом он найдет способ объявить себя наследником.

Ярил комкала в руках платок, прижимая его к губам. Она дрожала, словно мы окатили ее холодной водой. Я едва понимал, что она говорит.

— Прекрати это. Перестань! — Голос у нее прерывался, словно она задыхалась. — Я ничего не знаю. И ничего не хочу, только бы это прекратилось. Перестаньте ссориться!

Она вскочила со своего стула, сделала два шага в сторону двери и с громким плачем рухнула на пол. Я был в ужасе. Она казалась такой сильной, и я думал, что она сумела прийти в себя после пережитого. Я даже представить себе не мог, что она с трудом держит себя в руках. Ярил попыталась подняться, когда я встал, но не смогла удержаться на ногах и поползла к двери.

Я бросился к ней, неуклюже опустился рядом на одно колено, а затем с усилием поднялся с ней на руках. Она дрожала, рыдания сотрясали ее тело с каждым вдохом. Она не открыла глаз и продолжала судорожно прижимать к губам платок. Обхватив ее за плечи, я постарался держать ее вертикально.

— Я отнесу мою сестру в ее комнату, — ровным голосом проговорил я. — Ей нехорошо. Ты ошибаешься насчет меня, отец, и тем более несправедлив к Ярил. В эти трудные времена мы оба были верны и преданы нашей семье. Кроме нас, у тебя никого больше не осталось. Почему же ты хочешь нас поссорить?

Мы уже почти подошли к двери в столовую, когда он выпустил в меня последний заряд жалящих слов:

— Я знаю, зачем тебе ее расположение, Невар. Знаю, почему ты так нянчишься с сестрой, на которую прежде не обращал внимания. Ты понимаешь, что человек, за которого она выйдет замуж, может оказаться для тебя последней надеждой и опорой, тем, кто приютит тебя, когда ты станешь старой жирной развалиной. Ты понимаешь, что на меня тебе рассчитывать не стоит. Потому что я отрекаюсь от тебя. Я знаю обо всем, что ты делал, обо всех твоих позорных поступках: ты с важным видом разгуливал по моему городу, изображал из себя настоящего солдата, раздавал приказы и бахвалился. Думаешь, я не слышал о твоих кутежах в моем Приюте? Ты опозорил мое имя, распивая вино с крестьянами и шлюхами! Ты разрушил мои мечты о твоем будущем! Ты для меня ничто! Ничто! Ничто!

При этих словах Ярил вырвалась из моих рук и выбежала из столовой, а я повернулся к отцу. Выпрямившись в полный рост и расправив плечи, я встретился с ним глазами.

— Как прикажете, сэр, — холодно проговорил я и четко отдал ему честь.

Это привело его в ярость.

— Ты, большой мешок жира! Как ты смеешь отдавать мне честь? Ты никогда не станешь солдатом. Ты никогда ничем не станешь. Ты ничто! Ничто! Я забираю у тебя мое имя и право называться моим сыном!

Его слова должны были привести меня в ужас, но вместо этого разбудили во мне чувство, ставшее уже слишком знакомым. Магия кипела в моей крови и ликовала, говоря за меня.

— Забирай все, что пожелаешь, будь любезен, старик. Прошло много лет с тех пор, как я принадлежал тебе. Позаботься о себе. Меня больше не окажется поблизости, чтобы этим заниматься. Я должен исполнить свое предназначение, и оно ждет меня не здесь.

Не могу объяснить чувство, охватившее меня при этих словах. Меня окружило мерцающее покрывало могущества. Мне была по силам любая задача. Мой голос звучал спокойно, без гнева, я просто говорил, что думал, и, глядя на худого старика во главе стола, вдруг понял: он мне больше не отец. Тощий, ворчливый человек, который не имеет надо мной никакой власти. Все это время я думал, что нуждаюсь в нем. На самом деле было наоборот. Я был нужен ему, чтобы исполнить его мечту, а став толстым, я отнял ее у него. Я в нем не нуждался. У меня была собственная жизнь, и она звала меня.

Когда я повернулся, чтобы выйти из комнаты, он поднял свою тарелку с супом и принялся стучать ею по столу, словно капризный ребенок.

— Убирайся из моего дома! Вон отсюда! Убирайся!

Он все еще выкрикивал эти слова, снова и снова, когда я закрыл за собой дверь. Ярил неподвижно стояла в коридоре перед столовой, стиснув кулачки и прижимая их к груди. Казалось, она задыхалась.

— Пойдем со мной, — попросил я, а когда она не сдвинулась с места, наклонился и взял ее на руки.

Она прижалась ко мне, всхлипывая, как ребенок. Мне было неудобно ее нести, мешал огромный живот, но по крайней мере сил у меня хватало. Я почти не чувствовал ее веса, когда поднимался вместе с ней по лестнице в ее комнату. Мне удалось открыть дверь и лишь слегка задеть головой о косяк, внося ее внутрь. Я положил ее на кровать, где она тут же свернулась в тугой комочек и горько разрыдалась.

Я огляделся по сторонам, выдвинул из-за письменного стола изящный белый стул, но понял, что он не выдержит моего веса. Я осторожно сел в изножье ее кровати, громко заскрипевшей в ответ.

— Ярил! Послушай меня. Ты и я, мы оба знаем, в чем правда. Мы не совершили ничего постыдного. Мы делали, что могли, пока мерзкий старик валялся в своей постели и бездельничал. Он не имеет никакого права нас отчитывать. Никакого.

Ярил лишь зарыдала еще сильнее, а я не знал, что мне делать. Всего час назад она была храброй молодой женщиной, бросавшей вызов беде и трудностям с отвагой и силой духа. Неужели она лишь притворялась, чтобы успокоить меня? Меня привело в ужас то, как легко отец разрушил ее уверенность в себе. И вдвойне ужаснуло, что он вообще стал это делать. Я вспомнил, как усомнился в словах Эпини, когда она говорила мне, что жизнь женщины сильно отличается от моей собственной, что во многих отношениях она представляет собой ценное имущество, которое можно продать тому, кто больше предложит. Я посмеялся над ней, но сегодня вечером, увидев, какой жуткой властью над Ярил обладает мой отец, кажется, начал ее понимать. Я вздохнул и принялся беспомощно гладить сестру по плечу, дожидаясь, пока она успокоится.

В конце концов Ярил затихла. Меня предал собственный желудок, который принялся громко урчать, и на мгновение я вспомнил великолепный обед, оставшийся на столе: главным блюдом была начиненная луком степная дичь. Я мстительно пожелал отцу подавиться ею. В животе у меня снова забурчало, и, к моему удивлению, Ярил фыркнула. Ее плечи немного расслабились, она вздохнула и села на кровати рядом со мной.

— Он злой человек, — с безнадежным видом проговорила она.

— Он наш отец, — ответил я, думая, что для меня это уже, скорее всего, не так.

— Он наш отец, — повторила она, принимая мою поправку. — Но он злой человек, а я все равно его люблю и хочу, чтобы он меня одобрял и любил в ответ. Ты можешь меня понять, Невар?

— Понимаю. Потому что и сам чувствую что-то похожее.

— Нет, не думаю. Не так, как я.

Она убрала волосы с мокрого от слез лица, и я протянул ей мой сухой платок. Она взяла его и безучастно промокнула лицо. Отдавая его мне, она устало покачала головой:

— Я всегда была «лишней» дочерью и боролась за крохи его одобрения. Когда он от тебя отвернулся, я встала на его сторону. Какая-то часть меня даже обрадовалась, что ты наконец совершил нечто позорное и потерял его расположение. Потому что твоя неудача давала мне лишнюю возможность претендовать на его любовь. Вот так. Теперь ты знаешь, какая я трусливая и слабая.

Год назад ее слова потрясли бы меня. Теперь же я понимал ее.

— Я всегда принимал его расположение как нечто само собой разумеющееся, — признался я. — Не то чтобы я не старался соответствовать его ожиданиям. Старался изо всех сил. И часто боялся, что он во мне втайне разочарован. Но я всегда верил, что он меня любит. Я даже представить себе не мог, что он…

К моему ужасу, у меня перехватило дыхание. Горе Ярил отвлекло меня. Теперь же то, что отец отрекся от меня, ударило в меня, точно мушкетная пуля. Мне вдруг отчаянно захотелось сбежать вниз по лестнице, броситься ему в ноги и умолять изменить свое решение.

Ярил посмотрела на меня так, словно подслушала мои мысли.

— Он никогда не передумает. Слишком гордый. Он будет стоять на своем, даже если поймет, что ошибся и вел себя глупо. Он все для нас разрушил, для всех нас. Что нам теперь делать, Невар? Что же нам делать?

Слова срывались с моих губ и падали, точно тяжелые камни:

— Мне придется уехать. Другого выхода у меня нет. — Я сглотнул, избавляясь от комка в горле, и вдруг неожиданно для самого себя сказал: — Мне давно следовало уехать, и тогда ничего этого бы не случилось. Как только я узнал, что исключен из Академии, я должен был бежать на восток. В лес, которому я принадлежу.

— Что? — ошеломленно переспросила Ярил.

— Я имел в виду границу, где смогу начать новую жизнь.

Но я вовсе не это имел в виду. Словно наползающая тень, моим языком неожиданно овладело мое другое «я» и ответило ей. Я не мог представить худшего времени для того, чтобы оно объявило о своем присутствии. На меня накатила новая волна боли, когда я попытался осознать все значение того, что отец прогнал меня.

Ярил лишь ухудшила ситуацию.

— Я должна ехать вместе с тобой, Невар. Не важно куда. Ты не можешь бросить меня здесь. Не можешь. Я здесь умру.

— Не говори этого! Ты же знаешь, что я не могу взять тебя с собой. Я не знаю, куда я пойду и что стану делать. Я просто не имею права втягивать тебя в это.

И тут я понял, что должен делать. Я должен повиноваться воле доброго бога. Я запишусь в солдаты. Ближайшей военной заставой была Излучина Франнера. Я начну там и выстрою для себя новую жизнь. Но уже в следующий миг я отверг эту идею. Я уеду как можно дальше от отца и начну новую жизнь там, где, если я потерплю неудачу или опозорю свое имя, бесчестье коснется лишь меня одного.

— Если ты меня бросишь, я умру, Невар. Или утрачу рассудок. Не оставляй меня с этим безумным, злым человеком.

Первой моей мыслью было, что она должна остаться, потому что иначе наш отец будет совсем одинок. Несмотря ни на что, это мне казалось слишком жестоким.

— Он сейчас не в себе, — сказал я. — Горе лишило его рассудка. Со временем он может поправиться. И тогда он будет в тебе нуждаться.

— Только сперва сведет с ума и меня. Невар, попытайся представить, какой будет моя жизнь здесь. Мне не к кому будет обратиться за помощью. Совсем не к кому.

Я пытался придумать для нее что-нибудь утешительное, какое-нибудь убежище или дружбу, которая ее поддержит. Я подумал было о Карсине, но тут же вспомнил об их ссоре из-за Ремвара. У нашей семьи были и другие друзья и соседи. Правда, с тех пор как к нам пришла чума, мы почти ни с кем не общались. Новости, которые мы получали из других поместий, были скудными и часто безрадостными. Но как только пройдут осенние дожди и зимний снег и дороги станут проезжими, люди снова начнут навещать друг друга. А пока… по крайней мере, она будет в безопасности. Это я ей и сказал.

— «В безопасности»! Чтобы меня унижали и помыкали мной каждый день. Чтобы меня выдали за какого-нибудь человека по выбору отца и тот стал унижать меня и помыкать мной в своем доме. У тебя своеобразные представления о безопасности, Невар. По-настоящему я почувствовала себя в безопасности, когда ты привез меня домой от Поронтов и доверил вести наше хозяйство. Невар, если не считать моей скорби, это были лучшие дни в моей жизни. О, я знаю, как глупо это звучит! — выкрикнула она, прежде чем я успел ответить на это удивившее меня заявление. — Но прошу тебя, попытайся понять. Впервые я почувствовала, что могу расслабиться и быть собой. Я могла приказать подать еду, которая мне нравится, передвинуть мебель для собственного удобства и не отчитываться каждый вечер в том, как провела день. И в итоге я делала то, что считала нужным, и не переживала, одобрит ли это кто-нибудь. Моя жизнь стала чем-то большим, чем разучивание новой музыкальной пьесы или пришивание пуговиц на платье.

Я не знал, что ей ответить, но слова сами сорвались с моих губ:

— Я должен ехать. Что бы мне ни потребовалось для этого путешествия, у меня это будет.

Кровь вскипела у меня в жилах, когда я произносил эти слова. Я отбросил все посторонние ощущения. Это касалось только меня и моей сестры и не имело никакого отношения к проклятию древесного стража. Я попытался придумать, как бы утешить Ярил, и сказал, пожалуй, худшее, что могло прийти мне в голову:

— Я пошлю за тобой. Когда я устроюсь сам, я обязательно за тобой пошлю. Обещаю.

— А как скоро это будет? — тут же потребовала она ответа и в следующее же мгновение заявила: — Я не смогу оставаться здесь одна. А что, если он выдаст меня замуж до того, как ты за мной пришлешь? Тогда я навечно окажусь в ловушке. Куда ты направляешься? Как собираешься справляться в одиночку? Где ты будешь жить?

У меня упало сердце.

— Я не знаю. У меня нет ответов ни на один из твоих вопросов. Но я обещаю, что пришлю за тобой, как только что-нибудь прояснится. А если ты будешь несчастлива, где бы ты ни находилась, просто приезжай ко мне. Я обещаю. Поддерживай связь с Эпини. Я смогу отыскать тебя через нее, когда придет время. Я обязательно за тобой пошлю, Ярил.

Ярил проводила меня до моей комнаты, оглядела голые стены, простой стол и мои немногочисленные пожитки. Ее взгляд задержался на сломанном засове, до сих пор свисавшем со взломанной двери.

— Он действительно держал тебя взаперти и морил голодом, — тихо проговорила она.

— Да. Действительно.

И от этих слов мне вдруг сделалось легче уехать.

Вещей укладывать пришлось не много. Из одежды мне годилось лишь то, что приказала сшить Ярил. Еще я прихватил свой кадетский плащ, поскольку знал, что осенние дожди и ветра уже не за горами. Я собрал небольшую аптечку: бинты, целебные соли, мази и тонкую иголку с шелковой ниткой, чтобы зашивать раны, — но надеялся, что мне не придется всем этим воспользоваться. Я не мог оставить свой замечательный дневник сына-солдата и потому положил его вместе с остальными вещами. Мне было трудно отказаться от учебников и признать, что прекрасное образование больше не является частью моего будущего.

Той ночью я так и не уснул. На рассвете я встал, умылся, побрился и причесал волосы. Затем я надел костюм, который подходил мне лучше всего, и как следует начистил сапоги. Когда я собрался взять саблю и пистолет, я обнаружил, что отец нанес мне последний удар — они исчезли. Я на мгновение застыл, глядя на пустое место на стене, где они обычно хранились с остальным оружием нашего дома. Я едва не решился взять оружие Росса, но справился с низменным соблазном. Я не дам отцу повод называть меня вором, так же как и неудачником. Он выгнал меня из дома безоружным. Что ж, прекрасно.

Я тихо прошел по коридору в комнату матери, собираясь с ней попрощаться, но голая кровать и окна делали помещение холодным и безжизненным. Здесь почти ничего не напоминало о женщине, которая меня вырастила. Немного косметики на туалетном столике, рядом расческа в тяжелой серебряной оправе и гребешок. Я подошел к столику, надеясь найти несколько прядей волос, чтобы взять их с собой, но вдруг увидел свое отражение в зеркале. Я замер, глядя на человека, которого не узнавал.

Я хранил мысленный образ прежнего Невара. Я помнил, что у меня было тонкое лицо, широкие скулы и короткие светлые волосы, помнил высокого молодого человека с отличной осанкой и мускулатурой. Когда я думал о себе, я, хотя и знал, что растолстел, представлял себе именно такую картину. Но этот человек исчез.

Теперь скулы и челюсть тонули в пухлом округлившемся лице. У меня появился второй подбородок. Я выпрямился, насколько это было возможно, и попытался втянуть живот. Напрасно. Брюхо свисало над ремнем брюк, плечи округлились от жира, шея терялась в складках. Руки стали казаться короче и торчали в стороны. Отросшие волосы выглядели сальными. Я надел все лучшее, чтобы, покидая свой дом, походить на солдата каваллы. Но наконец-то увидел себя таким, каким меня видели окружающие. Я был невероятно толст. Лишняя плоть выглядела как плохо сидящий наряд, нацепленный на мое настоящее тело. Я мог набрать ее полную горсть на ребрах, бедрах, даже на груди. Черты моего лица расплывались от жира. Я отвернулся от кошмарного образа и быстро вышел из комнаты матери, плотно прикрыв за собой дверь.

Я не удивился, обнаружив, что Ярил ждет меня внизу, у подножия лестницы. Я заставил себя улыбнуться ей. Она собрала для меня еды в дорогу, большой сверток, я поблагодарил ее и обнял в последний раз. Она потянулась через мой живот, чтобы поцеловать меня в щеку, и собственное тело показалось мне стеной, отдаляющей меня от тех, кого я люблю. Форт Невар.

— Не забудь своего обещания! — яростно прошептала она мне на ухо. — Не бросай меня здесь, рассчитывая, что я буду в безопасности. Пошли за мной сразу же, как только где-нибудь устроишься, каким бы жалким ни оказалось твое жилье. Я приеду.

Я попрощался с ней у дверей и зашагал прочь от дома, в котором вырос.

В конюшне я оседлал Гордеца и сложил свои вещи в седельные сумки. Когда я вывел его из стойла, меня уже ждал сержант Дюрил. Старый солдат выглядел уставшим и мрачным. Он уже знал, что отец выгнал меня из дома, лишив всего. То, что происходило в благородных семьях, редко оставалось тайной надолго. Я пожал ему руку, а он пожелал мне удачи.

— Напиши мне, — попросил он неожиданно хриплым голосом. — Я знаю, я не умею читать, но, если ты мне напишешь, я найду кого-нибудь, кто прочтет мне твое письмо. Дай мне знать, как пойдут твои дела, парень. Не заставляй меня беспокоиться.

Я пообещал ему писать и не без труда взобрался в седло. Гордец вздрогнул, словно испуганный тяжелым грузом. Мой зад поместился в седле, но ощущение было совершенно непривычным. Я перевел дух. В последнее время я мало ездил верхом, но скоро снова приду в форму. Следующие несколько дней будут неприятными, но я переживу. Отъехав, я оглянулся назад, на окна родного дома, и увидел Ярил, смотревшую на меня. Она подняла руку, прощаясь со мной, и я помахал ей в ответ.

В комнате отца чуть дрогнули занавески, и все. В конце дорожки я обернулся в последний раз и увидел, как с трубы в воздух взмыл стервятник. Он описал круг над особняком, а затем улетел в ту же сторону, в которую направлялся я. Я счел дурным знаком следовать за ним, но мне ничего другого не оставалось.

Утро было в разгаре, когда я наконец почувствовал, что действительно оставил свой дом за спиной. Я так хорошо знал земли, окружавшие владения моего отца, и он так часто использовал их как пастбища для скота, что мне казалось, будто они тоже ему принадлежат. Я ехал, словно в тумане, не в силах справиться с бушевавшими в душе чувствами.

Отец от меня отрекся. Я свободен. Эти две мысли попеременно вспыхивали у меня в голове. Я свободен путешествовать и называть любое имя, когда меня о нем спросят. Никто не станет меня бранить, если я откажусь от судьбы, предназначенной мне добрым богом, и стану кем-то еще, а не солдатом. Я также был свободен голодать, пасть жертвой разбойников и страдать от всевозможных несчастий, выпадающих на долю тех, кто осмеливается бросать вызов воле доброго бога. Я волен бороться за свое собственное место в мире, не замечающем меня или презирающем из-за моих размеров.

День выдался теплым, но я уже ощущал первые признаки приближения осени. Высокие травы пожелтели и кивали тяжелыми головками, полными семян. Прохладными ночами выпадала роса, и я уже видел зеленые листья, разворачивающиеся у основания зимних папоротников. Крошечные пурпурные цветы жмущихся к склонам холмов кустарников уступили место черным ягодам, которые так любят птицы и кролики. Земля отдаст всему живому свой последний щедрый дар, прежде чем уступит холодной враждебности зимы.

Я не ездил на Гордеце на большие расстояния с тех пор, как возвратился после своей бесполезной встречи с Девара. Он нервничал и упрямился, и вскоре у меня болело все, что может болеть у человека, слишком долго не сидевшего в седле. Я стиснул зубы, зная, что через несколько дней это пройдет. А пока нужно просто потерпеть. Мой большой вес усиливал неприятные ощущения, и вскоре каждый шаг Гордеца отзывался в моем теле. Кроме того, он обленился, его шаг стал не таким резвым, как прежде. К полудню я заметил, что он слегка прихрамывает.

Я начал высматривать на горизонте очертания укреплений Излучины Франнера, но понял, что продвигался вперед слишком медленно. Я пустил Гордеца рысью, но он почти сразу снова перешел на шаг, и я не стал возражать. Когда он бежал, все мое тело сотрясалось, словно меня погрузили в пудинг, и это ощущение пугало.

Мой мир изменился. Я вспомнил, как ехал в Излучину Франнера по диким землям, где нет места, чтобы остановиться на отдых, и никакого другого пейзажа, кроме поросшей травой холмистой равнины. Теперь этого не было. Средние земли стали более обжитыми, время от времени по Королевскому тракту, идущему вдоль реки, проезжали фургоны и всадники или проходили пешком целые семьи с осликами, нагруженными их пожитками. Я встречал поселения и миновал несколько хлопковых полей, окруженных домиками для работников. За ними я наткнулся на длинное, низкое строение, стоящее у самой дороги. Снаружи оно было недавно оштукатурено и выкрашено голубой краской, резко выделяющейся на увядающей земле вокруг. Новенькая вывеска на столбе сообщала, что это «Последний тюк» и что здесь путник может получить пиво, еду и ночлег. Я пришел в восторг оттого, что у дороги появился настоящий постоялый двор.

Чуть дальше мимо меня прогнал стадо овец местный пастух в остроконечной шляпе и с двумя собаками. Вскоре я миновал маленький причал на реке и несколько окруживших его строений — зародыш пока безымянного городка. Сразу за ним мальчишка на осле присматривал за пасущимися козами. Он проследил за мной взглядом, словно я был чужаком, вторгшимся в его владения.

Я всегда думал, что моя семья живет на границе диких земель. Теперь это явно было уже не так. Цивилизация подкралась к нам, обогнула и окружила наши владения. Люди начали обживать равнины. Мне это не понравилось. Я гордился тем, что вырос на окраине цивилизованного мира и научился выживать в землях, на которых нет места слабым. Теперь же все изменилось.

Я добрался до окраин Излучины Франнера, когда солнце уже клонилось к горизонту. Город изменился даже больше, чем окружавшая его местность. Когда я побывал здесь мальчишкой, старый форт стоял в излучине реки в окружении жалких хижин и какого-никакого рынка. Теперь же по обеим сторонам дороги, ведущей к форту, выстроились ряды домов из обожженного кирпича, грубо крытые степным ракитником. Даже ласточки, каждый год наводняющие наши амбары и лепящие свои гнезда под карнизами, были более умелыми строителями.

Вдоль дороги и на боковых улочках сновали люди с тележками и просто прохожие, многие останавливались и глазели на меня. Маленький мальчик крикнул в распахнутую дверь дома: «Айда смотреть на толстяка на лошади!» — и на порог тут же высыпала стайка детишек, проводивших меня любопытными взглядами. Мальчишка некоторое время бежал за мной, раскрыв от удивления рот. Я пытался не обращать на него внимания. Я бы объехал это поселение стороной, если б мог, но Королевский тракт проходил прямо через него.

Вскоре дорога вывела меня на вымощенную грубым булыжником площадь с колодцем в центре. Здания с крышами из обожженной черепицы, выходившие на нее, были выкрашены в желтый, белый и коричневатый цвета. В одном из открытых строений рабочие вынимали из чанов с краской длинные рулоны ткани. Другие выгружали из фургона мешки с зерном и тащили их на склад, словно цепочка муравьев. Я спешился, чтобы дать Гордецу напиться из корыта для животных, стоящего у колодца. Мое появление мгновенно привлекло внимание. Две женщины, наполнявшие водой кувшины, захихикали и уставились на меня, перешептываясь, точно девчонки. А долговязый старик с зернового склада повел себя еще грубее.

— Сколько? — крикнул он, направляясь ко мне.

Я предположил, что он повышает голос, потому что сам плохо слышит.

— Сколько чего? — спросил я, когда Гордец поднял морду от воды.

— Сколько стоунов, парень? Сколько стоунов ты весишь?

— Понятия не имею, — сдержанно ответил я и потянул Гордеца за уздечку, собираясь увести его, но старик схватил меня за рукав:

— Идем на мой склад. У меня там весы для зерна. Идем. Сюда, сюда.

Я высвободил руку:

— Оставь меня в покое.

Он громко рассмеялся, обрадованный моей реакцией. Рабочие пялились на нас, разинув рты.

— Посмотрите на него! — громко предложил им он. — Не думаете, что ему стоит взвеситься на моих весах?

Одна женщина усмехнулась и закивала. Другая отвернулась, ей явно стало за меня неловко, а два парня громко расхохотались. Краска залила мои щеки, а когда я вставил ногу в стремя, мне показалось, что оно стало еще выше, чем утром. Все мое несчастное тело протестовало против того, чтобы снова оказаться в седле.

— Смотрите, — захохотал один из работников, — лошадь не хочет, чтобы он на нее сел, поэтому не стоит на месте.

И это было правдой. Прекрасно воспитанный Гордец отодвинулся от меня на шаг. Он явно берег ногу.

— Да ты его изувечишь! — насмешливо предостерег меня другой парень — судя по акценту, горожанин из Старого Тареса. — Пожалей бедное животное. Это тебе следовало бы его нести, толстяк.

Он был прав. Единственное, что могло заставить Гордеца так себя вести, — это боль. И тем не менее я упрямо взобрался ему на спину и поехал прочь от колодца и с площади, не обращая внимания на улюлюканье у себя за спиной. Едва я оказался достаточно далеко от них, я спешился и повел Гордеца в поводу. Он еще не хромал, но уже ставил ногу осторожно. Мой конь, мой отличный кавалерийский скакун больше не мог нести мой вес целый день. Если я сяду на него завтра, он охромеет еще до заката. И что мне тогда делать? Что мне делать теперь? Я едва в дне пути от родного дома, а уже столкнулся с трудностями. Безнадежность неожиданно обрушилась на меня. Я делал вид, что все будет хорошо, что я смогу позаботиться о себе без поддержки отца. Однако в действительности мне никогда не приходилось зависеть только от себя.

Какие у меня есть возможности? Записаться в армию? Но у меня больше нет лошади, которая могла бы выдержать мой вес. А это одно из требований для вступающих в каваллу. Ни один пехотный полк не станет даже рассматривать мое прошение. Я всегда думал, что в случае нужды смогу жить так, как жили раньше жители равнин, получая от земли все необходимое. Но сегодня я выяснил то, что им было давно известно: ничейные дикие земли исчезают. Я сомневался, что хозяин хлопкового поля будет доволен, если я разобью на нем свой лагерь, и знал, что зверье уходит с тех мест, где люди пасут скотину. Неожиданно сделалось ясно, что в мире не осталось для меня места, и я вспомнил жалобный вопрос Ярил: «Что же нам теперь делать?» Сейчас ответ казался мне еще более смутным, чем тогда.

Растущий город почти заслонил собой укрепления старого форта. Пушки по-прежнему стояли за воротами, но уже не могли стрелять, а вокруг них расположились шаткие прилавки, с которых продавали теплое пиво, пряные супы в горшочках и хлеб. Мне пришлось дважды оглядеться, чтобы найти часовых. Двое стояли по обе стороны от раскрытых ворот. Мусор, громоздившийся рядом, говорил о том, что они были заперты несколько месяцев. Двое стражников разговаривали друг с другом и над чем-то весело хохотали, а поток людей вливался мимо них в форт. Двое других торговались с женщиной-полукровкой из-за подноса сладкой выпечки. Я некоторое время наблюдал за ними, пытаясь понять, зачем я вообще подошел к воротам форта. По привычке, наверное. Мы с отцом всякий раз заходили поприветствовать командира крепости, когда бы ни проезжали мимо.

Я увел Гордеца от ворот по боковой улочке, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих.

— Ты его украл, так ведь? Хочешь продать? Я могу предложить отличную цену, лучшую, я знаю всех барышников в округе.

Меня догнала девочка-оборвыш и зашагала рядом со мной. Она была босой, растрепанные косички заброшены за спину, платье сшито из крашеной мешковины. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, что она меня оскорбила.

— Я его не украл. Я не конокрад. Это мой конь. Уходи.

— Ничего подобного. Не держи меня за дурочку. Каждому видно, что это лошадь каваллы. А ты не солдат, это тоже понятно. И эта сбруя. Тоже каваллы. Хорошие седельные сумки. Я знаю человека, который все это у тебя купит и даст лучшую цену. Идем. Я помогу тебе его продать. Если будешь слишком тянуть, тебя выследят. А ты знаешь, что делают в нашем городе с конокрадами!

Она закатила карие глаза и вцепилась в воображаемую петлю на шее.

— Уходи. Нет. Погоди.

Она отвернулась от меня, но остановилась, когда я ее позвал.

— Ты столько всего знаешь. Где здесь дешевая гостиница?

— Дешевая? Тебе нужна дешевая? Я могу показать, но не даром. Совсем немного, меньше, чем ты сохранишь, если я покажу тебе самую дешевую из известных мне гостиниц.

Она мгновенно изменила тактику и радостно мне заулыбалась. У нее не хватало одного из передних зубов. Значит, она младше, чем я думал.

Денег у меня было совсем немного, отец ничего мне не давал с тех пор, как я вернулся домой, и, хотя у меня и возникал такой соблазн, я ничего не взял, уехав из дома. Так что у меня имелись только остатки денег, присланных им мне на путешествие из Старого Тареса домой, — семь гекторов, пятнадцать талли и шесть пьютов. Я достал два пьюта из кармана и позвенел ими, девочка явно заинтересовалась.

— Только не хибара с сырым сеном и грязной постелью с блохами. Мне нужна приличная гостиница.

Она изобразила удивление:

— Я думала, ты сказал «дешевая».

— Дешевая, но приличная.

Девочка закатила глаза, словно я попросил ее достать мне луну с неба, а потом протянула руку. Я положил ей на ладонь одну монету, она склонила голову набок и нахмурилась.

— Другую получишь, если место мне понравится.

Она демонстративно вздохнула.

— Иди за мной, — сердито велела она и повела меня за угол, а потом по боковой улочке в сторону реки. Когда мы проходили по узкому переулку, она беззлобно спросила: — Как это ты так растолстел?

— Из-за проклятия, — ответил я.

— О! — глубокомысленно кивнула она. — С моей мамой такое тоже случается. Только всякий раз, когда она становится толстая, у нее появляется ребенок.

— У меня ребенка не будет.

Неожиданно я обнаружил, что можно одновременно обижаться и веселиться.

— Я знаю. Я не тупая. Вот то самое место.

Девочка остановилась около большого дома, выходящего на реку. Огороженный двор и несколько строений внутри выглядели не заброшенными, но и не слишком ухоженными.

— Это не гостиница.

— Я знаю. Вот почему здесь дешевле и нет блох. Гафф! Я привела постояльца! — выкрикнула она, прежде чем я успел что-то сказать.

В ответ из окна высунул голову старик:

— Кто здесь?

— Фарви. Я привела к тебе человека, которому нужна постель и стойло для лошади на эту ночь. Он хочет, чтобы было дешево и без блох. Я сразу подумала о тебе.

— Правда? Ну разве мне не везет? — Он с сомнением окинул меня взглядом, а затем перевел его на коня. — Я сейчас выйду.

Через несколько секунд старик появился в дверях и потянулся к поводьям Гордеца:

— Я отведу его туда, где его никто не увидит. Что за отличный скакун!

— Держитесь подальше! Это боевой конь.

Гордец вскинулся, когда чужак попытался схватить его поводья. Я положил руку ему на спину, чтобы успокоить, а затем холодно проговорил:

— Мне нет нужды прятать то, что мне принадлежит. Все, что мне нужно, — ночлег и стойло для моего коня.

Старик посмотрел на меня, затем глянул на девочку и снова повернулся ко мне:

— Хорошо. Но я могу пристроить его только за домом. У меня там загон. Отвести его туда?

— Я сам.

Я уже сомневался насчет этого старика, однако последовал за ним к сараю и маленькому загончику за домом. Там обитали лишь две козы, и для Гордеца вполне хватало места. Загон оказался относительно чистым, а сено выглядело вполне приличным. Я одобрительно кивнул и завел своего коня внутрь. Старик принес ведро воды, а я задал Гордецу добрую охапку сена. Пока он ел, я опустился на одно колено, чтобы проверить подковы и ноги. Левая передняя была теплее других, но не опухла. Я вздохнул в беспокойстве и поднялся на ноги.

— Ты здесь останешься? — спросила девочка и протянула ладонь.

Я подбросил в воздух вторую монетку, она ловко ее поймала и тут же умчалась.

— Не по годам развитая девица, — заметил я, обращаясь к старику.

Он пожал плечами:

— Как и большая часть потомства каторжан. Иначе им не выжить.

— Ее отец сидит в тюрьме?

— Сидел. Затем его доставили сюда, и он отработал свое наказание на Королевском тракте. Когда он освободился, ему выдали положенный надел. Но, как и большинство каторжан, он не знал, что делать с землей. Сюда присылают воров и насильников из Старого Тареса и говорят им: «Ну вот, теперь вы крестьяне». Но те понятия не имеют, как доить козу или засеивать землю. Отец Фарви был неплохим парнем, но умел только воровать. Так что кто-то его убил. В Излучине Франнера полно людей вроде него и их полудиких отродий. Фарви смышленая девчонка, но, едва она достаточно повзрослеет, чтобы обчищать карманы или торговать собой, так и станется. Другого выхода для таких, как она, считай что и нет. Так ты хотел комнату?

Его прямота поразила меня, и я лишь молча кивнул, а потом прошел за ним во двор, который подметала молодая женщина. Увидев меня, она разинула было рот, но быстро вернулась к прерванному занятию. Хозяин указал мне на заднюю дверь дома, а затем провел в комнатку, немногим больше уместившейся в ней койки. Я кивнул, подтверждая, что она мне подходит.

— Сколько? — устало спросил я.

— Шесть талли. — Взглянув на выражение моего лица, старик быстро добавил: — Вместе с сеном для лошади и едой для вас. — Он прочистил горло. — Еды не так чтобы много, но подкрепиться вам хватит.

Все равно это было больше, чем хотелось бы, но я нехотя кивнул.

— Я пойду прогуляться по городу. С тех пор как я был здесь в последний раз, Излучина Франнера сильно изменилась.

— Готов побиться об заклад. Город меняется с начала лета, и дело не только в чуме. Мой вам совет, покрепче держитесь за кошелек. Половина шлюх города с легкостью обчистит вас до нитки. А у остальных найдутся дружки, которые вас прикончат и разденут догола.

Мне стало интересно, догадался ли он о том, что такая мысль у меня уже мелькнула. Я покачал головой:

— Где в городе я найду барышников?

Старик, прищурившись, посмотрел на меня:

— Если вы хотите продать эту лошадь, я дам вам честную цену. Я уже говорил, что далеко вы с ним не уйдете. Слишком очевидно, что он не ваш.

— Этот конь мой, — отчетливо выговаривая слова, сообщил я. — И я не собираюсь его продавать. Я хочу купить лошадь для путешествия. Большую и выносливую. Куда мне обратиться?

Я знал, что должен сделать, и уже начал внутренне к этому готовиться.

— Большие лошади? У Речных ворот. Там обычно хороший выбор, из-за движения по реке. Поищите человека по имени Джирри и скажите ему, что вас прислал Гафф.

— И он сделает мне скидку?

— Нет, но будет знать, что должен мне услугу, если вы купите у него лошадь, — ухмыльнувшись, ответил старик. — Кроме того, он опытный торговец. Не самый дешевый, но это потому, что он не берет отработавших свое животных. По крайней мере, попытайтесь купить лошадь у него.

Я пообещал, что так и сделаю, и отправился пешком в сторону Речных ворот. Излучина Франнера разрасталась. Лачуги и кирпичные домики резко контрастировали друг с другом. Некоторые даже были побелены известью. В крошечных садиках росли овощи, а кое-где и цветы. Собаки и дети без присмотра бегали по улицам. Некоторые жители выглядели состоятельными, но по большей части горожане были оборванными и тощими.

Улицы извивались, резко поворачивали и вдруг заканчивались или настолько сужались, что по ним едва смог бы проехать всадник. В нескольких местах горожане вырыли неглубокие колодцы. Но поскольку никто не подумал о стоках для грязной воды, я предположил, что в дождливый сезон городок становится жалким, вонючим местом. Я вспомнил, чему нас учили в Академии про строительство укреплений, и задумался, почему командир Излучины Франнера позволил трущобе вырасти вокруг форта. Если жители равнин восстанут против нас, только часть горожан сможет укрыться за крепостными стенами.

Я перешагнул мелкую грязную канаву и обнаружил, что моя дорога ведет к реке вдоль нее. От нее омерзительно воняло, а предметы, плавающие в ней, были слишком узнаваемы. Я постарался держаться от нее как можно дальше и сдерживать тошноту. Прохожие, казалось, не обращали на зловоние никакого внимания.

Улица привела меня в район, где в основном обитали жители равнин и полукровки. Как ни странно, дома здесь существенно отличались от остальных зданий города. Кирпичи были более ровными, а мазаные стены украшали изображения оленей, цветов и рыб. Под навесом стояло несколько больших печей для приготовления пищи, окружавших огромный стол посередине. На этой общей кухне пекли хлеб, помешивали еду в горшках и разговаривали. Запахи, плывущие над печами, напомнили мне о том, как мы приезжали на рынок около Излучины. В животе у меня громко заурчало.

Я ускорил шаг и свернул в переулок, который, как мне казалось, должен был вывести на берег реки. Это было ошибкой. Я нырнул под натянутую между домами бечевку, на которой сушились куски рыбы, мясо и белье. Стреноженные козы щипали сухую траву из свисающих с крыш пучков.

Гернийцы в этой части города явно не жили. Женщины равнин с убранными под яркие косынки волосами сидели на скамейках перед хибарами, курили длинные трубки и ткали на своих необычных станках для одной руки. Когда я проходил мимо, одна из них замерла, толкнула в бок соседку и, повернувшись, крикнула что-то на своем языке в открытое окно у себя за спиной. Мгновением позже в узком дверном проеме появились двое мужчин, уставившихся на меня. Я смотрел прямо перед собой и продолжал идти вперед. Один из них что-то проорал мне вслед, но я не обратил внимания. Я свернул за ближайший угол, чтобы скрыться от назойливых взглядов, и наконец оказался на широкой улице, идущей вдоль реки.

Речные ворота были просто воротами в стене форта, ближайшими к докам. За складами и пристанями я вскоре обнаружил загоны. Один из них с множеством ломовых лошадей принадлежал речной компании. Дальше, вдоль берега, барышники выставляли на продажу свой товар, цены были написаны мелом на лошадиных крупах. Как и предупреждал меня Гафф, я увидел множество старых, ни на что уже не годных кляч. Тащить груженые баржи против течения — непростая работа, и компании использовали животных до последнего. Некоторых лошадей явно чем-то накормили, чтобы они выглядели поживее. Других безжалостно пометили на убой.

После недолгих расспросов я нашел Джирри. Гафф не обманул меня, его животные были в лучшем состоянии, чем большинство виденных мной здесь, но и стоили соответственно. Джирри тоже не оправдал моих ожиданий. Он оказался крупным мужчиной, хотя, когда он встал рядом со мной, это впечатление несколько рассеялось. Его свободная белая рубашка была заношена на рукавах и вороте, поверх нее он носил пестро вышитую пурпурную жилетку, лишь подчеркивающую огромный живот. Пояс брюк скрывался где-то под ним. Светлые волосы, почти достигавшие плеч, были тщательно завиты. Смотреть на него было все равно что смотреть на пародию на меня самого. Мне не хотелось иметь с ним никаких дел, но его лошади были лучшими. Пока я их разглядывал, Джирри успел оценить мои возможности.

Когда я спросил его, ездили ли на какой-нибудь из его лошадей верхом, он понимающе кивнул. Он оказался весьма громогласным, и вскоре вся улица могла узнать, зачем я к нему пожаловал.

— Я так и подумал, что вам нужен скакун. Ну, это изрядно сужает выбор, не так ли, приятель? Парни вроде нас на пони не ездят! Позвольте, я вам покажу парочку. Утес уже ходил под всадником. А Нахалку я купил у фермера. Она умеет делать почти все, что могут захотеть от лошади. Да еще и ласковая, как котенок.

Видимо, его представления о ласковых котятах расходились с моими. Я едва избежал того, чтобы ее зубы глубоко отпечатались на моем предплечье. Думаю, она не столько была спокойной, сколько не собиралась шевелиться, чтобы доставить кому-то удовольствие. Я остановил свой выбор на Утесе. Каурый конь был крупнее Гордеца — видимо, помесь ломовой и верховой лошадей, — слишком маленький, чтобы работать вместе с тяжеловозами, и слишком тяжелый, чтобы держать его с хорошими скакунами. Мне он подходил в самый раз. Я тщательно его осмотрел, с отчаянием думая, как мало у меня денег и что я никогда еще не покупал лошадь. Этим всегда занимались отец и брат, они выбирали животных и принимали решение. Я не имел ни малейшего представления, как принято себя вести и сколько вообще может стоить конь. Я знал лишь, что Утес здоров и соответствует моему нынешнему весу больше, чем Гордец.

— А сбруя к нему полагается? — спросил я.

— Я отдам поводья, что сейчас на нем. И все.

— Сколько вы за него хотите?

— Десять гекторов.

Я разинул рот, а потом пожал плечами:

— Извините, что отнял у вас время.

Оказалось, что хорошая лошадь стоит куда дороже, чем я думал, но те, которых предлагали другие торговцы, выглядели так, будто не протянут и двух недель. Мрачные раздумья охватили меня. Возможно, мне придется остаться в Излучине Франнера и попытаться найти какую-нибудь работу. Возможно, здесь закончится мое путешествие.

Я стиснул зубы, потрясенный тем, как все мое существо взбунтовалось от этой мысли. Я не хотел оставаться там, где во мне могут узнать Невара Бурвиля. Я должен был двигаться дальше, на восток, к новой жизни, которую собирался для себя выстроить. Но без лошади это было невозможно. Внутри меня все кипело от возмущения и каких-то еще чувств, коим я не находил определения.

— Я не могу столько заплатить, — произнес я вслух. — Но мне необходима эта лошадь, чтобы ехать дальше. Может быть, предложите другую цену?

У Джирри отвисла челюсть, когда он услышал эти прямолинейные слова, и он вытаращил на меня глаза, словно я ударил его дубинкой, а не честно сообщил о том, что мне нужно. Очевидно, сказав правду, я оскорбил его. Прежде чем он успел бы на меня наброситься, я собрался уходить.

— Эй!

Я обернулся на окрик Джирри. Он выглядел огорченным. Я приготовился к гневной тираде, но он был скорее смущен, чем рассержен.

— Я думал, мы тут пытаемся заключить сделку. Не уходите.

Я вскинул руки и тут же опустил их.

— Вы просите намного больше, чем я могу заплатить.

— Да? А сколько вы готовы за него отдать? — Он уперся кулаками в бока, наклонившись в мою сторону, словно я его оскорбил. — Сколько он, по-вашему, стоит?

— Я не отважусь оценивать ваш товар, — осторожно подбирая слова, проговорил я. — Вы назвали свои условия, сэр. Честно говоря, у меня таких денег нет. Но даже если бы и были, я не мог бы позволить себе отдать столько за лошадь без сбруи. Мне предстоит долгий путь.

— Возможно, у меня найдется седло, которое ему подойдет, — несколько озадаченно и с явной неохотой сказал он, — из тех, какими пользуются жители равнин.

— Это все равно больше, чем я могу себе позволить. Я сожалею.

Я снова отвернулся. Он буквально загородил мне дорогу, его лицо побагровело.

— Назовите свою цену, прежде чем уходить! — прорычал он.

Его поведение оскорбляло меня до глубины души, ведь меня вырастили как сына благородного человека. Я не был странствующим лудильщиком, чтобы торчать посреди улицы и торговаться. Мои щеки залила краска стыда. Неужели я так низко пал? Тем не менее я взял себя в руки и сообщил ему о своих возможностях.

— Самое большее, что я могу сейчас отдать за лошадь, — это пять гекторов.

— О! Вы меня грабите! Как вы себе представляете, что я продам вам лошадь за полцены?

Он вопил так громко, что на нас начали оглядываться.

— Разумеется, я не жду, что вы продадите мне лошадь за половину цены, которую вы за нее просите, — сдержанно проговорил я. — Но я могу предложить не больше пяти гекторов. Доброго дня.

Прежде чем я успел отвернуться, он схватил меня за рукав:

— Уверен, вы можете дать мне что-нибудь еще, чтобы немного меня утешить. Послушайте, приятель, во имя обычаев торговли, предложите мне хоть что-нибудь, чтобы моя гордость не страдала.

Я сжался, мысленно перебирая свои скудные пожитки. Мог ли я хоть с чем-нибудь расстаться? Я владел столь малым. Я мог чувствовать его взгляд кожей.

— У меня больше ничего нет, — сказал я наконец. — Я не сомневаюсь, что лошадь стоит больше пяти гекторов, но у меня есть только это.

— Пусть добрый бог станет свидетелем того, как вы меня грабите! — вскричал Джирри.

Вокруг нас уже собрались зеваки. Я не сомневался, что они глазеют на толстяка. Меня возмутило то, что Джирри втянул меня в этот фарс.

— Довольно, сэр, — со всем достоинством, на которое был способен, сказал я. — Я должен идти.

— Так давайте деньги, мне ведь нужно кормить семью! А когда вас спросят, где вы взяли такого великолепного коня, не забудьте сказать, что вы украли его у бедняги Джирри!

Я осторожно достал из кошелька монеты, так, чтобы он не увидел, сколько у меня еще осталось. Мне было стыдно, что я настолько сбил цену, и еще хуже я почувствовал себя, когда он вытащил поношенное, но вполне годное седло, какими пользуются жители равнин. Оно было довольно простым, чем-то средним между настоящими седлами и мягкими попонами, виденными мною у кочевников. Оно не очень подходило Утесу, но я решил, что пока сойдет и так. Джирри услужливо предложил мне маленький бочонок, чтобы взобраться на спину Утеса, но тот не выдержал моего веса, когда я попытался на него встать. Я сдержанно его поблагодарил и повел свое приобретение прочь от ухмыляющихся зевак. Уходя, я оглянулся, пораженный тем, как легко мне удалось переторговать Джирри. Он недоверчиво посмотрел мне вслед, потом взглянул на монеты в ладони и снова на меня, словно тоже удивленный сделкой.

Отойдя подальше от любопытных глаз, я взобрался на невысокую стену, а с нее на спину своей новой лошади. Утес, видимо, недоумевал, как такой тяжелый груз может оказаться живым существом, и мне пришлось несколько раз ударить его пятками, прежде чем он понял, что я хочу, чтобы он сдвинулся с места. Он шел на собственной скорости, вертя головой и глазея на все подряд, а однажды оглянулся на меня, словно не мог поверить, что я еду на нем верхом. Я пришел к выводу, что ездили на нем редко, но, возможно, он не возражал, когда на него кто-нибудь садился. Я отругал себя за то, что не испробовал его, прежде чем купить. Я уже выяснил, что поводья для него мало что значат. Мне приходилось силой поворачивать его голову в ту сторону, куда я хотел его направить.

К тому времени как мы добрались до дома Гаффа, Утес уже довольно разумно отзывался на мои пинки и нажатия коленями. Не лучший конь, но совсем не глупый и, похоже, исполнительный. Я не слишком изящно соскользнул с его спины и с раздражением услышал чей-то сдавленный смешок. Я обернулся, но дочь Гаффа уже скрылась в доме. Пунцовый от стыда, я подвел Утеса к поилке, а затем поставил рядом с Гордецом. Я стоял и смотрел на двух коней в загоне — Гордец был высоким и стройным, с длинными ногами, черным точно уголь от носа до хвоста, не молодым, но еще не старым. Он поднял голову и покосился на меня, передернув ушами, — словно спрашивая, почему я так пристально его разглядываю. Ум, светящийся в его глазах, и годы, потраченные отцом на его воспитание, не вызывали сомнений. Этот конь научил меня почти всему, что я знал про верховую езду в кавалле. И был самым лучшим и ценным имуществом, которым я когда-либо владел.

Рядом с ним Утес казался бесформенной глыбой. Он был большим. Везде. Огромная голова, толстая шея, мощный округлый круп. Его копыта походили на обеденные тарелки рядом с изящными ногами Гордеца. Кто-то некогда подстриг ему хвост, но сделал это неаккуратно, и теперь он свисал неопрятными прядями. Неуклюже выглядящая лошадь, как раз подходящая для толстяка вроде меня.

Мой конь подошел ко мне, обнюхал мою грудь и прижался ко мне головой. И я наконец произнес вслух уже принятое решение:

— Я не могу оставить тебя при себе, Гордец. Если я это сделаю, я тебя погублю. Ты охромеешь где-нибудь посреди степи. Ты заслуживаешь лучшей участи.

С огромным сожалением я снял с его седла свои сумки. Это было седло каваллы, напоминание об утраченной мечте, с тисненным на коже гербом моего отца. Я не хотел брать его с собой в свою новую жизнь. Но уздечку я оставил. Она была хорошо сделана, и я решил, что смогу подогнать ее к моему новому коню. Я затянул на Гордеце подпругу и сделал знак «Держись крепко». По моим щекам катились слезы, и я утер их тыльной стороной ладони. Бесполезные, бессмысленные вещи.

Вечер постепенно превратился в ночь, подходящее время для последних часов с Гордецом. Я провел его по извилистым улочкам Излучины Франнера. Прохладная ночь была пропитана сыростью, усиливающей запахи мерзкого города. Гордец припадал на больную ногу, и я его не торопил. Пока мы шли, я пытался убедить себя, что он всего лишь лошадь, а лошадей в кавалле иногда приходится менять. Лучшее, что я мог предложить Гордецу, — это долгий путь с поврежденной ногой и мало еды. Кроме того, я выглядел на нем смешно. Лучше расстаться с ним, пока он еще чего-то стоит, пока я его окончательно не загубил. Утес прекрасно мне послужит. Когда я доберусь туда, где решу остановиться, я подумаю о том, чтобы купить себе лошадь получше, если возникнет такая необходимость. Маловероятно. Если мне удастся записаться в армию, скорее всего, это будет пехота, не кавалла. Скорее всего, меня отправят на кухню, или поручат вести расчеты, или еще что-нибудь вроде этого.

За воротами крепости я на мгновение остановился и вытер слезы, которые самым бесстыдным образом текли по моим щекам, пока мы шли в темноте. Затем, как мальчишка, я прижался к плечу своего коня и попытался обнять его, прощаясь. Гордец все стерпел.

Придерживаясь задуманного, я провел его в ворота. Даже в столь поздний час так называемые часовые позволили нам беспрепятственно проникнуть внутрь. Я сразу же направился к штабу командира. Мне повезло застать его перед самым уходом. Я представился слугой и солгал адъютанту, чтобы меня к нему пропустили. Я сообщил командиру, что лошадь Невара Бурвиля захромала и ему пришлось сменить ее, чтобы продолжить путь. Затем я добавил, что Невар и его отец, лорд Бурвиль, будут очень признательны командиру, если он попросит полкового ветеринара осмотреть животное и отправит его в Широкую Долину, как только он сможет добраться туда без дальнейших повреждений. Как я и предполагал, командир был счастлив оказать эту услугу.

— Все, что угодно, для лорда Бурвиля, — заверил он меня.

Я с серьезным видом поклонился и сказал, что, как только нагоню хозяина, сразу сообщу ему, что его лошадь в надежных руках и будет ждать его, когда он вернется домой.

Возвращаясь в свою комнату, я заглянул в таверну, напился там и заплатил светловолосой шлюхе в три раза больше, чем она обычно брала. Если я и рассчитывал, что мне станет легче, то я ошибся. Я потратил деньги, которые едва мог позволить себе потратить, на то, чтобы узнать, что постельные утехи стали для меня своего рода вызовом. Когда выпуклость чьего-то живота превышает длину его члена, для подобных сношений требуется изобретательность в выборе позиции, а также партнер, готовый тебе помогать. Шлюха вряд ли отвечала этому требованию и делала лишь то, что должна была, чтобы отработать полученные от меня деньги.

— Теперь видишь, — справедливо заявила она, когда я слез с края кровати, где стоял на коленях, — почему мне пришлось попросить с тебя больше. Мне пришлось нелегко. Ты едва не разорвал меня надвое!

Она осталась лежать, где я оставил ее, на краю кровати, с задранными до пояса юбками и расставленными ногами. Я тогда еще подумал, что это наименее соблазнительная поза из тех, какие только можно вообразить.

— Я закончил, — резко сообщил я.

— Ясное дело, — язвительно протянула она.

Я оделся и ушел.

Колени у меня болели, когда я возвращался в снятую на ночь комнату. Я не испытал ни малейшего удовольствия от происшедшего. Физическое облегчение было необъяснимым образом смешано с унижением от того, как она ко мне отнеслась. Вместо того чтобы утешиться с женщиной, я окончательно показал себе, как сильно изменилась моя жизнь всего за несколько коротких месяцев.

«Добрый бог не хотел, чтобы здесь селились люди».

Слова этой женщины надолго задержались в моей памяти. Она жила в одном из шести обитаемых строений жалкого поселка в предгорьях. Здесь не было почти ничего, кроме нищеты. Древесные пни усеивали поля за городом. Непрестанный ветер, пропитанный сырой прохладой, напоминал о приближении зимы. Мертвый город был «дорожным городком», временным поселением, наспех возведенным для каторжан и их семей, когда Королевский тракт начал продвигаться дальше на восток.

Когда-то я верил в мечту короля Тровена о широкой дороге, проложенной через равнины и горы к морю, дороге, которая возродит могущество Гернии как морской и торговой державы. Но чем дальше я продвигался на восток, тем труднее мне становилось представлять себе эти замечательные картины.

Назвать хибару, в которой она жила, домом, с моей стороны, было великодушием. Хижина была возведена из крупных камней и плохо очищенных от коры стволов, кривых и куда меньшего обхвата, чем я взял бы для строительства. Щели между кое-как пригнанными бревнами были заткнуты камышом и мхом и залеплены поверх глиной. Я знал, что в пору приближающихся зимних дождей все это быстро размоет. У женщины было трое маленьких детей, но мужа, если он вообще существовал, я так и не увидел.

У меня вышли запасы еды, и я остановился, чтобы что-нибудь прикупить. Меня уже прогнали обитатели двух других домов — они и сами бедствовали, а пользы с моих денег им не было никакой. Соль шутки заключалась в том, что я слишком поздно обнаружил себя отнюдь не таким бедным, как полагал. Когда я перепаковывал свои вещи, перед тем как покинуть Излучину Франнера, я нашел среди рубашек маленький желтый кошелек с пятнадцатью гекторами — внушительной суммой для юной девушки. Когда Ярил успела его туда положить, я не знал. Я дал себе слово правильно распорядиться этими деньгами и вернуть их сестре, как только мы снова встретимся. Лишние средства не помогли мне восстановить утраченное уважение к себе, но дали почувствовать себя увереннее. Часть неожиданного прибытка я потратил на потрепанное седло для ломовой лошади, подходящее Утесу и относительно удобное. После нескольких бесплодных попыток я был вынужден признать, что уздечка и удила Гордеца не годятся для моего нового коня, и обменял их на сбрую для тяжеловоза, несколько ремней, чтобы закрепить седельные сумки, и пару теплых одеял на случай, если мне придется ночевать под открытым небом. На рынке я набил сумки сухарями, копченым мясом, изюмом, чаем и, экономии ради, колбасками, которые делают жители равнин из мяса и фруктов, перемешанных с подслащенным нутряным салом. Еще я купил то, без чего не обойтись в дороге: маленький топорик, вощеные серные спички и полоски кожи, чтобы сделать пращу. Я хотел бы иметь какое-нибудь огнестрельное оружие, но не мог его себе позволить. Приобретенная мной сабля отличалась плохим балансом, клинок ее выщербился от небрежного ухода, но и она была лучше чем ничего. Когда я выехал из Излучины Франнера, я чувствовал себя прекрасно подготовленным к дальней дороге — насколько это вообще возможно в моем положении.

В ответ дорога почти ничего мне не предложила. Пока она шла вдоль реки, воды хватало. Жара, мухи и скука донимали меня днем, холод и комары — ночью. Утес иноходью шел вперед.

В первый день пути от Излучины Франнера дорога оставалась приличной. Я миновал несколько маленьких деревушек, теснившихся на берегу реки. Казалось, они процветают, кормясь торговлей и с реки, и с дороги. Они были старше разросшихся окраин Излучины Франнера, но в чем-то по-прежнему оставались простецкими пограничными поселками. Все здания были построены из того, что дарила река: камни, отшлифованные текучей водой, известковый раствор с вкраплениями гальки, какую нередко видишь в прибрежном песке, и изредка украшения из древесины. На равнинах и плоскогорьях лес почти не рос, но по реке проплывали плоты из могучих стволов спонда с необжитых земель. Жители этих деревень не могли позволить себе покупать бревна, но вылавливали из реки плавник или обломки таких плотов, а потом использовали их в строительстве домов.

Несмотря на их жалкие корни, эти поселения постепенно превращались в города. Дорога между ними поддерживалась в лучшем состоянии, как и станции для королевских курьеров. Между городами расчищались поля, а камни с них затем использовали для оград. Кусты, пробившиеся в щелях, разрослись в живые изгороди. Большинство пристроек по-прежнему возводилось из кирпичей, но дома — из обработанного камня. Гернийские поселенцы все увереннее держались за степные земли. Эти дома простоят долго.

Вечером второго дня я подъехал к ухоженному строению с висящей кружкой и пригоршней перьев на вывеске — старыми символами стола и крова. Я остановился там на ночь и выяснил, что здесь они означают холодный ужин и одеяло поверх соломы в амбаре. Однако мне доводилось спать и в худших местах, и на следующий день я встал куда более отдохнувшим, чем когда мне приходилось ночевать у дороги.

Утес был неплохим конем для тяжеловоза, хотя и ширококостным и неповоротливым. На третий день пути я решил проверить его способности. К этому времени он уже слушался узды и моих пяток, хотя и не сразу. Он, казалось, не возражал против всадника на своей спине, но не стал моим товарищем, каким был Гордец. Он не прилагал усилий, чтобы оставаться подо мной, а от его рыси у меня стучали зубы. У него оказался довольно ровный галоп, когда мне наконец удалось объяснить ему, что от него требуется, но долго он не выдерживал. Впрочем, у меня не было ни определенной цели, ни запланированного времени прибытия. Я ехал по дороге, надеясь, что какая-нибудь попутная крепость примет на службу бродячего солдата.

В неудобствах этого путешествия следовало винить скорее мое тело, чем коня. С точки зрения инженера, я представлял собой перегруженный подвесной мост. Слишком много плоти окружало мои кости и обременяло мышцы. Мое тело больше не действовало так, как ему предназначалось. Я потерял подвижность. Основные мышцы обрели силу, но спина постоянно ныла. Когда Утес переходил на рысь, у меня тряслись щеки и живот, а жир на руках и ногах болтался в такт его шагу. К вечеру каждого дня пути зад у меня болел сильнее, чем накануне. Надежда, что я скоро снова смогу безболезненно ехать верхом целый день, оказалась напрасной. Попросту слишком большой вес вдавливал мой зад в седло — с очевидными последствиями в виде ссадин. Я успокаивал себя тем, что они ранят меня, а не мою лошадь, но это было мрачноватым утешением. Я волевым усилием заставлял себя продолжать путь, задаваясь вопросом, надолго ли меня хватит.

На третий день я проехал мимо места, где встретили свой конец кавалеристы Кейтона и пехота Дорила. Кто-то поставил там деревянный знак с надписью неровными буквами: «Поле битвы с чумой спеков». Если это подразумевалось шуткой, меня она не рассмешила. Позади таблички ряд за рядом неглубоких ям указывали, где почва просела над поспешно погребенными телами. А еще дальше зловещий круг выжженной земли уже начинал прорастать зеленой травой. Мне померещилось, что здесь продолжает витать запах смерти, и мы с Утесом поспешили убраться отсюда.

В первый раз, когда солнце начало садиться, а я так и не приметил никакого укрытия на ночь, я спустился с дороги и последовал вдоль тоненького ручейка вверх по склону холма и в заросли кустарника. Едва различимая тропа и темное костровище в ее конце указывали, что я не единственный, кто решился остановиться здесь на ночь. Я с надеждой поднял взгляд и вскоре обнаружил знак, который много лет назад научил меня искать сержант Дюрил. На стволе дерева был вырезан контур двух скрещенных сабель. Прямо над ними в развилку ветвей была втиснута вязанка сухих дров. Чуть дальше свисал мешок с растопкой и запасом еды на крайний случай. Среди разведчиков и солдат каваллы было принято брать из таких тайников необходимое и восполнять тем, что найдется лишнего. Запах копченой рыбы показался мне куда более заманчивым, чем сухари в моей сумке.

Голод теперь стал моим постоянным спутником, поселившимся на дне желудка. Было больно, но слабее, чем от ссадин на теле. Я мог усилием воли отрешиться от него. Несмотря на боль, я знал, что не умираю от голода, и по большей части мне удавалось противостоять безумным требованиям магии, нуждавшейся в еде. Я понимал, что запасов у меня едва хватает, и из этих соображений не обращал внимания на голод, пока не видел или не чуял еду. Тогда мой аппетит восставал, точно медведь после спячки, и требовал, чтобы я его утолил.

Восхитительный запах копченой рыбы возобладал надо мной, я почти ощущал на языке ее вкус, дымок, соль и жирное мясо. Я должен был получить ее, этого требовало мое тело.

Но я был слишком толст, чтобы лезть на дерево. Я сломал несколько веток, исцарапал колени и живот, бросал камни, чтобы сбить мешок, тряс дерево, словно медведь, надеясь его повалить. Я даже попробовал срубить его своим маленьким топориком. В конце концов я довел себя до изнеможения, пытаясь добраться до рыбы.

Уже совсем стемнело, когда я пришел в себя, словно пробудился от кошмара. Я решил, что моих запасов будет вполне довольно. Желание добраться до рыбы пропало столь же неожиданно, сколь появилось. Я собрал сломанные ветки, развел маленький костерок и устроил у него нечто вроде лагеря. Затем поужинал холодной едой, запил ее горячим чаем и завернулся в одеяло. Земля была холодной и жесткой, а ближе к рассвету на меня напали комары. Их не смутило даже то, что я натянул одеяло на голову, и я встал раньше, чем собирался, и снова отправился в путь. Единственное, что я сделал полезного, — это порубил ломаные ветки и сложил их под деревом.

Чем дальше я продвигался, тем реже попадались мне города и тем больше оказывались расстояния между домами. Движение на дороге стихало. Каждый день мимо меня проезжали два курьера, один на восток, другой на запад, обычно галопом. Они доставляли приказы короля и, если в их сумках оставалось место, письма офицеров домой. На меня они не обращали никакого внимания. Они свидетельствовали о расширении владений Гернии, о намерении короля поддерживать связь даже с самыми отдаленными фортами. В Старый Тарес ежедневно отправлялись доклады с границы. Некоторые станции сдавали помещения в аренду коммерческим почтовым службам, все более и более востребованным по мере того, как расширялись владения Гернии и росло население этих мест. Однако их услуги стоили дорого, и позволить их себе могли только состоятельные люди. Так что таких курьеров я видел нечасто.

Однажды ветреным утром я проехал участок дороги, размытый весенним паводком. Его восстановили, но спустя рукава, и по глубокой трещине по-прежнему бежал тонкий ручеек. Я видел остатки каменной дренажной трубы, известковый раствор осыпа́лся, и я предположил, что следующей весной поднявшаяся вода вновь рассечет дорогу надвое.

У нас с Утесом это препятствие затруднений не вызвало, но глубокие колеи от колес фургонов указывали, что им здесь приходилось несладко. В тот день я встретил лишь нескольких путников и начал понимать, почему кое-кто из западной знати насмешливо именовал этот проект «Королевским трактом в никуда».

Днем я подъехал к станции для королевских курьеров. Поскольку городов поблизости не было, тут стоял небольшой военный отряд, охранявший и следивший за порядком на станции. Кроме конюшни для почтовых лошадей, маленького склада и казарм, здесь ничего не было. Строения стояли квадратом, для упрощения обороны, а просветы между ними закрывала крепостная стена. У створок настежь распахнутых ворот выросла высокая трава. Судя по всему, прошло много месяцев с тех пор, как их запирали в последний раз. Угрюмый часовой окинул меня не слишком доброжелательным взглядом. Я подумал, что это не лучшее место для несения службы и назначение сюда, наверное, рассматривают как наказание за провинность.

Я въехал внутрь, спешился и, дав Утесу напиться из поилки для лошадей около колодца, огляделся. Строения были выкрашены в обычные бело-зеленые цвета Гернии. Судя по всему, местный гарнизон состоял примерно из дюжины человек. В одном углу укрепления я заметил сторожевую вышку, с которой солдат наблюдал за прибытием гонцов, в дверях казармы двое мужчин курили, прислонившись к косякам.

На станции находился всего один курьер, он отдыхал, откинувшись на спинку стула, на длинном крыльце, тянущемся вдоль всего барака. Молодой тощий всадник был полон осознания собственной значимости и, не смущаясь, закатил глаза, оценив мою полноту, а затем принялся корчить рожи, думая, что я его не вижу. Я с удовлетворением отметил, что солдаты явно считали его настоящим болваном. Когда я начал подниматься по ступеням на крыльцо казармы, мне навстречу вышел мужчина постарше в одной рубашке, без куртки.

— Вам что-нибудь нужно? — резко спросил он меня.

— Я буду вам признателен за сведения о дороге впереди. И думаю, мне следует сообщить, что размыта дренажная труба на участке дороги примерно в часе езды отсюда.

Устав требовал, чтобы курьерские станции помогали путникам, следили за дорогой и докладывали о ее состоянии. Я все еще считал своим долгом известить их о том, что видел.

Мужчина окинул меня хмурым взглядом. Прошло не меньше трех дней с тех пор, как он брился. Единственным незаросшим пятном на его лице был шрам от ножа. Даже без мундира и нашивок было ясно, что он здесь главный.

— Я уже два месяца упоминаю об этом в своих докладах. А они повторяют, что пришлют ремонтный отряд, но чума нанесла им серьезный удар, и сейчас у них нет свободных людей. И ничего не меняется.

— А дорога дальше на восток? — нажал я.

— Она не лучше. Ее поспешно строили неопытные люди, а необходимость поддержания ее в порядке существенно недооценили. Верхом по ней проехать еще можно, и есть лишь несколько участков, где у фургона возникнут серьезные затруднения. Но как только снова начнутся дожди, все быстро переменится.

Он сказал это так, словно это было моей виной.

Скорее чтобы поддержать разговор, чем всерьез, я спросил, где стоит их часть и есть ли там места для новобранцев. Старый ветеран оглядел меня с ног до головы и презрительно фыркнул.

— Нет. У нас полно собственной молодежи. Нет нужды нанимать чужаков.

Я спокойно принял его отказ.

— Хорошо. Я хотел бы пополнить здесь свои припасы. Вы можете продать мне какую-нибудь еду?

Курьер с любопытством прислушивался к нашему разговору.

— Тебе нужна еда? — насмешливо перебил он меня. — Что-то мне не кажется, что ты в последнее время обходился без нее. Или ты копишь жир, чтобы зимой впасть в спячку?

Шутка была довольно глупой, но мой собеседник рассмеялся, и я заставил себя улыбнуться.

— Мне предстоит долгий путь. Я готов купить все, что вы можете предложить, — муку, зерно, сухари, мясо.

Я чуял запах готовящейся пищи, и мне отчаянно хотелось попросить у них миску горячего варева. Как всегда, этот аромат пробудил во мне зверский голод.

— У нас нет ничего лишнего, — отрезал сержант. — Это дорожная станция для курьеров, а не постоялый двор. Фургоны с провиантом приходят не так регулярно, как следовало бы. Мне приходится беречь то, что есть, для собственных людей.

— Конечно. Но по крайней мере, не продадите ли немного овса для моей лошади?

Утес, в отличие от Гордеца, не умел сам добывать для себя пропитание. Бесконечная дорога и скудные пастбища уже начали на нем сказываться. Поскольку мой отец отвечал за ближайшую к Широкой Долине курьерскую станцию, я знал, что там всегда имелся запас корма для лошадей.

Мужчины обменялись взглядами.

— Нет, я же сказал, — ответил сержант. — У нас нет ничего лишнего. Лучше бы вам ехать дальше.

— Понимаю, — сказал я, хотя на самом деле не понимал ничего.

Было очевидно, что он лжет. Почему — я не знал, но подозревал, что из-за моей полноты. Думаю, он решил, что я невоздержан, и посчитал себя вправе отказать мне в продуктах. Я посмотрел на окружавшие меня лица. На каждом читалось удовлетворение от моего разочарования. Это напомнило мне, как Трист унижал Горда с первой минуты их встречи. Горду даже не требовалось ничего делать или говорить. Трист потешался над ним лишь из-за того, что тот был толст, и пользовался каждой возможностью, чтобы его задеть.

Мне необходимо было пополнить запасы. Моя лошадь нуждалась в корме, травы ей не хватало. Я вдруг вспомнил о том, как торговался с Джирри. В чем-то я уже принял то, что магия, ставшая для меня проклятием, может мне и помочь. Я попробовал этим воспользоваться.

— Мне действительно нужны припасы, чтобы продолжить путь.

Я впервые пытался подчинить магию своей воле. Я вложил в свои слова настойчивость, желая сломить их сопротивление.

На лицах нескольких ничем не занятых солдат появилось такое же ошеломленное выражение, как у Джирри. Однако старый сержант оказался крепче других, его глаза расширились, а потом, словно он почуял, что я пытаюсь сделать, его лицо налилось краской.

— Я сказал «нет»! — прорычал он и указал пальцем на мою лошадь.

Я сдался и отвернулся от него, пытаясь сохранить остатки собственного достоинства. Однако их явное самодовольство пробудило во мне ярость. Я взобрался на Утеса, а затем оглянулся на них. Неожиданно мой собственный гнев столкнулся с гневом сержанта, словно два скрестившихся клинка.

— Как вы помогли страннику в нужде, так пусть и вам помогут в час лишений.

Это были слова из Писания, которые чаще всего звучали как формальная благодарность на праздничных обедах. Я никогда не произносил их с такой горячностью и никогда не делал такого жеста, словно прогонял их прочь. Я сознательно призвал на помощь магию, но сейчас, почувствовав, как она бушует в моей крови, словно мелкие камешки, подхваченные течением, я ее испугался. Мой жест что-то означал, а слова, которые я пытался превратить в насмешку, прозвучали проклятием. Я увидел, как один из солдат вздрогнул, будто я окатил его ледяной водой, а стул под курьером вдруг опрокинулся, так что тот рухнул на пол. Сержант на мгновение замер, но тут же с сердитым воплем бросился ко мне. Я ударил Утеса пятками, и, разнообразия ради, он сразу же пустился в галоп, унося нас прочь от станции и назад на дорогу.

Я наклонился вперед на своем огромном скакуне и заставил его мчаться, пока он не начал тяжело дышать, а по его шее не хлынули потоки пота. Когда я натянул поводья и позволил ему перейти на шаг, станция осталась далеко позади. Никто не бросился за нами в погоню, хотя я этого и опасался. Я стиснул кулаки и вдруг задрожал. Я колдовал. Я почувствовал, как магия хлынула сквозь меня и выплеснулась наружу. Но что именно я сделал в действительности, я не знал. Я миновал заросли кустарника на берегу реки, и стая черно-белых стервятников, возмущенных тем, что я спугнул их с какой-то падали, с пронзительными криками взвилась в воздух. Это мне показалось дурным предзнаменованием, напоминанием старого бога, что он заберет мою запятнанную душу, если добрый бог от меня откажется. Мрачно я поехал дальше.

Мои обеды в последующие несколько дней составляла дичь, которую мне удавалось подбить из пращи, но ее было немного. В то краткое время, что оставалось у меня между остановкой на ночлег и сном, я охотился, и, если мне удавалось через день поймать кролика или птицу, я считал, что мне повезло. У меня еще оставался приличный запас чая, сахара, соли и масла, но человек не может приготовить себе обед только из этого. Нежирная крольчатина не утоляла моего голода, и, если одежда и стала висеть на мне чуточку свободнее, я отнес это на счет скудной еды.

В течение нескольких долгих дней местность вокруг не менялась, и мне уже казалось, будто мы с Утесом движемся по бесконечному кругу и река постоянно остается справа, широкая и серая, с усыпанными мелкими камешками берегами в зарослях кустов, а слева полого поднимается степь. Впереди маячили холмы. Их склоны были серо-зелеными или красноватыми от утесника, а их вершины поросли снежноягодником и нетлимом. Города и настоящие постоялые дворы остались далеко за моей спиной.

Следующая почтовая станция, встретившаяся мне на пути, оказалась больше и лучше укрепленной. Мне продали овса и сухарей, но в остальном держались столь же недружелюбно, как и на предыдущей. Здесь расположились пехотная часть и два десятка солдат каваллы. Станцию окружала маленькая деревенька бывших заключенных, сейчас занятых строительством более надежной стены и рва, защищавших поселение. Если они и пользовались какими-то инженерными расчетами и планами, это вполне укрылось от моих глаз.

Я собрался с духом и попросил о встрече с командиром. Меня провели в кабинет молодого капитана. Когда я сказал ему, что я второй сын и хотел бы стать солдатом, он, казалось, был совершенно ошарашен. Справедливости ради должен отметить, что он пытался держаться тактично. Откинувшись на спинку стула, он посмотрел на меня, а затем очень сдержанно ответил:

— Сэр, несмотря на порядковый номер вашего дня рождения, я не думаю, что жизнь военного в наших краях вам подойдет. Мы здесь стараемся набирать очень молодых людей, чтобы они как можно лучше приспособились к местным условиям. Возможно, вы больше преуспеете на западе.

— Мне еще нет двадцати, сэр. Я знаю, что выгляжу негодным к военной службе, однако, если вы меня испытаете, поймете, что я способен на большее, чем может показаться на первый взгляд.

Чтобы произнести это, мне потребовалось все мое смирение. Мои щеки пылали от стыда.

— Понятно. Вы выглядите старше своих лет. — Он откашлялся. — У нас здесь очень ограниченные ресурсы, а сейчас нам приходится содержать еще и дорожных рабочих, которых прислал нам король для укрепления нашего поста. Как бы я ни хотел принять вашу клятву и подыскать место, где вы могли бы послужить королю и доброму богу, я вынужден вам отказать. Я на самом деле думаю, что вам больше повезет в каком-нибудь полку на западе. В более заселенных районах человек может служить королю и следовать воле доброго бога в куда менее тяжелых условиях, чем требует того от солдата приграничье.

По его голосу я понял, что решение окончательно. Я знал, что он пытается дать мне возможность уйти, сохранив достоинство. Это было больше, чем кто-либо сделал для меня за время моего путешествия. Я поблагодарил его и двинулся дальше. Однако мы с Утесом по-прежнему направлялись на восток, к горам.

Когда мы добрались до развилки дороги, где река Менди вливалась в Тефу, я принял решение. Полдня я двигался на север по дороге, идущей вдоль берега. Въехав в очередной поселок с претенциозным названием Королевский Мост, я переправился через реку и остановился, обдумывая дальнейшие планы. Если я поеду дальше на север, вдоль Менди, у меня будет несколько возможностей поступить на службу. Там располагалась одна из первых и самых значимых наших крепостей на равнинах. Прежде, до того как мы вступили в открытое противостояние с жителями равнин, гернийские купцы торговали с ними именно там. По традиции здесь были расквартированы Третий, Седьмой и Восьмой пехотные полки, а также кавалеристы Хоскина. Значит, я мог надеяться, что там мне улыбнется удача.

Наиболее разумным решением было бы следовать вдоль реки до Торжища или перебраться на другой берег и попытаться поступить на службу в Озерном Страже или Рубеже. На севере для меня открывалось больше возможностей, чем где бы то ни было. Однако когда Утес тряхнул головой и потянул за узду, недовольный тем, что мы так долго стоим на месте, я поехал вовсе не вдоль Менди. Единственным гернийским аванпостом на нашей новой дороге был Геттис. После гибели кавалеристов Кейтона и пехоты Дорила в его гарнизоне наверняка не хватает людей. Их несчастье могло сыграть мне на руку.

Я не позволил себе думать о том, что Геттис находится в предгорьях Рубежных гор, земель спеков.

С каждым днем пути местность вокруг меня постепенно менялась. Появились деревья, сначала в виде редкой поросли, но затем они превратились в настоящий лес на склонах холмов. Чем выше дорога поднималась в горы, тем хуже она становилась. Река Тефа оставалась по левую руку от меня и стала вдвое уже, чем около моего прежнего дома в Широкой Долине. Мне пришлось смириться с тем, что ночевать приходилось под открытым небом, а питаться дикими растениями и мелкой дичью, которую мне удавалось добыть по пути. Дорога здесь казалась чем-то противоестественным, творением человека в местах, не признающих его владычества. Моему путешествию не было видно конца. Время от времени по сторонам дороги валялись полусгнившие фургоны, а также сломанные и брошенные инструменты, следы продвижения вперед тракта. Несколько раз я проезжал мимо больших расчищенных участков, где обрывки холста и мусор говорили о крупных лагерях — вероятно, для групп каторжников, строивших тракт. Путники, встречавшиеся мне, торопились побыстрее проехать мимо, словно я им чем-то угрожал. Однажды я видел цепочку пустых фургонов, возвращавшихся после того, как они доставили провиант в самый дальний лагерь. Пыль, поднятую ими, унес неизменный ветер, а тишина, упавшая, когда они скрылись из виду, оглушала. Приближающиеся зима и снегопады приостановили торговлю и на реке, и на дороге.

Я едва поверил своим глазам, когда, поднявшись на очередной холм, вдруг увидел вдалеке маленький городок. Местность вокруг него расчистили, он пристроился на пологом склоне, испещренном пнями. Сердце радостно встрепенулось у меня в груди при мысли о постоялом дворе, возможности пополнить мои припасы, поесть горячего и переночевать под крышей. Но когда я приблизился к городку, мои надежды угасли. Дым поднимался лишь над несколькими трубами. Первое строение, которое я миновал, когда-то могло быть жилым домом, но он сперва скособочился, а потом и вовсе обрушился. За ним я увидел огороженный участок земли. Лишь двойной ряд углублений в почве указывал на то, что это кладбище.

Я поехал дальше, мимо пустых домов. Все они, развалившиеся и еще кое-как стоящие, были построены из бревен, а не досок. Город был заброшен — или почти заброшен. Когда я наконец увидел дом, над трубой которого поднимался слабый дымок, я остановился и спешился. Я осторожно приблизился к двери, постучал и отступил на пару шагов назад. Прошло некоторое время, потом дверь медленно приоткрыл очень старый мужчина. Прежде чем я успел его поприветствовать и попросить продать мне какой-нибудь еды и позволить переночевать, из дома послышался пронзительный женский голос:

— Закрой ее! Закрой дверь, старый дурак! Зачем, как ты думаешь, я ее запирала? Он пришел убить нас и ограбить. Закрой дверь!

— У меня есть деньги, чтобы заплатить за ужин! — поспешно крикнул я, но старик только посмотрел на меня бледными слезящимися глазами, а затем покорно, но очень вежливо закрыл дверь перед моим носом. — Я могу заплатить! — заорал я в закрытую дверь.

Никакого ответа. Я раздраженно покачал головой и двинулся дальше, ведя за собой Утеса.

Я прошел мимо пяти заброшенных остовов домов и остановился напротив огороженного участка, где мужчина выкапывал картошку. Его дом и маленький сад вокруг него выглядели ухоженными. При виде меня он бросил работу и поудобнее перехватил лопату, выставив ее перед собой, точно пику.

— Добрый день, сэр, — приветствовал я его.

— Езжай своей дорогой, — неприветливо посоветовал он.

— Я бы хотел заплатить за еду и ночлег. У меня есть деньги. Я могу вам показать.

Он покачал головой:

— Мне не нужны деньги. Что я буду с ними делать? Сварю суп? — Он посмотрел на меня внимательнее, а потом, видимо решив, что толстяк не представляет для него угрозы, спросил: — Есть что-нибудь на обмен?

Я медленно покачал головой. У меня не было ничего такого, с чем я мог бы расстаться, не оказавшись в еще большей нужде.

— Ну, для нищих у нас подаяния нет. Езжай отсюда.

Я открыл было рот, чтобы сказать, что я его ни о чем не просил, но почувствовал растущее внутри раздражение. Я вспомнил солдат и то, как магия вскипела во мне вместе с гневом. Нет. Снова я этого не допущу. Я не позволю вырваться на свободу тому, чего не понимаю. Я отвернулся и повел Утеса прочь.

Я был голоден, замерз и устал. Тучи собирались на небе весь день и уже начали темнеть, обещая к закату дождь. Если бы не это, думаю, я сел бы на Утеса и уехал из деревни. Набиравший силу ветер трепал мой плащ. И у следующего же дома, над трубой которого поднимался дым, я собрался с духом и постучал в грубую дверь.

Она открылась не сразу. Я стоял перед ней, не шевелясь и улыбаясь, поскольку подозревал, что кто-то выглядывает наружу через одну из многочисленных щелей между бревнами. Невысокая женщина, появившаяся наконец на пороге, держала обеими руками огромное ружье. Я сделал шаг назад. Дуло уставилось мне прямо в живот, а с такого расстояния она промахнуться не могла. Я поднял руки, показывая, что они пусты.

— Я всего лишь хотел бы заплатить за ужин и ночлег, мадам, — почтительно проговорил я.

Неожиданно из-за юбок матери высунулся маленький встрепанный мальчуган.

— Кто это? — спросил он и тут же с восторгом добавил: — Какой он толстый!

— Тише, Сем. Возвращайся в дом.

Женщина задумчиво на меня посмотрела. Я почти видел, как она приходит к выводу, что я не слишком опасен. Она была маленькой, но коренастой и держала ружье обеими руками, чтобы оно не дрожало. Она опустила его, но теперь дуло угрожало моим ногам.

— У нас почти ничего нет.

— Меня устроит что-нибудь горячее и сухое место для ночлега, — робко проговорил я. — Я могу заплатить.

Женщина грустно рассмеялась:

— И на что я потрачу деньги? Они мне не нужны. Есть их нельзя. И сжечь тоже.

Ее голубые глаза были жесткими и холодными. Я не усомнился в справедливости ее слов. Она выглядела такой же потрепанной, как ее старое платье. Волосы убраны в узел, явно чтобы не мешали, а не казались привлекательными или даже опрятными. Кожа на ее руках огрубела. Глаза мальчишки смотрелись слишком большими на его худеньком личике.

Я не знал, что еще им предложить.

— Прошу вас, — взмолился я.

Она поджала губы и прищурилась, сделавшись похожей на задумчивую кошку. Я, не теряя надежды, смиренно стоял перед ней. Еще двое детей выглянули в открытую дверь — девочка лет пяти и совсем крошечная кучерявая малышка. Женщина загнала их обратно и с сомнением оглядела меня с ног до головы.

— Работать можешь? — холодно поинтересовалась она.

— Это я могу, — пообещал я. — А что нужно сделать?

Она напряженно улыбнулась:

— А что мне не нужно сделать? На носу зима. Посмотри на дом! Мне повезет, если он выдержит хотя бы первый ураган. — Она вздохнула. — Можешь поставить лошадь вон в тот дом. Мы используем его вместо сарая. Крыша почти не течет.

— Благодарю, мадам.

— Никакая я не мадам, — поморщившись, возразила она. — Не такая я и старая. Я Эмзил.

Остаток дня до самого вечера я рубил дрова. Топор у Эмзил оказался старым, с щепленой ручкой. Я наточил его камнем. Она пускала на дрова соседние дома, но топор был для нее слишком большим, а бревна слишком тяжелыми, и потому ей приходилось выбирать только то, что она могла разрубить.

— Щепки прогорают быстро, и мне не развести огонь, которого хватило бы до утра, — заметила она.

Я работал, не обращая внимания на холодный ветер. Выбрав маленький домик, который уже почти развалился, я постепенно превратил его в дрова. Я разрубал бревна на чурбаки, а потом колол их вдоль. Немногочисленные соседи Эмзил подыскивали повод пройти мимо. Я чувствовал на себе их взгляды, но, поскольку никто со мной не заговаривал, продолжал рубить дрова, не обращая на них внимания. С Эмзил они перекинулись несколькими словами. Я слышал, как какой-то мужчина сказал:

— Я пришел посмотреть, нет ли у него чего-нибудь на обмен. Тебя, женщина, это не касается!

Я чувствовал, что живут они здесь каждый сам по себе, сражаясь за останки умирающего поселения. Одна старуха не стала подходить к двери Эмзил, а мрачно наблюдала за мной издалека, хмурясь всякий раз, когда я вытаскивал бревна и начинал их рубить.

Я знал, что дети Эмзил следили за мной весь день. Приглушенное хихиканье двух старших выдало их, когда они спрятались за углом дома и по очереди выглядывали оттуда. Только самая младшая, крошечная девчушка, не скрывала своего любопытства. Она стояла в дверном проеме и не сводила с меня глаз. Я не думал, что помню многое о детстве Ярил, но, взглянув на малышку, выяснил, что ошибался. Она так же стояла, выпятив круглый детский животик. Она так же поворачивала голову и смущенно улыбалась. Когда я прервался, чтобы утереть пот, я улыбнулся ей в ответ. Девчушка пискнула и метнулась за дверь, но сразу же появилась снова. Я помахал ей рукой. В ответ она громко захихикала. Солнце садилось, на землю упали первые капли дождя. Эмзил неожиданно вышла из дома и на ходу подхватила малышку на руки.

— Ужин готов, — сдержанно сообщила она мне.

Я впервые вошел в ее дом. Ничего особенного он из себя не представлял, одна комната с бревенчатыми стенами и земляным полом. Камни в очаге были скреплены речной глиной. Кровать привесили, как полку, у одной из стен. Кроме двери имелось еще и окно без стекла, с грубыми деревянными ставнями. Единственным незакрепленным предметом мебели была скамейка у очага. Столом служила еще одна полка в углу, на ней стояли тазик для умывания и кувшин с водой. Одежда висела на гвоздях, вбитых в стену. В мешках и на грубых полках хранились припасы. Совсем немного.

Я ел стоя. Дети расселись на полу, а Эмзил устроилась на скамейке. Она разлила жидкий суп из котелка, висящего над огнем: сначала мне, жидкого бульона и черпак овощей, выловленных со дна, себе так же, а остатки разделила между детьми, получившими большую часть гущи. Я не возражал. У Эмзил была одна буханка домашнего хлеба, и она разделила его на пять равных частей, вручив одну мне. И мы принялись есть.

Я с наслаждением проглотил первую ложку теплого бульона и почувствовал аромат картофеля, капусты и лука — и мало чего еще. Как я давно уже себя приучил, я ел медленно и наслаждался тем, что имел. Хлеб из муки грубого помола был мягким, а его ароматные крупинки отлично дополняли вкус жидкого супа. Я сберег последний кусочек, чтобы вытереть им миску. Пусто. Я вздохнул и, подняв взгляд, обнаружил, что Эмзил смотрит на меня с любопытством.

— Что-то не так? — спросил я ее, не забывая, что пистолет лежит рядом с ней на скамейке.

— Ты улыбаешься, — нахмурившись, ответила она.

— Хорошая еда, — слегка пожав плечами, сказал я.

Она наградила меня сердитым взглядом, словно я решил над ней посмеяться.

— И до того, как я разбавила суп водой, чтобы его хватило на пятерых, он не был хорош.

Сердитые искорки плясали в ее голубых глазах.

— Любая еда лучше, чем ничего. И любая еда кажется вкусной после времени лишений.

— Лишений?

— Тяжелых времен, — пояснил я.

Она снова прищурилась:

— Ты не похож на человека, которому довелось столкнуться с лишениями.

— И тем не менее, — мягко проговорил я.

— Возможно. Мы здесь так давно уже едим одно и то же, что я перестала чувствовать вкус. — Она резко встала и подхватила ружье. — Дети, сложите ваши миски стопкой. А ты можешь лечь в сарае вместе с лошадью. Крыша там почти не течет.

Она явно требовала, чтобы я ушел, и я отчаянно принялся придумывать причину, чтобы еще немного остаться в теплом, светлом доме.

— У меня нет еды, чтобы поделиться с вами, но в моих сумках осталось немного чая.

— Чай? — Ее взгляд казался отстраненным. — Я не пробовала чая с тех пор, как… ну, с тех пор, как мы уехали из Старого Тареса вслед за Ригом.

— Я принесу, — тут же предложил я и поднялся, стараясь не задевать своим огромным телом жалкую мебель маленькой комнатки.

Я распахнул скрипучую дверь и вышел в прохладу ночи. Утеса я привязал в переулке, чтобы он мог пощипать остатки сухой травы и сорняков, но теперь отвел его в сарай, некогда служивший кому-то домом. Он едва протиснулся в дверь, но явно был рад укрыться от дождя и ветра. Прежде я отнес туда упряжь и седельные сумки. Теперь же, вспомнив об отчаянной нищете соседей Эмзил, решил прихватить их с собой в дом.

Я поставил их на пол посреди комнаты и опустился рядом с ними на колени. Дети столпились вокруг, когда я открыл их и принялся рыться внутри. Эмзил стояла в стороне, но с не меньшим любопытством наблюдала за мной. Я отыскал брикет черного чая. Когда я снял обертку, Эмзил затаила дыхание, словно я держал в руках сокровище. Она уже повесила котелок с водой на огонь, но мне показалось, что прошел целый год, прежде чем вода закипела. У нее не оказалось заварочного чайника, и нам пришлось использовать мой походный котелок. Дети столпились вокруг него, словно поклоняясь святыне, пока Эмзил лила кипяток на сухие листья.

— Листья разворачиваются! — удивленно воскликнул ее сын Сем.

Мы в молчаливом предвкушении ждали, пока чай заварится, затем Эмзил разлила его по мискам. Я осторожно опустился на пол, чтобы сесть вместе с детьми около огня, и обхватил миску ладонями, наслаждаясь теплом напитка сквозь ее толстые стенки.

Даже малышка Диа получила свою долю чая. Она попробовала, поморщилась от его крепкого вкуса и посмотрела, как мы все пьем маленькими глоточками. Тогда она снова отхлебнула и поджала розовые пухлые губки — чай показался ей горьким. Я улыбнулся серьезному выражению ее лица, с которым она нам подражала. Малышка была одета в простое платье, явно перешитое из остатков взрослой одежды, очень аккуратное, но грубая ткань больше подошла бы для мужских брюк, а не детского платьица. Эмзил прочистила горло, и я, отвернувшись от ее дочери, увидел, что она с сомнением хмурится, глядя на меня.

— Итак, ты приехала из Старого Тареса, — сказал я, когда молчание сделалось слишком неловким.

— Из него, — ответила она, явно не намереваясь беседовать со мной.

— Выходит, ты оказалась довольно далеко от дома. Наверное, тебе здесь очень трудно.

Я прощупывал ее словами, пытаясь завязать разговор, но она обернула мою тактику против меня.

— А ты бывал в Старом Таресе?

— Бывал. Я там учился в школе один сезон.

Я не стал упоминать Академию. Мне не хотелось долго объяснять, почему я там больше не учусь.

— Школа. А-а. Я никогда не ходила в школу. Если ты учился в школе, значит моего города ты никогда не видел, — категорично заявила она.

— Не видел? — осторожно переспросил я.

— Ты знаешь район у речных доков? Кое-кто называет его Крысиными гнездами.

Я покачал головой, предлагая ей продолжать.

— Так вот, я оттуда. Я жила там всю жизнь, пока не приехала сюда. Мой отец был старьевщиком. Мать шила. Она могла взять старые тряпки, собранные отцом, выстирать их, отгладить и превратить в прекрасные вещи, каких ты в жизни не видел. Она и меня научила. Люди выбрасывают вещи, которые всего-то и нужно, что как следует выстирать и чуть подлатать, чтобы стали как новенькие. Иногда целую рубашку выбрасывают из-за пятна на рукаве, словно нельзя сделать ничего хорошего из уцелевшей части. Богатые люди много тратят впустую.

Она сказала это с вызовом, словно предлагая мне ей возразить. Я промолчал. Она отпила глоток чая.

— Мой муж был вором, — признала Эмзил и поморщилась, произнося это слово. — Он был вором, как его отец и дед. Он смеялся и говорил, что добрый бог хотел, чтобы он следовал по стопам отца. Когда родился наш сын, он даже рассказывал, как научит его срезать кошельки, стоит ему подрасти. А потом Рига поймали и заставили выбирать — лишиться руки или отправиться на восток строить Королевский тракт. — Она вздохнула. — Это моя вина, что мы здесь. Я уговорила его ехать сюда. Они так красиво рассказывали. Да, моему мужу придется два года тяжело трудиться, но зато потом у нас будет собственный дом в городе, который они построят у Королевского тракта. Они так красиво рассказывали. У нас будет маленький домик, и сад в городе, и собственная земля за городом. Они говорили, что любой может научиться охотиться, а значит, у нас будет бесплатное мясо, а со своим огородом нам больше никогда не придется голодать. А еще они сказали, что по Королевскому тракту, прямо мимо дверей нашего дома, будет течь нескончаемый золотоносный поток путешественников и купцов. Я представляла, какая же нас ждет замечательная жизнь.

Она поджала губы и уставилась в огонь. На мгновение вернувшись в мечту, она вдруг сделалась моложе, и я с удивлением понял, что она, похоже, немногим старше меня. Но задумчивое выражение сменилось сердитым.

— Уже поздно, — бросила она, не оборачиваясь ко мне.

Теперь я уже не просто хотел задержаться у очага, мне было интересно услышать ее историю до конца. Я собрал всю волю в кулак, заставляя себя смириться с потерей.

— У меня осталось немного сахара в сумке, — сообщил я. — Не выпить ли нам по последней чашечке сладкого чая перед сном?

— Сахар! — с восторгом воскликнула старшая девочка.

Двое остальных детей озадаченно посмотрели на меня. Так я купил себе еще времени у очага. Эмзил придвинула к огню скамейку и продолжила свою печальную историю: длинное, тяжелое путешествие на восток, остановки на ночь у дороги, грубость стражников, насиловавших их каждый день, жалкие условия жизни в лагере. Я видел скованных узников, проходивших мимо нашего дома в Широкой Долине. Лето за летом цепочки каторжан, приговоренных к работе на тракте, и их стража следовали мимо нас. Я всегда подозревал, что это тяжкое путешествие, но рассказ Эмзил заставил меня это прочувствовать. Она говорила, а лицо ее старшей дочери становилось все печальнее, — видимо, она вместе с матерью снова переживала эти воспоминания.

— Мы добрались до конца дороги. Там был всего лишь рабочий лагерь, где другие люди отбывали наказание за преступления. Никакого города с маленькими домиками и садиками для нас! Простой холст, натянутый на доски, жалкие хижины, грязь и работа. Палатки для сна, ямы вместо туалетов и река, чтобы таскать из нее воду. Вот такая новая жизнь! Но нам сказали, что теперь это наш «дом» и что от нас зависит, станет ли он городом. Каждой семье дали немного парусины, кое-какой еды и инструменты. Мы с мужем, как могли, соорудили себе укрытие. Наутро мужчин увели на работу, а их семьям предоставили справляться самим.

Днем мужчины уходили строить тракт, ночью возвращались, слишком усталые, чтобы делать что-нибудь, кроме как спать.

— Или ругаться, — устало проговорила Эмзил. — Мой муж часто проклинал лжецов, заманивших нас сюда. А потом Риг начал проклинать и меня за то, что я поверила в это вранье. Во всем виновата я одна, так он говорил, и добавлял, что в Старом Таресе даже с одной рукой смог бы о нас лучше позаботиться. Пока они строили этот участок дороги, было не так уж плохо. Конечно, шумно и пыльно. И всюду тяжелые фургоны и большие лошади. Рабочие копали, выравнивали, скребли и постоянно что-то измеряли. Мне казалось глупостью то, как они выкапывали в земле ямы, громоздили большие камни, а потом засыпали их мелкими, чтобы заполнить просветы. А сколько времени они тратили на то, чтобы все это утрамбовать! Я так и не поняла, почему дорога не может быть просто широкой тропой. Но они строили ее по принципу — как они говорили — крепостного вала, с кучей щебня и толпой людей, которые расхаживали с измерительными приборами и без конца переживали, все ли выровнено и проделаны ли стоки. Прежде я никогда не видела, как строят дороги.

Темные волосы Эмзил выбились из шнурка, которым были перевязаны сзади, и теперь обрамляли лицо, смешиваясь с тенями у нее за спиной.

— Но зато тогда здесь было много народу. Они поставили большую кухню, чтобы всех кормить, и мы раз в день получали еду. Простую и не очень хорошую, но, как ты сказал, любая еда лучше, чем ничего. Кроме того, здесь было больше семей, других рабочих и стражников. Женщины, с которыми я разговаривала, пока стирала в реке, и те, что помогали мне, когда родилась моя дочь. Те, что уже жили тут, когда мы приехали, кое с чем успели освоиться и научили нас. Но большинство из нас не знали, как жить вне большого города. Мы пытались. Почти все дома, что ты здесь видишь, возведены женщинами. Некоторые разваливались раньше, чем мы их достраивали, но мы помогали друг другу. — Она покачала головой и на мгновение прикрыла глаза. — А потом все пошло прахом.

Не спрашивая разрешения, я долил остатки горячей воды в нераскрывшиеся листья на дне чайника. Получились опивки бледно-желтого цвета. Я разделил последний сахар по пяти мискам и осторожно вылил на него слабый чай. Дети наблюдали за мной так, словно я размешивал расплавленное золото.

— И что же произошло? — спросил я, вручив Эмзил ее долю.

— Несчастный случай. Тяжелый камень выпал из фургона и раздробил Ригу ногу. Он больше не мог работать. И хотя его срок еще не закончился, ему позволили оставаться с нами целый день. Сначала я обрадовалась — я думала, что он будет мне помогать, присматривать за детьми, пока я пытаюсь обустроить нашу жизнь. Но он не умел ничего делать по дому, а нога никак не заживала. Она болела все сильнее, и время от времени с ним случались приступы лихорадки. Боль совсем испортила его характер, он стал злым и грубым, и не только со мной. — Она глянула на свою старшую дочь, покачала головой, и в ее глазах вспыхнул застарелый гнев. — Я не знала, что для него сделать. А он к тому времени меня уже ненавидел.

Она посмотрела мимо меня в огонь пустыми, лишенными каких бы то ни было чувств глазами.

— За два дня до его смерти стражники сказали, что пришла пора передвинуть лагерь дальше. Арестанты, отработавшие свои сроки, и их семьи могли остаться здесь и начать новую жизнь, так они сказали. Но многие решили отправиться вслед за рабочей командой. А нам выдали лопату, топор, пилу и шесть мешков семян. И еще, по их словам, муки, масла и овса на два месяца. Только нашей семье всего этого хватило на двадцать дней.

Она снова покачала головой:

— Я старалась изо всех сил. Копала в земле ямки и сажала семена, но, наверное, время было не то или семена плохие, а может, я что-то делала неправильно. У нас почти ничего не взошло, а то, что выросло, поели кролики, или оно просто погибло. Не только я не умела выращивать овощи, и очень скоро люди начали отсюда уезжать. Думаю, их здесь ничто не удерживало. Кое-кто пережил первую зиму. Другим повезло меньше, и мы их похоронили. Когда пришла весна, почти все, кто мог, собрались и отправились на запад, рассчитывая вернуться в те места, где они могли бы выжить. Но некоторым из нас не удалось уехать. Кара, наверное, смогла бы идти целый день, но Сем и Диа все еще слишком малы, а я не в состоянии нести обоих. Я знала, что, если я отсюда уйду, по крайней мере один из них умрет по дороге. Но возможно, так было бы лучше, чем оставаться здесь. Приближается зима, а припасов у нас еще меньше, чем было в прошлом году.

Воцарилось долгое молчание.

— Я боюсь, что мы здесь и умрем, — наконец сказала она. — Но больше всего я боюсь умереть раньше детей. Ведь тогда не останется никого, кто смог бы защитить их от дальнейших трудностей.

Мне еще никогда не приходилось сталкиваться с таким черным отчаянием. И что самое ужасное, я видел по глазам детей, что они прекрасно понимают, о чем говорит их мать.

— Я останусь на пару дней, если хочешь, — искренне сказал я. — По крайней мере, я смогу помочь тебе привести дом в относительный порядок перед зимой.

Она холодно посмотрела на меня, а затем с язвительной ласковостью спросила:

— И что ты потребуешь взамен?

Она окинула меня презрительным взглядом, и я понял, о какой цене она подумала и что это вызвало у нее отвращение. Но еще я прочел в ее глазах, что ради своих детей она готова на все. Она заставила меня почувствовать себя чудовищем.

— Я бы хотел спать здесь, около огня, а не в сарае, — медленно проговорил я. — А еще чтобы мой конь смог пару дней отдохнуть и попастись, а я — хотя бы на время забыть о седле. И все.

— И все? — с сомнением спросила она. Ее губы дрогнули, и она снова напомнила мне кошку. — Если это все, тогда я согласна.

— Это все, — тихо проговорил я, и она отрывисто кивнула, подтверждая заключенную сделку.

Они спали на единственной кровати, напротив очага. Она легла между мной и детьми, а под рукой пристроила ружье. Я вытянулся на полу у огня.

На следующий день я соорудил нечто вроде рамы для дров, чтобы удобнее было их складывать и они оставались сухими. Конструкция была самой простой, из дерева и гвоздей, которые мне удалось найти, но она работала. Я даже сделал над ней навес, чтобы на дрова не попадал снег. Эмзил и Кара складывали дрова между опорами, как я им показал, а Сем и Диа играли рядом. Я нашел хорошие толстые бревна и порубил на чурбаки.

— Они будут долго гореть, если положить их на тлеющие угли, — пояснил я Эмзил. — Сбереги их для самых холодных ночей, когда выпадет много снега и наступят сильные морозы. А до тех пор бери те, что поменьше, и все, что удастся найти самой.

— Я уже пережила здесь одну зиму и знаю, что нужно делать, — сдержанно ответила Эмзил.

— Наверное, ты знаешь лучше меня, — угрюмо согласился я.

Я проработал все утро, и рубашка липла к телу, несмотря на холодный ветер, дувший с пропитанных дождем холмов. Мое нутро терзал страшный голод, и я больше не мог его выносить. Я расправил плечи и потянулся, а затем прислонил топор к колоде для рубки дров.

— Ты куда собрался? — с подозрением в голосе спросила Эмзил.

— На охоту, — решительно сообщил я.

— С чем? — спросила она. — И на кого?

— С пращой, на что получится, — ответил я. — Кролики, птицы, мелкая дичь.

Она покачала головой и поджала губы, явно полагая, что я собираюсь зря потратить время, когда вполне мог бы рубить дрова. Однако, проработав все утро, я понял, что мне необходимо нечто более существенное, чем водянистый супчик. Против воли я начал думать о еде и неожиданно услышал голоса перекликающихся птиц.

— А ты это умеешь? — неожиданно спросила меня Эмзил. — Убивать птиц пращой?

— Посмотрим, — ответил я. — Когда-то умел.

Я стал толще, чем в детстве, и к тому же собирался охотиться в незнакомой местности. Лучшее время для охоты — рассвет и закат, а сейчас стоял день. Сначала я отправился в лес, где стволы деревьев мешали моему замаху, а мелкие ветки останавливали снаряды. Тогда я решил попытать счастья на склоне холма за городом, где от деревьев остались лишь пни. Здесь мне повезло больше, и я попал в голову кролику, который из глупого любопытства встал на задние лапы, рассматривая меня.

Не слишком крупная добыча, но Эмзил вполне удовлетворил и этот успех. Она и дети собрались вокруг меня, пока я разделывал тушку и нарезал мясо на куски. Когда Эмзил унесла его в дом, чтобы приготовить, я тщательно выскреб шкурку и растянул ее на доске сушиться.

— Береги ее от дождя, — сказал я. — Когда она высохнет, она станет жесткой. Тебе нужно будет ее обработать, медленно скатывая, пока она снова не станет мягкой. Тогда ты получишь шкурку с мехом. Если сшить вместе четыре или пять штук, получится меховое одеяло для малышки.

Я сохранил сухожилия с задних лап кролика и показал их Эмзил.

— Из них получаются лучшие силки. Я видел в округе много кроличьих следов. Если каждый вечер ставить пару-тройку таких ловушек, у тебя на столе постоянно будет мясо.

— Они слишком умные, — покачав головой, возразила она. — Я видела кроликов — на рассвете и вечером. Но мне не удалось поймать ни одного, а из моих ловушек они убегают.

— А какие ты делала ловушки?

— Я рыла ямки в земле, чтобы они туда падали. Весной я поймала пару крольчат, но остальные быстро научились их обходить.

Моя улыбка обидела Эмзил, и я быстро стер ее с лица.

«Она ничего не знает ни про охоту, ни про кроликов», — подумал я про себя.

Умения, приобретенные ею в городе, здесь оказались бесполезными. Это не ее вина, и мне не следовало смотреть на нее свысока из-за этих попыток. Но я все равно чувствовал свое превосходство.

— Мы сделаем очень тонкие силки, почти незаметные. И я покажу тебе, как узнать, где кролик поднимает голову, когда выходит на тропу из кустов. Там лучше всего вешать силки, чтобы убить его быстро и без мучений.

— Крольчата, которых я поймала, были живыми. Я хотела посадить их в клетку, чтобы разводить, как люди в городах разводят голубей, но… — Она посмотрела на детей. — Иногда мясо сегодня важнее, чем возможность получить его завтра.

Я кивнул. Она была права. Если сделать силки по всем правилам, у нее появится постоянный источник мяса.

— Возможно, мне удастся сделать и такую ловушку, — предложил я.

— Поставим и те и другие, — твердо решила она.

Следуя за ней и детьми в дом, я был весьма доволен собой. Кролик тушился с картошкой и луком в горшке, стоявшем на краю очага у огня. Аромат мяса ударил мне в ноздри, и я едва не потерялся в нем. Но неожиданно я увидел, что мои сумки раскрыты, а вещи аккуратно разложены на полу вокруг них.

— Нашла то, что искала? — спросил я, не сдержав холодности в голосе.

Эмзил встретила мой взгляд, ее щеки слегка порозовели. Но я видел, что она не чувствует за собой вины.

— Да. Вещи для стирки и починки, — гордо задрав подбородок, ответила она. — Я посчитала это честной платой за то, что ты нарубил нам дров и принес кролика. Еще я нашла там соль и взяла немного для мяса. Поскольку ты будешь есть вместе с нами, я решила, что в этом нет ничего плохого. Ты считаешь иначе?

Мне это не понравилось. Все, что у меня было в этом мире, лежало в моих сумках, включая мой дневник и деньги. Не самая благородная часть моего существа решила при первой же возможности проверить, на месте ли они. Эмзил смотрела мне прямо в глаза. Я вздохнул. Она хотела лишь добра и вела себя честно. Странствия делают человека подозрительным.

— Это застало меня врасплох.

— Мне хотелось это для тебя сделать. — Из того, как она расставила ударения, стало ясно, что есть и другие вещи, которых она для меня делать не хочет. — Моя мать была хорошей портнихой, и она выучила меня. Она шила для некоторых знатных семей в Старом Таресе. Она знала, как сделать так, чтобы одежда годилась для… дородных мужчин. А я с раннего детства сидела рядом с ней. Я могу перешить твою одежду, чтобы она стала удобнее. Тогда ты сможешь рубить дрова, не опасаясь, что лопнут швы.

Почему же мне было так трудно это произнести?

— Спасибо. Я буду тебе крайне признателен.

Думаю, дело было в том, что мне хотелось, чтобы она видела во мне не просто жирного чужака, который мечтает забраться к ней в постель. Должен признаться, кое-что она угадала правильно. Не в том смысле, что я был от нее без ума или старался ей понравиться. Она казалась мне симпатичной, хотя и измученной жизнью, к тому же первой женщиной, помимо моей сестры, рядом с которой я провел некоторое время за прошедшие несколько недель. Я говорил себе, что это все. Она близко, и я испытываю честную похоть. Мужчине нечего этого стыдиться, пока он не навязывает себя женщине. Такова природа мужчин.

Этот вечер получился более уютным и менее принужденным. Ужин был куда существеннее, и мы снова завершили его чаем, хотя и без сахара. Эмзил рассказала мне свою историю накануне, а я не собирался посвящать ее в свою, поэтому говорили мы мало. Комната освещалась только отблесками огня в очаге, и мы рано отправились спать. Я лежал на полу, завернувшись в одеяло, и старался не думать о ней, теплой, мягкой и такой близкой. Несмотря на мою суровую подготовку к солдатской жизни, эта семья жила в более тяжких условиях, чем все, что мне до сих пор доводилось испытывать. Никаких вечерних забав для детей, никаких книжек со сказками или музыки, никаких игрушек, не считая тех, что они сами для себя придумывали. Эмзил была почти необразованна, я сомневался, что она умела читать. Она впитала крохи знаний и культуры в Старом Таресе, но ее дети, растущие в этих диких местах, будут лишены даже и того. Их будущее наводило меня на мрачные мысли не только о трудностях грядущей зимы, но и годах, что последуют за ней.

Я закрыл глаза, но не смог прогнать мучившие меня мысли. Эмзил почти что призналась мне, что прошлой зимой продавала свое тело проезжавшим путешественникам, чтобы добыть еду для себя и детей. Видя перед собой такой пример, чего могут ждать от жизни Кара и крохотная Диа? Каким вырастет Сем, зная, что мать торгует собой, чтобы прокормить его? Это было мерзко и отвратительно. Однако, когда она смотрела на своих детей, я узнавал ее взгляд — точно так же смотрела на нас моя мать.

За прошедший год я начал понимать, какое место она занимала в нашем мире, и осознал, что во многом она жертвовала своими интересами ради наших. Семена, что посеяла в моем сознании Эпини, давали всходы, которые меня беспокоили. Моя мать всегда оставалась для меня моей матерью и женой моего отца. Не думаю, чтобы я хоть раз спросил себя, кем еще она хотела бы стать помимо этого. Но в последнее время мне довелось несколько раз быть свидетелем того, как ей приходилось склонять голову перед волей моего отца, соглашаясь с решениями, которые он принимал для ее детей, и я яснее увидел, как отчаянно она с ним сражалась за право принимать участие в нашей жизни.

Она никогда не надеялась стать женой аристократа; ее выдали замуж за сына-солдата из хорошей семьи, но рассчитывать он мог самое большее на высокий военный чин. Покидая отчий дом, она, наверное, думала, что, когда ее муж выйдет в отставку, она вернется в Старый Тарес, чтобы жить в особняке Бурвилей, встречаться с друзьями детства, ходить в театры и наслаждаться событиями столичной жизни. А вместо этого новое положение моего отца вынудило ее поселиться вдали от прежнего дома, подразумевая, что общаться ей придется только с теми женщинами, чьи мужья также получили титулы из рук короля. Она навещала свою семью в Старом Таресе где-то раз в пять лет, и то лишь после того, как ее дети немного подросли. До тех пор она не оставляла нас ни на один день. Это ли значит быть матерью?

Я заерзал на утоптанном земляном полу, холод от него просачивался под одеяло, и все мое тело ныло. Я пытался уснуть, но глаза отказывались закрываться, и я то и дело оглядывал унылую комнатку. Мне не хотелось размышлять о своей матери и о том, что жизнь поймала ее в ловушку, совсем как Эмзил, оказавшуюся далеко от родного дома. Следом я задумывался о том, в какую ловушку угодил сам. Вот я лежу здесь, сын аристократа, сын-солдат, которому предназначено было стать офицером, вынужденный клянчить еду и крышу над головой у невежественной портнихи, вдовы вора. И я благодарен ей за то, что она мне дала.

Утес отдохнул и немного подкормился. Дни и ночи становились холоднее, и я понимал, что задерживаться здесь глупо. Чем быстрее я доберусь до Геттиса, тем скорее узнаю, что меня там ждет. Нельзя терять время. Если тамошний командир не примет меня на службу, мне, скорее всего, придется зимовать там, а весной пытать счастья в других крепостях или фортах. Никаких гарантий, что меня вообще кто-нибудь возьмет на службу, не было. Мрачные мысли бродили по кругу у меня в голове. Если мне откажут все, что тогда? Что, если я окажусь сыном-солдатом, который не может стать солдатом, сыном аристократа, от которого отрекся его отец? Братом, не сдержавшим слова, данного сестре? Толстяком, умоляющим незнакомцев дать ему немного еды и позволить переночевать? Мужчиной, что интересуется женщинами лишь затем, чтобы вызвать у них отвращение?

Мне не нравился ни один из этих вариантов, и я принял решение. Я уеду завтра с рассветом.

Я прожил у Эмзил почти месяц. Думаю, почти каждую ночь я твердо решал уехать утром, но, поднявшись, выяснял, что я могу еще какой-нибудь мелочью облегчить их жизнь. И как-то так получалось, что одно дело перетекало в другое. Я всегда оставался, чтобы что-то завершить, и не позволял себе думать о том, как нравится мне находиться рядом с этой женщиной, какое удовольствие я получаю, став для нее добытчиком и поддержкой. Мой отец так часто тыкал меня носом в мои промахи, что я и сам удивлялся тому, как много могу сделать для этой обездоленной, несчастной семьи. Это было приятно.

Началось все с моего обещания показать Эмзил, как ставить силки на кроликов. Я уговорил себя, что должен задержаться еще на день и убедиться, правильно ли она все делает. Потом я снова рубил дрова и чинил крышу сарая, служившего конюшней для Утеса. В разгар работы пришел мужчина, прогнавший меня от дверей своего дома несколькими днями раньше, и спросил, не может ли он одолжить ненадолго коня — естественно, не даром. Он соорудил нечто вроде плуга и рассчитывал с помощью Утеса распахать больше земли на следующую весну. Я напомнил ему, что сейчас не подходящее время для этих работ. Он ответил, что и сам не настолько глуп, но надеется сейчас разрыхлить почву, чтобы весной было легче сажать семена.

Самым трудным в этом деле оказалось смастерить подходящую упряжь для Утеса. Однако к вечеру, немало попотев, мы с Меркусом сумели вспахать четверть акра земли. Почва оказалась каменистой, пронизанной старыми древесными корнями. Большую часть времени мы рубили их боковые отростки, чтобы Утес мог выкорчевать пни. В обмен Меркус дал нам мешок картошки и обещал отработать назавтра полдня.

Так что мне пришлось остаться еще на день. Ужин в тот вечер показался нам роскошным, потому что в порыве воодушевления Эмзил приготовила двух кроликов и целых пять картофелин. Всего мы поймали трех зверьков, и я показал ей, как подвесить лишнее мясо в трубе, чтобы закоптить на зиму. Три шкурки присоединились к первой.

Дети, став чуть лучше питаться, казалось, обрели силы и уже не торопились заснуть вечером, и мы немного посидели у огня. Эмзил удивила меня тем, что начала рассказывать детям сказки, чтобы скоротать время. Потом она их уложила, и мы еще поговорили о том, что надо сделать в первую очередь, чтобы пережить зиму.

Когда наутро Меркус пришел отрабатывать свой долг, мы с ним укрепили крышу и дверь дома Эмзил, а затем занялись кровлей сарая. Еще до наступления полудня я заслужил его невольное уважение. В следующие несколько дней с помощью Утеса мы разобрали несколько покосившихся строений на еще годные бревна и доски. Отложив древесину, необходимую для ремонта сарая и дома Эмзил, я еще раз одолжил коня Меркусу, чтобы тот перетащил свою долю материалов туда, куда собирался.

Наша деятельность возбудила любопытство остальных жителей деревни. Старик и его ворчливая жена вышли к дверям хижины, чтобы понаблюдать за идущим мимо Утесом. Я обнаружил, что в опустевшем городе живет еще одна семья, мужчина и женщина средних лет с парой подросших ребятишек и младенцем. Они смотрели на нас издалека, но в тот день не стали с нами заговаривать.

Мы с Эмзил вечером вместе проверили силки. Нам удалось поймать только одного кролика, но Эмзил была довольна. Под моим присмотром она переставила силки на новое место, где мы обнаружили много следов.

— Если здесь станет мало зверья, всегда можно поставить силки вдоль берега реки, особенно зимой, — объяснял я ей. — Ищи тропинки, по которым животные идут на водопой, и там и ставь.

— Зимой река у берегов замерзает, — ответила она.

— К ней все равно будут вести следы, вот увидишь.

Кара увязалась за нами, и, к моему удивлению, Эмзил дала ей поставить последний силок. Я считал, что она еще слишком мала для этой работы, но придержал язык, подозревая, что в этом, вероятно, Эмзил разбирается лучше меня. Чем раньше Кара начнет помогать добывать пропитание для семьи, тем им будет легче.

Домик Эмзил становился все уютнее с каждым днем. Мы смешали траву, мох и глину и заделали щели между бревнами. Внутри настелили пол из добытого дерева. Я каждое утро отправлялся на охоту с пращой, и однажды мне невероятно повезло — удалось подбить камнем гуся, вспугнутого на реке. Он был жирным. Я никогда еще так не наслаждался вкусом жира. Эмзил собрала все до капли, не дав ему пролиться в огонь, и приберегла для постной крольчатины, которой мы теперь в основном питались.

Наши дни начали приобретать определенный распорядок. Каждое утро я охотился, приносил добычу домой, и Эмзил готовила еду. Днем я делал то, что полагал самым спешным, чтобы обустроить ее дом. По большей части это была грубая, топорная работа, но разница тем не менее чувствовалась. Из горбыля и трех палок вышла табуретка. Я сожалел об отсутствии шила, но сумел проковырять дырки для ножек и с помощью ножа. Еще я сделал низкий столик, чтобы детям было удобно ужинать, сидя на полу у очага. Каждый день Эмзил откладывала часть моей добычи, чтобы закоптить или завялить мясо на зиму. Я радовался, глядя, как пополняются ее скудные припасы, и даже навесил еще одну полку.

За это время я трижды видел, как мимо деревни проезжали путники. Курьеры на королевской службе появлялись каждый день, но, если не считать их, дорога почти всегда оставалась безлюдной. Одинажды в сторону Геттиса прогрохотала вереница фургонов, запряженных быками. У мужчин, правящих ими, были злые глаза, а в первом и последнем фургонах сидели охранники с ружьями на коленях. Они явно не хотели иметь ни с кем никаких дел. Мы обменялись взглядами, но никто не выкрикивал приветствий. В другой раз мимо проехал всадник, который вел в поводу двух мулов, груженных мехами. Он кивнул мне в ответ на приветствие и двинулся дальше на запад. Последним я увидел лудильщика в повозке, запряженной разномастной упряжкой. Стенки фургона были украшены изображениями его товара, но яркие краски потускнели от пыли, а высокие желтые колеса были заляпаны грязью. Я встал на краю поля и замахал ему руками, надеясь, что он остановится. Я хотел посмотреть, какие у него есть инструменты на продажу, но он лишь помахал мне в ответ, а затем пустил упряжку рысью, явно не собираясь задерживаться. Я окликнул его, но он уже скрылся из виду, оставив лишь висящие над дорогой тучи пыли.

Дети часто приходили смотреть, как я что-то делаю, и я начал учить их известным мне детским стишкам, песенкам, знакомящим со счетом, и играм, тренирующим память. Им особенно понравилась та, где крестьянин зовет пять своих коз. Каре хотелось знать, как действует моя праща. Я смастерил для нее пращу поменьше и показал, как с ней управляться. Скоро она сделалась довольно метким стрелком, но Эмзил упрямо не разрешала мне брать ее с собой на охоту. Я не мог понять, боялась ли она оставить меня наедине с дочкой или считала это неподходящим занятием для ребенка.

Я каждый день рубил дрова, и вскоре между домом Эмзил и хижиной старика выросла стена. Вечерами мы разводили в очаге огонь, не жалея дров, и он наполнял маленькую комнатку светом и теплом. Однажды я взял на себя роль рассказчика, и мне польстило, что Эмзил слушала меня так же внимательно, как и трое ее детей.

Я повторил им две сказки, которые мать рассказывала мне в детстве, а потом вдруг обнаружил, что перескочил к другой истории. Я понятия не имел, где мог слышать ее раньше, но был уверен, что не придумал ее. В ней говорилось о юноше, который увиливал от поручения матери, и о том, какие его постигли несчастья из-за того, что он забыл о своем долге. Конец истории был по-своему забавным, поскольку, когда мальчик наконец сдался и решил выполнить задание, он выяснил, что мать уже сама все сделала. Мне показалось, что детям моя сказка понравилась, но, уложив их спать, Эмзил сказала мне:

— Довольно странная история.

По ее тону я понял, что она ее не вполне одобряет.

— Ее рассказывают своим детям спеки, — сказал я и тут же удивился, откуда мне это известно. — Думаю, чтобы объяснить им: некоторые вещи настолько важны, что ими нельзя пренебрегать. Надо стараться избегать ошибок.

— Это пояснение делает ее еще более странной, — вскинув брови, с осуждением проговорила она.

Вскоре она отправилась к детям спать, а я завернулся в свое одеяло и улегся у огня.

Той ночью мне приснился лес древесного стража. Я бродил в одиночестве по тропинкам, по которым мы гуляли с ней вместе. В лесу была осень, и листья на деревьях начали менять цвет. Такого зрелища я прежде не видел. На равнине, где я вырос, вдоль рек или русел пересохших ручьев встречались небольшие рощицы. Осенью их листва становилась коричневой и безвольно свисала с веток, пока мороз и снегопады не сбивали ее наземь. Мне еще ни разу в жизни не доводилось гулять по лесу, где листья на деревьях были бы желтыми, золотыми и алыми. Когда я поднимал взгляд, их полыхание на фоне ярко-синего осеннего неба казалось мне ослепительным. Они уже начали опадать, и теперь их груды шуршали у меня под ногами. В воздухе витал невероятный аромат, сильный запах гниющих листьев, и недавно прошедшего дождя, и обещания ночных заморозков. Я чувствовал себя живым и с поразительной для сна ясностью осознавал, что эта жизнь куда ярче и пронзительнее, чем наяву.

Я куда-то шел, сам не зная куда, однако спешил, чтобы поскорее добраться туда. Я спустился по склону холма, поросшему белоствольными березами с золотыми кронами, которые трепетали на ветру, и оказался на болоте, где высокие кусты клюквы прятали полупрозрачные алые ягоды под листьями размером с ладонь, побагровевшими от мороза. Здесь росли и ивы с узкими длинными листьями совсем другого оттенка красного. Я сорвал пригоршню ягод и положил в рот, наслаждаясь сладким вкусом подошедшего к концу лета, смешанным со жгучим напоминанием о приближающейся зиме. Я разжевывал семечки ягод и все глубже погружался в ее мир.

Да, это был ее мир. Наконец я нашел ее, лежащую на земле. Мой клинок глубоко врезался в ее ствол, и она рухнула — так дерево падает на землю, когда его подкашивает топор. Обрубок ее тела по-прежнему стоял, а торс лежал рядом, соединенный с ним толстой полосой коры. Благодаря ему она все еще была жива. Каким-то образом она была и громадным деревом, и в то же время пышной женщиной. Она растянулась на лесной земле — великолепная статуя, свергнутая с пьедестала. Ее туловище и голова сливались с рухнувшей частью дерева. Копна ее гладких волос обрамляла лицо и длинными прядями стекала, срастаясь с грубой корой ствола за головой. Из ее груди прорастало тоненькое молодое деревце. Падение ее дерева словно открыло окно в кронах, и оттуда лился солнечный свет, согревая землю, а вокруг зарождалась новая жизнь. Я опустился на колени в мягкий мох и листья и взял ее за руку.

— Значит, я не убил тебя. Ты не умерла, — с радостью сказал я.

Она улыбнулась мне:

— Я же говорила тебе: такие, как я, не умирают. Мы продолжаемся.

Я осторожно прикоснулся рукой к гладкой коре тоненького побега.

— Это ты? — спросил я ее.

Она накрыла мою ладонь своей, смыкая пальцы вокруг набирающего силу ствола.

— Это я.

Меня захлестнуло ощущение чуда. В деревце пульсировала жизнь. Приложив ладонь к стволу, я чувствовал работу ее магии, то, как она передает собственную силу новой жизни, пробившейся из ее груди. Даже здесь меня охватил благоговейный трепет.

Она перевела взгляд, чтобы заговорить со мной, и теперь смотрела на бесконечное голубое небо над нами. Ее длинные волосы окружали голову, точно корона.

— Мальчик-солдат, магия дала тебе поручение. Я знаю, в чем оно состоит. Ты должен нас спасти. Но только тебе известно, как ты это сделаешь. Вот почему тебе была дана магия. Не затем, чтобы ты развлекался, а потому, что только ты сумеешь понять, как следует выполнить ее приказ. Сила всегда идет рука об руку с ответственностью. И ты это знаешь.

Она говорила мягко, но слова ее были неоспоримы.

— Конечно знаю, — с готовностью подтвердил я, хотя, казалось бы, до сих пор об этом не думал.

— Ты должен отправиться туда, где происходит разрушение, и увидеть все собственными глазами. Затем ты расскажешь мне, как ты их победишь. Моя слабость в том, что мне хочется это знать. Когда я шла по миру, где сейчас проходишь ты, я была любопытной женщиной. Даже здесь, даже сейчас любопытство не оставляет меня. Я знаю магию, я верю магии и все равно хочу знать. Ты расскажешь мне?

— Когда я буду знать, что должен сделать, чтобы помешать нашему миру умереть, тогда я расскажу тебе. Обещаю.

Она расслабилась и еще глубже погрузилась в ложе из мха. В том месте, где она упала, разрослись папоротники, а осенние листья окутывали ее тело золотистым покрывалом. Она была так прекрасна, что мне не хватало слов, чтобы это описать. Когда я смотрел на нее, я видел ее глазами спека. Она была не толстой, а роскошной; круглый живот, великолепная, полная грудь, мягкие очертания лица — все говорило о благодатных временах, о богатом урожае и плодородии.

— Я запомню твое обещание, мальчик-солдат. Не мешкай. Есть и другие, менее терпеливые, чем я, они считают, что нужно действовать быстрее, что нельзя терять время. Я рассказала им о тебе в снах и видениях. И тем не менее они скоро предпримут собственные шаги, чтобы избавить наши земли от захватчиков. Они говорят, что танец потерпел неудачу и теперь время использовать оружие захватчиков против них самих.

Во мне росло недоброе предчувствие, омрачившее мой сон. Я уловил запах дыма, палые листья вдруг почернели и начали гнить, а я погрузился в них. Вокруг меня лес превратился в кладбище торчащих повсюду кривых пней и голой, сочащейся липкой грязью земли. Древесная женщина обернулась гниющим трупом. Ее губы, обметанные плесенью, треснули, когда она произнесла последние слова, обращенные ко мне:

— Магия дана тебе не затем, чтобы ты использовал ее для себя. Опасайся соблазна. И больше не медли, иди к нам. Наша нужда велика.

А потом она исчезла, ее плоть и кости погрузились в гнилостное болото — не здоровые останки живого леса, а вонь бесчисленного множества мертвых тел, громоздящихся грудой. Я попытался выбраться оттуда, но мои ноги облепила мерзкая слизь. Я отчаянно сражался за свободу, но лишь погружался в слизь все сильнее. Она добралась уже до моих бедер, и я с почти невыносимым отвращением почувствовал, как она облизывает мои чресла и живот. Я попробовал открыть глаза, помня, что вижу сон, но, что бы я ни делал, проснуться мне не удавалось. И тогда, охваченный отчаянием, я дико закричал.

Думаю, мой собственный крик меня и разбудил. Сперва это показалось слабым утешением, потому что я лежал распластавшись в грязи и листьях, в окружении смутно различимых в темноте пней. Шел дождь. Я промок, замерз и не понимал, где нахожусь. Как я сюда попал? Из-за туч на мгновение выглянула луна и окатила меня своим тусклым сиянием. Я с трудом поднялся на ноги и, вздрогнув, обхватил себя руками. Я был бос, а мою одежду облепили земля и сухие листья. Волосы, давно отросшие и переставшие походить на солдатскую стрижку, свисали на лицо и лезли в глаза. Отбрасывая их, я перепачкал лицо мокрыми, грязными руками и выругал себя за глупость. Я поплелся обратно сквозь бушующую непогоду, по предательскому полю, усеянному пнями, к дому Эмзил. Дверь была надежно заперта на защелку, и мне вдруг стало любопытно, сама ли она закрылась за моей спиной, когда я отправился бродить во сне, или это Эмзил проснулась от сквозняка и заперла ее.

Мне отчаянно хотелось постучать в дверь и зайти внутрь. Туда, где тепло и сухо, где горит огонь, но мысль о том, что я разбужу не только Эмзил, но и детей, заставила меня отказаться от этого намерения. Неохотно я отправился в сарай, радуясь, что мы починили крышу. Внутри было сухо, а огромное тело Утеса источало тепло. В темноте я на ощупь нашел конский потник и, устроив из него постель, проспал до рассвета, а потом встал, замерзший и закоченевший. Я вывел Утеса и стреножил его у реки попастись в высокой траве. Затем я прошелся вдоль берега и вернулся, уверившись, что Эмзил уже должна была встать.

— Ты сегодня рано, — заметила она тихо, потому что дети еще спали.

— На отмели рыба выпрыгивает из воды за комарами. Если бы у нас были рыболовные снасти, вышел бы отличный завтрак.

Она с горечью улыбнулась:

— Если бы у меня были рыболовные снасти. И сеть. А еще семена, прялка, пряжа или ткань. Как бы я могла улучшить нашу жизнь, будь у меня самые простые вещи! Но у меня ничего этого нет, и мне нечего продать или обменять на них, а если бы и было, до рынка несколько дней пути, и мне пришлось бы брать детей с собой. Я долгими месяцами обдумывала положение, в котором оказалась. Здесь не должно было быть города, потому что людям незачем сюда идти. Это всего лишь место на дороге, ведущей куда-то еще. И я не могу достать даже самых простых и необходимых вещей, чтобы тут жить. Возможно, если бы мой муж не умер, мы бы справились — один из нас мог бы отправиться в Геттис, пока другой присматривал бы за детьми. Но я не могу взять их с собой в такую долгую дорогу. Иногда я думаю, что именно этого и хотел король. Он собрал всех бедняков, нарушавших законы, и отправил нас сюда умирать.

Ее слова разбудили мою задремавшую верность королю.

— Не думаю, чтобы он этого хотел. Я уверен, он надеялся, что вы сможете начать здесь новую жизнь. Он говорил о тракте как о могучем пути, соединяющем запад с востоком, о городах, которые вырастут вдоль него и будут процветать от торговли. Когда больше людей начнет путешествовать по тракту, появятся новые возможности. Не сомневаюсь, что даже сейчас путники радовались бы, будь здесь постоялый двор.

— «Постоялый двор»! — Эмзил с терпеливой усталостью посмотрела на меня. — Старая идея. Здесь был постоялый двор, недолго. На восточной окраине ты увидишь его сгоревший остов.

— А что с ним случилось?

Она раздраженно вздохнула:

— Рассерженные постояльцы сожгли его, объявив, что их ограбили, пока они спали.

— А их ограбили?

Она пожала плечами, и вид у нее сделался почти что виноватый.

— Я не знаю. Возможно. Наверное. — Она сердито поворошила угли и подкинула маленькое полешко. — Ты забыл, кто мы? Забыл, почему король прогнал нас из Старого Тареса? Когда ты строишь город для карманников, воров, убийц и насильников, что, ты думаешь, из этого выйдет? Что происходит, когда семья воров открывает постоялый двор?

Ее слова заставили меня на время замолчать. Я задумался, каково это жить в городе, где все население состоит из преступников и их семей.

— А твои соседи. Они тоже?.. — нехотя спросил я.

— Конечно. Как ты думаешь, почему я их сторонюсь? Старик Ривс? Его выслали из города, потому что он насиловал маленьких девочек. Его жена скажет тебе, что они сами его соблазняли, если ты позволишь ей говорить дольше пяти минут. Последнюю он задушил; так его и поймали. Меркус, с которым ты пахал землю? Он убил человека в трактирной драке. Тэм и Ройа, пара с детьми, живущая на склоне холма? Оба сидели в тюрьме. Он обокрал пожилую женщину, на которую работал, а Ройа помогала ему продать ее меха и драгоценности.

— Но ты же не преступница. А путники здесь все-таки проезжают. Купцы, новобранцы, направляющиеся в Геттис, солдаты и каторжники, которых они сопровождают. Пусть их не так уж и много, ты все равно смогла бы что-то заработать.

Она взглянула на меня:

— Представь-ка на минуточку, что ты женщина с тремя маленькими детьми. Какие-то путники действительно будут рады получить чистую постель и теплую комнату, даже если у меня не найдется для них еды. Кто-то заплатит деньгами или товарами. А другие просто возьмут, что захотят, и поедут дальше — если мне повезет. Неужели ты не понимаешь? для меня открыть дверь чужаку — это все равно что играть с огнем. Знаешь, что мы делаем, когда мимо нас проходят солдаты и вереницы каторжников? Мы убегаем к реке и прячемся там, пока они не пройдут мимо. Солдаты, охраняющие заключенных, знают, что этот город построили для преступников. Они не доверяют никому из нас и не уважают наши жизни.

— У тебя есть ружье, — напомнил я ей.

Она замешкалась, открыла было рот, собираясь что-то сказать, но передумала.

— А у них много ружей и куда больше пуль, чем у меня, — наконец отрезала она. — Как ты думаешь, что они сделают, если я убью одного из них, пытаясь защитить свое имущество? Что будет с детьми? Сомневаюсь, что я останусь в живых, и мне совсем не хочется думать об их страданиях после моей смерти.

Мне нечем было ответить на мрачную картину, нарисованную Эмзил. Казалось, она получила от моего молчания мрачное удовлетворение. Она бросила пару горстей грубой муки в воду и поставила ее на огонь. На завтрак у нас снова будет все та же жидкая каша, которую она варила каждое утро, с тех пор как я приехал. Я собирался сказать ей, что сегодня ее покину. Но неожиданно мне показалось, что я могу еще что-то для них сделать перед уходом. Я отправился проверить силки.

Мы поймали лишь одного кролика, но один из силков показался мне странным. Я немного подумал и понял, что Эмзил была права в своих подозрениях относительно соседей. Затоптанная земля вокруг силка говорила о том, что кролик в него попался. Кто-то пришел, забрал его и неумело поставил силок на место. Меня охватила ярость. Кто мог пасть так низко, чтобы воровать у женщины с тремя маленькими детьми? Впрочем, ответ напрашивался сам собой — кто-то достаточно голодный. Я переставил силок и отнес добычу Эмзил.

Пока я потрошил кролика, в голове у меня крутились самые разные мысли. Если я здесь останусь, я многое смогу для них сделать. Научить ее пользоваться пращой, и тогда она будет добывать не только кроликов, но и птиц. Сделать острогу и показать, как с ней управляться. Я оказался далеко от родных равнин и знал гораздо меньше о местных растениях, чем дома. Но кое-какие были мне знакомы. Известно ли ей, что корни рогоза, растущего вдоль реки, можно выкопать и смолоть в своего рода муку? А дом, стоящий рядом с ее сараем, не в таком уж плохом состоянии. Я мог бы залатать крышу и укрепить стены. Конечно, не настоящая гостиница, но она могла бы за плату пускать туда путников, не открывая им двери собственного дома.

Неожиданно я понял беспокойство своего друга Спинка, наблюдавшего за тем, как его старший брат управляет поместьем, и понимающего, что он мог бы справиться с этим лучше. Я смотрел на Эмзил, на ее детей и положение, в котором они оказались, и знал, что со временем, приложив силу своих рук, могу улучшить жизнь для всех них. Я хотел это сделать, так же как другой мог бы хотеть поправить перекосившуюся на стене картину или завернувшийся уголок ковра. Для меня эта работа была относительно простой, а ее плоды значили бы для Эмзил и ее детей разницу между голодом и… ну, не благополучием, но по крайней мере меньшей нуждой.

Впервые в жизни мне пришло в голову, что я могу забыть о судьбе, уготованной мне добрым богом. Я чувствовал себя грешником только оттого, что думал об этом, но эти мысли меня не оставляли. Если — не по собственной вине — я не смогу найти себе место в армии, что мне делать тогда? Стану нищим попрошайкой на улицах? Или построю где-нибудь дом для себя, дом, в котором я смогу быть полезен другим и буду находить удовлетворение в своих достижениях?

Дети проснулись. Кара вышла на улицу и радостно заверещала, увидев выпотрошенного кролика. Я отдал его ей, велев отнести матери. Маленький Сем вертелся у меня под локтем, так близко, что я чуть не поранил его ножом, пока чистил кроличью шкурку, чтобы добавить к остальным. Он не отставал от меня, когда я отправился мимо сарая Эмзил к соседнему дому. Он был построен столь же неумело, да еще и скособочился. Я обогнул его, мальчишка упрямо следовал за мной.

Прямо возле угла этого здания стояло еще одно; соорудить комнату, которая соединит два строения в одно более просторное, ничего не стоило. Моими мыслями завладела идея постоялого двора, казавшаяся мне теперь единственным решением затруднений Эмзил. Было несложно отмести все ее возражения. Она одинокая женщина, и потому это представлялось ей невозможным. Но если я задержусь, я смогу показать ей, как все организовать. А под присмотром мужчины путешественникам не придет в голову воспользоваться ее беспомощностью. Я мог стать ее защитником.

Я отбросил мысль, пытавшуюся выбраться на поверхность: когда она увидит, что я в состоянии о них позаботиться и защитить их, она будет смотреть на меня более доброжелательно.

Я взглянул на строения глазами инженера и покачал головой. Жалкое зрелище. Однако они вполне могли еще послужить, по крайней мере временно. При помощи бревен и досок из соседних заброшенных хижин я смогу укрепить их, чтобы они простояли зиму. Разумеется, путники, оказавшиеся зимой на этой дороге, обрадуются любой крыше над головой на ночь. А комната между ними будет надежной и крепкой, сердцем нового сооружения, которое постепенно заменит старые. Сем следовал за мной по пятам, когда я вошел во второй дом. Я был рад найти в нем вполне приличного вида очаг и дымоход. Как и в хибаре Эмзил, пол здесь был земляным. Стол с двумя сломанными ножками был прислонен к остову кровати, полному гниющей соломы с жуками. Стол починить было уже невозможно, а вот кровать стоило попробовать привести в порядок. Я поковырял внутренние стены дома ножом и выяснил, что дерево кое-где подгнило, но не сильно. Я пришел к выводу, что это строение находится в лучшем состоянии, чем первое, и немедленно решил начать строительство именно здесь.

— Сем! Сем, ты где? — В крике Эмзил слышались отчаянные нотки.

— Он здесь, со мной! Мы уже идем! — крикнул я.

— Мы идем! — повторил за мной Сем, причем так похоже, что я рассмеялся.

Когда мы проходили по заросшему сорняками просвету между домами, я неожиданно уловил знакомый запах. Опустив взгляд, я обнаружил, что стою на раздавленном кочанчике капусты. Я моргнул и узнал морковный хвостик и круглую верхушку репки, торчащие из земли. Мы забрели на остатки задушенного сорняками огорода. Выглядело это так, словно кто-то беспорядочно рассыпал семена по земле и какие-то из них проросли. Мне удалось найти еще один кочан капусты, немногим больше моего кулака, но довольно крепкий. Я отдал его Сему, а сам вытащил морковь и репу. Первая оказалась длинной, темно-оранжевой и деревянистой, поскольку провела в земле два года, а во второй оставили глубокие следы черви, но все равно там найдется что отрезать и добавить в еду. Я чувствовал себя так, словно нашел сокровище, а не старые червивые овощи.

Стоя на коленях, я поднял голову и увидел, что на меня гневно смотрит Эмзил.

— Что ты здесь делаешь с моим сыном? — потребовала она ответа.

— Проверял, насколько прочно это строение. Смотри, куда ставишь ноги! Это одичавший огород.

— Ты не имеешь никакого права… что?

— Мы стоим на заросшем сорняками огороде. Я понял это, лишь наступив на кочан капусты. Но у Сема в руках второй, а еще я нашел морковь и репку.

Ее взгляд метнулся с сына, сжимающего капусту, на меня и обратно на Сема. На ее лице одно выражение быстро сменялось другим.

— Это замечательно… но никогда больше не уводи моего мальчика без разрешения.

Ярость в ее голосе потрясла меня, и я вдруг понял, что, как бы уютно мне здесь ни было, она продолжает видеть во мне чужака. Причем опасного.

— Сем сам пошел за мной, — тихо ответил я.

Я понимал, что нет причин чувствовать боль или гнев, но, если быть честным, испытал и то и другое.

— Я… не сомневаюсь, что так и было. Но мне не нравится, когда мои дети оказываются там, где я их не вижу. Здесь дикие места и множество опасностей.

Ее слова прозвучали как оправдание, а не извинение.

— И ты считаешь, что я одна из этих опасностей, — ровным голосом проговорил я.

— Вполне возможно, — честно ответила она.

— Это не так. Ни для тебя, ни для твоих детей. Мне казалось, я вам помогал.

— Ты помогаешь, и уже очень помог.

Она опустила взгляд на ребенка. Тот хмурился, пытаясь следить за нашим разговором.

— Сем, иди домой. Там на столе для тебя каша. Съешь ее.

Упоминания о еде было достаточно, чтобы мальчишка сорвался с места и умчался в дом, все еще прижимая к груди кочан капусты. Когда он оказался достаточно далеко, чтобы нас не услышать, Эмзил посмотрела на меня — без враждебности, но и без дружелюбия.

— Ты нам помог. В ответ я перешила твою одежду, — резко проговорила она, — и позволила тебе делить с нами кров, и очаг, и ту пищу, что у нас есть. Да, верно, благодаря тебе в последнее время у нас стало больше еды. Но… я не хочу быть перед тобой в долгу. И не хочу, чтобы ты думал, будто из-за того, что ты для нас столько всего сделал, мы тебе чем-то обязаны. Ну то есть я-то знаю, что так и есть, но я не хочу… ну, в смысле…

— Я не считаю тебя шлюхой, Эмзил. И не пытаюсь купить твое расположение деньгами или едой. И я никогда не причиню вреда твоим детям. Похоже, ты считаешь меня каким-то чудовищем, способным на все!

В моем голосе, несмотря на все усилия, все-таки прорвалась обида. Она выглядела удивленной, а мне сделалось неловко. Я отвернулся от нее, отчаянно пытаясь придумать, как сменить тему разговора.

— Кто-то обокрал нас прошлой ночью, — откашлявшись, проговорил я. — Они забрали кролика из одного из силков. Вор поставил его заново, но неловко, так что я сразу все понял.

— Меня это не удивляет, — быстро ответила Эмзил, словно обрадовавшись смене темы. — Так и должно было выйти. — В ее голосе прорезался гнев. — Но что я могу сделать? Если я просижу всю ночь на поле, наблюдая за силками, кролики не придут. А я так устану, что не смогу днем заниматься детьми. Это безнадежно.

— А тебе не приходило в голову заключить союз с кем-нибудь из твоих соседей?

Она окинула меня недоверчивым взглядом и зашагала к дому, а я последовал за ней.

— Я же тебе говорила, кто они. Убийцы, воры и насильники. Я им не доверяю.

— Но твой муж тоже был вором! — Я попытался сказать это как можно мягче, но мои слова все равно прозвучали как обвинение. — Ох, смотри-ка, — добавил я, прежде чем она успела мне ответить, — латук.

— Совсем не похоже на латук. Какой-то он высокий и с маленькими листиками.

— У него семена.

Я тяжело опустился на одно колено в мокрые сорняки. Отломив верхушку растения, я осторожно его поднял, подставив ладонь под головку с семенами.

— Ты можешь сохранить их и посадить следующей весной. Или вскопать землю и посеять прямо сейчас. Все, что здесь растет, либо перезимовало, либо само разбросало семена, а значит, тут не настолько холодно, чтобы они вымерзли. На самом деле, если ты посадишь часть семян сейчас, ты получишь ранний урожай весной. А затем можно будет использовать остаток, и попозже у тебя снова будет латук. Но всегда оставляй в огороде несколько растений на семена, чтобы было что посадить на следующий год.

— О! — еле слышно прошептала она и остановилась, оглянувшись на заросший огород. — Какая же я дура! Теперь все понятно.

— Что?

— Нам дали семена и сказали, что их будет достаточно. Этой весной мне было нечего сажать. Мне повезло еще, что я нашла немного лука и картошки там, где я их посадила в прошлом году. Я думала, что просто пропустила их, когда собирала то, что выросло.

— Они поступили с вами жестоко, поселив здесь и не научив, как выращивать овощи и ловить кроликов.

— Они дали нам нескольких кур, и некоторое время — недолго — у нас были яйца. Потом их кто-то украл и, думаю, съел. Это случилось почти сразу после нашего приезда, когда здесь жило больше народу. — Она смущенно посмотрела на меня. — Спасибо. Как тебя зовут?

Я вдруг сообразил, что до сих пор она меня об этом не спрашивала, а я ей не говорил.

— Невар Бур… — коротко произнес я, проглотив последнюю букву.

И осекся, вспомнив, что отец отказался от меня.

— Невар Бурр. Спасибо тебе, Невар.

Она произнесла мое имя, и на мгновение меня охватило странное волнение, как в тот раз, когда Карсина впервые коснулась моей руки. Эмзил шла впереди меня и не видела моей ехидной ухмылки. Разумеется, Невар. Давай влюбись в первую же женщину, с которой ты подружился, просто потому, что она готова звать тебя по имени. Не обращай внимания на то, как она на тебя смотрит. Забудь о том, как она перепугалась всего несколько мгновений назад, когда решила, что ты заманил куда-то ее сына. Я заставил себя признать, что я невероятно одинок. Так же одинок, напомнил я себе, как Ярил. Мне нет необходимости по-мальчишески влюбляться в Эмзил, у меня есть сестра и ее поддержка. Вместо того чтобы думать, как изменить жизнь Эмзил, если она мне позволит, я должен сосредоточиться на том, чтобы создать новую жизнь для себя и забрать к себе Ярил.

Эмзил быстро шагала впереди, я шел куда медленнее. Потом остановился и оглянулся на две хижины, которые на несколько кратких мгновений превратились в моем воображении в постоялый двор. С другой стороны, а почему бы и не здесь? Почему бы не построить постоялый двор, как я и хотел, но только для себя и Ярил? А если мои труды здесь принесут пользу и Эмзил с ее детьми, что же, так будет еще лучше.

— Я мог бы остаться здесь и начать новую жизнь, — тихо пробормотал я.

Стоило мне произнести эти слова, как во мне словно вспыхнула молния. Я вспомнил свой сон. А в следующее мгновение оказалось, что я стою, дрожа, под солнечным светом, владеющий знанием, которого я не желал. Я не мог здесь остаться, не мог построить постоялый двор или дом для Ярил. Я должен идти дальше, в страну спеков. Если я этого не сделаю, меня ждет наказание. Нет, не только меня. Оно ждет всех, кто помешает мне выполнять мое предначертание.

Неожиданно все встало на свои места. Несчастье обрушилось на мой дом и семью в Широкой Долине, потому что они хотели оставить меня там. В Широкую Долину пришла чума и лишила меня тех, кого я любил, потому что я бросил вызов магии. Магия отрезала меня от прежней жизни. Я покачал головой. Не может быть! Это глупый, варварский предрассудок, в который может поверить лишь невежественный дикарь.

Внутри у меня все сжалось от боли и чувства вины.

Я наклонился, обхватив руками свое громадное желеобразное брюхо. Меня мутило сразу и от знания, наполнившего меня, и от неожиданно обрушившегося голода. Но это был не просто голод нуждавшегося в пище тела, я должен был есть, чтобы кормить магию, таящуюся во мне. Она требовала еды и требовала, чтобы я продолжил свой путь в Геттис, в земли спеков.

— Эй, ты! Ты! Помоги мне! Именем короля, помоги мне!

Голос был едва слышен из-за расстояния, да и кричащий, видимо, совсем ослаб. Я оглянулся, а затем, подняв глаза, посмотрел на склон холма, мимо поля, туда, где начинался лес. Там, тяжело опершись на жилистую маленькую лошадку, стоял мужчина. Он был бородатым, без шляпы, в грубой, потрепанной одежде. Голова бессильно болталась. Когда он увидел, что я его заметил, он сделал два шага в мою сторону, рухнул, немного прокатился по земле и замер.

Я побежал к нему, остановился, задохнувшись, и снова поспешил по кривым переулкам между жалкими хижинами, затем по полю, огибая пни, и наконец начал подниматься по крутому склону холма. За все это время он ни разу не пошевелился. Когда я до него добрался и опустился рядом на колени, я увидел, что он крупнее, чем я подумал сперва. Он упал навзничь и лежал с закрытыми глазами. Его одежда была порвана не от долгой носки, она свисала с его тела клочьями там, где кто-то разорвал ее когтями. Форменные брюки каваллы были заляпаны кровью и грязью. Обрывками рубашки он перевязал себе грудь и правое предплечье. На животе и ногах я увидел менее глубокие раны, покрытые темными струпьями, прилипшими листьями и землей. Понять, сколько ему лет, было трудно из-за бороды и нечесаных волос, но я предположил, что он где-то среднего возраста.

— Сэр! Очнитесь!

Он застонал, его грудь начала вздыматься и опадать, веки дрогнули, и он открыл глаза.

— Меня поймала большая кошка, — сказал он, словно я задал вопрос. — Я как раз сбил жирного тетерева и ощипывал его. Кошка решила, что мы с птицей сойдем для нее за подходящий обед.

— Давайте-ка спустимся с холма, и я отведу вас в дом.

— Мне нужно в Геттис. Я должен быть там сегодня. Должен сделать доклад.

Я взял его за плечи и помог сесть, он лишь молча поморщился от боли.

— Вы разведчик?

Он прерывисто вдохнул:

— Лейтенант Бьюэл Хитч. — Он застонал от боли, потом собрался с силами и сказал: — Именем короля, я могу приказать тебе мне помочь. Мне нужно в Геттис.

— Нет необходимости приказывать. Я вам и так помогу.

— Не сомневаюсь, — язвительно ответил он. — Ты же просто обожаешь короля и его солдат, не так ли?

— Я верен своему королю, и, поскольку я второй сын, мне суждено стать солдатом. Не то чтобы мне удалось добиться на этом поприще особого успеха. Но если вы покончили с оскорблениями в мой адрес, я отведу вас вниз, где ваши раны можно будет как следует промыть и обработать.

Он несколько мгновений смотрел на меня, из его груди вырывалось хриплое дыхание.

— Значит, ты не преступник, — заключил он наконец. — А что же тогда ты делаешь в Мертвом городе?

— Я проезжал через него по пути в Геттис. У меня закончились припасы, поэтому я задержался на несколько дней, чтобы оплатить работой какую-нибудь еду.

— Странно, что тебе удалось хоть что-нибудь получить за свои труды в этом городе, помимо камня в голову. Наклонись, я положу руку тебе на плечи. А ты не маленький, верно?

Отвечать на это замечание не было нужды, и я сделал, как он просил. Как только он за меня уцепился, я взял его за ремень и поставил на ноги. Он оперся на меня, я почти что нес его на себе, но он пытался мне помогать. Он вскрикивал и стонал, пока мы медленно ковыляли вниз по склону. Оглянувшись, я увидел, что его лошадь последовала за нами.

На середине поля я крикнул Эмзил, чтобы та поставила кипятиться воду. Мне пришлось позвать ее дважды, прежде чем она появилась в дверях. Ее глаза округлились, и она метнулась обратно в дом. Когда она показалась вновь, я был потрясен, увидев, что ее ружье опять смотрит мне прямо в живот.

— В чем дело? — спросил я у нее.

— Я не пущу его в мой дом, — спокойно сообщила она.

— Но он же ранен.

— Это мой дом. Я должна защищать детей и не позволю тебе тащить в него этого чужака.

Я лишь покачал головой, а затем повернулся и направился к одному из домов, которые осматривал утром.

— Выстави мои сумки за порог, — сказал я, даже не пытаясь скрыть досаду, и услышал, как за моей спиной с грохотом захлопнулась дверь.

Я привел лейтенанта Хитча в дом с добротным очагом, опустил на пол и отправился в сарай за потником Утеса. Я расстелил его на полу и пошел взять растопку и дрова из поленницы, которую сделал для Эмзил. Мои дорожные сумки и кучка прочих вещей, лежавших у нее в доме, были сложены перед запертой дверью. Намек был ясен. Я отнес свои вещи в дом, где меня ждал солдат.

— Похоже, ты ее здорово разозлил, — заметил он.

Я не мог бы сказать, ухмыляется он или стиснул зубы от боли.

— Это мой особый дар в общении с женщинами, — сообщил ему я.

Он зашипел сквозь зубы и замолк.

Я развел огонь, принес воды и подвесил над очагом свой маленький котелок. Когда в комнате немного потеплело, а вода стала горячей, я помог ему раздеться.

Сначала я занялся мелкими ранами, стараясь как можно лучше промыть неровные царапины. Все они были теплыми на ощупь и гноились. Он шипел и ругался, пока я их мыл. Раны поглубже немного кровоточили.

Когда я потянулся, чтобы снять повязку с груди, он остановил мою руку.

— У тебя есть что-нибудь из еды и питья? — спросил он дрожащим голосом. — Было бы неплохо подкрепиться, прежде чем мы приступим к этому.

— Кажется, у меня осталось немного чая. Пожалуй, больше моего здесь ничего нет.

— Пусть будет чай. В моих седельных сумках есть немного вяленого мяса. Можешь их принести?

Я снял сумки с его коня, убрал удила, чтобы он мог пощипать травы между домами, но постарался увести его подальше от заросшего огорода. Проходя мимо, я нашел две перезревшие морковки и выдернул их из земли. Когда я принес их в дом, лейтенант удивленно на меня посмотрел.

— Суп, — пояснил я. — Они слишком жесткие, чтобы есть их просто так. Вместе с вяленым мясом они отлично разварятся.

Впрочем, это было легче сказать, чем сделать. Морковки оказались такими жесткими, что мне пришлось рубить их топориком. Измельчив, я бросил их в кипящую воду, а затем взялся за сумки Хитча. Он наблюдал за мной и, когда я вытащил большой пакет, плотно завернутый в несколько слоев промасленной бумаги, сказал:

— Нет. Не это. Убери обратно.

Второй сверток, в жирной коричневой бумаге, оказался нужным. Я отрезал кусок мяса размером со свою ладонь, мелко порезал и добавил к морковке. Как раз закипела вода в котелке, я заварил для лейтенанта кружку горячего чая и подождал, пока он его выпьет. Вскоре он поставил пустую кружку и кивнул мне.

— Ну, приступим, — мрачно проговорил он.

Я достал свою пока еще нетронутую аптечку, и глаза Хитча округлились. Он стиснул зубы, наблюдая, как я растворяю целебные соли в горячей воде; он знал, что они будут жечь, но обойтись без них нельзя. Рана на груди Хитча была ужасной. Коготь вонзился очень глубоко, и, когда я снял повязку, рана открылась. Она тоже уже воспалилась. Я промыл ее теплой водой с целебной солью, а Хитч в это время колотил кулаком по земляному полу. Он ругался, но не кричал от боли.

— Ее следовало бы зашить, — заметил я. — Но думаю, сейчас уже слишком поздно.

— Знаю. Я что, похож на идиота? Или я мог зашить себя одной рукой там, в темноте?

Я прикусил язык и промолчал, лишь смазал края раны мазью и снова наложил повязку, только туже, стягивая края и надеясь, что они как-нибудь заживут. Рана на руке оказалась такой же — глубокой и гноящейся. Запах шел отвратительный, меня затошнило. Дышать ртом не помогало. Я стиснул зубы и проделал с рукой то же, что и с раной на груди. Мне пришлось потратить последние бинты и мазь, прихваченные из дома.

— А ты неплохо подготовлен к дороге, — сдержанно проговорил Хитч.

По его лицу катился пот от перенесенной боли.

— Был, — неуклюже пошутил я.

— Не волнуйся, когда мы доберемся до Геттиса, я позабочусь о том, чтобы тебе восполнили все, что ты на меня потратил.

— Когда мы доберемся до Геттиса?

— Ты сказал, что поможешь мне. Даже если я не стану этого требовать. Мне нужно в Геттис. И я чертовски хорошо понимаю, что не смогу добраться туда сам. Тебе придется поехать со мной.

Суп закипел, и я почувствовал запах мяса и морковки. Я немного помешал варево и огляделся по сторонам. Я по-прежнему видел, как здесь все можно переделать, но знал, что это не для меня.

— Я тебя отвезу.

Он коротко кивнул:

— Я хочу ночь передохнуть, а на рассвете двинемся в путь. Ты неплохо потрудился, но я знаю, что такие раны быстро начинают гноиться снова. В форте есть доктор, на него все мои надежды. Суп готов?

— А как у тебя с зубами?

— Неплохо. Умираю от голода.

Я отдал ему свою миску, а сам ел из горшка. Морковка была жесткой и волокнистой, но все равно показалась мне вкусной. Я ел, как подсказывала мне привычка, бережно, наслаждаясь каждым кусочком. Я медленно выпил горячий бульон и прикрыл глаза, когда он, коснувшись моего языка, отправился дальше в горло и желудок. Внутри меня растекалось тепло. Я открыл глаза и увидел донышко горшка, поставил его и заметил, что Хитч уставился на меня. Я вытер рот тыльной стороной ладони.

— Ты откуда? — спросил он меня, и его вопрос показался мне не простым любопытством.

— С запада, — ответил я и, осознав, что это уже больше, чем мне хотелось бы ему рассказать, использовал свой излюбленный прием, переводя разговор на него самого. — А что случилось с напавшей на тебя кошкой?

Он невесело усмехнулся:

— Она победила. Я вырвался и сбежал. По счастью, она не погналась за мной. Видимо, решила, что ей хватит и мертвой птицы. Когда я вернулся в свой лагерь к лошади, я постарался, как мог, привести себя в порядок, а затем вернулся на дорогу. Это было четыре дня назад. Нет, пять. Или четыре? Кажется, четыре.

Он поджал губы на мгновение и продолжил внимательно меня изучать. Я встал.

— Можешь принести мой спальный мешок? — спросил он меня. — Я хочу отдохнуть.

— Отличная мысль. Я разведу огонь посильнее.

— Спасибо.

Я устроил его поудобнее, подкинул дров в очаг, а затем ушел, закрыв за собой дверь. Оказавшись снаружи, я вытер руки о штаны и тяжело вздохнул. Ноги сами принесли меня к двери Эмзил. Я не стал стучать или пытаться ее открыть.

— Завтра утром я уезжаю, — сообщил я, стоя снаружи. — Мне нужно доставить этого человека в Геттис, чтобы его ранами занялся доктор.

Она ничего мне не ответила. Я слышал сквозь дверь голоса детей, которые что-то громко спрашивали. Я повернулся и зашагал прочь. Неожиданно дверь за моей спиной немного приоткрылась.

— Ты считаешь меня дурным человеком, — обвиняющим тоном заметила она.

— Я думаю, что ты очень напугана, — ответил я, немного подумав. — И это делает тебя жестокой.

— Лучше быть жестокой, чем мертвой или изнасилованной и брошенной умирать.

— Этот человек ранен. Он тебе ничем не угрожал.

— Он солдат, разведчик. Я его видела раньше. А где появился один солдат, туда придут и другие. Если бы я впустила его в дом, а он умер, меня бы обвинили в его смерти. Лучше не иметь с ним ничего общего.

— Он человек, попавший в беду, Эмзил. Как же ты могла повернуться к нему спиной?

— Так же, как это сделали со мной. Вот как. Сколько раз солдаты здесь проезжали? Сначала, когда мой муж умирал, я просила их о помощи. Они отвечали, что я сама навлекла на себя несчастья, выйдя замуж за преступника и родив от него детей. Тем же я отвечу сейчас этому солдату. Что бы там с ним ни случилось, он сам виноват, потому что стал солдатом.

Она была права, и я не мог с ней спорить. Я вообще больше не видел причин с ней спорить.

— Завтра утром я повезу его в Геттис, — повторил я.

Она сердито поджала губы.

— А что там насчет твоих красивых слов о постоялом дворе и о том, как можно заработать на путниках, проезжающих мимо? — почти сердито спросила она. — Что насчет этого?

— Ты сама мне сказала, что из моей затеи ничего не выйдет, — удивился я. — Ты назвала дюжину причин считать это глупостью.

— Попытайся я открыть постоялый двор сама, тогда да. Но если бы за порядком следил мужчина, даже такой, как ты, постояльцы вели бы себя пристойно. Тогда могло бы получиться.

Даже такой, как я. Толстяк вроде меня, вот что она имела в виду. Едва ли мужчина в ее глазах, но достаточно большой, чтобы наводить страх на других. Я отвернулся.

— Я должен доставить его в Геттис. Иначе он умрет от воспаления. Он и так может умереть.

— В таком случае чего беспокоиться?

— Потому что он солдат. А я второй сын, и мне суждено было стать солдатом.

— Ты мне никогда этого не говорил, — сказала она так, словно я ей наврал.

Я почувствовал ее оценивающий взгляд и понял, что она сомневается в моих возможностях когда-нибудь стать солдатом. Я не стал с ней спорить.

— Да, я не совсем то, чего хотелось бы командиру, когда он думает о новобранцах. И тем не менее добрый бог сделал меня вторым сыном. Я с самого начала собирался в Геттис — узнать, не возьмут ли меня там на службу. Если я смогу стать солдатом, я им буду.

— Значит, ты просто возьмешь и уедешь завтра утром.

Я хотел, чтобы она попросила меня остаться или по крайней мере вернуться. Я стоял перед ней выпрямившись, глядя ей в глаза, и спрашивал себя, догадалась ли она о моих надеждах.

— Я должен доставить его в Геттис.

Она отвернулась от меня, словно увидела что-то важное на склоне холма, хотя я точно знал, что там ничего такого нет.

— Ты мне очень помог за время, что провел с нами. — Она помолчала немного, облизнула губы и добавила: — Дети будут по тебе скучать.

— Я тоже буду по ним скучать, — печально подтвердил я.

Неожиданно я понял, что это не просто любезность, что я действительно буду скучать по ее детям. Однако Эмзил не сказала, что она тоже будет по мне скучать, не попросила остаться или вернуться назад.

— Спасибо! — крикнула она мне в спину, когда я успел пройти дюжину шагов. — За мясо. И дрова.

— Пожалуйста, — ответил я, чуть дернув плечом. — И спасибо за крышу над головой и очаг. И за то, что перешила мою одежду.

— Теперь она смотрится на тебе гораздо лучше! — крикнула она мне вслед.

— Спасибо! — ответил я достаточно громко, чтобы она услышала.

Я вернулся к дому, из которого могла получиться неплохая комната для постоялого двора. Хитч еще спал, лицо его расслабилось, рот был приоткрыт. Я поставил воду так, чтобы он мог до нее дотянуться, взял пращу, вышел наружу и начал подниматься по склону холма.

Я охотился, пока не спустились сумерки.

— Я ее должник, — сказал я вслух, обращаясь к своей магии. — Если бы она не позволила мне отдохнуть здесь, как ты думаешь, как долго продержался бы мой конь? Если бы я не остался здесь и не подкормился, разве сейчас я двигался бы в сторону Геттиса? Нет. Я бы уже умер где-нибудь в пути. Я ей должен и хочу расплатиться.

Я ждал, надеясь почувствовать знакомое волнение в крови, появлявшееся, когда во мне просыпалась магия. Ничего не произошло. Я продолжил охоту. Я промахнулся мимо первого кролика, которого увидел, и мой снаряд, выпущенный во второго, угодил в ствол дерева. Я выбрал не лучшее время для охоты. И я был дураком, полагаясь на свою магию. Часом позже я решил, что с моей стороны вообще глупо верить в нее. Да, я стал свидетелем нескольких совпадений, и мне снятся кошмары. Моя вера и здравый смысл по очереди сменяли друг друга, пока я не уверился, что был дураком, пытаясь различить, где правда, а где мои фантазии.

Когда я увидел оленя, я проклял судьбу за то, что она позволила отцу спрятать от меня мое оружие. Олень был некрупным, скорее всего, годовалым. Я отвернулся от него, вспомнив, как Девара говорил мне, что добыча всегда чувствует взгляд охотника.

— Мне нужна еда для путешествия в земли спеков, — безмолвно произнес я новое заклинание.

В праще у меня был камень, гладкий и довольно тяжелый. Он легко оглушил бы кролика или птицу, но оленя он не убьет. Когда я размахнусь, олень испугается и убежит. Я знал, что во мне нет магии; магии вообще нигде нет. А я всего лишь толстяк, чье тело пострадало от редкого осложнения после чумы спеков. Сердце грохотало у меня в груди, когда я метнул камень.

Он ударил оленя в голову над левым глазом. Я услышал треск, животное вздрогнуло, и по его телу пробежала судорога. Олень сделал два шага, его передние ноги подогнулись, словно он собирался лечь спать, он слегка осел, затем с громким стуком подломились задние, и он рухнул на землю. Все его тело содрогнулось.

Я не стал ждать и бросился к нему вниз по холму, вытаскивая на бегу нож. Я слегка подвернул ногу и ударился плечом о молодое деревце, но продолжал мчаться вперед. Когда я наконец добрался до оленя, он пытался встать. Я упал на него. Призвав на помощь всю свою силу, я вонзил нож ему в горло, прямо под челюстью. Он дернулся и издал дикий вопль боли. Я прижался к нему всем своим весом, чтобы он не смог подняться, и рванул нож в поисках жизненно важной артерии. Олень отчаянно мотал головой из стороны в сторону и несколько раз ударил меня. Я закричал и глубже вонзил в него нож, и в следующее мгновение из его шеи забил фонтан крови. Однако он еще некоторое время продолжал лягаться, прежде чем замереть навсегда.

Тяжело дыша, я скатился с него, меня трясло, и, казалось, все мое тело покрылось синяками. Несколько мгновений я лежал на спине рядом с мертвым оленем, глядя в синее небо сквозь желтые листья деревьев. Я спрашивал себя, повезло мне или мне помогла магия, но довольно скоро решил, что, пока у меня есть мясо, это не имеет значения.

Тащить через лес тушу мертвого оленя стало для меня настоящим испытанием, которого я никогда не забуду. Это было бы непросто, даже если бы я оставался прежним. У оленя еще не было рогов, чтобы ухватиться, лишь маленькие бугорки. Я попытался волочь его за задние ноги, но неожиданной помехой оказалась шерсть. Кончилось тем, что я взялся за передние ноги, а голова оленя болталась из стороны в сторону, цепляясь за все подряд. На краю поля я оставил свою добычу и отправился к дому Эмзил.

— Я убил оленя, — сообщил я закрытой двери. — Если ты поможешь мне его разделать, я оставлю тебе много мяса. Но часть мне придется взять с собой в дорогу.

— Оленя? — Дверь мгновенно распахнулась. — Как тебе удалось убить оленя?

— Камнем, — ответил я.

— Это невозможно, — возразила она.

— Мне помогла моя магия, — ответил я, но она приняла мои слова за шутку.

Я вспорол оленю брюхо и отрубил голову. Печень, сердце, почки и язык я отдал Эмзил, поскольку их лучше готовить сразу. Не снимая шкуры, чтобы до мяса не добрались мухи, я повесил тушу вниз головой, дав стечь крови. Даже с таким некрупным животным это оказалось совсем не просто. Я оставил ее висеть, с кровью, капающей на земляной пол, а сам взял запасную одежду из своей сумки. Хитч продолжал спать. Я отправился на реку вымыться.

Я вспотел и перепачкался кровью. Сжав зубы и стараясь не обращать внимания на холод, я разделся и зашел в воду. Купание не доставило мне удовольствия. Я вдруг сообразил, что уже довольно давно не мылся, но вовсе не потому, что любил грязь, просто я старался избегать собственного тела. Песком с берега реки я принялся оттирать себя, и мне пришлось кое-где приподнимать складки, чтобы добраться до всех участков кожи. Под мышками и в паху у меня появились потертости, итог моих охотничьих подвигов. Пупок спрятался в глубокой яме в животе, а над гениталиями образовалась вторая складка. Зад отвис, грудь покрывал толстый слой жира. Я испытал такой стыд, что он поглотил всю радость и гордость за мою добычу. Если это обвисшее, мерзкое тело — цена за владение магией, она мне не нужна. Пользы мне от нее не много. Она просыпается, когда пожелает и лишь в тех случаях, когда то, что я делаю, выгодно ей самой. Такая магия не давала мне никакого могущества, лишь привязывала к людям и силам, сущности которых я не понимал.

А завтра утром я оставлю Эмзил и ее детей, чтобы отправиться в Геттис. Та часть меня, которая все еще оставалась сыном моего отца, твердила, что я должен в очередной раз попробовать завербоваться в армию. Если командир крепости примет меня на службу, я смогу написать Ярил, что скоро у меня будет дом и я ее заберу. Мне стало интересно, как отнесется к этому магия.

А следом пришла другая мысль: что я стану делать, если командир ответит мне отказом? Я мог бы вернуться сюда. Я не был уверен, что мне следует это делать, но я мог бы.

Я выбрался на берег и отряхнул воду с тела. Затем вытерся грязной рубашкой, оделся, а потом, как мог, выстирал одежду, в которой охотился на оленя. Отжав, я отнес ее в хижину, где спал лейтенант Хитч. Я подбросил дров в огонь и растянул мокрую одежду на сломанном столе, надеясь, что к утру она высохнет.

Размышляя о завтрашнем путешествии, я перепаковал свои сумки. Когда дошло до кошелька с оставшимися деньгами, я улыбнулся, подумав, как мало пользы они мне принесли, и бережно уложил их. Еды почти не было, так что и паковать ничего не пришлось. Я взглянул на разведчика. Видимо, он просыпался, поскольку вода, которую я ему оставил, исчезла. Мне стало интересно, как у него обстоят дела с припасами; учитывая его состояние, нам нужно было как можно скорее добраться до Геттиса. Останавливаться каждый вечер пораньше, чтобы поохотиться, мы вряд ли сможем. Я робко задумался, позволит ли мне Эмзил взять немного копченой крольчатины. Можно прихватить с собой оленины на пару дней, но не более того. Свежее мясо выдерживает дорогу куда хуже, чем сушеное или копченое.

Я как раз собирался с духом, чтобы сходить к ней и спросить, когда дверь открылась и внутрь вплыл потрясающий аромат свежей оленьей печенки, шипящей в гусином жире с луком, вслед за которым появилась Эмзил. Мое тело тут же напряглось, точно охотничий пес, взявший след дичи. Эмзил остановилась на пороге, держа в руках горячую сковороду. Она старалась не смотреть на меня.

— Я подумала, что ты, должно быть, проголодался.

— Я умираю от голода, а это восхитительно пахнет.

— Там хватит и для раненого. Моя мать говорила, что печенка — это чудесное лекарство.

Казалось, даже сам запах творил чудеса. Лейтенант Хитч пошевелился и открыл глаза.

— Что это? — пробормотал он.

— Свежая оленья печень в гусином жире с луком, — ответил я ему.

— Пожалуйста, помоги мне сесть. — Нетерпение в его голосе заставило улыбнуться даже Эмзил.

Она поставила сковороду у огня.

— Мне нужно возвращаться к детям, — смущенно сказала она мне.

— Я знаю. Спасибо.

— Это меньшее, что я могла сделать. Невар, я… мне жаль, что я не могу быть более… гостеприимной с незнакомцами. Но ты же знаешь, я должна защищать своих детей.

— Я все понимаю. И ты прекрасно справляешься. Прежде чем ты уйдешь, я хочу попросить тебя еще об одном одолжении. Не могла бы ты дать мне немного копченой крольчатины? Нам предстоит долгий путь, а свежая оленина может испортиться.

— Разумеется. Это же твое мясо. Ты добыл его и закоптил.

Несмотря на слова, в ее тоне слышалось раздражение.

— И отдал его тебе. Ты не возражаешь, если я возьму немного? Я оставлю вам почти всю оленину.

— Конечно не возражаю. Я буду признательна тебе за все, что ты мне оставишь. Мои дети гораздо лучше питались, пока ты жил с нами и охотился для нас. Я благодарна тебе за это.

— Оленина. Она должна повисеть несколько дней, прежде чем ты снимешь с нее шкуру. Пусть выйдет вся кровь. Тогда мясо будет более нежным. Ты сможешь готовить его и свежим, но большую часть придется закоптить или завялить.

Неожиданно мне показалось, что я поставил перед ней непосильную задачу.

— Мне нужно возвращаться к детям, — повторила она, и я вдруг понял, что она чувствует себя крайне неловко, хотя и не знал почему.

— Конечно, я принесу сковороду вечером, — проговорил я.

— Спасибо.

И она исчезла так же внезапно, как появилась.

Бьюэл Хитч лежал, опираясь на локти, и с вожделением смотрел на сковороду.

— Кофе и немного мяса — и я снова почувствую себя живым, — заметил он.

— Боюсь, никакого кофе. Но есть вода и только что приготовленная печенка, что тоже неплохо.

— Точно. Но если ты все-таки готов заварить для нас кофе, то немного найдется в моих седельных сумках. Это должно изрядно помочь мне подняться на ноги.

От одной мысли о кофе у меня потекли слюнки. Я поставил воду кипятиться, а затем разделил между нами мясо. Обеденная посуда Хитча — котелок, миска и эмалированная кружка — была из помятой жести. Внутри лежал драгоценный сверточек с кофе. От его запаха у меня закружилась голова.

Мы ели молча. Я полностью сосредоточился на еде и отвлекся только затем, чтобы добавить в закипевшую воду кофе и поставить его настаиваться. Запах напитка усиливал удовольствие от мяса.

Эмзил великолепно приготовила печенку. Она была такой сочной и нежной, что я мог отламывать кусочки вилкой. Она положила совсем немного лука, но его прозрачные колечки пропитали гусиный жир своим ароматом. Это мясо было самым живым из всего, что я ел за последнее время. Не знаю более подходящих слов, чтобы это выразить. Печень всегда имеет яркий вкус и аромат, но тем вечером я вдруг осознал, что я перенес жизнь из тела оленя в свое собственное. В том мясе было что-то очень важное, чему я не знал названия, однако чувствовал, как оно наполняет меня, когда жевал и глотал маленькие кусочки. Его вкус был столь насыщенным, а гусиный жир столь сытным, что, подобрав с тарелки его остатки, я понял, что уже давно не испытывал такого удовлетворения. Я поднял голову и встретился взглядом с ухмыляющимся Хитчем.

— Никогда не видел человека, который бы так наслаждался едой, как ты. Кофе готов?

Свою порцию мяса он проглотил. Едва ли он распробовал его вкус, и почему-то меня возмутило, что он, в отличие от меня, не почувствовал, как отнятая мной у оленя жизнь перешла в нас вместе с этой едой. Это принижало и делало незначительным то, что я совершил. Неожиданно я разозлился, словно, проглотив мясо, он повел себя неуважительно. Но я ничего ему не сказал, лишь молча налил нам обоим кофе. Он быстро осушил свою кружку, и я налил ему еще, пока сам пил медленными маленькими глотками. Затем долил воды в гущу на дне, надеясь, что она снова заварится. Пока кофе закипал, я вынес сковороду на улицу и вымыл, чтобы вернуть Эмзил. Когда я постучал в дверь, та едва приоткрылась, Эмзил взяла у меня сковороду и тихо меня поблагодарила. Она не стала приглашать меня внутрь, а я не стал пробовать войти.

Когда я вернулся, Хитч наливал остатки кофе в свою кружку. Он сидел у огня, завернувшись в одеяло, выглядел неважно, но был жив.

— Быстро ты, — заметил он.

— Я всего лишь вернул ей сковороду.

Он с понимающим видом ухмыльнулся:

— Да, она непростая штучка, а? Когда соглашается, а когда и нет.

Раздражение смешалось во мне с гневом, но я постарался не дать им отразиться на моем лице.

— В смысле? — уточнил я.

Он слегка поерзал на месте и нахмурился. Это явно не избавило его от боли. Он потер лицо.

— В том самом, что для шлюхи она ведет себя странно. Иногда мужчина может купить ночь в ее доме и ее расположение. А порой она запирает дверь на засов, или там просто никого не оказывается. Норовистая. Но говорят, в постели хороша.

— Значит, ты с ней не спал?

Мимолетная улыбка искривила его губы.

— Я никогда за это не плачу, старина. Только не Бьюэл. Нет нужды. — Он допил кофе, выбросил осадок в огонь и, ухмыльнувшись, добавил: — А тебе, похоже, с ней не повезло.

— Я не пытался, — пояснил я. — Не думал, что она из таких, у нее ведь трое детей и все такое.

Он сдержанно фыркнул:

— Что? Думаешь, у шлюх не бывает детей? Ну, может быть, если им удается с этим управиться, но большинству-то нет. Эта бабенка, она прожила здесь… думаю, около года. Когда-то у нее был муж, но сейчас нет. Наверное, сбежал. Но все знают, что ее можно купить. Не за деньги, здесь они ей ни к чему. Нет, она меняет свои услуги на еду — и только когда у нее подходящее настроение.

Я даже не стал пытаться разобраться в охвативших меня чувствах. Я ощущал себя дураком, которого использовали. Эмзил самая обычная шлюха, и, хотя я платил ей едой день за днем, она ни разу не позволила мне даже к руке прикоснуться. Но я знал, что сужу ее несправедливо. Она сама почти призналась мне, что торговала собой за еду, когда у нее не было другого выхода. Чтобы накормить детей. Разве это делало ее шлюхой? Я не знал. Но, слушая, как другой мужчина так откровенно ее обсуждает, я испытывал мучительную боль. Я понимал, кто она, но, пока здесь не появился Бьюэл Хитч, отказывался признаться себе, что множество других мужчин тоже знали ее, причем куда ближе, чем я. Я вообразил, что она совсем другая и еще множество самых разных вещей. Например, что у нее есть сердце и я смогу его завоевать. Что за ее привязанность стоит бороться. Что моя защита и еда, которую я добывал, могут сделать ее не такой, какой она была на самом деле.

— Ты по-прежнему хочешь отправиться в путь завтра? — спросил я у Хитча.

— Ясное дело, — ответил он.

Прежде чем отправиться в путь на следующее утро, я завершил последнее дело. Я встал с рассветом и выскользнул из дома до того, как проснулся Бьюэл. Впрочем, не было нужды вести себя тихо. Щеки его раскраснелись, он спал сном больного. Но я крался, точно мышь, потому что мне не нужны были свидетели.

Я пришел к заброшенному огороду, наклонился и приложил руки к земле. Затем я закрыл глаза, прижимая ладони к влажным, спутанным растениям и почве под ними, и заговорил вслух, скорее чтобы сосредоточиться самому, чем из-за того, что считал это необходимым:

— Я поеду спокойнее и быстрее, если буду знать, что Эмзил и ее дети не голодают. Растите.

Через некоторое время я открыл глаза. Вокруг сыпался настолько мелкий дождь, что скорее напоминал туман. Капли собирались крошечными булавочными головками на моей рубашке, на бровях и ресницах. Мне мешал живот — невероятно трудно было стоять, согнутым, как пирог с капустой, и касаться руками земли. Дышал я тоже с большим трудом, но самое неприятное и обидное заключалось в том, что ничего не произошло.

Но стоит ли себя обманывать? Ведь я и не ожидал, что добьюсь успеха.

Вот оно — истинное откровение! Любой человек, решивший воспользоваться магией, не добьется успеха, если не верит в нее. Прежде чем пытаться изменить мир вокруг себя, надо измениться самому.

Я опустился на влажную утреннюю землю. Живот теперь не мешал мне, хотя ладони и колени по-прежнему касались земли. Почувствовав себя комфортно, я вдохнул полной грудью и постарался избавиться от всех своих сомнений и страха перед реальностью магии. Иначе я никогда не смогу завершить задуманное.

Я вспомнил ощущение могущества, охватившее меня, когда я сжимал побег, растущий из груди древесной женщины. Это ощущение являлось на самом деле силой течения жизни. Я должен был овладеть способностью влиять на нее.

Сделав очень глубокий вдох, я впился пальцами в землю, а затем выдохнул, стараясь избавиться от всех прежних стереотипов. Одновременно я заставил истечь из себя — из живота, через плечи, руки, пальцы, погруженные в землю, — некую субстанцию, способную реализовать мой замысел. Краем глаза я увидел, что повсюду заплясали какие-то невероятные цветные пятна. А затем на их фоне лохматая трава и густые сорняки растворились в земле, а овощи, которые я благословил, набрали силу и начали расти. На поверхности проглянули головки репы, вялый желтоватый стебель картофеля позеленел, выпрямился во весь рост и выбросил бутоны, раскрывшиеся маленькими белыми цветами. Над бурой землей подняла свои сочные темно-зеленые листья морковь. Я удерживал это видение, пока пятна не замелькали прямо у меня перед глазами.

Тогда я открыл их, потерял равновесие, когда мир вдруг завертелся вокруг меня, и повалился на бок. Я глубоко, с хрипом дышал, руки и ноги у меня покалывало, словно я их отлежал. Я принялся шевелить ими, пытаясь разогнать в них кровь, и в конце концов сел.

Я ожидал, что видение исчезнет, но этого не произошло. Поблизости от меня, в границах правильного круга, исчезли все сорняки, а выращенные мной овощи остались, свежие, зрелые, готовые к сбору, — круглые головки капусты в обрамлении широких сочных листьев, высокие плюмажи моркови, репа и свекла с красными стеблями и островок цветущего картофеля.

Подняться мне удалось только с третьего раза, я едва держался на ногах, точно новорожденный жеребенок, голова моя кружилась не только от осознания того, чего я добился, но и от усилий, которые мне пришлось для этого приложить. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать еще одну, даже более удивительную перемену: одежда стала свободнее облегать мое тело.

Пустяк — для кого угодно, но только не для меня. Там, где пояс брюк неприятно впивался в живот, рубашка жала под мышками, а воротник натирал шею — короче говоря, везде, где всего несколько мгновений назад одежда была мне тесна, — она перестала доставлять неудобства. Чтобы доказать самому себе, что я не ошибся, я потянул за пояс штанов, и тот свободно сдвинулся. Я по-прежнему оставался толстым, но чуть-чуть в меньшей степени, чем несколькими мгновениями раньше.

А еще меня терзал страшный голод.

Осознав это, я вдруг увидел богатство осеннего огорода. Невыносимое желание восполнить утраченное прогнало из моего сознания благоговение. Я выдернул из земли морковку, она оказалась длинной и красно-оранжевой, ее кончик отломился и остался в земле. Я засунул в рыхлую землю пальцы, ухватил обломок и вытащил его. Затем обтер морковку о рубашку и буквально впился в нее. Когда я начал жевать, на зубах у меня заскрипел оставшийся песок, добавив к овощному вкусу собственный оттенок. Я жевал очень долго, до сочной сладости во рту. Никогда прежде мне не доводилось пробовать столь восхитительных овощей — морковка оказалась нежной, хрустящей и совсем не жесткой. Я догрыз ее до основания и из любопытства попробовал зеленый хвостик. Потом мой взгляд упал на репу. Когда я за нее потянул, листья оторвались и остались у меня в руках. Не важно. Я засунул их в рот и жевал, пока раскапывал пальцами землю вокруг застрявшей репы, а потом одним движением вытащил ее наружу. С нее свисали тоненькие корешки, похожие на щупальца, перепачканные грязью. Я отряхнул ее и вытер о штаны.

Шкурка оказалась волокнистой и горьковатой, я снял ее и съел, прежде чем приступить к сверкающей сердцевине. Мои пальцы оставляли на ней грязные отпечатки. Не важно. Я доел ее и выпрямился, оглядываясь по сторонам и пытаясь решить, что съесть следующим. Когда я вытер рот тыльной стороной ладони, на ней остался грязный след. Я нахмурился, пытаясь что-то припомнить.

И тогда Невар, сын-солдат, снова вышел вперед. Я попятился прочь от разросшихся овощей в окружающие их влажные сорняки. Несмотря на случайное расположение растений, огород выглядел так, будто кто-то за ним ухаживал, поливал и пропалывал и теперь, с наступлением осени, был готов собрать урожай. Я стал центром круга ухоженной земли. С отчаянно колотящимся в груди сердцем я вышел из огорода и вернулся в настоящий мир. Я почти ожидал, что все это исчезнет, стоит мне обернуться, но нет, все осталось прежним, реальным, как падающий на меня мелкий дождь.

Я сбежал. Привел обоих коней, которых привязывал на ночь снаружи, поскольку ни один не захотел заходить в сарай, где висела туша мертвого оленя. Лихорадочно я принялся собираться в дорогу. Я метался по хижине, точно человек, за которым кто-то охотится, с полными охапками своих пожитков и вещей Хитча. Потом сходил к оленьей туше и нарезал для нас с Хитчем полосок мяса в дорогу, набив ими свой котелок.

Когда все было погружено на животных, я постучал в дверь Эмзил. Она открыла, волосы ее были еще спутаны после сна.

— Что-то случилось? — с беспокойством спросила она.

Видимо, потрясение от проявления моей магии все еще не сошло с моего лица.

— Нет, — соврал я. — Просто нам придется выехать рано, чтобы двигаться сегодня при дневном свете. Я зашел спросить, могу ли я взять с собой немного копченого мяса. Я уже отрезал часть оленины, остальное — твое.

— Разумеется, — отстраненно ответила она и отвернулась.

Я бросился обратно, в другую хижину, будить Хитча. Он проснулся от одного моего прикосновения и, вздрогнув, медленно сел.

— Пора ехать? — с несчастным видом спросил он меня, прекрасно зная, каким будет ответ.

— Да. Если мы выедем сейчас, сможем уехать довольно далеко. Как думаешь, сколько отсюда до Геттиса?

Он знал, что я интересуюсь не расстоянием в милях.

— Будь мы с Перебежчиком одни и будь я здоров, мы бы добрались за четыре дня. Но сейчас ведь дело обстоит иначе, верно?

— Да. Но думаю, мы все равно доедем достаточно быстро, — попытался заверить его я.

Самонадеянность, которую он выказывал вчера, исчезла. Я задумался, стало ли причиной тому начавшееся воспаление, или он просто расслабился, зная, что рядом с ним человек, готовый ему помочь.

— Ну, в таком случае в путь.

Хитч с трудом поднялся на ноги и проковылял к очагу. Прислонившись к нему, он словно попытался вобрать в себя его тепло, пока я собирал остатки вещей. Когда настало время уходить, я постарался обойти огород стороной. Хитч пару мгновений опирался на своего коня, прежде чем взобраться в седло, но сделал это сам.

— Одну минуту, — сказал я и повернул в сторону дома Эмзил за мясом, которое она позволила нам взять.

Но она уже спешила навстречу. Она вышла на дорогу перед домами, и я с облегчением вздохнул. Она пока не увидит изменений, произошедших с огородом. Мне не хотелось отвечать на вопросы. В руках Эмзил держала холщовый мешок.

— Там два кролика, — сказала она, отдавая его мне.

— Спасибо. Это поможет нам добраться.

— А еще это мой лучший мешок.

Я принялся отчаянно соображать, куда еще я мог бы положить кроликов. Видимо, придется их просто запихнуть в седельные сумки. Но когда я начал развязывать мешок, она тихо остановила меня:

— Нет, возьми его. Но я надеюсь получить его обратно.

— Я позабочусь, чтобы так и было.

Это требование слегка ошеломило меня.

— Я запомню твое обещание.

Она стояла прямо, словно очень на меня рассердилась, а я не знал, что же еще сказать. У Эмзил почти ничего не было. Доверить мне этот мешок явно оказалось для нее непросто.

— До свидания, Эмзил. Попрощайся за меня с детьми.

— Обязательно.

Она не сводила с меня глаз, будто еще чего-то ждала.

— Ты справишься одна?

В ее глазах все-таки вспыхнули гневные искорки.

— Я же как-то обходилась раньше. Что помешает мне продолжать и дальше? — язвительно спросила она, отвернулась и направилась к дому.

Я хотел бы просто отпустить ее, но мне нужно было убедиться, что именно она воспользуется плодами того, что я сотворил этим утром.

— Поскорее собери овощи на огороде! — крикнул я ей вслед. — Пока их не нашел кто-нибудь еще.

Она не обернулась.

— До свидания, — уже тише проговорил я.

Лейтенант Хитч закашлялся и сплюнул на землю.

— Да, ты явно наступил этой кошке на хвост, — мягко заметил он.

— Поехали, — ответил я и взобрался в седло Утеса.

Сидя на его спине, я возвышался над своим спутником и чувствовал себя довольно глупо. Мы выбрались на дорогу, которая вывела нас из развалин несостоявшегося города. Я один раз оглянулся на дым, поднимающийся над трубой. Там я почти обрел власть над собственной жизнью. Теперь я возвращаюсь к своему долгу.

Мелкий дождь шел почти весь день. Должен сказать, Бьюэл Хитч оказался крепким парнем. Он ехал рядом со мной и помалкивал. Время от времени он кашлял и сплевывал на землю. Часто пил воду. Когда мы добрались до реки, я остановился и наполнил наши фляги. Прежде чем двинуться дальше, мы съели половину одного из кроликов. Мне этого было мало, но Хитч, казалось, заставлял себя проглотить каждый кусочек.

— Ты готов ехать дальше? — спросил я, когда он отбросил последнюю косточку.

— А у меня есть выбор? Я знаю, что со мной происходит. У кошки грязные когти, заражение будет распространяться. — Он осторожно коснулся груди. — Я это чувствую. Жар. Поехали.

Так мы и двигались дальше. Днем мы встретили пару торговых фургонов, направлявшихся на запад. Мужчины скорчились на сиденьях, низко надвинув шляпы, чтобы хоть как-то защититься от дождя. Я приветствовал их, но лишь один мрачно кивнул в ответ. Я решил, что просить их о помощи не имеет смысла, и глянул на Хитча. Он презрительно поморщился, очевидно соглашаясь со мной.

А я вдруг задумался, остановятся ли возчики в заброшенном городе, и начал терзаться вопросом, примет ли Эмзил их у себя в доме. Это было глупо. Я не имел на нее никаких прав, и она ясно дала мне понять, что я ее не интересую. Меня не должно волновать, чем она занимается и продает ли свое тело чужакам. Ей нет места в моей жизни, она всего лишь женщина, с которой я встретился по дороге на восток. Я забуду ее. Найду кого-нибудь, кто отвезет ей ее дурацкий холщовый мешок, и выброшу ее из головы. Я больше не стану о ней думать.

Сырость пропитала нашу одежду и стекала по бокам лошадей. Пока еще не стемнело, я начал искать подходящее место для ночлега. Вскоре я увидел сложенные камни, три, а за ними два друг на друге и свернул с дороги в заросли. Тропа оказалась узкой, она вилась между деревьями, но, как и обещал знак разведчика, привела нас к расчищенному участку, где можно было разбить лагерь, и запасу дров, укрытых от дождя.

Я спешился, Хитч задержался в седле лишь на пару мгновений дольше.

— Итак, — мрачно проговорил он, с трудом сползая на землю, — возможно, ты и сын-солдат. А в каких войсках служил твой отец?

— Кавалла, — коротко ответил я.

Мне не хотелось обсуждать с ним отца или семью. Я взял из кучи дров и принялся искать в сумках топорик, чтобы расщепить одно из поленьев на растопку. В кронах деревьев промчался порыв ветра, и с веток на нас посыпались крупные капли и мокрые листья. Похоже, ночка выдастся не из приятных.

— Сейчас я разведу огонь, а потом сооружу для нас какое-нибудь укрытие.

Хитч с мрачным видом молча кивнул. Я мог лишь догадываться, насколько ему больно. Он стоял прямо, скрестив руки, словно пытаясь что-то удержать внутри. Он не предложил мне помощи, да я ее и не ожидал. У него был кусок парусины, рассчитанный на одного человека, а не на двух, но мне удалось натянуть его между деревьями так, чтобы он прикрывал нас от ветра и дождя. Вышло не лучшим образом. Время от времени порыв ветра швырял в нас водой и листьями, но это было приятнее, чем просто отдаться на волю бури. Деревья стояли полуобнаженными и не слишком спасали от непрестанного ливня. Я привязал лошадей, принес воды из ближайшего ручья и поставил ее на огонь греться, пока я достаю оленину. Я проделал в полосках мяса дырки, нацепил их на тонкие веточки и поджарил на огне. Нас не слишком беспокоило, что внутри оленина осталась совсем сырой, мы хлебали кофе из запасов Хитча и ели горячее, сочное мясо.

Мне выпадали и худшие ночи в дороге, но тогда я был не таким толстым. Мой вес и размеры создавали массу трудностей, даже когда речь шла о самых простых вещах. Парусина принадлежала Хитчу, и он был ранен. Он имел полное право ею воспользоваться, но мои размеры подразумевали, что часть моего тела постоянно находилась под дождем. Подняться, чтобы принести дров, наклониться над костром и поставить на угли кофе, вымыть котелок и миски — все эти незамысловатые дела становились куда тягостнее из-за плоти, которую я на себе носил. Даже для того, чтобы встать, а потом сесть обратно, требовалось усилие. Я твердил себе, что мне просто кажется, будто лейтенант Хитч следит за каждым моим движением. Затем решил, что чего-то другого ожидать не приходится. Люди платили деньги за то, чтобы взглянуть на толстяка на карнавале в Старом Таресе. Я был не таким большим, как он, но все равно представлял собой не самое обычное зрелище. И когда я прибуду в Геттис, на меня будут пялиться все прохожие. Пора бы уже и привыкнуть.

— Ты не всегда был толстым, — неожиданно сказал Хитч.

— С чего ты взял? — удивленно фыркнув, спросил я.

— Я вижу, как ты двигаешься. Ты выглядишь как вьючная лошадь, которой приходится тащить на спине больше, чем ей привычно, или как если бы ее неаккуратно нагрузили. Если бы ты носил этот жир всю жизнь, ты бы к нему приспособился. Но я за тобой наблюдал, за тем, как ты ставишь ноги, прежде чем сесть, как встаешь со второй попытки.

— Ты прав, — пожав плечами, ответил я. — В это же время годом раньше я был более худым, чем ты.

— И что же случилось?

Глаза Хитча показались мне слишком блестящими. Его сжигала лихорадка.

— Если хочешь, я вернусь к тем ивам и соберу коры. Считается, что чай из нее унимает лихорадку.

— Считается. Вкус ужасный. Но я бы предпочел, чтобы ты ответил на мой вопрос. Что с тобой случилось?

Я попытался выбрать положение поудобнее. Мой зад болел после целого дня в седле, а прислониться было не к чему, если не считать кривого ствола дерева.

— Чума спеков. Остальные либо умерли, либо превратились в мешки с костями. Я поправился. А потом начал набирать вес. Доктор в Академии знал, что так будет, он сказал, что это редкое последствие чумы. Меня отчислили по состоянию здоровья.

— Мальчик из Академии. Мне следовало бы догадаться, — пробормотал Хитч и насмешливо улыбнулся. — Значит, ты сынок лорда Большой Шишки, так?

— Нет, я больше ничей не сын. Мой отец отрекся от меня. Я его подвел и опозорил. Я не закончил Академию и не стал офицером каваллы, и он считает, что я вообще никогда не стану военным.

— Возможно, он и прав. В большинство полков тебя не возьмут, даже в пехоту. — Он швырнул обглоданную палочку в огонь. — Но если хочешь, я замолвлю за тебя словечко перед полковником Кроликом.

— Полковник Кролик? Он что, командует Геттисом?

Хитч громко рассмеялся:

— Да. Только его настоящее имя полковник Гарен. Но прозвище ему очень подходит. Он все время прячется в норке. Но тебе не стоит так его звать, если ты хочешь с ним поладить, — договорил он еле слышно.

— Я думаю, твоя лихорадка усиливается. Я схожу за ивовой корой, пока еще не совсем стемнело.

— Валяй.

Он откинулся назад, на ствол дерева, а я, прихватив котелок, отправился к ручью. Кроме того, что кора ивы считается полезной при лихорадке, я почти ничего про нее не знал. Я соскреб немного со ствола и еще несколько кусочков помягче с веток, до половины наполнил своей добычей котелок и зачерпнул воды. Затем я отнес его к костру, подбросил дров в огонь и оставил греться.

Смеркалось. Чтобы одновременно и согреться, и выполнить свой солдатский долг, я взял топорик и отправился за дровами. Большая часть того, что мне удалось найти, промокла насквозь, но я все равно порубил свою добычу и сложил для следующего путника, который проедет здесь и прочтет знак у дороги. К тому времени, как закипел чай, Хитча начало трясти. Чай пах не слишком приятно, но был горячим, и он выпил две кружки. Затем сразу же закрыл глаза и рухнул на одеяло. Я вытряхнул осадок из его кружки и постарался устроиться рядом поудобнее.

Ночь выдалась долгой. Хитч стонал и метался во сне. Ветер наконец разогнал тучи, но, как только небо прояснилось, стало заметно холоднее. Я уже не спал, ожидая восхода солнца, и все тело у меня закоченело. Хитч же, напротив, пылал как в огне.

Я снова развел огонь и подогрел для Хитча отвар ивовой коры. Мне пришлось помочь ему сесть, и первые несколько глотков он сделал, пока я держал у его губ кружку. Затем он взял ее обеими руками и кивнул мне, что дальше справится сам. Пока он пил, я привел лошадей и оседлал их. Хитч с трудом поднялся на ноги, но, справившись, немного побродил вокруг, пока я паковал вещи. Одеяла мне пришлось убирать мокрыми, и я поморщился, представив себе, как неприятно будет на них спать следующей ночью. Прежде чем мы сели в седла, Хитч попросил меня привязать его раненую руку к груди.

— Чтоб поменьше тряслась, — только и сказал он.

Я выполнил его просьбу, пытаясь не морщиться от запаха.

— Может быть, нам стоит еще раз ее промыть? — предложил я.

— Без чистых повязок это бессмысленно, — ответил он.

Я помог Хитчу забраться в седло, и мы снова двинулись в путь. Он держался потише, сосредоточившись на том, чтобы не рухнуть с коня. День казался повторением нашего первого дня пути, если не считать того, что мы оставили реку за спиной и начали подниматься в холмы. Примерно к полудню качество дороги резко ухудшилось, а еще через несколько часов она превратилась в разбитую фургонами колею с глубокой грязью, крайне неприятную для лошадей. Ехать по ее обочине было почти столь же отвратительно.

— Разве здесь не должно быть команды рабочих, тянущих тракт дальше? — спросил я у Хитча.

Он неожиданно вскинул голову, словно я его разбудил.

— Что?

— Где рабочая команда, заключенные, которые строят Королевский тракт?

— А-а. — Он рассеянно огляделся по сторонам. — Их отвели в каторжный лагерь за окраиной Геттиса. Погода меняется. До весны им не сделать больше ни одной мили дороги. Впрочем, не могу сказать, что они много сделали, пока погода была хорошей. Мы можем остановиться, чтобы напиться и перекусить?

Я сомневался, что нам стоит останавливаться, — боялся, что потом не сумею снова посадить его в седло. Но я недооценил его выносливость. Он спешился и остался стоять рядом с Перебежчиком, держась за седло, пока пил из своей фляги. Я достал оставшуюся половину копченого кролика, и мы наскоро перекусили. Лейтенант Хитч тщательно обгрыз косточку, а потом показал на низкие холмы по левую руку от нас:

— Если мы свернем с дороги и срежем через эти холмы, сбережем полдня пути.

— Мне кажется, нам следует держаться дороги, — возразил я, глядя ему в глаза. — Все-таки она заметна, и ехать по ней легче. Если мы заберемся в холмы, а тебе станет хуже настолько, что ты не сможешь объяснить мне, куда мы едем, мы заблудимся. И ты заплатишь за это жизнью.

Он на мгновение прижал к груди руку и поморщился:

— Сейчас время работает против нас. Полдня могут стоить мне жизни. Я хочу рискнуть. А ты?

— Это твоя жизнь, — подумав, неохотно согласился я.

Мне не хотелось тащить почти чужого мне человека в незнакомую местность и ждать, пока он умрет на моих руках. Но я посчитал, что он вправе решать сам.

— Это верно, — подтвердил он. — Моя и есть.

Когда мы снова сели в седла, он отвернул голову Перебежчика в сторону от дороги, а я последовал за ним.

— Перебежчик знает дорогу домой, — прочистив горло, заметил Хитч. — Если я умру, перекинь меня поперек его седла, и пусть он идет дальше. Только не оставляй меня гнить в лесу.

— Конечно не оставлю. Так или иначе я доставлю тебя в Геттис.

— Хорошо. А теперь поговори со мной, Невер. Не дай мне уснуть.

— Меня зовут Невар, а не Невер. О чем ты хочешь поговорить?

— О чем угодно. О женщинах. Расскажи мне о женщинах, с которыми ты спал.

— Пожалуй, только одна стоит того, чтобы о ней упоминать, — подумав, решил я, имея в виду добросердечную служаночку с фермы.

— Всего одна? Бедолага! Ну хорошо, расскажи мне о ней.

Так я и сделал, а потом он поведал мне путаную от лихорадки историю о девушке из спеков, которая сама выбрала его, и сразилась за него с двумя другими женщинами, и потом скакала на нем, «точно лорд, выехавший на охоту», целых пятнадцать ночей подряд. Его рассказ казался невероятным, но некоторые подробности отозвались созвучно какой-то моей потаенной внутренней правде. Откуда-то я знал, что женщины спеков обычно сами заводят подобные отношения и ревниво владеют выбранными мужчинами. Он говорил, пока у него не пересохло горло, а затем выпил всю воду, что оставалась в его фляге и большую часть моей. Тем временем он — или скорее Перебежчик — вел нас все дальше и дальше от дороги, вверх, в сторону холмов. Нижние склоны густо поросли папоротником и снежноягодником, выше начинался редкий лиственный лес. Мы взобрались на гребень первой череды холмов, спустились в неглубокую долину и начали новый, более крутой подъем.

Пейзажи вокруг потрясали красотой. Листья папоротников покраснели от ранних заморозков, кусты были усыпаны белыми ягодами, ольха и береза переливались алыми и золотыми оттенками. День выдался ясный, но воздух был влажным, и лес благоухал густыми изысканными ароматами. Что-то внутри меня вдруг расслабилось с таким чувством, словно я вернулся домой. Я сказал это Хитчу.

Он покачивался в седле в такт шагам лошади и упрямо держался здоровой рукой за луку седла. На его лице, искаженном от боли, мелькнула улыбка.

— Некоторые люди это чувствуют. Другие — нет. Что до меня, когда я оставляю за спиной дома и улицы, кирпичи и шум, я вдруг начинаю понимать, что мне никогда не было там места. Знаешь, есть люди, которым все это нужно. Крики и толпы. Стоит им провести две ночи вдали от пивной, и они уже собираются помирать со скуки. Им нужны другие люди, чтобы понимать, что они еще живы. Они чувствуют себя важными только тогда, когда им об этом говорят другие. — Он презрительно фыркнул. — Их всегда легко отличить от остальных. Они не радуются тому, что просто живут собственной жизнью. Им хочется управлять и твоей тоже. Ты понимаешь, кого я имею в виду…

— Моего отца, например, — натянуто улыбнулся я.

— Твоего отца. Не было нужды говорить мне об этом, Невер. Он все еще давит сапогом на твою шею. Если хорошенько прищуриться, его почти можно разглядеть.

— Объясни, — резко потребовал я, уязвленный его словами, но он лишь рассмеялся в ответ:

— Нет нужды, Невер. Ты и сам это чувствуешь, разве нет?

— Я покинул дом своего отца. И оставил его там, позади.

— Конечно оставил. — В его голосе слышалась насмешка.

Я напомнил себе, что он очень болен. Но в глубине души я подозревал, что Хитч всегда отличался язвительностью и проницательностью и получал удовольствие, раздражая окружающих. Я ничего ему не ответил.

Некоторое время мы молчали. Потом он как-то странно рассмеялся, глухо и длинно.

— Я тебя знаю, — тонким детским голоском произнес он. — Я тебя вижу, Невер. Тебе не спрятаться от Бьюэла Хитча. Он слишком долго пробыл в лесу. Ты не можешь спрятаться за деревьями.

— Думаю, ты бредишь от лихорадки, — рассудительно проговорил я.

— Нет. Я вижу ту часть тебя, которая не сын-солдат. Я вижу нечто посильнее, чем сапог твоего папаши на твоей шее. Ты едешь к спекам, не так ли? Тебя призвали стать великим мужчиной.

Я знал, что это всего лишь лихорадочный бред, но тем не менее волосы у меня на затылке встали дыбом.

— Пожалуй, нам пора искать место для лагеря, — неловко заметил я.

— Хорошо, — добродушно согласился Хитч.

Дальше мы ехали в почти дружеском молчании. Перебежчик уверенно продвигался вперед и, казалось, действительно хорошо знал путь. Настоящей дороги не было. По оленьей тропе мы поднялись на холм, потом свернули к ручью, сбегающему со следующего склона, пересекли долину и снова стали взбираться вверх. Пока солнце клонилось к горизонту, мы ехали вдоль гребня. Теперь же, когда мы в очередной раз начали спуск вниз, тень холма, окутавшая нас, казалось, приблизила наступление вечера.

— Тебе это не слишком нравится, верно? — заметил Хитч и, прежде чем я успел переспросить, что он имел в виду, указал на смешанную рощицу. — Там есть неплохое место. За деревьями в камнях есть родник. Тебе не очень-то нравится, что магия приказывает тебе.

— Значит, там и встанем лагерем, — сказал я, не обращая внимания на слова, которые совсем не хотел слышать от чужака.

— Там удобное место. Хвойные деревья укрывают его от ветра. Тебе нечего стыдиться. Мне это тоже не нравится. Сделка вышла невыгодной. Не то чтобы у меня была возможность поторговаться. Просто ты решаешь, что хочешь выжить, и тогда магия получает тебя. Так или иначе. Меня послали за тобой. Я отказался. Но никто и никогда не отказывает магии, верно?

— Ты бредишь, Хитч. Помолчи немного, не трать силы попусту.

Он закашлялся, и звук, вырвавшийся из его горла, был слишком слабым для взрослого мужчины.

— У меня почти не осталось сил, Невер. Кроме тех, что дает мне магия. Я сказал: «Нет, мне некогда». Тогда магия послала мне кошку, и я понял, что должен повиноваться, если хочу жить. А я всегда хотел жить. Похоже, ты тоже. Но думаю, тебе досталось от нее посильнее. Эти спеки со своей заразой. Знаешь, они даже не называют это болезнью. Или даже недомоганием. Нет, для них это заклинания. Впрочем, и это не совсем правильное название. Их слово не переводится на наш язык. Оно означает что-то вроде «ворот» или «воронки». Магия посылает это, и люди через это проходят и появляются оттуда мертвыми или изменившимися. Даже лихорадка от ран, как у меня сейчас. Они скажут, что это плавление. Горение, очищающее тело и дух. Если спек совершает что-то по-настоящему плохое, они напускают на него лихорадку, чтобы излечить его. Поцарапают чем-то, отчего он заболеет, или посадят в хижину с огнем посередине и вокруг разведут костры, чтобы жаром изгнать из него зло. У тебя есть еще вода, Невер? У меня во рту пересохло от болтовни.

Мы добрались до места, о котором он говорил. Выложенное камнями костровище говорило о том, что не мы первые решили провести здесь ночь, а трава, разросшаяся вокруг него, подсказывала, что прошло по меньшей мере несколько месяцев с тех пор, как тут кто-то останавливался. Запаса дров не оказалось, но деревья около ручья нароняли множество сухих веток. Я собрал, сколько мне требовалось, и быстро развел огонь. Хитч сидел на земле, завернувшись в одеяло, и смотрел в пламя. Я был уверен, что ему уже не выжить, и он это знал.

Я никак не мог отвлечься от его бреда и находил в нем все больше и больше смысла, если извращенную логику спекской магии вообще можно считать осмысленной. Казалось, я застрял на середине моста. На одном берегу ждало безумное предположение, что магия сделала меня толстым и имеет на меня виды. На другом оставалась моя вера в доброго бога, судьба сына-солдата, а также вся логика и наука Гернии. Каким-то образом получалось, что мне не подходит ни то ни другое, но соединить их вместе получалось хуже всего. Я мог не обращать внимания на лейтенанта Хитча и его безумную болтовню, мог списать ее на лихорадку и забыть о ней. Или дать ему выговориться и попытаться найти управу на то, с чем я сражаюсь.

Я занимался обустройством лагеря, обдумывая эти возможности. Принес воды и поставил ее греться, нарезал веточек для оленины. Я наполнял водой наши фляги, когда заметил на дне родника незнакомые растения. У них были широкие листья, частью зеленые, но в основном пятнистые и бледные в преддверии зимы. Я смотрел на них, точно зная, что никогда прежде таких не встречал, но тем не менее они казались мне тревожаще знакомыми. Подчиняясь порыву, я потянулся в воду и вырвал одно из них. Оно неохотно поддалось, явив на свет толстый белый корень. Я ополоснул его и взял с собой, возвращаясь в лагерь.

Хитч пытался сделать что-то полезное. Он сгреб две кучи сухих листьев и хвои и теперь одной рукой пытался накрыть одну из них моим одеялом.

— Во имя доброго бога, Хитч, просто отдыхай. Я сейчас сам все сделаю.

Он повернул голову и посмотрел на меня:

— Терпеть не могу быть бесполезным. — Тем не менее он тяжело опустился на собственную лиственную постель. — Ненавижу быть перед кем-то в долгу.

— Ты ничего мне не должен, так что перестань об этом беспокоиться.

Я протянул ему флягу с водой.

— Что это там у тебя?

— Это? Какое-то водяное растение. Оно показалось мне смутно знакомым. Ты его знаешь?

Он наклонился ближе и едва не упал. С трудом откатившись обратно, он мрачно усмехнулся:

— Да, знаю. Его используют спеки. Они называют его тянущим корнем.

— А как его готовят?

— Его не едят. Он целебный. Для гнойных ран. — Здоровой рукой он принялся теребить пуговицы рубашки. — Нужно нарезать свежий корень и приложить срезами к ране. Он вытягивает гной. — Он с отвращением выругался, когда рубашка распахнулась, обдав нас обоих мерзкой вонью от раны на груди. — Проклятая магия, похоже, снова взялась за дело. Но по крайней мере, на этот раз мне будет с нее польза.

Я помог ему снять рубашку, медленно стянув ее с больной руки. Он с такой силой стиснул зубы, что я услышал, как они скрипнули. Он указывал мне, что делать, пока я нарезал корень и прикладывал к ране. Мне пришлось вернуться к ручью, чтобы принести еще. По счастью, его оказалось много, и я собрал неплохой урожай. Хитч лег на свою постель у огня, обложив гноящиеся раны кусками корня. Я не слишком-то верил, что он способен помочь. Разведчик прикрыл глаза и задремал, а я закончил с устройством лагеря и достал оленину. Она уже начинала портиться, так что я решил поджарить ее всю. Она шкворчала на огне, распространяя вокруг соблазнительный аромат мяса. Я поднял голову и посмотрел в темно-синее вечернее небо. Бегущие тучи скрывали первые звезды. Я надеялся, что этой ночью обойдется без дождя.

— Еда готова, — сообщил я, и Хитч открыл глаза.

Садиться сразу он не стал. Вместо этого он, один за другим, отлепил с руки и груди ломтики корня. Они отрывались с чмокающим звуком. Он медленно отклеивал их и выбрасывал в лес. Появляющиеся из-под них раны из опасно багровых сделались розовыми, опухоль заметно спала.

— Потрясающе! — выдохнул я.

— Поэтому это и называют магией, — ответил он.

Я протянул ему прутик с мясом, истекающим соком, а еще один взял себе.

— Как она тебя заполучила? — тихо спросил я.

Он едва заметно улыбнулся в свете костра:

— Из-за женщины, разумеется.

Я молча ждал продолжения.

Он отъел кусочек оленины, придерживая прутик, чтобы легче было кусать. Мясо вышло неплохим, сочным и ароматным, хотя и не слишком нежным. Я жевал, когда он наконец добавил:

— Я хотел ее. Не то чтобы мое желание имело какое-то значение. Она решила меня заполучить, а если женщина-спек чего-то хочет, она это имеет. Но она втравила меня в своего рода посвящение. Сначала — священный дым от костра, который она развела в маленькой хижине. Мы сидели там и дышали им. Потом она заставила меня жевать смолу какого-то дерева. И я… странствовал. Я что-то видел и был испытан. — Он ненадолго умолк, а потом сказал: — Мне не хочется об этом говорить. Кто готов признать, что познал пределы своей отваги? Когда меня спросили, хочу ли я жить, я сказал «да». И мне позволили. Сделав слугой магии.

Я проглотил свое мясо и взял новую палочку из огня.

— Ты знаешь, каково это, — заключил он, и это было не вопросом, а утверждением.

Мы проговорили всю ночь. Сперва лукавили и уклонялись от прямых ответов и признаний, но постепенно открыли друг другу свои истории. В чем-то они были похожи, а в чем-то разительно отличались. Я рассказал ему о том, как отец отдал меня Девара и как кидона послал меня сражаться с древесным стражем. О своей другой сущности, жившей и учившейся в мире снов. Дважды я запинался и почти что лгал ему. Я не хотел признавать, что любил древесную женщину и продолжаю ее любить и что именно я подал сигнал танцорам, посланным ею в Старый Тарес. Мановением руки я приказал им начать танец Пыли и этим движением предал всех, кто жил в столице. Из-за меня погибли сотни людей, но я нашел в себе силы признать свою вину перед лейтенантом Хитчем. Тот в ответ лишь пожал плечами.

— Это был не ты, Невер, а магия. Ты не можешь отвечать за то, что она заставляет тебя делать.

Я поморщился. Он сам многое мне доверил. Он совершал вещи, которых стыдился, но ничего столь же страшного. И тем не менее, хотя я и не произнес этого вслух, я считал такие утверждения трусливыми.

— Я считаю, что должен противиться магии во имя своего народа, — только и сказал я.

— Правда? — еле слышно спросил он. — Ты считаешь, что гернийцы — важнейший народ в мире? Или это потому, что ты рожден гернийцем? А если бы ты появился на свет где-нибудь еще, считал бы ты своим долгом защищать интересы Гернии, чего бы это ни стоило другим народам?

— Я не вижу ничего плохого в том, чтобы быть патриотом. Я люблю мою страну и уважаю короля. Можем ли мы, солдаты, делать меньшее?

— Для солдата этого вполне достаточно. Вопросы возникают, когда мы становимся больше чем солдатами.

Я не стал нарушать тишину, обдумывая его слова. Неожиданно я понял.

— Ты делаешь вид, будто ты из простых, но это не так.

— Я ничего подобного и не утверждал.

— Но ты так разговариваешь. Иногда ты говоришь как безродный невежда, но я думаю, ты поступаешь так умышленно. А порой твои мысли звучат слишком четко и выразительно. Судя по всему, ты родился в знатной семье.

— И что с того?

— Зачем ты обманываешь людей?

Хитч дернул плечом, не поднимая на меня взгляда:

— А разве не так следует себя вести нам, разведчикам? Мы смешиваемся с толпой. Пересекаем границы. Живем не среди людей, а между ними.

— Ты хотел стать разведчиком? Непохоже, чтобы тебе нравилось то, что ты делаешь.

— А ты хотел стать солдатом? Передай мне еще мяса, пожалуйста.

Я протянул ему прутик с мясом.

— У меня не было выбора. Я второй сын, и такова моя судьба. — Я взял себе новую порцию мяса. — Но это не значит, что я не хотел стать солдатом. Наоборот, я всегда мечтал об этом.

— Ты взял честолюбивые замыслы отца и присвоил их как собственные мечты.

— Нет. Думаю, наши устремления совпали случайно, — произнес я твердо — возможно, чтобы скрыть неожиданные сомнения в правдивости своих слов.

— Значит, ты думал и о других путях в жизни. Поэт, инженер, гончар?

— Ни одно занятие не показалось мне более привлекательным, — твердо ответил я.

— Конечно не показалось, — согласился он.

— Чего ты от меня хочешь, Хитч? — сердито спросил я.

— Я? Ничего. Но тебе стоит беспокоиться не обо мне. — Он пошевелился и невольно застонал — его раны затягивались, но все еще причиняли ему боль. — Даже не знаю, зачем я тебя дразню. Послушай, Невер. Я про это кое-что знаю, но далеко не все. Возможно, я просто пытаюсь предложить тебе свое знание в обмен на твое. Давай я начну, а ты скажешь, насколько это расходится с тем, что известно тебе.

Я сдержанно кивнул и швырнул обглоданную веточку в огонь.

— Хорошо. — Он прочистил горло и рассмеялся — впервые искренне рассмеялся за все время нашего знакомства. — Проклятье, я чувствую себя мальчишкой, рассказывающим у костра страшилки. Какая-то часть меня не может отказаться от того, что я знал с детства. Она попросту не способна поверить в реальность происходящего, не говоря уже о том, что оно происходит со мной.

Мои плечи неожиданно расслабились.

— Именно это и тревожит меня больше всего, — тихо заметил я. — Когда я пытаюсь говорить об этом, меня считают безумцем. Мой отец пришел в ярость и пытался уморить меня голодом, чтобы доказать, что я вру.

— Меня удивляет, что ты вообще пытался ему это объяснить. А кто-нибудь тебе поверил?

— Моя кузина. И сержант Дюрил, старик, который меня вырастил. А еще Девара. Он-то мне поверил.

Хитч, прищурившись, взглянул на меня:

— Не думаю, что тебе стоило ему это говорить. Мне это кажется небезопасным.

— Почему?

Я не сказал ему, что Девара мертв.

— Не уверен, просто мне так кажется. — Он мрачно улыбнулся. — Магия давно мной владеет, Невер. Добрых десять лет. Я к ней привык, как конь к упряжи, как бы он ни противился поначалу. Я научился ее чувствовать. Я плохо представляю, что она может сделать для меня. Но очень хорошо знаю, что она может сделать со мной. Она безжалостна. Никогда об этом не забывай. И всегда помни, что ты для нее лишь инструмент.

От его слов мурашки побежали по моей спине.

— Я ее использовал, — признался я. — Сначала я и сам не понимал, что делаю. Но в последние дни я дважды прибегал к ее помощи, причем сознательно. Хотя каждый раз я был потрясен тем, что это сработало.

— И что ты сделал? — приподняв бровь, полюбопытствовал он.

Сначала я рассказал ему про оленя. Он медленно кивнул.

— Тебе могло просто повезти. Сам знаешь, как это бывает. Ты веришь, что способен что-то сделать, и у тебя действительно получается.

— Так я и подумал, — кивнул я. — И поэтому решил доказать себе, что это не плод моего воображения.

Я рассказал ему про огород и овощи. Хитч тихонько присвистнул и покачал головой:

— Такого мне никогда не удавалось. И я не видел, чтобы удавалось другим, даже магам спеков. Думаю, тебе стоит быть поосторожнее, приятель. То, что ты сделал, похоже на вызов, брошенный магии. Ты можешь думать, что справился с ней и заставил выполнить твою волю, но, уверен, рано или поздно она потребует с тебя за это плату.

— Что она может с меня потребовать? — спросил я с показным пренебрежением.

— Что угодно, братишка. Все, что ей будет угодно.

Тремя днями позже мы наконец добрались до Геттиса. Полагаю, мы выглядели довольно странно. Я сидел на огромном Утесе, а Хитч сутулился в седле Перебежчика. Корень, несомненно, спас ему жизнь, вытянув из ран большую часть заразы, но это не значило, что он выздоровел. Жар не спадал. Ночью он усиливался и мучил Хитча, худевшего у меня на глазах. Я решил отвезти его прямо к полковому врачу.

В то утро мы спустились с холмов в широкую долину. Когда мы выехали из-за деревьев, я натянул поводья, пораженный открывшимся мне зрелищем.

Я всегда ясно представлял себе Геттис. Город виделся мне похожим на огромные каменные крепости запада. Высокие смотровые башни на стенах, мощные земляные валы и рвы. Над бастионами развеваются флаги, повсюду полно солдат и артиллерии. Ветер треплет знамена последнего оплота Гернии. А вокруг дикие места.

То, что я увидел, показалось мне жестокой насмешкой над мальчишескими мечтами. На склоне холма напротив высился деревянный частокол всего лишь с четырьмя смотровыми башнями по углам. В долине внизу пролегал Королевский тракт, ведущий прямо к крепости, а оттуда — в горы. За фортом вновь начинались холмы, последняя линия обороны перед Рубежными горами. Крутые склоны вырисовывающихся вдали гор покрывал густой лес.

В северной части крепости виднелось несколько длинных невысоких строений, похожих на казармы, окруженных частоколом пониже с двумя сторожевыми башнями. Напротив раскинулся опрятный городок с прямыми широкими улицами и приземистыми зданиями. Но вокруг аккуратного центра выросла мешанина временных хижин. Дым нескольких сотен труб клубился в чистом осеннем воздухе. Улочки извивались вокруг строений и пересекались под самыми неожиданными углами, как каракули на детском рисунке. Долина удерживала дым, запахи и отдаленные звуки беспорядочного поселения внизу. Сильнее всего меня поразило то, что большая часть домов построена из дерева. Почти все здания в Старом Таресе возводили из камня, в Излучине Франнера главным строительным материалом были глиняные кирпичи. Я вырос на равнинах, где древесину использовали лишь для украшения каменных зданий. Никогда прежде мне не доводилось видеть столько домов, построенных только из дерева. Между нами и поселком расположились крестьянские хозяйства. Лишь немногие из них выглядели процветающими. Ограды покосились, поля заросли сорняками. Кое-где еще торчали пни, — казалось, поселенцы расчищали здесь пастбище, но так и не довели дело до конца. В целом вид крепости, города и окружающих хозяйств свидетельствовал о том, как энтузиазм, с которым начиналось строительство, угасал, пока ему на смену не пришли запустение и безнадежность.

— Ну, вот мы и добрались, — радостно сообщил лейтенант Хитч. — Геттис. Твой новый дом. И мой старый.

— Он больше, чем я ожидал, — ответил я, когда немного пришел в себя.

— В полку служит около шестисот солдат. В лучшие дни их число доходило едва не до тысячи, но чума и дезертирство берут свое. Полковнику с трудом удается удерживать в строю более пятисот солдат. Летом мы рассчитывали на подкрепления, но чума заполучила их первой. Спасибо, что помог мне добраться сюда. Давай, что ли, спустимся и посмотрим, сумеют ли местные доктора меня подлатать. Если нет, надеюсь, у них найдется достаточно настойки опия, чтобы меня это не заботило.

Мы выехали на Королевский тракт и по нему двинулись к Геттису.

Я пришел к выводу, что грязнее очень старого города может быть только совсем новый. В старых городах обычно твердо установлено, куда следует складывать мусор. Конечно, грязи не становится меньше, но она собирается в одном месте, обычно в менее престижном районе. Здесь такого заведено не было. Но и естественным развитие Геттиса назвать нельзя. Обычно рост городского населения поддерживается крестьянскими хозяйствами, а удачное расположение привлекает новых жителей, что, в свою очередь, поощряет торговлю. Здесь же сначала в крепость пришли солдаты, а следом за ними ссыльные поселенцы, не умеющие жить в дикой местности. Бесплодность их усилий была очевидна. Когда-то поля были вспаханы и, возможно, даже засеяны, но сейчас казались лоскутным одеялом из камней, потрескавшейся почвы и сорняков. Покосившиеся ограды кривыми линиями исчерчивали землю. Одичавшие цыплята копошились в грязи и бросались врассыпную при нашем приближении. Мы проезжали мимо открытых мусорных ям, вырытых прямо на обочине дороги. Стая стервятников ссорилась над ними из-за свежих отходов. Птицы и не думали улетать от нас, лишь расправляли крылья и угрожающе каркали, отпугивая нас от своей отвратительной добычи. Меня пробрала дрожь. Стервятники теперь всегда напоминали мне о том жутком свадебном жертвоприношении. Изредка на глаза нам попадалась домашняя скотина и даже небольшое стадо из восьми овец с мальчишкой-пастушком. Но на каждое свидетельство успеха приходилось никак не меньше дюжины провалов.

Вокруг форта теснились старые хижины и поспешно сколоченные новые жилища, втиснутые между развалинами прежних построек. Воздух был полон запахов и звуков тесно живущих людей. По грязным разбитым улочкам катились повозки, шагали пешеходы. Костлявая женщина в выцветшем платье и рваной шали, крепко держа за руки двух маленьких ребятишек, торопливо куда-то шагала по продуваемому всеми ветрами переулку. Дети были босыми, один из них громко плакал. Хитч кивнул в их сторону:

— Семья арестанта. Свободные рабочие живут в этой части города. По большей части бедны как мыши.

На следующем перекрестке я, к своему удивлению, увидел двух спеков, сидящих на земле скрестив ноги. Они носили широкополые, плетенные из коры шляпы и какое-то отвратительное тряпье и умоляюще протягивали к прохожим испещренные нарывами руки.

— Пристрастились к табаку, — пояснил Хитч. — Только табак может заставить спека выйти из леса. Они не выносят прямого солнечного света, сам знаешь. Раньше их было куда больше, но прошлой зимой многие начали кашлять и умерли. Считается, что мы не должны продавать спекам табак, но все этим занимаются. За табак можно получить любую вещь из тех, что мастерят спеки.

— Это место — еще худшие трущобы, чем Излучина Франнера, — заметил я. — Если Геттис когда-нибудь станет настоящим городом, все это придется сровнять с землей.

— Геттис никогда не станет городом. Долго это не продлится, — возразил Хитч. — Спеки будут сопротивляться до последней капли своей магии. Вот почему Геттис не будет процветать. Спеки танцуют, чтобы погубить город. Они танцуют вот уже пять лет. Ни один город не в силах этому противостоять. Он будет чахнуть, умирать и постепенно вернется в землю. Подожди пару дней, и ты сам это почувствуешь.

Эти слова были не более странными, чем многое из того, что Хитч говорил мне за последнюю пару дней. Хотелось бы только знать, насколько ему можно верить. Его истории и предостережения иногда казались мне надуманными и больше походили на горячечный бред. Теперь Хитч знал обо мне больше, чем я рассказывал кому-либо еще, а я о нем — куда больше, чем мне хотелось бы. Тем не менее он оставался для меня чужаком. Интересно, какое бы он произвел на меня впечатление, если бы лихорадка не туманила его разум.

Горожане бросали на нас любопытные взгляды. Ссутулившийся в седле Хитч привлекал внимание не меньше, чем толстяк на огромной лошади. Вскоре я обнаружил, что Утес обладает одним неоспоримым достоинством: люди уступали ему дорогу. Даже на запруженной толпой рыночной площади перед нами все расступались. Перебежчик с Хитчем следовали за нами.

Постепенно мы добрались до старой, благополучной части Геттиса. На главной улице теснились магазины и склады. Их владельцы учуяли выгоду, которую можно получить в этом городе подонков, и отправились за ней на восток. Дома их содержались опрятными: с застекленными окнами, крытыми крылечками и водосточными желобами. Ближайшие боковые улицы также были прямыми, а дома на них — добротными, пусть даже и не столь ухоженными.

— Здесь живут семьи каваллы, — объяснил Хитч. — Эта часть города построена довольно давно. Еще до того, как спеки выступили против нас.

На скамье у таверны сидели четверо мужчин в форме каваллы. Они курили и о чем-то беседовали. Все были худыми, с запавшими глазами. Я посмотрел на них и вдруг ощутил то, о чем знал уже довольно давно. Чума с завидным постоянством проносилась сквозь этот город, и большая часть солдат ею уже переболела. Мы проехали мимо пекарни, и нас окатило теплом от выпирающих прямо на улицу огромных глиняных печей. Аромат свежего хлеба так сильно ударил мне в нос, что я едва удержался в седле. Я вдруг с невероятной ясностью ощутил вкус теплого мякиша на языке и золотистого тающего масла, легкий хруст корочки на зубах. Стиснув зубы, я поехал дальше.

«Позже, — пообещал я своему урчащему желудку. — Позже».

Мы подъехали к частоколу из обтесанных бревен. Дожди и ветер посеребрили дерево, в трещинах прорастали мох и мелкие травинки. Кое-где бревна обвивал плющ. Со временем растительность поглотит эти стены. Кто бы ни подпустил их к форту, он сделал глупость. Ворота были открыты, но часовые показались мне опытными солдатами, чего так недоставало Излучине Франнера. Я придержал Утеса, Хитч поднял голову и выехал вперед.

— Пропустите нас, — хрипло потребовал он. — Я ранен, и мне необходим врач. А он — со мной.

К моему удивлению, этого оказалось вполне достаточно. Они не отдали лейтенанту честь и не стали задавать ему вопросы, лишь молча кивнули и пропустили нас внутрь. Хитч с Перебежчиком выехали вперед, мы с Утесом следовали за ними. Кое-кто из солдат оглянулся нам вслед, но никто не остановил. Никого не удивило, что лейтенант Хитч тяжело ранен. На меня косились с куда большим интересом.

Внутренняя часть Геттиса разочаровала меня ничуть не меньше, чем внешняя. Вместо подтянутых солдат я видел мужчин в пропыленной форме, рукава их мундиров протерлись, а обшлага обтрепались. У некоторых волосы отросли еще длиннее, чем у меня. Я не заметил, чтобы кто-то куда-то спешил или проводил строевые занятия. В городе не чувствовалось готовности к бою. Люди на улицах выглядели вялыми и нездоровыми. Я готовился сносить жадное любопытство их взглядов, но они смотрели на меня едва ли не с тупым равнодушием.

Лейтенант Хитч держался до самых дверей лазарета. Это здание выглядело лучше прочих построек внутри форта. Я спешился, сменив неприятные ощущения от верховой езды на другие, от стояния на собственных ногах, и подошел помочь Хитчу.

— Я справлюсь сам, — проворчал он и едва не рухнул на землю.

Я успел его подхватить, и Хитч тихонько застонал от боли. Обхватив его за талию так, чтобы его здоровая рука лежала у меня на плече, я повел его в лазарет. Мы вошли внутрь и оказались в побеленном помещении с длинной скамьей вдоль одной из стен и единственным письменным столом. Бледный молодой солдат с удивлением взглянул на меня. Форма сидела на нем отвратительно; куртка, сшитая на довольно широкоплечего человека, странно болталась на впалой груди. Он не выглядел способным командовать здесь, но больше никого в помещении не было.

— Лейтенанта Бьюэла Хитча потрепал дикий кот. Раны воспалились. Ему срочно необходим врач.

Глаза юноши широко распахнулись. Он покосился вниз на журнал, два пера и чернильницу, аккуратно разложенные на столе, словно рассчитывал найти там подсказку. Наконец он принял решение.

— Следуйте за мной, — сказал он и распахнул дверь напротив той, через которую мы вошли.

Мы оказались в просторной палате. Вдоль одной стены тянулся длинный ряд коек. Лишь две из них были заняты. На одной кто-то спал. На другой лежал человек с обвязанной челюстью и мрачно смотрел в стену.

— Положи его на свободную кровать, — распорядился наш провожатый. — А я схожу за врачом.

Хитч слегка оживился:

— Приведи Даудера. Лучше пусть это будет пьяница, который точно знает, что делает, а не старина Я-похоронил-здесь-свою-задницу, Доктор-потому-что-прочел-книжку Фрай.

— Есть, сэр, — без удивления ответил юноша и торопливо выскочил из палаты, словно получил приказ.

Я усадил Хитча на аккуратно заправленную койку.

— Похоже, ты неплохо знаком с этим местом, — заметил я.

Хитч принялся сражаться с пуговицами рубашки.

— Даже слишком, — согласился он, но больше ничего не добавил. Расстегнув все пуговицы, он спросил: — У тебя есть бумага и перо?

— Что-что?

Он отмахнулся:

— Тогда позаимствуй в той комнате на столе. Я напишу записку полковнику. Тебе нет смысла меня ждать. Думаю, меня продержат здесь несколько дней.

— Думаю, дольше.

— Так сходи и принеси бумагу и перо. Я держусь из последних сил, Невер. Промедли еще немного — и тебе не будет от меня никакого проку.

— Невар, — поправил я и вышел в соседнее помещение одолжить у мальчика то, что велел Хитч.

Там никого не оказалось. После недолгого колебания я взял лист бумаги и перо и отнес Хитчу. Он принял их со вздохом. Рядом с каждой постелью стоял маленький столик. Разведчик с кряхтением оперся на него.

— Что мне делать с твоим конем и вещами?

— Хм. Седельные сумки тащи сюда. И передай мальчишке, пусть позаботятся о Перебежчике. Пусть кого-нибудь пошлет.

Когда я вернулся с седельными сумками, которые он велел мне запихнуть под кровать, Хитч уже закончил возиться с запиской. Он подул на чернила и протянул ее мне, не сворачивая, чтобы я мог прочитать.

— Передай ее полковнику.

— Уверен, что не хочешь, чтобы я посидел с тобой до прихода врача?

— А смысл? Мальчик приведет Даудера. Сначала он вольет в него пару чашек кофе, чтобы тот протрезвел, а потом он обо мне позаботится. Ты доставил меня сюда живым, Невер. Это куда больше, чем я рассчитывал.

— Это магия, а не я, — шутливо ответил я.

Тень улыбки скользнула по его губам.

— Ты смеешься, потому что не понимаешь, насколько ты прав. А теперь иди отсюда. Я хочу поспать, пока не придет Даудер. И сними с меня сапоги.

Я стащил с него обувь и помог улечься в постель. Он тихо ругался, пытаясь устроиться поудобнее. На чистой постели было особенно заметно, насколько он грязен. Хитч прикрыл глаза, его дыхание выровнялось.

— Я зайду попозже тебя навестить, — пообещал я.

Я вернул перо и чернила на прежнее место, но прочитал записку Хитча, лишь выйдя под солнечный свет. Неровные строчки с трудом умещались на листе. Было видно, что писал очень больной человек. Это было не самое доброе рекомендательное письмо, какое я когда-либо видел.

Вот и все письмо. Без даты, без обращения к полковнику, даже без подписи самого Хитча. Я стоял и смотрел на записку, раздумывая, не решил ли он надо мной зло подшутить. Не вышвырнут ли меня прочь из Геттиса, если я решусь показать эти каракули полковнику? Я успел прочитать записку дважды, когда вернулся юный солдат. Вместе с ним пришел высокий щеголеватый мужчина с капитанскими нашивками на воротнике. Мальчик остановился, заметив меня.

— Что ты сделал с разведчиком? — обеспокоенно спросил он.

— Оставил в постели, как и было сказано. Он просил позаботиться о его лошади.

Юноша почесал нос:

— Я кому-нибудь поручу.

Я повернулся к капитану:

— Я имею честь обращаться к капитану Даудеру?

— Я капитан Фрай. Доктор Фрай почти что для всех. А вы кто такой?

Вопрос получился бесцеремонным и даже грубым. Я сдержал злость. Моя внешность не внушала особого доверия. Я, несомненно, был немногим чище лейтенанта Бьюэла Хитча.

— Я Невар Бурв… — Я запнулся на собственной фамилии и не стал ничего уточнять. — Я привез сюда лейтенанта Хитча. Его сильно порвал дикий кот. Он просил, чтобы его осмотрел доктор Даудер. Сожалею, что пришлось вас побеспокоить.

— Как и я. Но я достаточно трезв, чтобы прийти сюда, чего, как обычно, нельзя сказать о Даудере. Кроме того, лейтенант Хитч пока не командует фортом, хотя, похоже, ему кажется, что дело обстоит именно так. Доброго вам дня, сэр.

— Сэр? Могу я попросить вас об одолжении?

Он с раздражением повернулся ко мне. Молодой солдат уже скрылся в здании.

— Вы не могли бы подсказать, где мне найти командира форта? И где я смогу перед тем помыться?

Раздражение Фрая заметно усилилось.

— У ворот найдете цирюльника. Кажется, у него есть ванна.

— А штаб командира? — Я был полон упрямой решимости получить нужные мне сведения от него.

— Вы найдете полковника Гарена вон в том здании. На его дверях написано слово «штаб».

Он ткнул пальцем в сторону высокого строения на противоположной стороне улицы, развернулся на каблуках и вошел в здание лазарета.

Я медленно вдохнул и выдохнул. Полагаю, я сам на это напросился. Пожалуй, я мог бы прочитать выцветшую надпись, не сходя с места, но просто ее не заметил. Со вздохом я повел за собой Утеса.

Цирюльника я нашел почти сразу. Несколько труднее оказалось заставить его принять меня всерьез, когда я потребовал ванну, стрижку и бритье. Лишь получив плату вперед, он согласился нагреть воду. Оказалось, что в задней комнате его заведения стоит несколько лоханей. Я обрадовался, увидев, что все они пусты. Дело было не в скромности — мысль о том, что кто-то увидит мое омовение, вызывала у меня жгучий стыд. Ни в одной из лоханей я не мог расположиться с удобством, а цирюльник не слишком расщедрился на горячую воду и мыло. Тем не менее мне удалось хоть немного привести себя в порядок, и даже боль в моем огромном теле немного утихла. Я вылез из чуть теплой воды, чувствуя себя намного лучше. Я вытерся, надел самую чистую одежду из всего, что у меня имелось, и отправился бриться.

Следует отдать должное цирюльнику — свое дело он знал. Его инструменты были острыми и блестели. Он подстриг меня, как солдата. Потом начал брить, бесцеремонно управляясь с моим лицом — туго натягивая кожу и отводя в сторону нос.

— И сколько ваших подбородков мне следует побрить? — осведомился он.

— Брейте все, — ответил я, заставив себя рассмеяться его шутке.

Он оказался весьма словоохотливым, как и все его коллеги, задавал множество вопросов, когда мне было опасно открывать рот, и успел пересказать все сплетни форта. Вскоре я знал, что он живет здесь уже шесть лет, что он отправился на восток вместе со своим кузеном-военным, поскольку где есть много солдат, там всегда найдется работа для цирюльника. В Геттисе стоял тогда полк Брида. До того как его перевели в Геттис, он был на хорошем счету. Это же говорили и о полке Фарлетона, а посмотрите на него сейчас. Он ненавидит Геттис, но ему никогда не накопить денег, чтобы вернуться на запад, поэтому он пытается устроить свою жизнь здесь. Прежде у него была жена; она завела шашни с солдатом, а когда он ее бросил, стала шлюхой. Если мне по нраву бессердечные девки, я могу ее получить, заплатив куда меньше, чем за стрижку и ванну. Очень скоро я тоже возненавижу Геттис. Он спросил, откуда я родом, но вполне удовлетворился невнятным бормотанием в ответ, поскольку как раз скреб мне горло. Пока он чистил бритву, я рассказал ему, что доставил в Геттис лейтенанта Хитча, пострадавшего от встречи с диким котом.

— Значит, Хитча? Я бы лучше помог этому коту, — отозвался он и рассказал длинную историю о запутанной ссоре в таверне, к концу которой Хитч дрался против обоих спорщиков сразу.

Цирюльника это, по-видимому, крайне забавляло.

— Значит, теперь вы возвращаетесь домой? — спросил он, закончив бритье и протянув мне полотенце.

— Честно говоря, я собирался поговорить с полковником Гареном. Я хочу вступить в армию.

Он посчитал, что я отменно пошутил. Когда я вернул ему полотенце и ушел, он все еще хохотал.

Часовые также сочли мои намерения забавными. Войти в форт без Хитча оказалось значительно сложнее. После того как они отказались принимать меня всерьез, я напомнил им, что они впустили меня сюда вместе с разведчиком всего два часа назад.

— Ах да! Теперь, когда ты об этом упомянул, я припоминаю твою огромную… лошадь! — заявил один из них.

Мне пришлось выслушать еще несколько подобных шуток, после чего меня пропустили. Я сразу направился в штаб к полковнику Гарену.

Штаб полковника Гарена был построен из досок и некогда покрашен. Хлопья зеленой краски еще виднелись на стенах. Расшатанные ступеньки крыльца сильно скрипели.

Трущобы, раскинувшиеся вокруг форта, вялая болезненность солдат и это последнее свидетельство полного безразличия командира. Меня охватила тревога. Хочу ли я вступать в такой полк, под такое командование? Я припомнил слухи о полке Фарлетона: прежде превосходное воинское соединение нынче переживало тяжелые времена. Дезертирство и пренебрежение воинским долгом стали здесь обычным делом.

Но в какой еще полк могут зачислить человека вроде меня?

Я поднялся на крыльцо и вошел. За столом сидел сержант в выцветшей форме. Стены помещения скрывали деревянные полки, беспорядочно забитые книгами и пачками каких-то бумаг. В оружейной стойке стояли два ружья и приклад без ствола. Им составлял компанию обнаженный клинок. На лице сержанта выделялся застарелый сабельный шрам, идущий от левого глаза и до угла рта. У него были настолько светлые голубые глаза, что они сперва показались мне слепыми бельмами. Вокруг лысой макушки торчали бахромой седые космы. Когда я вошел, ему пришлось отвлечься от шитья. Когда сержант отложил свою работу на край стола, я заметил, что он штопает черный носок белыми нитками.

— Доброе утро, сержант, — приветствовал я его в ответ на пристальный взгляд.

— Вам чего-то надо? — спросил сержант.

Я сдержал возмущение его отвратительными манерами.

— Да, сержант. Я хотел бы встретиться с полковником Гареном.

— А-а. Он здесь.

Сержант кивнул в сторону единственной двери у себя за спиной.

— Ясно. Могу я войти?

— Может быть. Попробуйте постучать. Если он не занят, то ответит.

— Отлично. Благодарю вас, сержант.

— Угу.

Он вновь взялся за носок и склонился над работой. Я одернул рубашку, пересек комнату и постучался.

— Входи. Мой носок уже починен?

Я открыл дверь в комнату, тускло освещенную огнем в угловом камине, и меня приветливо окатила волна тепла. Я немного постоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сумраку, царящему в комнате.

— Ну входи же! Нечего тут напускать холод. Сержант! Мой носок готов?

— Я над этим работаю! — крикнул в ответ сержант из-за моей спины.

— Очень хорошо, — ответил полковник тоном, подразумевавшим, что ничего хорошего он в этом не видит, и перевел взгляд на меня, раздраженно повторив: — Входи, я сказал, и закрой за собой дверь.

Я повиновался. Мне было не по себе. Здесь было слишком темно и душно. Казалось, я одним шагом преодолел сотни миль, вернувшись на запад в Старый Тарес. На полу лежали роскошные ковры, стены были увешаны гобеленами. Всю центральную часть комнаты занимал огромный стол полированного дерева, а дубовые книжные полки, забитые переплетенными в кожу книгами, заслоняли одну из стен от пола до потолка. На мраморном пьедестале стояла статуя девушки с корзинкой цветов. Даже потолок был покрыт чеканной жестью. Контраст между этим потаенным убежищем и грубым зданием, вмещавшим его, был так велик, что я едва не забыл, зачем пришел.

Было очевидно, почему полковник так интересуется носком. Одна его нога была босой, на другой красовались темный носок и кожаный шлепанец. Выше виднелись отвороты форменных брюк. Кроме того, на нем была изящная шелковая домашняя куртка, подпоясанная кушаком с кистями. Шапочка на голове тоже могла похвастаться кисточкой. Полковник оказался бледным, костлявым человеком повыше меня ростом, с длинными руками и ногами. Из-под шапочки выбивались светлые волосы, но великолепные усы казались тронутыми ржавчиной. Заостренные кончики их были навощены. Он казался скорее шаржем на знатного провинциала, чем командующим приграничным фортом.

У камина стояло удобное кресло со скамеечкой для ног. Полковник Гарен уютно устроился в кресле и только после этого довольно резко спросил:

— Итак, чего ты хочешь?

— Я хотел бы поговорить с вами, сэр. — Я обратился к нему как можно вежливее, невзирая на его бесцеремонность.

— Мы уже говорим. Изложи поручение своего хозяина, да побыстрее. У меня полно других дел.

Две мысли боролись за право первой сорваться у меня с языка. Когда я понял, что он принял меня за слугу, мне захотелось недвусмысленно сообщить ему об отсутствии у меня хозяина. Кроме того, я сильно сомневался, что у него сегодня были какие-то дела. Тем не менее я сдержался.

— Я пришел не как слуга с поручением от хозяина, — спокойно объяснил я. — Я пришел как сын-солдат, надеясь вступить в ваш полк.

— Тогда что же ты держишь в руке? — осведомился он, показывая на грубую записку Хитча.

Теперь я понимал, почему Хитч так грубо выразил свои рекомендации. Тем не менее я не хотел их предъявлять, чтобы полковник не посчитал их моим собственным творчеством. Поэтому я удержал письмо, несмотря на требовательно протянутую руку Гарена.

— Рекомендация лейтенанта Бьюэла Хитча. Но прежде чем передать ее вам, я бы хотел немного рассказать о себе сам и…

— Хитч! — Полковник выпрямился в кресле и позволил босой ноге соскользнуть с подставки на пол. — Он должен был вернуться несколько дней назад. Не понимаю, что могло его задержать! Но сейчас он уже в форте?

— Да, сэр. Лейтенант Хитч тяжело ранен — на него напала крупная дикая кошка. Когда мы с ним встретились, у него была лихорадка и он ослаб от потери крови. Последние пять дней мы ехали сюда вместе, чтобы он смог благополучно добраться до форта. Как только мы прибыли, я сразу же доставил его к врачам.

Полковник был заметно взволнован.

— Но… у него был для меня пакет. Он об этом ничего не говорил?

Я тут же вспомнил сверток промасленной бумаги в седельных сумках Хитча.

— Он ничего не говорил мне о пакете, сэр. Но его седельные сумки уцелели. Я положил их под его койку в лазарете. Когда я уходил, к Хитчу пришел доктор Фрай. Я надеюсь, что он полностью поправится.

Я мог бы поберечь дыхание. Как только полковник Гарен услышал, что Хитч в лазарете, он подошел к двери и распахнул ее.

— Сержант! Заканчивай все дела! Отправляйся в лазарет! Там разведчик Хитч. Его седельные сумки лежат под койкой. Неси их прямо сюда.

Сержант повиновался с неожиданной расторопностью. Закрыв дверь, полковник повернулся ко мне:

— Хорошая работа. Спасибо, что дал мне знать о возвращении Хитча. Я тебе признателен.

Судя по тому, как он говорил, а затем вернулся в кресло у камина, он считал, что наша беседа окончена. Но я не ушел; полковник посмотрел на меня и выразительно кивнул.

— Спасибо тебе, — настойчиво повторил он.

— Сэр, я пришел к вам не только затем, чтобы сообщить о возвращении лейтенанта Хитча в Геттис. Как я уже говорил, я сын-солдат. И хотел бы служить в вашем полку.

Он приподнял бровь. Я заметил на ней своего рода клочковатый завиток.

— Это невозможно. Не обманывайся. Ты не годен к военной службе, — резко сообщил он.

Я шагнул к нему, в отчаянии протягивая рекомендацию Хитча.

— Сэр, вы моя последняя надежда, — прямо сказал я. — Если вы мне откажете, я не смогу исполнить предназначение доброго бога. Я прошу вас все обдумать. Вы можете использовать меня, как сочтете нужным. Я готов выполнять любые поручения. Я хочу лишь служить солдатом моему королю.

Казалось, его удивил мой пыл. Он взял листок бумаги, который я ему протянул. Пока он читал, то ли просто медленно, то ли несколько раз подряд, я думал над тем, что ему предложил. Это ли я имел в виду? Согласен ли я выполнять любую работу? Неужели мне по-прежнему так важно стать солдатом? Несколько дней назад я готов был начать новую жизнь и стать хозяином постоялого двора в Мертвом городе. Однако сейчас я стоял, отбросив гордость, с громко колотящимся в груди сердцем перед этим чудаковатым человеком и отчаянно надеялся, что он примет меня на службу в свой захудалый полк.

Наконец он оторвался от записки Хитча, наклонился и аккуратно положил ее в камин. Сердце сжалось у меня в груди. Полковник выпрямился и обратился ко мне:

— Ты, похоже, произвел хорошее впечатление на моего разведчика. Не многим это удалось. Включая меня.

— Сэр, — только и ответил я, не подтверждая, но и не отрицая.

Он откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул через нос. Потом поставил ноги, обутую и босую, на скамеечку перед собой.

— Здесь непросто удерживать людей. Многие умерли от чумы. Те, кто выжил, не отличаются крепким здоровьем и часто умирают от чего-то еще. Кто-то дезертирует. Другие так явно проявляют свою непригодность, что просто вынуждают меня их увольнять. Тем не менее я стараюсь придерживаться определенных критериев, отбирая тех, кто будет служить под моим началом. В обычных обстоятельствах я бы тебя не принял. Надеюсь, мне не нужно объяснять почему?

— Сэр, — повторил я по возможности ровным тоном.

Полковник не смотрел в мою сторону. Он внимательно разглядывал собственные ноги.

— Но обстоятельства необычны. — Он прочистил горло. — Мой разведчик редко меня о чем-то просит. Я его — гораздо чаще, и он обычно выполняет мои поручения. Я намерен ответить ему тем же.

Я затаил дыхание, не веря своей удаче. Полковник наконец повернул голову и посмотрел на меня.

— Как ты относишься к кладбищам? — неожиданно спросил он.

Его голос звучал так, словно он спрашивал у маленькой девочки, какой у нее любимый цвет.

— К кладбищам, сэр?

— В Геттисе есть кладбище. Точнее, даже два. Старое расположено сразу за стеной форта. Оно меня не заботит. Затруднения возникли с новым, в часе езды отсюда. Когда несколько лет назад впервые началась эпидемия чумы, мой предшественник решил устроить новое кладбище в некотором отдалении от форта. Из-за запаха всех этих мертвых тел, понимаешь? Кстати, он и сам там похоронен. Вот почему теперь здесь командую я. Я выжил.

Он немного помолчал, широко улыбаясь, словно гордился тем, что догадался не умереть от чумы. Я не знал, что ему ответить, и счел за лучшее промолчать.

— Кладбище получилось довольно большим, особенно если учесть численность живого населения. Кроме того, оно новое. Когда там начали хоронить людей, никто не подумал, что кладбище будет сложно охранять. Я четырежды запрашивал средства и ремесленников, чтобы окружить его прочной каменной стеной со сторожевой башней. И четырежды мою просьбу проигнорировали. Наш король способен думать только о дороге. О своем тракте. И когда я прошу о средствах для постройки стены вокруг кладбища, он в ответ спрашивает, сколько миль дороги я проложил за последний сезон. Словно эти вещи взаимосвязаны!

Он помолчал, ожидая моей реакции. Когда стало ясно, что мне нечего сказать, полковник фыркнул.

— Я поручил своим людям охранять кладбище, — продолжил он. — Они долго не продержались. Трусы. И, как следствие, осквернения могил наших близких продолжаются.

— Осквернения, сэр?

— Да. Осквернения. Оскорбления. Надругательства. Чудовищное неуважение. Называй как хочешь. Они продолжаются. Ты можешь их остановить?

Полковник задумчиво пощипывал кончики своих усов. Я плохо понимал, чего он от меня хочет. Но в то же время не сомневался, что другой возможности мне уже не представится.

— Сэр, если я не смогу, я погибну, прилагая все усилия.

— О, лучше не надо. Придется копать еще одну могилу. Ладно. Тогда решено. И как раз вовремя!

Договаривал он, уже вскакивая с кресла, поскольку раздался стук. Полковник еще не успел подойти к двери, как она распахнулась. Вошел сержант с седельными сумками Хитча. Полковник жадно схватил их и тут же зарылся внутрь, вытащив тот самый сверток, который так бережно хранил Хитч.

— О, слава доброму богу, он цел и невредим! — воскликнул полковник.

Он перенес пакет к маленькому столику, освещенному пламенем камина. Я неловко замер, не зная, хочет ли полковник, чтобы я стал свидетелем его действий. Мне казалось, лучше было бы уйти, но я боялся, никто не поверит, что полковник принял меня в полк. Я хотел узнать, где мне следует подписать бумаги и когда приступить к своим обязанностям. Поэтому я молча остался стоять. Сержант торопливо скрылся за дверью.

Полковник Гарен осторожно развязал шнурок и развернул пакет. Когда он бережно отложил в сторону последний слой промасленной бумаги, из его груди вырвался вздох облегчения:

— О, какая красота!..

Мой нос уже доложил мне, что скрывалось в пакете. Копченая рыба. Я почувствовал ее аромат, и голод обрушился на меня со страшной силой. Рот истекал слюной, но разум никак не мог понять, почему копченая рыба может быть столь важна.

— Речной лосось, приготовленный на углях ольхи, в медовой глазури. Осталось лишь одно крохотное племя, которое все еще готовит рыбу таким способом. И они согласны торговать только с разведчиком Хитчем. Теперь, думаю, ты понимаешь, почему я придаю такое значение его просьбе. Лишь он способен добыть эту рыбу для меня и лишь в это время года. О!

Оцепенев от удивления, я смотрел, как он отщипывает крохотный кусочек темно-красной рыбы и подносит к губам. Он положил его на язык и немного помедлил, вдыхая запах. Прикрыл глаза и наконец сомкнул губы. Я мог бы поклясться, что его усы задрожали от удовольствия. Он перекатывал лакомство языком, словно ценитель вина, наслаждающийся букетом. Наконец он медленно проглотил кусочек рыбы. Когда полковник открыл глаза и посмотрел на меня, на лице его читалось глубочайшее наслаждение.

— Ты все еще здесь? — невнятно пробормотал он.

— Вы не отпустили меня, сэр. И я еще не подписал бумаги.

— А, да. Ты свободен. Парень за столом снаружи поможет тебе с бумагами. Просто распишись там, где он тебе покажет. Можешь ему доверять. — С этими словами он вновь повернулся к рыбе. Когда я открыл дверь, полковник добавил: — Отнеси обратно седельные сумки Хитча, ладно? Думаю, там для меня больше ничего нет.

Я поднял потертые кожаные сумки и перекинул их через плечо. Осторожно прикрыв за собой дверь, я задумался, спятил ли этот человек окончательно или просто настолько чудаковат, что я не вижу разницы. А потом я решил, что это не имеет никакого значения. Мне повезло, и я не стану ставить под сомнение свою удачу.

Сержант со вздохом отложил штопку в сторону, когда я вновь остановился перед его столом.

— Ну что еще? — спросил он.

— Полковник Гарен велел обратиться к вам насчет бумаг о зачислении в полк.

— Что? — ухмыльнулся он, уверенный, что я пошутил.

— Бумаги о зачислении, — спокойно проговорил я.

Его улыбка медленно угасла.

— Я подготовлю их для тебя, — с явной неохотой сообщил сержант. — Но это займет некоторое время.

— Тогда я подожду, — ответил я — и подождал.

Сержант довольно долго возился с моими бумагами. Нарочно, я полагаю. Я подписал их именем Невара Бурва и продолжил досаждать сержанту, настаивая, что я буду ждать, пока полковник не поставит на документах свою подпись. Когда сержант вышел из кабинета Гарена, я спросил, кому мне следует доложиться. Он снова исчез за дверью, но быстро вернулся.

— Никому. Будешь вроде разведчика. Если возникнут затруднения, приходи сюда, и я помогу тебе все уладить.

— Это довольно необычно, — заметил я.

Он рассмеялся:

— У нас весь полк довольно необычный. Никто не рассчитывал, что мы останемся здесь еще на одну зиму. Мы думали, к лету нас сменят и с позором переведут в другое место. Но нас оставили здесь и дали еще одну возможность проявить себя. Так что теперь, когда у нас меньше людей, чем вообще когда-либо бывало, это лучшее, что мы можем сделать. Не беспокойся, ты скоро привыкнешь. Все привыкают. — Он немного помолчал, а потом спросил почти что с отеческой заботой: — Тебе кто-нибудь говорил, что первым делом тебе следует доехать до конца тракта? Мы советуем это всем новым рекрутам. Это помогает им лучше понять свою роль здесь.

— Благодарю, сержант. Я так и сделаю.

— Так и сделай, солдат. Так и сделай. Теперь ты один из нас.

Его слова меня растрогали, и он даже вышел из-за стола, чтобы пожать мне руку. Затем он отправил меня к интенданту. Выданная мне записка гласила, что я буду «охранником кладбища». На складе сержант посмеялся надо мной, но выдал положенное, — впрочем, из формы мне годилась только шляпа.

— Все, что я могу тебе предложить, — только и сказал он.

Выданным мне длинным ружьем, судя по его виду, изрядно попользовались, а вот ухаживали плохо. Ствол снаружи выщербился, ложе треснуло и было укреплено латунной клепкой и туго намотанной проволокой и залакировано поверх. Накладка на прикладе и вовсе отсутствовала, чехол нуждался в починке.

— Тебе оно все равно без толку, — пояснил сержант, когда я недовольно нахмурился. — Там, снаружи, если спеки вдруг зашевелятся всерьез, одно ружье их не остановит. Но скорее всего, ты не застанешь ни одного из них за каким-нибудь безобразием, чтобы в него выстрелить. Не беспокойся, солдат.

Я мрачно принял из его рук оружие, твердо решив тщательно его осмотреть, прежде чем стрелять.

— Ты поедешь сегодня смотреть на конец тракта? — спросил он, когда я собрался уходить.

— Сержант Гафни мне уже это советовал.

Сержант задумчиво кивнул.

— Хороший совет. Это даст тебе неплохое представление о том, что здесь происходит. Удачи, солдат.

Меня не приписали ни к одному подразделению. Надо мной не было ни капрала, ни сержанта или офицера, перед которыми я должен был бы отчитываться. Как и некогда презираемым мной разведчикам, мне дали задание, и, пока я буду успешно справляться, полагаю, на меня никто не станет обращать внимание. Когда я зашел в лазарет занести Хитчу седельные сумки, он рассеянно улыбнулся моему рассказу о назначении. Доктор прописал ему от боли настойку опия, и это сделало его крайне доброжелательным.

— Значит, отправляешься на кладбище, верно? Все лучше и лучше, Невер. У тебя там будет на редкость бодрая компания. На лучшее я и рассчитывать не мог — как для тебя, так и для меня. Покойся с миром! — Он откинулся на подушку. — Настойка опия. Пробовал когда-нибудь, Невер? Ради этого стоит заработать рану. — Он вздохнул, и его глаза стали закрываться. Затем он неожиданно распахнул их и воскликнул: — Прежде чем отправиться на кладбище, съезди к концу Королевского тракта. Это займет у тебя не больше пары часов. Сегодня. Очень познавательно.

Он вновь откинулся на подушки, словно только что сообщил мне нечто крайне важное. Потом взгляд Хитча остекленел, челюсть отвисла, и я ушел, оставив его там.

Я зашел в лавку купить еды на сбереженные деньги. Я толком не знал, как часто я буду получать жалованье. Как мне объяснили, я вправе каждый день приезжать в город, чтобы поесть в столовой, но я решил, что будет неплохо иметь какую-то еду и в своем жилище на кладбище. Никто не собирался сопровождать меня на место службы или перечислять мои обязанности. Часовой у восточных ворот форта показал мне дорогу.

— Просто поезжай вон туда, в сторону гор, — только и сказал он. — Сам все увидишь.

От ворот Геттиса до кладбища было больше часа езды. Чем дальше продвигались мы с Утесом, тем хуже становилась дорога, а дома вдоль обочин исчезли почти сразу же. Вскоре я оставил позади все признаки человеческого жилья. Изредка мне попадалась заросшая колея, ведущая к заброшенной ферме, но было очевидно, что людей здесь нет. Мне показалось странным, что все хозяйства к востоку от Геттиса заброшены. По мере того как дорога все круче уходила в горы, исчезали последние признаки близости города. Лес все теснее обступал обочины дороги, темный и угрожающий. Я заметил, что держусь все настороженнее, но никого так и не встретил.

Наконец я подъехал к грубому указателю, на котором было написано: «Кладбище Геттиса». Стрелка указывала на узкую дорогу, уходящую в холмы. Лес там был вырублен; кое-где еще оставались пни, а дальше, там, где кончалась расчищенная зона, высился стройный ряд лиственных деревьев. Я уже собрался повернуть Утеса на узкую дорогу, но вспомнил слова Хитча: «Съезди к концу Королевского тракта». Я оглянулся на солнце, прикидывая, насколько это далеко, и решил это выяснить. Если я не доберусь до места до захода солнца, то просто поверну обратно.

Вскоре я начал сомневаться в принятом решении. Дорога все время забирала вверх. Спроектирована она была плохо, кое-где ее размыло водой, а в одном месте пересекал ручей, небрежно засыпанный крупным щебнем. Весь ли Королевский тракт строят спустя рукава? Это ли грандиозный проект нашего короля, на который возлагались такие большие надежды? Что мешает людям, отвечающим за строительство? Конечно, каторжники — не лучшие исполнители для такой работы, но за ними ведь должны надзирать подготовленные инженеры.

Дорога сужалась, лес наступал с двух сторон. Дважды я краем глаза замечал какое-то движение, но всякий раз, повернув голову, ничего не обнаруживал. Позднее я заметил стервятника, самого крупного из тех, что я видел в своей жизни. Он сидел на ветке полузасохшего дерева, нависающей над дорогой. Я поразился его размерам — он выглядел словно черно-белый человек, угнездившийся на суку. Но когда я подъехал поближе, он внезапно распался на три вспорхнувшие птицы. Я смотрел им вслед, удивляясь, как я мог принять три разных существа за одно и что высматривали стервятники на пустынной дороге?

Постепенно появились следы продолжающихся работ. Мимо меня проехал пустой фургон. Мы с Утесом посторонились. Возница даже не повернул головы в нашу сторону. Он смотрел прямо вперед и гнал упряжку опасно быстрым шагом для столь тяжелой повозки на уклоне. До меня начал доноситься отдаленный шум, и вскоре я миновал рабочий лагерь, разбитый у обочины дороги. На небольшой поляне стояло полдесятка хижин, загон с дюжиной лошадей и открытый навес. Рядом пара фургонов кривилась на сломанных осях. Место выглядело заброшенным и, если не брать в расчет лошадей, пустынным. Никогда прежде я не видел более унылого места. От него веяло безнадежностью, словно дурным запахом.

Внезапно мне захотелось повернуть обратно. Я видел достаточно, но не желал признавать очевидного. Старая знать права. Это пустой, бессмысленный проект. Он никогда не будет завершен, как бы долго ни велись работы и сколько бы денег ни потратил король. Слишком расточительно, глупо и жестоко отрывать горожан от их домов и посылать трудиться в далекой и дикой глуши. Мне очень хотелось повернуть Утеса назад. Однако до меня уже доносились голоса и скрип колес тяжелых фургонов. Хитч велел мне посмотреть на конец тракта, и я решил последовать его совету не только из любопытства, но и чтобы понять, зачем он его мне дал. Очень скоро я добрался до участка, где велись работы.

Я видел в деле куда меньший строительный отряд в отцовском поместье и знал, как это обычно происходит. В действиях людей чувствуется определенный ритм и порядок. Будущую дорогу размечают, расчищают деревья, замеряют высоту. Где-то приходится срыть часть земли, в другие места, наоборот, добавить. Надо постоянно подвозить камни и щебень, чтобы поднять дорогу над окружающим ландшафтом. Правильно идущее строительство напоминает сложный танец, где одни рабочие уступают подготовленное место другим.

Однако моим глазам предстал хаос. Либо управляющему работами было на все наплевать, либо он не мог справиться с обязанностями. Я слышал, как возница кричал на людей, копавших участок земли, по которому должен был проехать его груженый фургон. Чуть дальше две группы рабочих остановились, чтобы понаблюдать за дракой своих бригадиров. Те обменивались тяжелыми ударами, но без ярости и азарта. Никто не пытался их остановить. Оборванные каторжники стояли, опираясь на лопаты и кирки, и с угрюмым удовлетворением следили за дракой. Все они носили тяжелые ножные кандалы, не позволяющие делать длинные шаги. Это показалось мне варварством.

Вокруг царили разлад и беспорядок. На обочинах громоздились кучи грязи, поросшие травой и кустарником. Фургон, весь груз которого рассыпался по земле, валялся там, где опрокинулся. Наконец я добрел до того места, где дорога казалась лишь свежим шрамом на теле земли, серебристые пни срубленных деревьев показывали, в каком направлении она двинется дальше. На некоторых уже начал расти мох. Деревья срубили по меньшей мере год назад, а скорее, три. Невероятно. Строительство дороги обычно происходит гораздо быстрее.

Охранник в форме присматривал за группой заключенных, безуспешно корчующих пни. Он помахал мне рукой. Подъехав, я увидел у него на рукаве капральские нашивки.

— Эй! Стой! Куда это ты направляешься? — окрикнул он меня.

Я остановил Утеса.

— К концу дороги.

— Концу?

Он расхохотался, и заключенные присоединились к нему. У него ушло несколько минут на то, чтобы совладать с собственным весельем.

— С этим есть какие-то затруднения? — спросил я.

Я сжался, сообразив, что обращаюсь к нему как сын аристократа к обычному рабочему. Мне следует избавиться от этой привычки. Теперь, когда я стал простым солдатом, вряд ли кто-нибудь потерпит с моей стороны такое обращение. Однако капрал, похоже, ничего не заметил.

— Затруднения? О, никаких. Езжай себе дальше. Обычно мы посылаем туда только новобранцев, но, я считаю, всякий, кто попадает в Геттис, должен доехать до конца дороги. Там сразу станет ясно, что здесь к чему.

Он широко ухмыльнулся, оглянувшись на рабочих, и те закивали и заухмылялись в ответ — по всей видимости, потешаясь над моей полнотой. Я послал Утеса вперед, и мы проехали мимо них. Дальше все работы, казалось, встали полностью.

Дорога заканчивалась, упираясь в три поваленных дерева. Я никогда прежде не видел таких огромных стволов. Должно быть, их срубили несколько лет назад. Мертвые голые ветви и стволы посерели. Их гигантские тела и после смерти препятствовали продвижению дороги. А за ними высились, казалось, еще более мощные деревья. Стоит ли удивляться, что лесорубы отступились? Никому не под силу проложить дорогу между таких деревьев. Это безумие. Неужели это и есть великая мечта короля? Во мне рос гнев, смешавшийся с неожиданным презрением к самому себе. Мне вдруг показалось, что все, чему меня учили, вся моя гордость сына-солдата стали частью этой рухнувшей мечты. Глупо. Я глуп, король глуп, а тракт — просто чудовищная глупость.

Я сидел на широкой спине Утеса. Мужество оставило меня вместе с иллюзиями. Я молча смотрел на древний лес. Потом я спешился и пошел вперед — заглянуть дальше, за павших гигантов. Земля здесь была неровной, а колючий подлесок разросся, стоило солнцу его коснуться. Кусты стояли так плотно и ровно, что едва ли не казались нарочно посаженной кем-то живой изгородью, препятствующей вторжению. У здешней ежевики были колючие остроконечные листья и шипы по всей длине ее гибких веток. Я без особого энтузиазма попробовал продраться сквозь заросли, но вскоре запутался, словно насекомое в паутине. Выбраться оттуда стоило мне нескольких прорех в брюках и длинных кровоточащих царапин на руках. Ко всему прочему, я потревожил стаю мелких мошек, роем закружившихся вокруг. Отчаянно отмахиваясь от них, я отступил к дороге.

Мошки все еще гудели вокруг меня и пытались ужалить, когда я взобрался на один из громадных пней. Здесь можно было бы устроить прием для дюжины гостей. Отсюда мне удалось лучше разглядеть лес, начинавшийся за полосой колючего кустарника.

Только во сне мне доводилось видеть такие места. По сравнению с деревьями, растущими выше на холме, пень, на котором я стоял, казался молоденьким саженцем. Стволы некоторых деревьев обхватом походили на сторожевые башни и так же, как они, уходили высоко в небо. Нижняя часть ствола была прямой и лишенной ветвей, с корой, покрытой трещинами. Выше, далеко над моей головой, там, где появлялись первые ветки, она становилась более гладкой и цвет ее менялся с темно-коричневого на смешанные пятна зеленого, орехового и красновато-рыжего оттенков. Листья были огромны, размером с обеденную тарелку. Ветви разных деревьев сплетались друг с другом, образуя плотный купол. Внизу почти не было подлеска, лишь толстый ковер палой листвы, почвы и тишины, казавшийся неотъемлемой частью этого мира постоянных сумерек.

Никогда в жизни я не видел таких деревьев.

Но все же видел.

Не во плоти, но мое другое «я»… Я знал, но это знание ускользнуло от меня. Я тянулся к нему, понимая, насколько это важно, но оно вновь скрывалось. Я глубоко вдохнул и застыл на месте. На мгновение я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Он — часть меня; мы едины. То, что знал он, могу узнать и я. Так в чем же значение этих деревьев?

Мои глаза распахнулись.

Деревья были живыми. Они маячили в вышине надо мной, и на их корявой коре виднелись лица, не человеческие, но лица самих деревьев. Они взглянули на меня сверху вниз, и я съежился. Деревья переполняло знание. Они знали обо мне все. Все. Каждую мою недостойную мысль или постыдный поступок, совершенный мною. Они знали. И в их власти судить меня и покарать. Так они и сделают. Прямо сейчас.

Все мое существо буквально затопил страх. Как всепоглощающий поток, он подхватил меня. Я перестал чувствовать руки и ноги и рухнул. В детстве мне снились кошмары, в которых мои ноги превращались в желе, так что я больше не мог стоять. Теперь, упав, я обнаружил, что это может произойти и наяву. Поток страха словно разъединил все суставы в моем теле. Я едва сумел доползти до края пня, волоча за собой бесполезные ноги, и свалился на заросшую колючками землю. Шипы рвали кожу на моих ладонях; их крошечные зубцы цеплялись за одежду, пытаясь меня удержать. Всхлипывая, я полз к Утесу. Мой конь смотрел на меня с недоверием и подергивал ушами, озадаченный столь необычным поведением.

Больше всего на свете я боялся, что мой конь бросит меня здесь.

— Утес. Хороший мальчик. Хороший конь. Стой, Утес. Стой, — хриплым дрожащим шепотом повторял я.

Я едва удерживался от рыданий. Наконец мне удалось встать на колени. Еще одно отчаянное усилие — и я поднялся во весь рост. Дрожащие ноги не смогли удержать мой вес, но я был уже достаточно близко к Утесу, чтобы упасть на него. Я слабо ухватился бесчувственными руками за седло.

— О, добрый бог, помоги мне! — простонал я.

Сам не знаю, как мне удалось устоять на ногах. Я вдел одну ногу в стремя и, лишь наполовину в седле, послал Утеса вперед. Он неуверенно сдвинулся с места, а я дрожал, цепляясь за поводья. Я был невыразимо благодарен коню за то, что он двигался в нужном направлении, прочь от конца дороги и жуткого леса, поджидавшего там. Черные волны захлестывали мое сознание. Мне было стыдно за свою трусость, но я ничего не мог с ней поделать. Сейчас все мои мысли и усилия были направлены на то, чтобы перекинуть ногу через седло, и, как только мне это удалось, я первым делом пустил Утеса галопом, не обращая внимания на неровности дороги и на то, как колотили по бокам коня седельные сумки. Впереди я вдруг заметил большую группу рабочих, преграждающих нам путь. Они стояли стеной, смеясь и радостно улюлюкая. Скорее здравый смысл Утеса, чем мои указания, заставил его замедлить шаг и остановиться, прежде чем мы врезались в эту толпу. Все, на что был способен я, — это лишь цепляться за луку седла. Воздух клокотал, вырываясь из моего горла. Слезы ужаса оставили дорожки на грязных щеках. Я открыл было рот предупредить их, но понял, что не знаю, о чем собрался предупреждать.

— Ну, нашел конец дороги? — с наигранной заботой спросил парень, с которым я разговаривал прежде. — И как он тебе?

Я едва держал себя в руках. Стыд боролся с затихающим ужасом. Что же так сильно испугало меня? Почему я сбежал? Я вдруг понял, что не могу ответить. Я знал лишь, что у меня пересохло горло, а рубашка прилипла к потной от ужаса спине. Я оглянулся на обступивших меня людей, смущенный тем, что чувствовал и делал, и до глубины души оскорбленный их усмешками. Один из стражников сжалился надо мной.

— Эй, большой парень, ты что, еще не понял? С нами было то же самое. Вот что здесь значит «конец дороги». Ужас до обделанных штанов. Не переживай, солдат. Так было здесь с каждым. Можешь считать это посвящением. Теперь ты один из нас. Ты пролил пот Геттиса, как мы это называем.

Все дружно расхохотались, когда он подошел ко мне и предложил свою флягу. Я взял ее, несколько раз глотнул и, возвращая, выдавил из себя натянутую улыбку и слабый смешок.

— Значит, с каждым бывает то же самое? — спросил я. — Паника?

— О да. Можешь считать себя крепким орешком. Не обмочил себе сапоги. Большинство из нас не могут этим похвастать.

Он дружески похлопал меня по ноге, и, странное дело, мне немного полегчало.

— А король об этом знает? — выпалил я.

Я понял, что сказал глупость, услышав новый дружный взрыв хохота.

— Если бы с тобой самим этого не случилось, ты бы в это поверил? — спросил один из стражников.

Я покачал головой:

— Нет. Думаю, не поверил бы. — Я немного помолчал, а потом спросил: — Но что это было?

— Никто не верит, пока это не случится с ним самим, — подтвердил он. — И никто не может сказать, что это. Только то, что оно происходит. И что мы не знаем, как двигаться дальше.

— А если обогнуть?

Он терпеливо улыбнулся, и я покраснел. Конечно нет. Если бы это было возможно, так бы и сделали. Он кивнул мне и улыбнулся:

— Возвращайся в Геттис. Если зайдешь в таверну Ролло и скажешь, что пот Геттиса надо тушить пивом Геттиса, он нальет тебе бесплатно. Это традиция для новобранцев, но, думаю, ее распространят на тебя.

— Я и есть новобранец, — сообщил я. — Полковник Гарен только что подписал мои бумаги. Только я не приписан ни к какому подразделению. Я буду охранять кладбище.

Он посмотрел на меня, и улыбка сползла с его лица. Остальные переглянулись.

— Вот же бедолага, — с чувством сказал он.

А потом они расступились, пропуская меня на дорогу к Геттису.

Мысль о бесплатном пиве и теплой таверне казалась невероятно привлекательной. Я тщательно обдумывал ее по пути обратно. Я все еще не мог решить, оскорблен ли я грубой шуткой, которую со мной сыграли, или обрадован тем, что меня сочли достойным посвящения. Наконец я решил, что замечание Хитча было наиболее точным. Это было крайне познавательно. И я не имею никакого права негодовать, напомнил я себе. Ведь я не младший офицер благородного происхождения. Я всего лишь новобранец, самое нижнее звено. Наверное, мне следует радоваться, что мое посвящение не оказалось еще грубее.

Теперь, вдали от конца дороги, я мог спокойно обдумать случившееся. Впрочем, мне совсем не хотелось вспоминать этот ужас. Вдруг мне в голову пришла успокаивающая мысль. Это ведь не мое дело. Не я строю дорогу. Все, что я, простой солдат, должен делать, — это охранять кладбище. Я вздохнул с облегчением и поехал дальше.

Но на развилке, где знак указывал дорогу к кладбищу, я решил, что посещение таверны можно отложить до завтра. Приближался вечер, и мне хотелось увидеть, на что похоже мое новое жилище.

Узкая дорога, извиваясь, поднималась по склону холма, и мы с Утесом двинулись по ней. Вскоре мы достигли первого ряда грубых деревянных надгробий. Обширное кладбище, столь сильно удаленное от человеческого жилья, производило странное впечатление. Оно представляло собой обширный луг на пологом склоне холма. Его окружала высокая трава и неизменные пни. После огромных деревьев, виденных мной сегодня, эти казались довольно маленькими и неприметными. Я осадил Утеса и привстал в стременах, чтобы лучше разглядеть окрестности. Тишину нарушал лишь шелест ветра в траве и крики птиц в лесу поблизости. Кладбище рассказывало собственную печальную историю. Я увидел ряд отдельных могил, а за ним то, что я мог описать только как заполненную траншею. Холмик земли поверх нее говорил о том, что она не очень глубока. Дальше снова шли ряды отдельных могил, но довольно скоро они вновь прерывались поросшим травой длинным курганом. Чем дальше я ехал, тем новее становились деревянные надгробия.

Это было целесообразно обустроенное кладбище, без мысли о красоте или сентиментальности. Траву кто-то скосил, но уже довольно давно. Я нигде не видел ни посаженных цветов, ни дорожек между могилами, ни даже ограды, отмечающей границу кладбища. Я проехал вдоль по узкой тропе до места назначения — трех деревянных домиков у восточного края кладбища. Приблизившись к ним, я обнаружил, что они построены гораздо лучше, чем я рассчитывал. Домики были аккуратными и надежными, их сложили из обтесанных бревен и законопатили щели глиной. Тропинка, ведущая к ним, заросла бурьяном. Прошли недели с тех пор, как по ней кто-то ходил.

Я спешился, снял с Утеса удила, чтобы тот пощипал траву, и отправился на обход владений. В первом сарае я обнаружил орудия труда своей новой профессии. Лопаты, грабли, кирки и несколько топоров — все это было аккуратно развешено на стенах. Четыре дощатых гроба стояли в углу, дожидаясь очередных покойников Геттиса. Рядом лежал запас досок, которыми отмечали могилы. Маленькое строение посередине оказалось нужником. Осиное гнездо под крышей у самой двери свидетельствовало о том, что домишком давно никто не пользовался. И наконец, третье строение оказалось моим новым домом.

В единственной комнате имелась кровать в углу, стол, приделанный к стене под окном, и очаг, чтобы обогревать дом зимой и готовить еду. Над ним висели три горшка разных размеров. Укрепленный на стене шкаф послужит мне кладовой. Одного взгляда на имеющийся в комнате стул хватило, чтобы понять, что он не выдержит моего веса. Больше в доме не было ничего, достойного упоминания, только на полке у очага стоял эмалированный таз для умывания, в котором хранился разномастный набор кухонной утвари. Я с благодарностью подумал о прежнем обитателе домика, который, по крайней мере, все вымыл перед уходом.

Однако пыль и паутина покрывали все поверхности толстым слоем. Похоже, дом стоял пустым месяцами. Что ж, придется немного поубираться, прежде чем вселяться в свой новый дом. Но сначала я вернулся к Утесу и привязал его так, чтобы он мог пастись и дальше. Потом расседлал его и отнес сбрую в сарай.

Соломенный матрас на кровати заплесневел. Я распорол его и вытряхнул содержимое на землю. Завтра я накошу свежей травы, просушу ее на солнце, а потом заново набью матрас. На сегодня же сгодятся и голые доски.

У двери высилась аккуратная поленница. Я развел огонь в очаге и с удовлетворением отметил, что в трубе хорошая тяга. Метлу пришлось освобождать из паутины в углу, прежде чем пустить ее в ход. Распахнув дверь, я принялся выметать из дома пыль, грязь и пауков.

Работа пробудила подавленный было голод. В углу я нашел деревянное ведро, прихватил его с собой и по едва заметной тропинке направился к лесу. Там я обнаружил ручей, впадающий в заросшее ряской озерцо. Я нахмурился — мне не хотелось брать такую воду для питья или готовки. Опустившись на колени, чтобы наполнить ведро, я заметил в камыше поблизости деревянный короб. Я очистил его от разросшейся травы и обнаружил, что кто-то устроил его в ручье, заполнив наполовину гравием и песком. Вода внутри его была гораздо чище, чем снаружи. Я опустил в короб ведро, чтобы зачерпнуть воды, и вздрогнул, уловив краем глаза движение в лесу на противоположном берегу озерца. Я поднял взгляд, но ничего не увидел. Мое сердце заколотилось быстрее. Страх, разбуженный во мне концом дороги, еще не изгладился из моей памяти.

От опушки леса к берегу пруда шла звериная тропа. Наверняка я заметил оленя или взмах птичьих крыльев. Я схватил ручку ведра и поднялся на ноги. И сразу же услышал резкий выдох, а потом топот бегущих ног. Я успел заметить, как колышется потревоженный кустарник, но чужака так и не увидел. Еще мгновение я стоял, замерев от испуга, потом вздохнул и покачал головой; я-то думал, я уехал достаточно далеко от города, чтобы избавиться от глазеющих на меня зевак. Возможно, со временем ко мне привыкнут и перестанут таращиться.

Я отнес ведро с водой в свой новый дом. Только теперь я смог оценить его уют и надежность. Кто бы его ни строил, он дал себе труд все обдумать. Похоже, в Геттисе далеко не всегда жили так беспорядочно. Вероятно, прежде им командовал хороший офицер; и очевидно, дом кладбищенского сторожа построили в то время.

Следующие несколько часов я был изрядно занят. Простая работа успокоила меня, и я смог окончательно отбросить свои страхи. Я поставил воду кипятиться на свежевычищенный очаг и начал раскладывать на полки припасы. Открыв седельные сумки, я наткнулся на мешок Эмзил. Я обещал ей его вернуть. Я решил спросить у Хитча, не собирается ли кто-нибудь в ту сторону в ближайшее время. Мне пришла в голову замечательная мысль положить в мешок подарки для нее и детей, но тут же я задумался, не сочтет ли Эмзил это глупостью с моей стороны. Она открыто дала мне понять, что я ее не интересую. Тем не менее, когда я представил себе, как удивятся и обрадуются дети, у меня потеплело на душе, и я решил, что меня совершенно не волнует мнение Эмзил. Я повесил мешок на гвоздь в стене, чтобы не забыть о нем.

Когда я распахнул дверь кладовой, меня ожидал приятный сюрприз. Предыдущий обитатель домика оставил неплохой запас сухой чечевицы и бобов в глиняных кувшинах, заткнутых пробками. До них не добрались ни сырость, ни жуки. Я тут же замочил немного на будущее. Часть оставшихся денег я потратил на кофе, чай, сахар и соль, а также четыре меры муки и ломоть ветчины. Но главным лакомством была буханка свежего хлеба.

Путешествия научили меня многому касательно моего нового тела. Ограничения в пище не приводили к потере веса, но я становился сонным и раздражительным. Я не избавился от привычки смаковать пищу и полагал, что теперь лучше понимаю, как изменилось мое тело. Почти все съеденное мной усваивалось. Мое тело почти не производило отходов, и поначалу меня это пугало. Когда мне не хватало пищи, я начинал больше пить, — к счастью, во время моего путешествия я не испытывал недостатка в воде.

Мой голод был постоянным. Мне пришлось принять его как верного спутника — так некоторым людям приходится мириться с плохим зрением или глухотой. Я постоянно ощущал спазмы в желудке, но уже не обращал на них внимания. Голод по-прежнему иногда овладевал всеми моими помыслами, как, например, этим утром около пекарни, и я не мог отвлечься, пока не находил чего-нибудь съедобного. Я научился откладывать немного еды именно для таких случаев, поскольку при этом я утрачивал способность ясно мыслить. Я боялся оказаться в подобном состоянии — так иные люди страшатся приступов безумия.

Но сегодня мне это не грозило. Я позволил себе обильную трапезу из ветчины, хлеба и кофе. Жир с ветчины было особенно приятно намазывать на свежий хлеб. К окончанию ужина я испытывал редкое за последнее время удовлетворение. Затем я вымыл посуду, проверил лошадь — казалось, Утес получил от сочной травы не меньше удовольствия, чем я от своей трапезы, — и напоследок решил обойти свои владения.

С прогулки я вернулся окончательно успокоившимся. На большей части кладбища трава успела вырасти выше моих коленей. Замеченные мной братские захоронения выдавали вспышки чумы, проносящейся по Геттису с пугающей регулярностью. С досок на отдельных могилах быстро сходила краска или вырезанные надписи, но я увидел достаточно, чтобы сердце сжалось у меня в груди. Поначалу кладбище пытались упорядочить. В самой старой его части офицеров с семьями хоронили отдельно от простых солдат. Но с первой же братской могилой на кладбище воцарилось равенство. Дети ложились в землю рядом с капитанами, скромные безымянные солдаты покоились бок о бок с полковниками. Сначала мне показалось, что за могилами здесь никто не ухаживает. Я ошибся. Да, кладбище почти полностью заросло дикой травой, но тут и там я буквально спотыкался об ухоженные надгробия с подновленными надписями. На нескольких могилах росли цветы. На одной — возможно, детской — с шеста свисала простая нитка деревянных бус с облупившейся краской.

Когда я добрался до самой новой части кладбища, изменения сделались очевидны. Прошло лишь несколько месяцев с очередной волны захоронений. Последняя траншея превратилась в небольшой, поросший травой холмик на склоне. Ряд отдельных могил отмечал первых погибших от чумы. Второй ряд после общего захоронения, вероятно, составили последние запоздалые жертвы или те, кто умер своей смертью после эпидемии. Здесь надписи были новее, и их легче было прочесть.

К своему ужасу, я обнаружил, что какое-то животное раскопало одну из самых свежих могил. На земле лежала растерзанная мужская рука, ссохшаяся и почерневшая. Животное обглодало ладонь, но не тронуло скрюченных пальцев с пожелтевшими ногтями. Я отвернулся. Судя по размерам хода, любитель мертвечины был довольно мелкой зверушкой. Возможно, полковник Гарен имел в виду именно такое осквернение могил? Тогда моим лучшим помощником станет сторожевой пес. Также могут быть полезны и капканы. Впрочем, самой надежной защитой послужит крепкий гроб.

И я приступил к исполнению своего долга, хотя, должен признать, испытывал при этом скорее тошноту, чем нетерпение. Никаких палок под рукой не оказалось. Носком сапога я столкнул руку обратно в дыру, вырытую зверем, сожалея, что мне нечем протолкнуть ее подальше. Опять же сапогом я засыпал отверстие землей и придавил подходящим камнем. Едва ли это можно было счесть уважительным отношением к покойному, но я решил, что спешность дела извиняет недостаток почтительности. Я прошел дальше вдоль ряда свежих могил и обнаружил еще три места, где покой мертвецов был нарушен диким зверьем. В каждом случае я воспользовался тем же приемом, засыпая дыры землей, а сверху укладывая камни, и решил, что впредь всегда буду брать с собой на обход лопату.

Между тем небо потемнело, сгустились тучи, поднялся свежий ветер. На землю упали первые тяжелые капли дождя. Влажный воздух не позволял больше не обращать внимания на кладбищенские запахи. Вонь гниющей человеческой плоти не спутаешь ни с чем, события в Широкой Долине навсегда связали ее в моем сознании с ноющей болью утрат. Я с ужасом понял, что отвратительный запах теперь напоминал мне о матери. Еще хуже было видение Элиси, всплывшее перед моими глазами. Как я ни пытался, мне не удавалось вспомнить ее играющей на арфе или шьющей, только навеки распростертое, окоченевшее тело. Мне вдруг пришло в голову, что я обошелся с телами близких не лучше, чем жители Геттиса. Я устыдился, но одновременно почувствовал пробуждающееся во мне некое душевное сродство с ними.

Порученная мне работа — какой бы низкой и неприятной ее ни сочли многие — облекала меня доверием. При жизни эти люди, как могли, служили своему королю. Они и их семьи заслужили покой и уважение. Теперь я понял, каким мудрым решением был запас гробов в сарае. Впрочем, их было недостаточно. Возможно, мне удастся уговорить полковника, что нам необходим полный склад. Я поморщился, представив себе, как это скажется на боевом духе форта. Заранее рассчитывать на огромные потери от болезни казалось не слишком-то оптимистичным. Однако я полагал, мне удастся убедить их, что лучше так, чем оказаться заваленным горой трупов, когда чума спеков приступит к очередному ежегодному истреблению.

Я думал о безымянных траншеях. Что ж, в моих силах это исправить или хотя бы учесть урок на будущее. Мне уже доводилось копать могилы. Если выкапывать по могиле в день, возможно, я успею подготовиться к жарким и пыльным летним дням, которые принесут с собой болезнь. Не уверен, но стоит попытаться.

Дождь обрушился на меня всерьез, неистовой водяной завесой. Я бросил обходить могилы и направился домой. На обратном пути я обещал себе помнить, что каждого похороненного здесь человека кто-то когда-то любил. Я прошел мимо Утеса, топтавшегося на месте в высокой траве. Он повернулся мощным крупом к ветру и опустил голову. Он уже совсем промок, я пожалел его и отвел к подветренной стороне сарая. Если зимы здесь действительно так суровы, как о них отзываются, мне нужно построить для Утеса какое-то укрытие. Я забыл взять для него зерно и овес; полк обеспечивал питанием всех лошадей каваллы. Завтра, обещал я себе. Зима уже не за горами, а мне еще многое нужно сделать, чтобы подготовиться к ней.

Ливень окончательно отбил у меня охоту возвращаться в город этим вечером. Я вдруг понял, что скорее предвкушаю первую ночь в собственном жилище. Войдя в дом, я плотно прикрыл за собой дверь и с удовлетворением убедился, что крыша не течет, а огонь в очаге успешно прогрел комнату. Я снял мокрый плащ и повесил его на гвоздь у двери, стащил сапоги и поставил их рядом. Тут только я понял, что впервые за долгое время оказался в безопасности и уюте собственного жилища и что у меня вдруг образовалось свободное время.

Впрочем, я тут же нашел себе дело. Бобы уже начинали разбухать. Я долил воды и поставил котелок на край очага. К завтрашнему дню они размокнут окончательно. Я добавлю соли и остатки ветчины и оставлю вариться на целый день. Размышления об этом доставили мне потрясшее меня удовлетворение. Я ведь, несомненно, хотел от жизни чего-то большего, чем просто сытной еды и надежной крыши над головой.

Но так ли это?

Было странно смотреть на свой маленький домик и сознавать, что я добился всего, чего хотел. С формальной точки зрения я — солдат. У меня есть пост и задание. Если я буду копить жалованье, то смогу позволить себе форму по размеру. Вряд ли отец когда-нибудь будет мной гордиться, но со временем я непременно дам ему знать, что выполнил замысел доброго бога, несмотря на его неверие.

Неужели я больше ничего не хотел от жизни?

Я разозлился на себя. Взял шаткий стул, поставил у огня и осторожно на него уселся. Я проделал такой трудный и долгий путь, а теперь, когда цель достигнута, первое, что я сделал, — это засомневался в ней. Неужели я не могу хотя бы на один вечер удовлетвориться своими достижениями? Что со мной не так?

Я подбросил дров в очаг и снова уставился в пламя.

Я вспомнил о Ярил. Я обещал сестре, что позабочусь о ней и заберу ее к себе, как только смогу. В ближайшие дни я должен написать ей и рассказать, где я и что я стал-таки солдатом. Я еще раз оглядел свое уютное жилище, попытался вообразить здесь Ярил, и мое сердце сжалось. Она сказала, что приедет ко мне куда угодно, но я не мог себе представить, как моя нежная сестра поселится здесь. Сумеет ли она приспособиться к такой жизни? Наверное, придется пристроить к дому еще одну комнату. И как долго она будет довольствоваться сном на соломенном матрасе, готовкой на открытом очаге и умыванием в тазу, для которого ей придется самой таскать воду? В Геттисе она едва ли сумеет найти для себя подходящее общество или развлечения. Как скоро она заскучает и разочаруется? И как я могу предложить Ярил подобный выход?

Я достал свой дневник, вырвал чистый листок и написал Ярил письмо, в котором кратко рассказал о своих приключениях, о том, что я теперь поселился в Геттисе и поступил на службу. Мне было трудно признаться, что пока я не могу ее принять. Я пытался подбирать самые мягкие слова, но боялся, что Ярил все равно почувствует себя покинутой. Я запечатал письмо и решил обязательно отправить его завтра.

Неожиданно мои мысли обратились к прошлому. Я вдруг понял, что всю свою жизнь был ограниченным и лишенным честолюбия — я довольствовался жребием, назначенным мне от рождения, и сделал его своей единственной целью. Я описал в дневнике события дня: не только то, что я наконец вступил в армию, но и ужас, беспричинно охвативший меня в конце Королевского тракта, и то, каким я увидел себя этим вечером — рядовым солдатом, не способным сдержать данное сестре обещание. Я сурово осудил себя. Уютный маленький домик, так нравившийся мне еще совсем недавно, теперь превратился в пустую скорлупу, которая не позволит мне расти, не даст мне ничего, кроме возможности существовать.

Пламя в очаге было единственным источником света. Я сгреб угли в кучу, разделся и улегся на свое жесткое ложе. Вслушиваясь в вой ветра, я пожалел беднягу Утеса и как-то незаметно погрузился в глубокий сон.

Мне снился густой пряный аромат. Не сразу, но все же я узнал его. Это был запах магии, тот самый, который я вдыхал, когда стоял у вершины Танцующего Веретена и погружал ладони в его магию. Однако во сне запах магии вдруг превратился в аромат женского тела. Она стояла передо мной обнаженная, вполне довольствующаяся покровом пятнистой кожи. Нагота позволила мне разглядеть ее узор, похожий на полосы муаровой кошки. И, словно любопытная кошка, она бесшумно и настороженно двигалась по моей хижине.

Я наблюдал за ней. Самые бледные участки ее кожи были светлее моей, а темные походили на гладкий черный бархат. Она изучала комнату и мои вещи. Подняла рубашку, пощупала ткань, поднесла к лицу — ее ноздри широко раздувались, рот был приоткрыт. Я увидел ее белые зубы и темный язык, когда она пробовала на вкус мой запах. Когда она положила рубашку и двинулась дальше, я разглядел темную полосу, сбегающую вдоль ее позвоночника. От этой полосы в стороны расходились другие вытянутые пятна. Ногти на руках и ногах были темными. Потом она перестала рыскать и уставилась на меня. Я не отвел взгляда. Живот ее оказался бледнее, но тоже пятнистым. Соски грудей — темными. Длинные густые волосы были расцвечены такими же полосами, как и тело. Дождь умыл женщину, и пряди гладко облепляли ее череп и влажной шалью лежали на спине. Мокрые дорожки исчертили ее кожу, мелкие капли драгоценностями искрились на волосах лобка.

Она была не первым спеком, которого я видел, и даже не первой женщиной-спеком. Но сейчас нас не разделяли прутья клетки, и звериная грация казалась мне приглушенной угрозой. У нее было сильное тело, мускулистые ноги, мощные бедра и ляжки. Она почти не уступала мне в росте. Тяжелая грудь покачивалась при ходьбе, а живот круто изгибался над мохнатым холмиком в паху. Ничто в ней не было изящным. Она так же отличалась от гернийской женщины, как волк от комнатной собачки. Женщина рукой зачерпнула из горшка немного размокающих бобов и, хмурясь, попробовала на вкус, но тут же вытащила пальцы изо рта и с отвращением отряхнула. Затем она подошла к моей постели и встала, нависая надо мной, и наклонилась настолько близко, что я ощутил щекой ее дыхание. Я вдохнул ее запах. Возбуждение сотрясло меня с небывалой настойчивостью. Я ринулся к ней.

Проснулся я на полу, мои колени были ободраны. Меня трясло от холода, но вожделение так и не прошло. Однако в моем доме не было не только женщины, но даже и ее запаха. Сквозь открытую дверь в дом врывался холодный ветер с брызгами дождя. По полу рассыпались мокрые листья. Мне хотелось верить, что здесь побывала женщина, но, куда вероятнее, я снова бродил во сне. Дождь остудил мою кожу, влажные листья налипли на ноги. Я добрел до двери, плотно ее прикрыл и закрыл на щеколду. Подбросив дров в очаг, я вернулся в постель.

Я пытался уснуть, но лишь скользил по поверхности сна, изредка погружаясь в него, — так брошенный камушек скачет по поверхности реки. Я вслушивался в рев бури за стеной — она унялась лишь к рассвету, выдохшись, но не исчерпав своей ярости.

Я поднялся навстречу умытому миру, голубому небу и свежему прохладному ветру, шелестящему в кронах. Подобные утра всегда придавали мне бодрости, но сегодня я чувствовал себя старым, закостеневшим и отягощенным собственным телом. Я был голоден, но слишком вял, чтобы захотеть готовить себе завтрак. Набрякшие от воды бобы полопались и выглядели крайне мерзко. Я придвинул их ближе к углям и накрыл крышкой — пусть готовятся дальше. Я ненавидел себя за глупость и жадность — следовало оставить на утро хоть немного вчерашнего хлеба. Разогрев ветчину над огнем, я съел немного, а остальное бросил в горшок с бобами.

Когда я пошел за водой, высокая трава до колен промочила мне штаны. Наполнив ведро и поднявшись на ноги, я посмотрел на поросший лесом склон холма и ощутил отголосок прежнего изумления и восхищения. Однако уже в следующее мгновение меня захлестнула волна страха. Я представил себе, как бреду по влажным листьям, вода капает на меня сверху, а спутанные корни подворачиваются под ноги. Жужжащие насекомые жалят меня, не говоря уже о возможной встрече с ядовитой змеей или более крупными лесными хищниками. Нет. Мне совсем не хотелось иметь дело с лесом. Я отвернулся от этого тоскливого и опасного места, сожалея, что мой домик расположен так близко к нему, и поспешно потащил наполненное ведро прочь.

Утро ушло на то, чтобы согреть воду, постирать одежду и вымыться. Кроме того, я натянул внутри бельевую веревку, чтобы просушить мокрые вещи. Затем я надел солдатскую шляпу, еще влажные рубашку, брюки и куртку, которая не сходилась у меня на животе. Я развел огонь в очаге посильнее, в тщетной надежде, что смена одежды высохнет к моему возвращению, оседлал раздраженного Утеса и отправился в Геттис.

Солдатская шляпа послужила мне пропуском в форт. Я сразу же направился в кабинет полковника Гарена, однако поговорить с ним мне не удалось. Когда я сообщил сержанту, что хочу получить материалы, чтобы построить укрытие для своей лошади, он, кажется, был потрясен моей самонадеянностью. Он составил надлежащий запрос, уступив всем моим требованиям, но провозившись так долго, что в конце мне уже казалось, будто я полжизни провел в этом кабинете. Потом я сообщил, что хотел бы обсудить с полковником, стоит ли увеличить запас гробов перед новой вспышкой чумы и заранее начать копать могилы.

Его улыбка казалась натянутой.

— Вижу, ты полон честолюбия. Делай, что считаешь нужным, солдат. Либо никто этого не заметит, либо кто-нибудь на это пожалуется.

Он усмехнулся собственной шутке и отпустил меня.

Сержант-снабженец взял заполненный запрос, посмотрел на него и велел мне самому выбрать на складе все, что мне нужно. Когда я спросил, могу ли я воспользоваться фургоном, чтобы отвезти материалы на кладбище, он пожал плечами и повторил разрешение. Со складом вышло не лучше. Обойдя его, я наконец нашел четверых солдат, устроивших себе перекур. Трое из них исхудали от чумы. Я сомневался, что им хватило бы сил поднять молоток. Я предъявил им бумаги, и они, как и сержант, сказали, что я могу взять все необходимое. В конце концов так я и поступил. Я нашел повозку и тяжелую сбрую, которой явно давно никто не пользовался, и запряг терпеливого Утеса. Доски на складе оказались паршивыми, бочонки с гвоздями беспорядочно громоздились друг на друга. Я взял все, что мне требовалось, включая зерно, овес, мешок сена и скребницу для Утеса, и сам погрузил это в фургон. Закончив, я нашел сержанта позади склада вместе с его людьми. Я спросил у него, не хочет ли он записать, что я забрал.

— Я тебе верю, — ответил он и даже не встал посмотреть на груженый фургон.

Казалось, его силы полностью исчерпала необходимость тащиться до своего далекого и неопрятного кабинета, где он небрежно расписался на моих бумагах и швырнул их мне обратно. Я покинул склад, смутно чувствуя себя оскорбленным всей этой процедурой.

До отъезда из города я заглянул на почтовую станцию и ошеломляюще дорого заплатил за доставку письма. Затем я зашел в лазарет навестить Хитча. За ночь его состояние не изменилось. Когда я пожаловался на слабую дисциплину в Геттисе и безразличие работников склада, он лениво усмехнулся. Потом жестом велел мне наклониться поближе, словно собирался поделиться со мной какой-то тайной.

— Они вытанцевали это из нас, парень, — тихо прошептал он. — Ты ведь доехал до конца дороги?

— Да. И не вижу в этом ничего смешного, Хитч.

— Лейтенант Хитч, солдат! — отрезал он и, когда я вздрогнул, тихонько рассмеялся. — Тебе стоило увидеть, что происходит каждый раз, когда они пробуют послать в лес отряд рабочих. К концу дня половина уже не помнит собственного имени, и за неделю они едва справляются с дневной работой. Попробуй как-нибудь сам. Сходи прогуляться в лес. Ты это почувствуешь. Готов поспорить, ты это уже почувствовал. Странно уже, что тебе все еще хватает выдержки пытаться что-то сделать. — Он откинулся на подушки и прикрыл глаза. — Не сопротивляйся, Невер. Нет смысла. Трудишься ты или волынишь, платят тебе одинаково. Расслабься, солдат.

Я списал это на действие настойки опия.

— Кстати, ты не отдал мне честь, когда вошел, — напомнил он мне, когда я встал, собираясь уйти.

Я не понял, упрекает он меня или шутит. Застыв по стойке смирно, я четко отсалютовал ему. Он слабо рассмеялся и вяло махнул рукой в ответ.

Поплотнее запахнув куртку, я вышел на продуваемую всеми ветрами улицу. Если это предвестие зимы, мне стоит срочно заняться своим гардеробом. Унылые улицы Геттиса снова потрясли меня. Взгляд постоянно наталкивался на следы запустения. Обочины улиц заросли сорняками. На фасадах зданий облупилась краска, ставни покосились. И хотя по улицам двигались пешеходы, никто никуда не спешил. Молодой солдат в рубашке, на которой темнели засохшие пятна соуса, прошел мимо меня, уткнувшись взглядом в землю. Я задумался, всегда ли так низок боевой дух на этом посту или же стоит винить в этом плохую погоду?

Единственным исключением оказалась молодая женщина в синем платье с пышными юбками. Ветер прижимал их к ее ногам, мешая идти, и нещадно трепал полы тяжелого черного плаща. Женщина отчаянно боролась с ним, прижимая к груди корзинку с покупками и не замечая моего взгляда.

— Да провались ты! — воскликнула она, когда ветер сорвал-таки с нее плащ.

Он полетел вдоль по улице, точно искалеченный черный дрозд. Женщина погналась за ним, отчаянно прыгнула и обеими ногами приземлилась на беглеца. Пока она возилась с перепачканным плащом, я вдруг узнал ее. Эпини! Ого! Моя кузина заметно повзрослела с нашей последней встречи. Мгновением позже я понял, что ошибся. Она одевалась как женщина, а если и изменилась как-то, то заметно этого не было.

Пока я глазел на нее, в меня врезался вышедший из лавки сержант.

— Не загораживай дверь! — рявкнул он, заметил на улице Эпини и бросил на меня сердитый взгляд. — Осел! Стоишь и глазеешь на женщину, вместо того чтобы ей помочь. Прочь с дороги!

Он торопливо перешел улицу, чтобы предложить Эпини помощь. Она впихнула ему в руки тяжелую корзинку, расправила плащ на ветру и ловко завернулась в него. На спине ее осталось большое грязное пятно. Я покраснел от стыда за нее — она так глупо выглядела, благодаря сержанта за помощь.

Наверное, она почувствовала мой взгляд. Они оба оглянулись на меня, и я невольно опустил голову и отвернулся. Эпини не узнала меня. Поля солдатской шляпы скрывали лицо, а мое нынешнее тело она никогда прежде не видела. Я быстро обошел фургон и уселся на козлы. Я не знал, почему избегаю Эпини.

— Я не готов, — пробормотал я. — Еще нет. Вот немного здесь освоюсь и тогда дам им о себе знать.

Я снял фургон с тормоза, тряхнул поводьями, и Утес налег на упряжь. Мне показалось, что он рад снова тащить груз за собой, а не на спине. Обратный путь занял больше времени, чем вчера. Дорога размокла от дождя, в колеях стояла вода. Позволив Утесу самому выбирать путь, я попытался разобраться в своих мыслях и чувствах от встречи с Эпини. Знакомое лицо вызвало у меня душевный подъем, но я удивился, что она — и с ней, несомненно, Спинк — уже успела здесь обосноваться. Почему-то я полагал, что переезд займет у них больше времени. Я подумал о том, как приятно будет их навестить и за совместной трапезой побеседовать о знакомых. Но тут же я одернул себя: теперь это невозможно. Кузина она мне или нет, но Эпини — супруга офицера. Спинк больше не Спинк, теперь он лейтенант Кестер. Они наверняка уже нашли друзей среди молодых офицеров, служащих в Геттисе. Мое появление лишь смутит их. Однако я знал, что они никогда не отступятся от меня, вне зависимости от моего звания или физической формы.

Но тревожило меня вовсе не их возможное отношение, а мое собственное. Смогу ли я вытянуться перед лучшим другом по стойке смирно и отдать ему честь, не испытывая зависти? Сумеем ли мы со Спинком объяснить Эпини, что он теперь офицер, а я всего лишь рядовой, что изрядно мешает приятельским отношениям? Нас могли ждать лишь неловкость, смущение и стыд с моей стороны. Я вдруг почувствовал страшнейшее отвращение к своему огромному телу. Оно окружало меня стеной бессмысленной плоти. Я ощущал его с каждой неровностью дороги, когда зад подскакивал на ухабах вместе с фургоном, а локти упирались в толстый валик жира, скрывавший ребра. Чувствовал в тяжести подбородка и щек. И даже в том, как сидела на моей голове солдатская шляпа — единственный символ того, что я остался сыном-солдатом.

Добравшись до дома, я сразу же принялся за работу — надежный способ избавиться от неприятных мыслей. Первым делом я набил сеном матрас. Сено было чистым и приятно пахло, но скармливать его Утесу я не собирался — он без еды не останется. Я разгрузил строительные материалы, распряг Утеса и сложил сбрую в сарай. Фургон можно вернуть в Геттис и завтра, решил я. Все равно его никто не хватится.

День выдался прохладным, но вскоре я вспотел. Я решил, что укрытие для Утеса лучше всего пристроить к сараю — чтобы возводить на одну стену меньше. Мне пришлось хорошенько поработать киркой и лопатой, чтобы выровнять землю. Утес — довольно крупный конь, и ему потребуется просторное помещение. Устанавливая столбы, я пожалел, что у меня нет помощника. Еще труднее мне пришлось, когда я укладывал опоры для крыши. Мне уже давно не приходилось заниматься плотницким делом, и я погрузился в работу, с удовольствием наблюдая, как моя задумка обретает форму. Запах опилок, ритмичные удары молотка, загоняющего гвозди по самую шляпку, удовлетворение, приходящее, когда последняя планка ровно и надежно ложится в стену, — многое можно сказать о пользе честного труда и облегчении, которое он приносит беспокойному сердцу.

Сумерки подкрались ко мне задолго до окончания моих трудов. Я испытал больше удовлетворения от завершенной работы, чем от подписанных солдатских бумаг. Когда я насыпал в кормушку зерна, Утес охотно зашел в новое стойло. Я вернулся к своему маленькому домику и снял у входа грязные сапоги. Я заново развел огонь в очаге и открыл горшок с бобами. Меня вознаградила волна ароматного пара. Я повесил плащ на гвоздь и разобрал, разложив и развесив по местам, высохшую одежду. Наведя порядок, я постарался вернуть недавнее чувство удовлетворения. Я накрыл на стол и положил себе в миску щедрую порцию бобов. Еще у меня был чай и сахар. Я с удовольствием поужинал, осторожно балансируя на расшатанном стуле. Завтра, обещал я себе, я приведу его в порядок. Я сделаю себе что-нибудь, на чем смогу не только надежно, но и удобно сидеть.

Когда за окном сгустилась ночь и весь мир сделался темнее и холоднее, мое убежище по-прежнему оставалось теплым и безопасным. Мне есть за что быть благодарным и почти не на что жаловаться, сказал я себе. Тем не менее, когда я улегся на свою постель, тоска вновь сжала мое сердце.

Каждый день я начинал с обхода кладбища с лопатой в руках. Я прилежно приводил в порядок поврежденные зверьем могилы. Отмечал надписи, которые следует обновить, чтобы не потерять значащиеся на них сведения. Я расчищал дорожки между могилами, заравнивал выбоины и рыл сточные канавки. И каждый день выкапывал по новой могиле. Я тщательно измерял их, чтобы сделать ровными и достаточно глубокими. Я следил, чтобы не осыпались стенки. Я работал до наступления морозов и закончил только с первым выпавшим снегом. Именно благодаря моему усердию, когда Нарина Геддо умерла от плеврита в возрасте шести лет трех месяцев и пяти дней, ее ждала готовая могила.

Я так точно знал возраст Нарины Геддо, поскольку в мои обязанности также входило вырезание надписей на надгробиях. Этой работе я посвятил целый долгий вечер. Положив дощечку на стол, я задумался, как выцарапать все эти буквы и цифры имеющимися у меня скудными инструментами. Я никогда не занимался резьбой по дереву, но, думаю, мне удалось неплохо справиться с задачей. Я подбросил в очаг щепок, а затем раскалил кочергу и выжег каждую букву и цифру, надеясь, что так надпись дольше останется разборчивой.

На следующий день я на повозке привез в город гроб. Утес фыркал и пыхтел, пока повозка подпрыгивала в замерзшей колее. Когда я остановился у маленького домика капрала Геддо, его старшая дочь открыла мне дверь.

— Человек-стервятник приехал за маленькой Нерри! — закричала она. — Папа, не дай ему ее съесть!

Позже я узнал, что слова девочки разнеслись по городу, изрядно насмешив тех, кого не коснулась эта беда. Но в тот день никто даже не улыбнулся. Я склонил голову и промолчал. Наверное, в своем развевающемся на ветру черном плаще и с раскрасневшимся на морозе лицом я действительно походил на стервятников Орандулы. Скорбящий отец девочки молча подошел к повозке и взял гроб. Я сидел и ждал на пронзительном ветру. Через некоторое время капрал вместе с еще одним мужчиной вынесли гроб и погрузили его в повозку. Он весил совсем немного. Я задумался, не поступил ли я необдуманно, приготовив большой гроб для такого маленького тела, и способен ли человек, охваченный горем, заботиться о таких вещах? Мы с Утесом возглавили небольшую похоронную процессию.

Предыдущей ночью я очистил яму от снега, так что теперь к ней вела цепочка следов. Я остался стоять в стороне, издалека наблюдая, как родственники опускают ребенка в мерзлую землю, а единственный священник Геттиса, худой и бледный после перенесенной чумы, произносит положенные слова. Когда все ушли, я вернулся с киркой и лопатой, чтобы разбить мерзлый холмик рядом с могилой и засыпать гроб. Комья с грохотом падали на его крышку, и мне вдруг показалось жестоким хоронить маленькую девочку в холодной земле. И все же я в чем-то гордился собой. Мне сказали, что если бы не моя предусмотрительность, тело девочки пришлось бы оставить в сарае до самой весны, когда оттаявшая земля позволит вырыть могилу. Во всяком случае, так поступали в прошлом.

Похороны ребенка напомнили мне об Эмзил и ее детях. Я не думал о ней вот уже несколько недель, а мешок, который она мне дала, по-прежнему висел у меня на стене. В тот день я решил выполнить данное себе обещание, а заодно и попытаться поговорить с полковником. Оседлав Утеса, я поехал в город.

Теперь мое появление уже не вызывало прежнего любопытства. Изредка до моего слуха долетали смешки и замечания, но мало кто останавливался на меня поглазеть. Видимо, моя огромная фигура уже примелькалась. Теперь я появлялся в городе несколько раз в неделю, чтобы поесть в столовой вместе с другими солдатами. Я отыскал таверну Ролло и потребовал бесплатного пива, признав, что пролил пот Геттиса. Люди знали меня как кладбищенского сторожа Невара, и некоторых я даже мог назвать друзьями. Конечно, это не означало, что ко мне все относились доброжелательно или хотя бы безразлично. Меня по-прежнему задевали неприязненные взгляды — мое огромное тело у многих вызывало отвращение, хотя я никому не делал ничего плохого.

Содержание, положенное рядовому, оказалось не слишком щедрым, но запросы мои были скромны, и я скупо расходовал деньги, подложенные мне в сумку Ярил, так что у меня все еще оставался небольшой запас. Я съездил с ними в город и попытался осмотрительно потратить их на подарки для Эмзил и ее детей. Я купил красную шерстяную ткань, четыре цветка из ячменного сахара, коробку чая и небольшую головку сыра. Я уже потратил больше, чем собирался, когда мне на глаза попалась книга детских сказок с цветными картинками. Дурацкий подарок, сказал я себе, никто из них не сможет ее прочесть, да и стоит она немало. Тем не менее моя рука сама потянулась за деньгами, и книга скользнула в сумку к другим подаркам.

— Несколько больше, чем я собирался потратить, — пробормотал я, выкладывая деньги на стойку.

— Да и зачем она тебе? Читать сказки покойникам?

Меня обслуживал паренек, сын хозяина лавки. На вид ему было лет двенадцать, в крайнем случае четырнадцать — если он много болел. Когда я вошел, он уставился на меня с той же неприязнью, что и каждый раз, как я приходил за покупками. Меня он утомлял, но его отец держал лучшую лавку в Геттисе. Нигде больше я бы не нашел книжку с картинками, не говоря уже о сахарных цветах.

— Это подарок, — угрюмо ответил я.

— Для кого? — потребовал он ответа, словно имел на это право.

— Знакомым детям. Доброго дня.

Я повернулся, чтобы уйти.

— Рановато для подарков на Темный Вечер, — заметил он, обращаясь к моей спине.

В ответ я лишь дернул плечом.

— Невар? — вдруг окликнул меня голос, когда я был уже почти у самой двери.

Я невольно обернулся на звук собственного имени. Молодой человек в лейтенантской форме вышел из-за высокой стойки с инструментами. Узнав Спинка, я снова отвернулся и решительно направился к двери.

— Подожди! — крикнул Спинк, но я не остановился.

Я уже садился в седло Утеса, когда он догнал меня.

— Невар! Это точно ты! Это я, Спинк! Неужели ты меня не узнаешь?

— Прошу меня простить, сэр. Полагаю, вы ошибаетесь.

Я был поражен тем, что он меня узнал. Я сам едва узнавал в себе того стройного кадета, каким был прежде. Спинк недоверчиво разглядывал меня, я на него смотреть избегал.

— Ты имеешь в виду, что я не знаю, кто я такой, или что я не узнал тебя?

— Сэр, не думаю, что мы знакомы. Сэр.

— Невар, это просто смешно! Поверить не могу, что ты упорствуешь в этом глупом фарсе.

— Да, сэр, тем не менее. Могу я быть свободен, сэр?

— Ха! — выдохнул он с прежним недоверием. — Да, можешь идти. Но в чем дело? Что с тобой стряслось?

Если Спинк и рассчитывал на ответ, он его не дождался. Я уехал от него прочь. Уже темнело, и желтые огни Геттиса сочились из окошек домов. Улицы занесло снегом. Когда я пускал Утеса рысью, его тяжелые копыта выбивали из мостовой кусочки заледеневшей грязи. Сперва я направлялся к воротам, но, когда решил, что Спинк уже не смотрит мне вслед, повернул в сторону, чтобы зайти в штаб к полковнику.

Я решил, что встреча со Спинком не должна повлиять на мои планы. Я повторял себе, что поступил правильно и так будет лучше для нас обоих. Спинк всего лишь лейтенант, недавно прибывший в Геттис, офицер без опыта или связей. Ему не пойдет на пользу признать, что его жена состоит в родстве с толстым могильщиком.

Нет, лучше оставить все как есть. Я занимаюсь полезным делом. Более того, я справляюсь с работой, которая оказалась не под силу другим. Да, я не служу своему королю как блестящий боевой офицер; возможно, мне не суждено вести в бой солдат во славу Гернии. Но это не ждет и Спинка, надзирающего за доставкой в форт припасов. На самом деле многим ли солдатам удается завоевать славу? Даже если бы я окончил Академию, не исключено, что мне пришлось бы заниматься такой же бессмысленной работой, как сейчас Спинку. Моя должность не так уж плоха. Она необходима.

Так сказал даже полковник Гарен. В тот день мне наконец удалось его застать. Мне кажется, решение принял скорее сержант, чем он сам. Я приходил в кабинет раз в три дня, но получал лишь от ворот поворот. Когда же я попытался рассказать о своих затруднениях сержанту, он мрачно известил меня, что, поскольку я нахожусь в прямом подчинении полковника, он мне помочь не может. Тем вечером, когда я вошел в кабинет, он тяжело вздохнул и махнул рукой в сторону двери.

— Давай испытай удачу, — кисло предложил он. — Только не вини меня, если у тебя ничего не выйдет.

— Благодарю.

Я тут же подошел к двери и постучал.

— Что такое? — раздраженно рявкнул полковник, и я посчитал это позволением войти.

Полковник Гарен не слишком удивился, увидев меня. Он сидел точно в той же позе, что и несколько недель назад, словно все это время не сходил с места. На нем по-прежнему была домашняя куртка и офицерские брюки. Только сегодня оба шлепанца красовались у него на ногах. Как и прежде, в комнате стояла ужасная жара. Бросив взгляд на меня, он вновь повернулся и уставился в ревущий огонь.

— Ну, я знал, что ты вернешься, пытаясь взять обратно свои слова. «Любые поручения», — говорил ты, разве нет? Я знаю, что ты скажешь теперь. Ты не справляешься? И ты пришел просить у меня другое назначение, угрожая дезертирством? Или ты скажешь, что болен? Люди получше тебя не справлялись с этой работой. «Он долго не продержится», — сказал я себе, направив тебя туда. И вот ты здесь.

— Сэр? — удивился я.

— Теперь ты начнешь мне рассказывать все эти истории, которые я уже не раз слышал. Призраки, выходящие ночью из-за деревьев. Одиночество, продирающее до костей. Странные пронизывающие ветры, когда ты идешь через кладбище даже в солнечный день. Необычный скрежет по ночам, полное разочарование в собственной жизни, мысли о самоубийстве. Я прав, не так ли?

Но хотя все это звучало очень знакомо, я покачал головой:

— Нет, сэр. Я пришел, чтобы обсудить копание новых ям, гробы и то, что я могу сделать, чтобы обновить надписи на старых могилах. Некоторые уже сейчас едва возможно прочитать. Существуют ли какие-то записи, позволяющие определить, кто там похоронен?

Глаза полковника округлились.

— А какой во всем этом смысл?

— Ради родственников покойных, сэр. Чтобы они знали, где похоронены их сыновья. На случай, если они приедут в Геттис навестить их могилы.

— Те, кому это важно, оплатили перевозку тел домой, — отмахнулся он. — Другие… ладно. Если у тебя есть на это время и тебе так будет легче, можешь восстанавливать надписи. Свободен.

— Сэр, я пришел к вам не только по этому поводу.

Он поджал губы и стиснул кулаки. Потом опустил ноги со скамеечки и выпрямился, глядя мне в глаза:

— Исполняй свой долг, солдат! Если могилы осквернены, значит ты виновен в том, что плохо их охранял! Если похищено тело, ты должен его найти, снять с дерева, принести обратно и вновь похоронить. Тихо, без шума. И мне все равно, сколько раз тебе придется это сделать! Так что работай и не жалуйся.

Я был так потрясен, что едва не онемел. Наконец-то мне сообщили полный перечень моих обязанностей.

— Ни одно тело не украдено, сэр, — сумел заговорить я. — Но я бы хотел поговорить с вами о гробах, сэр. Я полагаю, нам не повредил бы запас прочных гробов. Чтобы предотвратить осквернение, о котором вы говорите.

Казалось, полковник почувствовал облегчение, поняв, что я не пытаюсь просить о переводе и не докладываю об украденных телах.

— Так чего же ты хочешь, парень?

— Я внимательно осмотрел кладбище и понял, как оно заполнялось. Очевидно, что раз в год его наводняет гора жертв спекской чумы. И тогда тела хоронят без гробов в общих траншеях. Я бы хотел принять меры заранее, сэр. Я уже начал копать лишние могилы и теперь предлагаю сделать запас гробов. Тогда каждый покойный сможет, по крайней мере, рассчитывать на достойные похороны.

— О, и это изрядно поднимет боевой дух, а, солдат? Я смогу выступить с обращением к полку: «Эй, парни, поглядев на то, как дрянная погода и кромешная тоска в этом богом забытом городке окончательно оставили вас без дела, я предлагаю вам сколотить хотя бы по одному гробу, и летом, когда жара, пыль и чума положат конец вашему жалкому существованию здесь, вы сможете рассчитывать на чудные похороны».

— Вовсе нет, сэр, — ужаснулся я. — Я не имел в виду ничего такого. Просто… ну, благоразумие подсказывает, что нужно признать это затруднение и заранее принять меры…

Я запнулся. Эту мысль я почерпнул у преподавателя инженерного дела в Академии.

— Разумеется. Но склад, набитый гробами, произведет не лучшее впечатление на важных гостей, которые в следующий раз посетят Геттис… если, конечно, этот раз наступит… — Он смолк, и в его молчании читались неудовлетворенное честолюбие и разбившиеся мечты. — Отвратительное место, — негромко продолжил он. — Приехав сюда, я был полон амбиций. Посмотри на меня теперь. Я не могу свернуть с выбранной тропы. Что-то здесь подтачивает мужество мужчины, солдат. Дезертиры, самоубийства, простое неповиновение приказам вне всякого здравого смысла. — Он замолчал, внезапно осознав, что откровенничает с подчиненным, и вздохнул. — Ладно, ты прав. Нам следует принять меры против неизбежного. Но я не стану отдавать приказ об изготовлении гробов. Ты получишь древесину, даже доски необходимых размеров. Уже добыть дерево будет не слишком просто. Ты удовлетворен? Я отдам приказ, и мы начнем готовиться к ежегодной эпидемии.

— Сожалею, что был вынужден поднять этот вопрос, сэр, — негромко проговорил я. — И благодарю вас за то, что выполнили мою просьбу.

Мне хотелось побольше узнать о том, что он упомянул мельком, но спросить прямо я не мог и повернулся, чтобы уйти.

— Бурвиль!

— Да, сэр? — обернулся я.

— А ты не слишком умелый лжец, верно?

Я в замешательстве смотрел на него. Полковник молчал. У меня ушло не меньше минуты на то, чтобы осознать, что я наделал. Он обратился ко мне, назвав меня полным именем, и я отозвался. Я вперил взгляд в пол:

— Да, сэр. Полагаю, что так.

Полковник вздохнул:

— Я тоже. Твой отец предпочел бы, чтобы ты не знал, что ему известно, где ты. Но этим фортом командую я, а не он. И я не намерен играть со своим солдатом в кошки-мышки. — Он снова отвернулся к огню в очаге. — Должно быть, он разослал сообщения в день твоего отъезда. Подозреваю, что он написал во все места, где ты мог попытаться поступить на военную службу. Он довольно резко сообщает, что ты больше не имеешь права называться его сыном и представляться его фамилией.

Мне показалось, что кто-то ударил меня в живот кулаком и вышиб из меня весь воздух. Я не ожидал, что ярость моего отца заведет его так далеко.

— В этом весь отец, — тихо подтвердил я, — всегда старается облегчить мне жизнь.

— И верно, — мрачно отозвался полковник Гарен. — Еще он написал, что ты сын-солдат, и добрый бог выбрал для тебя судьбу военного, и, если кто-то из нас, несмотря на все твои недостатки, сочтет тебя годным, он благословляет его сделать из тебя солдата, как бы трудно это тебе ни далось. Когда я увидел тебя впервые, мне совсем не хотелось брать тебя на службу. По словам твоего отца, выходило, что ты испорченный сынок богатых родителей, бегущий от своего долга. Ты произвел на меня впечатление, сказав, что готов взяться за любую работу, какой бы грязной она ни была. И я подписал твои бумаги. Сегодня ты меня удивил. В хорошем смысле, я имею в виду. Я не жалею о том, что записал тебя в свой полк.

Повисла неловкая пауза.

— Спасибо, сэр, — негромко сказал я.

— Не стоит меня благодарить. Я не пытался оказать тебе любезность. Это вопрос моей собственной этики.

Намек на сталь проступил сквозь ржавчину его голоса. Честно говоря, я был рад его услышать. Я стоял по стойке смирно, глядя прямо перед собой на тусклый гобелен, висящий на стене. Интересно, напишет ли он что-нибудь моему отцу в ответ? Я и сам не знал, хочу ли я этого. Я молчал. Он сказал мне все, что собирался.

Он вдохнул, резко выдохнул, словно приняв какое-то решение, и заговорил о другом:

— Бурвиль, я сожалею, что большинство наших новобранцев проходит посвящение. Но полагаю, ты тоже его выдержал. Что ты о нем думаешь? Можешь говорить откровенно.

— Это было ужасно, сэр. Но оно сделало со мной именно то, что мне все обещали. Теперь я понимаю, чем мы тут занимаемся. И то, насколько это безнадежно.

— Я опасался, что ты придешь к этому выводу. Слишком многие из моих офицеров и солдат думают так же. А я сижу здесь день за днем и размышляю. Мне нужно строить дорогу. Однако никто не может подойти достаточно близко к ее концу, чтобы продолжить работы. Нам даже не удается закончить предыдущий участок. Ты учился в Академии не только инженерной науке, но и искусству управления людьми. И я надеюсь, что у тебя появились какие-то идеи, со всем этим модным образованием.

Он ошибался, но мне совсем не хотелось говорить об этом так прямо.

— Я учился всего год, сэр. И мое обучение прервала эпидемия чумы.

— Тем не менее ты родился в хорошей семье. Сын ты нового аристократа или нет, но в твоих жилах течет кровь старых Бурвилей. Если ты и дальше будешь продолжать так, как начал, ты сможешь сделать карьеру. Да, тебе придется это заработать, но я хочу, чтобы ты знал: я не стану тебе мешать из-за гнева твоего отца. Но и продвигать тебя только из-за твоего имени не стану.

— Благодарю вас, сэр.

Его слова вновь возродили во мне, казалось бы, угасшую надежду. Мне вдруг страстно захотелось проявить себя перед полковником Гареном с лучшей стороны, не как простой кладбищенский сторож.

— Сэр, я вижу три подхода к решению этой задачи.

— Я слушаю.

— Первый очевиден — я уверен, что его уже испробовали. Нужно обогнуть это, чем бы оно ни было.

Он покачал головой:

— Строительство дороги продвигается по старым торговым путям, поднимающимся прямо в горы. Для тракта есть лишь один подходящий перевал. Если только мы не хотим сровнять холмы и засыпать долины на протяжении многих миль, другого пути нет. А каковы остальные подходы, солдат?

Все это я уже слышал. Королевский тракт обсуждали в каждой таверне. Для Фарлетона наступили тяжелые времена, но люди сохранили гордость. И если существовал способ преуспеть в этом проклятом задании, они хотели его отыскать.

— Найти способ защитить людей от ужаса.

Он нахмурил лоб:

— У тебя есть конкретные предложения? Или ты хочешь сказать, что его остановит какая-то броня?

— Нет, сэр. Но известно, что выпивка иногда делает осторожных людей дерзкими до безумия. Может ли человек перестать бояться, но сохранить достаточно соображения, чтобы продолжать работу?

— Ты имеешь в виду спиртное? Или наркотик?

— Настойка опия заставила лейтенанта Хитча легче отнестись к своему ранению.

Полковник коротко кивнул самому себе:

— Это что-то новое. Я поговорю с врачами, и посмотрим, что из этого выйдет. А третий?

— Выяснить, что вызывает ужас, и избавиться от него. Судя по разговорам в городе, старым торговым путем пользовались многие поколения. А теперь никто не может там пройти, и спекам приходится спускаться вниз, чтобы торговать с нами. Поэтому я предполагаю: того, что этот страх вызывает, раньше не было. Ну а если что-то имело начало, то его можно и остановить.

Полковник поджал губы, словно забыв, что у него во рту нет трубки.

— Какой… необычный взгляд.

Он кивнул своим мыслям и некоторое время смотрел в огонь. Я очень надеялся, что он размышляет над моими словами, а не просто забыл о моем присутствии.

— Сэр, могу я задать вопрос? — собравшись с духом, нарушил тишину я.

— Задавай.

— А король знает, с чем нам пришлось столкнуться? Известно ли это генералу Бродгу?

— Да, мы пытались рассказать о наших трудностях королю. Однако он не принял наших объяснений. Что до генерала Бродга, он, как и все мы, пролил пот Геттиса. И теперь, когда его порицают за чрезмерное сочувствие простым солдатам, мне кажется, что причиной тому именно этот опыт. Он побывал в Геттисе; он видел то, с чем мы столкнулись, — не только ужас, но и чуму. — Полковник внезапно откашлялся, словно решив, что слишком откровенен с простым солдатом. — Ты свободен. Возвращайся к своим обязанностям. Передай сержанту, пусть напишет запрос для плотников и те приготовят доски надлежащей длины для пятидесяти гробов. Только не произноси этого слова вслух. Я уверен, он справится. И помни, что я не спускаю с тебя глаз, Бурвиль. Бурв. Можешь идти.

Я быстро развернулся кругом и вышел из кабинета. После кратких переговоров с сержантом — во время которых я спрашивал себя, известен ли ему мой секрет, — я вышел из штаба на улицу.

Я покинул кабинет полковника с новыми вопросами взамен прежних. Я никак не мог понять — то ли Гарен немного не в своем уме, то ли он чертовски хороший офицер. Мысль о том, что одно другому не мешает, беспокоила меня еще больше.

Непредсказуемые перемены настроения полковника и случайная встреча со Спинком встревожили меня. Я решил не возвращаться сразу же домой, а пообедать в столовой с остальными солдатами. Я нередко ел вместе с ними, когда был в подходящем настроении, чтобы, общения ради, выслушивать их насмешки. Некоторых из них я почти мог назвать друзьями.

Нас кормили в длинном двухэтажном здании. Нижний зал предназначался для рядовых; офицеры поднимались наверх, где обстановка была более изысканной. В конце зала находилась кухня с тремя большими очагами для приготовления пищи и огромной хлебной печью. Летом здесь, несомненно, было невыносимо жарко, но зимой тепло очагов и запахи пищи делали это место уютным. Низкий потолок потемнел от дыма. В нижнем зале деревянный пол всегда оставался грязным. Столы обветшали, а сидеть на длинных скамейках было неудобно, особенно для меня, но мне все равно здесь нравилось. Мне и так не хватало разговоров и смеха — не меньше, чем книг и занятий, — а встреча со Спинком вызвала новый поток воспоминаний.

Эбрукс и Кеси уже сидели в зале, когда я вошел. Я взял большую миску горячей бараньей похлебки и четыре свежих ломтя хлеба и присоединился к ним. Они были не самыми смышлеными парнями и летом косили траву на кладбище. Зимой расчищали от снега и льда дорожки. В сезон чумы копали могилы.

— Привет, толстяк, — беззлобно приветствовал меня Эбрукс — почти лысого Кеси он обычно звал кудрявым. — Как дела с копанием могил?

— Холодно, — ответил я, и он рассмеялся, словно я удачно пошутил.

Эбрукс наклонил лицо к самой миске с похлебкой. Он всегда так ел. Его ложке редко приходилось подниматься выше чем на пару дюймов. Я попробовал похлебку. На вкус она была словно мокрая овца на запах.

— Что привело тебя в город? — спросил Кеси.

Он был уже немолод и успел потерять несколько передних зубов — я не знал, в драке или из-за болезни. Во время еды он часто хлюпал, когда пища вываливалась из его рта.

— У меня были вопросы к полковнику. И я хотел кое-что купить. Не знаете, кто-нибудь в ближайшие дни не собирается на запад? Мне бы хотелось, чтобы туда кое-что доставили.

Я помешал похлебку. Четвертушка луковицы, три морковки, крошащиеся ломтики картофеля и пара хрящеватых кусочков мяса. Для густоты в суп щедро добавили муки. И перец. Много перца. Похоже, другими специями повара не пользовались. Сначала я выловил морковку. Она была сильно переварена, однако ее аромата хватило, чтобы я смог им насладиться.

— Доставили куда? — поинтересовался Кеси, отвлекая меня от вкусовых ощущений.

— В Мертвый город. Там есть женщина, по имени Эмзил, с тремя ребятишками. Я останавливался у нее на некоторое время, и она одолжила мне свой мешок. Пришло время его вернуть.

— О-о, Эмзил! Да, сэр. — Эбрукс с видом ценителя зацокал языком. — Лакомый кусочек, если сможешь его урвать. Странно, что ты не хочешь сам его «доставить».

— Ничего подобного. Я лишь хочу отблагодарить ее за гостеприимство.

Я с трудом скрыл раздражение.

— Тебе не повезло, толстяк. Все возчики уже зимуют. Если буря застанет тебя в пути в это время года, тебе конец. Валит снег, ветер его разглаживает, и — опаньки! — куда же делась дорога? Мало кто на это решится. До весны никто никуда не поедет. Разве что найдешь разведчика, который направляется в ту сторону, но удачи тебе, если соберешься просить его об услуге. Хочешь доставить посылку — езжай сам. Все равно никто не узнает.

— Возможно, я так и сделаю, — солгал я.

Я и сам не мог разобраться в чувствах, которые испытывал к Эмзил. Я хотел послать ей подарки не только ради детей, но и чтобы она лучше обо мне думала. В то же время я не был уверен, что хочу ее снова увидеть. Слишком многие отзывались о ней как о шлюхе из Мертвого города. И я сомневался, что сумею скрыть это знание при встрече с ней.

— Впрочем, кое-кто из разведчиков может это сделать для тебя. Хитч или этот новенький, Тиббер или Тайбер, как бишь его там?

— Лейтенант Тайбер? Он здесь?

— Ты с ним знаком? — удивился Эбрукс.

— Не то чтобы. Просто слышал о нем.

— И что же ты слышал?

— Ну, какие-то слухи. Он ведь сын аристократа, верно? Кажется, он учился в Академии?

— Какая разница? Ублюдочные выскочки.

Кеси явно злило уже то, что меня вообще занимают подобные вещи. Насколько им было известно, я, как и все остальные, был сыном простого солдата. И они ожидали, что я разделю их презрение к офицерам, получившим чин благодаря происхождению. Это причиняло мне боль, но я лишь кивнул и вернулся к трапезе. Ломтики картошки разварились не меньше, чем морковка. Но хлеб был отличным. Я разломал его на кусочки, чтобы макать их в перченую похлебку. Я думал о пище, а не о Тайбере и наших общих честолюбивых мечтах. Зависть сыновей старых аристократов разрушила его надежды. А мои мечты украла магия спеков.

— А о чем ты спрашивал полковника? — вновь прервал мои размышления Эбрукс.

— Я спросил, не следует ли нам запасти гробы. Мы знаем, что чума вернется. Так случается каждое лето. Я заметил, что всякий раз нам не хватает могил и гробов и некогда сделать новые. И приходится хоронить людей в братской могиле. Я подумал, что лучше приготовиться заранее. И уже копаю могилы — каждый день по одной.

— Ага. Ясно. Я же говорил тебе, что он не кончит, как Реймс, — сказал Эбрукс, обращаясь к Кеси.

— А кто такой Реймс? — сразу же спросил я.

— Парень, который последним делал твою работу. — Кеси прервался, чтобы шумно поковыряться в зубах. — Он трижды приезжал в город и просил полковника прислать ему кого-нибудь на смену. А потом покончил с собой. Во всяком случае, так говорят. Кто-то нашел его застрелившимся и поехал в город докладывать. Но когда нас отправили за ним на кладбище, там уже ничего не было. Ни тела, ни ружья.

— А крови? — спросил я.

Эбрукс и Кеси переглянулись и пожали плечами. Они не знали. Наверное, они ее и не искали. Я подозревал, что они лишь вздохнули с облегчением, не найдя тела, которое пришлось бы хоронить. Они не были любопытны. Я встретил их во второй раз, когда пришел сюда поесть. Они сами сели рядом со мной и сообщили, что именно они копают могилы и работают на кладбище летом. Именно это занятие и сделало нас приятелями.

— Тело так и не нашли? — поинтересовался я, почти не сомневаясь, что получу отрицательный ответ.

Они вновь переглянулись.

— Мы его нашли. В итоге. Вернули на кладбище и похоронили.

— И где же вы его нашли?

Меня раздражало, что эту историю приходится тянуть из них клещами. Кеси прищелкнул языком:

— Как всегда. На дереве.

— Кто-то украл тело и оставил на дереве?

— Конечно на дереве. Где же еще?

Я пришел в замешательство.

— Но почему на дереве? Его затащило туда какое-то животное?

— Можешь и так сказать, — фыркнул Кеси.

— Ты не знаешь о телах на деревьях? — удивился Эбрукс. — Я думал, тебе сказали, когда послали туда.

— Я знаю лишь то, что я сын-солдат, — покачал головой я. — Мне нужно было вступить в армию, и, после того как я помог разведчику Хитчу, полковник Гарен взял меня на службу. И поручил охранять кладбище.

Конечно, я знал чуть больше, но решил, что их вдохновит мое невежество. Они снова переглянулись.

— А ты говоришь, что он смельчак, если согласился стать сторожем. — Эбрукс насмешливо покосился на Кеси. — Чертов придурок просто не знал, с чем он связался!

— Так почему же вы мне ничего не сказали?

Они широко заухмылялись, но я видел, что им обоим несколько неловко.

— Что стало с теми, кто сторожил кладбище до меня? И что там насчет украденных тел?

— Ну, рассказывать особо не о чем, — весело заявил Кеси. — Иногда это случается, а иногда нет. Ты кого-то хоронишь, и — опа! — на следующий день могила разрыта, а тело исчезло. Тогда ты идешь в лес и ищешь, пока не находишь. А это чертовски непросто, поскольку в один день лес полон жутких звуков, а в другой ты зайдешь в чащу — и на тебя наваливается такая усталость, что глаза сами закрываются. Но в конце концов ты находишь тело, достаешь его, притаскиваешь обратно и снова хоронишь. Иногда, если повезет, оно там и остается. Но случается, что назавтра приходится повторять все сначала. Во второй раз проще, потому что оно оказывается на том же дереве. Но есть и подвох — тела очень быстро портятся, после того как побывают на дереве, — ну, ты понимаешь.

Он говорил очень спокойно, и я вдруг обнаружил, что киваю в подтверждение. Мне вспомнилось то, что я однажды ночью подслушал под дверью отцовского кабинета.

— Это делают спеки? — спросил я.

— Конечно. Кто же еще?

— Зачем?

— Потому что они дикари и не чтят мертвых. Они издеваются над нами! — решительно ответил Эбрукс.

— Не уверен, — возразил Кеси. — Кое-кто думает, что так спеки приносят жертвы своим богам.

— Нет. Это чтобы над нами посмеяться и заставить нас войти в их проклятый лес. Это место легко может свести человека с ума. Но нам приходится туда идти, чтобы вернуть своих мертвых.

— А почему так трудно войти в лес? — спросил я. — Я живу у его края. Он не похож на конец дороги.

Они переглянулись, явно недоумевая, как можно быть таким идиотом. Я решил, что, если они еще раз так сделают, я могу и стукнуть их головами друг о друга.

— Неужели ты ни с кем не разговариваешь? — проворчал Эбрукс. — И ничего не знаешь о спеках?

Я полагал, что знаю о спеках гораздо больше, чем они могут себе представить.

— Почему бы тебе просто не сходить в лес, Невар? — ухмыльнулся Кеси, прежде чем я успел придумать более вежливый ответ. — Выясни все сам.

— Возможно, я так и сделаю, но мне бы хотелось знать…

Меня перебил сержант, проревевший имена моих приятелей. Они торопливо вскочили на ноги и поспешили к нему. Сержант бросил на меня презрительный взгляд, развернулся и вместе с Эбруксом и Кеси вышел на улицу. Я немного его знал. Его звали Хостер, именно он помог Эпини с ее плащом в тот ветреный день. Тогда я ему не понравился, и с тех пор он не потрудился изменить свое мнение. Мою полноту он почитал за личное оскорбление, но сегодня ограничился лишь тем, что отослал прочь моих приятелей.

Я остался в одиночестве приканчивать остывающую похлебку и свежий хлеб. Я позволил себе сосредоточиться на хлебе: как он разламывается в моих руках, как твердая корочка отличается от нежного мякиша. Я ощущал, как мои зубы разрывают хлеб на части, как я с удовлетворением проглатываю его. Да, на это я всегда могу рассчитывать. Пища неизменно доставляла мне радость.

Я привел в порядок свое место за столом. Большинство солдат уже разошлись. Направившись к выходу, я едва не столкнулся с лейтенантом Тайбером. Дверь за ним захлопнулась, он отошел в сторону и принялся разматывать длинный шарф, прикрывавший нижнюю часть его лица и шею, прежде чем снять тяжелый плащ.

Я не видел его с тех пор, как он покинул Академию и стал разведчиком. Я до сих пор не мог смотреть на него без чувства вины. Если бы я раньше рассказал о том, что видел в ту ночь, когда его избили и бросили умирать, скандал мог бы не запятнать его репутацию. Зима состарила Тайбера, как это иногда бывает: на лице застыло горькое выражение, морщины казались глубже из-за покрасневших щек. Заляпанные грязью полы плаща свидетельствовали о недавнем путешествии. Он глянул на меня, поморщившись от отвращения, и отвернулся, посчитав, что я не заслуживаю его внимания.

Я наблюдал, как он снимает перчатки; несмотря на их защиту, его руки покраснели от холода. Я хотел подойти к нему и спросить, не передаст ли он мои подарки Эмзил, когда в следующий раз поедет в сторону Мертвого города. Однако он был офицером и явно устал, замерз и спешил поесть горячего. Я замер на месте, а он прошел мимо, не оглянувшись в мою сторону. Через мгновение я был уже на улице.

Возвращение домой в темноте показалось мне долгим. У седла висела сумка, полная добрых намерений. Я праздно рассуждал, разрешит ли мне полковник съездить в Мертвый город, чтобы доставить подарки Эмзил. Скорее всего, он решит, что я намерен дезертировать. Потом я задумался, заметит ли кто-нибудь мое отсутствие за те полдюжины дней, которые уйдут на поездку в Мертвый город и обратно. Будет ли Эмзил рада меня видеть? Или она решит, что я узнал о ее репутации и приехал попытать счастья с подарками? Я стиснул зубы. У меня нет времени на детскую влюбленность в женщину, которая всего лишь по-человечески ко мне отнеслась.

Год приближался к концу, ночь казалась темнее, а звезды ближе. Лунный свет превращал дорогу в грязную полосу между заснеженных полей. Я доверил Утесу самому искать дорогу домой. Мысли, которых я успешно избегал весь вечер, захватили меня. Неужели этот пост и есть моя судьба, предел всех моих устремлений? И знает ли мой отец о том, что я здесь? Стал ли я больше ненавидеть его, узнав, что он сделал, чтобы я не смог воспользоваться его именем? Я тряхнул головой, чтобы отделаться от мыслей о нем. И почти сразу же мне на ум пришел Спинк. Как долго я еще смогу избегать его и кузину Эпини? Если Спинк расскажет Эпини, что видел меня, едва ли этот срок окажется значительным. И что тогда? Она захочет все узнать о моей жизни, а я сомневался, что выдержу такое испытание, не говоря уже о бестолковых попытках мне помочь. Для всех будет лучше, если она не узнает, что я живу и служу в Геттисе. Я обратился с тщетной молитвой к доброму богу, которому прежде так верил, чтобы Спинку хватило здравого смысла ничего не говорить Эпини.

Я еще сильнее упал духом, заметив, что в единственном окошке моего дома светится желтый огонек. Уезжая, я оставил гореть огонь в очаге, но свет, льющийся из-за закрытых ставень, говорил о том, что кто-то зажег лампу. Я спешился, бросил поводья и осторожно подкрался к своему жилищу. Кто в него вторгся и с какими намерениями? Как ни странно, грабителей я боялся куда меньше, чем визита Спинка, выяснившего, где я живу.

Но тут я узнал Перебежчика, стоящего у двери. Я приблизился, чувствуя облегчение от того, что это не Спинк, но недоумевая, зачем Хитч мог ко мне приехать. Я несколько раз навещал его в лазарете, пока он выздоравливал, но разница в звании делала наши встречи все более неловкими. С нашего последнего разговора прошло несколько недель. Положив руку на защелку, я задумался, как его следует приветствовать. Мне не понравилось, что он без разрешения вошел в мой дом; с другой стороны, в такую ночь мне не стоило ожидать, что он останется торчать снаружи до моего возвращения. Наконец любопытство пересилило, и я открыл дверь.

С тех пор как я поселился здесь, мое жилище претерпело некоторые изменения. Я сколотил себе новый массивный стул, уродливее, но куда прочнее первого. Кроме того, я укрепил и расширил кровать. Хитч устроился у очага на шатком стуле. Он даже не вздрогнул, когда открылась дверь, лишь повернул ко мне голову, и его губы растянулись в ленивой улыбке. Я уловил аромат свежего кофе.

— Законопать эту дыру, мальчик. Снаружи холодно.

Я закрыл за собой дверь. Хитч свалил свою влажную верхнюю одежду на полу неопрятной грудой.

— Рад вас видеть, сэр, — натянуто сказал я.

Запах горячего кофе манил и поддразнивал меня.

— Я оставил «сэра» по ту сторону твоей двери. Извини, если я не стану за ним возвращаться. — Он кивнул на мой котелок, наполненный его кофе. — Надеюсь, ты не против того, что я без спросу воспользовался твоим гостеприимством. Снаружи темно и холодно, и человеку приходится искать уют там, где он может его найти. — Он оглядел мое скромное жилище. — А ты, похоже, неплохо устроился.

Я не был уверен, что в его словах не прозвучало иронии.

— Здесь лучше, чем в некоторых других местах, где мне довелось побывать, — осторожно заметил я.

Он рассмеялся над моим настороженным тоном.

— Невер, кончай болтать глупости и расслабься. Придвинь себе стул, выпей чашку кофе. В конце концов, это твой дом. И твоя жизнь.

— Так и есть, — с нажимом сказал я. — Я позабочусь о своей лошади и приду обратно.

Когда я расседлал Утеса и вернулся, Хитч налил мне чашку кофе. Рядом на столе лежало несколько яблок.

— Где ты раздобыл яблоки в это время года? — спросил я, повесив плащ и шарф на гвоздь.

— Я офицер. У нас есть доступ к лучшим припасам. — Он рассмеялся, увидев выражение моего лица. — А ты разрываешься между «это несправедливо» и «я сам должен был стать офицером и получать эти несправедливые яблоки почаще».

— По-моему, оба эти утверждения истинны, — с обиженным видом сообщил я.

— Истина не имеет к делу ни малейшего отношения, — небрежно возразил Хитч. — Присядь, Невер. Выпей кофе и съешь яблоко. И давай обсудим наше житье-бытье.

— Давай не будем, — коротко ответил я, однако взял со стола чашку с кофе и яблоко, придвинул стул к очагу и уселся рядом с Хитчем. — Что же все-таки тебя сюда привело?

— Перебежчик, — пояснил он и рассмеялся собственной неловкой шутке, а затем прочистил горло. — Сам не знаю, Невер. Просто что-то меня подтолкнуло. С тобой так бывает? Ты вдруг понимаешь, что должен что-то сделать, но не знаешь зачем.

— Нет, пожалуй, — ответил я.

— Пожалуй? — удивился он. — Дай я спрошу иначе. Ты когда-нибудь что-нибудь делал под влиянием мгновенного побуждения, а потом вдруг выяснял, что твои нечаянные слова или мимолетное касание могут иметь куда большее значение, чем ты мог бы предположить?

Меня охватили мрачные предчувствия.

— Нет, не думаю.

— Понятно. Значит, ты не пытался поступить на службу на небольшой почтовой станции? А когда тебе отказали, не цитировал Священное Писание? Что-то вроде: «Как вы помогли страннику в нужде, так пусть и вам помогут в час лишений»?

Я сидел неподвижно, неотрывно глядя на Хитча. Он безрадостно улыбнулся:

— Я немного путешествую. Иногда чуть дальше, чем мне положено по заданию. Иногда меня просят выполнить персональное задание. Например, когда мне приходится восстанавливать нарушенное кем-то равновесие.

— Тебе часто приходится это делать? — неловко спросил я.

Яблоко лежало в моей руке, круглое, гладкокожее и нетронутое. Я чуял исходящий от него аромат минувшего лета. Он рассказывал мне о сладком соке и терпкой плоти под красной кожицей.

— А вот как ты появился в наших краях, — немного загадочно произнес он и вытянул ноги в чулках поближе к огню. — На той станции дела обстоят довольно странно, Невер, мой мальчик. Подумай об этом. Полагаю, ты хотел есть, а они тебе отказали. Кстати, они хорошо тебя помнят. На следующий день после твоего визита туда прибыл первый пустой фургон. Никто не знал, как это объяснить. Фургон въехал внутрь, солдаты разгрузили ящики, но все они оказались пустыми.

— Странно, — выдавил я. Гулкая тишина нарастала во мне.

— В первый раз это можно было назвать странным. Однако второй фургон с припасами не прибыл вовсе. Как и третий. Ну, позволь мне подсократить историю. В итоге целой цепи невероятных случайностей и необъяснимых неудач на эту почтовую станцию так и не удалось доставить припасы с тех пор, как ты — или кто-то очень похожий на тебя — побывал там и ее проклял. Во всяком случае, именно так об этом рассказывают. — Он немного помолчал, а потом добавил: — На самом деле они не голодают. Они всегда могут выйти поохотиться. Однако это отвратительно влияет на боевой дух. Многие люди слышали эту историю, и она запала им в душу. Это может плохо для тебя обернуться, Невер.

Он уже не спрашивал, я ли это сделал, и я не видел смысла что-либо отрицать.

— Слова сами сорвались у меня с языка, — признал я. — Я просто хотел сказать им что-нибудь язвительное. Я не собирался их проклинать.

Он поуютнее устроился на стуле.

— Магия спеков живет собственной жизнью, Невер. Тебе может показаться, что ты ее используешь, но это она всегда использует тебя. Всегда. Я предупреждал тебя, чтобы ты был осторожен.

— Это произошло раньше, чем мы встретились, — возразил я и тут же понял, что по-детски оправдываюсь.

Я откусил кусочек яблока. Вкус на мгновение ошеломил меня. Моя голова закружилась от сладости и легкой кислинки, от хрусткой нежности мякоти плода и плотной кожуры.

— Вот, опять, — проворчал Хитч. — Ты совсем меня не слушаешь. Чем чаще ты обращаешься к магии, тем больше власти она получает над тобой. Вот так. Это тебе понятно? Ты не владеешь магией, Невер. Ты принадлежишь ей. И чем больше ты ее используешь, тем сильнее она овладевает тобой.

— Как заклинание «Держись крепко», — медленно проговорил я. — Только оно уже больше не действует.

Он бросил на меня быстрый взгляд:

— Да. Я к этому шел. Ты уже успел причинить немало вреда.

Страх и смущение пробежались по мне холодными влажными лапками.

— Я не верю, что у тебя были какие-то дела возле Танцующего Веретена.

— У меня лично? Нет. Но там были свидетели. Такие сведения расходятся. Если ты хочешь узнать, достаточно просто прислушаться. А некоторые люди очень хотят выяснить, что оказало такое воздействие на всю магию равнин. Ты уже на пути к тому, чтобы стать легендой своего времени, Невер.

— Для кого ты ведешь разведку, Хитч? Собранные тобой сведения вряд ли интересуют полковника Гарена.

Во мне начал закипать гнев, как это часто бывает, когда ты не понимаешь, откуда тебе грозит опасность.

— Проклятье, Невер! Ты сидишь и вроде как слушаешь меня, но до тебя словно не доходит смысл. Это магия спеков, старина. Она тебя получила. Я уже говорил тебе, что она добралась и до меня. И она меня использует. Как и тебя. Самое страшное, что тебе кажется, будто это ты ее используешь, но я не думаю, что ты понимаешь как. Или что ты ей задолжал. Но когда она потребует оплаты, тебе придется отдать не только самого себя. Ты отдашь ей то, что тебе не принадлежит, о чем я и беспокоюсь. Я пришел сказать: хватит, начни сражаться. Постарайся хоть в чем-то оставаться гернийцем.

— Несколько недель назад мне показалось, что ты отнюдь не столь высокого мнения о моем патриотизме. Если я не ошибаюсь, ты его высмеивал.

— Я смеюсь над всеми, кто действует необдуманно, не отдавая себе отчета, почему он так поступает. И именно это ты делаешь с магией. Ты остановил Танцующее Веретено. И все, что потеряла магия равнин, забрала себе магия спеков. И похоже, ты тоже кое-что приобрел. Ты делаешь вещи, которых мне не доводилось видеть прежде, а я довольно повидал магии спеков за время своих скитаний. Когда я в последний раз проезжал через Мертвый город, я взглянул на твой маленький огородик. Ты приказал ему расти. И он все еще растет. А люди на почтовой станции все еще не получают припасов, некогда отказавшись тебе помочь. Ты приводишь вещи в движение, Невер, совершенно не учитывая последствий. Ты остановил вращение Веретена, но многое другое стало вращаться вокруг тебя.

— Послушай, — резко заговорил я, — да, все это сделал я. То есть полагаю, что это так. Ты так говоришь, и я тебе верю. Но я не знаю, как я это сделал. И мне неизвестно, как все исправить. Так что во всем виновата проклятая магия, а не я. Я не искал ее. Она испортила мне жизнь. Магия забрала мое тело, карьеру, невесту, семью и даже имя. Я потерял все. И я до сих пор не понимаю, как она работает или почему и что ей от меня нужно. Но теперь, когда она сделала все это со мной, почему я не могу воспользоваться ею в добрых целях? Эмзил и ее дети голодали. Что плохого в том, что я сделал?

Он громко и с явным недоверием фыркнул:

— Будь я проклят! Ты это сделал. Действительно сделал! — Он втянул в себя воздух, словно пытался восстановить им внутреннее спокойствие. — Что в этом плохого? Ты спрашиваешь так, словно я знаю все ответы. А я могу лишь сказать: магия проникает в тебя, как плющ запускает корни в ствол дерева. И она растет, и застилает тебе солнце, и пьет твои соки. Она использует тебя, Невер. И каждый раз, когда ты используешь магию, ты отдаешь ей частичку себя. Ты меня понимаешь? Скажи мне, что ты знаешь, о чем я говорю.

— Я не знаю! То есть я знаю, и я не знаю. Откуда ты сам столько узнал о магии спеков?

— Я же говорил тебе. Женщина-спек. Она хотела меня, а если женщина-спек чего-то хочет, она это берет. Женщины спеков подобны магии спеков. Она делает тебя своей собственностью, вот и все.

Он вскочил так резко, что едва не опрокинул стул, но реакция не подвела его, и в последний миг он успел его подхватить и отставить в сторону. Затем Хитч принялся расхаживать по моему маленькому домику, глядя на стены так, словно он мог видеть сквозь них.

— Никогда прежде не встречал подобной женщины. Когда ты начнешь с ними общаться, ты поймешь, что я имею в виду. Они иначе видят мир, имеют совершенно иное представление о жизни. И когда они принимают тебя к себе, тебе вдруг начинает казаться, что по-другому и быть не может. Они принимают магию. Они живут, не пытаясь решать, как повернется их жизнь. Из-за этого они смеются над нами. Однажды эта женщина показала мне растение на берегу ручья. Она сказала: «Ты думаешь, это растеньице само по себе обладает собственной жизнью?» — и я ответил: «Да, я так думаю». И она продолжила: «Это ты. А теперь посмотри на другое растение, на том берегу ручья. Видишь, оно растет там само по себе? Это я». Я думал, она хочет мне объяснить, что ручей разделяет нас, что мы разные. Но она подошла к растению, которое было мной, и вырвала его из земли. И вместе с ним вытащила его тонкие, но прочные корни. И она продолжала их тянуть, от растения к растению, пока не добралась до корней того, что назвала собой, на противоположном берегу ручья. И, стоя рядом со мной со всей этой сетью спутанных корней в руках, она сказала: «Посмотри. Нет растения самого по себе. Это все мы».

Он замолчал, протянув ко мне раскрытую ладонь в ожидании ответа. Казалось, история, которую он мне пересказал, была очень важна для него.

— Хорошая история, — наконец ответил я. — Но я не вижу, как она поможет мне понять, что ты пытаешься мне объяснить.

Хитч огорченно покачал головой и вновь уселся на стул.

— Для нее это не было метафорой. Она так видит мир. Она действительно верит, что мы связаны друг с другом и все вместе являемся частью чего-то большого…

— Чего именно?

— У нас нет для этого слов. Она сотни раз говорила мне об этом, но ее правда находится там, куда не могут дотянуться наши слова. Она похожа на болезнь. Наши дети заболевают, и мы пытаемся найти причину, пытаемся их вылечить. Мы накрываем их одеялами, чтобы вместе с потом из тела вышла лихорадка, или даем чай из ивовой коры. Мы думаем, болезнь означает, что с ребенком что-то не так.

— А спеки считают, что с больным ребенком все порядке?

— Именно. Ты же не считаешь, что с мальчиком происходит что-то неправильное, когда у него ломается голос или начинают расти усы? Они считают, что дети и должны болеть. Некоторые выздоравливают и живут, и это хорошо. Другие умирают, и это тоже хорошо — только по-другому.

— Ты часто с ней видишься?

— С кем?

— С твоей спекской женщиной!

— Да. В некотором смысле.

— Я бы хотел с ней встретиться, — тихо сказал я.

Он довольно долго размышлял, прежде чем ответить.

— Может быть, ты сможешь ее увидеть, если она захочет. Весной.

— Почему не раньше?

— Сейчас зима. Никто не видит спеков зимой.

— Но почему?

— Ты играешь со мной, Невер? Ты приносишь мне одни разочарования. Как ты можешь быть весь пропитан магией спеков и ничего о них не знать? Спеки не появляются зимой. Просто не появляются, и все.

— Почему?

— Ну… я не знаю. Просто их нет. Зимой они уходят.

— И куда же? Откочевывают? Или впадают в спячку?

Я начинал терять терпение, как и сам Хитч. Он пришел сюда, полный таинственных намеков, но почти ничего мне не сказал.

— Я уже говорил тебе. Не знаю. Они куда-то исчезают зимой. Никто не увидит здесь спека до весны.

— Я видел здесь женщину-спека, но только во сне, — заметил я лишь для того, чтобы посмотреть, какое впечатление это произведет на Хитча.

Он недовольно фыркнул:

— Мне нравится, как ты говоришь «только», Невер. Неужели тебя это успокаивает? Меня вот пугают спеки, разгуливающие по моим снам. Конечно, для них это не имеет особого значения; они все время путешествуют во сне. Носелака никак не может понять, почему я так переживаю из-за снов.

— Значит, тебе снится твоя женщина — Носелака?

— Она не моя женщина, Невер. — Он говорил тихо, словно делился со мной опасной тайной. — Никогда не говори так о женщине спеков. Она может жестоко тебе отомстить за такие слова. И она мне не снится. Она сама приходит в мои сны.

— А в чем разница?

— В том мире, где выросли мы с тобой, никакой разницы нет. А в ее мире она переходит из одного сна в другой так, как ты переходишь в другую комнату.

Я почти забыл о яблоке в моей руке. Откусив еще кусочек, я принялся жевать, обдумывая слова Хитча.

— Она верит, что может навещать тебя во сне?

— Она не только верит, она это делает.

— Как?

— О чем ты спрашиваешь: как я воспринимаю то, что она делает, или как она это делает? Что касается первого, я просто засыпаю и думаю, что вижу обычный сон, а потом в него входит Носелака. И я понятия не имею, как она это делает. Может быть, ты мне расскажешь? Ведь именно ты много пользуешься магией.

Я добрался до огрызка. Посмотрев на него, я сунул его в рот и принялся жевать, а черенок бросил в огонь.

— Еще год назад я посчитал бы наш разговор бессмыслицей. А теперь не знаю, что и думать. Сон — это что-то, что происходит ночью в твоем сознании. Кроме тех случаев, когда появляется женщина-спек и чему-то тебя учит. Хитч, я больше ничего не понимаю в своей жизни. Прежде все представлялось мне таким ясным. Я отправлюсь в Академию, с честью ее закончу, получу назначение в один из лучших полков, сделаю карьеру, женюсь на Карсине, девушке, которую выбрал для меня отец, у нас будут дети, потом я состарюсь, выйду в отставку, вернусь в Широкую Долину и до самой смерти проживу в доме своего брата.

— И кто не мечтает о подобной жизни? — с наигранным энтузиазмом воскликнул Хитч.

— Ты можешь надо мной смеяться, — проворчал я. — Но это неплохая мечта. Окажись я в хорошем полку, и я мог бы покрыть себя славой. И я не вижу ничего плохого в мечтах о жене из хорошей семьи и уютном доме на склоне лет. А что меня ждет теперь? Если я буду хорошо хоронить умерших, то, возможно, заслужу капральские нашивки. А когда я стану слишком стар, чтобы копать могилы, — что тогда? Что?

— Неужели ты веришь, что застрял здесь до конца своих дней?

— А у меня и не может быть другого будущего! — угрюмо заметил я.

Сказав это вслух, я словно приблизил это. Может быть, меня повысят. Возможно, на моем рукаве заведется несколько нашивок, но все равно я останусь толстым одиноким могильщиком. А когда я перестану справляться с обязанностями, когда мое тело устанет под бременем всей этой плоти, я останусь нищим в каком-нибудь захудалом городке. Я откинулся на спинку стула. Мне никак не удавалось успокоить дыхание.

— Не принимай это близко к сердцу, Невер. В тебе бурлит магия, а ты боишься, что тебя ждет скучная жизнь. На самом деле тебе следовало бы молиться о скуке. Как же все-таки люди ее недооценивают! Скука подразумевает, что никто не пытается каждый день убить тебя.

Он мрачно усмехнулся собственной остроте.

— Мне почти что хочется… — начал я, но замолчал, когда Хитч резко взмахнул рукой:

— Тебе следует быть осторожнее в своих желаниях. Если ты так и не услышал, что я повторял тебе целый вечер, послушай сейчас. Твои желания имеют неуютное обыкновение сбываться. Так что будь осторожен. Магия-то всегда настороже.

— Возможно, один или два раза… — начал было я, но Хитч вновь нетерпеливо меня перебил:

— Ты захотел поступить на службу в Геттисе. И тебе это удалось, поскольку магия так захотела. Этот пост — не считаешь ли ты его случайным выбором полковника? Осмелюсь предположить, что спекам есть от этого какая-то польза.

— Как то, что я охраняю это кладбище, может пойти на пользу спекам?

— Не знаю, — негромко ответил он. — Но тебе стоит об этом хорошенько подумать, Невер. Зачем ты им здесь? Чего они хотят от тебя?

— Я не знаю. Но чем бы это ни было, я этого не сделаю. Я не предам свой народ. — Мне показалось, я понял, чего боялся Хитч. — Я не буду небрежен и не позволю им насмехаться или осквернять покой наших мертвецов.

— Насмешки над покойниками не в духе спеков, — спокойно возразил Хитч. — Они с большим уважением относятся к мертвецам и утверждают, что обретенная мудрость не исчезает даже после смерти. Ты это знал?

Я покачал головой:

— Та часть меня, что находится здесь и говорит с тобой, почти ничего не знает о спеках. Но существует и другая моя часть, которой, я боюсь, известно о них даже слишком много.

Он позволил себе улыбнуться:

— Твоя осведомленность о существовании этой части и способность признаться в этом показывают, что ты становишься мудрее, Невер. — Он тяжело вздохнул и встал. — Уже поздно. Я возвращаюсь в город. В борделе Сарлы Моггам появилась новая шлюха. Я хочу ее отведать, пока она совсем не выдохлась.

— Но ты говорил, что у тебя есть женщина-спек.

Он приподнял одно плечо и улыбнулся странной улыбкой — смущенной и вызывающей одновременно.

— Мужчине нравится владеть ситуацией, хотя бы иногда. Женщина-спек ему этого не дает. Она делает все так, как считает нужным, и ждет от тебя лишь покорного подчинения.

Почему-то его слова напомнили мне об Эмзил.

— Кстати, у меня так и остался мешок Эмзил. Не мог бы ты вернуть его ей, когда в следующий раз отправишься в Мертвый город?

— Конечно, — согласился Хитч. — Если ты считаешь это необходимым. Но речь идет всего лишь о мешке. Не придавай ему слишком большого значения.

— Я обещал ей его вернуть. Мое обещание для меня дороже мешка. Кроме того, я положил в него кое-какие подарки. Для детей.

Он покачал головой:

— А я тебя предупреждал, старина. Эмзил из тех орешков, которые нелегко разгрызть. Не думаю, что ты найдешь к ней подход через детей. Побереги время и силы. Пойдем со мной к Сарле Моггам.

Приглашение показалось мне куда более привлекательным, чем мне хотелось бы признать.

— В другой раз, — с сожалением отказался я. — Когда у меня будет получше с деньгами. Так ты отвезешь мешок Эмзил?

— Я же сказал, что отвезу. А ты будешь осторожнее с магией?

— Если бы только я знал как. И я бы очень хотел исправить то, что сделал с солдатами на почтовой станции. На самом деле только их сержант поступил со мной жестоко. Я не хотел проклинать всех.

— Значит, тебе тем более следует быть осторожнее. Если так случилось, когда ты не хотел никому причинить вреда, что произойдет, когда ты действительно захочешь?

От слов Хитча мне стало не по себе.

— Я бы все исправил. Но я не знаю, как это сделать.

Он стоял в дверях, держа в руке мешок Эмзил.

— Это слабое оправдание, Невер, и ты это прекрасно знаешь. Ты сказал, что сделал это ненамеренно. На твоем месте я бы попытался все исправить. — Он покачал головой, увидев выражение моего лица. — Не упрямься. На самом деле ты не хочешь иметь к этому отношение. Ты опасный человек, Невер. И чем меньше людей об этом узнает, тем для тебя спокойнее. Доброй ночи.

И он ушел, оставив меня наедине с отнюдь не доброй ночью. Мне не нравилось, что он считает меня «опасным», но, по размышлении, я признал его правоту — и это понравилось мне еще меньше. Я был похож на глупого мальчишку с заряженным ружьем. Какая разница, понимаю ли я, как действует ружье, — я спустил курок, и кто-то пострадал. Чем же я тогда отличаюсь от тех двух молодых идиотов на пароме, выстрелом погубивших чародея ветра? Скорее всего, они и не представляли, какой вред может причинить ему железо. И я их за это презирал. А сам теперь использовал магию с той же беспечностью. Конечно, если Хитч прав.

Я лежал в постели и смотрел в темный потолок. Мне отчаянно хотелось вернуться туда, где магия существует лишь в сказках и не вмешивается в повседневную жизнь. Я не желал обладать этой силой, не понимая, как она действует, и не умея ею управлять. Отсветы пламени плясали в очаге, и я решил попытаться исправить то, что сделал с почтовой станцией. Это было нелегко. Когда я произносил те слова, я искренне желал, чтобы их постигли такие же страдания, какие выпали на мою долю из-за их жестокосердия. Какая-то часть меня все еще полагала, что они заслуживают наказания. Я понял, что сначала должен простить их и только после этого смогу попытаться исправить содеянное. Легко сказать «прощаю», но действительно простить куда труднее.

Я пытался осмыслить сотворенное мной колдовство. Дело было не столько в том, что я сказал, сколько в том, что я почувствовал. А чувства, как я выяснил, не подчиняются ни логике, ни морали. Почему все люди на почтовой станции должны страдать из-за высокомерия сержанта? Почему хоть один из них должен страдать по моему повелению? Кто я такой, чтобы их судить?

В ту ночь я долго не мог уснуть, пытаясь во всем разобраться. В конце концов я пришел к выводу, что с точки зрения справедливости во мне не больше терпимости и готовности прощать, чем в любом почитателе старых богов.

И когда я понял, что сам я ничем не лучше людей, оттолкнувших меня, когда я обратился к ним за помощью, я сумел их простить. Нечто шевельнулось во мне, кровь забурлила, а следом пришли спокойствие и усталость. Воспользовался ли я магией? Не знаю. Я никак не мог это проверить. Быть может, все это глупое заблуждение, игра, в которую играем мы с Хитчем, делая вид, что обладаем несуществующей властью.

Мой отказ сдаться и окончательно поверить в магию был последним рубежом защиты, который позволял мне жить в мире, имеющем хоть какой-то смысл. Раннее утро дало о себе знать жемчужной пеленой падающего снега. Я поглубже зарылся в одеяла и наконец заснул.

Я пытался вернуться к прежнему ритму жизни, но он необратимо нарушился. Выпавший снег оказался слишком глубоким, а земля промерзла так, что копать новые могилы стало невозможно, а больше заняться мне было почти что нечем. Мне не хватало моих учебников, а когда я писал что-то в дневнике, становилось только хуже. У меня образовалось слишком много времени для размышлений. Магия, отцовское презрение, Спинк, знающий о моем пребывании в Геттисе, полковник Гарен, интересующийся моим мнением о строительстве дороги: мне было о чем поразмышлять.

Я подумывал съездить в город, полагая, что общество других людей может позволить мне немного отвлечься, но меня преследовал беспричинный страх, что я обязательно встречу кого-то знакомого со времен учебы в Академии. Так я и жил в уединении на кладбище, пока за мной не приехал всадник. Умер старик. Я запряг Утеса в фургон и поехал за телом в Геттис. Старик оказался отставным солдатом и пьяницей, который остался должен всем, кто пытался ему помочь. Никто не пришел проводить беднягу в последний путь.

Погрузив тело в фургон, я решил заняться собственными делами, как бы бессердечно это ни прозвучало. Я купил сена и зерна для Утеса и кое-каких припасов для себя самого. Я заставил себя пообедать в столовой и застал там Эбрукса, жующего так торопливо, словно он участвовал в каком-то соревновании. От него я узнал, что Кеси лежит больной в постели, но никак не может собраться с духом и вырвать коренной зуб.

— Щека у него раздулась, как дыня, и так разболелась, что он даже жрать не может. Даже пить ему больно. Я ему сказал: «вырви зуб и забудь о нем. Хуже-то болеть уже не может». А он еще надеется, что все само пройдет. Впрочем, сам Кеси считает себя счастливчиком, раз уж провалялся эту ночь в постели, — и не так уж он не прав, если вспомнить, что творилось на улицах.

— А что случилось?

Эбрукс покачал головой, склонился над тарелкой и забросил в рот новую порцию бобов.

— Не положено рассказывать, — пробурчал он с набитым ртом. — Все будет шито-крыто — как всегда.

— Что?

Он с трудом проглотил бобы и отхлебнул кофе, чтобы пища успешно провалилась дальше. Оглядевшись по сторонам, он наклонился поближе ко мне:

— А убили кого-то. Я кой-чего слышал про шлюху, офицера и каких-то солдат. Говорят, офицер положил на нее глаз, но солдаты добрались до нее первыми. Он озверел и пристрелил одного из парней. Что-то в этом роде.

— Как мерзко! — проговорил я, отстраняясь от дыхания Эбрукса.

— Жизнь вообще мерзкая штука, — согласился он и вернулся к еде.

Я последовал его примеру, и вскоре Эбрукс отодвинул от себя тарелку и ушел. Мой обед состоял из четырех ломтиков ветчины и горы тушенных бобов с сухарями. Я смаковал трапезу, хотя она того не заслуживала, пока не заметил за одним из соседних столов Хостера с парой приятелей. Они широко ухмылялись, наблюдая за тем, как я ем, но сержант смотрел на меня со спокойной неприязнью. Один из его дружков закатил глаза и что-то сказал Хостеру. Другой фыркнул в чашку с кофе, расплескав его по всему столу, так что первый откинулся назад, задыхаясь от хохота. Однако выражение лица Хостера не изменилось. Он медленно встал и направился к моему столу. Я смотрел в свою тарелку, делая вид, что не замечаю его. Только после того, как он ко мне обратился, я поднял на него глаза.

— Выглядишь усталым, Бурв. Поздно ложишься?

Мне пришлось сглотнуть, прежде чем я смог ответить:

— Нет, сержант.

— Уверен? А ты не приезжал прошлой ночью в город немного поразвлечься?

— Нет, сержант. Я всю ночь провел дома.

— В самом деле? — Он не стал ждать ответа. — Там, должно быть, очень одиноко. Когда человек все время живет один, он начинает прямо-таки мечтать о женском обществе. Разве нет?

— Наверное.

Я предположил, что он хочет выставить меня на посмешище, и старался не дать ему повода.

— Слышал последние новости, Бурв? — мягко спросил Хостер, доверительно наклонившись ко мне. — Она выжила. Доктора считают, через несколько дней она оправится достаточно, чтобы заговорить. И тогда она расскажет, кто на нее напал. А тебя, пожалуй, ни с кем не перепутаешь.

Он обвинял меня в насилии! Возмущение боролось во мне с потрясением. С большим трудом мне удалось сохранить внешнее спокойствие.

— Вчера я всю ночь провел у себя дома, сержант. Я слышал о нападении на женщину. Это ужасно. Но я не имею к нему ни малейшего отношения.

Он выпрямился:

— Ну, скоро мы все узнаем, верно? Только не вздумай сбежать. Далеко не уйдешь.

Люди в зале перестали есть и смотрели на нас. Они продолжали глазеть даже после того, как Хостер вернулся обратно к друзьям. Я огляделся и вновь принялся за еду.

Однако она больше не доставляла мне удовольствия. Я закончил трапезу, не поднимая взгляда от тарелки и не повернувшись в сторону сержанта с товарищами, даже когда они прошли к выходу прямо за моей спиной. Что ж, общество других людей изрядно отвлекло меня от мрачных мыслей. Я вышел из столовой на улицу, в то, что осталось от холодного дня.

Я похоронил старого солдата с последними лучами солнца, и, боюсь, единственное, что я произнес над свежей могилой, — это неловкую молитву доброму богу, в которой просил его не дать мне закончить дни так же, как этот несчастный. День выдался неприятно морозным, так что трескались губы, а руки немели даже во время тяжелой работы. Волоски в носу заиндевели и кололись, а шарф обледенел от дыхания. На крышку гроба летела не столько земля, сколько снег и лед. Я постарался насыпать над могилой холм побольше, а потом утоптать его ногами. Когда я вернулся к теплому очагу, уже окончательно спустился вечер.

Я стащил с себя обледеневшую одежду, развел огонь пожарче и повесил над пламенем котелок. На этой неделе мне достались неплохие припасы, включая ячмень и мясистую говяжью кость. Методом проб и ошибок я научился выпекать в очаге лепешки. Конечно, это был не хлеб, но результаты моих последних опытов получились вполне аппетитными. Я заранее замесил тесто. Перегибаться через собственный живот, чтобы следить за их приготовлением и вовремя переворачивать, доставляло мне крайнее неудобство. Иногда я почти переставал это замечать и просто принимал свое тело как есть. Но в такие дни, как сегодня, мне казалось, я запутался в чужой одежде. Я так ясно помнил, как работало мое тело прежде. Мне казалось, что я, как и раньше, должен быть способен легко присесть и высоко подпрыгнуть или завязать шнурки, не задерживая дыхания. Но всякий раз, когда я забывал о пленившей меня плоти, мне приходилось расплачиваться болью, судорогой или неудачей.

Когда все лепешки потемнели, я сложил их на тарелку и с кряхтением поднялся на ноги. Поставив их на стол, я щедро плеснул себе в миску супа. Чудовищным усилием воли мне удалось приберечь одно из яблок Хитча. Я уселся за стол, предвкушая пиршество. Еда мне поможет. Как бы ни огорчала меня жизнь, еда и процесс ее поглощения всегда оставались приятными. Еда стала моим спутником и утешителем. Я отказывался думать о намеках Хостера. Как он и сказал, скоро мы все узнаем. Когда женщина достаточно придет в себя, чтобы описать напавших, мое имя очистится от грязных обвинений сержанта. Я невиновен, и бояться мне нечего.

Стоило мне сесть, как снаружи донесся какой-то шум. Я замер, прислушиваясь. Кто-то спешился, потом слежавшийся снег заскрипел под сапогами. Я ожидал стука в дверь, но напрасно.

— Невар, впусти меня, — вместо этого услышал я.

На меня накатило почти непреодолимое желание остаться на месте. Я ничего не ответил. Но после недолгого замешательства подошел к двери и откинул щеколду. На пороге моего дома стоял Спинк. От холода его лицо побелело, лишь нос и верхняя часть щек были красными. Когда он заговорил, изо рта вырвался клуб пара.

— Могу я поставить свою лошадь рядом с твоей? — спросил он. — Становится все холоднее.

— Если хочешь, — ответил я, поскольку больше мне ничего не оставалось.

— Я сейчас вернусь, — сказал он и повел свою лошадь к пристройке Утеса.

Я прикрыл дверь, чтобы не впускать в дом холод — и свое прошлое. А потом поступил и вовсе по-детски. Подойдя к столу, я быстро выхлебал горячий суп и проглотил столько лепешек, сколько смог, прислушиваясь, не заскрипят ли снаружи сапоги Спинка. Дело было вовсе не в жадности. Я был голоден и не хотел думать о пище в присутствии Спинка, и тем более — чтобы он видел, как я ем. И без того будет непросто сидеть напротив и делать вид, что я не замечаю, как он разглядывает мое тело и размышляет, отчего же я так сильно изменился.

Услышав его шаги, я вернулся к двери и распахнул ее.

— Спасибо! — воскликнул он, быстро зайдя в дом и сразу же распахнув тяжелый плащ. — Это самый холодный день в моей жизни, и, боюсь, возвращаться в город будет еще хуже. Небо ясное, звезды висят так низко, что, кажется, протяни руку — и сорвешь парочку.

Он снял толстые рукавицы, а потом негнущимися пальцами стащил перчатки и протянул руки к огню. Пальцы у него совсем побелели. Дыхание с хрипом вырывалось из груди.

— Спинк, зачем ты приехал сюда этой ночью? — печально спросил я.

Я с тоской ждал неизбежных объяснений. И почему он не мог оставить все как есть?

Он неправильно понял мой вопрос.

— Сегодня я смог ускользнуть из дома так, чтобы Эпини не стала выяснять, куда и зачем меня понесло. Она пригласила к нам женщин со всего Геттиса. Все эти разговоры о том, как облегчить их жизнь и обеспечить солдатских вдов и дочерей. У нас небольшой дом, даже для Геттиса. А когда в нем собирается столько женщин и все они говорят одновременно, он кажется еще меньше. Когда я тихонько сказал Эпини, что мне нужно уйти на некоторое время, она нахмурилась, но возражать не стала. И вот я здесь.

Он смущенно улыбнулся, словно стесняясь признаться, что Эпини строго следит за тем, как он проводит время. Я не удержался от ответной улыбки. Мне и в голову не приходило, что у них может сложиться иначе.

Увидев мою улыбку, Спинк засиял. Он быстро подошел ко мне, стиснул мою руку обеими холодными как лед ладонями и затряс:

— Невар, я так рад видеть тебя живым! Все считали, что ты погиб! — Он отпустил мою руку и уселся на шаткий стул, стоящий возле очага. — Даже Ярил больше не верит, что ты жив, — продолжал он. — Она сказала, что ты обещал написать ей и ни за что не нарушил бы своего слова. Отец сообщил ей, что твоя лошадь вернулась домой без седока. Это окончательно ее убедило. Эпини пролила над тобой ведра слез. Когда я увидел тебя в лавке, я своим глазам не поверил. А когда ты сделал вид, что ты другой человек и меня знать не знаешь, это было так… странно! Я не знал, что и думать. Я уже собрался все рассказать Эпини, но потом решил, что прежде должен выяснить, что происходит. Так трудно выкроить хотя бы пару часов, не объясняя ей в подробностях, где я успел побывать. И вот я здесь и болтаю без умолку, в то время как хотел лишь узнать, что с тобой случилось.

Я попытался обдумать свой ответ. Когда я набрал в грудь воздуха, чтобы заговорить, Спинк вновь опередил меня. Я с удивлением смотрел на него. Наверное, этому его научила жизнь с Эпини — пользоваться каждой возможностью высказать все, что он думает, или навсегда отказаться от такой возможности.

— Конечно, мы получали твои письма из Широкой Долины. А потом их не стало, но некоторое время спустя начали приходить письма от Ярил. А потом и их не стало тоже. Мы встревожились, но вскоре получили суровое послание от твоего отца — он возвращал Эпини ее письмо к Ярил и сообщал, что никому не позволит помешать ему правильно воспитывать дочь. А Эпини всего лишь написала, что с радостью примет у себя Ярил, если той захочется на время сменить обстановку. Хотя… честно говоря, я это изрядно смягчил. Там говорилось, что, если Ярил больше не в силах терпеть жизнь под отчим кровом, она может переехать к нам. — Спинк вздохнул и покачал головой. — Боюсь, моя дорогая жена иногда бывает слишком искренней. Хотя не думаю, чтобы ты сам об этом не знал. Ее обращенные к Ярил призывы думать собственной головой задели твоего отца. Он написал, что их переписка нежелательна, что Ярил все равно не получит ее посланий, а он непременно даст знать брату о неподобающем поведении его дочери. — Спинк нахмурился и добавил: — Можешь сам представить, какую бурю это вызвало в нашем доме.

— Да, конечно, — тихо ответил я.

Мой отец по-прежнему оставался хорошим солдатом. Он безошибочно нанес удар в самую слабую точку обороны противника. Какой блестящий ход — отклонить атаку Эпини, заставив ее сражаться с собственным отцом. Я мог себе представить, как он сидит, прищурившись, курит трубку, улыбается и сам себе кивает. А сказав Ярил, что Гордец вернулся домой без меня, он лишил мою сестру надежды.

— Я писал Ярил, — сказал я Спинку. — Несколько раз. Новости были не из тех, на которые она надеялась, поскольку я описал ей, как я устроился, и указал, что она не сможет приехать ко мне и жить здесь. И я решил, что она не отвечает, потому что сердится или разочарована. А она просто не получила моих писем. Поскольку отец отрекся от меня, он посчитал, что я не заслуживаю от него ответа. Чисто сделано. Думаю, он позволил Ярил тратить силы на письма Эпини, которые он потом никуда не отсылал. Если Ярил будет считать, что я мертв, а Эпини больше не отвечает на ее письма, она совсем лишится мужества и, возможно, станет покорнее.

— И что же ты намерен с этим делать? — спросил Спинк.

— Делать? — Я удивленно посмотрел на него. — А что я могу сделать? Ничего.

Он слегка посуровел.

— Ты не сдавался так легко, когда был кадетом. Я помню, как ты выступил против второкурсников из старой знати, когда они начали нам докучать. И как решил задачу с мостом на инженерном деле.

— Решения школьника для школьных же трудностей, — возразил я. — И все это было прежде, чем я разросся до размеров амбарной двери и еще мог рассчитывать на хорошее назначение и настоящую жизнь. — Скопившаяся горечь хлынула наружу. — Тебе не следует сюда приезжать, Спинк. Общение со мной лишь повредит твоей карьере. Я толстый солдат с кладбища, у которого нет большего будущего, чем пара нашивок на рукаве. Я меньше всего хочу, чтобы кто-то узнал о нашем родстве, пусть даже и не кровном.

Некоторое время он разочарованно смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Мне следовало бы сообразить, что это подействует и на тебя, — спокойно сказал он. — Оно давит на всех нас, но я думал, что тебя оно не обманет. Твое отчаяние навязывается тебе, Невар. Я не уверен, что полностью согласен с рассуждениями Эпини, но в целом с ней трудно поспорить.

Я сидел молча, безразлично, отказываясь уступить своему любопытству. Спинк сдался первым.

— В форте и городе царит уныние. И не только среди заключенных или солдат, их охраняющих, хотя им тяжелее всех. Тебе известно, что за последние два года строителям почти не удалось продвинуться в сторону Рубежных гор?

Я посмотрел на него:

— Я прошел посвящение и пролил пот Геттиса. Я знаю об ужасе в конце дороги. И меня не удивляет, что строительство остановилось. Но какое отношение это имеет ко мне?

— Не один ты охвачен отчаянием и подавлен. Это коснулось всех, кто здесь служит. Что ты знаешь об истории Геттиса?

— Мы не успели до этого дойти, прежде чем меня вышвырнули из Академии, — горько улыбнулся я.

— Это не смешно, Невар, в особенности если знать ее. Геттис был торговым поселением задолго до того, как стал гернийским фортом. Здесь шла бойкая торговля мехами с народом минда, но сейчас никого из них здесь нет. Купцы приезжали летом, поднимались в горы и торговали со спеками. Потом начались войны равнин и продвижение на восток. Король Тровен решил, что здесь пройдет восточная граница, и его солдаты добились этого. Тогда и построили крепость и город вокруг. С первого взгляда можно сказать, какие здания построили в то время. Все они крепки и надежны. После того как резня закончилась, жизнь во многом вернулась в прежнее русло, торговцы приходили и уходили. Но потом королю пришла в голову новая идея — проложить дорогу в горы и дальше, через перевал, к морю. Команды землемеров разметили наилучший путь. Казалось, спеков это вовсе не заботило. Потом началось строительство. Сначала оно шло успешно, по большей части сводясь к улучшению уже существующих троп. Потом оно добралось до предгорий и устремилось вверх, к перевалу. Прямо через лес.

Он прервался и со значением посмотрел на меня.

Я махнул рукой, предлагая ему продолжать. Пока я не понимал, к чему он ведет.

— Невар, в то лето, когда наши отряды начали рубить деревья, расчищая местность, произошли первые кровавые столкновения со спеками. Конечно, они не могли устоять против нашего огнестрельного оружия. На время они отступили в горные леса, а мы продолжили строить дорогу. В тот год в Геттисе начал падать боевой дух и возникли трудности с заключенными. Они стали какими-то вялыми; некоторые засыпали стоя. Или же бывали дни, когда все начинали пугаться собственной тени. Эти приступы приходили и уходили, и их списывали на лень или трусость. Потом вдруг вернулись спеки и даже вышли из леса торговать. Прежде этого не бывало. Мы сочли это шагом вперед, кое-кто надеялся, что дальнейшее строительство дороги обойдется без кровопролития. Но тем летом, когда срубили три дерева в конце дороги, пришел страх и работы пришлось остановить. И почти сразу же началась первая вспышка чумы. И с тех пор в конце дороги пребывает страх.

Голос Спинка завораживал меня, как рассказы у костра. Я слушал его, затаив дыхание.

— Здесь воцарилось уныние. Положение настолько ухудшилось, что генерал Бродг решил полностью сменить расквартированные в Геттисе войска. Здешние военные совсем лишились мужества. Всю вину свалили на ежегодные вспышки чумы, уносящие множество жизней. Не меньше отнимали самоубийства и дезертирства. Тогда в Геттис, чтобы переломить ситуацию, прибыл знаменитый полк Брида. Он вошел в город как раз в сезон чумы. Солдаты умирали как мухи. После этого все пошло коту под хвост. Дезертирство, неповиновение, самоубийства, изнасилования и убийства. Прекрасные офицеры спивались. Один из капитанов пришел домой, задушил жену, утопил двоих детей и застрелился. Дело удалось замять, и на западе ничего не узнали, но всем офицерам Геттиса эта история известна.

— Звучит ужасно, — едва слышно пробормотал я, не в силах себе это даже представить.

— Никто и не спорит, — кивнул Спинк. — Это случилось два года назад. Генерал Бродг с позором перевел полк Брида в Крепость. Пожалуй, Крепость — единственный форпост, еще более заброшенный, чем Геттис. Генерал ставил им в вину небрежность, неповиновение и даже трусость, поскольку другие офицеры видели, что капитан сходит с ума, но ничего не предприняли. Генерал Бродг даже лишил их эмблемы. Им на смену направили полк Фарлетона. Можешь ли ты поверить, что в те времена наше подразделение считалось лучшим, генерал Бродг использовал его в самых безнадежных ситуациях, когда нуждался в решительных действиях. Три года назад полк Фарлетона был превосходным воинским соединением. Мы подавили восстание в Затерянном Источнике, потеряв лишь троих солдат. А за два года до этого, когда воины равнин заключили союз и попытались захватить Менди, Бродг послал полк Фарлетона, и мы не только сняли осаду, но и обратили их в бегство. — Он печально покачал головой. — Я слышал рассказы о былой славе от старших офицеров — обычно нетрезвых. О том, как все должно быть. И никто не может объяснить, что произошло. Едва полк был переведен в Геттис, как все пошло прахом.

Это собрание, которое Эпини устроила для женщин. Она говорит, что должна была это сделать. Жены офицеров бегут на запад и берут с собой детей. Женатые мужчины обращаются за утешением к шлюхам, а с оставшимися честными женщинами часто обращаются как со шлюхами. Прошлой ночью в городе изнасиловали порядочную женщину; она сестра лейтенанта Гарвера и приехала в Геттис заботиться о его детях, поскольку его жена умерла от чумы. Какие-то солдаты напали на нее на улице и… ну, после бросили умирать. Гарвер выследил одного из них и убил и так же хочет обойтись с остальными. Скорее всего, их вздернут, но это не излечит ни оскорбления, нанесенного его семье, ни ран сестры. Позорное пятно легло на весь полк. Теперь ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности. Даже Эпини. Те самые люди, которым следовало бы защищать их до последней капли крови, охотятся на них.

Я едва не сказал Спинку, что сержант Хостер обвинил меня в участии в этом преступлении, но счел это бессмысленным. Лицо Спинка заметно побледнело. Его кулаки гневно сжались. Постепенно до меня дошло, что речь идет не только о его полке, но и о моем. Я стал солдатом Фарлетона, подписав бумаги у полковника Гарена. Забавно. Я никогда не говорил «мой полк», как это делал Спинк, рассказывая о его прошлой славе. Это было просто подразделение, куда меня согласились принять. Я вспомнил, как мой отец раздувался от гордости, вспоминая свой полк. Они чествовал их героями, всех до единого. А что я мог сказать про своих сослуживцев? Пьяницы, убийцы, тунеядцы. Но я все еще пытался искать для них оправдания.

— Мы изолированы здесь, Спинк. Всем известно, что это плохо сказывается на боевом духе. Может быть, Бродгу следует чаще перемещать войска.

— Дело не в этом, — мрачно возразил Спинк, — и ты это знаешь. Здесь что-то есть, Невар. Стоит войти в ворота, и ты сразу ощущаешь запах отчаяния. Все какое-то грязное и ветхое. В Геттисе остаются только те, у кого нет другого выхода. — Он встретился со мной взглядом и с вызовом заявил: — Эпини утверждает, что это место проклято. Или заклято. Она говорит, что у всего города есть особая аура — тьма, не различимая глазом. Она висит в воздухе. Мы дышим ею, и она отравляет все счастливые мысли. Эпини считает, что тьму насылают спеки. Похожая магия владела тобой, когда она впервые тебя увидела.

Меня слегка замутило, но я попытался насмешливо улыбнуться:

— Значит, Эпини все еще играет в медиума? А я надеялся, замужество ее немного образумит.

Спинк не улыбнулся в ответ.

— Она не играет, как тебе прекрасно известно, Невар. Я ведь был там, помнишь? Почему ты так себя ведешь? Почему делаешь вид, будто не веришь в то, что на самом деле пережил?

Я рассердил его. Отвернувшись, я попытался подобрать ответ, которого не знал сам:

— Иногда, Спинк, когда все в моей жизни противоречит друг другу, я пытаюсь выбрать одно из объяснений и верить в него до конца. — Я посмотрел ему в глаза. — Ты меня осуждаешь?

— Нет, наверное, — чуть тише ответил Спинк. — Но, — и тут его голос снова зазвучал громче, — не смейся над Эпини. Может, она и твоя кузина, но мне она жена. Отдай ей должное, Невар. Я верю — она спасла жизни нам обоим, заботясь о нас во время чумы. Она пренебрегла собственной семьей и обществом, чтобы стать моей женой. С тех пор ее жизнь была непростой и не оправдала ее ожиданий. Однако она меня не бросила. Многие мужья в Геттисе хотели бы иметь возможность так говорить. Они были сыновьями-солдатами и женились на женщинах, из которых, по их мнению, должны были выйти хорошие офицерские жены. Но многие женщины не выдержали жизни в Геттисе и уехали. Эпини смотрит в лицо опасности и не бежит от нее.

— И Эпини считает, что магия спеков подрывает боевой дух в Геттисе.

Спинк не дрогнул от этой резкости.

— Верно, — спокойно подтвердил он, — именно так она и считает.

Я откинулся на спинку своего большого стула, и она слегка заскрипела под моим весом.

— Расскажи мне, что она говорит, — тихо попросил я.

Я знал, что мне это не понравится и что я уже верю Эпини.

— Она очень чувствительна. Ты же знаешь. В ночь перед тем, как мы приехали в Геттис, ей приснился первый кошмар. Она проснулась с плачем, но не могла объяснить, что ее напугало. Ее сон был полон мрачных и бессмысленных образов. Челюсти с гниющими зубами. Плачущие грязные младенцы посреди болота. Собака с перебитым хребтом, волочащая свое тело по кругу. В ту ночь она так и не смогла заснуть снова, а на следующий день была рассеянной и раздражительной. Я решил, что ее утомила дорога. Когда мы прибыли в Геттис, я считал, что все наши трудности остались позади. Эпини отдохнет, поест горячего и выспится в настоящей постели. Однако мы были разочарованы, увидев предоставленный нам дом. Он был грязным — не просто грязным, запущенным, словно прежние жильцы никогда в нем не прибирались. Все в нем нуждалось в ремонте, но мне пришлось оставить это Эпини, поскольку полковник Гарен сразу же загрузил меня работой. Ей пришлось справляться самой, пока я занимался переучетом на складе, где пылилась куча разных припасов. Мои подчиненные оказались ленивыми и неумелыми, — буквально выплюнул Спинк и вскочил на ноги. — Но я не верю, что они всегда были такими. Я считаю, что дело в дымке, висящей над Геттисом. Я верю, что это магия спеков, Невар. Спроси себя, как ты относишься к своей жизни с тех пор, как оказался здесь. Не лишился ли ты надежд и стремлений? Не кажется ли тебе все бессмысленным и тусклым? Когда в последний раз ты проснулся и тебе действительно захотелось встать с постели?

Он подходил ко мне все ближе с каждым следующим вопросом, словно мои ответы могли что-то доказать. Я указал на свое раздувшееся тело:

— Если бы ты оказался в подобной ловушке, разве у тебя остались бы надежды или стремления, разве ты хотел бы утром вытаскивать эту тушу из постели? — Неожиданно я вспомнил. — Ты даже не спросил, что со мной случилось. И тебя совсем не удивил мой вид.

Он склонил голову набок и кисло улыбнулся:

— Ты забыл, что Эпини и Ярил переписывались? И если ты что-то рассказывал сестре, будь уверен, она поделилась этим с кузиной. — Он покачал головой. — Я сожалею, Невар. Смерть матери. Неверность Карсины. И то, что сделала с тобой магия древесного стража. В отличие от тебя я верю в эту историю. Я слишком близко видел магию спеков, — хмуро добавил Спинк.

— Что ты имеешь в виду? — мягко спросил я.

— Эпини попыталась покончить с собой через две недели после нашего приезда сюда.

— Что?

— Она попыталась повеситься прямо посреди нашей спальни. Если бы я не забыл перочинный нож и не вернулся за ним, ей бы это удалось. Я едва успел, Невар. Я срезал веревку и сорвал петлю с ее шеи. И я не мог осторожничать — у меня не осталось на это времени. Но я думаю, именно эта встряска и вернула ее в мир живых. Я так рассердился на нее, буквально пришел в ярость, и ей уже в голову не могло прийти бросить меня вот так. Она говорит, что даже не может вспомнить, как решила покончить с собой. Только странные обрывки — как она пошла в конюшню за веревкой, как встала на стул, чтобы достать до потолочной балки. И как завязала узел. Она сказала, что хорошо помнит завязывание узла, потому что ей показалось очень странным делать что-то, чего она никогда прежде не пробовала, но точно знала, как сделать.

Мое сердце заледенело.

— Как ты решился оставить ее одну? — вот и все, о чем смог спросить его я. — Что, если она снова поддастся?

Гордость сражалась на его лице с тревогой.

— Она сказала мне: «Обмани меня один раз — позор тебе. Обмани меня дважды — позор мне! Я больше не позволю магии меня одолеть. Никогда». И Эпини сражается с ней. Как и я. Как и всякий офицер или солдат в Геттисе, который хоть чего-то стоит. Ты и сам можешь сказать, кто борется с ней ежедневно, чтобы оставаться собой, а кто сдался и теперь опускается все ниже и ниже.

Когда Спинк сказал это, я тут же задумался, к какому разряду он относит меня. Однако он не сделал паузы и не стал укоряюще на меня смотреть.

— Мы с Эпини стараемся поддерживать друг друга, как можем. Она черпала силы в письмах твоей сестры, пока они не перестали приходить. Теперь ты должен понимать, какими ударами стали для нее прекращение их переписки и угроза твоего отца сообщить лорду Бурвилю о ее поведении. Кстати! — Он вернулся к своему стулу и сунул руку в карман плаща, перекинутого через его спинку. — Письма твоей сестры. Я принес их с собой. Я пришел сюда, полагая, что ты, бессердечный негодяй, жестоко оставил ее в неведении. Я подумал, что ты обязательно ей напишешь, если прочитаешь о том, как она страдала, тревожась о тебе. Но теперь, когда выяснилось, что твой отец перехватывал твои письма, как и наши, возможно, жестоко с моей стороны давать тебе их читать. И все же ты имеешь право знать, что происходило в Широкой Долине в твое отсутствие.

Он вытащил изрядную стопку писем, перевязанных шпагатом. Я узнал размашистый почерк Ярил, и мое сердце дрогнуло. Всякий раз, когда я получал ее письма в Академии, оно начинало биться быстрее, поскольку я знал, что там же окажется и записка от Карсины. А теперь с той же душераздирающей силой я скучал по собственной младшей сестре. Я потянулся к письмам.

— Я не могу оставить их тебе надолго, — предупредил Спинк, отдавая письма. — Эпини будет их искать.

Я взглянул Спинку в глаза:

— Значит, ты не сказал моей кузине, что я здесь.

— Я хотел дать тебе возможность сделать это самому.

— Я не могу, Спинк. — покачал головой я. — Я уже объяснил тебе почему.

— А если бы ты меня внимательно слушал, то понял бы, почему ей так важно знать, что ты жив и здоров. Втроем мы сможем поддерживать друг друга, как прежде. Пожалуйста, Невар. Я дам тебе время подумать, но не слишком долгое. Я утаил твой секрет от Эпини, но уже это меня тревожит и заставляет стыдиться. У нас нет тайн, мы не обманываем друг друга. Не ставь меня в подобное положение. Друзья не должны так поступать.

— Спинк, я ничем не могу помочь ни тебе, ни Эпини. Я всего лишь рядовой, толстый могильщик. Мы не сможем общаться, и ты это знаешь. И тебе прекрасно известно, что Эпини не признает подобных «условностей», а это создаст лишние трудности всем нам. Ты хочешь, чтобы над вами смеялись? Чтобы твою жену презирали — как кузину могильщика? Как мы сможем поддерживать друг друга, если я навлеку на вас лишь позор? — Я смягчил свой тон и посмотрел ему в лицо. — Я благодарен тебе за то, что ты хочешь оставаться мне другом даже в таких обстоятельствах. И за то, что ты поделился со мной письмами Ярил, — вдвойне. Судя по всему, пройдет немало времени, прежде чем я получу другие вести из дома. Если ты не против, я оставлю их у себя хотя бы на ночь, чтобы внимательно их прочесть. Я найду способ незаметно вернуть их тебе.

В глазах Спинка вспыхнули гневные искорки.

— Это говорит подлая магия этих мест, а не Невар, которого я знал.

— Спинк, пожалуйста, просто одолжи мне ненадолго письма сестры.

— Думаешь, ты сумеешь вернуть их мне без свидетелей? — казалось, уступил он.

Я немного подумал.

— Если мы заранее выберем место и встретимся ночью, это вполне возможно.

— То есть, — усмехнулся он, — тайная встреча двух друзей ночью с целью передачи писем?..

Он был неисправим. Я не сдержал улыбки, хотя и не разделял его неуместного юмора.

— Так может показаться, на время. Но рано или поздно нас заметят, и все откроется. Мы говорим не о притворстве, которое нужно поддерживать в течение недель или даже месяцев, Спинк. Мы говорим о годах. О всем сроке нашей совместной службы. До самой моей смерти, вероятно.

— Ну разве ты не оптимистично настроен? Невар, которого я знал, был куда сильнее духом! Что с тобой произошло, Невар? Куда ты делся?

— Мы больше не в школе, Спинк. Это жизнь. Куда я делся? За стену жира. И выбраться из-за нее я не могу.

— Ты уверен? — казалось, он спрашивает меня совершенно искренне.

— Я испробовал все. Тяжелый труд, пост… мой отец едва не уморил меня голодом, Спинк…

— Я знаю, — перебил он меня. — Ярил рассказала в письмах. Мне все еще трудно себе представить, что человек может так обойтись с собственным сыном.

— Но это правда, — защищаясь, пробормотал я.

— Я тебе верю. Но мне кажется, ты не замечаешь очевидного.

— О чем ты?

— Это сделала с тобой магия. Но раньше, с помощью Эпини, тебе удалось победить магию. Нам удалось. Неужели ты думаешь, Эпини не поможет тебе снова? Она уже занялась изучением магии спеков — и не только чтобы понять, что стоит за пеленой отчаяния, накрывшей Геттис, но и пытаясь изучить твое состояние. Ты не единственный, Невар. Ты должен это знать.

— Я уже догадался, — нехотя пробормотал я. — Доктор Амикас об этом упоминал.

Мне было едва ли не страшно признаться, как заинтересовали меня слова Спинка.

— Эпини изучила этот вопрос, насколько позволили наши скромные возможности. По большей части она довольствовалась слухами — о спеках не много написано. Они предпочитают не иметь дел с посторонними. Один из живущих в Геттисе врачей интересуется местным населением. К несчастью, не меньший интерес он проявляет и к пьянству. Пытаться получить от него сведения — все равно что выжимать влажную губку: жидкости добываешь не меньше, чем фактов. Но если верить ему, мудрых или даже святых спеков обычно именуют великими, и не только из-за их познаний. Даудер утверждает, что великие огромны размером настолько, что редко покидают свои дома высоко в горных лесах. Их размеры отражают могущество и магию; чем больше спек, тем он важнее и тем более высокое положение занимает среди соплеменников.

— Или она, — добавил я.

Он воспринял мои слова как вопрос.

— Ну… возможно. Этой возможности я как-то не рассматривал. Ну да, конечно. Древесная женщина. Ну, она мертва. Я просто пытаюсь сказать: если твоя, хм… полнота — это последствие магии спеков, значит, возможно, дело поправимо. Быть может, втроем мы сумеем победить чары и развеять тоску и страх Геттиса. А начнем мы с того, что вернем тебе прежний вид.

Я так хотел, но не осмеливался обрести надежду.

— Я так не думаю. Я чувствовал в себе перемены, Спинк. Мое тело работает иначе, чем прежде. Я не знаю, как это лучше объяснить, но это так. Не думаю, что я смогу стать прежним.

— Но ты не уверен в этом, — торжествующе сказал Спинк. — Мы должны рассказать Эпини, что ты здесь, и посмотреть, что тут можно сделать. И конечно, нужно найти способ дать твоей сестре знать, что ты жив и что, если она готова пойти против воли отца, мы с радостью ее здесь примем.

Я едва не сказал Спинку, что это не его дело. Она моя сестра; я хотел сам ее защищать.

— Я найду способ отослать письмо Ярил, не беспокойся, — вместо этого пообещал я.

— Тогда оставляю это тебе. Ладно, уже поздно. Рад был тебя повидать, Невар, но, если ты хочешь сохранить свою тайну, мне пора возвращаться, пока компания Эпини не разошлась и она не задумалась, куда я делся. Я постараюсь побывать у тебя в следующий Шестой день. Жена капитана Офорда пригласила всех офицерских жен на ужин и какие-то воодушевляющие чтения. Эпини ненавидит эти сборища, но помнит, что супруга младшего офицера не может пренебречь общественным долгом. Тогда я снова к тебе заеду, хорошо?

— Если сумеешь сделать это незаметно. А если нет?

— Тогда я найду повод для другого позднего визита. Надеюсь, я застану тебя дома?

— Я не часто куда-то ухожу.

— Тогда до встречи. Невар, ты не представляешь себе, как приятно поговорить с другом, а не с товарищем-офицером, вышестоящим или подчиненным. Мне страшно тебя не хватало. Эпини должна узнать, что ты здесь. Тогда мы обязательно придумаем, как нам собраться всем вместе и поговорить!

— Позволь мне все обдумать, Спинк, прошу тебя. А пока сохраняй осторожность.

— Не сомневайся. — Он поднялся на ноги и с гримасой отвращения взял плащ. — Брр! Чертовски не хочется снова выходить на холод. Он пробирает до костей.

Пока он натягивал плащ, я заметил кое-что, на что не обратил внимания прежде.

— А ты полностью оправился от чумы. Честно говоря, мне не приходилось видеть, чтобы человек, переболевший ею, настолько походил на себя прежнего.

Он неожиданно улыбнулся:

— Я писал тебе об этом, но ты, наверное, не поверил — как и я сам поначалу. Мне помогли воды Горького Источника, Невар. Мне и Эпини. Она так же отважна, как и прежде. Все жертвы чумы, добравшиеся до источника, выжили, а многие полностью поправились. Может, и не все, но ни о чем более действенном я не слышал.

— Все больные выжили? Невероятно. Спинк, ты ведь рассказывал об этом другим?

— Конечно. Но нам никто не верит, пока сам не увидит. Эпини привезла с собой множество бутылочек с водой из Горького Источника. Я предупреждал ее, что это может оказаться бесполезным; кто знает, сколько ее нужно, чтобы поправиться. Мы окунались в нее и несколько дней только ее и пили. Тем не менее Эпини заявила, что она не поедет в такое чумное место, как Геттис, не захватив с собой воду, которая может спасти немало жизней во время следующей вспышки. Надеюсь, это не прозвучит жестоко, если я скажу, что почти жду случая испытать воду.

У меня по спине пробежал холодок.

— Даже не говори таких вещей, — попросил я. — Я знаю, что вспышка неизбежна. И я страшусь ее. Конечно, я подготовился, как мог, но…

— Прости, Невар. Я не подумал, какой ужасной станет твоя работа во время эпидемии. Но если того пожелает добрый бог, наша вода поможет, и тогда ужасного случится гораздо меньше.

Наконец Спинк застегнул плащ.

— Так пусть добрый бог этого пожелает, — согласился я, не слишком веря в такую возможность; в последнее время я все чаще сомневался, способен ли добрый бог противостоять магии спеков. — Спинк, ты ведь помнишь доктора Амикаса из Академии? Ты написал ему о воде из Горького Источника? И могу ли я попросить, чтобы ты послал ему бутылочку такой воды?

— Будет непросто доставить ему воду. Знаешь, сколько стоит отправить простое письмо? Но ты прав, мне следует хотя бы написать ему о лечении водой из Горького Источника.

Я торопливо натянул сапоги и плащ и взял фонарь, чтобы проводить Спинка к лошади. Его мерин был не самым подходящим скакуном для солдата каваллы, тем более для лейтенанта, но я ни слова не сказал по этому поводу и молча ждал, пока Спинк усядется в седло. Мы попрощались, и я посмотрел, как он скрывается в холодном сумраке, а потом торопливо вернулся в дом. Той ночью я прочитал все письма Ярил. Их оказалось всего шесть, и я узнал из них не так уж много новостей. По большей части она в мучительнейших подробностях рассказывала о том, что нам довелось пережить во время чумы и после нее. Спинк предупреждал меня, но я все же был потрясен тем, с какой откровенностью Ярил писала Эпини о моих бедах. И все эти письма читал Спинк! Описания моей полноты и связанных с ней трудностей оказались нелестно точными. Отложив последнюю страницу, я попытался почувствовать благодарность за то, что мои друзья оказались в курсе моего нынешнего состояния и мне не пришлось ничего объяснять. Впрочем, это оказалось слабым утешением.

Кроме этого, в письмах Ярил было немного того, что представляло бы для меня интерес. Карсина пыталась восстановить с ней отношения, но моя сестра оттолкнула ее. Семья Ремвара помолвила его со старшей дочерью старого столичного аристократа. Отец Карсины подыскал для нее многообещающего молодого капитана, и весной она отправится на восток, чтобы встретиться с будущим мужем. Странно, но это по-прежнему задевало меня.

Мой отец получил письмо из монастыря Ванзи. В нем выражались соболезнования и предлагалось частично отрешить моего брата от сана, если мой отец пожелает назначить его своим наследником. Гар Санвер, наставник Ванзи, признавал свое предложение довольно необычным, но утверждал, что в подобные времена следует всеми силами хранить благородные фамилии королевских лордов. Ярил писала об этом с заметной иронией.

Отец получил соболезнования и от Колдера Стита с его дядей. Они последовали моему совету не навещать нашу семью сразу после трагической гибели близких, но с радостью приехали бы весной. Тон письма граничил с «подобострастием» (здесь я задумался, откуда это могла узнать Ярил. Неужели она пробиралась в кабинет отца и читала его письма?), и Ярил опасалась, что отец примет все за чистую монету. Он в ответ написал, что будет рад их принять и обязательно найдет человека, который сможет разобраться в присланной мной карте и поможет им отыскать место, откуда взялся заинтересовавший дядю Колдера камень. Ярил слышала от меня о Колдере и не слишком радовалась предстоящему визиту. В последнем ее письме говорилось, что поместье уже не процветает. Мой отец уволил многих людей, назначенных мной на руководящие посты, в том числе и сержанта Дюрила, но здоровье не позволяло ему обучить им замену, не говоря уже о том, чтобы присматривать за ней. Ярил подозревала, что некоторые из них нечисты на руку, и намеревалась разобраться с ними сама, если отец не примет надлежащих мер. Эта мысль потрясла меня.

В том же письме Ярил дважды упомянула, что боится, не погиб ли я, поскольку она не получила от меня вестей, а мой конь вернулся домой без седока. Это, а также известие об увольнении Дюрила за участие в моем «заговоре», огорчило меня больше всего. Я лелеял надежду, что пошлю ему письмо и он попросит кого-нибудь прочесть его, а потом поделится новостями с Ярил. Было горько узнать о том, что мой старый наставник так жестоко вознагражден за многолетнюю верность нашей семье. Куда он теперь денется и чем займется? Я не мог придумать, как мне теперь переправить письмо Ярил; возможно, я буду вынужден просить полковника Гарена об отпуске, чтобы вернуться за сестрой и выяснить, что сталось с сержантом Дюрилом.

Вкладывая последнее письмо в конверт, я острее ощутил свое одиночество, но мне стало и немного легче. Да, сейчас я один, но в мире еще есть люди, которые хорошо относятся ко мне. Этой ночью я преклонил колени и вознес молитву к доброму богу, чтобы он защитил тех, кого я люблю, хотя не делал этого уже много дней.

За ту долгую зиму мы еще дважды встречались со Спинком. Сначала всего лишь через несколько дней после первой нашей беседы в моем домике. В тот раз я вернул ему письма Ярил. Он не смог задержаться надолго, и я едва успел поблагодарить его и попросить пока что не выдавать меня Эпини.

Уверен, он собирался навестить меня еще, но судьба распорядилась иначе. Нам сообщили, что король жестоко разочарован в нас и в ближайшее время Геттис посетит группа высокопоставленных офицеров и аристократов, которая проинспектирует наш полк и предложит королю совет, как с нами поступить. На основании выводов комиссии генерал Бродг может быть смещен с поста командующего восточными войсками. Новость никого не воодушевила, лишь вызвала панику среди офицеров, неистово взявшихся за проверки и взыскания. Я догадывался, какое давление оказывают на Спинка как на младшего офицера, чтобы он вымуштровал своих солдат. В деле создания благоприятного впечатления его начальство полагалось на него. Я ему не завидовал.

Даже мне в моем уединении не удалось остаться в стороне от воцарившейся в Геттисе суеты. Сержант Хостер однажды заглянул ко мне с «неожиданной» проверкой. Должен отметить, он был весьма разочарован, увидев, что мое жилище не заросло грязью. Тем не менее ему все же удалось составить обширный список требований, начиная от рубки дров на одинаковые поленья и кончая пошивом подобающей формы. Последнее распоряжение он отдал весьма оскорбительным образом. Я приложил немало усилий, чтобы исправить все, к чему он придрался, проклиная сержанта за бесполезно потраченное время; но когда день обещанной им повторной проверки миновал, я решил, что Хостер заезжал просто поиздеваться надо мной. Я продолжал содержать жилище в полном порядке на случай, если он нагрянет ко мне еще раз, но трепетать перед ним не собирался.

Этой зимой я похоронил еще четверых солдат. Один из них рассек себе ногу топором, когда рубил дрова, и умер от потери крови. Еще двоих скосило воспаление легких, а последний напился до беспамятства и замерз на улице. Он оказался одним из подчиненных Спинка, и тот вместе с пятью другими скорбящими приехал на кладбище проводить его в последний путь. Он сумел ненадолго задержаться после, и я попросил его одолжить мне каких-нибудь книг, пока мой разум не атрофировался от скуки. Он обещал сделать все, что в его силах, и опять спросил, не может ли он рассказать обо мне Эпини. И снова я удержал его, но Спинк сурово известил меня, что, если я вскоре не сдамся добровольно, он все равно будет вынужден во всем признаться. Он добавил, что ему страшно представить, как она на него посмотрит, узнав, как долго он скрывал от нее правду.

Я обещал подумать, но продолжал оттягивать принятие решения.

Между тем долгие зимние дни тянулись бесконечно. Настал Темный Вечер, отпразднованный среди солдат пьянками, драками и поджогом одного из офицерских домов. Ту ночь я провел у себя дома и узнал о беспорядках только наутро. Нарушения дисциплины повлекли за собой наказания. Уже нельзя было говорить о падении боевого духа; он совершенно потерялся в еле сдерживаемой ненависти к офицерам. Я опасался, что полк находится на грани общего бунта, и старался избегать Геттиса. Теперь я приезжал в город только при крайней необходимости и возвращался домой так быстро, как только мог.

И все же однажды, когда я покупал нитки для починки одежды, я случайно заметил входящую в лавку Эпини. Я шагнул прочь от стойки и принялся изучать топоры, выставленные позади высокой стопки одеял. Спрятавшись там, я слышал, как Эпини спросила у хозяина лавки про свистки. Тот ответил, что у него их нет. Она пожаловалась, что заказала у него пятьдесят латунных свистков два месяца назад и не понимает, почему их до сих пор не доставили. Хозяин довольно нетерпеливо объяснил ей, что Геттис не избалован регулярными поставками и что весной, когда путешествовать станет попроще, она обязательно получит свой заказ. Эпини заметила, что небольшой пакет со свистками вполне мог бы доставить королевский курьер, и поинтересовалась, неужели его совсем не тревожит безопасность женщин и девушек Геттиса. Когда торговец возразил, что их безопасность — дело их мужей и братьев, а он, к ее сведению, не король и королевскими курьерами не распоряжается, мне захотелось выйти из угла и ударить его. В целом ответ был вполне резонным, но меня возмутил его насмешливый тон. Эпини, уязвленная до глубины души, напоследок пообещала обратиться к полковнику Гарену, чтобы тот организовал срочную доставку столь важных вещей. Несмотря на то что я злился на владельца лавки, в тот миг я искренне пожалел полковника Гарена. Я недоумевал, зачем бы ей понадобилось столько свистков и какое они имеют отношение к безопасности женского населения Геттиса, но спросить мне было не у кого. Я расплатился за нитки и уехал из города.

Унылые дни тянулись один за другим, точно холодная патока. Огромная поленница, заготовленная мной на зиму, постепенно таяла. Одним ясным морозным утром я взял топор и веревку, сел на Утеса и поехал в лес за кладбищем. Я рассчитывал найти сухие деревья, стоящие или поваленные, и разрубить их на не слишком длинные бревна, чтобы Утес смог приволочь их домой.

Утес прошел по тропинке, протоптанной мной к ручью, а потом двинулся в лес по нетронутому насту. Там я нашел гигантские кедры, вздымающие к небу могучие ветви, тяжелые от снега. На многих стволах виднелись шрамы давнишнего пожара. Вокруг уцелевших ветеранов подрастал молодой лиственный лес: березы, тополя и ольха — их мог бы обхватить и ребенок. На их голых ветках покоились огромные груды снега. С кончиков ветвей свисали сосульки. Удивительно красивый зимний пейзаж, хотя и изысканно-чуждый любому человеку, выросшему на равнинах, вроде меня.

Войдя на дюжину шагов под укрытие деревьев, я почувствовал какую-то тревогу. Остановившись и замерев, я прислушался. У хорошего солдата развивается шестое чувство — ощущение слежки. Я слушал, внимательно оглядывался по сторонам и даже широко раздувал ноздри, вдыхая воздух. Падальщики вроде медведей имеют характерный запах. Однако мои обычные чувства не сумели обнаружить никаких признаков опасности. Маленькие птички перепархивали с дерева на дерево. Изредка одна из ветвей вздрагивала, и на землю обрушивался сверкающий поток снежинок. Помимо этого, мне не удавалось заметить никакого движения, даже ветер не шевелил кроны деревьев.

Утес терпеливо ждал, пока я выберу, чем заняться дальше. Его спокойствие помогло мне решиться: если мой конь не видит поводов для тревоги, значит, возможно, чувства меня обманывают. Я потянул его за поводья, и мы углубились в лес.

На первый взгляд все выглядело мирно. Ровную снежную поверхность покрывали кочки, насыпавшиеся с ветвей, и следы кроликов. Мы с Утесом медленно поднимались вверх по склону. Снег был глубоким, доходя мне до колен, а кое-где даже до бедер. Кроме птиц, в лесу не было видно других живых существ, но меня не оставляло ощущение слежки. Несколько раз я останавливался и оглядывался назад. Я уже жалел, что у меня нет оружия получше древнего ружья. Я почистил его, содрав слой ржавчины, но уверенности в его способности выстрелить, не говоря уже о точности, у меня по-прежнему не было.

Наконец я заметил одинокую сухостоину. Она торчала выше по склону и была несколько крупнее, чем мне бы хотелось, но я решил, что смогу ее завалить и дотащить до дома хотя бы половину ствола. Дерево явно было мертво. Было похоже, что одна его сторона почернела от случайного удара молнии. Кора осыпалась со ствола, обнажив серебристо-серую древесину. Дерева будет более чем достаточно, чтобы восстановить запас дров, а сухое дерево будет хорошо гореть без лишней копоти. Я отбросил сомнения и побрел вверх по склону. Утес покорно следовал за мной.

Когда мы наконец добрались до дерева, я остановился перевести дух и прислонился к стволу. Сердце стучало у меня в груди, и, несмотря на холод, струйки пота сбегали по спине. Не снимая рукавиц, я зачерпнул пригоршню чистого снега и съел его, чтобы утолить жажду. И все это время я оглядывался по сторонам в поисках неизвестного наблюдателя. Я отвел Утеса в сторонку и стал думать, куда лучше будет свалить дерево.

От первого же взмаха топора на меня осыпался ворох сухого снега. Это повторилось со вторым и третьим ударами, пока ветви не освободились от своего груза. Утром я заточил лезвие, и оно глубоко вгрызалось в сухое дерево. Я высвободил топор, расставил ноги пошире и размахнулся снова. Лезвие вошло под углом к первой зарубке. Рывок, замах. В стороны полетели первые щепки. Я поднял топор для нового удара и отчетливо ощутил чужое присутствие за спиной. Боковым зрением я уловил какое-то шевеление, почувствовал движение воздуха. Я резко обернулся. Никого. Я повернулся в другую сторону. Ничего: ни взлетевшей птицы, ни очередного снегопада. Утес с усталым спокойствием стоял неподалеку, ни к чему не проявляя интереса. Показалось.

Так или иначе, сердце все еще отчаянно колотилось в моей груди. Я подышал глубоко, стараясь успокоиться, и снова взялся за топор. Я вложил в замах весь свой страх, и лезвие вгрызлось в дерево с такой силой, что мне пришлось его расшатывать, чтобы высвободить. Спустя полдюжины ударов щепки устилали снег, а мне удалось согреться и даже взмокнуть. Я продолжал трудиться, стараясь не обращать внимания на растущую уверенность, что за мной кто-то наблюдает. «Верь своему нутру», — часто повторял сержант Дюрил. Мне становилось все труднее пренебрегать собственным чутьем. Еще через десять ударов я выпрямился, резко развернулся и поудобнее перехватил топор.

— Я знаю, что ты здесь! — проорал я, обращаясь к окружающему лесу. — Покажись!

Утес поднял голову и удивленно фыркнул. Я стоял неподвижно, моя грудь тяжело вздымалась, взгляд метался по сторонам. Кровь стучала в ушах. Но я не видел ничего, что представляло бы для меня угрозу. Мой конь смотрел на меня с легким беспокойством. Я перевел взгляд на дерево. Оставалось еще более половины ствола.

Я стиснул зубы и вновь взялся за дело. В каждый удар я вкладывал весь свой немалый вес, и грохот разносился далеко по лесу.

«Бояться себе запрещаю!»

Я произнес эти слова нарочито строго, а затем с каждым новым ударом топора я повторял и повторял как заклинание.

«Прочь я не убегаю!»

И вновь, и вновь:

«Бояться себе запрещаю…»

Топор врубался в ствол, только щепки летели. При следующих четырех ударах я произнес эти слова громче и вскоре уже кричал с каждым замахом, вкладывая в него всю свою силу. Дерево содрогалось. Я бил снова и снова, и наконец оно застонало, и я едва успел отскочить в сторону — ствол буквально соскочил с пня и рухнул с оглушительным грохотом, разнесшимся по промерзшему лесу. Он с треском проломился сквозь хрупкие и обледеневшие ветки соседних деревьев, на несколько мгновений застрял, приостановленный одним из них, но потом упал на землю, подняв в воздух вихрь колких снежинок. Я заморгал. Мне показалось, что возмущенный лес отвесил мне пощечину холодной влажной ладонью.

Я сильно недооценил работу, за которую взялся. Повалив дерево, я должен был обрубить со ствола все ветви. В том числе и те, что оказались внизу, когда оно рухнуло. Успело почти стемнеть, прежде чем я сумел подготовить бревно, которое, как я полагал, Утес сможет дотащить до дома. Я намотал веревку на ствол и привязал ее к упряжи Утеса.

Никогда в жизни я не был так рад покинуть какое-нибудь место. Мне хотелось спешить, но тащить огромное бревно вниз по склону сквозь заснеженный лес было не так просто, как могло бы показаться. Нужно было следить, чтобы веревка не путалась у Утеса в ногах и не цеплялась за деревья, но я никак не мог сосредоточиться на том, что делаю. Меня не оставляло ощущение слежки, и я чуть ли не с каждым шагом оглядывался через плечо. Я обливался потом — от страха не в меньшей степени, чем от усталости. Когда тени на снегу из голубоватых стали превращаться в черные, мы едва добрались до опушки леса.

В Широкой Долине смеркалось всегда постепенно, солнце медленно скрывалось за плоским горизонтом. Здесь, у подножия гор, ночь начиналась сразу, словно чья-то рука опускала плотный занавес, когда измятые холмы заглатывали бледное солнце. Я почувствовал приближение мрака и больше уже не мог сдерживать ужас. Я бросился вперед, тяжело барахтаясь в глубоком снегу, напугал Утеса, схватившись за его поводья, и потащил, заставляя поторопиться.

Наверное, на нас было смешно посмотреть со стороны: толстый мужчина и его тяжелая лошадь, пробирающиеся через сугробы и отягощенные здоровенным бревном. Я тихонько поскуливал от ужаса, мое дыхание стало быстрым и неровным. Я пытался унять свой страх, но не мог; и чем больше я уступал ему, тем сильнее он становился — как у мальчишки, визжащего в отчаянии, когда ночной кошмар убеждает его, что ему уже не укрыться в безопасности дня.

В стремительно темнеющем мире не раздавалось ни звука. Был слышен лишь скрип наста под копытами Утеса, мое хриплое тяжелое дыхание и шорох дерева, волочащегося по снегу. И тут лес где-то далеко позади нас на секунду очнулся. До меня донесся раскат смеха — звонкого, чистого и мелодичного, как птичья трель. Но от этой своей чистоты — невероятно пугающего.

Смех, как плетью, подстегнул мой страх. Забыв о чувстве собственного достоинства, я рванул вперед так, что обогнал безмятежно бредущего коня. Я несся до самого дома и влетел внутрь, будто меня преследовали призраки древних забытых богов. Захлопнув за собой дверь, я прислонился к ней спиной, задыхаясь и непроизвольно дрожа. Сердце как сумасшедшее билось в груди, а кровь пульсировала в висках. В очаге полыхал огонь, и рядом шумел закипающий котелок. Я уловил аромат горячего кофе. Разведчик Хитч уютно устроился у очага на моем большом стуле. Он взглянул на меня и улыбнулся:

— Вижу, лес сегодня дышит ужасом.

Он медленно поднялся и подошел к только что захлопнутой мною двери. Хитч открыл ее и окинул взглядом темнеющий пейзаж. Он тихонько присвистнул, словно в восхищении, а я стоял, сгорая со стыда. Потом он оглянулся на меня через плечо, и удивление на его лице показалось мне совершенно искренним.

— А уже позднее, чем я думал. Должно быть, я задремал, поджидая тебя. Ты все это время пробыл в лесу?

Я сдержанно кивнул. Мой ужас схлынул, вытесненный стыдом, но сердце все еще колотилось, а горло пересохло так, что я не мог говорить. Тогда я принялся стаскивать с себя верхнюю одежду. Стоило мне распахнуть плащ, как я ощутил запах пота и страха. Никогда прежде мне не было так стыдно.

Хитч продолжал смотреть наружу.

— И ты притащил с собой бревно. Проклятье! Невар, ты не перестаешь меня поражать. Ну-ка раздевайся и приходи в себя, а я пока позабочусь о твоей лошади. Я хочу поговорить с тобой.

К тому времени как вернулся Хитч, я успел сменить рубашку и немного взять себя в руки. Он свободно воспользовался моим гостеприимством, но, как и в прошлый раз, внес свой вклад — кофе и три яблока, которые он положил на полку. Но лучшим подарком оказалась буханка хлеба с изюмом и корицей. Сверху она была присыпана сахарной пудрой. Она восседала в своих обертках, словно королева на троне. Я не стал даже прикасаться к подаркам. Вместо этого я выпил три черпака воды, умыл лицо и руки и пригладил встрепанные волосы. Меня унизил собственный страх, а еще больше то, что Хитч это видел. И я никак не мог забыть тот насмешливый звонкий смех.

Хитч потопал ногами, чтобы стряхнуть снег, вошел и плотно закрыл за собой дверь. Снаружи уже совсем стемнело.

— Ты еще не разрезал хлеб? Он вкуснее, если его подрумянить на огне, — обратился он ко мне, словно не видел, что я дрожал, как последний трус.

Я был благодарен за то, что он уводит разговор в сторону, но это только усилило мой стыд.

— Я займусь этим сейчас, — сдержанно ответил я.

Я нарезал благоухающий хлеб толстыми ломтями, и мы устроили что-то вроде маленькой жаровенки, чтобы подрумянить его. От жара аромат усилился, заполнив комнату. Мы оба жадно принялись за еду, макая хлеб в горячий кофе. По мере того как я ел, ко мне возвращалось мужество, словно я утолял не только голод. Хитч понимающе на меня поглядывал, и через некоторое время я не выдержал.

— Итак, что же привело тебя ко мне? — спросил я.

Он ухмыльнулся:

— Я ж тебе говорил. Перебежчик. — Он усмехнулся старой шутке и добавил: — Верно, ты хотел узнать, зачем меня сюда принесло, а?

Я кивнул, стараясь не хмуриться. Меня раздражало, когда он начинал разговаривать так, словно был невежественным глупцом. Я понимал, что это всего лишь маска. Но зачем ему носить ее передо мной?

На его лице мелькнула новая улыбка, и я неожиданно понял, зачем он так поступает. Чтобы задеть меня. Чтобы напомнить, что и я тоже делаю вид, будто не являюсь сыном-солдатом из благородной семьи.

— Я пришел сказать, что доставил Эмзил твой мешок с подарками.

Я сразу же заинтересовался:

— И ей они понравились?

— Не могу сказать. Она вынудила меня оставить мешок на пороге; сказала, что заберет его после того, как я уеду. — Он покачал головой. — Она прорезала новое отверстие в двери. Поперечную щель, в которую она может просовывать свое старое ружье и угрожать людям, не открывая двери.

Тревога вытеснила радостное предвкушение.

— Звучит не слишком-то весело.

— Так и есть. — Он внимательно наблюдал за мной. — Полагаю, хуже, чем быть самой бедной семьей в бедном городе, — только оказаться самой богатой семьей в бедном городе.

— Что ты хочешь этим сказать? Я послал ей совсем немного; это не то, что можно было бы счесть богатством.

— Ну, чтобы стать самым богатым в бедном городе, нужно не так уж и много. Несколько мешков картошки, погреб с капустой и морковкой… это может вызвать зависть соседей. Людей убивали и за меньшее.

Если бы он ударил меня в живот, больнее бы мне не стало. Мое сердце дрогнуло и забилось неровно.

— Что я наделал? — спросил я себя.

Огород, который должен был помочь Эмзил продержаться суровую зиму, сделал ее мишенью для соседей. Почему я не предвидел, что все будет именно так?

— Ты воспользовался магией в собственных целях, а в ответ она ударила по тебе. Конечно, я предупреждал тебя уже после того, как ты это сделал, так что я не вправе сказать: «Я же тебе говорил». Однако теперь тебе стоит сделать кое-какие выводы и не повторять своих ошибок.

— Насколько у нее все плохо? Она в порядке?

— Я видел лишь ствол ее ружья, и он показался мне вполне благополучным. Ты когда-нибудь замечал, каким огромным кажется дуло, когда оно на тебя направлено? Клянусь, когда она просунула ружье в щель, оно показалось мне громадным, точно пушка. Она довольно умна. Отверстие прорезано на уровне живота. Самая крупная мишень в человеке, и худший из известных мне способов сдохнуть.

Я так и не получил ответа на свой вопрос, но мое воображение охотно нарисовало мне сотню самых мрачных картин. Неужели мое доброе дело навлекло беду на семью Эмзил? Неужели ей приходится спать вполглаза и она боится оставить детей хотя бы на несколько мгновений?

Впрочем, язвительная часть моего разума задалась вопросом, не всегда ли она так жила?

Я был больше не в состоянии об этом думать. Мои мысли внезапно перепрыгнули на другой предмет.

— Что ты имел в виду, сказав, что сегодня лес дышит ужасом? — неожиданно для себя самого спросил я.

Он удивленно посмотрел на меня:

— Как ты можешь этого не знать? Ты живешь здесь, на краю леса, где большинство людей не могут долго находиться. За исключением таких, как мы, конечно. — Неожиданно он понизил голос и с грустью посмотрел на меня. — Магия владеет нами, Невер. Я могу лишь предупредить тебя, чтобы ты не глупил с ней. Но я не в силах помешать ей, когда она заставляет тебя что-то сделать. Я даже себя не могу от этого защитить.

Я не мог понять, говорит ли он искренне или преувеличивает, чтобы произвести на меня впечатление. Откинувшись на спинку стула, я поставил чашку с кофе себе на живот.

— Хитч, я не намерен клещами тянуть из тебя ответ. Либо объясни, либо забудем об этом.

Он наклонился вперед, чтобы налить себе еще кофе, и со стоном сел обратно.

— Отравляешь мне все удовольствие, — пожаловался он. — Ну хорошо. Ты побывал в конце дороги и знаешь, что там обитает ужас. Остальная часть леса действует не так сильно, однако иногда он начинает буквально дышать ужасом. В другое время — усталостью. И всегда — отчаянием и тоской. Это верно для всех земель вокруг Королевского тракта. Надо отъехать не меньше чем на два дня, чтобы избавиться от влияния леса. И три, если ехать по тракту. Одни люди более подвержены этому, другие — менее, но никто, даже мы, не избавлен от этого полностью.

Я проверил на Хитче теорию Эпини:

— Именно поэтому в Геттисе так плохо с боевым духом. Поэтому лучшие полки приходят сюда и за год превращаются в грязное сборище тунеядцев, склонных к дезертирству.

Он развел руками, словно признавая очевидное.

— Ты несколько преуменьшаешь, — спокойно заметил он. — И будет еще хуже, когда эти важные шишки увидят, насколько мы утратили свой блеск.

— Думаешь, нас переведут из Геттиса? — спросил я, чувствуя, как во мне зашевелилась надежда.

Он прямо посмотрел мне в глаза:

— И не надейся, Невер. Да, они могут перевести полк, но ты и я — мы никогда не покинем Геттис. Здесь живет магия, а магия владеет нами.

— Говори за себя, — раздраженно проворчал я — мне уже изрядно надоело слышать, как меня называют марионеткой. — Я последую за моим полком. Я пока еще солдат, хотя бы настолько.

Он устало улыбнулся:

— Ладно, вижу, с тобой бесполезно спорить. Когда придет время, посмотрим, кто останется, а кто уйдет. А пока пора уходить мне. Мне предстоит долгая прогулка по холоду и темноте, но в итоге окажусь в очень тепленьком местечке.

— В каком смысле?

— Я отправляюсь в бордель, старина. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Почему бы тебе не составить мне компанию? Тебе это пойдет на пользу.

— Кажется, ты говорил, что никогда за это не платишь.

— А ты знаком с кем-то, кто в этом признается? Поезжай со мной — и сможешь заплатить за нас обоих.

— В другой раз, — нерешительно сказал я.

— Сохнешь по Эмзил? Выбрось ее из головы. На этой кобылке ездит лишь тот, кого она выберет сама.

— Я не сохну по Эмзил. Мне нужно было лишь отплатить ей за гостеприимство. Вот и все.

— Не сомневаюсь, что так и есть. Так как тогда насчет шлюх?

Прогулка до города действительно оказалась холодной и мрачной. Всю дорогу я сомневался, правильно ли поступаю. Но в разгар зимы бывают времена, когда человеку хочется не мудрости, а утоления страсти. Если бы не Хитч, не думаю, чтобы я собрался в бордель. Но когда он предложил составить ему компанию, я не нашел ни единой причины для отказа. Я устал от одиночества и холода и хотел чем-нибудь соскрести с души позорный налет трусости. И я поехал с ним.

Мы приблизились к длинному низкому зданию на окраине Геттиса. Снег вокруг был хорошо утоптан, и шесть оседланных лошадей терпеливо дожидались на холоде своих хозяев. Окон в строении не было.

Я предложил Хитчу войти по отдельности. Он сообщил, что его не волнует, знает ли кто-нибудь о нашем знакомстве, но уступил моей просьбе. После того как дверь захлопнулась за ним, я немного выждал и постучал. Мне пришлось постоять в темноте еще несколько мгновений. Наконец мне открыл высокий плотный мужчина. На нем была белая рубашка с засаленным воротником и манжетами и перелицованные брюки солдата каваллы. Я обратил внимание на мощную шею, крепкие мышцы и мрачную гримасу. Но при виде меня он расплылся в довольной улыбке.

— Эй, душечка Глория! — закричал он, обернувшись через плечо. — У меня тут парень, который не уступит тебе ни единого фунта! Вот мужик, которого ты наконец заметишь, когда он окажется у тебя между ног.

— Захлопни пасть, Стиддик. Ты же знаешь, я сегодня не работаю. У меня праздники. Если только тебе это не по нраву, а, великан?

Крупная пышная женщина в обтягивающем розовом платье выступила из сумрака за его спиной. Несмотря на изрядный рост вышибалы, она легко выглядывала из-за его плеча; я никогда прежде не встречал таких высоких женщин. Ее губы изогнулись в призывной улыбке.

— Ну-ка дай на тебя взглянуть. Оставь его, Стиддик. Мамаша Моггам, ты только посмотри на него!

Сарла Моггам шагнула вперед, схватила меня за запястье и втащила в помещение мимо них обоих. Теперь, когда Стиддик и Глория больше не загораживали мне обзор, я смог наконец разглядеть зал.

Стены украшали непристойные гобелены. Несколько скудно одетых женщин расположились в креслах, расставленных в разных концах зала. На низких столиках стояли лампы с прикрученными фитильками, стеклышки у них были розовыми и фиолетовыми. Когда мои глаза привыкли к полумраку, а нос различил запахи, мои надежды едва не рухнули. Я по-прежнему находился в Геттисе. Все убранство борделя было тусклым и потрепанным. Дым подкоптил розовый румянец обнаженной плоти на картине, висящей над камином. Выцветший ковер на полу стоило бы хорошенько выбить. В камине пылал огонь, но там, где стоял я, тепло почти не чувствовалось. Я заметил в комнате три стола, окруженных стульями, в основном свободными. Лишь на одном обмяк мужчина, уткнувшийся лицом в стол. Его руки все еще сжимали пустую бутылку. Хитча нигде не было.

Кроме Глории, в зале были еще четыре женщины. Однако мое внимание привлекла Сарла Моггам. Она была маленького роста, с волосами странно желтого цвета, спадающими локонами на обнаженные плечи; зрелость ее давно уже минула. Я не знаю, как назвать ее наряд. На ней была черная кружевная юбка, едва доходящая до колен, и стянутый лентами верх, который поддерживал ее груди, словно они лежали в двух кубках. Бесстыдство ее наряда казалось бы шокирующим на любой женщине; на старухе вроде нее он выглядел отталкивающе. Кожа на горле Сарлы иссохла с возрастом. Даже в тусклом освещении я видел, как набились румяна в морщины на ее лице. Она крепко держала меня за запястье, словно я был мелким воришкой, пойманным за руку, и захихикала-заквохтала, повернувшись к своим девушкам:

— Только взгляните на него, мои сладкие! Ну-ка, кому он достанется?

— Даже не смотри на меня, — предупредила меня брюнетка, изображавшая акцент Поющих земель.

Она закатила глаза, с отвращением представив, что я мог бы возжелать ее, и меня охватила дрожь от гнева и вожделения сразу, поскольку именно она первой привлекла мое внимание. Я перевел взгляд на другую женщину. Она была либо пьяной, либо совершенно измотанной и даже не могла сосредоточить на мне взгляд. Один из рукавов ее зеленого платья был оторван от корсажа и, незамеченный, болтался сбоку. Она заморгала, изобразила вымученную улыбку и даже пробормотала какое-то приветствие, но так невнятно, что разобрать его я не сумел.

— Я возьму его, мамаша.

Я повернул голову посмотреть, кто это сказал.

Она была примерно моих лет, но раза в три меньше. Каштановые волосы волнами спадали на плечи. Несмотря на прохладу в комнате, она оставалась босой. На ней было простое синее платье, и я понял, что заметил ее, но счел служанкой, а не одной из проституток. Она подошла ко мне с самоуверенностью домашней кошки.

— Я его возьму, — повторила она.

Сарла Моггам не ослабила хватки на моем запястье.

— Фала, жадная девчонка! — с улыбкой проворчала она.

Она протянула мою руку девушке, словно мне было совершенно нечего сказать по этому поводу. Впрочем, так оно и было. Фала улыбнулась и взяла мою руку; даже простое тепло ее прикосновения сразу же воспламенило меня, а в ее глазах разгорелся понимающий огонек, словно она почувствовала мой отклик.

— Пойдем со мной, великан, — позвала она и повела меня к длинному проходу в центр здания.

Я следовал за ней, кроткий как ягненок. Неожиданно дорогу мне преградил вышибала.

— Сначала заплати! — прорычал он, ухмыльнулся Фале и спросил у нее: — Не боишься откусить больше, чем сумеешь проглотить?

Его слова вызвали общий взрыв хохота. Он держался оскорбительно, и во мне вспыхнул гнев. Однако девушка не обратила на него внимания, продолжая улыбаться мне столь обольстительно, что я молча отдал Стиддику вдвое больше денег, чем, по словам Хитча, стоила шлюха. Фала довольно рассмеялась, а он отступил с дороги, и я вновь двинулся за девушкой по коридору. Он покосился на нас и понимающе хихикнул. Я даже не обернулся.

Вдоль тускло освещенного коридора тянулся ровный ряд дверей. Стоны и ритмичные удары не оставляли простора для сомнений касательно того, что за ними происходило. Я услышал приглушенный крик — то ли гнева, то ли наслаждения. Моя провожатая нетерпеливо потянула меня за руку.

— Последняя дверь моя, — сказала она, слегка задыхаясь.

Она остановилась перед дверью и повернулась ко мне лицом. Я ничего не мог с собой поделать и прижался к ней. Она положила маленькие ладошки мне на грудь и рассмеялась.

— Я тебе уже нравлюсь, великан, правда?

— Точно, — выдохнул я и потянулся ей за спину к ручке двери, но она опередила меня.

— Я хочу сделать для тебя нечто особенное, — тихо сказала она. — Верь мне. Я знаю, что тебе понравится.

Она повернулась к двери, грудью скользнув по моей груди. Следом ее ягодицы прижались к моим бедрам — может быть, случайно. Фала потянула меня за собой, и мы оказались в ее маленькой комнатке.

Над смятой постелью на простой глиняной подставке горела одинокая свеча. Здесь стоял запах других мужчин и любовных игр, и в другое время я нашел бы его отвратительным. Сегодня он лишь сильнее меня возбудил. Я молча закрыл за собой дверь.

— Сядь, — попросила Фала, но, когда я двинулся к кровати, остановила меня. — Нет, не сюда. В мое кресло. Садись, откинься на спинку. Устраивайся поудобнее. Я хочу кое-что тебе показать.

У меня складывалось впечатление, что Фала куда больше походит на дружелюбную служанку с фермы, с которой я потерял девственность, чем на виденных мною шлюх. Я, не в силах согнать с лица глупую улыбку, уселся в кресло, стоящее в дальнем углу комнаты.

— Смотри на меня! — приказала Фала, словно я был в состоянии отвернуться от нее.

Она взялась двумя руками за подол своего платья, одним плавным движением стянула его через голову и отбросила в сторону. Потом поправила волосы, и ее груди задвигались вместе с этим жестом. Фала постояла передо мной совершенно нагая, затем танцующий походкой приблизилась ко мне.

— Давай не будем спешить. Для начала коснись меня. Где бы тебе ни захотелось. А потом я потрогаю тебя.

Она остановилась передо мной и закрыла глаза.

Я наклонился вперед и провел руками по ее теплому мягкому телу. Я касался ее, где хотел, ощутил тяжесть грудей и тепло внутренней поверхности ее бедер. Фала вздрогнула. Я попытался привлечь ее к себе, но она отстранилась.

— Моя очередь. Откинься назад и закрой глаза.

Я молча повиновался, наслаждаясь ее игривостью. Я ощутил, как она потянула мой пояс, как ее ловкие пальчики пробежали вдоль ряда пуговиц, расстегивая их. Через мгновение моя плоть оказалась на свободе, а затем, к своему ужасу, я ощутил, как на ней сомкнулись ее губы. Я открыл глаза, до глубины души потрясенный таким странным поведением. Я знал, что хотел вовсе не этого. Я попытался высвободиться, но она крепко держала меня; и спустя еще несколько мгновений я внезапно понял, что именно этого я и хочу больше всего на свете. Я застонал, протестуя и наслаждаясь одновременно, и сдался. Все происходило гораздо быстрее, чем я намеревался, и с силой, лишившей меня всяческого соображения. В одной из развратных книжонок Калеба я читал о таких вещах, но никогда не думал, что когда-нибудь буду участвовать в подобном извращении. Я чувствовал себя униженным тем, что она получила надо мной такую власть, и одновременно владеющим ситуацией, поскольку Фала стояла передо мной на коленях, а мои пальцы запутались в ее волосах. Ее маленькие ручки поддерживали мой огромный живот. Я сжимал ее голову ладонями, опасаясь собственной силы; череп ее казался хрупким, как у ребенка. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного.

За мгновение до того, как ее искусный язык освободил меня от всех мыслей разом, я понял, что страстно хочу подарить ей такое же наслаждение.

И даже в миг разрешения страсти я ощутил покалывание в крови, выдающее проснувшуюся магию. Неожиданно Фала отпрянула, с ее губ сорвался крик, невнятный и естественный, как зов оленихи, обращенный к ее самцу. Девушка бессильно распростерлась на полу у моих ног, ее влажный рот был приоткрыт, она стонала.

— С тобой все в порядке? — встревоженно спросил я.

Запахнув одежду, я опустился рядом с Фалой на колени. Ее глаза закатились. Она с хрипом втянула в себя воздух, закашлялась и задышала снова.

— Я позову подмогу, — сказал я, пытаясь подняться.

Она удержала меня слабой рукой.

— Нет. Нет, пожалуйста. Я в порядке, кажется, — прошептала Фала, пытаясь подняться, но снова бессильно осела на пол. — Со мной никогда не случалось ничего подобного, — с тихим удивлением продолжала она. — Это было… о нет, я не знаю, что это было… — Ее голос постепенно смолк.

— Разве так и не должно быть? — спросил я. — Взаимно?

— Я… не знаю, наверное. Я не знала. — Она прерывисто вздохнула. — Я не знала, — пробормотала она, словно оправдываясь, — что это вообще возможно.

Ее слова меня ошеломили. Мне никогда не приходило в голову спросить себя, наслаждаются ли шлюхи своей работой. Я предполагал, что в большинстве своем да, — иначе зачем бы они стали шлюхами? Теперь я осознал всю жестокость этой мысли. Неужели я предполагал, что Эмзил получала удовольствие, торгуя собой, чтобы ее дети не умерли от голода?

— Я сожалею, — тихо сказал я, сам не вполне понимая, за что я извиняюсь.

— Не стоит, — возразила она, медленно садясь, и посмотрела на меня; смущение в ее голосе мешалось с благоговением. — Ты ведь даже не прикасался ко мне. Я не понимаю, что произошло.

Волосы упали ей на лицо, пристав к влажному лбу. Одним пальцем я осторожно отвел их в сторону, чтобы заглянуть ей в глаза. Она продолжала смотреть на меня.

— Так и должно быть, — заверил я Фалу. — Это всегда должно быть замечательно.

Я помог ей добраться до постели и заботливо укрыл одеялом. Я знал, что она шлюха, и время, за которое я заплатил, уже вышло. Она больше ничего мне не должна. Неохотно я собрался уходить, но Фала вскрикнула, схватила меня за руку и притянула к себе.

— Задержись немножко, — тихо попросила она. — Я не хочу, чтобы мамаша Моггам заставила меня привести сюда другого мужчину. Не прямо сейчас. — Она вздрогнула. — Словно во мне еще гуляет эхо.

Я прилег рядом с ней.

— Ты теплый, — прошептала она, прижимаясь ко мне, и положила голову мне на грудь. — Я сейчас усну.

— Если хочешь, спи, — предложил я.

Некоторое время я обнимал ее с теплотой, какой, я полагаю, мы оба давно уже не испытывали. По-своему, это было даже лучше постельных утех.

Свеча давно прогорела, оставив нас в благословенной темноте, когда Стиддик заколотил в дверь.

— Ты, там! — крикнул он. — Твое время кончилось! Уходи!

Мне уже хотелось продолжить, и я готов был заплатить еще, но она легонько оттолкнула меня.

— Нет. Достаточно. До свидания, великан.

Когда я вышел, Стиддик все еще ждал в коридоре. Он сразу же протиснулся мимо меня в комнату Фалы.

— Он сделал тебе больно? — спросил вышибала, когда дверь захлопнулась за мной. — Я не помню, чтобы ты позволяла кому-нибудь задерживаться так надолго.

Когда я вышел по длинному коридору в гостиную, там было пусто, а огонь в камине почти догорел. Я не сомневался, что Хитч давно уже ушел. Я отправился на недовольном Утесе домой по темноте и холоду раннего утра. Несколько дней спустя, когда я вновь приехал в город и обедал в столовой вместе с Эбруксом и Кеси, я узнал, что среди солдат обо мне уже ходят слухи. Эбрукс упомянул, что, говорят, я необыкновенно одарен или неестественно умел. Фала сказала другим шлюхам, что у нее никогда прежде не было такого мужчины. Следующей ночью она отказалась работать и вскоре покинула бордель. Никто не знал, куда она направилась, и Кеси предупредил меня, чтобы я держался подальше от Сарлы Моггам, поскольку бандерша винит меня в потере одной из лучших ее шлюх. Краткая вспышка славы среди солдат была жалким вознаграждением за утрату возможности посещать бордель, не говоря уже о том, что насмешки Хитча ничуть ее не облегчили.

Но я утешался мгновениями настоящей нежности, которые я разделил с Фалой, и желал ей удачи, куда бы она ни направилась. Этой зимой у меня выдалась одна теплая ночь.

Рано или поздно одно время года вынуждено уступить место другому.

Но той зимой в Геттисе бывали времена, когда я начинал сомневаться в этой простой истине. Это был самый холодный, темный и долгий отрезок моей жизни. Теперь, когда Спинк просветил меня насчет природы магии, пропитавшей улицы Геттиса, словно густой туман, а Хитч подтвердил его правоту, мне удалось к ней немного приспособиться. Я ощущал приливы и отливы тоски, накатывающей на город. Теперь, даже не заходя в лес, я умел отличить, когда он истекал ужасом и паникой, а когда — унынием и усталостью. Однако это знание не помогало мне бороться с собственным состоянием, не говоря уже о том, чтобы разорвать узы владевшей мной магии.

Иногда я даже спрашивал себя: а действительно ли я этого хочу? Пока дни медленно удлинялись, а весна понемногу растапливала снег, у меня было достаточно времени, чтобы обдумать предупреждения Хитча. Теперь я видел, чем чревато использование данной мне магии. Я хотел добра для Эмзил, а в итоге, возможно, подверг ее опасности. И не обманул ли я владельца Утеса? Однако были и случаи, когда магия не причиняла видимого вреда. Быть может, Хитч ошибался и дело не в опасном поиске равновесия между моей волей и волей магии, а в древней истине, гласящей, что чем больше у тебя могущества, тем осторожнее им следует пользоваться. Если я оказался в ловушке жирного тела и магия владеет мной, не должен ли я научиться применять ее во благо других людей? Такие мысли часто посещали меня по вечерам, когда я лежал в своей одинокой постели. Должен признать, что пару раз я попытался призвать магию и применить ее в простых и безвредных повседневных делах. Могу ли я разжечь с ее помощью огонь? Заморозить воду, превратить камень в хлеб, как волшебники в старых варнийских сказках? Я пытался, но у меня ничего не получилось. Потом я смеялся над своими глупыми фантазиями. Но позднее, уже засыпая, спрашивал себя: неужели такая магия так уж отличается от волшебного роста овощей или пробуждения в шлюхе истинной страсти?

Наконец я пришел к выводу, что призыв магии требует не усилия воли или ума, а чувства. Я не способен пробудить в себе эмоции, просто размышляя о них, — так, человек не может искренне рассмеяться, когда его ничего не веселит. Понимание того, что магия просыпается в моей крови, лишь когда ее призывают сильные чувства, стало для меня суровым предупреждением — навряд ли я когда-нибудь смогу осмысленно ею управлять. И я мудро решил отступиться.

В течение дня я старался занять себя, чем мог. Мне так отчаянно не хватало книг, что часто я перечитывал собственный дневник, добавляя на полях заметки, с более поздней и мудрой точки зрения. Я потерял где-то ремешок из сбруи Утеса, и мне пришлось почти целый день провести в городе, добывая ему замену. Я встретил Спинка, но мы сделали вид, что незнакомы друг с другом. Я вернулся домой раздраженным и подавленным.

Я нарубил и сложил поленницей дрова, которые привез из леса. Когда то бревно закончилось, я заставил себя снова взять Утеса и отправиться туда. Я выбрал день, когда лес грозил лишь усталостью, и продвигался вперед, борясь с сокрушительной тоской. Мне удалось привезти другой кусок того же ствола и пришлось приложить всю свою волю, чтобы не прилечь отдохнуть прямо на снег. Уже после того, как я добрался до дома, изнеможение возобладало, и меня тут же сморил долгий дневной сон.

Вынужденный сражаться с магией, просто чтобы доставить домой дрова, я столкнулся с тем, что дорожные рабочие переживали ежедневно. Хитч говорил, что моя связь с магией дает мне некоторую защиту. Как же тяжко тогда приходится Спинку и Эпини?

В детстве отец постоянно занимал меня уроками и поручениями. В Академии наше расписание было умышленно составлено так, чтобы выматывать нас и не оставлять нам свободного времени и таким образом избежать излишнего озорства. Той зимой в моей жизни впервые появились долгие часы, когда мне было нечем себя занять. Конечно, я многое мог сделать, чтобы улучшить свое жилище, но по большей части я лишь строил замысловатые планы. Магия, тоскливо сочащаяся из леса, понемногу лишала меня воли.

Когда снег растаял, деревья наполнились свежими соками и на ветвях набухли крошечные почки. Лес манил к себе, звериные тропы сулили удачную охоту и мясо в моем котелке, но перспектива сражений с ужасом или усталостью умеряла мое воодушевление и заставляла держаться поближе к дому. Каждое утро я направлялся к ручью и стоял там с ведром в руке, глядя в глубины леса. Там порхали птицы и пробивалась свежая листва. Я хотел войти в лес, но знал, что это глупое желание. Для меня стало настоящим облегчением, когда оттаявшая земля позволила мне снова начать копать могилы. Так мне удалось найти занятие если не для разума, то для тела.

С наступлением весны в Геттис вновь стали прибывать фургоны с припасами. Владельцы лавок распахнули ставни, вымыли окна и разложили новые товары: блестящие жестяные ванны, шерстяную и хлопковую одежду, сверкающее длинное ружье с изогнутым кленовым прикладом, на которое заглядывались все проходившие мимо мужчины. Внутри появились бочки с соленой сельдью с побережья вместе с консервированными фруктами и яркими пакетами семян. Все это — и не только это — казалось таким привлекательным после тусклых зимних дней. На этот раз я зашел в лавку вовсе не за чем-нибудь новым — длинным и сверкающим. Я надеялся просмотреть газеты, которые наконец-то добрались до Геттиса. Конечно, новости в них устарели на несколько недель, но это была единственная связь со Старым Таресом и городами запада, которая помогала представить себе изменения, происходящие в мире.

Считалось, что газеты следовало покупать, а не просматривать, но они были разложены на стойке, и я был не единственным, кто стоял и проглядывал первые страницы. Газеты стоили дорого, и я мог позволить себе только одну. Конечно, прочитав ее, я мог бы поменяться с другим любителем газет, но мне хотелось сделать удачный выбор. В конце концов я купил ту, где на первой странице был напечатан обзор голосования в Совете лордов, касающегося налогов. Отдельной колонкой шла статья, в которой говорилось о сыновьях аристократов, занявших иное положение, чем предписывалось им порядком рождения, после зимней вспышки чумы. Очевидно, некоторые двоюродные братья оспаривали титулы у «наследников, на деле не являющихся первыми сыновьями». Я снял газету с полки и, прихватив несколько пакетиков с семенами овощей и держа наготове монеты, стал ждать, пока продавец соизволит меня заметить. Это был все тот же нахальный мальчишка, всегда охотно тянущий время.

— Ты уверен, что тебе это нужно? — спросил он, взяв мои деньги. — Знаешь, это ведь нельзя есть. А для обертки можно использовать обычную бумагу.

— Просто продай мне семена и газету, будь любезен. Я бы хотел ее прочитать, — спокойно ответил я.

— О, да он читает! Как удивителен мир!

Я не обратил внимания на насмешку, забрал свою газету и семена и повернулся, собираясь уходить. И тут в лавку вошли две женщины. Одна из них была дамой средних лет, которую я не раз видел на улицах Геттиса. Я с удивлением заметил, что на шее у нее висит большой латунный свисток на изящной цепочке. Но куда сильнее я был потрясен, узнав ее спутницу. Моя бывшая невеста выглядела просто великолепно. Карсина Гренолтер, несомненно, была одета по последней столичной моде. Ее шляпка не могла удержать светлых волос, спадающих на плечи. Покрой зеленого платья подчеркивал прелести пышной фигуры. На мочках ушей подрагивали золотые сережки. От свежего весеннего воздуха ее щеки и кончик носа порозовели. Она оглядела лавку и сдержанно хихикнула:

— О, милая Клара! Как это ужасно! И это в Геттисе называют лучшим магазином? Дорогуша, боюсь, нам придется посылать за пуговицами и кружевами в Старый Тарес, если мы хотим перешить твои платья по последней моде!

К тому времени как Карсина смолкла, ее спутница заметно покраснела. Я не знал, что вызвало ее румянец — стыд за жалкий выбор в магазинах Геттиса или откровенное заявление подруги, что Клара собирается перешивать платья, а не покупать новые. Я смотрел на Карсину и не понимал, как я мог рассчитывать на счастливую жизнь с такой легкомысленной женщиной — как бы очаровательна она ни была.

Если бы я все еще хотел ей отомстить, мне бы это не стоило ни малейшего труда. Карсина заметила меня — человека моих размеров трудно не заметить в любом окружении, не говоря уже о столь тесном помещении. Я стоял перед ней, уродливый и огромный, в своей сильно потертой «форме», и смотрел на нее. Наши глаза встретились. Она меня узнала. Я понял это по ее округлившимся глазам и еле слышному вздоху. Карсина тут же отвернулась и устремилась к выходу.

— Пойдем, Клара, в Геттисе должны быть и другие магазины! — воскликнула она. — Давай посмотрим, что нам предложат они.

— Но… но, Карсина, я же говорила, это лучший магазин в городе. Карсина!

Дверь за ней захлопнулась. Я не пошевелился.

— Ее страх можно понять, — ухмыльнулся мальчишка за прилавком. — Чем я могу быть вам полезен, госпожа Горлинг?

Клара Горлинг была настоящей леди — не могу не отдать ей должное. Прежде чем обратиться к мальчишке, она бросила на меня извиняющийся взгляд.

— Я думала, мы собирались посмотреть пуговицы и кружева, но, похоже, кузина моего мужа передумала. Прошу прощения. Она лишь недавно прибыла в Геттис. Она должна встретиться здесь с капитаном Тайером, их семьи обсуждают помолвку. Она провела большую часть зимы в Старом Таресе. Можно представить себе, как она потрясена, приехав в Геттис прямо из столицы. Ладно, раз уж я здесь, Янди, будь так любезен, отвесь мне два фунта селедки и две меры кукурузной муки. Так я, по крайней мере, разберусь с дневными покупками.

Она смотрела в окно, пока говорила, и я проследил ее взгляд. Карсина прогуливалась у лавки, стараясь не поворачиваться к ней лицом. Уж не ожидала ли она, что я буду ее преследовать? Неужели она полагает, что мне этого захочется, после того как она так жестоко со мной обошлась и пыталась настроить против меня сестру? Но случайная мысль о Ярил внезапно заставила меня понять, почему я должен поговорить с Карсиной. Я поспешно вышел из лавки.

На улицах было грязно — весна принесла с собой дожди. Карсина держалась мощеного тротуара, слегка приподнимая юбку, чтобы не испачкать ее в грязи, но и не открыть лодыжек посторонним взглядам. Свежий весенний ветер с гор дергал ее за шарф, и она придерживала его у шеи свободной рукой. Рядом не было никого, кто мог бы подслушать наш разговор. Я подошел к ней.

— Вот уж не ожидал встретить тебя в Геттисе, Карсина, — негромко заговорил я. — Как я понял, ты приехала встретиться с новым женихом. Поздравляю. Не сомневаюсь, он будет очарован тобой, так же как и я когда-то.

Я рассчитывал, что мои слова прозвучат как комплимент, который успокоит Карсину и заставит ее благосклоннее отнестись к моей просьбе. Однако она, похоже, восприняла их как оскорбление или угрозу. Она повернулась ко мне, сверкнув глазами, а потом резко отвела взгляд.

— Оставь меня в покое, ты! Нас не представили, а я не привыкла беседовать с незнакомцами.

Она отступила на несколько торопливых шагов в сторону, а потом остановилась, с тревогой глядя на дверь лавки. Я понимал, что, как только Клара выйдет оттуда, Карсина сразу же сбежит. В моем распоряжении оставалось лишь несколько мгновений. Проезжавший мимо солдат смотрел на нас с любопытством.

Я вновь обратился к ней:

— Карсина, пожалуйста. Мне нужно от тебя только одно, одна простая услуга. Неужели ты не поможешь мне, ради прежних времен? Ради Ярил?

Она сильно побледнела и застыла, выпрямившись как палка. Потом быстро огляделась, словно боялась, что кто-то увидит, как я обращаюсь к ней.

— Я тебя не знаю! — произнесла она довольно громко. — Если ты не перестанешь меня беспокоить, я позову на помощь.

Из-за угла единственной в Геттисе чайной лавки появились две дамы и остановились, глядя на нас.

— Не делай этого! — хрипло прошептал я. — Не нужно. Речь идет не обо мне, Карсина, а о Ярил. Когда-то вы были лучшими подругами. Пожалуйста, ради нее, помоги мне. Она думает, что я мертв. Я не могу…

— Оставь меня в покое! — Карсина почти кричала, снова метнувшись в сторону.

— Прошу простить меня, мадам. Он вам докучает? — послышался голос из-за моей спины.

Я обернулся, мое сердце сжалось от дурных предчувствий. Сержант Хостер, раздувшийся от ненависти, был счастлив лишнему поводу унизить меня. Он не стал дожидаться ответа Карсины.

— Держись подальше от леди, толстобрюхий! — рявкнул он. — Я видел, как ты что-то ей шептал. Она дважды прогоняла тебя. Иди своей дорогой. А лучше возвращайся на кладбище, там тебе самое место.

Карсина стояла, отвернувшись от меня, и дрожала, словно от ужаса, прижимая ко рту платок. Я знал, чего она боялась — и вовсе не вреда, который я могу ей причинить. А того, что жители Геттиса каким-то образом узнают о ее связи со мной.

— Я не хотел ничего дурного, мадам, — сказал я ее спине. — Очевидно, я вас с кем-то перепутал.

Мстительный демон в моем сердце хотел обратиться к ней по имени, хотел объявить всем зевакам вокруг, что некогда я был с ней помолвлен. Однако я сдержал порыв. Я не должен с ней враждовать. Только она могла передать письмо моей сестре. Если бы я остался с ней наедине, то мог бы заставить ее написать Ярил — угрозами разоблачения, если понадобится. Но с этим придется подождать. А пока я виновато потупился и отошел.

Клара Горлинг наконец вышла из лавки. Она ахнула, увидев, что Карсина расстроена, и поспешила к ней. Я отвернулся и торопливо зашагал прочь. Я слышал, как сержант Хостер за моей спиной извиняется перед дамой за «неприятное переживание леди».

— К сожалению, ни одной женщине в Геттисе не следует ходить по улицам в одиночестве. Некоторые солдаты ведут себя не лучше, чем дикари. Она не пострадала, мадам, просто потрясена. Прогулка до дома и чашка горячего чая должны помочь ей прийти в себя. — Он погрозил мне вслед кулаком. — Если бы не присутствие леди, я задал бы тебе трепку, какой ты заслуживаешь. Считай, что тебе повезло!

Клара Горлинг была решительной дамой.

— Тебе должно быть стыдно, солдат! — громко закричала она мне вслед. — Стыдно! Именно из-за таких животных, как ты, леди города вынуждены носить свистки и прогуливаться парами даже при свете дня! Я поговорю о тебе с полковником Гареном! И не надейся, что все обойдется! Человека вроде тебя трудно с кем-то спутать! Мой муж проследит за тем, чтобы ты получил свое!

А я мог лишь понуриться и поспешить прочь, словно пес, укравший курицу. Я почти ждал, что прохожие начнут швырять камни мне в спину. На одно пугающее мгновение я пожелал всем им смерти. Но когда я почувствовал, что моя кровь закипает от магии, мной овладел ужас, и я подавил в себе вспышку ненависти. Мне стало нехорошо, и я ощутил себя еще худшим чудовищем, чем меня считали зеваки, презрительно наблюдавшие за мной. Я постарался скорее свернуть в переулок и скрыться от них. Я не собирался выполнять пожелание сержанта Хостера и спешить обратно на кладбище, но в итоге именно так и поступил. Остаток дня я думал не только о том, как бы убедить Карсину помочь мне тайно связаться с сестрой, но и — с неподдельным страхом — о чувствах, которые она во мне всколыхнула. Наконец я взял дорого обошедшуюся мне газету и попытался погрузиться в новости Старого Тареса и прочего цивилизованного мира.

Но новости, которые всего лишь несколько часов назад столь живо меня интересовали, теперь оставили меня равнодушным. Я пытался вникнуть в дела новой и старой аристократии и вопросы порядка рождения и наследования, но не мог. Теперь все это меня не касается, сказал я себе. Я более не сын-солдат нового аристократа, а лишь рядовой кладбищенский сторож. Продавец в лавке был прав, с отвращением сказал я себе. Способность прочитать газету еще не означает, что написанное в ней имеет ко мне какое-то отношение.

Нет. Я был созданием пограничного мира, человеком, зараженным магией. Чудовищная сила спит во мне, и если я не сумею от нее избавиться, то буду жить в постоянном страхе перед искренними чувствами. Я должен найти способ очистить себя от магии. Я уже голодал, но из этого ничего не вышло. Мне казалось, стоит обрести прежнее тело — и ко мне вернется прежняя жизнь. Теперь я понимал, что взялся за решение не с той стороны. Если я хочу вернуть прежнюю жизнь или хотя бы ее подобие, первым делом мне необходимо избавиться от магии, живущей во мне. Дело в истинных изменениях, которые со мной произошли, а не в слое покрывающего меня жира. Мой жир — лишь внешнее проявление этих перемен.

Спинк предлагал мне помощь. Мне вдруг захотелось найти его и Эпини, чтобы в предстоящей схватке на моей стороне оказались люди, которым я верил. Быть может, я смогу найти способ связаться со Спинком, а мысль о том, чтобы открыться Эпини, казалась мне заманчивой. Но я отбросил эти надежды, вспомнив, как смотрели на меня сегодня прохожие. Хочу ли я, чтобы к Спинку и Эпини стали относиться так же? Хочу ли я, чтобы истории о шлюхах и оскорблении женщин на улицах связали с моим настоящим именем? А так случится, если Эпини признает во мне кузена. Я представил себе, как эти слухи доходят до ушей отца и Ярил, и съежился. Нет. Одиночество лучше, чем стыд. Я буду продолжать сражаться сам. Это моя битва, и ничья более.

Я неделю не появлялся в городе. Я уже неплохо устроился в своем жилище. Подальше от могил я вскопал небольшой огородик, где посадил разные овощи. Я привел в порядок могилы людей, умерших зимой; мерзлая земля улеглась не слишком ровно, но сейчас я смог выровнять холмики. И всякий раз, когда мне по дороге попадались дикие цветы, я бережно выкапывал их и пересаживал на новые могилы.

Кроликов и птиц привлекала свежая трава, растущая на склоне кладбищенского холма, и я начал охотиться с пращой. Я задумывался, насколько независимо я могу жить. Рано или поздно мне придется отправиться в город за припасами или чтобы выполнить мой долг, но всякий раз, задумываясь о поездке, я находил повод ее отложить.

Я возился в своем маленьком саду, когда до меня донесся стук копыт. Я обогнул дом и издалека увидел поднимающегося в гору одинокого всадника, за которым следовал мул, впряженный в повозку. Вскоре я узнал Эбрукса и Кеси. Мне совсем не хотелось выходить им навстречу. Я молча ждал, пока они не подъехали к дому. Эбрукс спешился, а Кеси слез с козел. На повозке лежал гроб.

— Никаких скорбящих? — спросил я.

Кеси пожал плечами:

— Новобранец. Ухитрился погибнуть в первый же день службы. Капрал, который его прикончил, сидит под замком. Полагаю, не пройдет и недели, как ты похоронишь и его.

Я покачал головой, выслушав печальные новости:

— Вы могли бы просто прислать за мной. Мы с Утесом приехали бы за ним и забрали тело.

— Ну, в это время года ты часто будешь видеть нас с Эбруксом. Полковник не любит, чтобы трава здесь росла выше чем по колено. Мы будем косить ее каждый день; иначе ее удержать никак нельзя.

Было странно вдруг оказаться в обществе других людей. Эбрукс и Кеси помогли мне опустить гроб в могилу и смотрели, как я ее засыпал. Меня рассердило, что ни один не оценил заранее вырытой ямы и не помог закапывать ее. Но по крайней мере, они склонили головы, пока я читал короткую молитву.

— Когда-то каждого солдата нашего полка хоронили по-настоящему, — заметил Кеси. — Думаю, похороны, они вроде дня рождения. После того как ты поучаствовал в достаточном количестве, они перестают казаться чем-то особенным.

— Пока я здесь, я буду делать все, что смогу, чтобы каждый был похоронен достойно, — ответил я.

— На здоровье, — проворчал Кеси. — Но у нас с Эбруксом не всегда будет время тебе помочь.

Его бессердечие рассердило меня. Моя месть была мелочной — я притворился, что не умею точить косу. Я посмотрел, как они возятся с инструментами, а потом, известив их, что не имею понятия об их применении, остаток дня «учился», наблюдая за их работой. Я быстро убедился, что они прекрасно знают свое дело. Мы начали с самой старой части кладбища и ряд за рядом скашивали чрезмерно вымахавшую траву. Пока мы сгребали ее в кучи, они жаловались, что раньше сюда просто запускали попастись пару овец. Эту практику прекратили не из преувеличенного почтения к мертвым, а поскольку овец трижды подряд украли. Когда я выразил удивление, они посмеялись надо мной. Не забыл ли я, что большая часть городского населения — преступники?

Когда дневные тени начали удлиняться, мы вернулись в мою хижину. К моему удивлению, они сообразили принести с собой еды, и мы вместе пообедали. Сам бы я себе таких товарищей не выбрал, но все же было приятно есть с ними, разговаривать и смеяться без оглядки на все прочее.

Потом они отправились в город. Эбрукс и Кеси звали меня с собой выпить пива, но я истратил деньги на газету из Старого Тареса, о чем и сообщил им со всей вежливостью. Они ушли, пообещав или предупредив, что завтра вернутся продолжить работу. Они распрощались со мной и, смеясь, предложили хорошенько охранять ночью кладбище, чтобы спеки не украли моего нового постояльца. Я махнул рукой им вслед и вернулся в дом.

В тот день мне пришлось поработать больше обычного, поэтому я рано улегся в постель, с некоторым даже удовольствием предвкушая наступление утра. После долгого одиночества мысль о чужом обществе меня радовала. Я старался не задумываться, как скоро эта парочка мне надоест. В ту ночь я спал крепко.

С рассветом я проснулся и занялся обычными делами. Когда я отправился за водой, мне вновь померещилось, что кто-то следит за мной из леса. Я постарался сдержать вкрадчиво зашевелившуюся в крови магию и погрозил лесу кулаком, после чего потащил ведро домой. Пока ледяная весенняя вода закипала для чая и каши, я взял пращу и отправился через кладбище на поиски добычи. Я рассчитывал сварить густой мясной суп нам на ужин, полагая, что запах скошенной травы наверняка приманит парочку жирных кроликов или, может, птицы слетятся сюда за мелким гравием или червяками.

То, что я обнаружил, потрясло и ужаснуло меня. До сих пор истории о похищении тел казались мне просто сказками, призванными напугать нового кладбищенского стража. Теперь, когда я смотрел на разверстую могилу и вскрытый гроб, косо взгроможденный на кучу разрытой земли, волосы у меня на затылке встали дыбом, а по спине пробежали мурашки. Я осторожно приблизился, словно там могла таиться некая опасность. Гроб был пуст. Лишь пятно запекшейся крови, натекшей из раны, напоминало о том, что здесь некогда лежало тело. Рядом с могилой я нашел следы двух пар босых ног. Я глянул на лес, маячащий на склоне холма над кладбищем.

Спеки пришли и утащили тело в чащу. Где-то там я его найду. Все, что мне оставалось, — это собраться с духом и отправиться на поиски трупа.

Эбрукс и Кеси застали меня за сборами. Я нашел в сарае кусок старого холста, вероятно оставшегося после сооружения саванов для жертв чумы. Еще я прихватил с собой длинную веревку. Все это я привязал позади седла Утеса. Не забыл я и ружье. Впрочем, я надеялся, мне не придется им воспользоваться — и не только потому, что не хотел неприятностей. Я не доверял изношенному оружию. Я ожидал, что Эбрукс и Кеси разделят мой ужас от пропажи тела. Но они попросту разразились хохотом и пожелали мне «удачной охоты», сразу же отказавшись помогать. Только Кеси поделился со мной сведениями, которые могли быть мне полезны:

— Иногда они утаскивают тело к концу дороги, где его находят рабочие. Думаю, они хотят их запугать. Но не всегда. Этот бедолага может быть где угодно в лесу, отсюда и до того края Рубежных гор.

— Но зачем они так делают? — раздраженно поинтересовался я, не слишком рассчитывая на ответ.

— Скорее всего, из-за того, что это так сильно нас беспокоит. Реймс, тот парень, который рыл могилы до тебя, даже вел списки украденных тел — тех, что ему удавалось вернуть и похоронить, и тех, что пропали навсегда. Полковник Гарен очень сердился.

— Из-за того, что он так и не нашел некоторые тела? И правильно! Это же ужасно. Подумай о родственниках покойных.

— Нет, не в этом дело. Он разбушевался из-за списка. Сержант Хостер сообщил нам о новом правиле, когда Реймс исчез. Ты должен отправиться на поиски тела не менее трех раз. Если ты так и не сумеешь его найти, можешь просто засыпать могилу и держать язык за зубами. Тогда мы с Эбруксом спросили сержанта: «В каком смысле?» Должны ли мы искать труп всего трижды или нам следует трижды пытаться его найти всякий раз, как его украдут?

Ужас, охвативший меня, лишь усилился.

— И что же ответил Хостер? — слабо пробормотал я.

Эбрукс кисло ухмыльнулся:

— Не слишком много. Он просто выставил Кеси вон и назвал его старым дураком. А вслед крикнул: «Разбирайтесь сами!» Так мы и сделали. Мы решили, что будем ходить в лес не более трех раз ради каждого трупа. И так мы и поступали с тех пор.

Я ощутил тошноту.

— И сколько тел было потеряно таким образом?

Они переглянулись. Они явно договорились лгать заранее.

— Ну, не много, — небрежно ответил Эбрукс. — Но точно сказать не можем, поскольку полковник Гарен запретил их считать. К тому же мы оба плохо умеем писать.

— Понятно.

Потом они отправились косить траву, а я взял Утеса и вернулся к пустой могиле. Я решил начать поиски оттуда, — быть может, мне удастся найти какой-то след. И еще я дал себе слово попросить у полковника Гарена собаку, чтобы она помогала мне охранять кладбище и отыскивать украденные тела, когда обстоятельства того потребуют. Но сейчас мне придется действовать самому.

По следам вокруг могилы я выяснил, что похитителей было двое, один заметно меньше второго. Они ушли по некошеной траве с телом на плечах. Для лучшего обзора я взобрался в седло Утеса. Ночью выпала обильная роса. Как я и рассчитывал, осквернители могил, потревожив ее, оставили довольно четкий след. Кроме того, это подтверждало, что они прошли здесь уже после того, как выпала роса. Я пустил Утеса вперед, и мы двинулись по следу, уходящему прямо в чащу.

В лучах утреннего солнца лес казался особенно красивым. Свежая яркая листва разных деревьев переливалась всеми оттенками зеленого, создавая весеннюю палитру. По бледно-голубому небу плыли легкие облака. Вдали из холмов вздымались суровые пики гор, все еще покрытые снегом. Казалось, облака цепляются за их зубчатые вершины и развеваются там, словно знамена. Лес должен был выглядеть гостеприимным, но чем ближе я подъезжал, тем отчетливее различал в его дыхании тоску, усталость и темное отчаяние.

На краю луга я спешился. Дальше мне придется идти пешком, если я хочу не потерять след. Кроме того, ходьба не позволит мне заснуть. Уже сейчас мои веки начали наливаться тяжестью, а в ушах шумело. Я потер глаза, поскреб голову, чтобы хоть немного взбодриться, и вошел в лес. Утес следовал за мной.

Слежавшаяся листва на земле казалась глубокой и непотревоженной. Я попытался представить себе двух человек, несущих труп. Куда бы я направился, чего старался бы избегать? Я двинулся вверх по склону холма, обходя густые заросли подлеска, потом по оленьей тропе и довольно скоро был вознагражден свежей отметиной на коре дерева. Я протяжно зевнул, встряхнулся и заставил себя шагать дальше. В лесу приятно пахло, одновременно цветением и гнилью в пробуждающемся тепле весеннего дня. Ароматы напоминали мне о чем-то… нет, о ком-то. О ней. Древесной женщине. То был аромат ее дыхания и тела. В каком-то оцепенении я прямо на ходу соскользнул в сон, мне виделось, что я лежу рядом с ней, в тепле и уюте. Мое уныние вдруг превратилось в постыдную тоску о прошлом, которого я даже не помнил.

Может ли человек заснуть на ходу? Не уверен. Однако вполне возможно проснуться, налетев на дерево. Я помотал головой и несколько мгновений соображал, где я нахожусь и что я там делаю. Затем Утес подтолкнул меня мордой в спину, и я вспомнил о своей задаче. Мы не успели далеко отклониться с оленьей тропы. Я вернулся на нее, и мы двинулись дальше. Я, как мог, не давал себе заснуть снова. Кусал губы. Чесал шею. Заставлял себя идти, широко раскрыв глаза. Все эти ужимки помогали бодрствовать и двигаться дальше, однако мне было чертовски трудно сосредоточиться на поиске следов. Довольно долго я не видел никаких отметин и уже проклинал свое невезение, задумавшись, не упустил ли я из-за сонливости какой-нибудь важный след. Но затем я заметил на дереве несомненный отпечаток трех грязных пальцев. Кто-то остановился здесь и ухватился за ствол, чтобы удержать равновесие. Зевая, я потрусил дальше. След руки на дереве говорил не только о том, что они прошли здесь. Я медленно разжевал для себя эту мысль. Похоже, они начали уставать.

Сущность леса стала меняться. Прямо над кладбищем в основном росли молодые деревца, перемежающиеся гигантскими обугленными пнями. Теперь же мы с Утесом оказались на границе давнего пожара, и в дюжине шагов впереди прозрачный лиственный лес внезапно уступал чему-то темному и куда более древнему. Подлесок постепенно исчезал. В этом огромном лесном соборе не находилось места молодым выскочкам, толпящимся и соперничающим за место под солнцем. Земля здесь была покрыта густым мягким мхом, местами сквозь него пробивались папоротники и широколистые травы, а кое-где раскинулись длинные извилистые вьюнки и торчал редкий колючий кустарник, похожий на диковинный кактус.

Если раньше Утесу приходилось плечами раздвигать заросли, то теперь огромные деревья возвышались над нами. Могучие стволы казались колоннами, поддерживающими небо. Великаны росли довольно далеко друг от друга, и я не мог дотянуться до их нижних ветвей. Первые ветки начинались высоко над моей головой и сплетались в полог, который совершенно заслонит свет, когда свежая листва войдет в полный рост. Никогда прежде я не гулял по такому лесу. Сонные чары развеялись под внезапным ударом искреннего и глубокого страха. Я узнал гигантские деревья. Точно такие же росли в конце дороги. Я остановился и огляделся. Во все стороны уходили ряды могучих стволов, похожих на колонны. Я не знал названия этих деревьев и никогда не встречал их где-нибудь еще. Верхние части стволов были странно испещрены пятнами от зеленого до красновато-коричневого оттенка. Но здесь, на высоте моего роста, стволы походили на канаты, словно представляли собой множество сплетенных стеблей, а не единое целое. Расходящиеся от деревьев корни вздымали почву холмиками. Прошлогодняя палая листва густо устилала землю вокруг. Сочный запах здорового гниения наполнял мои ноздри.

Тишина этого места давила мне на уши, и между двумя ударами сердца я вдруг понял кое-что, что всегда знал, но никогда не осознавал до конца. Деревья — живые. Окружавшие меня колоссы не были делом рук человека или каменными костями земли. Они были живыми существами, каждое из них начиналось с крошечного зернышка и было старше, много старше всего, что я мог вообразить. От этих мыслей мурашки забегали по моей спине, и я внезапно затосковал по небу над головой и дуновению ветра. Однако меня окружали деревья. Я вдруг заметил просвет между ними и зашагал прямо туда, забыв об оленьей тропе, к этому времени превратившейся в едва различимое извилистое углубление на покрытой мхом земле.

Более освещенное пятно образовалось там, где один из гигантов накренился к земле. Его корни были вырваны из земли, голые ветви упирались в соседние деревья. Падение великана словно открыло окошко в небо, и весенний свет коснулся мшистой земли. Тут и там несмело поднимались вверх молодые деревца. Впрочем, увидь я их в Старом Таресе, я бы назвал их скорее старыми. Однако среди этих гигантов они казались побегами. И у одного из этих молодых деревьев я обнаружил тело, которое искал.

Мы хоронили его в закрытом гробу, и я был поражен, увидев, как он молод — скорее мальчик, чем даже юноша. Он сидел, привалившись спиной к стволу, его голова свешивалась на грудь, лицо скрывали длинные светлые пряди. Если бы не посеревшая кожа, можно было бы подумать, что он просто заснул. Потемневшие в смерти руки лежали на коленях. Он выглядел умиротворенным.

Я смотрел на него и думал, чего же я боялся найти. Спеки не раздели его. Не отрезали ему конечности, не надругались над телом так, чтобы это было заметно. Они лишь унесли его сюда и посадили под дерево.

Падающие свыше лучи весеннего солнца озаряли юношу, словно его коснулась рука бога. Крошечные насекомые танцевали над ним мерцающим облаком прозрачных крылышек. У меня за спиной нетерпеливо фыркнул Утес. Я оглянулся на своего коня и на грязный кусок холста и веревку, привязанные к его седлу. Неожиданно мне показалось, что это я собрался потревожить покой мертвеца.

— Пожалуйста, сэр, — окликнул меня мужской голос. — Не докучайте ему. Сейчас он в мире.

Я отскочил в сторону и изготовился к схватке. Утес повернул голову и с любопытством покосился на меня. Спек не дрогнул и не пошевелился. Он даже не посмотрел в мою сторону, а спокойно стоял, сложив руки на животе и склонив голову, словно в молитве. На долгий миг все мы застыли в неподвижности. Спек оказался мужчиной средних лет, совершенно нагим. Его длинные, испещренные полосами волосы удерживал берестяной шнурок. Он был безоружен и не носил украшений. Естественный, как животное, он с покорным видом стоял передо мной. Я показался себе ужасно нелепым в дурацкой стойке изготовившегося к драке задиры. Успокоив дыхание, я выпрямился и расправил плечи.

— Зачем вы это сделали? — сурово спросил я.

Он поднял на меня взгляд. Я с удивлением обнаружил, что глаза его такие же разноцветные, как и все тело. Левый, карий, смотрел на меня из темного пятна, правый, зеленый, был окружен загорелой кожей.

— Я не понимаю твоих слов, великий, — кротко ответил он.

Утес и мое ружье ждали лишь в нескольких шагах от меня. Медленно смещаясь в их сторону, я попытался перефразировать свой вопрос:

— Вчера я похоронил этого человека. Почему вы нарушили его покой, украв тело и притащив его сюда?

Он слегка надул щеки. Позднее я узнал, что так спеки выражают отрицание.

— Великий, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Говори на языке. или не можешь? — Голос внезапно появившейся женщины звучал резко.

Прежде она стояла, опираясь о пестрый ствол и едва не сливаясь с ним. Теперь же, когда она вышла вперед, я недоумевал, как мог не заметить ее раньше и почему Утес не поднял тревогу. Он обращал на спеков не больше внимания, чем на соек, прыгающих рядом с ним на пастбище. Когда он успел так к ним привыкнуть? Меня вдруг охватил панический страх, не окружают ли меня со всех сторон незамеченные спеки. Я оглянулся и прижался спиной к мощному телу Утеса. Мое ружье висело на другом его боку, и я начал сдвигаться туда.

Пока я принимал эти предосторожности, женщина направилась ко мне. Она была обнажена, как и мужчина, и чувствовала себя совершенно непринужденно. Ее движения напоминали мне о крупных кошках. Она была удивительно гибкой, но не хрупкой. Когда женщина приблизилась, я замер. Ее небольшие груди не покачивались при ходьбе, зато я видел, как сокращаются мышцы мощных бедер. Я старался не пялиться на ее обнаженное тело, но и встречаться с ней взглядом было не легче. Глаза ее сияли удивительно глубоким зеленым цветом. Темная полоса, сбегающая вниз в центре ее лица, разделяла их и почти полностью скрывала нос. Пятен на ее коже было гораздо больше, чем у мужчины, и они были крупнее; в некоторых местах они почти сливались в полосы. Ее пестрые волосы гривой спадали на спину, окраской напоминая мне лакированный дуб.

И если я чувствовал себя неловко, разглядывая ее тело, она изучала меня без малейшего стеснения.

— Взгляни на него, — сказала она мужчине, окинув меня бесцеремонным взглядом. — Он огромен. Из него уже сейчас можно сделать двух таких, как ты, но о нем явно никто не заботится. Представь себе, как он мог бы выглядеть, если за ним правильно ухаживать.

Она находилась уже совсем близко ко мне и протянула руки, словно собиралась измерить меня в обхвате.

— Не приближайся! — предупредил я, сбитый с толку ее странным отношением ко мне.

— Говори на языке, я сказала! Ты грубиян или глупец?

— Оликея! Опасно так говорить с великим! — предупредил ее мужчина кротко, словно должен был относиться к ней с величайшим уважением.

Я задумался, какое положение она может занимать; на вид ей было не больше двадцати. Я вдруг понял, что меня сбивает с толку ее нагота. Я привык определять положение женщины и ее возраст именно по платью.

Она рассмеялась легким и звонким смехом, разбившим на осколки тишину леса, и этот звук разбудил во мне воспоминания. Я уже слышал его прежде.

— Ничего опасного, папа. Если он настолько туп, что не может говорить на языке, то его не заденут мои слова. А если он настолько груб, что говорит с нами на своем наречии, когда способен понимать язык, — что ж, тогда я лишь ответила ему грубостью на грубость. Разве не так, великий?

— Меня зовут вовсе не великий, — раздраженно ответил я — и запнулся.

Я говорил с ней на гернийском, пока не дошел до слова «великий». Его я произнес на их языке. И тогда я понял, что могу говорить на языке спеков, вспомнив, как я ему научился и кто меня учил. Они говорили на спекском, а я отвечал им по-гернийски. Я вздохнул и попробовал снова:

— Пожалуйста, держись от меня на расстоянии.

— Вот! — воскликнула она, обращаясь к отцу. — Я знала. Он просто грубил. Потому что считал, что может себе это позволить. — Она повернулась ко мне. — Держаться на расстоянии. Хорошо. Вот мое расстояние, великий.

Она шагнула ко мне и положила обе ладони мне на грудь.

От потрясения я оцепенел и онемел. Она провела рукой по моему боку и шлепнула по бедру, словно проверяла, насколько здорова лошадь или собака. Тем временем другая ее ладонь скользнула вверх по моей груди и задержалась на щеке. Она легко провела большим пальцем по моим губам, глядя мне прямо в глаза. Она прижалась ко мне, коснувшись меня грудью. Рука, лежавшая на бедре, неожиданно нащупала мой пах. Я ошеломленно отпрянул, но мощное тело Утеса помешало мне. Она игриво сжала меня, а потом отступила, широко улыбаясь, и через плечо обратилась к отцу, который стоял, потупив взгляд, словно избегая смотреть на ее возмутительное поведение:

— Видишь, он уже сожалеет о своей грубости. — Она склонила голову и облизнула губы. — Не хочешь передо мной извиниться?

Мысли давались мне с большим трудом. Мне вдруг пришло в голову, что я мог поддаться магии леса и заснуть. И если это сон, я могу делать все, что пожелаю, без малейших последствий. Нет. Я вспомнил, как в прошлый раз возлег во сне с женщиной спеков и что из этого вышло. Я стиснул кулаки, так что ногти впились в ладони, а затем сильно растер ладонями лицо. Либо сон был очень крепким, либо все это происходило наяву. И то и другое пугало. Я набрал в грудь воздуха и обратился к мужчине. Было непросто говорить властным тоном, в то время как женщина по-прежнему вжимала меня в моего собственного коня.

— Я пришел сюда, чтобы вернуть тело в могилу. Отойдите и не мешайте мне выполнять мой долг.

Мужчина поднял на меня взгляд:

— Думаю, он предпочел бы остаться здесь, великий. Подойди к нему, поговори с ним. Узнай, так ли это.

Он говорил с такой уверенностью, что я даже оглянулся на труп. Возможно ли, что по какой-то ужасной ошибке мы похоронили человека, еще цепляющегося за жизнь? Нет. Он был мертв. По нему ползали мухи. Я ощущал его запах. Я попытался облечь мое решение в слова, понятные дикарю:

— Нет. Он хочет вернуться обратно в гроб и лежать в земле. Именно это я и должен для него сделать.

Я небрежно повернулся к Утесу, взял холстину и веревку с седла и перекинул их через плечо. Женщина даже не шевельнулась. Мне пришлось ее обойти, чтобы приблизиться к телу. Она последовала за мной.

Мужчина обхватил себя руками и принялся раскачиваться из стороны в сторону:

— Великий, боюсь, ты ошибаешься. Послушай его. Он хочет остаться. Он станет прекрасным деревом. Когда деревья вашего народа наполнят наш лес, вырубка прекратится. Ваши собственные деревья вас остановят.

Я понял каждое произнесенное им слово, но не смысл всей фразы.

— Я спрошу его, чего он хочет, — сказал я мужчине, бросив тряпку наземь. Встав на колени рядом с трупом, я сделал вид, что прислушиваюсь. — Да. Он хочет вернуться на кладбище.

Я отложил веревку в сторону и развернул холст, а затем, наклонившись, взял тело за плечи. У меня над головой гудели насекомые, в воздухе витал отчетливый запах смерти. Я задержал дыхание. Решив покончить с этим побыстрее, я попытался поднять тело и переложить его на холстину.

Но оно не стронулось с места. Я несколько раз потянул его на себя, но был вынужден выпрямиться, чтобы глотнуть свежего воздуха. От моих рук воняло тленом, и я едва сдержал рвоту.

Все это время спеки наблюдали за мной: мужчина — серьезно, женщина — с усмешкой. Их присутствие меня беспокоило; если уж я должен заниматься столь отвратительной работой, я бы предпочел обойтись без зрителей. Очевидно, они каким-то образом привязали его к дереву. Я выпрямился, вытащил нож, сделал глубокий вдох и вновь приблизился к трупу. Однако веревок не увидел. Не в силах больше задерживать дыхание, следующий вдох я сделал через рукав куртки. Я попытался просунуть руку между его спиной и деревом и обнаружил множество мелких корешков, тянущихся от ствола к телу и сквозь одежду проникающих прямо в плоть.

Я едва мог в это поверить. Тело провело здесь не более нескольких часов. То, что дерево успело так быстро запустить в него алчные корни, показалось мне ужасным. Я попытался перерезать их ножом — это было безнадежно. Корни были толщиной с карандаш и отличались крепостью дуба.

Мне не хочется вспоминать следующие полчаса. Вонь была почти невыносимой, поскольку корешки пронзили мертвую плоть во множестве мест. Все мое естество восставало против такого обращения с покойным. Но ничего другого мне не оставалось. Я оторвал труп от дерева. Корни, проникшие внутрь, сплели там настоящую сеть. Когда я разъединил их, из дюжины зияющих ран на теле сочилась отвратительная жидкость. Она и частицы плоти покрывали мои руки до локтей к тому времени, как мне удалось уложить труп на холстину. Я обернул несчастного грубым саваном и обвязал веревкой.

Я завязывал последний узел, когда спек заговорил вновь:

— Я не верю, что он этого хотел. Однако я готов склониться перед твоей мудростью, великий.

В его голосе слышалась невыразимая печаль. Тон женщины был куда язвительнее:

— Ты даже не попытался к нему прислушаться. — Она несколько раз надула щеки, так что ее губы затрепетали. Не дождавшись моего ответа, она добавила: — Я приду навестить тебя. И не во сне, а во плоти. — Она склонила голову набок и окинула меня оценивающим взглядом. — И я принесу тебе подходящую еду.

Я не знал, что ей ответить. Мне было непросто взвалить тело на плечо и подняться с ним на ноги, но я бы скорее умер, чем попросил их о помощи. Затем я сгрузил мертвого солдата на Утеса, который с отвращением фыркнул, но принял неприятную поклажу. Я спиной ощущал взгляды спеков, пока привязывал труп к седлу. Оба конца свертка неуклюже торчали в стороны. Путь домой будет непростым, особенно когда придется продираться через подлесок. Подтягивая веревку, я бросил через плечо глазеющим спекам:

— В обычае моего народа хоронить покойных. Я должен защищать их могилы. Я не хочу ссориться с вашим народом. Вы должны оставить в покое наших мертвецов. Вам не следует больше повторять то, что вы сделали прошлой ночью. Я не хочу причинять вам вред, но, если вы еще раз украдете тело с кладбища, у меня не останется выбора. Вы меня поняли?

Я затянул последний узел и повернулся взглянуть на них. Я был один.

В тот же день, но много позже я вошел в приемную полковника Гарена. После того как я вновь похоронил несчастного солдата, я выливал на себя одно ведро воды за другим и изо всех сил тер свое тело, но не мог избавиться от запаха смерти. Мне хотелось выкинуть одежду, в которой я ездил за трупом, но не мог позволить себе такой расточительности. Я выстирал ее и развесил сушиться. Эбрукса и Кеси я избегал. Я не собирался ни с кем обсуждать свою встречу со спеками, но доложить полковнику Гарену был обязан.

Сержант заставил меня ждать. Я уже понял, что мне необходимо преодолеть его сопротивление, а вовсе не полковника. Поэтому я стоял перед его столом и терпеливо наблюдал за тем, как он перебирает бумаги.

— Ты мог бы зайти сюда позднее, — резковато предложил мне сержант.

— У меня нет более срочных дел. И я думаю, что должен доложиться полковнику как можно скорее.

— Ты можешь просто рассказать все мне, а я передам.

— Конечно, сержант. Мой доклад будет довольно длинным. Но если вы готовы записать его для полковника, я могу вернуться за ответом завтра.

Не знаю, почему он просто не приказал мне уйти. Возможно, понимал, что я обязательно вернусь. У стены стояло несколько стульев, но я заметил, что гораздо больше ему досаждаю, если стою рядом. Наконец он разобрал стопку донесений и посмотрел на меня.

— Пойду узнаю, может ли он принять тебя сейчас, — со вздохом сообщил он.

Несмотря на весеннюю погоду, полковник по-прежнему сидел в кресле у пылающего камина. Все окна были плотно закрыты, и в кабинет не проникало ни единого луча солнца. Интересно, выходит ли он вообще из своего кабинета?

Он повернул ко мне голову, когда я вошел, и вздохнул:

— Рядовой Бурв. Снова ты! Что теперь?

— Прошлой ночью спеки выкрали тело из могилы, сэр. Мне пришлось отправиться в лес, чтобы вернуть его. Там я столкнулся с мужчиной и женщиной — спеками.

— В самом деле? Это единственная необычная часть твоего рассказа. Ты вступил с ними в борьбу?

— Я забрал тело, — ответил я, хорошенько обдумав вопрос. — Они явно возражали, но я просто забрал.

— Очень хорошо. — Полковник решительно кивнул. — Это лучший способ иметь с ними дело. Спокойно решить, что нужно, известить их об этом, а затем так и поступить. Вскоре они поймут: мы знаем, что делаем, и это к лучшему. В большинстве своем спеки — покорный народ. Они напали на нас лишь единожды, и мы первыми пролили их кровь. Спеки тяжело переживали строительство дороги и пытались нам помешать. Вместо того чтобы поговорить с ними, какой-то идиот потерял голову и застрелил одного из них. И спеки не сбежали, а набросились нас. У нас не оставалось другого выхода, и мы применили оружие. Много спеков погибло. Это одностороннее сражение несправедливо назвали бойней. В газетах Старого Тареса напечатали предвзятый отчет об этих событиях, и все офицеры, участвовавшие в схватке, подверглись взысканиям. А что им следовало сказать своим людям? «Не стреляйте, пока они не убьют кого-то из нас»?

От негодования у него на щеках проступили два красных пятна. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

— Что ж, мы не хотим, чтобы это повторилось. Продолжай так же. Просто возвращай тела на кладбище. И не угрожай спекам. Не стреляй в них. Просто выполняй свой долг, не вызывая кровопролития. Помни, что я поручил тебе охранять порядок на кладбище, так что не следует приходить ко мне и жаловаться. Значит, ты вернул труп и снова похоронил его?

— Да, сэр, так я и сделал. Я решил, что должен доложить о своей встрече со спеками.

Он поднял стакан с вином, стоявший на столе у его локтя, и отпил пару глотков. Вино было алым.

— Это несущественно. Пришла весна, солдат. Весной спеки всегда спускаются с гор, чтобы торговать. Скоро наступит лето. И когда лето будет в разгаре, люди будут умирать от чумы. Много людей. И так же быстро, как ты будешь их хоронить, спеки постараются их выкапывать. К концу лета, если ты не умрешь от чумы, станешь таким же, как все мы. Будешь молиться о приходе зимы и проклинать ее, когда она начнется.

Он говорил с непререкаемой уверенностью. Закончив свою речь, он снова отвернулся к огню.

— Сэр, мне кажется, я лучше выполнял бы свой долг, если бы смог найти способ не позволять спекам красть тела до наступления лета и вспышки чумы.

Я ждал ответа. Он промолчал, и я посчитал это разрешением продолжить.

— С вашего дозволения, сэр, я бы хотел завести собаку. Пес послужил бы сразу двум целям. Он стерег бы кладбище по ночам и лаем предупреждал меня о появлении спеков. А если тело все-таки будет украдено, пес помог бы мне выследить виновных и быстрее вернуть труп обратно.

Полковник молчал. Я сделал еще одну попытку:

— Я хотел бы держать собаку, сэр.

Неожиданно он фыркнул:

— Как и все мы, солдат. Но скажи мне, где ты ее возьмешь? Ты видел в Геттисе хоть одну собаку?

Это было настолько очевидно, что я удивился, как я не заметил этого раньше.

— Быть может, собаку можно привезти с запада? — отважился предположить я, понимая, что мне не первому приходит в голову такая мысль.

— Собаки исчезают из Геттиса. Собаки, похоже, не любят спеков, а спеки, несомненно, не любят собак. Разве что в похлебке. Так что ты не получишь собаку, которая помогла бы тебе выполнять твои обязанности. — Он отвел взгляд от огня, чтобы посмотреть на меня, и, увидев, что я все еще здесь, нетерпеливо спросил: — Что-нибудь еще, солдат?

— Могу ли я попытаться построить стену вокруг кладбища, сэр? Или хотя бы со стороны леса? Возможно, эта мера и не предотвратит всех похищений, но я хотел бы по возможности затруднить спекам воровство.

Он покачал головой. Горлышко бутылки звякнуло о край бокала, когда он принялся наливать в него вино.

— Ты меня слушал, когда я принимал тебя на службу? Я упомянул, что запрашивал камень для строительства стены. Я просил об этом уже несколько раз, но всегда получал отказ. — Он отпил вина. — Несомненно, Королевский тракт куда важнее, чем покой наших солдат, умерших в этом богом забытом месте.

Между нами пролегло молчание. Я нехотя сделал последнюю попытку:

— Я мог бы построить изгородь, сэр.

Он не повернул головы, но скосил на меня глаза:

— Из дерева, я полагаю?

— Да, сэр.

— И где ты намерен его взять? Не из наших запасов, разумеется. Как это ни странно, дерево здесь обходится недешево. Мы можем добывать его только на опушке леса, потому что… ты же знаешь, как трудно нашим людям входить в лес. И как ты построишь изгородь без дерева?

Давно, как мне казалось, подавленное упрямство неожиданно воспряло во мне. Однако я не стал обращать внимание полковника на то, насколько сам он расточителен с собственным запасом дров.

— Я сам добуду дерево, сэр.

Он откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел на меня:

— Добывать дерево в этом лесу не так просто, как может показаться. Ты уже пытался это делать, солдат?

— Я дважды был в лесу, сэр. И знаю, с какими трудностями мне предстоит столкнуться.

— И все же ты готов добровольно этим заняться.

Вероятно, он пытался соотнести мою отвагу с моим внешним видом. Мне показалось, что он впервые увидел меня, а не гору плоти, в которую я был заключен. Я не стал ему лгать.

— Лучше добывать в лесу дерево, а не искать в нем украденные тела.

— Полагаю, ты прав. Что ж, хорошо. Я не возражаю. Однако не забывай о прочих обязанностях. Мне докладывали, что ты роешь могилы заранее. Продолжай эту работу. А в свободное время можешь строить ограду.

— Благодарю вас, сэр.

Уходя, я не чувствовал никакой благодарности. На улицах Геттиса уже стемнело. Полковник продержал меня дольше, чем я предполагал. Уже наступил вечер.

О чем я думал, вызываясь огораживать кладбище? У меня хватало и другой работы, а без собаки мне, возможно, придется еще и охранять по ночам свежие могилы. Я вспомнил о длинной черте, по которой кладбище граничило с лесом, и попытался представить себе, какой должна быть ограда. Лучше всего подошел бы высокий дощатый забор. Редкая изгородь из жердей разве что немного задержит похитителей тел. Я подумал о бревенчатом частоколе и тут же отбросил эту идею. Срубить необходимое количество достаточно толстых деревьев, выкопать для них ямы и надежно установить — одному человеку подобное не под силу.

Утес терпеливо дожидался меня у коновязи. Я посмотрел на нее и на сорняки, разросшиеся у ее основания, и вспомнил про живые изгороди в отцовском поместье, которые выращивались на рядах камней, собранных с окружающих полей. Впрочем, пока я копал могилы, достаточно больших камней мне не попадалось. Самые крупные были не больше моей головы. Но даже такие камни, если их выложить в ряд, смогут обозначить границу. И если я высажу густой колючий кустарник, то сумею создать надежную преграду между кладбищем и пугающим меня лесом.

В тот же миг, как мысль пришла мне в голову, я понял, что это выход. Конечно, кустарнику понадобится время, чтобы вырасти. Поэтому для начала я построю ограду из жердей, а вдоль нее стану укладывать камни, которые найду, пока буду копать могилы. Спеки ходят нагими. А я посажу ежевику и шиповник. Вот так.

Поводья Утеса свободно лежали в моей руке. Он потянул за них, напомнив мне, что я уже некоторое время неподвижно стою, погрузившись в собственные мысли. Внезапно я обнаружил, что уставился на двух женщин, идущих в мою сторону по тротуару. Пытаясь смягчить грубость, я улыбнулся и приветливо им кивнул. Одна из них взвизгнула от страха, а ее рука метнулась к латунному свистку, висящему на шее. Другая резко взяла спутницу за локоть, быстро перевела ее через улицу, и они поспешили прочь, тревожно оглядываясь и о чем-то перешептываясь. Я покраснел от смущения, но и почувствовал укол гнева. Я не сомневался: если бы эти женщины встретили меня два года назад, они бы с улыбкой ответили на мое приветствие. Мне было обидно, что мое тело заставило их столь несправедливо судить обо мне. Ведь внутри я оставался таким же, как и прежде.

Почти таким же. Я вдруг понял, что все еще смотрю вслед дамам и мысленно сравниваю их с женщиной спеков, встреченной мной утром. И хотя она была обнажена, в ней чувствовалось куда меньше неловкости и больше уверенности в себе, чем в любой из них. Она держалась напористо, как и предупреждал Хитч. Он говорил, что женщина-спек попросту выбрала его, не интересуясь его мнением ни тогда, ни потом. Я задумался, на что это должно быть похоже, и у меня перехватило дыхание. Не могу сказать, что мне это не понравилось.

Я не собирался возвращаться к Сарле Моггам, однако вскоре уже подъехал к ее заведению и привязал у входа Утеса. Какая глупость с моей стороны, успел подумать я. Неужели я действительно намерен истратить здесь остатки своего месячного жалованья? Фалы тут больше нет, напомнил я себе, а другие шлюхи не проявили к моей особе ни малейшего интереса. Было бы разумнее сразу отправиться домой.

Дверь на мой стук открыл Стиддик.

— Ты! — воскликнул он и, обернувшись через плечо, сообщил кому-то: — Кладбищенский сторож вернулся.

Он стоял, загораживая дверной проем. Я не мог ни пройти, ни даже заглянуть внутрь.

Прежде чем я успел что-нибудь сказать, Стиддика отодвинули в сторону, и наружу вышла сама Сарла. На ней было красное платье с множеством белых бантиков на подоле. Тонкое кружево не вполне прикрывало ее грудь и плечи. Ее буквально трясло от гнева.

— Да как ты посмел явиться сюда! — возмутилась она. — После того, что сделал с Фалой!

— Я ничего не делал с Фалой, — запротестовал я, но мой голос прозвучал несколько виновато.

Я действительно что-то сделал с Фалой, вот только сам не знал, что именно.

— Тогда где же она? — гневно осведомилась Сарла. — Куда может деваться женщина в Геттисе в самый разгар зимы? Ты пришел сюда, провел с ней целую ночь — Фала никогда и ни с кем так не поступала. А когда ты ушел, она была просто сама не своя. Два дня она прогоняла каждого, кто к ней приходил, а потом исчезла. Куда?

— Я не знаю!

Я слышал, что Сарла разгневана на меня из-за ухода Фалы, но не ожидал таких расспросов.

Она торжествующе улыбнулась, и с уголков ее губ посыпалась пудра.

— Ты не знаешь? Так почему же ты ни разу не зашел ее навестить? Все видели, какой ты был довольный. Ты побывал в моем заведении всего один раз, провел целую ночь с одной из моих девушек, а потом она исчезла. Но ты больше к ней не пришел. Потому что знал, что она ушла, так? И знал, что она уже не вернется. А как ты мог это знать, если не убедился в этом сам?

На мгновение я потерял дар речи. Но постарался взять себя в руки.

— Вы меня в чем-то обвиняете, мадам? — осторожно спросил я со всем достоинством, какое мог призвать в таких обстоятельствах. — Если да, то не могли бы вы сказать напрямик?

Если я и рассчитывал, что мой резкий ответ смутит ее, то ошибся. Она наклонилась вперед, положив руки на бедра и наставив на меня грудь, словно оружие.

— Я говорю, что Фала плохо кончила. Вот о чем речь. И еще я думаю, что ты знаешь, как именно. Это достаточно напрямик для тебя?

— Вполне. — Холодный гнев рос во мне. — Я знал Фалу лишь несколько часов. Но, как вы и сказали, я ушел отсюда довольным. У меня не было никаких причин желать Фале зла, зато имелись все основания испытывать благодарность. Если с ней случилась беда, для меня это будет печальным известием. Но в любом случае я не имею к этому ни малейшего отношения. Доброй ночи, мадам.

Кипя от гнева, я повернулся, чтобы уйти. И в этот миг Стиддик меня ударил. Это было неловкое, почти ребяческое нападение. Удар угодил мне между лопаток. Уж не знаю, на что он рассчитывал. Возможно, полагал, что, раз уж я жирен, я должен быть еще и слаб или труслив. Во всяком случае, он не ожидал, что я развернусь и с размаху ударю его кулаком в лицо.

Его голова дернулась назад, и он рухнул навзничь. Повисла долгая тишина. Стиддик неподвижно лежал на спине. На один страшный миг мне показалось, что я его убил. Затем он натужно закашлялся, перекатился на бок и свернулся в комок, прижимая руки к лицу. Сквозь его пальцы сочилась кровь. Он стонал и всхлипывал, а Сарла пронзительно завизжала. Я повернулся и пошел прочь. Когда я садился в седло Утеса, мои руки начали дрожать. Я никогда никого не бил с такой силой. Ежедневное копание могил сделало могучими мою спину, руки и плечи. Я не представляю собственных возможностей, подумал я в свое оправдание. О, прекрасно звучит, не правда ли? Я ехал к дому, зная, что был вправе так поступить, но все равно чувствуя тошноту.

Всю дорогу я размышлял о возможных последствиях. Меня беспокоило официальное взыскание. У меня не было свидетелей, которые приняли бы мою сторону и подтвердили бы мой рассказ. А эти двое могли сказать все, что угодно. Сарла уже практически обвинила меня в убийстве Фалы. Стычка с ее вышибалой едва ли докажет мою невиновность. Я бранил себя за то, что взвился по такому ребяческому поводу. Мне следовало просто уйти.

Однако к тому времени, как я добрался до дома, я уже знал правду.

Нет, я не мог это так оставить.

Если бы я единожды сбежал, подобные нападения стали бы для меня обычным делом. Я не сделал ничего дурного. Я не убивал Фалу, а когда Стиддик ударил меня, я лишь ответил ему тем же.

Ночь выдалась теплой, ветра почти не было. Я позаботился об Утесе и направился в дом, предвкушая, как разведу огонь, чего-нибудь съем и лягу спать. Но, приблизившись к двери, я увидел, что она приоткрыта, а внутри горит свет. Я потянулся к дверной ручке и едва не упал, споткнувшись о стоящую на пороге корзину. Она показалась мне странной, с каркасом и ручкой из твердой древесины, оплетенными свежими зелеными вьюнками с листьями и даже цветами. Она смотрелась очень приятно, но наполнила меня мрачными предчувствиями. Корзина могла взяться только из одного места. Я оглянулся через плечо и посмотрел в сторону могил и темнеющего за ними леса. Однако ни единая фигура не ждала там во мраке, чтобы убедиться, что я нашел подарок. Во всяком случае, мои глаза ничего не сумели различить.

Я взглянул на дверь. Если она в доме, то не стала бы оставлять корзину снаружи. Я осторожно потянул на себя дверь и заглянул. Внутри никого не было. После недолгих колебаний я поднял корзинку и вошел в дом.

Дрова в очаге почти прогорели. У меня было не много вещей, поэтому все они лежали на определенных местах. Кто-то исследовал мое жилище. Дневник, перо и чернила остались непотревоженными, но одежду явно внимательно изучили. Один из многажды штопанных носков валялся на полу посреди комнаты.

Скудные припасы в моей кладовой были опробованы и отвергнуты. Я поставил корзину на стол рядом с остатками еды. На полке стояла миска печенья, которое я намеревался съесть на ужин. Это угощение моей гостье явно пришлось по вкусу. На салфетке, в которую оно было завернуто, остались лишь крошки.

Я налил воды в котелок и повесил его над огнем. Потом осторожно, словно корзина была полна змей, снял с нее плетеную крышку. Оттуда хлынули невероятные, богатые и густые ароматы.

Я съел все, что нашлось в корзине.

Я не узнал ничего из предложенного угощения. Я видел, что это были грибы, корни, мясистые листья, алые ломти фруктов, сладких, как мед, и обжигающе-терпких. Почти все это было просто собрано и никак не приготовлено. Кроме завернутых в листья плоских золотистых лепешек. Я уловил вкус меда, но остального не распробовал. Я знал лишь, что они принесли мне наибольшее удовлетворение, словно именно такую пищу я давно уже искал.

Корзина была размером с сумку для книг. Когда я закончил, то сел, едва не застонав от восхитительного чувства насыщения. Кожа на моем животе туго натянулась. Я не помнил, когда ослабил пояс, но явно успел это сделать. Мой здравый смысл зудел, что я вел себя как жадный глупец, съев все это; еда вполне могла быть отравлена. Во время путешествия и в Геттисе жизненные обстоятельства уберегали меня от обжорства. Низкое жалованье не позволяло мне наслаждаться обильными трапезами, а гордость не давала переедать в столовой, у всех на виду. Впервые за долгое время я получил в свое распоряжение пищу, которую не требовалось растягивать на недели, пищу, которую я мог поглотить наедине с собой. Раньше я считал, что способен себя сдерживать. Только что я доказал, что это не так.

Но все укоры совести заглушал удовлетворенный голос моего тела. Впервые за много месяцев я чувствовал сытость. Волны довольства прокатывались по мне одна за другой. Все мои сомнения куда-то исчезли, их заглушило внезапно нахлынувшее желание спать — а точнее, впасть в спячку. Я поспешил к постели, задержавшись, лишь чтобы запереть дверь на щеколду, и на ходу сбрасывая с себя одежду. Забравшись под одеяло, я тут же закрыл глаза. И заснул тем глубоким сном без сновидений, который обычно не посещает взрослых людей.

И так же — между одним вдохом и другим — я проснулся отдохнувшим и бодрым. Несколько долгих мгновений я лежал, наслаждаясь уютом постели и бледным светом зари, пробравшимся в дом сквозь неплотно прикрытые ставни. На меня не давил длинный список повседневных дел. Да и обычные неприятные мысли — о том, что я толст, одинок и лишен надежд на будущее, что я бросил в беде сестру и даже не успокоил ее тревог обо мне, что моя жизнь настолько отлична от моих мечтаний, насколько это вообще возможно, — короче говоря, все то, что неизменно отравляло мне утро тоской и отчаянием, вдруг бесследно исчезло.

Я сел и спустил босые ноги на деревянный пол. И все эти мысли все же вернулись ко мне, но уже без прежней остроты. Да, моя жизнь оказалась совсем не такой, как я рассчитывал. Точнее, поправил я сам себя, не такой, как рассчитывал мой отец. Но тем не менее это было жизнью. Даже мысль о том, что Ярил считает меня мертвым, уже не терзала меня, как прежде. Я для нее все равно что мертв, поскольку в любом случае не могу привезти ее в место, подобное Геттису. Да, отец будет всячески давить на Ярил, но из ее писем к Эпини я понял, что сестра сможет противостоять ему, когда поймет, что другого выбора у нее нет. Возможно, тогда она начнет сама управлять своей жизнью, не рассчитывая на спасение со стороны.

Что до меня самого, я могу встать и, не обременяя себя одеждой или любыми другими оковами, уйти, оставив за спиной эту смехотворную жизнь, полную предписаний и ожиданий. Я могу пойти в лес и жить на свободе, учась служить магии и своему народу.

Я встал, чтобы уйти.

И тут реальная жизнь захлестнула меня, словно огромная волна. Тоска, печаль и разочарование встали, подобно стенам, вокруг меня, отрезая от спокойствия и воодушевления, которыми я так недолго наслаждался. Я попытался с ними бороться. Было ли это уныние вызвано чарами, которые якобы чувствовала Эпини, или же яркая манящая мечта оказалась всего лишь иллюзией, не способной противостоять свету дня? Миг я колебался на грани, разделяющей две реальности, почти как если бы мог выбрать, которую из них принять. Почти.

Привычка заставила меня наклониться и поднять с пола поношенные штаны. И вместе с ними я надел обычную жизнь. Я с кряхтением натянул их, выругав себя за вчерашнюю невоздержанность, когда они с трудом сошлись у меня на животе. Когда я оделся, заварил чай и решил наказать себя отказом от завтрака, уже стало слышно, как подъезжают Эбрукс и Кеси. Они будут ждать приглашения зайти в дом. Я не хотел их видеть. Слишком уж они противоречили миру, который я на краткое время посетил, и слишком соответствовали тому, в котором я оказался заперт. Я сорвал куртку с гвоздя и поспешил к двери. Когда появились Эбрукс и Кеси, я успел приладить сумку с инструментами к седлу Утеса и уже повел его в сторону леса.

— Куда это ты собрался? — спросил Эбрукс.

В его голосе слышалось разочарование. Выпить вместе по чашке горячего чая или кофе перед работой уже становилось для нас своего рода традицией.

— В лес! — откликнулся я. — Сегодня собираюсь начать строительство ограды.

— А, ну конечно! — насмешливо крикнул Кеси. — Будем ждать тебя еще до полудня.

Я не ответил ему. Весьма возможно, он был прав. Сегодня лес источал темную смесь ужаса и уныния. Я взял себя в руки и повел Утеса вперед.

Мы начали подниматься по склону холма сквозь молодой лес. И сразу же пришло ощущение, что за мной наблюдают враждебные глаза. Я глубоко вдохнул и попытался сосредоточиться на том, что мне нужно сделать. Мне требовалось прочное прямое дерево, которое я мог бы распилить на шесты для моей ограды. Я решил, что сначала поставлю стойки, а уже потом свяжу их более короткими поперечинами.

Чем дальше я углублялся в лес, тем более тщетными казались мне мои усилия. Уйдут годы на то, чтобы заготовить достаточно шестов даже для одной стороны кладбища. Здесь растут лишь деревья с мягкой древесиной. Мои шесты сгниют очень быстро. Зачем я вызвался на столь бессмысленную работу? Ни одно из деревьев не казалось мне подходящим. Это слишком тонкое, то слишком толстое, это с развилкой, а то кривое. Отчаявшись, я выбрал первое попавшееся и сказал себе, что, когда я его срублю и освобожу от ветвей, Утес вытащит его из леса, и я, по крайней мере, избавлюсь от темного воздействия лесной магии.

Я достал топор, выбрал, где я начну рубить, и поднял его над головой.

— Что ты делаешь?

Голос меня не напугал. Обернувшись, я увидел того же спека, что и днем ранее.

— Рублю это дерево. Собираюсь построить ограду вокруг кладбища, чтобы наши мертвецы могли покоиться с миром.

— Ограду, — с трудом повторил он незнакомое слово.

— Куски деревьев, выстроенные в ряд. С ветвями, перегораживающими проход. А вокруг вырастут всякие другие растения, — попытался я подобрать слова на языке спеков, чтобы описать свои действия.

Я не собирался скрывать, что намерен строить ограду.

Он нахмурился, медленно воспринимая смысл моих слов. Затем на лице его забрезжила широкая улыбка.

— Ты поставишь деревья для своих мертвых? Деревья вырастут на пустом холме. — Он набрал в грудь побольше воздуха и воскликнул: — Замечательная мысль, великий! Только такой, как ты, мог придумать подобное решение.

— Рад, что ты одобряешь мои действия, — заметил я и задумался, уловил ли он мою иронию.

Я снова поднял топор.

— Но это неподходящее дерево, великий, — с явной неохотой указал он на мою ошибку.

Я снова опустил топор.

— А какое дерево мне следует использовать? — спросил я с осторожным любопытством.

Я слышал о том, что спеки трепетно относятся к некоторым рощам. Быть может, выбранное мной дерево по какой-то причине ему дорого. Я готов был взять другое. Я собирался срубить множество деревьев, прежде чем смогу построить ограду. Не стоило понапрасну ссориться с этим человеком. Кроме того, этого же требовал и приказ полковника Гарена.

Он склонил голову набок и почти что улыбнулся:

— Ты же знаешь! Эти деревья не принесут мертвым мира и не поддержат их как надо.

Мы снова не понимали друг друга. Я попытался задать вопрос по-другому.

— Так какие же деревья мне нужно взять?

И вновь он склонил голову. Мне не удалось разгадать странное выражение его лица. Возможно, это просто разноцветная кожа придавала ему озадаченный вид.

— Ты же знаешь. Только деревья каэмбра могут объять мертвеца.

— Проводи меня к деревьям каэмбра, которые я могу взять, — предложил я.

— Проводить тебя? О великий, я не осмелюсь. Но я пойду вместе с тобой.

И мы пошли. Вскоре я почувствовал, как в его присутствии слабеет власть леса над моим настроением. Я не знал, отвлекал ли он меня, или просто его присутствие сдерживало злую магию. Во всяком случае, я чувствовал огромное облегчение. Он шел впереди. Я следовал за ним, ведя Утеса на поводу. Тяжелую поступь копыт приглушал толстый ковер палой листвы.

— Почему ты называешь меня великим? — спросил я, чувствуя, что пауза затянулась.

Он оглянулся и внимательно на меня посмотрел:

— Ты полон магии. Сегодня ты светишься ею. Ты великий, и так я к тебе и обращаюсь.

Я уставился на свой огромный живот и попытался представить себе, что я вовсе не толстяк, но наполнен мощью, смысла которой сам до конца не понимаю. Что, если мои размеры не слабость, не следствие обжорства или лени, а признак силы? По крайней мере, этот спек относился ко мне с уважением. Я покачал головой. Его преклонение лишь смущало меня, поскольку мне казалось, что я его в чем-то обманываю. Мы шли все дальше, постоянно поднимаясь в гору. Мощные копыта Утеса оставляли на земле следы; даже если бы мой проводник меня бросил, я легко нашел бы обратную дорогу. Над нашими головами порхали и пели птицы. Где-то неподалеку кролик тревожно забарабанил лапами и тут же рванул прочь. Мое восприятие леса изменилось: стоял приятный тихий весенний день. Вокруг меня шумел листвой молодой лес, ярко залитый солнцем, воздух был напоен нежными ароматами, и моя тревога бесследно исчезла. Мне стало удивительно хорошо. Я расслабил плечи, хотя по-прежнему старался держаться настороже. Мне вновь захотелось нарушить молчание.

— Меня зовут Невар, — неловко сообщил я.

— Меня называют Киликаррой. Оликея — моя дочь.

— Она вчера была с тобой.

— Я вчера был с ней, — согласился он.

Я оглядел окружающий лес:

— А сегодня она поблизости?

— Может быть, — с некоторым смущением ответил он. — Не мне говорить, где она находится.

Впереди лес становился все темнее и гуще. Мы проходили через смешанную зону — совсем молодые деревца и гиганты со шрамами, оставленными огнем, росли рядом. Скоро яркое утреннее солнце уступит место вечным сумеркам старого леса. А пока редкие лучи солнца еще пробивались сквозь густой полог. Насекомые и пылинки танцевали в косых потоках света, а там, где они касались земли, прорастали цветы и пышные травы. На одном из кустов я заметил грозди алых шаров и узнал в них ароматные плоды, найденные мной в корзине прошлой ночью. Пост, который я соблюдал с самого утра, вдруг показался мне глупой и пустой причудой. Отказ от пищи не изменит моего тела. Я лишь мучаю себя голодом и становлюсь от этого печальным и раздражительным.

— Может быть, нам остановиться и поесть ягод? — спросил я своего проводника.

Он посмотрел на меня с улыбкой. Только сейчас я понял одну из причин, почему его лицо казалось мне таким странным, — его губы были черными, как у кошки.

— Как пожелаешь, великий, — ответил он.

По его тону мне показалось, будто я оказываю ему честь своим милостивым предложением.

Плоды тяжело покачивались на черенках. Уж не знаю, что было тому причиной — свежий воздух, мой голод или спелость фруктов, — но их вкус показался мне божественным. Куст был небольшим, но прямо-таки усыпанным плодами. В лучах солнца они наливались алым сиянием, а под тонкой кожицей скрывалась почти жидкая мякоть с единственной косточкой. Мы разделили трапезу не торопясь, наслаждаясь восхитительными спелыми плодами. Когда куст опустел, я вздохнул.

— Не понимаю, почему они кажутся мне такими вкусными и сытными, — пробормотал я.

Так и было. Две пригоршни плодов полностью утолили мой дневной голод.

— Это могущественная еда, великий, правильная пища для мага. Ты кормишь ею не только тело, но и свою магию. Все дары леса — это подобающая тебе еда, и все они уймут твой голод. Но некоторая пища подходит тебе больше и ускоряет твой рост. Я польщен тем, что ты позволил мне участвовать в твоей трапезе. Я чувствую, как раскрывается мое сознание. Я слышу шепот деревьев каэмбра, хотя мы до них еще не добрались.

— Пища для мага, — повторил я.

Я задумался, не съел ли я чего-то такого, от чего у меня начнутся видения. Я вспомнил, что мне довелось пережить с Девара и красными лягушками. И все же… было ли это видением, навеянным ядом, или настоящим путешествием? Разве оказался бы я здесь, если бы оно не было реальным? И снова я шел по тонкой грани между двумя реальностями. Тревожная мысль пришла мне в голову. Я не могу вечно колебаться на границе. Вскоре мне придется выбрать один из миров — и войти в него, чтобы прожить там до конца своих дней.

Если Киликарра и заметил, что я отвлекся, виду он не подал.

— Конечно, это пища для мага. Частью ее — например, красными каплями — может наслаждаться и обычный человек вроде меня, если его пригласят. Ну а другая пища, как тебе известно, предназначена только для магов. Некоторые грибы можно собирать, только чтобы преподнести великому.

Я не сдержал улыбки — так тщательно он подбирал слова, разговаривая со мной.

— Ты рассказываешь мне вещи, которых я не знал. Прежде ты говорил, что я должен их знать. Теперь, думаю, ты понял, что это не так, так что продолжай меня просвещать.

Его руки изобразили какой-то сложный жест, почтительно отметающий в сторону мои слова.

— Великий, я не осмелюсь предположить, что мне известно что-то, неведомое тебе. Я лишь болтливый глупец. Любой скажет тебе, что я склонен говорить то, о чем говорить не нужно, и повторять вещи, известные всем. Это утомительная черта, я знаю. Прошу простить меня за то, что тебе приходится ее терпеть.

Подобающий ответ в духе чуждой учтивости, незнакомой и все же знакомой мне, сложился в моем уме.

— Уверен, я получу удовольствие от твоего рассказа. Многие эти вещи мне известны, но ты поможешь мне, напомнив о них.

И стоило мне произнести эту фразу, как я понял, что она куда в большей степени соответствует истине, чем я полагал. Другой «я», обученный древесным стражем, вновь промелькнул в моем сознании, словно серебряный бок рыбы в сумрачных глубинах реки. Его знание дремало во мне, и чем дольше я шел по этому миру, тем яснее оно становилось. Мы спустились в маленькую долину, а потом снова стали подниматься вверх.

— Я не хотел бы уходить дальше, — предупредил я. — Лучше бы найти подходящие деревья где-нибудь поближе, чтобы было проще тащить их до кладбища.

Он бросил на меня странный взгляд:

— Но то, чего ты хочешь, отличается от того, что есть, великий. Деревья, которые тебе нужны, не растут в долине. Ты шутишь со мной?

Я не знал, что ему ответить.

— Когда мы доберемся до этих деревьев, тогда я и решу, — только и сказал я.

Не знаю, было ли дело в плодах, в присутствии Киликарры или я просто привык к лесу, но наше путешествие начало доставлять мне удовольствие. И я почти совсем не чувствовал усталости. Свет под пологом леса был мягким и радовал глаз. Ветер стих. Глубокий мох не только приглушал стук копыт Утеса, но и как будто поглощал наши голоса. Я смотрел прямо на высокий пень, когда из его тени вдруг вышла Оликея. Она не пряталась за ним, ее тело просто с ним сливалось. Она была нагой, если не считать нескольких нитей красно-черных бус вокруг талии и голубого ожерелья на шее. Она держалась настолько спокойно, что я не испытывал за нее смущения. Кролики и птицы обнажены точно так же, как она. Нагота Киликарры даже не отразилась в моем сознании как нечто стоящее внимания. Я размышлял об этом, пока она шла к нам.

— Сегодня ты выглядишь гораздо лучше, великий муж, — с улыбкой обратилась ко мне Оликея. — Пища, которую я принесла, пошла тебе впрок.

— Спасибо, — неловко ответил я.

Я не привык к комплиментам от женщин. Оликея остановилась на расстоянии вытянутой руки от меня. Мы были почти одного роста. Когда чуть подняла подбородок, заглянула мне в глаза. Я воспринял это движение или жест как приглашение ее поцеловать. Я заметил, что она уложила волосы. Лента из коры позволила ей убрать прядки с лица.

Она пахла чем-то чудесно-нежным…

Когда Оликея облизнула губы, я заметил, что язык у нее темно-розовый — такой же пестрый, как и тело. Ее улыбка стала шире — я видел, что Оликея наслаждается моей реакцией на ее удивительную внешность.

— Тебе понравилось?

— Прошу прощения?

Она поправила волосы.

— Корзина с едой, которую я тебе оставила. Я рассчитывала, что ты будешь в своем убежище, но тебя там не оказалось, и я оставила тебе корзину. Надеюсь, ты все съел с удовольствием.

— Так и было.

— Хорошо.

Она подняла вверх руки и потянулась, словно кошка. Ее глаза неотступно следили за моим лицом.

Во рту у меня пересохло. Я прочистил горло.

— Твой отец, Киликарра, помогает мне найти деревья, которые я смогу использовать для постройки ограды вокруг кладбища, чтобы наши мертвые покоились с миром, — сообщил я.

— Неужели? — Она оглянулась по сторонам, а когда вновь посмотрела на меня, на губах ее играла таинственная улыбка. — Однако, кажется, он уже ушел. И знаешь ли, здесь нет деревьев, которые можно было бы срубить. Вот так. Не стоит ли нам заняться чем-нибудь другим?

Пока мое внимание сосредоточилось на Оликее, Киликарра исчез. Возможно, все, что он говорил и делал, было уловкой, чтобы заманить меня сюда, к дочери. Но зачем отцу приводить незнакомца в дом, а потом оставлять наедине с дочерью?

Я попытался пробудить в себе осторожность, но все, что я смог, — это вспомнить о том, как она дерзко касалась меня при нашей первой встрече. Оликея протянула руку и пощупала материал моей рубашки.

— Этот наряд выглядит неудобным. И смешным.

Я отступил от нее.

— Она защищает меня… мою кожу. От царапин, холода и укусов насекомых. Согласно правилам моего народа, ее требуется носить. Ради приличия.

Она слегка надула щеки — так спеки выражали свое несогласие.

— Я твой народ. И я ничего такого не требую. Как это действует?

Она шагнула ко мне и дернула за ворот рубашки. Верхняя пуговица оторвалась. Она проследила взглядом за ее полетом и радостно рассмеялась.

— Они прыгают, точно лягушки! — воскликнула она.

Прежде чем я успел что-либо сделать, резкий рывок послал вторую и третью пуговицы вслед за первой.

Каждой частицей своего существа я жаждал опрокинуть ее на мягкий мох. И удерживала меня вовсе не нравственность или скромность, и даже не отвращение к соитию с дикаркой. Скорее я просто стыдился показать ей свое тело. Со шлюхами было иначе. Они берут деньги и не вправе придираться к внешности клиента. Последнее, чего мне бы хотелось, — это чтобы она увидела меня обнаженным и испугалась или рассмеялась.

Поэтому я снова отступил, придерживая распахивающиеся полы рубашки.

— Остановись! — попросил я. — Это непристойно. Я едва тебя знаю.

Смущение сделало мои слова неумышленно резкими. Однако мне не стоило беспокоиться, что я могу ее обидеть. Оликея весело расхохоталась и, ничуть не смутившись, вновь приблизилась ко мне.

— Ты едва ли меня узнаешь, убегая от меня! Почему ты мешкаешь? Или мох нашего леса недостаточно мягок для тебя? — Она склонила голову набок и заглянула мне в глаза. Ее руки вновь коснулись моей груди. — Или ты находишь меня нежеланной?

— О нет, дело не в этом, — заверил я Оликею, однако ее ищущая рука уже сама убедилась, насколько желанной я ее нахожу. Я с трудом продолжал говорить: — Но твой отец… он не будет… возражать?

Она вновь надула щеки.

— Мой отец ушел по своим делам. Почему его должно заботить, чем занимаюсь я? Разве я не взрослая и разве не женщина? Он будет только рад, если у очага его дочери появится великий; вся моя большая семья разделит со мной эту честь.

Пряжка моего ремня поддалась ее ловким пальцам. Пуговицы на брюках были пришиты крепче, чем на рубашке. Одну за другой она мучительно медленно расстегнула их. Я едва слышал, что она говорит:

— Впрочем, имей в виду, что мои сестры и кузины могут рассчитывать лишь на честь твоего присутствия. В остальном ты будешь моим. О да. Ты готов. Вот так. Дай мне руку. Прикоснись ко мне.

Я подчинился. Ее соски напряглись. Она потерлась ими о меня. Мне хотелось выть от неудовлетворенности. Мой огромный торчащий живот вставал между нами неодолимой преградой. Я прижал ее к себе, но не достиг близости, о которой так сильно мечтал. Меня пронзил стыд, и я попытался отстраниться от Оликеи. Она отпустила меня, но тут же схватила за руку и увлекла за собой на мягкий мох.

— Сядь, — велела она мне. — Позволь мне освободить тебя от всего этого.

— Оликея, я слишком толст. Я не знаю, как…

Она закрыла мне рот пальцами:

— Ш-ш-ш. Я знаю.

Она раздела меня. Рубашка, сапоги, носки, штаны — все полетело в сторону. Затем, окончательно смутив меня, она слегка отстранилась и окинула меня взглядом. Я ожидал, что она отпрянет с отвращением, но, к моему удивлению, она жадно рассматривала меня, словно ребенок в предвкушении пира. Она облизнула темные губы пестрым языком, положила руки мне на плечи и слегка толкнула, опрокинув на мох.

— Вот что ты должен сделать, — прошептала она. — Ляг на спину. И попытайся устоять так долго, как только сможешь.

— Устоять? — недоуменно переспросил я.

— Оставаться твердым, — пояснила она.

В этот долгий день, перешедший в ранний вечер, я многое узнал о женщинах и чувственности. Ее нельзя было торопить в наслаждении. Она точно указывала, чего хочет от меня, с искренностью и прямолинейностью, каких я никогда прежде не слышал в разговорах о плотских утехах. Она находила множество способов совместить наши тела и бесстыдно применяла меня к собственному удовольствию. Было странно чувствовать, как меня изучают и используют. Однажды, когда она возвышалась надо мной, а я смотрел в синее небо сквозь полог ветвей, мне пришло в голову, что именно это, вероятно, испытывают женщины, когда мужчины оседлывают их и берут то, что хотят, так, как они этого хотят.

Она громко наслаждалась мной, и однажды даже Утес подошел к нам выяснить, из-за чего поднялся такой шум. Она оттолкнула его морду в сторону и рассмеялась — другая женщина могла бы ужаснуться его животному любопытству.

Я полностью потерял представление о времени. После того как мы задремали в третий раз, я проснулся и обнаружил, что уже темно и я не вижу вытянутой перед собой руки. В редких просветах между ветвями мне удалось разглядеть несколько звезд. Я задрожал.

— Оликея, — прошептал я, и она глубоко вздохнула и прижалась ко мне, — тебе холодно?

После всего, что она для меня сделала, мне хотелось укрыть ее от любых неудобств.

— Это ночь. Ночью и должно быть холодно, — ответила она мне. — Прими это. Или, если тебе хочется, воспользуйся своей магией и измени.

Она вновь прижалась ко мне. Там, где мы соприкасались, мне было тепло. Казалось, она снова заснула.

Я немного подумал.

— Я хочу согреться, — сказал я ночи.

Но ответило мне собственное тело. Я ощутил, как моя кожа медленно наливается теплом. Оликея что-то удовлетворенно пробормотала. Мы спали.

Я открыл глаза, услышав птичью трель. Я лежал на спине и смотрел на замысловатый узор. Вскоре я узнал в нем ветки на фоне темно-серого неба. Воздух был прохладным, свежим и удивительно чистым. Я лежал совершенно неподвижно, ничего не желая, в глубоком удовлетворении и полной гармонии с окружающим миром. Небо надо мной постепенно светлело, птичьи трели раздавались все чаще.

Уж не знаю, как долго я бы оставался в таком состоянии, если бы Утес не подошел ко мне и не ткнулся с любопытством мне в ногу. Я посмотрел на него, поднял руку и почесал лицо. Мне казалось, я вернулся из далекого путешествия и теперь все то, что некогда было мне знакомо, стало странным и новым. Я медленно сел и отряхнул с голой спины несколько листьев и сучков. Блестящий черный жук полз по моему бедру. Я скинул его в сторону и протяжно зевнул. Я был один.

— Оликея? — негромко позвал я, но ответа не последовало.

Я медленно возвращался в свой мир. Рядом лежала моя разбросанная одежда. Я снова зевнул и медленно поднялся на ноги. Я ожидал от тела боли или оцепенелости — однако чувствовал себя прекрасно.

— Оликея? — позвал я погромче.

Какая-то птица сипло каркнула и шумно взлетела в воздух. Я успел лишь мельком заметить ее черно-белое оперение. Другого ответа я так и не получил. Либо она ушла и вернулась туда, откуда приходили спеки, либо осталась поблизости, но предпочла спрятаться от меня. Неопределенность немного меня смущала.

— Оликея! — прокричал я ее имя и почти рассердился на себя за то, что зову ее.

Она знает, где я. И если она предпочла уйти, мне не следует унижаться, вопя, как брошенный ребенок.

Я собрал свою влажную от росы одежду. В тусклом утреннем свете она выглядела грязной и поношенной. Мне не хотелось натягивать ее, но я не привык разгуливать голышом. Одеться оказалось непросто. Когда я натянул на себя отсыревшую одежду, я сразу же замерз. И вместе с неприятными ощущениями ко мне вернулась прежняя жизнь. Я содрогнулся и осознал, что мой постоянный голод разыгрался всерьез. Я потер заросшее щетиной лицо, и мне показалось, будто я проснулся только сейчас.

Подойдя к Утесу, я оперся на него, находя утешение в его тепле и надежности. Моя близость с Оликеей представлялась мне путешествием в воображаемый мир, ставший пустым звуком теперь, когда свет дня разогнал его призрачную дымку. Казалось, от прошедшей ночи меня отделяет столетие.

— Поехали домой, Утес, — сказал я своему мощному коню.

Меня тревожила мысль о возвращении домой с пустыми руками после столь долгого отсутствия, но не настолько, чтобы задерживаться в поисках подходящих столбов для ограды. Пробудившийся голод был так настойчив, что меня бросило в дрожь. Исчезновение Оликеи казалось мне низкопробным трюком. Я не мог понять ее поведение, но потом задал себе вопрос: а стоит ли пытаться? Она спек. Чего я жду от нее? Пришло время вернуться к собственной жизни.

Как я и предвидел, крупные копыта Утеса оставили в лесном мху легко различимый след. Было нетрудно вернуться обратно тем же путем, каким я пришел сюда. Я пошел вперед, и Утес охотно последовал за мной. В тенистом лесу ему не хватало травы, чтобы пастись. Наверное, он проголодался ничуть не меньше меня. Мы спускались по заросшим лесом холмам, на которые взобрались днем раньше.

Я заметил, что лес больше не дышит для меня ни ужасом, ни усталостью. То ли его магия исчезла, то ли меня одарили защитой от нее. В любом случае, это было облегчением. Теперь я наконец видел лес таким, каким он был на самом деле. От его красоты перехватывало дыхание. Тень от ветвей приглушала яркий солнечный свет. Превосходное освещение для глаз охотника. Я остановился перевести дух и дать передохнуть ноющим икрам ног. Долгий подъем на холм становился все более крутым.

Оглядываясь по сторонам, я заметил две вещи: местность казалась мне знакомой, однако я не помнил, чтобы спускался по этому склону вчера. Впрочем, следы копыт Утеса четко отпечатались на земле. Я посмотрел на небо, но сплетенные ветви скрывали большую его часть. Я не мог бы сказать, двигаюсь я на восток или на север. Леденящая дрожь пробежала по моему хребту. Да, я знал это место, хотя внезапно у меня не осталось ни малейших сомнений, что проходил я здесь отнюдь не вчера, а год назад, как спек и ученик древесного стража. Я знал, что если проследую дальше по следам Утеса вверх, к гребню холма, то обязательно доберусь до тропы, ведущей к водопаду древесной женщины.

Во рту у меня пересохло. Мне хотелось повернуть обратно. Однако я понимал, что все мои попытки окажутся тщетными. Лес привел меня сюда, и магия не удовлетворится, пока я не пройду предначертанным мне путем. За спиной у меня фыркнул Утес, недовольный остановкой на крутом склоне. Я продолжил подъем. Впереди я видел большой просвет в пологе леса. Я знал, кто и что ждет меня там.

Не могу описать свои чувства в тот миг, когда я оказался на перекрестке миров. Я слышал о том, как чувствуют себя солдаты перед самым сражением. Мне кажется, я пережил нечто похожее. В ушах звенело, я едва мог дышать. Мое лицо горело, кожу покалывало, а затем оно словно онемело. Заложило уши, и я вдруг потерял чувство равновесия. И все же я продолжал идти вперед, вытянув перед собой трясущуюся руку.

Холодная рукоять сабли задела мою ладонь. Ее клинок глубоко вошел в гигантский пень поваленного дерева. Казалось невероятным, чтобы он рассек необъятный ствол, но именно так и случилось. Один удар сабли повалил дерево, однако длины клинка просто не могло хватить. На поверхности пня мог бы разместиться фургон. Я нанес удар этой саблей вовсе не по дереву, а по древесному стражу. Клинок рассек ее живот и застрял в хребте. Я видел, как вывалились наружу внутренности, как хлынула густая, словно смола, кровь. Она опрокинулась назад, в точности как это дерево, не до конца рассеченная надвое, так что часть ее торса осталась неповрежденной и сабля застряла глубоко в теле.

Прежде я никогда здесь не бывал. Когда я последний раз прикасался к этой сабле наяву, я находился в землях отца в Широкой Долине. Месяцы спустя я нашел пустые ножны там, где их презрительно бросил Девара. Теперь я стоял, сжимая холодную рукоять, и дрожал от внутреннего разлада. Я призвал это оружие из реального мира в воображаемый мир Девара, и оно помогло мне закрепить один из концов призрачного моста. Я схватил его, чтобы сразить древесного стража, а потом оставил свой клинок в том мире. Теперь же невероятным образом он оказался здесь.

Так в каком мире я нахожусь сейчас? Существует ли в нем Геттис?

Я вновь оглянулся по сторонам, но нигде не увидел древесной женщины. Упавшее дерево было таким же, как то, что пустило корни в труп молодого солдата, эти деревья росли и в конце Королевского тракта, хотя и не сравнимые с этим по размеру. И все же это дерево показалось бы гигантским рядом с деревьями равнин или Старого Тареса. Длинный ствол лежал на дерне, примяв меньшие деревца и открыв огромный просвет в лесном пологе. За год, прошедший с тех пор, как я свалил его во сне, он успел обрасти мхом. Под ним укрывались грибы. Одна из ветвей в верхней части превратилась в новый побег, прорастающий из ствола. Я смотрел на поверженное дерево и вспоминал слова древесной женщины: «Такие, как мы, не умирают подобно прочим». Она пала от моей сабли, но ее дерево продолжало жить.

Я попытался вытащить саблю. Она не поддавалась. Я стиснул зубы и рванул изо всех сил. Сабля не шелохнулась, словно вросла в дерево. Я отпустил рукоять и оглядел небольшую поляну, образовавшуюся из-за падения древесного стража.

Вокруг высились другие огромные деревья, но ни одно из них не могло сравниться с ней. Я почуял аромат древности куда более глубокой, чем у любых зданий в Старом Таресе. Эти деревья простояли многие поколения и, если им ничто не помешает, продолжат стоять и дальше.

Но продолжат ли?

Словно идя на зов, я оставил неровный пень ее дерева и зашагал по нашей прежней тропе. Вскоре я вышел из сумеречного леса и оказался на скалистом краю гребня. Я взобрался немного выше, к каменному выступу, служившему нам обзорным пунктом, и мне вдруг показалось, что я стою на краю мира. Подо мной расстилалось волнующееся море крон в чаше неглубокой долины. Из своих снов я помнил ее цветущей и зеленой. Но сейчас, посмотрев вниз, я увидел Королевский тракт, заканчивающийся посреди леса. Он рассекал листву, точно след червя в яблоке, устремляясь к древним деревьям подо мной. Я даже смог различить рабочие отряды; они напоминали деловитых насекомых, прогрызающих себе путь в лесу. Прямая линия просеки тянулась ко мне, открывая шрам обнаженной почвы.

Тракт устремлялся в горы по самому доступному маршруту. Отсюда я видел то, что не было заметно с самой дороги. Все деревья, стоявшие вдоль обочины, были ослаблены появившимся рядом с ними разрывом. Листья многих из них приобрели нездоровый оттенок зеленого — дорога испортила их корневую систему. Некоторые деревья клонились в открывшийся просвет. Когда выпадет новый снег, его тяжесть заставит их опуститься еще ниже, в свою очередь ослабляя следующий ряд деревьев. Они умрут. Меня огорчила эта мысль, хотя я знал, что это просто обычные деревья. На их месте вырастут другие. Но те три дерева, срубленные в конце Королевского тракта, были каэмбра, того же вида, что и дерево стража. Их потеря невосполнима и уже стала причиной для скорби. Если строители срубят и другие, это будет катастрофой. А если дорога пойдет дальше, то в древней роще появится широкая просека. Я отвернулся и отправился обратно к своему дереву.

— Я понимаю, почему вы сопротивляетесь, — сказал я, стоя у поваленного ствола. — Понимаю, почему вы считаете, что должны нанести ответный удар в самое сердце моего народа. Мы ударили в ваше. Но рано или поздно дорога будет проложена, и деревья каэмбра падут. Это невозможно изменить.

— Ты все еще так думаешь? — спросила она меня.

Я отчетливо слышал ее голос, но не стал оборачиваться, чтобы взглянуть на нее или на ее пень. Я не хотел смотреть на то, что сотворил.

— Они не остановятся, древесная женщина. Ты можешь насылать на нас магические волны страха, усталости или печали. Но заключенные, ведущие работы, лишь немногим отличаются от рабов, они постоянно живут в страхе, печали и усталости. Твоя магия замедляет их работу, возможно, на годы, но она их не остановит. Рано или поздно Королевский тракт пройдет по этим холмам и дальше через горы. И по дороге устремятся торговцы и переселенцы. А от деревьев каэмбра останутся лишь воспоминания.

— Сейчас мы и есть воспоминания. Уже многие сотни зим я не обладаю плотью и кровью. Но столетия не ослабляют моей власти, солдатский сынок. Нет, чем выше я расту, тем могущественнее становлюсь. Ветер шелестит в моей листве и разносит мои мысли по всему лесу. Даже ты с твоим холодным железом не смог меня уничтожить. Ты повалил меня, но я поднялась снова, и теперь будет другая я, пустившая корни в прошлое и протянувшая ветви в будущее. Теперь ты понимаешь?

— Теперь я понимаю еще меньше, чем прежде. Отпусти меня, древесная женщина. Я не принадлежу к твоему народу. Отпусти меня.

— Но как мне сделать это, если магия связывает меня еще сильнее, чем тебя?

Я почти видел ее краем глаза. Толстая старая женщина с седеющими волосами или, возможно, гибкая девушка с пятнистым лицом проворного и дружелюбного котенка. Она нежно улыбнулась мне:

— Льстец!

— Отпусти меня! — вновь отчаянно взмолился я.

— Я не держу тебя, мальчик-солдат, — тихо ответила она. — И никогда не держала. Магия связывает нас обоих, и она возьмет у нас все, что пожелает. В те дни, когда я ходила по этому миру, я служила ей и продолжаю служить сейчас. И ты должен служить. Ты служишь ей с тех пор, как она отняла тебя у трусливого кидона и сделала своим. До меня доходили слухи о том, что она творила через тебя. Твоей рукой она остановила вращение Веретена равнин, не так ли? Они больше никогда не смогут нам угрожать. Так магия действовала в тебе, мальчик-солдат. Она подавила сопротивление могущественного народа, который когда-то затопил все равнины и подумывал взобраться в наши горы. Неужели ты полагаешь, что она не остановит тех, кто придет от далекого моря? Нет. Она воспользуется тобой, мальчик-солдат. И какое-то твое действие, слово или жест уничтожит твой народ.

— Я этого не делал, — слабо возразил я. — Я не уничтожил магию равнин.

Я солгал, словно таким образом мог что-то изменить. Правда ее слов пронзила все мое существо — так мой железный клинок когда-то вошел в ее тело. Я был там, когда Веретено перестало вращаться. Я чувствовал, как магия дрогнула и замерла. Если бы меня там не оказалось, если бы я не прогнал мальчишку от вершины Веретена, стал бы он озорничать у его подножия? Если бы не я, возможно, холодное железо не упало бы вниз и не остановило бы танец.

И если я сделал это, тем самым положив начало окончательному падению народа равнин, значило ли это, что я стану причиной гибели собственной страны?

— Я не могу этого сделать. Я не могу таким стать.

Ветер, словно ласка бесплотной руки, потрепал меня по волосам.

— О, мальчик-солдат! Так говорила и я. Магия не добра. Ее не заботят наши желания. Она берет нас такими, какие мы есть, по большей части маленькими, обычными людьми, и делает великими. Великими! Так называют нас другие, полагая, что мы обладаем силой. Но ты и я, мы знаем, что означает быть хранилищем для могущества магии. Мы инструменты. Не нам пользоваться этим могуществом. Это другие могут так думать, они пытаются дружить с нами, рассчитывая получить выгоду от нашей силы.

— Ты предупреждаешь меня об Оликее?

Она молчала. Быть может, я ее смутил? Возможно ли, чтобы она ревновала? Я полагал, она слышала больше, чем мне бы хотелось. Она мягко рассмеялась, и в ее смехе я уловил эхо горечи.

— Оликея лишь дитя. Она владеет не многим; ты уже познал все, что она может тебе дать. Но ты и я…

— Я ничего не помню обо мне и тебе, — торопливо перебил я ее.

— Ты помнишь, — спокойно заверила она меня. — Воспоминания лежат глубоко в тебе, так же глубоко, как магия. И они столь же реальны, сколь и магия.

В ее голосе слышалась нежность. Я опустил голову, горло внезапно сжалось от печали, которая и принадлежала мне, и нет. На глазах выступили слезы. Я протянул руку и коснулся грубой коры ее пня.

— Не нужно горевать, мальчик-солдат. — Пальцы ветра погладили мою щеку. — Есть любовь, которая выше тел и времени. Мы встретились в магии и там познали друг друга. Я учила тебя ради магии; она потребовала этого от меня. Но я любила тебя ради себя самой. И в том месте и времени, где столетия и формы теряют значение, а есть лишь уют прикосновений родственных душ, наша любовь останется.

— Я так сожалею, что убил тебя! — воскликнул я, падая на колени и обнимая пень огромного дерева.

Конечно, я не мог его обхватить — он был слишком большим. Тем не менее я грудью и лицом вжимался в кору, но не мог найти ее там. Во мне находился другой — тот, кто был мной, но жил иной жизнью, отдельной от юноши, поступившего в Академию. Я сражался с этим собой и победил, но он все еще таился во мне. И именно его сокрушительную скорбь я ощущал сейчас. Скорбь, принадлежащую и не принадлежащую мне.

— Но ты меня не убил. Не убил, — утешала она меня. — Я продолжаю жить. И когда дни твоей смертной плоти подойдут к концу, ты продолжишь жить вместе со мной. И мы проведем вдвоем много времени, куда больше, чем может сосчитать человек.

— Но сейчас это лишь обещание, — услышал я собственный голос.

Это говорил я сам. Дерево, к которому я прижимался, было всего лишь пнем, поросшим мхом. Я пытался почувствовать в нем древесную женщину, но она исчезла, и вместе с ней — мое другое «я».

Я встал, размазывая по лицу слезы, и ушел. Я был не слишком удивлен, поняв, что сюда вела лишь единственная цепочка следов. Мы не проходили этим путем. Ни Утес, ни я прежде не появлялись тут во плоти.

Через некоторое время я подошел к тому месту, где свернул с прежней тропы, и зашагал по ней, голодный, усталый и озадаченный. Был ли я преданным сыном-солдатом, верным воином королевской каваллы или лишенным наследства сыном, выдающим себя за рядового в захудалом приграничном форте? Был ли я учеником лесной волшебницы, ее возлюбленным и убийцей? Покрыл ли я себя позором прошлой ночью, когда занимался любовью с женщиной-спеком, или просто испытал восхитительные и необычные ощущения? Потом я безуспешно попытался понять, что означала эта встреча древесного стража и моего другого «я». Я ощущал отзвуки их чувств и не сомневался в их искренности. Это казалось еще более странным оттого, что я был немым и слепым участником их любви.

Увидев, как свет пробивается сквозь кроны деревьев впереди, я понял, что подхожу к линии, разделяющей древний лес и подлесок на выжженном склоне. Я замедлил шаг. Скоро я перейду из одного мира в другой, но сейчас, приближаясь к границе, я не был уверен, хочу ли этого. Если я покину лес, мне придется принять серьезное решение, последствия которого я не могу предвидеть. Чего желает от меня магия? Я не знал, как и не представлял себе, хочу ли следовать по пути, намеченному для меня ею, или буду бороться с ним изо всех сил. Древесная женщина сказала, что, если магия возьмет вверх, я стану причиной гибели моего народа. Мне это казалось невозможным. Однако у меня на глазах остановилось Танцующее Веретено. Складывалось впечатление, что с моей помощью магия спеков ускорила конец магии равнин и всего их народа. Неужели возможно, что я принесу подобную гибель и собственной стране?

Когда я вывел Утеса из старого леса в новый, мой взгляд упал на аккуратно сложенные бревнышки, оставленные у тропы. Их было около двух десятков, каждый не толще моего запястья и примерно восьми футов в длину. Они все еще были покрыты серо-зеленой корой. Я не сомневался, что их нарубил Киликарра и оставил здесь для меня. Я был удивлен тем, что он готов был валить деревья, в то время как спеки возражали против того, чтобы мы расчищали лес для строительства дороги. Вторым испытанным мной чувством было разочарование. Он неправильно меня понял. Я хотел срубить несколько деревьев помощнее для угловых столбов и вкопать их в землю поглубже. А теперь моя ограда получится высотой всего в пять футов и такой хлипкой, что за пару лет дерево сгниет.

Я почти ждал, что из тени сейчас выступит Киликарра и потребует награды за доброе дело. Но этого не произошло, и я решил, что он все равно может находиться где-то рядом и мне следует изобразить благодарность. Я связал шесты веревкой и поклонился лесу.

Утесу не понравилось, что за ним тащится неуклюжее и тяжелое сооружение, но все же нам удалось благополучно добраться до кладбища. Шесты я оставил там, решив, что с их помощью намечу прямую линию для моей ограды. Я уже освобождал Утеса от нежеланного груза, когда услышал тяжелый топот ног. Я выпрямился и обернулся. Ко мне со всех ног бежал Эбрукс. Тяжело пыхтящий Кеси немного отстал. Я оглянулся, не нашел у себя за спиной никаких причин для их тревоги и вновь обернулся к ним.

— Что такое? Что случилось? — закричал я.

— Ты… жив! — Эбрукс буквально выдохнул это слово.

Он добежал до меня и сгреб в потные объятия, а потом оперся на меня, пытаясь отдышаться. Кеси сдался. Он остановился и согнулся пополам, опираясь руками о колени, его почти лысая голова отчаянно тряслась, пока он восстанавливал сбитое дыхание.

— Когда ты не вернулся домой к ночи, мы остались тебя ждать, — отдышавшись, проговорил Эбрукс. — Но вместе с темнотой из леса потек страх, густой, словно смола, и мы вернулись в город и доложили полковнику, что ты мертв. Бог мой, Невар, как тебе удалось выжить? Ты еще в своем уме? Никто не понимает, как ты можешь жить так близко к лесу. А теперь ты провел там целую ночь. Ты что, совсем спятил?

— Мы с Утесом заблудились. Нам пришлось дождаться рассвета, чтобы найти обратную дорогу. Вот и все. Это было не слишком приятно, но я не пострадал. — Ложь далась мне без малейших усилий. — Почему вы сказали полковнику, что я мертв?

Тут до нас дохромал Кеси.

— Ну, знаешь, такое случалось со многими, кто прежде получал эту работу.

— И полковника эта новость очень расстроила. Он сказал: «Только этого мне не хватает перед приездом инспекции! Еще один мертвый кладбищенский сторож». И он попытался нас убедить, что теперь мы должны охранять могилы. Но мы ответили: «Нет, сэр, благодарим покорно».

— Не думаю, что вы могли ответить «нет, спасибо» на прямой приказ.

Кеси и Эбрукс переглянулись.

— Прошло уже порядком времени с тех пор, как полковник отдавал настоящий приказ, — заговорил Эбрукс. — Думаю, он просто боится того, что он сделает это, а никто не повинуется. Лучше не испытывать свою власть, чем выяснить, что она исчезла.

Кеси печально покачал головой:

— На самом деле, это стыдно. Прежде он изрыгал пламя, когда хотел, чтобы что-то было сделано. Но с тех пор, как мы прибыли сюда… Он уже не тот офицер, каким был прежде, вот и все.

— Да и мы уже не тот полк, что раньше, — мрачно добавил Эбрукс. — Это одно и то же. Слишком много солдат дезертировало в последнее время, были самоубийства и несчастные случаи. Полковник постоянно тревожится из-за нехватки людей. Нам продолжают присылать новых заключенных для работы на дороге. Скоро их станет столько, что охрана перестанет справляться даже с военными, чтобы прикрыть им спину. И если заключенные не выступят против нас и не сожгут город дотла, это сделают спеки. Геттис — отвратительное место. Скорее бы уже приехали эти важные шишки с проверкой и все закончилось. Они выставят нас из Геттиса и, наверное, пошлют куда-нибудь еще похуже. Только мне трудно представить место хуже.

— Пожалуй, мне стоит привести себя в порядок и известить полковника, что я жив и здоров.

— Было бы неплохо, — согласился Эбрукс.

Кажется, он был рад, что ему не придется самому исправлять свою ошибку. Они вновь принялись косить траву, а я зашел в дом. Я был страшно голоден и почти полностью опустошил свои запасы. К тому времени как я помылся, побрился и переоделся, далеко перевалило за полдень. Я оседлал Утеса и поехал в город.

Там меня ожидало несколько сюрпризов. На окраине города разбила палаточный лагерь группа спеков. Позднее я узнал, что они всегда появляются ночью и ставят навесы для торговли. Потом сезон заканчивается, и они так же стремительно исчезают. В палатках сидели спеки — мужчины и женщины, — одетые странно, но пристойно в смесь гернийских нарядов и спекского представления о гернийских нарядах. Те торговцы, что оставались снаружи, были с головы до ног укутаны в накидки, сплетенные из коры, свежих листьев и цветов. Эти одеяния походили на рыболовные сети, которые проволокли через сад, но надежно защищали чувствительную кожу спеков от солнечного света.

Они привезли на продажу меха, резные изделия, копченую ветчину, кору и листья для заварки так называемого лесного чая, а также грибы, ягоды и колючие фрукты, каких я никогда не видел. Я так и не нашел среди их товаров плодов или грибов, которые принесла мне Оликея. Ни ее отца, ни ее самой я тоже не заметил — либо они скрывались под вуалями, либо их здесь не было. Интересно, что, несмотря на общий страх перед спеками, торговля шла бойко, и местные купцы соперничали с западными, оспаривая лучшие меха.

Появление спеков придало Геттису непривычно праздничную атмосферу. Никогда прежде этот скорбный город не казался таким оживленным. Спеки покупали ткани и войлочные шляпы, — думаю, их привлекла новизна. Стеклянные бусы и ярко раскрашенные жестяные игрушки шли нарасхват почти так же, как сахар, конфеты и сладкие пирожные. Один хитрый купец из Старого Тареса обменивал бочонки меда на великолепные меха.

Когда я вошел в здание штаба, сержант подпрыгнул, словно увидел привидение. Он не стал заставлять меня ждать, а сразу провел в кабинет полковника. Когда он вышел, дверь осталась слегка приоткрытой, и я заподозрил, что сержант подслушивает. Полковник был очень рад увидеть меня живым. Он даже крепко пожал мне руку, перед тем как прочесть долгую лекцию, гласящую, что мне не следует надолго покидать свой пост, а в случае таковой необходимости я должен заранее предупреждать начальство о своем отсутствии. Он также сообщил, что как раз составлял список поискового отряда, хотя никаких следов этой деятельности я не заметил. Полковник не проявил ни малейшего интереса к тому, что случилось со мной в лесу. Вместо этого он похлопал меня по плечу и протянул серебряную монету из собственного кармана, уверенный, что я захочу промочить горло после такой «беспокойной ночи».

Я поблагодарил его так скромно, как только мог. Иногда его чудаковатая доброта ранила мою гордость. Он отпустил меня, но снова окликнул, когда моя рука уже легла на дверную ручку.

— И сделай что-нибудь со своей формой, солдат, — велел он. — Ты знаешь, что в конце месяца в Геттис с инспекцией прибудет комиссия из офицеров и знати. Под моим началом никогда не служил человек, который так мало походил бы на солдата, как ты.

— Сэр. Виноват, сэр. Я несколько раз просил предоставить мне другую форму. Однако интендант говорит, что у него нет ничего подходящего размера.

— Тогда можешь сказать — я прошу выдать тебе что-нибудь, что ты мог бы переделать. Ты должен иметь пристойный вид, хотя будет лучше, если ты не появишься в Геттисе во время инспекции. Мне бы не хотелось, чтобы они посещали кладбище, однако одному доброму богу известно, что им придет в голову.

— Есть, сэр, — мрачно ответил я, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

Я понимал, что полковник прав, но легче от этого не становилось. Моя ладонь вновь легла на ручку двери.

— Солдат, не важно, что обо мне думают, но я хорошо осведомлен обо всем, происходящим под моим командованием. Твоя работа на кладбище не осталась незамеченной. Я должен добавить, что, хотя ты внешне мало походишь на солдата, в своих стараниях охранить покой наших мертвых ты действуешь в большей степени по-солдатски, чем большинство людей под моим командованием. А теперь иди и выпей.

Его слова немного меня успокоили, и я вышел из кабинета в куда лучшем настроении. Серебряная монета была щедрой наградой, и я решил, что последую его совету и выпью пива перед отъездом из города.

Сегодня в Геттисе было оживленно. В город прибыли не только спеки, но и несколько торговцев с запада, которые привезли товары для продажи солдатам и обмена со спеками. На улицах было шумно, и, когда я встретил Спинка и он неистово замахал мне, объясняя знаками, что он встретится со мной в переулке за кузницей, меня не особенно встревожило, увидят ли нас вместе. Тем не менее даже в этом шуме я старался вести себя осторожно.

— Невар! Я слышал, что ты пропал. Слава доброму богу, что ты жив и не пострадал!

Так приветствовал меня Спинк, но, когда он потянулся меня обнять, я грубо напомнил ему о разнице в нашем положении.

— Благодарю за беспокойство, лейтенант Спинрек. Уверяю вас, меня задержали не столько приключения, сколько собственная глупость.

Оставалось надеяться, что по выражению моего лица он поймет: мне есть что сказать, но это подождет. Грохот и лязг металла из кузницы приглушали наши слова.

Он слегка отступил и на миг замер. По его глазам я понял, что его не оскорбили мои предосторожности.

— С запада с большим опозданием прибыла почта, — спокойно сообщил он. — Размытый мост вызвал затор на тракте. Возможно, там есть письмо и для тебя. Так, моя жена была очень рада получить весточку от своей юной кузины из Средних земель.

Теперь пришла моя очередь попрактиковаться в сдержанности. Я жаждал увидеть это письмо немедленно. Однако я постарался, чтобы мой голос звучал спокойно.

— Надеюсь, с ее семьей все благополучно, сэр?

— О, превосходно, — ответил он, но его глаза утверждали иное. — Она написала, что они довольно долго наслаждались визитом знакомых из Старого Тареса. Ее отец, похоже, решил, что молодой человек станет для нее прекрасной парой, а дядя юноши склонен с ним согласиться.

Я попытался сообразить, о ком может идти речь, но ничего разумного в голову не приходило.

— Что ж, ради ее блага, сэр, я надеюсь, что юноша происходит из хорошей семьи.

Спинк вымученно улыбнулся:

— Ну, их нельзя назвать самыми сливками, но они все же неплохо устроены. Его отец некоторое время стоял во главе Королевской Академии каваллы.

Слова Спинка вышибли меня из роли.

— Колдер Стит? Это невозможно.

Улыбка Спинка стала шире, но я не заметил в ней радости.

— Тут Ярил полностью с тобой согласна. Это письмо отчаяния, Невар. Ярил все еще думает, что ты мертв. Она рискнула своей репутацией, чтобы незаметно ускользнуть в город и отправить нам письмо.

— Что мне делать? Что же я могу сделать?

Я был вне себя от тревоги. Мысль о том, что Ярил будет отдана пустому дрожащему мальчишке, привела меня в ярость. Мне не нравилось даже то, что он будет крутиться рядом с моей сестрой, не говоря уже о браке. Я размышлял, сошел ли мой отец с ума, мстит ли он таким образом Ярил или искренне считает Колдера подходящей для нее парой. Теперь он даже больше не сын-солдат. Если Ярил выйдет за него замуж, ее сыновья станут «собирателями знаний», как дядя Колдера, геолог.

— Напиши ей. Дай ей знать, что ты жив. Дай ей убежище — или хотя бы силы противостоять отцу.

— Как мне передать ей письмо?

— Напиши отцу и потребуй, чтобы он рассказал Ярил, что ты жив. Напиши своему брату-священнику. Напиши ее друзьям. Должен найтись какой-то способ, Невар.

Быть может, судьба подслушала нас? За плечом Спинка я увидел Карсину, переходящую улицу.

— Видишь эту девушку, Спинк? Это Карсина. Моя бывшая невеста и в прошлом лучшая подруга Ярил. Она — моя главная надежда передать письмо Ярил так, чтобы его не перехватил отец. Прости.

— Нам нужно будет встретиться позже, — прошипел Спинк, но я не остановился.

Торопливым шагом я устремился наперерез Карсине. Она меня еще не заметила; мне стоило бы догнать ее прежде, чем это произойдет.

Я сжался, представив, как выгляжу со стороны. Отросшие волосы свисают на уши, сапоги потрескались, брюки протерлись на коленях и заду, а пряжку ремня мне в последнее время приходилось застегивать под животом. Огромное брюхо выпирало вверх, и его с трудом скрывала рубашка. Я не мог винить Карсину за то, что она так страшилась одной мысли о помолвке со мной. Но я не хотел от нее никакого признания — только одно маленькое одолжение. Всего лишь конверт с адресом моей сестры, надписанным ее рукой.

Моя шляпа измялась и сильно запылилась. Тем не менее я снял ее, приблизившись к Карсине. Я не дам никому повода считать, что я обращаюсь к ней без должной учтивости.

— Прошу меня простить, мадам, — почтительно обратился я к ней, не поднимая глаз. — Я хочу просить вас о небольшом одолжении, не ради себя, а ради моей сестры, с которой вы некогда дружили. Согласитесь мне помочь, и, обещаю, я больше никогда вас не потревожу. Мне не нужно ничего большего, чем…

Дальше в своем унижении мне зайти не удалось. В мои уши ударил оглушительный звук. Я прижал к ним ладони и поднял взгляд. Карсина поднесла к губам латунный свисток и дула в него раз за разом, словно от этого зависела ее жизнь. Ее щеки раскраснелись от усилий, глаза вылезали из орбит. Если бы не абсурдность ее поведения, это могло бы показаться забавным. Я стоял, пригвожденный к месту, ошеломленно глядя на нее.

Однако другие люди на улице, напротив, пришли в движение. Первым предупреждением послужила метла, обрушенная мне на спину маленькой женщиной в белом переднике. Было больно, во все стороны полетела пыль.

— Что? — ошеломленно спросил я, уворачиваясь от разъяренной жены хозяина лавки.

Но отступление привело меня как раз под удар сложенного зонтика другой молодой дамы.

— Убирайся! — пронзительно вопила она. — Оставь ее! Помогите! Помогите! Нападение! Нападение!

Все это время Карсина продолжала дуть в свисток, женщины со всех сторон наступали на меня, многие также начали свистеть. Я торопливо попятился.

— Я не сделал ничего дурного! — закричал я им. — Я не сказал ей ничего плохого! Пожалуйста! Выслушайте меня! Пожалуйста!

Вокруг собирались и мужчины. Кто-то — посмеяться, глядя на то, как большого толстяка осаждает стайка разъяренных женщин. Другие решительно направлялись ко мне, их лица пылали гневом. Одного высокого, тощего, отчаянно сопротивляющегося человека сердито волокла за собой его суетливая и сварливая жена.

— Ты вмешаешься, Хорло, и покажешь этому хаму, что бывает с теми, кто говорит на улицах гадости честным женщинам!

— Я ухожу! — закричал я, не желая, чтобы на меня набросился этот смехотворный Хорло или кто-нибудь еще. — Сожалею, что леди сочла себя оскорбленной, я не хотел ее обидеть. Приношу свои извинения!

Сомневаюсь, что кто-то слышал мои слова из-за пронзительных свистков и еще более пронзительных криков дам, обзывавших и поносивших меня. Я поднял руки над головой, чтобы показать, что не отвечаю на удары метел, зонтиков, вееров и маленьких кулачков. Я чувствовал себя одновременно трусом и паяцем, но что я мог поделать, окруженный толпой разъяренных женщин? Наконец мне удалось вырваться из их кольца, и я уже решил, что спасен, когда гневный голос обвиняюще провозгласил:

— Это тот, кого обвиняют в изнасиловании и убийстве несчастной шлюхи! Этот толстый мерзавец убил Фалу и спрятал ее тело!

В ужасе я обернулся:

— Это неправда! Я никогда никому не причинял вреда!

Толпа женщин хлынула ко мне. Брошенный камень ударил меня в лицо. Еще один — покрупнее — отлетел от плеча. Я не знал мужчину, который бесстрашно направился ко мне сквозь град камней, но он был мускулистым и подтянутым, а его лицо растянулось в усмешке любителя хорошо подраться. По моей спине пробежал холодок. Я внезапно понял, что могу здесь и умереть. Забитый камнями, затоптанный толпой незнакомых мне людей. Неожиданно я заметил с краю толпы сержанта Хостера. Он стоял, скрестив руки на груди, и мрачно улыбался.

У Спинка всегда было больше отваги, чем здравого смысла. Даже в те времена, когда я был стройным кадетом, рядом со мной Спинк выглядел маленьким и хрупким.

— Прекратить! — закричал он, бросаясь в толпу. — Немедленно! Стоять! Это приказ! Стойте, я сказал!

Он напоминал лающего и рычащего терьера, защищающего мастифа, когда повернулся лицом к толпе разъяренных людей. Они не замерли, но приостановили наступление. Толпа продолжала кипеть, откуда-то сзади прилетел камень и ударил меня в грудь. Я не ощутил боли, но ярость, вложенная в бросок, меня испугала. Женщины галдели наперебой, некоторые показывали на меня пальцами. Карсины я нигде не видел. Крупный мужчина, которого я заметил чуть раньше, проталкивался в первые ряды.

— Стоять! — рявкнул Спинк.

— Сэр, неужели вы позволите уйти безнаказанным этому грязному мерзавцу, оскорбившему достойную женщину? По меньшей мере он заслужил хорошую трепку, а если слухи не врут, его вообще следует вздернуть.

Спинк расправил плечи. Глядя в толпу, он сурово сказал:

— Пусть оскорбленная женщина выйдет вперед. Я выслушаю ее жалобу немедленно.

Во рту у меня пересохло. Я знал, что у него нет выбора, но если Карсина публично выдвинет против меня обвинение, потом она от него не откажется. Лучшее, что меня ждет, — это порка.

— Она… ее здесь нет, сэр! — ответила молодая женщина дрожащим голосом, словно собиралась вот-вот расплакаться. — Она была так расстроена, сэр, тем, что он ей сказал. Две дамы пошли проводить ее домой. Я полагаю, ее брат или жених охотно выступят от ее имени.

Последние слова она произнесла с жестоким удовлетворением, глядя на меня, как на бешеную собаку.

— Направьте их ко мне. Я лейтенант Спинрек Кестер. Все их жалобы будут записаны. Что касается другого обвинения, до тех пор, пока тело не найдено, оно остается лишь грязной сплетней, и не более того.

Мужчина в первом ряду нахмурился, его лицо покраснело от злости.

— И что же вы собираетесь делать, сэр? Позволить ему свободно бродить по округе, пока мы не застанем его над телом убитой женщины?

Неожиданно сержант Хостер решил действовать. Он подошел к Спинку и отдал честь.

— Буду счастлив доставить его в камеру, сэр, — вызвался он.

Однако Спинк не сдавался. Я чувствовал себя по-дурацки, молча стоя у него за спиной, как если бы я был огромным ребенком, прячущимся за материнскими юбками.

— Я ценю ваше предложение, сержант Хостер. Но мы не сажаем людей за решетку на основании одних слухов. В противном случае, возможно, ни один из нас не остался бы на свободе.

Хостер осмелился оспорить его решение:

— Быть может, пришло время рискнуть и сделать ошибку, но избежать опасности, сэр.

Спинк покраснел от такого неповиновения, однако сохранил спокойствие.

— У вас есть доказательства, сержант? Или свидетель?

— Нет, сэр.

— Тогда у нас нет оснований для ареста этого человека. — Спинк резко повернулся ко мне, очень убедительно изображая гнев. — Ты, солдат! Ты должен покинуть город. Виновен ты или нет, люди возмущены, и, полагаю, тебе следует держаться подальше отсюда, пока не улягутся страсти. Я позабочусь о том, чтобы тебе привезли необходимые припасы. И предупреждаю — веди себя безупречно. Я лично буду проверять это время от времени. И тебе лучше бы оказываться там, где я ожидаю тебя застать. А теперь уходи. Немедленно!

Я перевел взгляд со Спинка на толпу. Достаточно одного неверного слова, чтобы воспламенить ее. Но я не мог просто уползти прочь, как побитая шавка. Вытянувшись по стойке смирно, я обратился к Спинку. Я говорил с ним как рядовой с лейтенантом, но постарался, чтобы мой голос был слышен и в толпе.

— Сэр, я не сказал юной леди ничего грубого или непристойного. И мне ничего не известно о судьбе Фалы. Я невиновен как в том, так и в другом случае.

По толпе пробежал злобный шепоток. Я опасался, что зашел слишком далеко, как, похоже, и Спинк.

— Во имя доброго бога, надеюсь, ты говоришь правду, солдат, — к удовольствию собравшихся, резко ответил он, — поскольку я лично в этом разберусь. И если ты солгал мне, то за ложь будешь наказан так же сурово, как и за другие проступки. А теперь уходи!

Я повиновался. Мои щеки горели, сердце сжималось от обиды. Казалось, весь Геттис смотрел мне вслед, пока я шагал к тому месту, где оставил Утеса. Я едва сдержался, чтобы не оглянуться через плечо и проверить, не преследуют ли меня. Я уселся в седло Утеса и поехал прочь. Быть может, я выбрал не тот мир.

— Что тебе здесь надо?

Едва ли это приветствие можно назвать дружеским, но у меня не было времени, чтобы хоть немного подумать. Потрясение при виде Эмзил, сидящей за столом, да еще в моем доме, оказалось настолько сильным, что я произнес то, что произнес. Хорошо хоть Эмзил отнеслась к моим словам спокойно.

Однако она отнеслась к ним лучше, чем я мог бы рассчитывать.

— Чиню твою рубашку, — ответила она, показывая ее мне. — У нее не хватает половины пуговиц. Эти не слишком подходят, но так ты, по крайней мере, сможешь ее застегнуть. Я срезала их со старой рубашки, которую нашла здесь. Она уже превратилась в лохмотья, так что я решила, что ты не будешь против.

Такой буквальный ответ на мой вопрос огорошил меня. Казалось, ее это позабавило, поскольку ее губы изогнулись в улыбке. Она выглядела исхудавшей, усталой и даже постаревшей со времени нашей последней встречи. Но волосы она чисто вымыла и собрала в узел на затылке, а платье на ней было сшито из материала, который я ей прислал, словно она хотела выглядеть лучше в моих глазах. Я осторожно вошел в собственный дом, чувствуя себя странным образом не на своем месте. Вся моя одежда была разложена на стопки вокруг Эмзил. Ее улыбка становилась все тревожнее, пока я молчал.

— Я заварила себе чашку чаю. Надеюсь, ты не против.

— Конечно нет. Добро пожаловать. Я действительно рад тебя видеть. А где дети?

— Я оставила их в городе. Одна женщина на постоялом дворе обещала за ними присмотреть, если я помогу ей со стиркой, когда вернусь. Похоже, ты неплохо устроился, Невар.

— Да. Пожалуй… да. Мне удалось стать солдатом, и полковник назначил меня сюда. Я охраняю кладбище. Рою могилы, и все такое. А что привело тебя в Геттис?

Она закончила шитье, положила рубашку на стол и аккуратно воткнула иголку в клубок с нитками.

— Мне пришлось бросить дом. Этой зимой все пошло ужасно. Я знаю, ты хотел нам помочь, оставив столько мяса. И я не представляю, как тебе удалось так прополоть наш огород; я и не думала, что там столько всего растет. Но трудности возникли с тем же, с чем и всегда. Чем больше у тебя есть, тем сильнее другие жаждут это отнять. Сначала соседи просто просили меня поделиться. Я им отказала. Не из жестокости. Я ведь понимала: того, что ты нам оставил, каким бы изобилием это ни казалось сейчас, едва хватит до конца зимы.

Эмзил взяла починенную рубашку, повертела ее в руках и вновь положила на стол. Она тряхнула головой, и солнечный луч из окна засиял на ее темных волосах. Она попыталась улыбнуться, но безуспешно.

— Потом они пришли и предложили меняться, но я вновь отказалась, все по той же причине. Как они могли меня винить? У меня трое маленьких детей, и прежде всего я должна их кормить. Все мои прошлые соседи сказали бы мне то же самое, если бы дело не касалось их самих! Ну а после этого они начали у меня красть. Я пыталась защищать свое имущество, но я была одна. Они добирались до моих силков раньше меня. Ставить их снова скоро сделалось пустой тратой времени — зачем стараться для других? Однако я рассчитывала на мясо оленя и спрятала все овощи в сарае. Я постаралась побольше перенести в дом и редко осмеливалась из него выходить, опасаясь, что у нас украдут все запасы. Они утащили мясо, которое мне пришлось оставить висеть в сарае, и перекопали весь огород в поисках пропущенных картофелин и всего такого. Я едва отваживалась спать по ночам. Иногда мне казалось, что я живу в окружении стаи волков.

Ее голос стих до невнятного бормотания. Она замолчала, глядя на потертый рукав моей рубашки. Когда тишина затянулась, я встал и поставил на огонь котелок с водой.

— Хитч сказал, что ты его даже на порог не пустила. Ты получила вещи, которые я положил в твой мешок?

Она вздрогнула.

— А, книга. И сладости. Да-да, мы получили подарки, дети были очень рады. Я… спасибо тебе. Я ведь еще не поблагодарила тебя, верно? — Она разгладила подол платья и, потупившись, неловко продолжила: — Я была потрясена. Просто потрясена. Я надеялась, что ты вернешься хотя бы ради того, чтобы отдать мешок, но никак не ожидала, что ты перешлешь его с кем-то да еще набитым подарками без всякой на то причины. — Она вдруг поджала губы, а ее голубые глаза наполнились слезами. — Я не могу припомнить, когда мужчина в последний раз что-нибудь мне дарил, не рассчитывая кое-что получить взамен.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. На мгновение сквозь решительное выражение ее лица проглянула ее уязвимость — и вместе с ней ее молодость. Мне вдруг захотелось обнять Эмзил и укрыть ее от всех невзгод — она показалась мне маленькой и беззащитной, словно моя младшая сестричка. Однако миг слабости минул, и ее взгляд стал таким же твердым, как и всегда. Я был рад, что не поддался порыву; наверное, она бы выцарапала мне глаза. Я пытался придумать, что же ей сказать.

— Ну, ты избавила меня от возни с рубашкой. Я тебе очень благодарен.

Она небрежно махнула рукой в сторону моей одежды, разложенной на столе:

— Надо бы снова выпустить твои брюки. Да и то, что надето на тебе сейчас, выглядит не лучше. Ты похож скорее на пугало, чем на солдата.

Она произнесла эти слова небрежно и, вероятно, не хотела меня задеть, но я принял их близко к сердцу.

— Я знаю, — сдержанно подтвердил я. — Кладовщик был со мной не слишком щедр. Он сказал, что у них нет ничего мне по размеру — и все. Сегодня полковник предложил мне сослаться на его приказ. Но…

Я осекся. Мне не хотелось объяснять Эмзил, что и почему мне помешало.

— У меня не было времени туда заглянуть, — смущенно закончил я.

Вновь повисло неловкое молчание. Котелок закипел. Я плеснул горячей воды в чайничек и добавил в него еще щепотку листьев. Эмзил смотрела куда угодно, только не на меня. Ее глаза блуждали по комнате.

— Я могла бы жить здесь и заботиться о тебе, — неожиданно предложила она. — Я и дети, я имею в виду. Я бы все постирала и сшила бы тебе приличную форму, если бы ты раздобыл ткань. Я могу готовить и заниматься тем маленьким огородом, который ты себе завел.

Я недоверчиво смотрел на нее. Наверное, она решила, что я хочу от нее большего.

— И еще мы бы заботились о твоей лошади, — торопливо добавила она. — А в ответ я прошу лишь о крыше над головой и пище, которой ты сможешь с нами поделиться. И… и все. Только это.

Я мысленно подставил в ее речь непроизнесенные слова. Эмзил не предлагала делить со мной постель. Мне показалось, что, если бы я стал настаивать, она бы добавила и это в свой список, но я не хотел этого. Во всяком случае, не так. Я пожевал губу, размышляя о том, что ей ответить. Как я мог ей сказать, что не уверен, останусь ли и дальше в этом мире? С каждым шагом моей дороги домой лес выглядел все привлекательнее.

Ее глаза с тревогой вглядывались в мое лицо. Наконец она отвернулась и заговорила чуть грубее:

— Я знаю, что происходит, Невар. Что о тебе говорят в городе. В некотором смысле я пришла сюда именно поэтому. — Она аккуратно сложила рубашку и опустила ее на стол. — Я оставила детей не на постоялом дворе. Они… одна из девушек Сарлы Моггам приглядывает за ними. Прямо сейчас она не может работать… ну, потому что не может. Но никто не знает, что я пошла сюда. Видишь это?

Она пошарила за вырезом платья. Потеряв дар речи, я смотрел, как Эмзил выуживает оттуда латунный свисток на цепочке.

— Девушки там, они сразу же дали его мне, как только я там оказалась. Они сказали, это придумала жена одного офицера и теперь все женщины носят такие свистки. Если тебе угрожает опасность, нужно просто свистнуть. Все женщины пообещали, что, услышав сигнал, они все бросят, прибегут на звук и помогут. Это договор. Я спросила: «А какая опасность?» И они сказали, что не только шлюху, но и приличную женщину могут избить и изнасиловать и что одна девушка из заведения Сарлы исчезла и все считают ее мертвой, и хотя все знают, кто ее убил, никто не готов вступиться за шлюх, поэтому они решили присоединиться к женщинам со свистками и защищать друг друга. А когда я спросила их, кто же убил девушку, одна из них сказала, что это был огромный жирный сукин сын по имени Невер, который охраняет кладбище.

Она замолчала и сделала глубокий вдох. Слова лились из нее без остановки, словно гной из вскрытого нарыва, и я почувствовал себя примерно так же. Мне хотелось плакать. Не очень-то по-мужски, но что поделать? Даже после событий сегодняшнего дня меня потрясло то, что люди говорят обо мне как о насильнике и убийце и обвиняют в гибели Фалы. Почему же они так уверены, что она мертва, и почему считают меня преступником? И я никак не могу очистить себя от подозрений. Если сама Фала не появится где-нибудь, живая и здоровая, я не смогу доказать, что она не убита и я ни в чем не виноват. Примерно так я и ответил Эмзил едва слышным голосом.

— Значит, ты ее не убивал, — произнесла она как утверждение, но я услышал вопрос.

— Добрый бог, нет! Нет! У меня было великое множество причин не делать этого. Зачем мужчине убивать единственную шлюху в городе, которая согласилась его обслужить? — прямо ответил я.

От страха и гнева мое сердце забилось быстрее. Я поднялся и встал в дверях, глядя через кладбище в сторону леса.

— Говорят… — Она сглотнула и продолжила: — Говорят, что она, может, и не согласилась и что ты продержал ее в комнате гораздо дольше, чем любой другой мужчина. И что, возможно, ты застал ее одну, она сказала: «Нет, ни за какие деньги», — и тогда ты изнасиловал ее, а потом в гневе убил.

Горло сжало так, что я едва вздохнул.

— Не знаю, что сталось с Фалой, Эмзил, — мягко заговорил я. — Надеюсь, что она как-то выбралась из Геттиса и живет где-то благополучной жизнью. Я не убивал ее. С той ночи я ни разу ее не видел. И я не заставлял ее оставаться со мной в комнате. Как бы невероятно это ни звучало, но она захотела сама.

Когда я договорил, мне сделалось ясно, что никто в мире не смог бы этому поверить.

— Я и не думала, что ты ее заставил, Невар. Я помню те ночи, что ты провел в моем доме. Если бы ты был из тех мужчин, что способны взять женщину силой или убить ее, если она откажется, тогда… — Она помолчала, а потом добавила: — Если бы я поверила им, то не пришла бы сюда одна, никому не сказав, куда иду, и оставив детей с незнакомыми людьми, которые вышвырнут их на улицу, если я не вернусь. Я не верю в это.

— Спасибо тебе, — серьезно ответил я.

Я и в самом деле чувствовал себя признательным. Я обдумал это. Я был благодарен женщине, которая не считала меня убийцей. Когда я был высоким, красивым и успешным, все думали обо мне хорошо. Карсина говорила мне, что я выгляжу храбрым. Но стоило мне оказаться запертым в клетке из собственной плоти и потрепанной одежды, как женщины стали видеть во мне насильника и убийцу. Я поднял руки и потер виски.

— Итак, Невар, что ты об этом думаешь?

Я посмотрел на Эмзил:

— О чем?

— Я понимаю, у тебя было слишком мало времени, чтобы все обдумать, но я должна услышать ответ. Прошлой ночью мне разрешили переночевать бесплатно. Они сказали, что по ночам дети могут спать в одной из свободных комнат, пока я работаю. Но это не изменит того, что они вырастут детьми шлюхи. Я прекрасно знаю, что тогда станется с моими девочками. Труднее сказать, что будет с Семом. Честно говоря, мне не хочется даже думать о будущем мальчика, растущего в борделе. Я должна забрать их оттуда сегодня, иначе уже этой ночью мне придется там работать. И я знаю, что тебе известно, чем мне приходилось заниматься в прошлом, чтобы выжить. Но, Невар, я никогда не считала себя шлюхой. Я мать, которая делала то, что необходимо, чтобы накормить своих детей. Но если я начну работать там ночь за ночью, я стану шлюхой. И отрицать это будет бесполезно.

— Так почему же ты покинула свою хижину? Что заставило тебя уйти?

Она прямо встретила мой взгляд.

— Помнишь того типа, что жил на холме? Он пытался ворваться в дом. Я взяла ружье и предупредила его, четыре-пять раз я кричала, чтобы он отошел от двери, или я выстрелю. А он ответил, что ни разу не видел, чтобы я стреляла, что я, наверное, не умею заряжать ружье или у меня нет пуль. Он так кричал, что я поняла: он не просто вломится в дом и возьмет, что захочет. Он собирался избавиться от нас и получить все. Я спрятала детей у себя за спиной и, когда он наконец выломал дверь, выстрелила. И убила его. Потом я взяла детей, собрала все, что мы могли унести, и мы ушли.

К тому времени как Эмзил замолчала, ее плечи совсем поникли, словно она ждала, что я ее ударю.

— Так что теперь ты знаешь, — едва слышно продолжила она, — я совершила то, в чем обвиняют тебя. Я его убила. Я хочу, чтобы ты знал правду, прежде чем решить, станешь ты мне помогать или нет.

Я тяжело опустился на стул.

— Ты не можешь остаться здесь, Эмзил. Это… небезопасно для тебя и детей. Я даже не уверен, могу ли я сам дальше оставаться здесь.

Некоторое время она молчала.

— Это потому, что я его убила? — Ее голос дрожал от ярости. — Ты думаешь, что сюда явится кто-то из Мертвого города и обвинит меня и меня вздернут, а ты останешься с моими детьми на руках.

То, как она произнесла последние слова, сказало мне гораздо больше, чем намеревалась Эмзил. Она рассчитывала, что я стану для нее защитой на случай подобной беды. Она привела сюда детей в отчаянной надежде, что я о них позабочусь, если ее найдут и казнят. Я попытался говорить успокаивающе:

— Я польщен. Для меня большая честь, что ты решила привести детей сюда. И очень много значит, что ты услышала все эти рассказы обо мне, но не поверила им. Во всем городе и форте найдется не так много людей, готовых быть рядом со мной. Но я был совершенно серьезен, когда предупреждал, что вам здесь будет небезопасно. Страсти кипят. Сегодня, когда мне приказали покинуть город, я опасался погони. Я не исключаю, что этой ночью на меня нападут или подожгут этот дом. С такой ненавистью я сегодня столкнулся. Я не могу принять тебя, Эмзил. Я бы хотел, но не могу.

— Да, конечно, — с горькой иронией согласилась она и встала, чтобы уйти.

Я преградил ей дорогу. В ее глазах вспыхнули искорки гнева, но я не шелохнулся. Вынув из кармана серебряную монету, которую мне дал полковник, я протянул ее Эмзил.

— Возьми, — попросил я.

— Ты мне ничего не должен! — прошипела она.

— Я должен тебе то же, что ты дала мне. Веру в то, что я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы утверждать: ты не убила этого человека. Ты лишь сделала то, что должна была, чтобы защитить своих детей. Возьми эту монету — для них. Она по крайней мере накормит их сегодня. Забери их из борделя Сарлы Моггам, это дурное место. Отведи их… — На мгновение я замешкался, а потом решительно продолжил: — Отведи их в дом лейтенанта Кестера. Поспрашивай людей. Кто-нибудь наверняка знает, где он живет. Лейтенант Спинрек Кестер. Скажи ему все то же, что ты сказала мне. Что если он даст кров над головой тебе и твоим детям, ты будешь готовить, и убирать, и все такое. Скажи его супруге, что прежде ты была белошвейкой и что ты хочешь честно зарабатывать себе на жизнь. Она тебе поможет. Она такая.

Эмзил посмотрела на монету, которую я вложил ей в ладонь. Потом недоуменно перевела взгляд на меня:

— Мне сказать им, что ты меня послал? И мне… ты хочешь, чтобы я иногда приходила сюда? По ночам?

— Нет, — быстро отказался я, чтобы не поддаться искушению. — Нет. Ты мне этого не предлагала, а я тебя об этом не просил. И не говори им, что тебя послал я. Скажи им… Нет, скажи именно ему, что ты хочешь, чтобы твой свисток имел форму выдры, — ты слышала, что свистки такой формы приносят удачу и могут спасти человеку жизнь. Но скажи ему это только тогда, когда рядом никого не будет. Ты меня поняла? Это важно.

Ее лицо выражало лишь замешательство.

— Ты хочешь, чтобы он счел меня полоумной и приютил нас из жалости?

— Нет, Эмзил. Это кое-что, о чем мы с ним оба знаем, кое-что, что даст ему понять, как важно тебе помочь. Как некогда помогли ему самому.

— Значит, свисток в форме бобра, — осторожно выговорила она.

— Нет. Выдры. В форме выдры.

Она сжала монету в кулаке.

— По крайней мере, отдай мне твои штаны, — неожиданно потребовала она.

— Что? — на этот раз удивился я.

— Вот эти твои грязные штаны. Отдай их мне, я выстираю, перешью, а потом принесу обратно.

Предложение было соблазнительным.

— Нет, — отказался я. — Всякий, кто увидит их, сразу поймет, чьи они. Эмзил, до тех пор, пока мне не удастся обелить свое имя, никто не должен знать, что мы знакомы. Спасибо тебе за все, а теперь иди.

Она опустила взгляд.

— Невар, я…

Неожиданно она шагнула вперед, и я подумал, что она меня обнимет. Но она лишь протянула руку и легонько похлопала меня по плечу, словно я был своенравным псом.

— Спасибо тебе, — повторила она.

Я отошел от двери, и она выбежала из моего дома. Я смотрел ей вслед. Маленькая женщина торопливо шагала по грязной дороге в сторону города. Я поддался внезапному порыву, склонил голову и попросил доброго бога присмотреть за ней.

Я не смог купить в городе продуктов. Несмотря на все происшедшее, мне зверски хотелось есть. Я выпил чаю, пытаясь заглушить им голод. Потом тщательно подготовил дом к обороне. Я запер на задвижку ставни, снял со стены свое сомнительное оружие и приготовил для него пять зарядов. Нахмурился и добавил еще пять. И все же я надеялся, что мне не придется из него стрелять. Быть может, горько подумал я, мне повезет и, когда толпа придет, чтобы вытащить меня из дома, эта древняя развалина взорвется и подарит мне быструю смерть.

Эбрукс и Кеси подошли к двери моего дома, перед тем как на ночь отправиться в Геттис. Они взмокли и устали, им хотелось немного поболтать и выпить чего-нибудь холодненького перед возвращением в город. Я впустил их, молча наблюдая, как они пьют воду из моего ведра. Дом был маленьким, и Эбрукс и Кеси переполняли его шумом. Они говорили о том, сколько травы скосили и что им нужно сделать завтра, словно это имело огромное значение. Мне их заботы казались ничтожными и бессмысленными. Тела мертвых солдат, их жен и детей разлагались в земле, из земли росла трава, а эти двое косили ее, чтобы кладбище выглядело опрятно, а потом вырастет новая трава, и они ее скосят, и умрут новые люди, а мы их похороним. Я подумал об украденном теле и о том, как я был возмущен и какие усилия мне пришлось приложить, чтобы его вернуть. А что, если бы я оставил его там, этого солдата, чьего имени я так и не запомнил, если бы корни дерева проникли в его тело, а жуки и муравьи растащили плоть? Чем это отличается от закапывания его в землю, над которой потом поставят доску с его именем? Я задумался о том, что называл своей жизнью. Я считал себя солдатом и охранял землю, в которой хоронили мертвецов. И я буду это делать, потому что оказался вторым сыном, рожденным моей матерью, и должен носить форму и служить королю — или, по крайней мере, делать вид.

Все это казалось столь бессмысленным, если взглянуть с такой точки зрения. Словно я прервал игру, отошел в сторону, посмотрел на разбросанные фишки и понял, что это лишь кусочки полированного камня на деревянной доске, размеченной квадратами. И смысл, которым они были наделены несколько мгновений назад, когда я пытался одержать победу в игре, им придавал я сам. Сами по себе ни фишки, ни доска значения не имели.

Я не мог решить, являюсь ли я обычной фишкой или я наконец отошел достаточно далеко от доски, которую кто-то сделал из моей жизни, и обнаружил, что не желаю быть таковой. Я потряс головой, словно хотел вернуть на место собственные мозги, пытаясь найти дорогу к прежнему взгляду на мир, в котором все эти понятия имели смысл, важность и значение.

— Что-то не так, Невар? — неожиданно спросил Эбрукс.

Я заметил, что они с Кеси странно смотрят на меня. А я невидяще уставился в окно. Я перевел взгляд на гостей. Их лица покрывали пот и грязь, но в глазах светилась искренняя тревога.

— Вы знаете, что обо мне говорят в городе? — спросил я.

Эбрукс отвернулся и ничего не ответил. Кеси вздрогнул. Этого оказалось вполне достаточно.

— Почему вы ничего мне не сказали? — резко спросил я.

— Ну, Невар, — заявил Кеси. — Мы знаем, что это неправда. В тебе такого нет.

— Я уж надеюсь. Но я не понимаю, откуда мог взяться этот слух и почему столько людей в него верят.

— Ну, дело в том, какой ты, — весомо изрек Кеси. — Живешь тут один, рядом с лесом. Да еще такой большой. Никто о тебе ничего не знает. Из-за этого им легче что-то о тебе вообразить. Тебе стоило бы почаще заезжать в город, выпивать с парнями, показать им, что ты вовсе не такой уж и странный.

— Хороший совет, но запоздалый, — проворчал я. — Не то чтобы у меня когда-то были деньги на пьянки с парнями. А теперь меня только что не изгнали прочь, а сегодня едва не забили камнями.

— Что? — с ужасом спросил Эбрукс.

Они выслушали мою историю, мрачно кивая. Когда я описал человека, который пробирался ко мне сквозь толпу, Эбрукс кивнул.

— Это, должно быть, Дейл Харди, — пояснил он. — Он новенький. Дай ему месяц в Геттисе — и он поутихнет. Станет такой же, как все.

Мы поговорили еще немного, а потом они ушли, пообещав принести мне завтра еды из столовой. Все это не слишком меня утешило. Я ничего не ел весь день, и терпеть голод становилось все труднее. Неожиданно у меня в голове кое-что связалось. Прошлой ночью я воспользовался магией, чтобы согреться. Сегодня мой голод соответственно усилился. Магия, по-видимому, требовала больше пищи, чем физические усилия. Я задумался, удастся ли мне потратить достаточно магии, чтобы избавиться от стены жира вокруг моего тела. Скорее, решил я, это пробудит во мне такой аппетит, что я сойду с ума прежде, чем добьюсь успеха.

Я вышел из дома в сгущающихся сумерках, чтобы поискать чего-нибудь съедобного. Ружье я прихватил с собой, хотя и уговаривал себя, что мне нет нужды беспокоиться. Если бы толпа хотела выследить меня и вздернуть, они бы уже это сделали. Верно?

На огороде еще ничего не успело вырасти. Я зашел в стойло к Утесу и смущенно забрал из его кормушки меру зерна. Оно было грубым, твердым и не слишком чистым, но я промыл его и положил отмокать в горшке возле огня. Моя бочка с водой почти опустела; я взял ведро и направился к ручью.

Как и в самый первый день, меня преследовало ощущение, что кто-то за мной наблюдает. Я услышал шелест перьев над головой, торопливо взглянул вверх и увидел стервятника, опустившегося на ветви дерева на опушке леса. Очертания деревьев и птицы четко выделялись на фоне медленно тускнеющего неба. Неожиданно она каркнула, и по спине у меня побежали мурашки. Я вскочил на ноги, плеснув себе в сапог холодной воды.

— Невар. — Тихий голос доносился из леса.

Казалось, он идет со стороны дерева, послужившего насестом стервятнику. Хотя голос был женским и я узнал интонации Оликеи, первой моей мыслью было, что это смерть зовет меня по имени. Однако следом за ней пришли жаркие воспоминания об Оликее. Все мои чувства резко обострились. Я вглядывался в сумрачный лес, но не различал ничего и никого, пока она не пошевелилась. И тогда я перестал понимать, почему не заметил ее раньше. Она вышла из-за деревьев, но все еще оставалась в лесу.

Неожиданно я увидел корзину, которую она несла на сгибе локтя. Она протянула руку и поманила меня. Я медленно шагнул в ее сторону, пытаясь заставить себя мыслить трезво. Хочу ли я вновь войти в ее мир? Она сжала руку в кулак, и мои ноздри наполнил аромат раздавленного плода.

— Невар, — нежно позвала она снова и сделала шаг назад, к лесу.

Я выронил ведро и поспешил за ней. Она рассмеялась и бросилась бежать.

Я последовал за ней в лес. Она останавливалась и снова бежала, уворачивалась, пряталась, а потом появлялась вновь, а я бездумно преследовал ее, как собака, которая выслеживает белку, перескакивающую с дерева на дерево. Она свела всего меня к двум простейшим побуждениям — пище и влечению. Достоинство, ум, рассудочность осыпались с меня, пока я гнался за Оликеей по сумрачному лесу.

Под пологом сплетенных ветвей сгущалась ночь. Мои глаза привыкли к сумраку, а нос стал надежным союзником. Оликея не пыталась всерьез от меня отделаться, просто оставалась как раз за пределами досягаемости, смеясь, стоило мне подобраться поближе, а потом вновь ускользая и прячась в обманчивых вечерних сумерках.

Я и не заметил, как мы оказались у границы настоящего древнего леса. И тут она помчалась по-настоящему, корзинка запрыгала у нее на руке, ягодицы так и мелькали. Она больше не пыталась прятаться от меня, и я бежал, тяжело дыша, но, словно собака, взявшая след, упорно и без устали.

Догнал ли я ее или она сама обернулась и поймала меня в объятия? Не могу ответить. Знаю лишь, что у родника эта игра закончилась нашей общей победой. Она по колено забежала в воду, брызги летели во все стороны. Я последовал за ней, она обернулась, охотно и без робости. Я поцеловал ее, — казалось, это удивило и заинтриговало ее. Она отпрянула и рассмеялась.

— Тебе не нужно есть меня, великий. Я принесла правильную пищу для тебя, эта пища восстановит твои силы и поможет тебе раскрыться. У меня есть ягоды путешествующих во сне и кора полета глаз. И еще всегда-лечи и не-устань. Я принесла тебе все, в чем нуждаются великие.

Она взяла меня за руки и вывела на берег. Она не позволила мне ничего делать самому. Оликея кормила меня с рук, даже воду мне пришлось пить из ее сложенных ладоней. Она сняла с меня одежду, а потом предложила еще еды и себя. Вкус мягкого тонкокожего плода смешивался с игрой ее теплого влажного языка — она одновременно кормила и целовала меня. Она быстро училась. Оликея брала грибы зубами и предлагала мне, отказываясь выпускать, так что мне приходилось откусывать их у самых ее губ. Ее руки стали липкими от раздавленных плодов, и, когда она проводила ладонями по моему телу, аромат фруктового сока смешивался с запахами наших тел.

Позднее я счел это распущенностью. Но в тот миг это было вожделением и обжорством, утоляемыми единым, великолепным, самозабвенным наслаждением. Луна успела подняться высоко в небо, прежде чем наше пиршество закончилось. Я лежал на спине в глубоком мягком мху, полностью удовлетворенный во всех возможных смыслах. Она наклонилась надо мной, и мое лицо окутало горячее пьянящее дыхание.

— Ты счастлив, великий? — тихо спросила она и погладила мой живот. — Я порадовала тебя?

Это было чем-то куда большим, чем радость. Но меня тревожил ее первый вопрос. Был ли я счастлив? Нет. Все это преходяще. Завтра я вернусь в свой дом и вновь буду опасаться выйти в город, буду рыть ямы в земле, чтобы хоронить незнакомых мне людей, и строить ограду, чтобы не пускать на кладбище мир, которым я сейчас наслаждаюсь. Я не ответил ни на один из ее вопросов.

— Оликея, ты очень добра.

— Я так же добра к тебе, как, надеюсь, ты будешь добр ко мне, — засмеялась она. — Ты будешь так добр, чтобы пойти со мной в мою деревню? Я хочу показать тебя людям.

— Ты хочешь показать меня своим близким?

— Не все верят, что кто-то из твоего народа может стать великим. Они смеются надо мной и спрашивают: «Зачем магии выбирать себе защитником того, кто вторгся в наши земли?» — Она передернула плечами, словно для нее все это не имело ни малейшего значения. — Поэтому я хочу доказать им, что говорила правду. Так ты пойдешь со мной в мою деревню?

Я вдруг понял, что не могу придумать ни одной причины для отказа.

— Да, пойду.

— Хорошо. — Она вскочила на ноги. — Тогда идем.

— Сейчас? Этой ночью?

— А почему нет?

— Я думал, что деревни спеков далеко в лесу. В днях, а то и неделях пути отсюда.

Она тряхнула головой и надула щеки:

— Некоторые — да. Все зимние деревни далеко. Но летние близко. Пойдем. Я тебе покажу.

Она наклонилась и схватила меня за руки. Я засмеялся от мысли, что она способна поднять меня на ноги. Со стоном я перевернулся на живот, подтянул под себя колени и встал. Оликея взяла меня за руку и повела за собой прочь от родника и моей разбросанной одежды. Прочь от всего. Но тогда я не думал, что оставляю за спиной свою прежнюю жизнь. Просто шел куда-то вместе с Оликеей.

Ночь накрыла нас обоих бархатным покрывалом. Изредка Оликея прихлопывала мошек, гудевших над ее головой, но ко мне ни одна из них не приближалась. Если она и шла по тропинке, я таковой не видел. Мы шагали по пластам мха и брели сквозь многолетние залежи опавшей листвы. Другие животные двигались по лесу так же тихо, как мы. Наш путь лежал по крутым склонам холмов, неизменно уводя все выше и выше, и вскоре мы оказались там, где деревья были огромны, как башни, и их вершины терялись в темноте лиственного полога. Мы перебрались через гребень холма и спустились в долину, но так и не вышли из-под сени крон.

Ночь еще была глубока, когда мы подошли к ее летней деревне. Сначала я уловил слабый запах дыма от небольших костров. Потом услышал звук, больше напоминавший гудение пчел, чем музыку, но тем не менее приятный. Я начал замечать редкие отблески пламени в долине. Когда мы спускались, я ожидал, что окажусь в скромной деревушке с грубыми хижинами. Но пока я видел только лес. И лишь когда мы подошли к краю поляны, я заметил темные фигурки людей у небольших костров, усеявших ее. Я оценил здешнее население человек в шестьдесят, но с тем же успехом в темноте могло скрываться втрое или вчетверо больше.

Я почти забыл о собственной наготе. Мне казалось совершенно естественным ходить голым и ничем не обремененным в мягком сумраке лесной ночи. Но сейчас, столкнувшись с перспективой войти в деревню спеков раздетым, я внезапно ощутил острую неловкость.

— Я должен вернуться за одеждой, — негромко сказал я Оликее, остановившись.

— О, вот только не надо все мне усложнять, — сурово ответила она и, сжав мою ладонь, неумолимо потянула за собой.

Я последовал за ней, словно лишившись собственной воли. И вошел в детскую сказку. Точнее свои ощущения я описать не мог. Мягкий свет костров золотыми конусами поднимался из углублений во мху, располагавшихся рядом с каждым очагом. Темные фигуры двигались между огнями. Пятнистые люди дремали, гуляли или негромко беседовали, стоя вокруг костров, — легендарные обитатели леса, существа, о которых я ничего не знал. Всех их ничуть не смущала нагота. Лишь перья, бусы и цветы служили им — и весьма успешно — украшениями. Летняя деревня казалась местом, где лес радушно приветствовал людей. Земля приняла форму, удобную для них, вокруг костровищ возвышались подушки мягкого мха, изогнувшиеся корни огромных деревьев словно в колыбели баюкали маленьких детей, спокойно спящих в их объятиях. В пустом стволе все еще живого дерева я заметил пару — они предавались беззастенчивой страсти в уединении, подаренном им их товарищами и завесой вьющихся растений, которая, впрочем, не могла полностью укрыть их от костра. В холме зияла пещера, пол которой устилал мох. На стенах гроздьями сидели светящиеся насекомые и источали таинственный свет для группы женщин, плетущих корзины.

Мы направлялись к центральному костру, вокруг которого пели люди. Пальцы Оликеи цепко удерживали меня. Она вела меня по извилистой тропинке через деревню и ни разу не остановилась, пока мы виток за витком спускались все ниже к костру, откуда лилась песня. Я подозревал, что она намеренно провела меня мимо меньших семейных огней, словно показывая особенно удачное приобретение на зависть и восхищение всем соседям. Если я был прав, то она добилась своего, поскольку люди вокруг вставали и следовали за нами.

Наконец мы оказались возле круга музыкантов. Мужчины тянули низкие басовые ноты. Женщины выдыхали контрапункт нежным сопрано. Несколько человек встряхивали связки высушенных стручков с семенами, издававшие мягкие шуршащие звуки. Музыка получалась удивительно нежной и гармоничной. При нашем приближении она дрогнула и рассыпалась. Наступила тишина.

Оликея так и не выпустила моей руки, входя в круг собравшихся певцов, и я был вынужден последовать за ней. Я лишь надеялся, что в тусклом свете костра жгучий румянец на моих щеках был не так заметен.

— Смотрите, я нашла великого среди гладкокожего народа, — негромким, но чистым и звучным голосом заговорила Оликея. — Я сделала его своим и привела сюда. Смотрите.

В наступившей мертвой тишине я слышал, как мое сердце оглушительно стучит в висках. Я ожидал лишь знакомства с ее родичами, и даже это меня достаточно страшило. Но когда меня объявили великим и представили как призового бычка, я окончательно утонул в неловкости. Когда мои глаза притерпелись к тусклому освещению, я узнал среди певцов отца Оликеи. У него было какое-то устройство из кожаных ремней на деревянной раме, соединенной с чем-то вроде барабана. Он смотрел в костер, так и не повернув к нам головы. Неожиданно на ноги поднялась сидевшая рядом с ним женщина, как мне показалось, несколькими годами младше Оликеи. Затем она заставила встать и соседнего с ней мужчину. Он был тучнее и пестрее, чем большинство собравшихся здесь людей. Его лицо выглядело еще более странным из-за темного пятна в виде маски вокруг голубых глаз. Его волосы были длинными и однородно черными, и он носил их заплетенными в множество косичек. Конец каждой из них был продет в маленький отполированный позвонок какого-то животного. Он смотрел на меня с удивлением и тревогой.

— У нас уже есть маг, — сердито заговорила женщина. — Нам не нужен твой гладкокожий великий, Оликея. Уведи его прочь.

— Великий Оликеи больше, — заметил кто-то.

Голос прозвучал без вызова, но был хорошо слышен. Согласный шепоток последовал за этим заявлением.

— Джодоли еще растет, — возразила соперница Оликеи. — Он уже благословлял нас множество раз. Если мы продолжим его кормить, он вырастет еще больше и наполнится магией ради вас.

— Невар едва начал расти! — ответила Оликея встречным выпадом. — Посмотрите, какой он большой, а его никогда не кормили как надо. С тех пор как я его забрала, он вырос и будет расти еще, если о нем хорошо заботиться. Магия любит его. Посмотрите на его живот! Посмотрите на бедра и икры. Даже его ступни толстеют. Вы не можете сомневаться, что он лучше!

— Но он не из нашего народа! — пронзительно заявила другая женщина.

Оликея притворилась удивленной:

— Фирада, да что ты говоришь! Он ведь великий. Как он может быть не из нашего народа? Неужели ты возразишь против того, кого выбрала и послала нам магия?

Однако слова Оликеи не убедили Фираду.

— Я… не думаю, что это так. Кто учил его путям магии? Он толст, это верно, но кто мог его обучить? И зачем он пришел к нам? — Она повернулась и обратилась к собравшимся: — Мудро ли, семья моя, брать к нам великого чужого народа? Мы знаем Джодоли с того дня, как его родила мать. Мы все видели, как он вернулся к нам после лихорадки, и радовались, когда он начал наполняться магией. Мы ничего не знаем об этом великом с гладкой кожей! Неужели мы заменим Джодоли неиспытанным чужаком?

— Я пришел сюда не для того, чтобы кого-то заменить, — вмешался я, к явному неудовольствию Оликеи. — Оликея попросила меня пойти и познакомиться с вами. Остаться я не могу.

— Он не может остаться сегодня! — быстро поправила меня Оликея и еще крепче сжала мою ладонь. — Но скоро он придет, чтобы жить среди нас, и богатство клубящейся в нем магии принесет пользу всем нам. Вы все будете мне благодарны за мага, которого я вам привела. Никогда прежде наш клан-семья не мог похвастаться таким огромным магом, верным нашему клану. Не сомневайтесь в нем, иначе он оскорбится и выберет другую семью, чтобы заключить с ней союз. Сегодня вы должны танцевать и петь, приветствуя его, и принести еду, чтобы накормить его магию.

— Оликея, я не могу… — негромко начал я.

Она сжала мою ладонь так, что ее ногти вонзились мне в кожу.

— Тише, — зашептала она, наклонившись ко мне. — Тебе нужна еда. Поешь. И тогда мы поговорим. Смотри, они уже разошлись, чтобы принести тебе еды.

Никакие другие слова не могли так быстро лишить меня здравого смысла. Голод вернулся ко мне, словно ревущий зверь. И как прилив, меня обступили люди, несущие разнообразнейшие виды пищи. Здесь были ягоды и плоды, названия которых я не знал, а также нежные листья и бутоны, цветы, наполненные нектаром, и тонко наструганная древесная кора. И еще они принесли плотный золотой хлеб, выпеченный не из зерна, а из земляных клубней. В него добавили сушеные фрукты и пряные маленькие орешки. Я немного замешкался над корзинкой с копчеными насекомыми. Женщина, протянувшая их мне, взяла медовые соты и выдавила их на блестящие черные тела. Они хрустели на зубах, и у них был изумительный маслянисто-дымный вкус. Я запил их лесным вином, поданным в больших глиняных чашах.

Я ел; и когда я опустошал одно блюдо, на его месте тут же появлялись другие. Поглощение пищи стало приключением для чувств, не имеющим ничего общего с аппетитом и утолением голода. Я кормил нечто большее, чем я сам, и это «нечто» находило удовлетворение в каждой съедобной частице, попадавшей мне в рот.

Иногда мое истинное «я» прорывалось наружу, и я понимал всю неуместность моей бледной наготы в расцвеченном пламенем черном бархате ночи. Время от времени, когда Оликея удовлетворенно похлопывала меня по раздувшемуся животу, это напоминало мне, что на улицах Геттиса мое брюхо становится поводом для насмешек и стыда. Мое потаенное «я», взлелеянное и воспитанное древесным стражем, вынырнуло на поверхность. Он, по крайней мере, понимал, что заслуживает поклонения, и выказывал свое удовлетворение способами, от которых мое аристократическое «я» содрогнулось бы, если бы у меня было на это время. Он обсасывал пальцы и стонал от удовольствия, причмокивал губами и вылизывал миски, чтобы не пропала даже малая частица предложенного ему лакомства.

Народ восхищался тем, как он нахваливал их угощение. Они подбросили в костер побольше дров, чтобы круг света расширился, и присоединились к пиру, поедая то, что не подобало предлагать мне. Когда я наелся так, что мой живот угрожал лопнуть, и мог лишь пробовать по лучшему кусочку от каждого нового подношения, я заметил, что другой маг устроился рядом со мной. Я повернулся, чтобы посмотреть на него, и Джодоли мрачно склонил голову.

— Мои люди хорошо накормили тебя, — сообщил он.

В его голосе не звучало тепла, лишь подтверждение факта. Я почувствовал себя неловко. Рассеянные осколки моего истинного «я» собрались в единое целое, и я попытался вежливо ответить.

— Они накормили меня лучше, чем мне когда-либо доводилось есть… — начал я его благодарить, но осекся.

Разве не предполагалось, что я его заменю? Не будет ли с моей стороны грубым благодарить его? Кому я должен выразить признательность за столь роскошную трапезу? Я поискал взглядом Оликею, рассчитывая получить подсказку, но она отошла в сторону и о чем-то беседовала с соплеменниками. Некоторое время я смотрел на нее, почти забыв о Джодоли. Оликея расхаживала, как королева, благоволящая подданным. Ее нагота всегда была изящной, но сейчас походка Оликеи казалась мне и привлекательной, и угрожающей сразу. Она наклонялась и выслушивала людей, которые пили и ели, сидя или полулежа на подушках мха. Некоторым она кивала и улыбалась, в других случаях вскидывала брови и нерешительно разводила руками.

— Великий Невар! — Низкий голос Джодоли вновь привлек мое внимание.

Наши взгляды встретились. Я ощутил странную неловкость. Его глаза казались неестественно светлыми на окружающем их темном пятне.

— Ты пришел, чтобы занять мое место? — прямо спросил он.

— Оликея сказала… — начал я, но он со странной улыбкой перебил меня.

— Это мои люди, — предупредил он, потирая большим пальцем об указательный, словно полировал монетку. — Их не так просто завоевать, как тебе кажется. Ты больше меня. И не хуже меня знаешь, что магия течет сквозь тебя. Но магия подобна любой другой силе, гладкокожий. Ее нужно тренировать, чтобы она приносила пользу. И я не думаю, что тебя учили надлежащим образом.

— А тебя учили? — спросил я с холодным спокойствием, которого не ощущал.

— Мои учителя стоят вокруг тебя, — ответил он.

Он следил за мной, пока говорил, и я понимал, что он испытывает меня, так же как и то, что я вот-вот провалю испытание. Я смотрел на собравшихся людей и думал, что могу противопоставить его словам. Упоминание об Академии вряд ли его впечатлит.

— Мой учитель во мне, — повинуясь внезапному порыву, сказал я, чтобы хоть как-то возразить Джодоли.

Мои слова не имели для меня особого смысла, но я был рад, что в глазах Джодоли мелькнуло сомнение.

— Я предлагаю небольшое соревнование, — продолжил он. — Оно позволит моему народу сделать мудрый выбор между тем, кто лучше обучен, и тем, кто больше по весу.

Его взгляд скользнул в сторону. Я проследил за ним и увидел защищавшую его женщину. Она стояла у края освещенного круга. Я догадался, что они сговорились показать всем мое невежество. На миг я задумался о своей стратегии, но почти сразу сообразил, что у меня ее попросту нет. Может, мое спекское «я» и разбиралось в магии, но я не имел доступа к его знаниям. Я лениво откинулся назад и улыбнулся Джодоли, раздумывая, поможет ли мне блеф. Чего ожидает от меня Оликея? Казалось, она сознательно подтолкнула меня к схватке. Я увидел ее в толпе. Она подняла ко мне лицо, и наши взгляды встретились. Оликея явно поняла, что мне грозит опасность. Она заторопилась ко мне, стараясь не выдать своей спешки. Ее взгляд предупреждал меня, но я отвернулся. Улыбка застыла на моем лице. Я кивнул Джодоли, как если бы тщательно обдумал его вызов.

— И какое же соревнование ты предлагаешь? — спросил я.

— Простейшего рода, — любезно ответил он. — Как тебе известно, в изобильные времена народ заботится о своих магах. В трудные времена мы сжигаем нашу магию и себя, заботясь о нашем народе. Итак, почему бы нам не показать, кто из нас способен лучше позаботиться о своем народе в скудные или опасные времена?

Я не знал, как ему ответить. Женщина, несущая мне плоский поднос, загородила Оликею. Ее глаза сверкали, но я повернулся к Джодоли. Он сочтет меня слабым, если заметит, что я ищу совета у женщины. Раз уж я собираюсь находиться среди этих людей, то должен найти собственный путь.

Я постарался оценить соперника. Если он надеется превзойти меня в сравнении сил, он ошибся. Я был не только шире его, но и на голову выше. А мой каждодневный труд сделал мои мышцы твердыми под скрывающим их толстым слоем жира. Джодоли выглядел слабым. Поглощенная мной еда зарядила мою магию. Я ощущал, как она искрится в крови, опьяняя и отравляя меня, подобно вину. Сила. У меня была сила, и куда большая, чем у Джодоли. Хитч говорил, что я творил чудеса, превосходящие все, на что способны другие великие. Возможно, у меня природный талант к магии. К тому же у меня было преимущество военного образования. И все, что я когда-либо слышал о стратегии, предупреждало меня, что сейчас нет времени проявлять нерешительность или страх. Моя единственная надежда — вызвать Джодоли на разговор и найти в нем слабину.

— Назначь условия состязания, какие пожелаешь, — учтиво предложил я ему.

Удивила ли его моя беспечность? Я надеялся выиграть время.

Он склонил голову. На мгновение мне показалось, что его губы изогнулись в улыбке, но, когда он поднял голову, его лицо сохраняло серьезность.

— И когда же мы начнем? — мягко спросил он.

— Когда пожелаешь, — великодушно ответил я.

На следующее утро я проснулся с таким чувством, будто провел бурную и пьяную ночь и теперь за это расплачиваюсь. Я лежал на своей узкой кровати, смотрел на паутину в углу и пытался найти смысл собственной жизни. Мне не удалось. Потом попробовал вспомнить, чего бы мне хотелось больше всего на свете, но не смог ничего придумать. Это был худший миг за долгое время моей жизни. Спасение сестры из-под гнета отца и новая жизнь здесь казались дикой фантазией романтичного кадета в новенькой форме с блестящими пуговицами, а не надеждой толстяка, покрытого царапинами и укусами насекомых и зараженного магией, которой он не в силах управлять.

Спинк приходил ко мне вчера. Он оставил записку у меня на столе — официальное послание от лейтенанта Спинрека Кестера, сообщавшее, что он был крайне разочарован, не застав меня на посту, и что в следующий раз, когда он приедет на кладбище, он рассчитывает найти меня за выполнением своих обязанностей. Для любого другого послание выглядело бы суровым. А мне оно показалось отчаянным и тревожным. Лучше бы он не приходил и не вмешивался в продолжающееся крушение моей жизни.

Когда я наконец выбрался из постели, выяснилось, что еще очень рано. Я принес воды и помылся, натянул сменную одежду (сожалея о потерянных в лесу вещах), отвел Утеса пастись и попытался вести себя так, словно начинаю нормальный день. Нормальный. Вот о чем я мог только мечтать. Нормальность.

Я заострил колья и попытался наметить прямую линию для будущей ограды. Я с головой ушел в работу, словно проектировал жизненно важный бастион, а не строил обычный забор вокруг кладбища. Я копал яму под третий шест, когда наконец понял причину своего мрачного настроения.

Я сбежал к спекам и обнаружил, что не способен преуспеть даже среди шайки дикарей. Я потерпел поражение. Опустив один из шестов Киликарры в яму, я засыпал ее землей, а потом стал утаптывать. Мои избитые ноги протестовали. Мне не хватало потерянных сапог. Сегодня мне пришлось обуть низкие потрескавшиеся ботинки с протертой подошвой. Вечером я должен буду вернуться в лес и найти свою одежду и сапоги. Я страшился этого. Но похоже, сейчас я страшился почти всего на свете, так что это просто еще одна задача, которую мне следует выполнить. Я вздохнул, посмотрел на груду заготовленных шестов и принялся вкапывать следующий.

Я еще копал, когда появились Эбрукс и Кеси. Они пришли из города пешком, и я заметил их, лишь когда они оказались прямо у меня за спиной. Оба выглядели подавленными.

— Где ты вчера был, Невар? — выпалил Кеси. — К тебе приходил какой-то лейтенант из снабжения. Он был очень недоволен, не застав тебя здесь. Мы даже не знали, что ему сказать. Сначала мы говорили, что ты был здесь вот только что, но он задавал такую кучу вопросов… Нам пришлось признаться, что мы не видели тебя весь день, но ты редко отсутствуешь долго — так что, наверное, и сейчас ушел недавно. Он заходил в твой дом.

— Я знаю. Он оставил мне записку.

— Крупные неприятности? — с тревогой спросил Эбрукс.

— Возможно. Но я скажу ему правду. Я пошел в лес, заблудился и только к вечеру нашел дорогу обратно.

Тишина была ответом на мои слова. Я ожидал, что они просто примут мое оправдание. Однако они переглянулись. Эбрукс слегка покачал головой и, хмуро посмотрев на меня, махнул рукой в сторону кладбища.

— Мы с Кеси лучше пойдем косить траву.

Но Кеси и не думал уходить. Он расправил плечи и нахмурил брови. Обычно в его темных глазах стыла печаль и он казался обреченным. Но сейчас он сложил руки на груди и пристально посмотрел на меня:

— Невар, мне есть что тебе сказать. Многие в нашем полку тебя не любят, что же до меня — я считаю тебя славным парнем, конечно толстым, ну да это ничего не значит, — я, к примеру, лысый, а у Хромца на ноге всего два пальца осталось. Просто ты такой. Сейчас к нам едет проверка, и, если каждый не постарается как следует, нам всем она дорого встанет. Может, ты думаешь, что наш полк не так уж и хорош? Когда ты к нам присоединился, многое успело измениться. Прежде мы были горды и чертовски хороши. Дела у тебя идут неважно, я знаю, из-за всех этих слухов и этой дамочки, отчаянно визжащей, что ты, мол, сказал ей какую-то гадость. Ты можешь думать, что стать местным — это выход. И до тебя люди уходили в лес и не возвращались. Но не делай так, Невар. Ты можешь гордиться тем, что ты тот, кто есть. Ты этого добился, как настоящий сын-солдат. Сейчас об этом не говорят, но я тебе скажу. Ты обязан этому полку быть таким хорошим солдатом, каким можешь. Не только когда все у нас хорошо, когда мы идем гордо и красиво и флаги реют над головой. Не только когда пахнет порохом, дымом и кровью. Но и в такие времена, как эти, когда нас никто особо не уважает, даже мы сами, и мы знаем, что после этой проверки нам светит взбучка. Даже в такие времена, как это, мы должны делать все, что сможем, и быть солдатами, как наши отцы до нас. Ты меня слышишь?

Договорив, он глубоко вздохнул. Это была самая длинная и осмысленная речь, которую я слышал от Кеси за все время нашего знакомства. Он стоял рядом со мной в мятой форме с оторванной пуговицей и протертыми коленями. Его шляпа была пыльной и пятнистой из-за дождя. Уцелевшие волосы пучками торчали над ушами в разные стороны. Но он стоял, прямой как шомпол, а его слова падали в мою душу, точно капли дождя на иссохшую почву. Они тронули меня, как ничто другое за долгое время. Они восстановили мое истинное «я» столь же полно, сколь лесная еда насыщала меня-спека. Ничто не могло бы растревожить спящее чувство долга в моей душе так же, как этот искренний, идущий от сердца призыв морщинистого старого солдата.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Ты прав, Кеси. Совершенно прав.

Больше я ничего не сказал, но он засиял, словно я только что объявил ему благодарность в приказе. Он зашагал вслед за Эбруксом.

— Я же говорил, что он славный парень, Эбрукс, разве нет? — услышал я. — Просто ему нужно было кое-что напомнить, вот и все.

Приглушенного ответа Эбрукса я не услышал. Я со свежими силами вернулся к работе и к полудню вкопал все жерди Киликарры. Вид у них был довольно жалкий: редкая ограда из рукояток лопат, торчащих из земли. Но когда я встал в конце ряда и посмотрел вдоль него, все они стояли на одной линии. Я остался доволен тем, чего достиг, пользуясь лишь самыми примитивными инструментами.

Я отнес лопату и кирку в сарай, зашел в дом напиться и как раз раздумывал о том, чтобы отправиться в лес на поиски одежды, когда услышал за дверью фырканье лошади. Я вскочил со стула, но, прежде чем даже успел подойти к двери, в нее вломился Спинк. Увидев меня, он на миг замер на месте.

— Слава доброму богу, ты вернулся! — пылко воскликнул он. — Невар, я боялся, что больше тебя не увижу.

— Я заблудился в лесу, сэр, но, как видите, благополучно вернулся к своим обязанностям.

Спинк ловко, как кошка, развернулся и захлопнул за собой дверь. Когда он снова посмотрел на меня, я увидел, что облегчение на его лице сменилось чем-то изрядно похожим на гнев.

— Сегодня мы можем говорить прямо, Невар. Без уверток. Где ты вчера был? И предупреждаю, я хочу знать все от начала и до конца.

Я не мог себе представить, как рассказываю Спинку или кому бы то ни было еще о том, что со мной произошло. Во всяком случае, не прямо сейчас. Поэтому я ответил сухо:

— Я уже сказал. Я пошел в лес. Стемнело быстрее, чем я ожидал, и я заблудился. И даже с наступлением дня не смог понять, где нахожусь. Я довольно долго искал дорогу домой и вернулся поздно вечером.

— Зачем ты пошел в лес вечером, Невар?

Я слишком долго мешкал, пытаясь найти подходящий ответ. Но когда я открыл рот, Спинк махнул рукой:

— Нет. Не лги мне. Не собираешься рассказывать — не рассказывай, но, пожалуйста, Невар, не лги. Ты и так сильно изменился. Когда ты начнешь сознательно лгать мне, я пойму, что нашу дружбу уже не спасти.

Его глаза искренне смотрели в мои, и боль в них была столь явной, что я онемел от стыда. Я отвернулся.

— Что ж, тогда позволь мне рассказать, что тут давеча обнаружилось в моем доме, и, возможно, ты сможешь мне кое-что объяснить, — после недолгого молчания сказал он.

— В твоем доме? — ошеломленно спросил я.

Он уселся за стол, словно устраиваясь надолго. Я медленно опустился на стул напротив него. Спинк сурово кивнул мне, подтверждая, что к этому разговору мне стоит отнестись всерьез. Он прочистил горло.

— Вчера утром в дверь нашего дома постучала женщина. Ей сказали, что моя супруга может взять в дом служанку, и она готова делать любую работу по хозяйству в обмен на ночлег и еду.

— Эмзил, — задумчиво проговорил я.

Я уже совсем забыл, что отправил ее к Спинку.

— Да, Эмзил. Шлюха из Мертвого города.

Повисло краткое молчание. Я был рассержен из-за того, что Спинк назвал ее так, и смущен — ведь я бездумно послал к нему женщину с такой репутацией. Неловкость между нами росла, и я мучительно пытался придумать, как вернуть наши прежние дружеские отношения, когда мы могли говорить друг с другом обо всем.

— Эмзил и трое ее детей, — прокашлявшись вновь, с укором добавил Спинк. — Конечно, Эпини была сразу же всеми ими очарована. Ты имеешь представление о лейтенантском жалованье, Невар? И сколько шума могут устроить трое детей в маленьком домике? И как много они едят, в особенности мальчик? Это завораживает Эпини. Она ставила перед ним все новую еду и ждала, когда же он сам остановится. Но он так и не остановился, пока вдруг не уронил голову на стол и не заснул.

Ветер переворачивает листок, и тебе вдруг кажется, что он совсем другого цвета. Меня кольнуло, когда Спинк назвал Эмзил шлюхой, но он не мог знать, что она мне дорога. Интересно, когда она перестала быть для меня шлюхой Эмзил и превратилась в женщину, которая мне дорога? Это понимание потрясло меня, как и неожиданное осознание, что это именно я воздвигаю преграды между собой и Спинком.

— Я об этом не подумал, — признался я. — Эмзил пришла ко мне, рассчитывая жить со мной. У нее не было другого выхода — иначе ей бы пришлось растить детей в борделе.

— И ты ее выгнал? — Голос Спинка звучал удивленно.

— Это случилось сразу после той истории в Геттисе, — поерзав на стуле, нехотя объяснил я. — Я боялся, что здесь они не будут в безопасности. И она не предлагала мне разделить постель. — Спинк, да, ее называют шлюхой, но я не думаю, что это справедливо. Да, иногда она этим занималась, но лишь по необходимости, чтобы кормить детей. И я подозреваю, она далеко не всегда могла возразить, когда мужчины входили в ее дом, пользовались ею и оставляли деньги или что-нибудь еще, чтобы не считать себя насильниками. Я… я не знаю. Но — да, я послал ее к тебе, не подумав о том, каким бременем они могут для вас оказаться. Ты позволил им остаться?

— Дверь открыла Эпини. — Другого ответа и не требовалось. Спинк продолжал: — Она сильная женщина, моя Эпини. Нет, не телом; должен признать, что с тех пор, как мы сюда приехали, ее здоровье ослабло. Как и все мы, она страдает от той тьмы, что идет от леса. Но Эпини сражается с ней. Она занимается женщинами Геттиса. И Эмзил, пришедшая к нам и готовая скрести полы, чтобы не быть шлюхой, стала для Эпини подтверждением того, что она не зря тратит силы со всеми этими свистками, встречами и вечерними занятиями для женщин.

— Занятиями? Занятиями чем?

Спинк закатил глаза:

— Подозреваю, всем, что им интересно. Во имя доброго бога, Невар, ты же не думаешь, что я в этом участвую, правда? Надеюсь, ты помнишь, с какой радостью Эпини ухватилась за убеждение моей матери, что женщина должна сама уметь вести хозяйство, на случай если она овдовеет или ее бросит муж. Эпини учит их началам арифметики, рассказывает об основах экономики и… ну, я не знаю. Всему, что, как она считает, нужно знать женщине, когда поблизости нет мужчин.

Я невольно рассмеялся:

— Эмзил будет лучшей наставницей, чем ученицей, на таких занятиях.

— Весьма возможно. Наверное, так и будет, если все пойдет так, как хочет Эпини. Несмотря на всю разницу между ними, Эпини, из-за ее состояния, очень рада присутствию в доме еще одной женщины. Она уже полюбила детей. Ты же знаешь, она очень скучает по младшей сестре.

— Состояния? — Я испугался худшего — хорошо известно, что перенесшие чуму люди часто слабеют здоровьем и умирают молодыми. — Эпини больна?

— Напротив, — заверил меня Спинк, слегка покрасневший, но улыбающийся. — Невар… — Его голос дрогнул. — Я стану отцом.

Я ошеломленно откинулся на спинку стула:

— Моя кузина от тебя понесла?

Она покраснел еще сильнее:

— Ну, твоя кузина одновременно является и моей женой. Ты забыл?

Конечно я не забыл, но никогда не задумывался о том, что именно это означает. Я был потрясен до глубины души. Они станут семьей. Они уже семья. Было довольно глупо так этому удивляться, но я никогда не видел в Спинке с Эпини супружескую пару, не говоря уже о настоящей семье. А теперь не мог отрицать очевидного. Стыдно признаться, но я вдруг пожалел себя — ведь я одновременно терял их обоих. Я почувствовал себя еще более одиноким, чем прежде. Я был рад за них, но моя радость граничила с завистью. Однако, поздравляя его, я постарался, чтобы мой голос прозвучал искренне.

— Учитывая это, теперь ты понимаешь, почему Эпини считает, что сам добрый бог послал Эмзил к нашей двери. Она выносила троих и, по ее словам, помогала рожать другим женщинам. К тому же она умеет трудиться. Она уже это доказала. Эпини старалась вести наше хозяйство, но ее никогда этому не учили, а в Геттисе невозможно нанять приличных слуг. Так что в чем-то это пришлось очень к месту — то, что появилась Эмзил, выскребла как надо полы и привела в порядок кухню.

Я облегченно вздохнул:

— Значит, это может обернуться добром для всех вас.

Он бросил на меня хмурый взгляд:

— Это может обернуться тем, на что ты и не рассчитывал, Невар. Эмзил нашла способ передать мне твои слова — не то чтобы ей пришлось меня убеждать. Эпини уже была на ее стороне. Однако скоро она заметит, что свисток Эпини очень напоминает тот, из ее «пароля», — и какой вывод она из этого сделает?

Я немного подумал.

— Не знаю.

— И я не знаю. Но я подозреваю, что Эмзил не из тех, кто позволит тайне остаться нераскрытой. Как скоро она спросит Эпини, что бы это могло значить?

— Я просил ее ничего не говорить об этом Эпини, только тебе.

Он закатил глаза:

— О да! Какое облегчение! Неужели ты не понимаешь, Невар, что это лишь добавит масла в огонь?

Он был прав. Я сказал Эмзил, что свисток в форме выдры уже спас одну жизнь, и когда она увидит, что у Эпини он выглядит именно так, то поймет, какой свисток я имел в виду. Спинк был прав: Эмзил не оставит такую загадку в покое. Я вздохнул.

— Ладно, если она заговорит об этом с Эпини, значит заговорит. Тогда я с этим и разберусь.

— Нет, Невар, так не пойдет! — Он хлопнул ладонью по столу и настойчиво наклонился вперед. — Я хранил твою тайну куда дольше, чем следовало бы. Когда Эпини это выяснит, она будет в негодовании. С тех пор как она забеременела, она стала еще более пылкой. Знание о том, что я обманывал ее несколько месяцев, может разрушить наш брак. И я пришел сюда просить тебя — нет, сказать тебе, что я намерен открыть Эпини правду. Так что тебе лучше бы к этому подготовиться.

— Спинк, ты не можешь! Не должен! Ты же знаешь, что обо мне говорят в Геттисе. Ты не можешь позволить ей связать свое имя с моим. Это погубит вас обоих. Какая офицерская жена станет поддерживать с ней дружбу, узнав, что ее кузена подозревают в изнасиловании, убийстве и непристойных домогательствах в отношении порядочной женщины? У нее не останется приятельниц среди женщин Геттиса. Представь себе, каким гонениям она подвергнется. Подумай о будущем своего ребенка!

Он на миг отвел взгляд, но тут же вновь посмотрел на меня:

— Я думал об этом, Невар. Я не праведник, но у меня есть честь. И я утрачу гораздо больше, отказавшись от тебя, в особенности теперь, когда ты в беде. И не смотри на меня так! Я вижу, что с тобой происходит. — Он вскочил на ноги и принялся расхаживать по комнате. Остановившись у окна, Спинк выглянул наружу. — Ты толстеешь с каждым днем. Я говорю это не затем, чтобы отругать тебя, но чтобы ты знал, что я это заметил. И я считаю, что это как-то связано с магией, поскольку подобного не происходит ни с одним из солдат Геттиса, хотя многие из них только и делают, что лакают пиво и едят. Но дело не только в этом. Ты ходишь в лес, Невар, и проводишь там столько времени, сколько ни один из нас не выдержал бы без того, чтобы рехнуться. Тебя уносит от нас. Я чувствую это, когда разговариваю с тобой. Ты напоминаешь мне того разведчика, Хитча. Иногда в его глазах появляется такое же выражение.

Он пристально посмотрел на меня через плечо, выговорив эти слова, словно рассчитывал что-то понять по выражению моего лица. Однако я неплохо владел собой. Все это время я прикидывал в уме, чем я мог бы поделиться со Спинком. Мне будет стыдно рассказывать об усладах с Оликеей или признать, как много я общался со спеками. Он пугающе близко подошел к правде; я подумывал о том, чтобы остаться в лесу. Возможно, так бы и случилось, если бы я не проиграл схватку с Джодоли. Я вновь задумался, что же произошло тогда, но потом одернул себя и вернулся в настоящее, когда Спинк вдруг хлопнул себя по лбу:

— Какой же я болван! Мы тут столько времени проболтали, а я чуть не забыл, зачем приехал и почему так необходимо сообщить Эпини, что ты здесь. Взгляни на это, Невар, и скажи, что это все для тебя меняет.

Он вытащил из внутреннего кармана простой белый конверт и положил его передо мной на стол. Сердце сжалось у меня в груди. Некогда вид этого почерка значил для меня так много. Рукой Карсины на конверте было выведено имя и адрес моей сестры. Я посмотрел на Спинка, а потом открыл незапечатанный конверт и вынул из него два листка бумаги.

— Что это? — резко спросил я у Спинка, хотя в уме уже начал складывать кусочки головоломки.

— Я пошел к Карсине. Мне было непросто встретиться с ней, поскольку не меньше двух десятков женщин пришли охранять ее и выражать ей сочувствие. Еще труднее было поговорить с ней наедине. Я сделал вид, что хочу в подробностях знать, что ты ей сказал и чем ее оскорбил. Она превосходная актриса, Невар. Она рыдала, заикалась и обмахивалась веером, пока я не отослал ее горничную за стаканом воды. А потом я прямо ей сказал, что мне известно, кто она такая и кто ты такой, и что я даже видел многие письма, которые она тебе писала, пока ты учился в Академии. Я сказал ей, что ты их сохранил и предъявишь, если дело дойдет до трибунала, чтобы доказать, что ваше знакомство дает тебе право заговорить с ней на улице. Мне кажется, при этих словах она была близка к настоящему обмороку.

Спинк рассказывал это с усмешкой, и я заметил, что и сам улыбаюсь ему в ответ.

— Я сказал, что, если она хочет прекращения скандала, она может просто выполнить твою просьбу и дать мне конверт с адресом твоей сестры, написанным ее рукой. Я заверил ее, что больше тебе ничего от нее не нужно. Когда горничная вернулась со стаканом воды, Карсина тут же отправила ее за ручкой и бумагой, и я покинул их дом с конвертом в руках. Кроме того, при ее горничной я предположил, что все это было ошибкой. Я, мол, поговорил с тобой, и ты сказал, что лишь спросил ее имя, поскольку она напомнила тебе женщину, которую ты прежде знал. Она едва слышно согласилась со мной. Уверен, я оставил ее в незавидном положении, ведь она с такой яростью поливала тебя грязью, что теперь ей будет непросто взять свои слова обратно. Но думаю, страх перед собственными письмами не даст ей и дальше рассказывать про тебя мерзости. Не могу сказать, что это восстановит твое доброе имя, но, полагаю, Карсина его очернять больше не осмелится.

Я оторвался от письма, которое держал в руках. Пока он говорил, я просмотрел его еще раз. Я не сомневался, что Карсина вставила туда упоминания о будущем муже для того, чтобы уязвить меня. Я был удивлен, поняв, насколько мало это меня беспокоит.

— Честно говоря, у меня действительно есть ее письма. Они лежат в моем дневнике вместе с остальными бумагами. — Я облегченно вздохнул. — Спинк, я не знаю, как тебя и благодарить. Как ты ловко ее обработал. Предъяви я ее письма, и, уверен, ее помолвке с капитаном Тайером пришел бы конец. Сомневаюсь, что она сделает или скажет что-то, способное причинить такой ущерб ее репутации.

Он отвернулся.

— Сказать по правде, сначала я чувствовал себя паршиво. Но едва я начал угрожать ей разоблачением, ее хорошенькие губки сразу же перестали дрожать. Клянусь, она мечтала в меня плюнуть. Я знаю, что ты был в нее влюблен, Невар, но, думаю, она оказала тебе услугу, разорвав помолвку. Не могу себе представить, чтобы ты был до конца своих дней связан с такой женщиной.

— Я тоже, — пробормотал я.

Последние остатки моей былой влюбленности в Карсину давно исчезли. Да и была ли она когда-нибудь той очаровательной и наивной девушкой, какой я себе ее воображал. Неужели мы с Ярил могли так в ней обмануться? Или это суровая судьба изменила всех нас?

— Так или иначе, нам удалось добиться своего. Ты должен немедленно написать Ярил, а я положу письмо в военную почту. Напиши, что мы с Эпини охотно ее примем; Эпини будет счастлива, если Ярил приедет к нам.

Спинк не стал слушать мои возражения и заставил меня немедленно сесть за письмо. Он стоял надо мной, пока я доставал перо, чернила и свой солдатский дневник.

— Сколько же ты успел написать! — воскликнул он. — А я свой едва начал. Ждал, пока в моей карьере произойдет что-нибудь значительное.

— Мой отец говорил, что я должен записывать хотя бы несколько строк каждый вечер. Часто бывает, что какие-то детали, к которым ты обращаешься позднее, помогают увидеть корни твоих трудностей и принять решение. — Я посмотрел на тающий запас чистых листов. — Наверное, скоро мне придется перестать делать записи. Рядовому солдату не положено вести дневник, а если мой отец когда-нибудь прочитает все, что я здесь написал, он придет в ужас. Впрочем, думаю, я буду писать, пока не кончится бумага.

— Ты не отправишь его домой, чтобы отец прислал тебе новый?

Я посмотрел на Спинка, ожидая увидеть, что он неудачно пошутил. Но он говорил искренне.

— Нет, Спинк, — тихо ответил я. — Я для него мертв. Он отрекся от меня. Он не захочет это увидеть.

— Тогда доверь его мне, когда закончишь. Я уверен, что ты написал там много полезного. Я о нем позабочусь. Или отдай Ярил, чтобы она передала его собственному сыну-солдату.

— Может быть. Если у нее он будет. А теперь мне нужно подумать, прежде чем написать письмо.

На некоторое время воцарилась тишина. Я обмакнул перо, но чернила успели высохнуть, прежде чем я придумал, что и как написать. Мое письмо вышло коротким — слишком толстый конверт мог привлечь внимание отца. Я написал только о главном: я жив, обосновался в Геттисе, стал рядовым, но Спинк и Эпини могут и рады будут принять Ярил, поскольку их дом больше соответствует ее положению.

Я долго колебался, прежде чем упомянуть приглашение Спинка, опасаясь, что отец может пойти на крайние меры, чтобы удержать Ярил дома. И все же я решил, что придется рискнуть. Чем быстрее Ярил узнает, что ей есть где укрыться, тем больше возможностей сбежать она найдет.

— Но как она сможет нам ответить? Ей могут понадобиться деньги на дорогу, или, может, она захочет заранее предупредить нас о своем прибытии.

Спинк улыбнулся:

— Это я уже устроил. Напиши ей, чтобы она ответила Карсине, а в письмо вложила запечатанный конверт для меня. Это должно сработать. И обязательно дай ей знать, что Эпини с нетерпением ждет ее приезда.

Я добавил к своему письмо указания Спинка. Присыпав чернила песком и запечатав конверт, я спросил:

— Сколько же человек ты намерен содержать на лейтенантское жалованье?

Его улыбка слегка поблекла, когда он взял у меня конверт.

— Ну, я уверен, что все как-нибудь устроится, — ответил Спинк. А потом, уже суровее, добавил: — И я не рассчитываю, что буду справляться один, Невар. Ты должен понимать: как только Ярил напишет ответ, тебе придется поговорить с Эпини. И твой обман раскроется. Ты должен будешь принять на себя ответственность. Ярил приедет в Геттис. Ты это знаешь. Иначе ей придется остаться в доме отца и выйти замуж за Колдера Стита. Я не могу себе представить хоть сколь-нибудь разумную женщину, которая на такое пойдет. Твоя сестра приедет сюда. И они с Эпини обе будут рассчитывать увидеть, что ты живешь и трудишься как настоящий сын-солдат, пусть тебе и не удалось стать офицером. Так что не теряй времени. Тебе нужна новая форма, и ты должен заботиться о себе, как подобает солдату. Это значит бриться и подстричь волосы. Кроме того, ты должен просить полковника назначить тебя в чье-то подчинение, чтобы ты не отчитывался лично перед ним. Исполняй свой долг — и ты сможешь заработать повышение. Судьба повернулась к тебе спиной, и ты не смог начать службу лейтенантом, но это не значит, что ты должен сдаться. Многие люди — меньшего ума и худших связей, я должен заметить, — сделали прекрасную карьеру. Веди себя как настоящий сын-солдат. Ты часть нашего полка, а полк может быть хорош лишь настолько, насколько хорош его худший солдат.

Его голос сделался суровым. Я приподнял бровь, а он бросил быстрый взгляд в сторону окна. Я понял, что Эбрукс или Кеси рядом и могут нас слышать. Я по возможности бесшумно поднялся на ноги.

— Да, сэр, — подтвердил я. — Я буду стараться, сэр.

— Да. Будешь. Потому что это последнее предупреждение, которое ты получаешь от кого бы то ни было. И когда бы я ни оказался здесь в следующий раз, я ожидаю застать тебя на месте и выглядящим так, как положено рядовому. Доброго дня.

— Да, сэр.

После этого Спинк ушел. Снаружи начался легкий летний дождь. Я понимал, что Спинк сделал мне выговор напоказ, но принял его слова близко к сердцу. Да, я долго колебался на грани, но теперь вновь вернулся к безопасной жизни сына-солдата. И я буду делать больше, чем просто тянуть лямку. Я вспомнил Горда и то, как тщательно он следил за кадетской формой, несмотря на полноту. И я справлюсь. Да, это потребует усилий, но солдатская участь вообще нелегка. И нет причин, по которым я не могу надеяться на продвижение по службе. Я неплохо справляюсь с обязанностями кладбищенского сторожа. Полковник Гарен так и сказал. Я могу заработать себе нашивки, а то и больше.

Я заметил Эбрукса, слоняющегося у навеса Утеса, и окликнул его, когда Спинк скрылся за завесой дождя.

— Все прошло не так плохо, как я думал, — сообщил я ему, стараясь, чтобы мой голос звучал так, словно я только что получил выговор от начальства. — На самом деле он сказал мне почти то же, что и Кеси. Нужно быть достойным полка, и все такое.

— Да, я слышал. И знаешь, Невар, он прав. Для полка здесь настали нелегкие времена, и кое-кто с нетерпением ждет перевода в другое место — пусть даже с позором. Но остальные помнят прежние дни, и, если мы хотим покинуть Геттис, мы должны сначала протянуть дальше дорогу. Чтобы, уходя, мы могли сказать: да, это было непросто, но мы справились.

Я посмотрел на грубого, простоватого Эбрукса и вдруг обратил внимание, что, хотя его рубашка и в пятнах, она настолько чиста, насколько этого можно было добиться. Он был чисто выбрит и причесан. Конечно, до настоящего солдата каваллы он недотягивал, но сейчас он стоял перед знатным, учившимся в Академии сыном-солдатом и выглядел в куда большей степени военным, чем я. Я устыдился и даже позавидовал ему.

— Жаль, что я не застал этот полк в лучшие времена и не узнал его, как вы, — признал я.

Он горько усмехнулся:

— Невар, в лучшие времена тебя бы не приняли на службу. Это звучит резко, но это так. Но ты пришел в Геттис и присоединился к нам. Постарайся этим воспользоваться. Будь достоин нашего прошлого, а не тяни нас вниз еще глубже. Проверка начнется не раньше чем через десять дней. Приведи себя в порядок. Едва ли мы можем рассчитывать на поощрение, пока не достигнута наша главная цель, но мы хотя бы должны постараться избежать порицания.

— Ты имеешь в виду Королевский тракт? Мне казалось, его должны строить заключенные.

— Да, лопатой и киркой машут они. Но наши разведчики и инженеры должны все для них разметить, распланировать и сказать, что необходимо для работы и как быстро она может быть сделана.

— А они не справились?

Он посмотрел на меня:

— Ты ходишь в лес, словно это самое обычное дело, Невар. Уж не знаю, как тебе удается. Но для всех остальных… ну, кнуты и угрозы могут заставить заключенных работать, только толку от этого почти нет. Полковник Гарен тут кой-чего выдумал. Ром. И настойка опия. Ума не приложу, как ему это в голову пришло. Напоить или одурманить кучу каторжников и дать им топоры — вот вам готовый способ заработать неприятности. — Эбрукс дернул плечом. — Но я слышал, это сработало. Пьяные слишком тупы, чтобы бояться. Некоторые становятся мрачными или упрямыми, но человек с кнутом или ружьем может любого убедить взяться за работу, что бы там ни творилось у него в голове. Они начали рубить эти чудовищные бревна и вывозить по частям. Словно муравьи, пытающиеся по крошке унести буханку хлеба, как сказал мне один из охранников, но это лучше, чем стоять на месте. Однако, даже надравшись как следует, мало кто может работать там больше часа, и охрана вынуждена пить не меньше, чем каторжники. Если подумать, косить здесь траву — одно удовольствие.

Я оцепенел. Дорога может двигаться дальше. И я сам подсказал полковнику, как это сделать. Гарен показался мне честным человеком. Возможно, он не сошлется на меня как на автора идеи, но, полагаю, к концу лета у меня на рукаве будет одна, а то и две нашивки. С этим предвкушением столкнулось болезненное чувство, что я предал лес и древесную женщину. Я указал захватчикам способ бороться с магией. Они будут рубить по часу, по одному дереву зараз, пока не пройдут прямо через сердце леса и его народа. Я предал спеков так же, как некогда предал гернийцев, приказав танцорам Пыли рассеять вокруг чуму. Меня затошнило от одной мысли.

— Ты побледнел. Болеешь? — спросил Эбрукс.

— Похоже на то, — пробормотал я.

— Ладно, у меня еще есть работа. Увидимся позже.

Он торопливо пошел прочь. День клонился к вечеру, поэтому Эбрукс вернулся к своей работе, а я — к своей. Часть шестов покосились, и я принялся их укреплять. Жаль, что я не мог просто перестать думать и полностью посвятить себя этой незамысловатой работе. Почему моя жизнь не может быть такой же простой, как у Эбрукса? У него были обязанности, он их выполнял, ел, пил пиво и отправлялся спать. Почему я не могу жить так же? Ответ был мне известен — потому что живу иначе. Добравшись до последнего шеста, я немного постоял рядом с ним, глядя на темную громаду леса. Затем поднялся по склону холма и углубился в него.

Войдя в молодой подлесок, я попытался вспомнить, каким пугающим и гнетущим он показался мне поначалу. Теперь это казалось мне странным сном. Я шагал все дальше, пытаясь вспомнить, где пробегала Оликея, и проследить свой ночной путь. Это казалось мне еще более странным сном. Спинк, письмо, советы Кеси и Эбрукса призвали меня к долгу и собственной жизни. Как я мог даже подумать, что брошу Ярил и допущу ее брак с Колдером Ститом? Как я мог воображать, что сорву с себя одежду и убегу в лес, чтобы жить со спеками?

Сумерки уже гасли, когда я нашел разбросанную одежду и сапоги. Собрав все в кучу, я вдруг обратил внимание на то, какими потрепанными и вонючими были мои вещи. Потрескавшаяся кожа сапог посерела; я уже забыл, когда в последний раз их чистил. Я поднял штаны — они сморщились и обвисли, издевательски повторяя очертания моих ног и зада. Завтра, вне зависимости от прочих обстоятельств, я отправлюсь в город и постараюсь добыть у интенданта новую форму, даже если мне придется просто попросить на нее ткани и нанять Эмзил. Мысль о том, чтобы обратиться к Эмзил за помощью, напомнила мне, что теперь она живет в доме Спинка. А он собирался рассказать Эпини, что я жив и нахожусь в Геттисе. Я и страшился, и предвкушал встречу с кузиной. Перекинув старую одежду через одну руку и взяв сапоги в другую, я уже повернулся и пошел обратно, когда от дерева внезапно отделилась тень. Передо мной встала Оликея.

— Вот я тебя и нашла! — с укором воскликнула она. — Куда ты делся?

— Я? Проснулся один в незнакомом месте, не зная, как туда попал и что произошло.

Я осекся. Я говорил по-спекски, перейдя на их язык не задумавшись и без малейшего усилия. Опять.

Она издала странный звук, что-то среднее между шипением и плевком.

— Джодоли! Что он сказал?

— Он бросил мне вызов и предложил доказать, что моя магия сильнее.

Она нахмурилась:

— Но ты же больше, чем он. В тебе больше магии. Ты должен был победить.

— Может, я и полон магии. Иногда у меня возникает такое чувство. Но это вовсе не значит, что я знаю, как ею пользоваться. Джодоли именно так и сказал.

Она надула щеки и вновь презрительно зашипела:

— И он обратил свою силу против тебя.

— Его магия заставила меня заснуть и проснуться в другом месте?

— Возможно. Или убедила тебя, что ты только что проснулся в другом месте, и ты ушел сам. Или сделала так, чтобы ты нас не видел, а мы не видели тебя. Я не знаю, что за магию он сотворил. Но он это сделал. И моя сестра смеялась надо мной, и весь народ должен принести дары ей и Джодоли, чтобы избавиться от своих сомнений.

Я вдруг понял, что потерпел столь ужасное поражение, что едва мог его осознать. Я проиграл. Это невозможно и ужасно несправедливо. Я, сумевший уничтожить место силы народа равнин, навсегда остановивший их магию, так что они больше не угрожают нам и нашим землям, обманут и побежден магом, едва ли достойным так называться. Он не великий. Его живот размером с пузо беременной женщины! А потом мое восприятие опять сместилось, и я вновь стал Неваром, сыном-солдатом. Я посмотрел вниз, на мятую вонючую форму и грязные сапоги в моих руках.

— Я должен вернуться к своему народу, — сообщил я Оликее. — Сожалею, что разочаровал тебя. Я должен вернуться. Другие люди зависят от меня.

Она улыбнулась мне:

— Ты прав. Я рада, что ты наконец это понял.

— Нет, — возразил я Оликее.

Она подошла ко мне ближе, и я ощутил тепло и аромат ее тела. Мне было очень трудно ей отказывать.

— Оликея, я должен вернуться к собственному народу. К гернийцам. Я должен стать хорошим солдатом и создать дом для моей сестры.

Теперь она стояла, едва не касаясь меня, запрокинув голову, чтобы смотреть мне в глаза.

— Нет, ты ошибаешься. Ты должен быть не солдатом, а великим. Так ты послужишь магии. К тому же мужчина не должен делать дом для сестры. Женщины создают дома сами, причем не со своими братьями.

Мне было трудно находить слова, когда она стояла так близко. Оликея положила мне руку на грудь, и мое сердце рванулось ей навстречу.

— У меня есть долг по отношению к своему народу.

— Да, есть. И чем быстрее ты его исполнишь, тем меньше придется страдать обеим сторонам. Ты должен использовать магию, чтобы заставить джернийцев уйти. — Ее губы исказили имя моего народа, словно он был мне чужим. — Чем раньше закончится война, тем быстрее люди перестанут страдать.

— Война? Какая война? Мы не воюем со спеками.

— Это самые глупые слова, которые я от тебя слышала. Конечно мы воюем. Они должны уйти — или мы должны убить их всех. Другого выхода нет. Мы долго пытались заставить их уйти. Скоро у нас не останется выбора. Нам придется убить всех.

Эти жуткие слова она выдохнула мне в рот, прижавшись ко мне всем телом.

— Только ты можешь это сделать, — тихо проговорила она, отрываясь от моих губ. — Только ты можешь спасти от этого всех нас. Вот твой долг. Ты должен остаться и выполнить его.

Она провела ладонями по моему животу, чувственно лаская его. Все мысли вылетели из моей головы вместе с душевным раздвоением. Она снова завоевала меня, и я охотно сдался ей.

Я стал маятником, качающимся между двумя жизнями, не в силах остановиться.

Днем я работал на кладбище, копал могилы и строил стену. На третий день после того, как я врыл жерди, чтобы обозначить линию будущей изгороди, я заметил, что на их коре начали набухать почки. Еще за несколько дней они раскрылись в листья. Я решил, что ничего не потеряю, если буду их поливать, и ежедневно выливал по ведру воды на каждую жердь. Я думал, что листья — это последняя отчаянная вспышка жизни и что вскоре они засохнут и опадут. Но я ошибся. Напротив, «жерди» начали так стремительно разрастаться, словно были бережно пересаженными деревцами, а не срубленными стволами. Меня поражало, с какой быстротой у них отрастали все новые ветки. Я таскал камни, сажал кусты в просветы между жердями, забивал колья и натягивал веревки, намечая, где должна будет подняться живая изгородь. Теперь, если сюда явится инспекция, они сразу увидят, что на кладбище идет ежедневная упорная работа.

Неожиданно меня посетила Эмзил, и я удивился еще сильнее, увидев, что она принесла с собой все необходимое для шитья и несколько поношенных мундиров каваллы, которые она распорола на ткань. Я был смущен, но и почувствовал облегчение оттого, что она взяла на себя труд привести меня в приличный вид. Очевидно, она считала, что должна таким образом отблагодарить меня, поскольку принялась за работу с упорной решительностью. Я попробовал спросить у Эмзил, как у нее идут дела на новом месте. Она прищурилась и ответила, что восхищается супругой лейтенанта и что Эпини кажется ей женщиной, которая заслуживает лучшей участи, чем ей досталась, но тем не менее не теряет присутствия духа и смело сражается с трудностями.

— Она такая слабенькая, да еще и переживает непростое время. Не может съесть ни кусочка — ее постоянно тошнит, однако предложила присмотреть за моей троицей, пока я занимаюсь шитьем.

В ее словах я услышал укор, поэтому в комнате повисла тишина, прерываемая только ее распоряжениями поднять руки, повернуться и подержать для нее булавки. Это было еще унизительнее, чем примерка силами портних моей матери, поскольку, как я неохотно себе признался, я испытывал к этой женщине некие, не до конца понятные мне чувства.

Эмзил сняла с меня мерки и выставила из дому. В середине дня она позвала меня обратно, чтобы я примерил то, что она назвала сметанными кусками. Куртка и брюки имели куда больше швов, чем любая виденная мной форма, поскольку Эмзил пришлось кое-где их распустить, как она выразилась. Когда я закончил работу и вернулся в дом, я нашел там рубашку, куртку и брюки, которые уже можно было надеть и застегнуть. Я прошелся по дому, восхищаясь тем, как свободно теперь могу сидеть, стоять и даже нагибаться. Потом я неохотно снял обновку, решив не носить ее, пока не прибудет инспекция.

Днем я был доволен тем, что был винтиком механизма, исполняющим свой скромный долг во имя моего короля. Я вернулся к образу жизни, подобающему солдату. Я рано вставал. Я делал честные записи в своем дневнике. Я твердо решил, что никто, кроме меня, никогда его не прочтет, а потому ничего не смягчал. Потом я мылся и брился. Эбрукс и Кеси не преминули отметить изменения во мне и сами стали выглядеть чище и опрятнее. Оба были меня старше — если не по званию, то по возрасту, но я заметил, что они уступают мне в вопросах ухода за кладбищем. По сути, я был их капралом, хотя мой рукав и не украшали нашивки. Днем я был хорошим солдатом.

Ночью я принадлежал лесу.

Далеко не всегда это было сознательным решением. Я начал думать о своем другом «я» как обо мне-спеке. Он был частью меня, но и обособленным от меня. Иногда ночью, когда темнело и Эбрукс и Кеси уходили, я входил в лес и искал Оликею. Порой я пытался противиться двойному зову голода и вожделения и сразу отправлялся в постель, и тогда я просыпался ото сна, в котором брел по лесу, и обнаруживал, что я и в самом деле бреду по лесу, а промокший от росы подол поношенной ночной рубашки шлепает меня по икрам. Я подумывал о том, чтобы привязывать себя за запястье к кровати, как некогда советовал мне сержант в Академии, но решил, что это не поможет. Теперь я жил двумя жизнями и с равнодушием наблюдателя ждал, пока одна из них одержит вверх.

Я не понимал Оликею. Она слишком неожиданно и основательно ворвалась в мою жизнь. Каждую ночь она поджидала меня на опушке. Каждую ночь она заманивала меня в чащу и там, в древнем лесу, объявляла, что я принадлежу ей. Я не мог смотреть на нее без вожделения. Она всегда приносила мне пищу, потребную великим, чтобы усилить их магию. И отвергнуть я ее не мог, так же как и благосклонность Оликеи. Но я не был уверен в том, что и то и другое хорошо для меня. Я едва ли не чувствовал, как после каждой трапезы становлюсь толще, — и дело было не в количестве еды, просто всегда эта пища казалась мне прекрасной и именно той, какую я желал этим вечером.

Как женщина она удовлетворяла мое тело так, что я не в силах был это вообразить. Она была невероятно изобретательной, дерзкой и совершенно бесстыдной. Она наслаждалась нашими соитиями с пылом, какого я не мог бы ожидать от женщины. Она держалась со мной почти по-мужски, настойчиво и без колебаний давая мне понять, что принесет ей наибольшее наслаждение. Она шумно выражала восторг, а я терял разум от наслаждения.

Неловко, виновато я ухаживал за ней. Маленькие подарки, которые я приносил ей, радовали ее несообразно их цене. Яркие леденцы, латунные браслеты, коричные палочки, стеклянные бусы — все это она принимала, словно бесценные дары, а мне казалось, будто я покупаю ее безделушками.

Днем я переживал, что она так сильно меня любит. Я понимал, что в будущем ничего, кроме горя, наши отношения принести не могут. Она никогда не станет мне женой в моем мире. Как-то раз Оликея отвела меня туда, где между двумя деревьями повесила своеобразные качели. Они были низкими и очень большими, и, прежде чем я успел что-либо понять, она показала мне, как с их помощью можно совершенно по-новому совокупляться. Позже, когда я полулежа отдыхал в них, Оликея устроилась рядом, прижавшись ко мне всем телом. Ночь выдалась благоуханной и безветренной, а от ее тела исходило тепло. Внезапная сентиментальность охватила меня. Оликея заслуживала большего, чем обычные плотские утехи.

И я решился объяснить ей все это. Я был негодяем, использовавшим ее и позволившим ей привязаться ко мне, в то время как сам ничего не мог ей предложить. Я пытался попросить у нее прощения за то, что дал ей увлечься мной. Более достойный мужчина, без сомнения, отверг бы ее предложение.

Однако мои объяснения лишь сбили Оликею с толку. Я смотрел на черное переплетение ветвей на фоне звездного неба и искал слова, звучания которых на ее языке я не знал.

— Я недостоин твоей любви, Оликея, — просто сказал я наконец. — Боюсь, у тебя есть планы и мечты о будущем, которого не может быть.

— Любое будущее может быть! — посмеявшись надо мной, ответила она. — Если бы было иначе, если бы будущее было определено, оно бы превратилось в прошлое. Ты говоришь глупости. Как будущее может быть невозможным? Неужели в твоих руках сила богов?

— Нет. Но я говорю о вещах, которые не смогу или не захочу сделать, Оликея. — Теперь, когда я решил с ней поговорить, эти слова звучали еще холоднее и жестче, но куда хуже было бы позволить ей заблуждаться насчет нашего светлого будущего. — Оликея, мой отец выгнал меня из дома. Я сомневаюсь, что смогу когда-нибудь вернуться туда как признанный сын, а иначе я туда не вернусь никогда. Но даже если бы это случилось, я бы не смог взять тебя с собой. Он бы не принял тебя. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я не понимаю, с чего ты взял, что я захочу туда отправиться. — Оликея была искренне озадачена. — Или с чего бы я позволила тебе «взять» меня туда. Разве я мешок, который можно унести с собой?

Я понял, что должен выражаться еще откровеннее.

— Я никогда не смогу на тебе жениться, Оликея. Ты не сможешь стать моей… — Я попытался вспомнить спекское слово и понял, что мне оно неизвестно. Тогда я воспользовался гернийским: — Женой. Ты никогда не станешь моей женой.

Она облокотилась мне на грудь и сверху вниз заглянула мне в лицо:

— Что это такое — жена?

Я печально улыбнулся:

— Жена — это женщина, которая будет жить со мной до конца моей жизни. Женщина, которая разделит со мной дом и судьбу. Женщина, которая родит моих детей.

— О, я рожу моих детей, — спокойно заверила меня Оликея и снова улеглась рядом со мной. — Надеюсь, девочку. Но мне не нравится твой дом в пустых землях. Ты можешь оставить его себе. Что до судьбы, то у меня есть своя судьба, так что твоя мне не нужна. Ее ты тоже можешь оставить себе.

Ее спокойная уверенность в том, что у нее будет мой ребенок, вывела меня из равновесия.

— Я не люблю тебя, Оликея, — выпалил я. — Ты красивая и соблазнительная, ты добра ко мне. Но я не думаю, что мы действительно знаем друг друга. Что нам есть что разделить, кроме сиюминутной страсти.

— Я разделила с тобой еду, — резонно указала Оликея, потянулась и устроилась поудобнее рядом со мной. — Еда. Спаривание. — Она с довольным видом вздохнула. — Если женщина дает эти вещи мужчине, значит ему повезло и не следует просить о большем. Потому что, — добавила она тоном, в котором звучало поддразнивание и предупреждение сразу, — большего он все равно не получит. Разве что ее неудовольствие, если будет просить.

Последние слова были явным предупреждением. Я позволил этому разговору закончиться. Ее голова покоилась на моем плече, а от волос пахло пряно и сладко. Я решил, что между нашими народами существуют огромные различия, о которых я прежде не догадывался. Однако я должен был выяснить еще одну вещь.

— А если у тебя будет мой ребенок, Оликея? Что тогда?

— Твой ребенок? Твой? — Она рассмеялась. — Мужчины не имеют детей. Женщины имеют. Твой ребенок. — Она вновь фыркнула. — Когда у меня будет мой ребенок и если это будет девочка, я буду праздновать и вознагражу тебя. А если будет мальчик, — она коротко выдохнула, — я попытаюсь еще раз.

Ее слова дали мне богатую пищу для размышлений на несколько ночей. Я вспомнил отцовскую поговорку: «Не меряй мое пшено своей мерой». Он говорил так в тех случаях, когда наши мнения так сильно расходились, что я не мог предсказать, как он поступит. Мне вдруг показалось, что именно этим я и занимаюсь с Оликеей. У спеков необычно расставлены приоритеты, и я понял, что совсем ничего о них не знаю, хотя и продолжаю иметь с ними дело.

И все же я знал, что с каждым проходящим днем я приближаюсь к принятию решения. Происходили события, часть из которых я привел в движение. Рано или поздно мне придется прекратить балансировать на стене между мирами и сделать выбор. Иногда я страшился одной мысли, что может прийти письмо от Ярил, а порой с нетерпением ждал его. Но день проходил за днем, ответа все не было, и я начал подозревать, что отец перехватил письмо и уничтожил его. Потом я счел не менее вероятным, что Карсина получила письмо от Ярил для Спинка и оставила его у себя. Я пытался решить, что делать дальше, но четко обдумать это не мог. Краткий сон и долгие часы работы, чередуемые со страстными соитиями, не способствуют ясности мышления.

Я примчался домой так быстро, как только смог. Я чувствовал, как магия кипит в моей крови от желания поторопиться. И я бежал очень быстро, словно сама земля подгоняла меня к моей цели. Я следовал тропе, которая оказалась невозможно короткой, и добрался домой еще до рассвета.

Вернувшись, я сел в постели. Я спустил ноги на пол, сердце настойчиво колотилось в груди. Я затаил дыхание.

Довольно долго я сидел неподвижно. Разные миры сражались во мне. Я только что прибежал домой из леса. Мои босые ноги были сухими и чистыми. Я не помнил, как я открыл дверь дома и как закрыл ее за собой. Не помнил, как лег в постель.

Одно из двух могло быть правдой. Мне снился сон, и ничего этого не было.

Или я воспользовался магией, чтобы путешествовать во сне, и все это было на самом деле.

Дыхание с хрипом вырывалось из моей груди, словно я и в самом деле долго бежал по лесу. На спине и лбу выступил обильный пот. Я задрожал и вот уже обхватил себя руками, стуча зубами и трясясь, точно лист на ветру. Волны дрожи пробегали по мне, словно я вот-вот разорвусь на части. Меня бросало из жара в холод, а потом, так же быстро, как началось, все стихло. Мое дыхание замедлилось, и разум принял то, что со мной произошло. Я решил, что, откуда бы это знание ни пришло, оно истинно. И я буду действовать, исходя из этого.

Я вымылся, побрился и надел свою лучшую форму. Я знал, что расходовал магию, чтобы побыстрее добраться до дома. Теперь я видел тому подтверждения — и не только страшный голод, который не мог утолить хлебом, но и то, что мои штаны вдруг стали почти свободными. Почти. И все же я решил не рисковать их многочисленными швами, садясь на широкую спину Утеса. Я запряг коня в повозку и с рассветом отправился в город. Меня жгла цель и даже надежда. Если я сумею убедить полковника, что перенаправление дороги, каким бы трудным оно ни было, положит конец нашим разногласиям со спеками и остановит злую магию, исходящую из леса, тогда я, вполне возможно, сумею спасти всех нас. Я стану героем. Я криво улыбнулся, повторяя это слово. Толстый герой — и никто никогда не узнает о моем подвиге. Но это не значит, что я его не совершу.

Прошло немало дней с тех пор, как я в последний раз осмелился выехать в город. Замеченные мной перемены поразили меня. Торговый лагерь спеков все еще стоял на окраине Геттиса, но меня удивил сам Геттис. Город стал другим. И дело не только в свежей краске и гравии, которым засыпали выбоины на дорогах, хотя и это уже было переменой. Зеленый цвет каваллы украсил двери и окна лавок и таверн. Окна были вымыты. Но и не это так впечатлило меня. Несмотря на раннее утро, в людях, движущихся по улицам, не чувствовалось напряжения и усталости, которые я уже воспринимал как естественную часть жизни Геттиса. Горожане казались расслабленными и даже сонными. Две женщины, чьи лучшие шляпки были щедро украшены зелеными лентами, медленно прогуливались по улице под руку. Я придержал Утеса, поскольку они едва ли заметили наше приближение, занятые оживленным разговором. Я осторожно их объехал и продолжил свой путь.

Мне пришлось отклониться от обычной дороги к кабинету полковника. Улицу перед штабом огородили веревками. Посреди улицы воздвигли помост, и солдаты рядами устанавливали вокруг него скамейки. Над ним возвели арку с приветствием генералу Бродгу и генералу Проду, а также целому списку лордов. Я удивился, увидев здесь имя Прода. Он командовал восточными войсками короля до того, как его сменил генерал Бродг. Интересно, зачем сюда послали старого генерала — чтобы оказать Бродгу честь или в качестве упрека, ведь в прежние времена строительство Королевского тракта велось значительно быстрее.

Я оставил Утеса с повозкой на одной из соседних улиц и пешком направился в штаб. Краска была такой свежей, что я мог ее учуять. Ручка двери была скользкой от полировки. Мне пришлось крепко сжать ее, чтобы повернуть. Я вошел внутрь, и здесь меня ждал новый сюрприз. Владения сержанта полностью обновили. Стены выкрасили заново, стол блестел от льняного масла, на стульях лежали пухлые подушечки. На протертых от пыли полках стояли книги и справочники. За столом сидел незнакомый мне лейтенант, выглядящий таким же обновленным, как и все помещение. Пуговицы его сияли, а рубашка была так сильно накрахмалена, что больно смотреть. Бледная кожа черепа контрастировала с загорелым лицом, — очевидно, волосы он подстриг недавно.

Я вытянулся по стойке смирно, ожидая, что меня отругают за то, что я явился без доклада. Однако он спокойно посмотрел на меня и спросил:

— Тебе назначено, солдат?

— Нет, сэр. В прошлом полковник был настолько добр, что позволял мне докладывать сразу. У меня есть сведения, которые могут оказаться важными, сэр.

— Понятно, — рассеянно ответил лейтенант.

Он посмотрел на лежащие перед ним бумаги, заморгал, поднял взгляд на меня и отсутствующе улыбнулся. Я молча ждал. Он взял со стола перо и покрутил его в руках.

— Значит, ты хочешь поговорить с полковником Гареном? — мягко спросил он.

Его дыхание едва заметно пахло ромом. У меня округлились глаза. Пьянство на службе? Нет. Наверное, это зелье Геттиса, о котором мне рассказывал Эбрукс. Я вдруг вспомнил о двух безмятежных женщинах, встреченных мной по дороге сюда. Я прочистил горло.

— Да, сэр, если это возможно, я бы хотел поговорить с полковником Гареном.

Он неожиданно откинулся на спинку стула и сделал широкий жест в сторону двери кабинета:

— Тогда будь моим гостем, солдат. Будь моим гостем.

Чувствуя себя нечистым на руку, словно мышка под пристальным взглядом кошки, я подошел к двери и вежливо постучал, ожидая, что лейтенант может передумать в любую секунду. Однако он, казалось, совершенно забыл о моем существовании, полностью сосредоточившись на вытирании кончика своего пера. На втором стуке я услышал приглушенное позволение войти. Я открыл дверь и шагнул внутрь.

Почти с облегчением я обнаружил, что кабинет во многом не изменился. Тот же толстый ковер на полу, те же завешанные гобеленами стены. Огонь в камине горел не так ярко, но в комнате стало светлее, поскольку стекла всех ламп недавно вымыли. Все горизонтальные поверхности освободили от посторонних предметов. Полковник Гарен был облачен в безупречный мундир и начищенные до блеска черные сапоги. Он, выпрямившись, сидел на стуле у небольшого стола.

— Клянусь добрым богом, что ты здесь делаешь? — воскликнул он при виде меня.

Я вытянулся по стойке смирно.

— Сэр, я прошу уделить мне немного времени. У меня есть сведения о строительстве дороги и о спеках. Я полагаю, они могут помочь найти выход из наших затруднений.

Он приподнял бровь:

— Где ты был, солдат? Эти затруднения разрешены несколько недель назад. Исследования доктора Даудера наконец принесли плоды. Получив необходимую защиту, наши рабочие сумели за последние недели продвинуться дальше, чем за предыдущие два года. Проблема решена! Однако ты сам представляешь совершенно иную проблему. Взгляни на свою форму, солдат! Почему на твоих брюках лишние швы? Это противоречит уставу. Да и твое общее физическое состояние оставляет желать лучшего. — Он покачал головой и подытожил: — Возвращайся на кладбище, солдат. Проверка будет продолжаться две недели и в случае необходимости будет продлена до месяца, чтобы оценить нашу производительность. Займи себя на месяц на кладбище. Кроме того, учитывая характер твоих обязанностей, я даю тебе разрешение… нет, я требую, чтобы ты носил гражданскую одежду и берег форму. А в случае, если инспекция сочтет нужным осмотреть кладбище, ты должен заняться чем-нибудь полезным в другом месте. Ты уловил направление моих мыслей, солдат?

Я уловил в том числе и его оскорбление, но проглотил его. Сейчас на кону стояло нечто большее, чем моя оскорбленная гордость.

— Я вас понял, сэр. Я позабочусь о том, чтобы инспекторы не увидели меня или не опознали во мне солдата вашего полка. — Я постарался, чтобы мой голос звучал спокойно. — Но прежде чем я исчезну, сэр, я бы хотел сообщить вам важные сведения о спеках и деревьях в конце дороги.

— Ну, тогда сделай это, солдат, а потом уходи. Проверяющие прибыли вчера ночью. Очень скоро я должен присоединиться к ним за завтраком в офицерской столовой. Я не могу опаздывать.

— Да, сэр.

Я вдруг понял, что не продумал, как сообщить полковнику мои сведения, не упоминая о своих прогулках по лесу со спеками. Я подумал о том, чтобы представить все как слухи, но не забывал, что тем самым не оправдаю их доверия. Я обещал Джодоли и старейшему изложить полковнику их дело. И я должен это сделать.

— Сэр, прошлой ночью я был в лесу вместе с Джодоли. Он — великий спеков. Мы можем называть его волшебником или магом. Он — хранилище магии своего народа.

Я замолчал, надеясь, что полковник проявит какой-то интерес. Он забарабанил пальцами по столу.

— Да, солдат, не сомневаюсь, что так и есть, — язвительно согласился он. — И этот великий сказал тебе…

— Деревья в конце дороги, которые мы собираемся срубить, крайне важны для спеков. Они содержат души старейших спеков. Их советников. Нечто вроде духов предков. Деревья священны для них, — продолжал объяснять я, тщательно подбирая слова.

Как только я упомянул о деревьях, глаза полковника сузились. И с каждым новым описанием его выражение лица становилось все более жестким.

— Это и есть твои сведения? — сурово спросил он меня, когда я умолк. — Все, что ты хотел сказать?

— Да, сэр. Точнее, не совсем. Тот страх, который мы ощущаем в конце дороги, мрачность, пропитавшая город, — все это магия спеков. Если мы перестанем угрожать деревьям, она уйдет. Если мы отступим и наметим другой путь через горы, не пересекающий их священные рощи, Геттис снова станет мирным местом.

Полковник Гарен презрительно фыркнул, покачал головой и недоверчиво мне улыбнулся:

— Солдат, если мы прекратим строительство дороги, Геттис снова станет совершенно бесполезным местом. Местом, чтобы приехать летом торговать мехами, а потом уехать обратно. Все будущее Геттиса — в строительстве Королевского тракта через Рубежные горы. Если дорога пройдет здесь, мы станем последним цивилизованным местом на этом важнейшем маршруте. Если нет, если мы перестанем рубить деревья… скажи, зачем нам вообще здесь оставаться?

Я заморгал, мое сердце сжалось.

— Значит… вам известно, что деревья священны для спеков? Что в них живут духи их предков?

— О, пожалуйста. Да, конечно, мы знаем про их занятные суеверия. Если тебе есть что добавить, поговори с доктором Фраем. Он выслушает тебя самым внимательным образом, запишет каждое слово и отошлет лично королеве. Он рассчитывает подольститься к ней, пополняя ее собрание туземных верований. Бурвиль, ты меня удивляешь. Когда мы в последний раз беседовали с тобой, ты убедил меня, что твой отец ошибся в оценке тебя. Ты показался мне предприимчивым и толковым человеком. А теперь город бурлит от слухов о твоих похождениях — вплоть до того, что дважды ко мне приходили дамы, требуя предъявить тебе обвинения. Я все еще хочу тебе верить, но вот ты пришел ко мне в день важной проверки, чтобы рассказать сказку про «деревья предков». Попытайся мыслить как образованный человек, Бурвиль. В конце концов, ты же обучался в Академии!

Я с трудом сдержался.

— Сэр, мне кажется, я понимаю эту ситуацию лучше, чем кто-либо другой. Если мы срубим эти деревья, спеки восстанут. Они уже считают, что мы с ними воюем. Это подтолкнет их к жестокому ответу. Вы сами предупреждали меня о том, что мне не следует провоцировать вражду. Рубка деревьев приведет к куда более серьезным последствиям!

Он рассмеялся:

— Спеки? Воюют с нами? С каждым годом они все больше торгуют с нами. Разве воюющие стороны торгуют друг с другом? Жестокий ответ? Да брось, неужели ты серьезно? Я рассказывал тебе, что случилось в прошлый раз, когда мы «сражались» с ними. Это была настоящая бойня. Ты когда-нибудь видел вблизи спека, солдат? Они не могут даже находиться на солнце больше часа. Спеки расхаживают по городу, прячась за вуалями с цветами. У них нет оружия. У них едва ли есть инструменты! И ты хочешь, чтобы я опасался восстания спеков? — Он склонил голову набок. — Я уже говорил тебе. Лучший способ иметь с ними дело — предупредить их, что ты собираешься делать, а потом делать. Спокойно. Без угроз, без насилия. Поначалу они будут недовольны, но, как только убедятся, что ничего плохого из этого не выходит, они примут это. Мы находимся здесь уже много лет, молодой человек, и знаем, как с ними обходиться. Почему ты полагаешь, что понимаешь ситуацию лучше? Или ты вступал в недозволенный контакт со спеками?

Он обвиняюще вперил в меня взгляд. Отступать мне было некуда.

— В некотором роде, сэр. Да, я говорил с ними об этом.

— И они сказали, что нападут на нас, если мы будем рубить деревья?

— Не в таких выражениях, сэр. Но я понял их именно так.

— У них есть оружие? Подготовленные воины? Стратегия?

Честность заставила меня выглядеть дураком.

— Оружия нет, сэр, не в том смысле, какой мы придаем этому слову. Воинов тоже нет. Однако есть стратегия, не требующая ни того ни другого. У них есть чума, сэр. Они годами используют против нас чуму. Я убежден, что они распространяют ее посредством танца Пыли. Они намеренно заражают нас.

— Что за нелепость! — буквально выплюнул полковник, и его усы задрожали от негодования. — Чума — одна из природных особенностей данной местности. Ты знаешь, что это значит? Это значит, что каждый, кто здесь селится, рано или поздно заболевает. Спеки тоже болеют. Это часть приграничной жизни. Мы знаем, что чума начнется в разгар лета. Так происходило всегда и…

— И спеки устраивают танец Пыли перед самым началом вспышки? — перебил я старшего офицера.

Мгновение он молча смотрел на меня. И я прочел ответ в его разъяренном взгляде. Так оно и было. Но танцующие спеки, разбрасывающие пыль, не соответствовали его представлениям о вражеской атаке на форт.

— Твой отец был прав, — угрюмо сообщил он. — Ты глупец. Ты всегда винишь в своих неудачах других, не так ли? Я считал, что он ошибся. Я даже собирался повысить тебя. Я должен был знать. Кто знает своего сына лучше, чем отец? — Он вздохнул, и выражение его глаз изменилось — вместо холодности в них теперь читалось сожаление. — Думаю, ты не можешь ничего с этим поделать. Ты веришь в свои нелепые теории.

Поскольку я онемел от ярости, полковник Гарен кивнул и продолжил, тщательно подбирая слова:

— Выслушай меня внимательно, Бурвиль. Когда мы срубим деревья и спеки поймут, что никакой беды не последовало, они охотнее избавятся от своих суеверий и войдут в современный мир. Они только выиграют, если мы повалим их деревья. Когда дорога пройдет через горы, а с ней и торговля, подумай, что это даст им. Если ты хочешь помочь нам решить проблему спеков, поговори с ними о преимуществах, которые они получат благодаря дороге. Подбодри их естественный голод по плодам цивилизации. Только не высмеивай их суеверий. А пока — скройся. Я не хочу, чтобы проверяющие видели или слышали тебя. Не говоря уже о том, чтобы леди Геттиса снова пришли в ярость от твоего присутствия. А теперь уходи. Ты свободен. До свидания.

С этими словами он потерял ко мне всякий интерес. Он встал, подошел к висящему на стене зеркалу и одной рукой пригладил усы, а другой указал мне на дверь. Я предпринял последнюю попытку.

— Сэр, я думаю… — начал я.

Он оборвал меня:

— Нет, ты не думаешь. Я думаю. А ты выполняешь приказы. Ты свободен, рядовой.

Я вышел из кабинета. Я не заговорил с сидящим за столиком лейтенантом. Я боялся что-то сказать. Полковник знал. Они все знали. Я считал себя таким умным, ведь я сложил куски головоломки. Однако они знали о значении деревьев, но их это не волновало, поскольку построить дорогу на восток через Геттис было для них куда важнее. Важнее, чем ужасные условия, в которых приходилось работать людям. Важнее, чем гибель деревьев, содержащих наследную мудрость другого народа.

Меня почти трясло от ярости. Мое сердце качало магию, точно яд. Мне потребовалась вся сила воли до капли, чтобы не обрушить гнев на тех, кого мне хотелось наказать. Я знал, что это ничего не решит. Если полковник Гарен завтра умрет, на его место тут же заступит кто-то другой. Когда я приблизился к своей повозке, то с отвращением заметил сержанта Хостера, стоящего возле Утеса. Казалось, он изучает упряжь. Мне ужасно захотелось драки. С каким бы облегчением я ударил кулаком по этому постоянно ухмыляющемуся лицу. Однако я заставил себя обойти повозку с другой стороны, вместо того чтобы отталкивать сержанта с дороги.

— Добрый день, — холодно приветствовал я его, взбираясь на сиденье.

— Торопишься, солдат? — спросил он меня.

Его глаза сверкали, словно он увидел нечто, доставившее ему удовольствие.

— Приказ полковника Гарена. Он хочет, чтобы я немедленно отправился на кладбище, — пояснил я, взяв в руки поводья.

Хостер ухмыльнулся, глядя на меня:

— Не один он считает, что тебе следует отправиться прямо на кладбище. — Он усмехнулся собственной шутке и с хитрым видом добавил: — Хорошая упряжь у твоей лошади, солдат.

Я попытался найти оскорбление в его словах.

— Просто упряжь.

— Так и есть. Так и есть.

Он отошел от Утеса. Я покачал головой и тронул поводья.

Я выбирался из города дольше, чем рассчитывал. Улицы были запружены людьми, спешащими к помосту. Половина из них уже успели принять зелье Геттиса; остальные смотрели на меня так, словно не могли поверить, что я всерьез надеюсь проехать на повозке по этим улицам. Солнце уже поднялось довольно высоко, день обещал быть знойным. Я с тоской подумал о лесной тени, пока Утес прокладывал себе путь сквозь толпу, нехотя расступающуюся перед ним. Я остро чувствовал чужие взгляды, но, сидя в повозке, избежать их не мог. Замечания полковника о выдвинутых против меня обвинениях разозлили меня ничуть не меньше, чем его надменное отношение к спекам и их деревьям.

Наконец мы добрались до ворот форта. На широких улицах снаружи было заметно меньше пешеходов. Я убедил Утеса перейти на рысь, и вскоре мы выехали из города, оставляя за собой лишь клубы пыли. Я сожалел, что мой конь не может бежать быстрее, но он всегда отличался скорее выносливостью, чем резвостью. Мы ехали вперед, и гнев кипел во мне. Разозлил меня командир, но вскоре ярость распространилась и на весь мой народ. Мой разум опережал тело, представляя, как я распрягу Утеса и сразу же отправлюсь в лес на поиски Джодоли. Меня мучил стыд за новости, которые я вынужден буду ему сообщить. Размышления о том, как остановить строительство дороги и кого я могу привлечь на свою сторону, боролись с вкрадчивым подозрением, что я собираюсь совершить нечто предательское. Я отмел эти мысли в сторону. Я убедил себя, что остановка строительства до тех пор, пока дорогу не удастся направить в обход Геттиса, пойдет на пользу и спекам, и гернийцам. У меня появилась смутная надежда. После того как я предупрежу Джодоли, что нам нужно что-то сделать, чтобы спасти древние деревья, я найду способ поговорить с доктором Фраем. Ироническое замечание полковника Гарена может принести неожиданные плоды, если удастся склонить саму королеву к нашей точке зрения.

Впереди я заметил одинокую женщину, шагавшую по разбитой дороге. Как странно, что в день празднеств она уходит из Геттиса. Она опустила голову в шляпке, чтобы солнце не слепило глаза, и изящно приподнимала подол голубого платья, чтобы оно не испачкалось в грязи. Я любовался ее стройной фигуркой, а когда мы приблизились к ней, направил Утеса в сторону, чтобы она не задохнулась от пыли. Я подумал, что поступил правильно, но, когда я проезжал мимо, она что-то закричала. Лишь когда я обернулся через плечо, я узнал в ней Эмзил. Я придержал Утеса и подождал, пока она нас догонит.

— Невар! Я как раз шла к тебе! — сообщила она, забираясь на сиденье рядом со мной.

Я, как мог, сдвинулся в сторону. Однако ей все равно достался самый краешек сиденья. Я не мог не отметить, как мило она одета. На голубом платье ни пятнышка, ни заплатки. Даже белые манжеты и воротник сохраняли свежесть только что выпавшего снега. Широкий черный пояс охватывал талию, подчеркивая пышные бедра и высокую грудь.

— Ну? — едко спросила она, и я осознал, что пристально на нее уставился.

Я опустил взгляд:

— Прости. Просто сегодня ты выглядишь такой хорошенькой. Такой чистой и свежей.

Повисло долгое молчание. Я искоса глянул на нее, чтобы проверить, как сильно она на меня сердится. На ее щеках вспыхнул румянец.

— Спасибо, — заметив мой взгляд, пробормотала она.

Снова повисла тишина.

— Ты собиралась меня навестить? — наконец напомнил ей я.

Какими бы ни были намерения Эмзил, я решил, что должен ее отговорить. Мне нужно было в лес, но я не мог просто уйти и оставить ее в доме. Сказать ей, что у меня нет на нее времени, казалось слишком грубым, а отправить обратно в город и того хуже.

— На сегодня у меня порядком работы, — начал я, пытаясь придумать, как выразиться повежливее, но в итоге выпалил прямо: — Времени на гостей у меня будет не много.

Она фыркнула и выпрямилась:

— Как и у меня, сэр! Я лишь исполняю поручение. Уж не знаю, при чем тут вы, но лейтенант Спинрек хотел, чтоб вы знали, что спеки собираются сегодня устроить танец Пыли. Он отозвал меня в сторону, когда это рассказывал. Более того, он счел это достаточно важным, чтобы вызваться приглядеть за моими детьми, пока я схожу к вам. Мне не слишком-то этого хотелось, поскольку госпожа Эпини все еще зеленеет при виде пищи, а дети ужасно расстроились от мысли, что пропустят музыку, и спекский танец, и прочие празднества.

— Танец Пыли? Сегодня спеки устраивают танец Пыли?

— Это часть приветственной церемонии для инспекции. Спеки пожелали выступить перед ними.

Прежде чем она договорила, я дернул поводья. Резко развернув Утеса, я послал его галопом.

Эмзил вскрикнула, одной рукой крепко ухватившись за сиденье, а другой придерживая шляпку. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекрыть скрип повозки.

— Помедленнее! Слишком поздно их останавливать. Скорее всего, ты даже не застанешь танца. Я говорила об этом лейтенанту, но он настоял, чтобы я все равно тебе сообщила.

Тележку сильно тряхнуло, и она оставила шляпку на произвол судьбы и сжала мою руку:

— Невар! Помедленнее! Я же говорю — уже слишком поздно.

Я не обратил на ее слова внимания.

— Это вопрос жизни и смерти, Эмзил. С помощью танца Пыли спеки распространяют чуму! Все, кто смотрит на танец и вдыхает пыль, заболевают. А от них заражаются остальные.

— Это безумие! — закричала Эмзил. — Невар, придержи лошадь! Придержи, или я спрыгну! Это безумие!

Ее голос звучал так искренне, что я послушался. Как только Утес перешел обратно на рысь, Эмзил выпустила мою руку и снова ухватилась за шляпку.

— Эмзил, я понимаю, что это кажется тебе безумием, но это правда. Именно так я заболел чумой. Спинк… лейтенант Спинрек заразился так же. Я уверен. Думаю, для этого они и танцуют — чтобы заразить и убить нас.

Едва я понял смысл собственных слов, мне показалось, что меня предали дважды. Да, именно для этого они танцевали, и особенно сегодня. Они убьют аристократов и генералов так же, как и простых солдат. Их цель — проверяющие, точно так же как в свое время была Академия. И оба раза я невольно подсказал спекам, куда им выгоднее ударить. Да, меня дважды предали оба моих народа: сначала гернийцы, а теперь спеки. Они будут находить способы повредить друг другу, а я буду испытывать боль обеих сторон.

Утес фыркнул, потряс головой и перешел на шаг. Я не стал ему препятствовать. Теперь я думал только о тех людях, которых мог защитить, и резко повернулся к Эмзил:

— Послушай меня. Пожалуйста, поверь мне, это очень важно. Я отвезу тебя к дому лейтенанта Спинрека. Тебе придется показать мне дорогу, и я не хочу пробираться сквозь толпу. Как только мы туда доберемся, ты должна будешь войти в дом и оставаться там. Ты понимаешь, насколько это важно? Ты должна оставаться в доме вместе с детьми и не выходить в город. Если я прав, к завтрашнему дню люди начнут заболевать. Держись от них подальше. И держи подальше детей.

Она смотрела на меня так, словно я безумен и, возможно, опасен. Я заставил себя говорить спокойнее:

— У Спинка дома есть бутылочки с водой из Горького Источника. Он думает, что эта вода может лечить от чумы и предотвращать заражение. Попроси его оставить немного для тебя и детей. И еще попроси его немедленно отправить курьера к брату, как бы дорого это ни обошлось, с просьбой прислать в Геттис как можно больше воды из Горького Источника.

— Спинк?

То, как она произнесла его имя, заставило меня задуматься, услышала ли она хоть что-нибудь еще.

— Лейтенант Спинрек, — поправился я и добавил: — Некогда мы были знакомы.

Она отрывисто кивнула. А потом, глядя прямо перед собой на дорогу, спросила:

— А кем ты приходишься госпоже Эпини?

— Я…

Она оборвала меня прежде, чем я решил, изобразить ли мне смущение или солгать.

— У вас похожие глаза. И она часто говорит мужу, что ее тревожит судьба Невара. — Голос Эмзил сделался холоднее: — Никогда бы не приняла тебя за жестокого человека. Она ждет ребенка, переживает трудное время, а вы оба позволяете ей тревожиться. Я даже не знаю, кто из вас более жалок, ты или ее муж.

— Ты не понимаешь. Родство со мной запятнает ее репутацию. Это принесет ей много несчастий. Лучше бы ей пока ничего не знать.

— Чтобы, когда вы расскажете ей правду, она чувствовала себя еще большей дурочкой? Большинство людей в городе не знают твоего имени. Они называют тебя кладбищенским сторожем. Но рано или поздно она догадается. Она совсем не глупа, хотя вы оба, похоже, так к ней и относитесь.

Я оставил все попытки притворяться.

— Моя кузина неглупа. Но во многих отношениях она слишком охотно рискует собой. Я не хочу, чтобы она подвергала себя опасности, особенно когда не считаю, что это сможет мне хоть чем-то помочь. Все, чего она добьется, — это запятнает свое имя, и все. Я слишком ее люблю, чтобы позволить ей сделать это с собой.

Я не собирался говорить с такой горячностью, но теперь, когда я вслух сказал о собственных чувствах, меня поразила их сила. Похоже, Эмзил тоже, поскольку она выглядела пораженной и смягчившейся.

— Мне кажется, теперь я лучше тебя понимаю, — тихо призналась она, чуть помедлив.

— Что ж. Хорошо. Теперь, когда с этим покончено, пожалуйста, скажи, поняла ли ты так же хорошо то, что я сказал прежде. После танца Пыли пройдет не больше нескольких дней — и весь Геттис будет охвачен чумой. Не думаю, что мы можем ее остановить. Оставайся дома вместе с детьми и, пожалуйста, не позволяй моей кузине рисковать собой. Напомни ей, что теперь она должна думать о ребенке. Это заставит ее прислушаться.

— Я прекрасно тебя слышала, — нетерпеливо ответила Эмзил. — И я скажу лейтенанту о курьере и воде. Госпожа Эпини рассказывала мне об их путешествии сюда из Горького Источника. Не думаю, что воду оттуда доставят скоро. — Она покачала головой. — Если ты думал, что вода может помочь, почему ее сразу же не начали возить в Геттис? Если ты знал, что танец Пыли распространяет чуму, почему не предупредил всех?

— Мы не уверены, что вода поможет. Похоже, она помогла Спинку и Эпини, и они захватили ее с собой — столько, сколько смогли. А что касается танца Пыли… мы… то есть я считаю, что он распространяет чуму. Однако мне пока мало кого удалось в этом убедить.

Мы подъезжали к окраине Геттиса. На улицах все еще было пусто. Я вдруг понял, что все собрались в форте, чтобы послушать приветственные речи и посмотреть на церемонии. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее сжималось мое сердце. На месте палаточного городка спеков осталась лишь утоптанная земля. Еще утром мы с Утесом проезжали мимо него. Теперь он исчез. Я подозревал, что знаю причину их ухода. Они будут далеко от Геттиса, прежде чем смертоносную пыль подхватит ветер.

— Боюсь, мы опоздали, — тихо заметил я. — Они ушли. А спеки обычно не путешествуют днем, только вечером или ночью.

— Невар, я верю тебе, — неожиданно сказала Эмзил. — Отвези меня домой. Я буду держать детей дома и госпожу Эпини постараюсь тоже. Но с лейтенантом я мало что могу сделать. Однако я слышала, что те, кто однажды переболел чумой спеков, второй раз не заражаются.

— Да, большинство, — кивнул я. — Но некоторые болеют и второй раз — как Спинк и Эпини.

Когда мы въезжали в ворота Геттиса, я увидел кое-что, от чего у меня похолодела кровь. Семеро спеков, закутанные в вуали из лоз, листьев и цветов, торопливым шагом покидали форт. Я не мог видеть их лица, не мог даже сказать, мужчины это или женщины, но их босые пятнистые ноги были серыми от пыли. Я задумался, пыль ли это танца или дороги? Я едва удержался, чтобы не спрыгнуть с повозки и не поубивать всех на месте.

Я не видел их лиц, но, как если бы они могли чувствовать злобу или магию, от гнева кипящую в моих жилах, их головы повернулись в мою сторону. Я смотрел на них, не отводя взгляда. Сколько людей умрет из-за пыли, которую они сегодня развеяли? Эмзил положила руку мне на запястье:

— Невар, позволь им уйти. Отвези меня домой.

Напряжение в ее голосе заставило меня обернуться к ней. Интересно, чего она опасалась? Я не в силах остановить то, что они начали. И как я мог делать вид, что они чем-то хуже — или лучше — моего народа? У меня оставалось совсем мало времени, чтобы спасти хотя бы тех, кого я любил.

Часовые у ворот переглянулись и махнули рукой, чтобы я проезжал. Несмотря на чистую и отглаженную форму, они вели себя совсем не как настоящие часовые. Они были слишком заняты вытягиванием шей, чтобы разглядеть происходящее дальше по улице. Кто-то стоял на помосте и произносил речь, часто прерываемую аплодисментами. Я оглянулся через плечо. Спеки разделились и направились в разные стороны. Видели ли они, что я смотрю на них? Очень может быть, поскольку они разбежались, словно вспугнутые кролики. Если мои подозрения и нуждались в подтверждении, этого было достаточно. Я скрипнул зубами.

— Сворачивай налево, — тихо посоветовала Эмзил. — Так мы сможем объехать толпу. Я хочу как можно скорее добраться до дома.

Она направляла меня, и мы быстро ехали по боковым улочкам форта. Я не бывал в тех кварталах, где жили офицеры, — у меня не было никаких причин. Здания здесь строились на совесть в первые дни существования форта. Большую часть, похоже, покрыли свежим слоем краски, но он не мог скрыть годы предшествовавшего небрежения. Деревянные ступеньки осели, ставни покосились, многие сады давно не приводили в порядок. Дома младших офицеров выглядели и того хуже.

— Стой! — скомандовала Эмзил, и я остановил Утеса на углу улицы. — Я сойду здесь, — сказала она, — чтобы госпожа Эпини не видела, кто меня подвез.

Не успел я слезть на землю, чтобы помочь Эмзил, как она ловко соскочила с повозки. Ее юбки слегка взметнулись, и на мгновение я увидел обтянутые чулками лодыжки.

— Не выпускай детей из дома, — напомнил я, вновь взявшись за поводья.

— Обязательно, — пообещала Эмзил и жестом попросила меня задержаться. — А что собираешься делать ты?

Я чуть не рассмеялся.

— Я возвращаюсь на кладбище. Мне придется выкопать много могил. Вполне можно начать и сегодня.

Мои слова удивили Эмзил.

— Ты и в самом деле веришь, что танец Пыли в ближайшие дни принесет чуму. — Она нахмурилась. — Ты не собираешься предупредить полковника Гарена?

— Я был у него этим утром и все ему рассказал, но он мне не поверил. И сомневаюсь, что поверит теперь. Он лишь будет рассержен тем, что я нарушил его прямой приказ и вернулся в город. Предполагается, что я должен прятаться на кладбище, чтобы не попадаться на глаза инспекции. Ты же знаешь, я позор полка.

Она, прищурившись, посмотрела на меня:

— Тебя все еще заботят подобные вещи?

— Конечно заботят. — Я тряхнул поводьями. — Ведь я сын-солдат.

Я направил Утеса обратно той же дорогой. Мой разум бурлил, а кровь кипела от не находящего выхода гнева и сдерживаемой магии. Мои народы были готовы перебить друг друга. В тот миг, когда я осознал эту мысль, я понял, как сильно изменила меня магия. Не так давно я принадлежал лишь к одному народу. В то время я разделял убежденность полковника Гарена, что тракт и торговля принесут спекам пользу, и не смог бы поверить, что деревья могут быть чем-то большим, чем деревьями. Однако украденная часть моей души, превращенная в спека, теперь вернулась и стала мной не в меньшей степени, чем сын-солдат. С каждым днем ее воспоминания становились все четче. Уничтожение этих деревьев равносильно сожжению всех гернийских библиотек. Спеки не погибнут без них, но лишатся своих корней.

И все же в тот миг я не разрывался между моими народами; мои «я» объединило негодование на оба народа, и сейчас мне больше всего хотелось порвать все связи и с тем, и с другим. Утес тащил повозку по пустынным улицам Геттиса к воротам. Часовые вызвали у меня новый приступ раздражения, остановив меня.

— Куда ты направляешься, солдат?

И с чего это вдруг они решили проявить бдительность? Впустили свободно, а сейчас зачем-то остановят?

— А куда я всегда езжу? Обратно на кладбище. Там мой пост.

Они переглянулись и кивнули:

— Верно. Можешь проезжать.

Я щелкнул поводьями, заставив Утеса перейти на рысь. Форт остался у меня за спиной. Однако всякий раз, когда Утес пытался пойти шагом, я подгонял его. Мне хотелось грохота пустой повозки на выбоинах, тряски и клубов пыли. Это больше соответствовало моему настроению. Когда мы выехали из города, я заставил Утеса бежать галопом. Повозка подскакивала на ухабах и рытвинах. Я проехал мимо двух полумертвых деревьев у брошенной фермы. Стая черно-белых стервятников нашла под ними какую-то падаль. Они с недовольным карканьем поднялись в воздух, потревоженные нами.

Я знал, что нарываюсь на неприятности, но меня это не волновало. Во мне нарастал гнев, и я искал ему выход. Все вели себя так, словно были уверены в собственной правоте. Неужели я один видел, как ошибаются обе стороны? Разрушение и смерть ожидали всех нас, и я не понимал, как их избежать. Отсутствие мишени для моего гнева превращало его в дракона, ворочающегося и скребущегося внутри меня.

Древесная женщина не раз повторяла: магия выбрала меня потому, что я мог совершить что-то, что прогонит отсюда мой народ. Снова и снова пыталась она убедить меня, что я уже сделал это или собираюсь сделать. Я всегда полагал, будто она жаждет уничтожения моего народа; теперь я сомневался, не считала ли она, что, только заставив мой народ уйти, можно спасти всех. Возможно, она права. Возможно, избежать сражения удастся, только убедив гернийцев покинуть земли спеков.

Но я не знал, как этого добиться. В ближайший месяц мне придется хоронить дюжины жертв чумы, а древние деревья спеков будут срублены. Никто не сможет одержать победу. Вместе со старейшими деревьями погибнет и культура спеков. Гернийцы будут умирать от болезни, которую среди них намеренно разнесли спеки. Смерть, смерть, смерть для каждого. Магия гудела во мне, пульсировала в моих венах с каждым биением сердца, но я не мог спасти ни единого человека.

Утес вновь попытался сбавить шаг. Пот стекал по его спине и бокам, и мне стало стыдно, что я без нужды измучил ни в чем не повинного коня. Мой гнев вдруг уступил место отчаянию. Я позволил Утесу идти медленно, и, когда грохот повозки стал тише, я вдруг услышал топот других копыт. Я оглянулся через плечо и мельком заметил быстро приближающихся ко мне всадников. Сверкнула вспышка — кто-то выстрелил.

Той ночью я не собирался спать. Мне не хотелось проснуться и обнаружить, что во сне я ушел в лес. Я сидел на стуле возле очага. Час проходил за часом, я пил одну чашку горячего кофе за другой. Летняя ночь выдалась теплой, и я не стал подбрасывать дров в очаг. Я смотрел на гаснущее пламя, пока оно не превратилось в тусклую рябь над черными угольками.

Время от времени я слышал зов Оликеи. Всякий раз искушение вспыхивало во мне с новой силой, но я твердо решил ему не поддаваться. Я пытался зажимать уши руками, но это ничуть не приглушало ее слов. не голос, а магия доносила до меня ее зов. Состоит ли она в союзе с магией или остается ее невольным инструментом? Может быть, она просто хочет использовать мою магию в собственных целях?

Последняя чашка кофе оказалась густой и невыносимо горькой. Весь день я трудился, и теперь мое тело стенало о сне. На пике ночи я замерз. Мне хотелось завернуться в одеяло, но я себе не позволил. Чем уютнее мне будет, тем уязвимее я стану для сна. Скоро придет рассвет. Я потер глаза, встал и принялся расхаживать по комнате. Потом широко зевнул и снова уселся на стул.

«Невар».

«Я не приду».

Я откинулся на жесткую спинку стула и уставился в темный угол комнаты. Я мог себе представить, как рассержена Оликея моим отказом. Она наверняка стоит на опушке молодого леса, у самого ручья, где я беру воду, совершенно обнаженная, без страха перед ночной прохладой и росой. Когда я в последний раз был с ней, я кое-что заметил — даже в темноте, проводя рукой по гладким изгибам ее спины, я чувствовал пятнышки на ее коже. Темные и светлые участки чуть-чуть отличались на ощупь. Моя мать любила похожие ткани. Как она их называла? Я не мог вспомнить, и это меня опечалило. Еще один маленький кусочек прежней жизни потерян.

— Невар.

— Оставь меня в покое, Оликея. Ты меня не любишь. Ты даже не знаешь, кто я и откуда пришел. Ты точно такая же, как Эмзил. Она не способна увидеть за моим жиром, каков я внутри. Ты тоже не видишь дальше моего тела. Но для тебя оно делает меня желанным. Наверное, только оно.

— Кто такая Эмзил? — тут же резко и подозрительно спросила Оликея.

— Не беспокойся об этом. Она всего лишь еще одна женщина, которая меня не любит.

— В этом мире полно женщин, которые тебя не любят. — Она презрительно надула щеки и вздернула подбородок. — Почему тебя заботит мнение еще одной?

— Тут ты совершенно права. В мире множество женщин, которые меня не любят. На самом деле, если поискать женщин, которые меня любят, то их окажется всего две. Однако одна из них любит меня как брата, а другая — как кузена. Но мужчине этого недостаточно.

— Почему? — Она стояла в тени деревьев.

Корзинка покоилась на бедре. Я уловил запах грибов и тяжелых мягких лепестков бледного водяного цветка, на вкус напоминавшего сладкий перец. Подаренное мной ожерелье поблескивало на ее шее. Больше на ней ничего не было. Казалось, ее торчащие груди предлагают себя мне, словно еще один, более теплый плод. На мгновение я потерял способность думать.

— Мужчине мало доброго отношения женщины. Он хочет получить ее полностью.

Она вновь надула щеки:

— Какое глупое желание! Только сама женщина может полностью обладать собой. Ты должен быть счастлив тем, что тебе предлагает женщина, а не хотеть получить ее всю. Разве ты сам предлагал всего себя какой-нибудь женщине? Я в этом сомневаюсь.

Ее упрек больно ранил меня.

— Я бы предложил, если бы женщина полностью отдалась мне. Мне трудно быть с тем, кто отстраняется от меня. Мое сердце любит иначе, Оликея. Возможно, ваш народ любит так. Но у моего народа…

— Твой народ и мой народ — это один и тот же народ, Невар. Я снова и снова повторяю это тебе. Неужели ты не можешь запомнить? Другого народа у тебя нет, Невар. И мы предлагаем тебе все. Так почему бы тебе не полюбить нас этим твоим «сердцем»? Почему не прийти к нам навсегда и не использовать магию так, как надо?

— Для чего? — спросил я.

Мы придвинулись ближе друг к другу. Прохладная глина на берегу ручья холодила мои босые ноги. И ночь больше не казалась мне такой уж темной. В весенней воде ручья отражался свет. Такой же сиял и в глазах Оликеи. Я чуял ошеломляющий аромат раздавленных плодов. Она держала в руке ягоду. Протянув ее к моим сомкнутым губам, Оликея осторожно втолкнула ее внутрь. Ее пальцы на миг задержались на моем языке, а затем Оликея провела ими по моим губам, оставляя на них сладкий след. Я дрогнул от вкуса, аромата и ее прикосновения.

— Это новый вкус для тебя, — прошептала она. — Такие ягоды растут только в стране снов. И лишь великим позволено их есть. А я могу почувствовать их вкус только из твоего рта.

Она обхватила мое лицо липкими пальцами, притянула к себе и лизнула языком мои губы.

Терпение мужчины небеспредельно. Мои мечты об истинной любви и удовлетворении от разделенной жизни растворились под напором простой похоти. Я обнял Оликею и притянул к себе, и она выпустила из рук корзинку с едой. Я ощутил вкус кожи на ее шее, вдохнул аромат ее волос.

— Помни, — тихо рассмеялась она, — я не люблю тебя так, как любит твоя сестра или кузина. И я не люблю тебя так, как любят своих мужчин гладкокожие женщины. Так что этого… — она дразняще коснулась меня, — недостаточно для тебя. Разве нет? Ты не хочешь этого от меня, верно?

— Я хочу, — со страстью прошептал я, прижимая Оликею к себе. — Но я хочу и большего. Неужели ты не можешь понять, Оликея? Неужели наши народы так сильно отличаются друг от друга?

— Наши народы? Я повторяю тебе снова и снова. У тебя есть только один народ. Есть вообще только один народ. Наш народ. А остальные чужаки. Все остальные угрожают нам.

— Я не хочу говорить об этом сейчас, — решил я.

Наклонившись, я поднял ее на руки. Она удивленно вскрикнула и обняла меня за шею. Мне было приятно, что я сумел ее удивить, что на нее произвела впечатление моя сила. Это усиливало мою страсть.

Я унес ее в чащу леса. Магия вздымалась во мне вместе с жаром желания. Я поднял руку — и перед нами возникло ложе из палой листвы и мха. Еще один жест — и ветка дерева склонилась, став опорой для шатра из вьюнков, возникшего вокруг нас. Изысканные цветы открылись, напоив ночь ароматом. Я прогнал жалящих насекомых и призвал сияющих светлячков, чтобы лучше видеть то, к чему я прикасаюсь. Свободной рукой я расточал магию. Это было так же просто и естественно, как открывшаяся мне навстречу Оликея, и так же приятно. Той ночью я вел, а она следовала в этом древнейшем танце. В прошлом она всегда брала власть в свои руки, и меня поражало то, какое удовольствие это мне доставляло. Но той ночью, я полагаю, Оликея сама была удивлена, узнав, как полно мужчина может управлять ее наслаждением. Я обнаружил, что способен едва ли не свести ее с ума наслаждением, и это подкрепило мою уверенность в себе, как ничто иное за долгие прошедшие месяцы. Подстегнутый этим, я приложил еще больше усилий и, когда она в изнеможении замерла в моих объятиях, почувствовал, что я что-то доказал Оликее, хотя и не смог бы сказать, что именно.

Мы задремали. Казалось, прошло очень долгое время, прежде чем она спросила:

— Ты голоден?

Я едва не рассмеялся.

— Конечно голоден. Я всегда голоден.

— Правда? — Она заметно встревожилась и нежно провела ладонью по моему боку. — Ты никогда не будешь голодным. Никогда, если позволишь мне заботиться о тебе так, как надо. Если позволишь мне правильно тебя кормить. Как ты сможешь исполнять волю магии, если не будешь есть как следует? Ты должен всякий раз приходить, когда я тебя зову, и каждую ночь съедать пищу, которую я приношу. И оставаться рядом со мной, чтобы я привела тебя на вершину твоей силы.

Она встала и потянулась.

— Я скоро вернусь.

Я остался лежать на мшистой постели и пытался найти в себе мысли, принадлежащие мне самому. Я не собирался сюда приходить. И вот я здесь, вновь запутавшись в сетях Оликеи. И вновь слушаю ее упреки в том, что сопротивляюсь магии. Я понимал, что это плохо, но сейчас не мог заставить себя об этом волноваться.

Она вернулась, села, слегка опираясь спиной на мой живот, и покопалась в своей корзинке. Некоторые фрукты помялись, когда корзинка упала на землю. Я ясно ощущал каждый аромат в отдельности. Она предложила мне лист лилии:

— Съешь сначала это. Чтобы восстановить силы.

Я взял лист и откусил кусочек.

— Вот как. Ты предчувствуешь, что сегодня мне потребуются еще силы?

— Может быть, — к моему удивлению, захихикала Оликея. — Просто съешь его.

— Вся еда, которую ты мне приносишь, обладает особенными свойствами? — спросил я.

— Здесь — да. На другой стороне иногда еда — это просто еда. Чтобы есть. А здесь в каждом кусочке есть магия. То, что ты ешь тут, гораздо сильнее всего, что ты можешь съесть на другой стороне. Вот почему так важно, чтобы ты приходил сюда каждую ночь.

— Какая другая сторона?

— Другая сторона здесь, — нетерпеливо ответила Оликея. Она взяла еще один лист лилии, положила на него оранжевый корешок и завернула. — Вот так. Съешь это так.

Я повиновался. Оранжевый корень оказался слегка сладковатым. Усталость тут же исчезла. Я протянул руку и подтащил к себе корзинку.

— А это для чего? — спросил я, указывая на ком слипшихся светло-желтых грибов.

— Чтобы легче ходить по паутине.

— Я не понимаю.

Она надула щеки, а потом отмахнулась:

— Просто съешь это. Верь мне. Я знаю, что к чему.

У грибов был землистый вкус, сильный и терпкий. Потом Оликея угостила меня двумя пригоршнями таких спелых и сладких ягод, что они лопались в моих руках, прежде чем я доносил их до рта. В каждой ягоде было по плоскому, острому на вкус зернышку. Пока я жевал, Оликея сказала:

— Теперь тебе надо идти, чтобы ты мог вернуться ко мне на другой стороне, до того как станет слишком светло. Просто уйди, а потом возвращайся ко мне.

Я не понял, но не стал задавать вопросы.

— Свет меня не беспокоит.

— Он мешает мне. А тебе нужно быть со мной, чтобы я могла показать тебе путь в дальнее место. Мы думаем, что завтра падет один из старейших. И тогда магия проснется, и она будет в ярости. Нам всем лучше укрыться от ее гнева.

— Я не могу пойти с тобой завтра, Оликея. Я обещал моему другу, что навещу его в Геттисе. Я должен сдержать обещание.

— Нет. — Она покачала головой. — Завтра туда придет смерть. Тебе будет грустно это видеть. Пойдем со мной.

Каждое произнесенное Оликеей слово вонзалось в меня, точно булавка, возвращая к другой жизни и ее опасностям. Пока я оставался с ней, ублажая плоть, мои друзья находились под угрозой.

— Ты была там? — спросил я ее. — Когда твой народ исполнял танец Пыли, ты была там, сея болезнь?

— Конечно, я там была, — прямо ответила Оликея, без стыда и сожалений в голосе. — Ты видел меня, когда я выходила из города. Я думала, ты пойдешь со мной, но потом увидела с тобой ее. И я ушла.

Я поднял ее руку, лежащую у меня на груди, и посмотрел на нее:

— И этой рукой ты бросала пыль, которая заражает людей чумой?

Она высвободила руку, подняла ее, развернув ладонью вверх и расслабив пальцы, и тряхнула ею.

— Это веяние. Пыль летит, как хочет, и опускается, где пожелает. Кто-то идет ее путем, другие — нет. Из тех, кто идет ее путем, одни пересекут мост, другие — нет. Кто-то послужит магии: они перейдут мост, но вернутся к нам, на время, посланцами из дальних мест. Наш народ считает таких людей достойными дерева. Они врастают корнями в один мир, а ветви протягивают в другой. Они остаются среди нас и растут, и вместе с ними растет мудрость. Вы хороните своих мертвых, чтобы они гнили в земле, как будто не заботитесь о мудрости мира. Вы не обращаете внимания на посланцев, которые возвращаются к вам, и хороните их под землей. Мы пытались помочь вам стать мудрее. Мы даже пробовали дать некоторым вашим людям деревья, чтобы их мудрость могла расти, но ничего не получалось. Деревья не хотели расти, или кто-то вроде тебя приходил, отрывал их от дерева и швырял обратно в дыру в земле, где они и сгнивали, словно дрянное зерно.

Я сидел совершенно неподвижно. Оликея вытащила еще один лист лилии из корзинки, завернула в него оранжевый корень и передала мне. Я рассеянно взял угощение из ее рук. Я почти понимал, о чем она говорит, и то, что я понимал, пугало меня. Оликее же явно нравилось рассуждать.

— Немногие, очень немногие вроде тебя, — она любовно похлопала меня по животу, — проходят через веяние иначе. Никто не знает, почему пыль изменяет тебя. Возможно, это не она тебя изменяет, но ты уже изменился так, что пыль не может на это повлиять. Великие могут пересекать мост по многу раз, а потом возвращаться и оставаться среди народа. — Она пожала плечами. — Может быть, причина в том, что магия знает тех, кто принадлежит ей. Об этом можно размышлять иногда, когда сон не идет к тебе. Однако об этом не стоит тревожиться, поскольку не важно, понимаешь ты это или нет. Магия знает все, что нужно. И мы можем этим удовлетвориться.

Она говорила негромко и убежденно, словно такова философия жизни. А для меня это звучало как оправдание для истребления ни в чем не повинных людей. Я внезапно почувствовал отвращение к себе — как я мог предаваться животному наслаждению, когда в Геттисе мужчины, женщины и дети уже начинают сгорать от болезни, которую принесла им Оликея.

— Возможно, тебя это удовлетворяет, но меня — нет. — Я перекатился на живот, оттолкнув ее в сторону, и она раздраженно заворчала. Я подтянул к себе колени, а потом поднялся на ноги. — Я ухожу, Оликея, и никогда не вернусь к тебе. Я больше не смогу быть с тобой. Я не могу принять то, что ты сделала с моим народом в Геттисе.

— Что я сделала? Ты считаешь это моим деянием? Это деяние магии. И возможно, это в большей степени твое деяние, чем мое. Быть может, о гладкокожий великий, если бы ты охотнее следовал зову магии, до этого бы не дошло! — Она вскочила на ноги и встала напротив меня. — Если бы ты выполнял веления магии, захватчики уже вернулись бы на свои земли. Ты должен был отправить гладкокожих обратно, на их земли. Джодоли ясно видел это. Мы все видели. Именно на это тебя направляла магия. И мы ждали, мы все ждали, а я пыталась взрастить твое могущество, но всякий раз ты убегал прочь, и отказывался, и отвергал его. Джодоли смирил себя, чтобы показать тебе опасность, которая угрожает старейшим деревьям. Он объяснил это тебе всеми способами, какими можно объяснить. Все думали, что, своими глазами увидев угрозу старейшим деревьям, ты наконец проснешься и исполнишь свой долг. Но они дрожат и качаются, и завтра один из них падет, и его больше не будет! Завтра мы лишимся древнейшей памяти нашего народа. Из-за захватчиков. Из-за того, что они хотят устроить дорогу для своих лошадей и фургонов, чтобы попасть туда, куда им прежде не было нужно. Они говорят, для нас так будет лучше, но откуда им знать, что хорошо для нас, если они уничтожают самое лучшее, что у нас есть? Мы дали им ощутить наши страдания. Мы дали им ощутить наши страхи. Но они слишком глупы, чтобы просто уйти. Значит, их придется прогнать более жесткими мерами. Как можно в этом сомневаться? Но ты, о, ты смотришь на захватчиков, которые живут короткие жизни, известные только им самим, ты смотришь на людей без деревьев и говоришь: «О, позвольте им остаться, позвольте срубить предков, не подвергайте их испытанию веянием, позвольте им быть». И почему? Быть может, они мудры, добры или велики сердцем? Нет. Лишь потому, что они похожи на тебя!

— Оликея, они мой народ. Они так же дороги мне, как твой народ тебе. Почему ты не можешь это понять?

Она недоверчиво надула щеки:

— Что понять? Они не народ, Невар. Они никогда не станут народом этих мест. Они все должны уйти, вернуться в свои земли, и тогда все снова будет так, как должно быть. Конечно, если не считать того, что «твой народ» пробил дыру в своде листьев и украл у нас старшего из старейших. Но это тебя совсем не заботит! Неужели ты скажешь то, что говорят все из «твоего народа»? «Это всего лишь дерево!» Скажи это, Невар. Скажи, чтобы я могла возненавидеть тебя так, как ты того заслуживаешь.

Я потрясенно смотрел на Оликею. Слезы бежали по ее щекам. Да, это были слезы ярости, но до сих пор я не думал, что мои слова или действия могут вызвать с ее стороны такой страстный отклик. Я был глупцом. Я попытался уговорить ее.

— Гернийцы никогда не уйдут отсюда, Оликея. Я знаю свой народ. Если они куда-то пришли, то уже не уйдут. Они останутся и начнут торговать, их города будут расти. Ваша жизнь изменится, но не все изменения будут к худшему. Вы можете научиться их принимать. Подумай о своем народе. От нас он получит инструменты, одежду и украшения. А сладости! Вспомни о том, как ты любишь сладости. Спекам нравятся такие вещи, а мы ценим меха, которые они…

— Замолчи! — пронзительно закричала Оликея. — Не говори мне вкрадчивых слов о том, что наша смерть не будет болезненной! Не говори о безделушках, инструментах и сладостях. — Она сорвала с шеи простое ожерелье, которое я ей подарил, и яркие стеклянные бусины рассыпались по мху, словно крошечные семена Гернии.

Я смотрел на блестящие красные, синие и желтые шарики, сверкающие, словно драгоценные камни, и на мгновение увидел будущее. Пройдет сто лет, эти маленькие стекляшки останутся нетронутыми, а лес вокруг кладбища исчезнет. Я ощутил печаль, но не мог не признать правды.

— Оликея, это неизбежно.

Ее пальцы изогнулись, словно когти, и она завизжала без слов. Я поднял руки, защищая лицо от ее ногтей.

— Остановись! — сказал я, и, к моему ужасу, магия повиновалась мне.

Оликея застыла на месте, борясь с ней, мечтая изодрать меня до крови, но не могла преодолеть границу, которую я воздвиг перед ней. Несколько мгновений она отчаянно рвалась вперед, словно дикий зверь, заключенный в стеклянную клетку. Потом остановилась. Грудь Оликеи тяжело вздымалась, слезы потоками струились по щекам. Она опустила руки и с хрипом втянула в себя воздух. Когда она заговорила, я услышал, как она проталкивает слова через сжавшееся горло:

— Ты думаешь, что можешь это сделать! Думаешь, ты можешь раздуться от магии народа, а потом использовать ее против нас. Ты не сможешь. Тебе придется делать то, что велит магия. Я знаю. И об этом я скажу тебе: «Это неизбежно!» А ты качаешь головой, и делаешь грустные глаза, и не веришь мне. Мне все равно. Магия тебя убедит. Она отправит к тебе посланца, от которого ты не сможешь отмахнуться, и тогда ты узнаешь. Ты увидишь. — Она скрестила руки на груди и стояла выпрямившись и расправив плечи, словно заявляя о своем достоинстве. — Я не думала, что ты так глуп, Невар. Я надеялась, что, если я вскормлю тебя, ты вступишь на путь мудрости. — Она небрежно отмахнулась. — Ты не стал. Но это не имеет значения. Ты сделаешь то, что тебе назначит магия. Ты уведешь отсюда свой народ. Мы все это знаем. И скоро ты узнаешь тоже.

Она отвернулась от меня и пошла прочь. Ее походка была уверенной и свободной, она шагала не как отвергнутая женщина, а как женщина, одержавшая победу и больше не беспокоящаяся, признаю я это или нет. Пока я смотрел, как она уходит, утреннее солнце пробилось сквозь лиственный полог над моей головой. От неожиданного яркого света я на миг ослеп. Я яростно заморгал, но она исчезла прямо на моих глазах.

Я закрыл глаза и потер их кулаками.

Когда я вновь их открыл, дневной свет уже просачивался сквозь щели в моих ставнях, падая мне на лицо. Спина и шея затекли, потому что я спал, сидя в неловкой позе на стуле. Я выпрямился, дернувшись, когда позвонки моей шеи громко хрустнули. Несмотря на все свои усилия, я заснул. И мне приснилось… что-то. Первая же моя мысль наполнила меня ужасом. Я обещал сегодня навестить Эпини.

Застонав, я помял загривок, а потом растер лицо ладонями. Опустив их, я был ошеломлен тем, что увидел. Они были липкими и красными от плодов, которые я ел вместе с Оликеей. У меня закружилась голова — я пытался понять, как это возможно, что мне приснился мир, оставивший вполне реальные следы. Другая сторона, как назвала ее Оликея. А теперь я снова на этой стороне. Судя по ярким лучам, пробивавшимся сквозь ставни, я проспал куда как дольше обычного. Я встал и распахнул окно. День обещал быть ясным, и солнце поднялось уже довольно высоко. Я вновь растер лицо и раздраженно крякнул.

Когда я отмыл липкие руки и лицо, я услышал за окном топот копыт и грохот подъезжающей повозки. Я подумал, что кто-то решил вернуть мне Утеса, но взгляд в окно разубедил меня. Человек, лицо которого закрывал шарф, правил вороной клячей, запряженной в фургон. Мне не сразу удалось узнать Эбрукса. Через открытую заднюю стенку фургона я увидел три гроба. Мое сердце дрогнуло. Началось.

Я вышел ему навстречу, и Эбрукс помахал мне рукой.

— Чума спеков! — крикнул он. — Распространяется по городу, как степной пожар. Вот. Надень это, прежде чем подходить ближе.

Он бросил мне маленькую стеклянную бутылочку и сложенный кусок ткани. Жидкость в бутылке оказалась уксусом.

— Намочи этим ткань и завяжи нос и рот.

— Это защитит от чумы? — спросил я, выполняя его указания.

Он пожал плечами:

— В основном от запаха. Но если она защитит тебя от чумы, что ж, ты ничего не потеряешь.

Пока я обвязывал лицо платком, раздался жуткий звук, похожий на далекий, чудовищно долгий крик. Он закончился грохотом, сотрясшим землю у меня под ногами. Я невольно сделал пару шагов и застыл, ошеломленный происшедшим.

— Что это было? — спросил я у Эбрукса.

Он недоуменно посмотрел на меня:

— Я же сказал. Просто уксус. Но кое-кто считает, что он защищает от чумы. В общем, хуже не будет.

— Нет, я не об этом. Странный шум вдалеке. Крик. И звук удара.

Он удивился еще больше:

— Я ничего не слышал. В городе болтают, что большие шишки из Старого Тареса сказали, будто мы понапрасну тратим время, пытаясь повалить эти огромные деревья топорами и пилами. Один парень предложил выкопать дыру и заложить в нее заряд черного пороха с длинным фитилем. Впрочем, не знаю, что они там решили. И в любом случае не думаю, чтобы ты что-нибудь услышал отсюда.

— Я бы услышал, — пробормотал я.

Мир все еще слегка дрожал. Теперь я знал, что услышал. Древнее дерево пало. Уничтожен кусок прошлого. Я ощущал зияющую дыру во времени и дующий сквозь нее холодный ветер. Утеряно знание. Имена и деяния прошлого, все ушло, словно в одно мгновение огромная библиотека обратилась в пепел. Утрачено.

— Ты в порядке, Невар? У тебя начинается лихорадка?

— Нет. Нет, я не болен. Просто… забудь об этом. Забудь, Эбрукс. — Все будет забыто. — Три тела. Как внезапно.

— Ну, чума всегда приходит внезапно. До конца дня их станет больше. Сам полковник заболел; говорят, все офицеры, которые были на помосте, подхватили чуму, и немало солдат тоже. Прошлой ночью заполнили весь лазарет. Теперь людям велят оставаться дома и поднимать желтый флаг, если у них есть больные и они нуждаются в помощи. Город похож на поле нарциссов.

— Но ты в порядке?

— До сих пор. Я дважды болел — и выжил. Так что есть надежда, что больше не заболею. Пойдем. Нет времени на болтовню. Нужно закопать этих, пока не прибудет следующая партия. Когда я уезжал, Кеси ждал гробов. К счастью, у них нашлись доски, и как раз подходящего размера.

— Да, повезло.

Я не сказал, что это сделано благодаря мне. То, что тогда казалось разумным решением, сейчас выглядело дурным предчувствием. Я ощущал себя стервятником, поджидающим смерть. И тут же раздалось хриплое карканье, словно это моя мысль позвала их. Я повернулся и увидел трех черно-белых птиц, спускающихся с казавшегося пустым неба. Вскоре они уже расселись на посаженных мной деревьях. Ветви прогибались под их тяжестью. Одна из птиц расправила широкие крылья и вновь закаркала. Меня пробрал озноб. Эбрукс их даже не заметил.

— Теперь пойдут в дело все эти пустые могилы, которые ты выкопал. Время показать полковнику, на что ты способен.

— Он серьезно болен? — спросил я.

Я шел рядом с фургоном, медленно катящимся к разверстым могилам.

— Полковник? Думаю, да. Он еще не болел. В тот год, когда он появился в Геттисе, чума изрядно нас выкосила. Умер командующий; именно тогда полковник Гарен и занял его место. И в тот день, когда это случилось, он начал прятаться. Ты же это видел. Он не покидал своих комнат, если мог обойтись без этого. Я слышал, он устроил там настоящий маленький дворец. Уютную такую норку. Зимой и летом он жжет огонь в камине. Это точно правда, поскольку над штабом постоянно виден дым. Кто-то ему сказал, что огонь уничтожает лихорадку, выжигает ее прямо из воздуха, прежде чем она доберется до тебя. Так или иначе, ему помогало. А может, сейчас просто пришло его время. Я слышал, он серьезно болен, как и проверяющие, — говорят, никто из них не вернется домой. Ну, точнее, вернутся, только в ящиках. Они слишком хороши, чтобы хоронить их здесь, в глуши, вместе с простыми солдатами. Они отправятся домой в свои роскошные каменные склепы. Ну, вот мы и приехали. Последняя остановка, ребята.

Его вымученная веселость начала меня раздражать, но я промолчал. Я подозревал, что, какие бы чувства ни прятались под этой маской, на них будет смотреть еще труднее. Действуя быстро и слаженно, мы опустили гробы в готовые могилы. На крышке каждого были написаны имена. Элджи Сут. Джейс Монти. Пер Мич. Могилы для них я выкопал еще осенью. На холмиках вырытой земли уже успела вырасти трава.

— Я принесу лопаты, — сообщил я, когда тяжелые гробы заняли свои места.

— Извини, приятель. Сегодня я не останусь с тобой, чтобы помочь их закапывать. Мне приказано вернуться за следующей партией. Да, подожди. — Он вытащил из кармана сложенный листок бумаги. — Вот имена. Лучше отметить, как мы их разместили, если ты хочешь потом сделать таблички для каждого.

Он внимательно посмотрел на меня, протягивая мне записку.

— О да, конечно. Так и сделаю. — Я убрал листок, едва взглянув на имена. — Ну, до встречи.

— Может, и так. — Эбрукс немного помолчал. — Ты никого из них не знаешь? — с любопытством спросил он.

— Нет. Пожалуй, не доводилось. А теперь уже слишком поздно.

— Хм. Должен признаться, я думал, что ты можешь вздрогнуть, увидев эти имена. Но ты либо холоден как лед, либо действительно с ними не знаком. Эти парни умерли не от чумы, Невар. Их нашли мертвыми в конюшне, вокруг твоей повозки. Доктор так и не узнал, что их убило. Он хотел получше изучить тела, чтобы выяснить, в чем дело, но сейчас, когда стало столько больных, ему просто некогда. Он мне сказал: «Просто похорони их. С остальным разберемся потом». Значит, ты о них ничего не знаешь, да?

Мурашки пробежали по моей спине. Эбрукс устроил мне проверку с помощью этого списка. Я постарался говорить медленно, словно его слова меня потрясли:

— Кто-то нашел мой фургон? И моего коня? Пару дней назад меня ограбили. Стукнули по голове. Когда я пришел в себя, Утес и повозка исчезли. Я сумел добраться до дома и еще целый день отлеживался. Думаешь, это были они?

— Ну, я немного их знал. Никогда не подумал бы, что они воры. Впрочем, и джентльменами их не назовешь. Элджи был злобным, как бешеный пес. Да и Пер любил вид крови — это все знали. Ни одна шлюха не брала у него деньги. И все же мне не нравится, когда наши ребята так умирают. Они были перекручены, как отравленные кошки. Паршивая смерть для солдата.

Я ощутил жуткое покалывание во всем теле. В приступе гнева я убил этих людей. Это была месть за то, что они сделали со мной, но все же это меня беспокоило. Эбрукс прав. Гибель от невидимой магии — не самая подходящая смерть для солдата. Подняв онемевшую руку, весь словно одеревеневший, я помахал ему вслед. Он кивнул мне в ответ и тронул коня.

Я принес лопату и принялся закапывать могилы. Сначала комья глухо стучали по крышке гроба, но затем звук стал заметно тише. Когда я подравнивал холмик над первой могилой, то неожиданно осознал, насколько успел привыкнуть к своей работе. Я даже не произнес последней молитвы над телами.

Как и Эбрукс. Он держался так, как будто мы закапывали мешки с зерном. Всю жизнь мне твердили о славной военной традиции почитания погибших. После сражений наших солдат торжественно хоронили с воинскими почестями. За военными кладбищами на западе тщательно ухаживали, сажали цветы и деревья, воздвигали статуи. Но только не здесь. Здесь мы опускали наших мертвых в землю, как картошку.

Чума спеков сделала смерть привычной. Мы научились разумно подходить к ней. Скорбь придет потом, когда опасность исчезнет и у нас появится время на размышления. Меня это печалило, но в глубине души я понимал, что так и должно быть. Так же было, когда я хоронил мать, сестру и брата.

Я поглубже вогнал лопату в поросший травой холмик. И вновь земля глухо ударила по деревянной крышке гроба. Другой музыки в память о погибших не будет.

День выдался теплым, и пот быстро пропитал рубашку у меня на спине. Я упрямо продолжал работать. В голове пульсировала боль. Краткий сон этой ночью не принес отдыха. Напротив, стоило мне подумать об этом «сне», и я чувствовал себя еще более измотанным. Вряд ли Оликея стала бы мне чем-то грозить, если бы не могла этого выполнить. Мне удавалось отвлечься от этой тревоги, только если я начинал беспокоиться о Спинке, Эпини, Эмзил и детях. Добралась ли чума до их дома? И если нет, если она еще может думать о таких вещах, то простит ли меня Эпини за то, что я не выполнил своего обещания навестить их сегодня? Я надеялся, что она учтет род моих занятий и поймет. Я продолжил закапывать могилу.

Я пообещал себе передышку, когда закончу с третьей. Я схожу к ручью и принесу прохладной, свежей воды. Я предвкушал это, разравнивая холмик над последней могилой, когда услышал зловещие звуки. Приближались тяжело нагруженные фургоны. На козлах первого сидел Кеси, лицо его было завязано платком. Фургон катился медленно — в нем стояло шесть гробов.

Вторым, не меньшим фургоном управлял незнакомый мне солдат. Сзади на груде досок сидели еще трое. Он остановился у моего сарая. Солдаты спрыгнули на землю и принялись разгружать доски. Кеси направил коня прямо ко мне. Он еще не успел подъехать, когда появился фургон Эбрукса, нагруженный точно так же.

— Помоги с разгрузкой, — хмуро попросил Кеси, останавливая повозку.

— Что делают эти люди? — спросил я, показав на парней, разгружающих доски.

Кеси печально покачал головой:

— В лазарете уже скопилась груда тел. Я могу привезти только шесть гробов зараз. Но если доски для гробов или сами гробы будут здесь, я смогу грузить только тела. А в гробы упакуем их прямо здесь.

Он говорил с осознанной небрежностью. Он перебрался внутрь фургона и подтолкнул ко мне верхний гроб. Я взялся за один край и удивился тому, как мало он весит. Кеси перехватил мой взгляд.

— Она была маленькой девочкой, — пояснил он. — Мартил Тейн.

— У тебя есть список имен?

— Да.

Мы спустили первый гроб и взялись за остальные. На крышках кто-то мелом нацарапал имена. Я сунул листок с именами в карман, к первому списку. К тому времени, как мы разгрузили фургон Кеси, к нам подъехал Эбрукс. Мы расставили гробы по порядку, в соответствии со списком. Я позаимствовал у Эбрукса огрызок карандаша, чтобы пронумеровать листки и соотнести их с могилами.

Девять гробов дожидались похорон. Я облегченно вздохнул, когда Кеси и Эбрукс отправились в сарай за лопатами. Но даже для троих это была тяжелая работа. Наконец они отошли в тень посаженной мной изгороди, а я направился к ручью за водой. Мы напились, плеснули еще уксуса на платки и немного освежили головы.

— И насколько все будет плохо? — спросил я.

Кеси приподнял маску и сплюнул в сторону.

— Первые несколько дней всегда трудные. Слабые умирают быстро. Затем все затихает ненадолго. И когда уже кажется, что все закончилось, начинается новая волна смертей. Думаю, те, кто заботится о больных, слишком устают и сдаются. Потом смертей становится меньше, затем — одна или две в день, пока все не заканчивается. И тогда приходит зима.

Я хотел спросить у Кеси, сколько сезонов чумы он видел, но не сумел этого выговорить. Я посмотрел на свежие холмики могил, потом в сторону сарая, откуда, с тех пор как прибыли люди и доски, постоянно доносился стук молотков. Рядом уже стояли аккуратные ряды новеньких гробов. Пока я смотрел, двое солдат выпрямились и поставили на место еще один, только что сделанный. В их работе чувствовалось что-то столь неумолимое, что мое сердце сжалось. Это было похоже на странное, своеобразное умиротворение.

Такого Геттиса я еще не видел. Эта вереница гробов, это последовательное погребение мертвецов отделяли меня от ветеранов полка в куда большей степени, чем мое огромное тело. Каждое лето, с тех пор как сюда прибыл полк, они сражались на этой войне без оружия. Они целый год жили, ожидая жарких дней лета и чумы, разящей их с той же неумолимостью, что и вражеские стрелки. Как и всякий закаленный в боях полк, они с недоверием смотрели на любого новичка, раздумывая, долго ли он продержится и, если дело дойдет до стычки, будет ли он сражаться или сдастся сразу. Я был зеленым новичком — но до сих пор этого не понимал. Мы воевали со спеками, и сегодня состоялась моя первая схватка с ними. Как я мог в этом сомневаться? Я жил на кладбище, но только теперь на самом деле увидел, что оно означает.

— Давайте закончим с этим, — негромко предложил я и поднял лопату.

Эбрукс с ворчанием последовал моему примеру. За нами потянулся Кеси.

Я разглаживал холмик на последней могиле, когда услышал скрип очередного фургона. Я с тоской посмотрел вверх. Небо уже розовело на западе; скоро стемнеет. Около часа назад плотники закончили работу и уехали в город. Остались только мы трое.

Я не узнал человека, приехавшего на фургоне, но Кеси фыркнул.

— Нас ждут новые радости, — заметил он. — Грядет сержант Хостер.

Эбрукс приглушенно выругался. Я промолчал, но мое сердце наполнилось дурными предчувствиями. Когда Кеси и Эбрукс взяли свои лопаты и двинулись к фургону, я последовал за ними.

Хостер остановил лошадь у ряда пустых гробов и ждал, пока мы к нему подойдем. Его пропитанная уксусом маска сделалась коричневой от дорожной пыли.

— Привез вам еще несколько трупчиков. Лекари не хотят, чтобы они валялись в лазарете.

— Неужели нельзя было подождать до утра? Скоро совсем стемнеет, — проворчал Кеси.

— Вам и не нужно хоронить их сегодня. Просто сгрузите их, чтобы я мог вернуться в город. Там меня ждет двойное зелье Геттиса и одна из шлюх Сарлы, за счет заведения. — Он почесал затылок и сделал вид, что только сейчас меня заметил. — Ну и ну. Я-то думал, ты давно сбежал к спекам, Бурв. Верно, ты думаешь, что умнее всех. Что замел все следы и никто не докажет, что это твоих рук дело. Но я могу, бочонок на ножках. И тебе не отвертеться. Эта чума даст тебе отсрочку, чтобы накопать побольше могил. Но когда все закончится, мы найдем время с тобой разобраться. Обещаю, сам ляжешь в одну из этих могил. Правосудие свершится.

— Я ничего не делал, — возразил я, но, еще произнося эти слова, понял, что лгу, и почти что почувствовал во рту вкус неправды.

Я действительно убил тех троих, а теперь солгал об этом. Хостер язвительно рассмеялся:

— Тверди и дальше. Посмотрим, как это тебе поможет. Бьюсь об заклад, ты мечтаешь похоронить меня, а, жирдяй? Закопать под навозом, как ту бедную шлюху. Признаюсь в одном. Я горю желанием узнать, как ты прикончил тех парней.

— Не думаю, что он имеет к этому отношение, — неожиданно пришел ко мне на помощь Эбрукс. — Он даже не знал их имен. Он сказал, что на него напали и украли его повозку.

— Не надо знать имя человека, чтобы его убить, тупица. А теперь заткнись и разгружай фургон.

У него были нашивки. Мы выполнили приказ. Он привез три трупа, завернутые в простыни. Первой оказалась женщина. Мы уложили ее в гроб, и, пока Кеси закрывал его крышкой, мы с Эбруксом пошли за следующим телом. Простыня сползла с его лица, и я был потрясен, узнав цирюльника, который побрил меня в день приезда в Геттис. Я не слишком хорошо его знал, но теперь, когда мне пришлось хоронить знакомого человека, почувствовал, как чума подбирается все ближе. Никто из тех, кого я любил, не был в безопасности. Я накрывал второй гроб крышкой, когда услышал восклицание Кеси:

— Проклятье! Бьюэл Хитч. Вот уж не ждал, что он умрет от чумы.

Сержант Хостер рассмеялся:

— Я всегда считал, что его прикончит ревнивый муж. Или та шлюха из спеков, с которой он, по слухам, спит. — Он приподнял маску и сплюнул. — Вытаскивайте его. Я спешу домой.

Он поехал прочь, как только мы вытащили тело из фургона. Я стоял, онемев и застыв на месте, пока Эбрукс и Кеси относили тело разведчика в гроб. Когда они уложили его, Кеси тихо сказал:

— Должно быть, он умер быстро. Он все еще в форме.

С неожиданной заботой он протянул руку и поправил воротник Хитча.

— Насколько это можно назвать формой, — горько усмехнулся Эбрукс. — Проклятье! Как жаль! В этом человеке жил дух прежнего полка. Среди нас осталось не много таких, как он. Грустно видеть, что он так кончил.

Я взял крышку гроба. Подойдя ближе, я спросил себя, хочу ли в последний раз посмотреть на Хитча. Впрочем, это решили за меня. Кеси накрыл его простыней, а я понял, что не могу заставить себя коснуться ткани. Я поставил на место деревянную крышку.

— Посторожи его как следует этой ночью, Невар, — тихо попросил Эбрукс. — Не позволь спекам украсть его. Хитч мог гулять по самой грани, и да, мы все знаем, что он не раз ее переступал. Но он был нашим, был частью каваллы, и он должен быть похоронен здесь, а не висеть на каком-нибудь дереве.

— Я слышал, у него была женщина-спек, — задумчиво добавил Кеси. — Она или ее родичи могут прийти за ним. Посторожи его как следует, Невар.

— Так вы не поможете мне похоронить их сегодня?

Мысль о том, чтобы оставить тела без похорон на всю ночь, меня смущала.

— Завтра будет уже скоро, — заметил Кеси, посмотрев на небо. — Уже темнеет. Я не любитель закапывать могилы в темноте. Нам с Эбруксом еще предстоит долгая поездка в город. Если мы не уедем сейчас, то прибудем туда уже в кромешной темноте. Но завтра мы вернемся. Наверное, с новыми телами, да защитит нас добрый бог. — Он покачал головой, увидев на моем лице потрясение. — Невар, что самое ужасное, ты привыкнешь. Когда люди начнут умирать как мухи, мы ничего не сможем изменить. Ты постарался подготовиться, но еще до конца недели начнешь копать траншею и прикрывать их чем придется. И никто не посчитает, что ты поступил плохо.

Я не нашелся что ответить. Они уселись в фургон, Кеси подстегнул лошадь, и они уехали. Я остался стоять рядом с тремя гробами в сгущающихся сумерках.

Я не мог этого вынести.

Думать о том, чтобы вернуться в дом, поесть, а потом попытаться заснуть, пока мертвые лежат в гробах снаружи, — нет, это слишком. Я посмотрел в темнеющее небо и решил попробовать их похоронить.

Трудность состояла в том, чтобы доставить гробы к могилам без Утеса и моей повозки. Тело женщины оказалось самым легким, и я начал с нее. Я не смог поднять гроб, и дело было не в весе. Его размеры и форма не позволяли мне крепко ухватиться. Волочить его было трудно, к тому же так можно было его повредить. И все же я попятился, таща за собой гроб по неровной земле. Солдаты, сколотившие его, изрядно торопились, и шаткая конструкция быстро начала поддаваться. Я остановился, неловко извинился перед покойницей, снял крышку гроба и вытащил тело.

Я старался быть уважительным, укладывая ее на землю. Однако я не мог не торопиться, относя к яме пустой гроб, а потом чуть ли не бегом вернулся за телом. У могилы я столкнулся с новым затруднением. Я не мог сам осторожно опустить гроб с телом в могилу. Что ж, выбора у меня не было. Сначала я опустил в могилу открытый гроб, а потом осторожно положил в него тело. Я содрогнулся, представив, как неловко мне будет торчать над телом, широко расставив ноги, чтобы закрыть крышку, а потом на нее наступить, карабкаясь наружу. Я действовал из лучших побуждений, но мне было стыдно, словно я намеренно проявил неуважение к покойной.

На все это ушло много больше времени, чем я рассчитывал. Закапывать яму мне пришлось уже в темноте, действуя в основном ощупью. Когда я встал у могилы, чтобы обратить к доброму богу простую молитву, я понял, что не знаю ее имени. Сержант не дал мне списка. Я проклял его за бессердечие. Потом я помолился еще и о том, чтобы сохранить подобающее уважение к умершим, сколько бы тел мне ни пришлось похоронить.

Закинув лопату на плечо, я вернулся к дому. Льющийся из окон свет стал для меня маяком, пока я тащился мимо свежих могил. Мне хотелось поскорее оставить этот день позади, отдохнуть и найти в себе силы пережить предстоящие тягостные испытания.

Я собирался войти в дом, вымыть руки, а потом истратить драгоценный листок из моего дневника на то, чтобы записать людей, которых я похоронил сегодня. Женщину я решил отметить в списке как «неизвестную женщину, светловолосую, средних лет, привезенную сержантом Хостером вместе с телами разведчика Бьюэла Хитча и цирюльника, работавшего возле западных ворот». Если кто-нибудь придет, разыскивая ее, возможно, даты смерти и этого краткого описания окажется достаточно. Я понял, что всю долгую зиму мне предстоит изготавливать дощечки с именами умерших.

Отважусь ли я заснуть этой ночью? Нет. Я боялся, что вновь начну ходить во сне. Кроме того, я должен охранять тело Хитча. Мое сердце захолодело, когда я вспомнил о его смерти. Я потерял настоящего друга. Я вздохнул и замкнул свое сердце от горя, пытающегося его опустошить. В ближайшие несколько недель мне потребуются все мои силы. Скорбеть по погибшим я буду потом. Я распахнул дверь.

В тот же миг, как я вспомнил, что в доме не могло быть никакого света, я увидел сидящего у затепленного очага Хитча. Я застыл на месте. Он повернулся ко мне и виновато улыбнулся. Его лицо осунулось от чумы, под глазами пролегли глубокие тени.

— Заходи и садись, Невер, — хрипло сказал он. — Нам нужно поговорить.

В его дыхании я учуял хорошо знакомый мне отвратительный запах чумы.

Я отступил на пару шагов, повернулся и бросился к двум гробам, оставшимся стоять у сарая. Крышка того, в котором лежал Хитч, валялась в стороне. Гроб был пуст, если не считать мятой простыни на дне. Я вернулся к дому. У двери я замешкался, но решительно отмел свои глупые страхи. Он не умер. Вот и все. Доктор Амикас упоминал о подобных случаях; больные чумой впадали в такое глубокое забытье, что их принимали за мертвых. Доктор настаивал, чтобы тела оставляли на ночь — только так исключалась опасность случайно похоронить кого-то заживо. Спинка и меня некоторое время считали мертвыми. Я отбросил суеверные страхи.

— Клянусь добрым богом, Хитч, прости. Я подумал, что ты мне привиделся. — Я торопливо подошел к бочке с водой и наполнил котелок. — Мы все считали тебя мертвым. Чистое везение, что я не успел тебя зарыть. Прости. Ты в порядке? Я сделаю кофе. Хочешь воды, поесть? Проснуться в гробу! Что может быть хуже?

— Вообще не проснуться, я полагаю. Но еще хуже тратить остатки чужого времени на пустую болтовню. Молчи, Невер, и слушай. Я здесь как посланец. Ты ведь ждал меня, не так ли?

Гневные слова Оликеи эхом отозвались в моей памяти. «Она отправит к тебе посланца, от которого ты не сможешь отмахнуться». Меня словно окатило ледяной волной, поднявшейся по позвоночнику, и я едва смог повесить котелок над очагом, не пролив. Меня вдруг затрясло, зубы начали выбивать дробь. Улыбка Хитча сделалась шире, веселым мертвым оскалом.

— Замерз? Садись поближе к огню, Невер. У меня мало времени. Слушай.

— Нет. Нет, Хитч, это ты выслушай меня. Когда я учился в Академии, доктор Амикас говорил, что некоторые жертвы чумы кажутся уже мертвыми, но потом приходят в себя. Вот почему он не позволял санитарам сразу же уносить тела из палат. Ты просто впал в глубокое забытье и только что из него вышел. Ты смущен и растерян. Тебе необходимо отдохнуть. То же случилось со мной и моим другом, Спинком. Но мы оба выжили. Дай я принесу тебе воды, а потом съезжу за доктором… нет, проклятье, они украли Утеса. Ничего, я схожу пешком и приведу помощь. А ты пока отдохни.

Он задумчиво покачал головой:

— Мне уже не помочь, Невер. Я давно сделал выбор, или, скорее, это магия сделала его, забрав меня. С тех пор я уже ничего не мог выбирать. Вот о чем я пришел тебе сказать. Ты должен понять, что у тебя нет выбора, когда магия вынуждает тебя что-то сделать. Она может обратить тебя против собственного народа; может заставить делать вещи, в которых стыдно будет признаться даже демону. Сядь, Невер. Пожалуйста, сядь.

Я понимал, что должен немедленно отправиться за помощью, но вместо этого расслабленно опустился на стул. Он улыбнулся мне и на мгновение стал похож на прежнего Хитча. Потом он посмотрел на свои ноги. Тут только я заметил, что они босые. Они отправили его в гроб без сапог. Хитч заговорил, не поднимая глаз:

— Я намерен рассказать тебе кое-что из того, в чем не признался бы демону, Невер. Возможно, это единственный способ убедить тебя, что ты должен подчиниться магии. И точно единственный — очистить мою совесть. Ты сопротивлялся магии, не так ли?

— Хитч, честное слово, я не понимаю, о чем ты говоришь. Оликея твердит то же самое. Джодоли и древесный страж тоже. Они все говорят, что я должен каким-то образом заставить гернийцев уйти отсюда. Они ведут себя так, словно я знаю, что мне нужно для этого сделать. Но я понятия об этом не имею. Если магия чего-то от меня хочет, ей стоило хотя бы намекнуть мне, как я должен действовать. Поскольку я сомневаюсь, что один человек может заставить короля Тровена отказаться от дороги к морю, а Гернию отступить. А ты нет?

Он задумчиво покачал головой:

— Ну, я не представляю, как такое возможно. Но это не моя задача, а твоя. — По его губам скользнула тень прежней улыбки. — Я скажу тебе одну вещь про магию. Когда она хотела от меня чего-то, я точно знал, чего именно. И делал это. Это всегда казалось наиболее очевидным выбором. Мне хотелось сделать это больше всего на свете. Даже если речь идет о чем-то неправильном, противном моей натуре, магия делает это простым и даже желанным. Ничего не заставляло меня чувствовать себя лучше, как выполнение ее требований. — Он слегка кашлянул и добавил: — Я бы глотнул водички, если ты не против.

Его просьба меня немного успокоила. Меня преследовала мысль, что я каким-то образом соскользнул в путешествие по снам и теперь говорил с ним на этой самой другой стороне. Его простая просьба уверила меня, что мы все еще в реальном мире. Я подошел к бочке и зачерпнул ему кружку воды. Когда я протянул ее Хитчу, он выпил все большими жадными глотками. Он наслаждался простой водой так, словно это был чудесный нектар.

— Твоя лихорадка прошла, Хитч, — заговорил я, пока он пил. — Позволь мне найти тебе еды. Если ты будешь много пить, есть легкую пищу и отдыхать, с тобой все будет в порядке. Ты выживешь. Я знаю, каким ярким бывает лихорадочный бред. Но сейчас ты вернулся в реальный мир. Ты в безопасности. Ты будешь жить.

Он протянул мне кружку и посмотрел в глаза:

— Спасибо, Невер. И не только за воду, но и за надежду, что я выживу. Но нет, во всяком случае, не в этом твоем «реальном мире». В том, другом — да, я рассчитываю прожить немалое время. На самом деле так мне было обещано. Особенно если ты выполнишь задачу, данную тебе магией. Но мое время здесь стремительно истекает. Так что дай мне сказать, пока я еще могу. Ты хороший человек, старина. Ты был хорошим солдатом и, я полагаю, стал бы чертовски хорошим офицером, будь у тебя такая возможность. Впрочем, как и я сам, если бы магия не забрала меня. Надеюсь, ты поймешь — я поступал так только потому, что у меня не было другого выбора. На войне солдатам приходится убивать, а иногда и что похуже делать. Они выполняют приказы. Все понимают, что человек, выполняющий приказ, совершает поступки, которых иначе делать бы не стал. И когда ты будешь вспоминать обо мне, пожалуйста, подумай о том, что я сейчас сказал. «Хитч выполнял приказ». Ты сделаешь это для меня?

Во мне зарождалось ужасное предчувствие. Я снял кипящий котелок с огня и снова опустился на стул.

— Скажи мне, что ты сделал, — тихо предложил я.

— Ты ведь уже знаешь, разве нет? — Хитч вздохнул. — Я пытался тебя предупредить. «Если ты будешь сопротивляться магии, с тобой будут случаться неприятности, которые вынудят тебя делать то, чего хочет магия». Я тебя предупреждал. И не говори, что этого не было. Так овец гонит большой страшный пес. Беги туда, куда он хочет, и тогда тебя не покусают. Меня кусали несколько раз. Я говорил тебе, что у меня были жена и дочь? Настоящая жена, гернийка, носившая красивые платья, накрывавшая на стол и игравшая мне чудесные песенки на арфе. Лалайна. Я ее любил, Невер. Любил ее и нашу маленькую золотоволосую дочурку. Но магия хотела от меня другого. Я должен был ездить по пограничью, выполнять ее поручения, а не сидеть дома с ребенком на коленях и слушать нежные песни. Я не хотел оставлять их ни ради магии, ни ради всего мира. И тогда магия забрала их у меня. Они умерли от чумы, и, когда я лишился корней, магия смогла направлять меня, куда ей захочется. Похоже на то, что она сделала с тобой. Невеста, материнская любовь, уважение отца? Если бы ты сохранил их, тебя бы сейчас здесь не было, верно? Как только ты стал за них слишком крепко держаться — фьють! Магия их отняла. Глянь-ка, вот о чем я говорю. Еще осталось кое-что, к чему ты привязан, так? Если ты что-то любишь, забудь об этом. Прежде чем магия это уничтожит или найдет способ заставить тебя забыть.

— Ты имеешь в виду Эпини и Спинка?

Имена Эмзил и ее детей пришли мне на ум, но не сорвались с языка. Даже теперь я не мог признаться Хитчу, что привязан к ним.

— Я не знаю, за кого или за что ты цепляешься, парень. Я не магия! Я знаю только, что ты остаешься здесь, когда магия хочет, чтобы ты двигался дальше. И она нашла способ заставить тебя уйти. Не вини меня за это. Я лишь посланец. Но я пришел сюда и по своей воле, а не только потому, что меня заставила магия. Потому что, несмотря ни на что, я все еще сын-солдат, как и ты. И у меня еще осталась толика чести. — Он с сожалением покачал головой. — Будь я проклят! Через пару минут ты возненавидишь меня, старина. Мне не хочется об этом даже думать. Но я сделаю это, прежде чем уйти. Вот почему, пока ты еще не возненавидел меня, я прошу тебя о последней услуге. Я знаю, если ты дашь мне слово, ты его выполнишь, даже если будешь меня ненавидеть. Невер, ты сделаешь мне одолжение?

— Какое? — спросил я, вдруг исполнившись подозрений.

Он рассмеялся хриплым карканьем стервятника:

— Вот видишь! Мне не стоило тебя предупреждать. Пару минут назад ты бы сперва согласился и лишь потом спросил бы, что от тебя потребуется. Это довольно просто, Невер. Не хорони меня. Это все, о чем я прошу. Я должен получить дерево. Это высокая честь, которой удостоили меня спеки. Мое собственное дерево. И если они придут, чтобы забрать мое тело, отдай им его. Хорошо? Просто позволь им унести его с собой.

Просьба Хитча ужаснула меня, однако я, как мог, постарался это скрыть.

— Я не собираюсь хоронить тебя, Хитч, потому что ты жив.

Его губы растянулись в упрямой улыбке, и он покачал головой, словно мои слова его позабавили:

— Просто скажи, что ты не похоронишь меня, и я сделаю все, о чем ты попросишь, Невер. Я знаю, что ты сдержишь слово.

— Хорошо. Я не стану тебя хоронить. — Мне казалось, что я потакаю ребенку. — А теперь выполни свое обещание. Приляг. Я принесу тебе еще воды.

Он медленно поднялся на ноги, и я увидел, как жестоко измотала его болезнь. Одежда висела на нем. Он доковылял до моей постели и уселся на нее, пока я ходил за водой.

— До свидания, друг мой, — сказал он, когда я протянул ему кружку. — До свидания. Поскольку это я делаю для себя, я смогу умереть, зная, что предупредил тебя. Поэтому я прощаюсь с тобой, пока мы еще остаемся друзьями, ведь через несколько мгновений наша дружба закончится. Ты пожмешь мне руку в последний раз, Невер? Невар. Видишь, я даже зову тебя настоящим именем. Просто пожми мне руку в последний раз, и я расскажу тебе. Ты возненавидишь меня, но я тебя предупредил.

— Хитч, ты бредишь. Ляг, отдохни. Я скоро вернусь. Ну, так скоро, как только смогу.

Я повернулся к двери.

— До свидания, мой друг, — простонал он. — До свидания.

Я опасался, что у него снова начинается лихорадка. Хитч говорил так странно. Моя рука легла на дверную задвижку, когда он заговорил:

— Я убил Фалу. Задушил ее ремешком с упряжи Утеса. А потом я отправился в таверну Ролло и набрался. Хорошенько набрался. Так сильно, что стал рассказывать про тебя, что ты славный парень, но есть в тебе дурная жилка, крутой норов, когда речь идет о женщинах. И я намекнул, что Фала посмеялась над тобой, когда у тебя с ней ничего не вышло. Мы все неплохо повеселились, мол, такой жирный кабан, как ты, пытается поддеть такую маленькую штучку, как Фала. Все знали, что она никогда не лежит спокойно. Она поработает ртом, но на этом все и закончится. Она быстро справляется с делом, эта наша Фала. Да. Мы все хорошо посмеялись. Потом я выпил еще, меня вывернуло прямо на пол, и я отключился в углу. И на следующий день уехал. А хуже всего то, что потом я чувствовал себя хорошо. Просто прекрасно. Потому что я делал то, чего хотела от меня магия. Магия хочет, чтобы ты ушел в лес. И если ты не пришел, когда тебя позвала Оликея, с ее сладкой пищей и еще более сладким телом, магия воспользуется теми шпорами или хлыстом, какие найдет. Так же, как она выгнала тебя из дома. Вот и все. Я закончил. Теперь ты меня ненавидишь, верно?

— Наверное, скоро начну, — тихо ответил я.

От откровений Хитча у меня кружилась голова. Все куски головоломки встали на свои места. Хитч привел меня в бордель Сарлы Моггам. Устроил ли он так, чтобы Фала вызвалась обслужить меня? Такое случалось — мужчина мог нанять шлюху для друга в качестве услуги или грубой шутки. Я вспомнил исчезнувший ремешок из упряжи Утеса — и как интересовался ею сержант Хостер, когда я в последний раз ездил в город.

Трое мужчин, напавших на меня? Так вот зачем они это сделали. Они не собирались красть лошадь и повозку, даже, наверное, не хотели мне повредить — они хотели забрать упряжь Утеса и предъявить новый ремешок среди старых. А я их убил. Интересно, где теперь эта упряжь? У Хостера? И знает ли кто-нибудь о том, что она значит?

Если я не сбегу из Геттиса в лес к спекам, мой полк повесит меня за убийство Фалы. Как и предупреждал Хитч, у меня не осталось выбора. Если я, конечно, хочу жить.

И Хитч, мой друг Хитч так ловко меня подставил. Любой поверит, что шлюха высмеет толстяка, потерпевшего неудачу в постели. Повод ли это для убийства? Многие так подумают. Посчитают ли они меня достаточно тупым, чтобы задушить Фалу частью собственной упряжи? Да, безусловно. Я посмотрел на жалкий остов человека, которому доверял. Я спас ему жизнь. Я называл его другом.

— Ты уничтожил мою жизнь, — негромко заметил я.

— Я знаю, — так же мягко ответил он. — И, как человек и твой друг, я об этом сожалею, Невер. Сожалею, как ни о чем другом. Могу лишь повторить, что магия заставила меня так поступить. Быть может, однажды ты поймешь, что я имел в виду, как она вынуждает и искушает человека делать то, что ей угодно. Я только скажу тебе еще одну вещь, и после этого ты можешь поступить так, как захочешь. Можешь избить меня до смерти, если это принесет тебе хоть какое-то удовлетворение. Все равно я уже почти там. Но прежде позволь мне сказать. Лучше выполни то, что от тебя ждут, Невер, чем бы оно ни было. Выполни и покончи с этим. и знай — это лучшее, что можно сделать для короля и страны, не говоря уже о тебе самом. Спеки полны решимости выставить нас отсюда. Танец Пыли, разносящий чуму, страх в конце дороги, отчаяние, исходящее из леса и переполняющее Геттис, — все это тебе кажется ужасной злобной магией, а спекам — мягкими способами убеждения. Они были уверены, что эти меры заставят нас удирать отсюда со всех ног. Но у них ничего не вышло. И мы оба знаем, что этого недостаточно. И если ты не найдешь способа прогнать гернийцев, спеки скажут, что Кинроув потерпел поражение и пришло время послушать более молодых.

Я не особенно прислушивался к словам Хитча. Мой разум искал выход из моих собственных затруднений. Я мог уйти этой ночью и попытаться найти убежище среди спеков. Такое решение не слишком-то меня привлекало. Так я брошу своих друзей, и они поверят тому, что скажет обо мне сержант Хостер. И мысль об Оликее, твердящей, что, мол, она же меня предупреждала, меня не радовала. Но куда сильнее меня страшило, что я вступлю на путь, по которому уже прошел Бьюэл Хитч. Я не хотел стать таким, как он сейчас, — человеком, исковерканным и измученным чуждой ему магией. Лучше оказаться повешенным, чем вести себя словно овца, которую гонит злой пес. Я не стану бросаться прямо в пасть тому, что мне угрожает.

Я мог выбирать из двух возможностей. Первая — продолжать работать на кладбище и надеяться, что в ужасах чумы убийство несчастной Фалы забудется само. Но сержант Хостер обещал, что он этого не допустит.

Единственной моей надеждой остаться в Геттисе и избежать петли был человек, лежащий сейчас в моей постели и продолжающий говорить слабеющим голосом:

— Молодые, они утверждают, что нужно вести войну так, как ее понимают гернийцы. Может быть, они правы. Они говорят, танцы Кинроува не принесли успеха и все, чего они ими добились, — это гибель лучших и сильнейших. Они молодое поколение и по-новому намерены бороться с нами. Они не хотят отказываться от того, что получают от нас; им нравятся наши товары. Однако они не желают, чтобы мы жили здесь, они устали ждать нашего ухода и не станут терпеть то, что мы рубим их старейшие деревья. Некоторые из них считают, что лучшим решением будет явное противостояние, кровопролитие, которое мы поймем, а потом они смогут взять у нас все, что захотят. Ты, Невер, последняя надежда этого избежать. Если ты не сделаешь то, что должен, они начнут войну. Тебе следует знать еще две вещи о спеках: спеков намного больше, чем считают наши разведчики, и все они, до последнего ребенка, готовы умереть, чтобы защитить хотя бы одно дерево-старейшину.

Его голос стих до хриплого шепота. Он закрыл глаза.

— Хитч?

Он смолк. Потом повернул голову в мою сторону, но глаз открывать не стал.

— Хитч, я отправляюсь за помощью. Просто лежи здесь и отдыхай. Я вернусь. Обещаю.

Он тяжело вздохнул, словно это был его последний вздох.

— Не сопротивляйся, Невер. И тогда все будет гораздо проще. Я больше не собираюсь сопротивляться.

— Хитч, я вернусь.

Слабая улыбка тронула его губы.

— Знаю.

Мне хотелось бежать. Однако я понимал, что в таком случае силы оставят меня задолго до того, как я доберусь до города. Поэтому я зашагал быстрым шагом, который, я полагал, смогу выдерживать. Ночь выдалась ясной, взошла луна. Ее свет не позволял различать цвета, но чем дальше я шел, тем лучше мои глаза приспосабливались к сумраку. Луны и дороги под ногами хватало, чтобы указывать мне путь.

Я устал до полусмерти. Два дня подряд я напряженно работал, а бессонная ночь была наполнена диковинными видениями, не принесшими отдыха. Спина болела от работы с лопатой. Меня гнал вперед скорее страх, чем желание спасти Хитчу жизнь. Я хотел, чтобы он выжил, но лишь потому, что хотел убедить его признаться в содеянном. У меня оставался лишь тонкий волосок надежды, но я все еще верил, что постиг истинную суть этого человека. Да, если верить его словам, он совершал ужасные вещи, но в глубинах своего сердца он оставался сыном-солдатом, рожденным исполнять долг. Если Хостер обвинит меня в убийстве Фалы, Хитч не станет стоять в стороне и смотреть, как меня повесят за преступление, которого я не совершал. Сунет ли он собственную голову в петлю, чтобы спасти меня? Я не хотел об этом думать. Сейчас нужно решить другую задачу — сделать все, чтобы Хитч выжил.

Не раз в эту долгую ночь я проклинал людей, укравших Утеса и повозку. Мой огромный конь с легкостью пробежал бы это расстояние. Когда вдалеке наконец показались огни Геттиса, я с трудом удержался от того, чтобы перейти на бег. Мне показалось, что для столь позднего часа окна домов освещены слишком ярко. Когда я наконец вошел в город, то на главной улице, ведущей к воротам форта, не встретил ни единой живой души, но прошел мимо трех выложенных перед домами тел, накрытых одеялами.

Ежегодное вторжение чумы создало в городе собственные традиции. Мертвецов выносили наружу, стоило им только испустить дух, а трижды за день объезжающие все улицы фургоны их подбирали. Так продолжалось до самого конца эпидемии. Люди, подумал я, привыкают ко всему; нет ничего настолько странного, душераздирающего или пугающего, чтобы они не смогли к этому приспособиться.

Деревянные стены Геттиса темным контуром высились на фоне ночного неба. У ворот форта стоял одинокий часовой. Рядом с ним тускло тлел факел. Он выпрямился, когда я приблизился к воротам.

— Стой! — скомандовал он мне.

Я повиновался.

— Форт на карантине, — объявил он. — Сюда не могут входить те, кто болен чумой.

— Самая бесполезная мера, о какой я когда-либо слышал! — воскликнул я. — Чума бушует и внутри стен, и за ними. Какой теперь смысл в карантине?

Он устало посмотрел на меня:

— Полковник Гарен отдал этот приказ перед тем, как заболел. Теперь, когда он мертв, а майор Элвиг бредит от лихорадки, некому отменить приказ. Я лишь выполняю свой долг.

— И я занимаюсь тем же. Я пришел сюда с кладбища. И я не принес с собой никакой болезни, которая не успела бы войти в ворота форта. В фургоне с трупами несколько преждевременно привезли разведчика Бьюэла Хитча. Я полагаю, что он может поправиться, если получит врачебную помощь.

Солдат рассмеялся. В его смехе не было ни веселья, ни даже горечи. Он смеялся из-за того, что ему ненароком предложили невозможное.

— Городской доктор мертв. Оба полковых врача уже больны. Никто не выйдет из лазарета, чтобы помочь единственному больному, кем бы он ни был.

— Но я должен попытаться, — сказал я.

Часовой пожал плечами и пропустил меня в ворота.

Я нашел в темноте дорогу в лазарет, куда привез раненого Хитча в свой первый день в Геттисе. Над входом горели лампы. Снаружи ожидали фургонов два ряда накрытых тканью трупов. Я осторожно обошел их и вошел в здание. Тот же юный солдат, что приветствовал меня в первый день, спал, уронив голову на толстую книгу, лежащую перед ним на столе. Даже во сне он выглядел бледным и испуганным.

Я тихонько постучал по столу, чтобы разбудить его. Он сразу же поднял голову, его рот приоткрылся. Мгновением позже он сосредоточил на мне взгляд.

— Сэр? — неуверенно пробормотал он.

— Не «сэр», просто «солдат». Мне нужен врач для разведчика Бьюэла Хитча.

Он посмотрел на меня с сонным недоумением:

— Разведчик Хитч мертв. Я сам занес его имя в книгу.

Он указал на толстенный том, которым пользовался как подушкой.

— Он ожил на кладбище. Я думаю, он выживет, если получит помощь врача.

Глаза солдатика слегка округлились. Он выпрямился и посмотрел на меня внимательнее:

— Лейтенант Хитч стал ходоком? А-а. Ну, если кто и должен был, так именно он. Но я сомневаюсь, что он выживет. Ходоки едва ли когда-нибудь поправлялись. Они оживают на час или около того, а потом умирают снова. Доктор Даудер и доктор Фрай постоянно из-за этого спорят, когда доктор Даудер трезв. Даудер утверждает, что больные впадают в глубокое забытье, на короткое время приходят в себя, а потом умирают. Фрай уверен, что они умирают, а потом возвращаются обратно. Он написал подробный доклад королеве о том, как магия спеков заставляет их прийти в себя после первой смерти — а потом они умирают окончательно. За это королева прислала ему подарок. Большое зеленое кольцо, которое он носит на левой руке.

— Похоже, ты много об этом знаешь.

Он слегка смутился:

— Я не подслушиваю. Просто здесь очень тонкие стены, а они часто кричат друг на друга и почти по любому поводу. Сегодня Даудер хотел перенести сюда больных заключенных, чтобы он мог ухаживать за всеми в одном месте. Фрай рассердился. Он говорит, что солдаты не должны умирать рядом с преступниками. Даудер ответил, что содержать три больницы на двух врачей просто смешно. И еще добавил, что больной — это больной и заслуживает того, чтобы за ним ухаживали, насколько это возможно. Они часто спорят из-за заключенных. Почти все больные заключенные умирают. И их тела сваливают в яму с известью. А Даудер настаивает на том, чтобы им тоже устраивали подобающие похороны.

Я как-то никогда не задумывался, почему на кладбище не привозят тела заключенных. Теперь я знал. Работай на строительстве Королевского тракта, умри, и тебя бросят в яму с негашеной известью. Жалкий конец для любого человека.

— Три больницы?

— Офицерская столовая превращена в госпиталь для делегации из Старого Тареса. Они все заразились чумой. Даудер утверждает, что все они умрут, поскольку недостаточно долго пробыли на востоке, чтобы их тела успели привыкнуть к местной влаге. Фрай говорит, они умрут, потому что спеки ненавидят их больше прочих.

Я уже начинал думать, что мне стоит как следует побеседовать с этим Фраем. Он тревожно близко подошел к тому, что я склонен был считать правдой. Быть может, он добавит веса моей просьбе прекратить уничтожение древних деревьев и остановить войну со спеками. Сумеет ли он убедить полковника Гарена, что эта война действительно идет? Потом я вспомнил, что полковник мертв. Я даже не успел ничего почувствовать. Безучастно я задумался, не будет ли наш следующий командир охотнее воспринимать правду.

— Мне нужно поговорить с доктором Даудером или доктором Фраем. Ты можешь проводить меня к одному из них?

Он покачал головой:

— Я не должен покидать свой пост.

— Могу ли я войти и поискать их сам?

Солдатик широко зевнул.

— Доктор Даудер принял зелье Геттиса и отправился спать. Ты не сможешь его разбудить. Доктор Фрай проводит ночь в палате для офицеров. Тебя туда не впустят.

— Здесь что, нет никого, кто может мне помочь? Хотя бы дать совет, как ухаживать за лейтенантом Хитчем?

Юнец неуверенно посмотрел на меня:

— Ну, там есть дежурные санитары, но я не уверен, что они достаточно осведомлены. Кроме того, за больными пришли ухаживать несколько горожан.

— Я посмотрю, не сможет ли мне помочь кто-нибудь из них, — сообщил я.

Он покачал головой, видя мою решимость.

— Как хочешь, — не стал возражать он.

Дверь еще не закрылась за моей спиной, когда его голова вновь опустилась на толстую книгу.

Палата была тускло освещена. Несколько притушенных ламп горели на тумбочках между кроватями. Вонь была просто омерзительной. Пахло не только потом, поносом и рвотой. Казалось, сама чума источает кисловатый запах болезни от пожираемых ею тел — так от костра исходит дым, когда пламя поглощает дерево. Кошмарные воспоминания о чумной палате неожиданно ворвались в окружающую меня реальность. На мгновение я вновь ощутил жар и головокружение. Я мог думать только о бегстве, но знал, что не могу уйти.

Я сделал ошибку, попытавшись дышать ртом. И тут же ощутил на языке чуму — отвратительные испарения, наполнившие мои рот и горло вкусом смерти. Я поперхнулся, сжал губы и заставил себя успокоиться.

Когда я доставил сюда Хитча, лазарет был просторным чистым помещением, залитым солнечным светом. Теперь окна занавесили на ночь. Количество кроватей увеличилось вдвое, повсюду на полу лежали носилки и тюфяки с больными. Некоторые метались и стонали во сне; другие лежали неподвижно и хрипло дышали. Дверь в соседнее помещение была распахнута. Там кто-то лихорадочно бредил.

Среди больных двигались три фигуры. Женщина в сером платье перестилала пустую кровать. Мужчина перемещался от одной кровати к другой и переливал содержимое зловонных горшков в ведро. Ближе всех ко мне была женщина в синем, она склонилась над больным, чтобы сменить влажный компресс у него на лбу. Я неловко принялся пробираться к ней, осторожно обходя лежащие на полу тюфяки. Я подошел к ней почти вплотную, когда она выпрямилась и обернулась. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга в тусклом освещении палаты.

— Невар? — прошептала Эпини, с трудом сдерживая ярость.

Я попался. Я не мог сбежать, не наступив ни на кого из больных. Я стоял и молча смотрел на Эпини. Она всегда была изящной женщиной. Теперь же совсем осунулась. Черты лица заострились, и мне показалось, что она сильно постарела за тот год, что мы не виделись. Я вдруг вспомнил, что она беременна.

— В твоем положении тебе бы не следовало здесь находиться, — укоризненно заметил я.

Она приоткрыла рот от возмущения, перегнулась через пациента, который лежал между нами, и до боли крепко вцепилась в мое предплечье. Не отпуская меня, Эпини обогнула постель и двинулась к выходу из палаты.

— Эпини, я…

— Ш-ш, — свирепо зашипела она.

Все еще не отваживаясь заговорить, я проследовал за ней через приемную на темную улицу. Юный солдат у входа даже не пошевелился, когда мы проходили мимо него.

Как только мы оказались снаружи, Эпини повернулась ко мне. Я приготовился выслушать суровый выговор, но она бросилась ко мне и попыталась обнять. Ее рук на это не хватило, но на мгновение мне стало очень хорошо — пока я не почувствовал, что ее плечи содрогаются от рыданий. Затем она отстранилась и смерила меня сердитым взглядом. Свет фонаря блеснул на дорожках слез на ее щеках.

— Мне не следует ухаживать за больными, пока я беременна? Но, я так понимаю, горевать мне в это время очень даже следует! Я думала, что ты умер, Невар! Неделями я оплакивала тебя как мертвого, а ты мне это позволял. И Спинк с тобой заодно! Мой муж скорее готов сохранить верность другу, чем успокоить страдания и страхи жены. Я никогда, никогда вас не прощу за то, через что вы заставили меня пройти.

— Я сожалею, — сказал я.

— Конечно! Тебе и следует сожалеть. Это было низко с твоей стороны. Но твои сожаления ничего не меняют. А твоя несчастная младшая сестра, которая все это время думала, что ты мертв, представляла, как твое тело гниет непогребенным в какой-нибудь канаве. Как ты мог так поступить с нами, Невар? Почему?

И в этот миг все мои превосходные обоснования вдруг показались мне глупыми и эгоистичными. И все же я попытался оправдаться.

— Я боялся, что твоя репутация пострадает, если все узнают о нашем родстве, — неловко объяснил я.

— А я всегда так заботилась о своей репутации и о том, что люди обо мне думают! — вскипела Эпини. — Неужели ты считаешь, что я настолько пустоголова, чтобы беспокоиться о таких вещах больше, чем о семье? Ты мой кузен! И ты спас нас со Спинком, отчаянно собой рискуя. Неужели ты думал, я смогу об этом забыть и отказаться от тебя из-за того, что с тобой сотворила магия спеков?

Я понурился. Она взяла мои ладони в свои, и этот простой жест, выражающий ее искреннюю любовь ко мне, несмотря на все обиды и гнев, тронул меня до глубины души.

— Иногда мне кажется, что тебя надо защищать от твоих же собственных добрых намерений, Эпини, — заговорил я. — Как сейчас, например. Да, тебе хватает духу не заботиться о том, что люди думают о тебе. Однако их мнение может стоить Спинку карьеры. Или выяснится, что другие офицеры не хотят, чтобы их дети играли с твоими. Подумай, как будут относиться к тебе те женщины, которых ты поддерживаешь, если узнают, что ты кузина человека, подозреваемого в двух мерзейших преступлениях. Думаю, ты уже знаешь, что меня обвиняют в убийстве. И до тех пор, пока я не сумею доказать свою невиновность, наши родственные связи следует скрывать.

Я с любовью сжал ее пальцы, удивившись их хрупкости, и тут же выпустил.

— Нет, не спорь со мной об этом сейчас, — предупредил я Эпини, когда она собралась мне возразить. — Сегодня ночью мне необходимо сделать нечто очень важное. Единственный человек, который может подтвердить мою невиновность, только что избежал преждевременных похорон. Он ходок, как это здесь называют. Сейчас он у меня в доме, но все еще очень слаб. Я должен привести к нему врача. А если это невозможно, мне нужно знать, как я могу помочь ему поправиться. Моя жизнь зависит от этого не меньше, чем его.

Она начала качать головой еще до того, как я договорил. Когда же я замолчал, на ее лице отразилось отчаяние.

— Я не знаю, что можно сделать, Невар, если не считать очевидного, — мягко ответила она. — Дать ему воды и бульона, если он сможет пить. Я видела одного ходока. Сегодня ночью в лазарет вошла женщина, за которой тащился саван. Она просила нас всех навсегда уйти из Геттиса ради ее детей. Она умоляла увезти ее детей на запад. Потом она легла на пол и умерла снова. Кто-то ее узнал и побежал за ее мужем. Несчастный в ужасе примчался в лазарет. Он сказал, что она умерла несколько часов назад и он выставил ее тело на улицу. Нам пришлось объяснить ему, что она умерла снова. А доктор Фрай сделал ситуацию невыносимой, объявив мужу, что его жена вовсе не воскресала и что лишь злая магия спеков оживила ее тело. Мне хотелось его задушить.

— Доктор Амикас знал о ходоках; помнишь, как он настаивал, чтобы мы ждали сутки, прежде чем хоронить умерших?

— Конечно помню! Ты был одним из тех, кто умер, а потом вернулся. Как и многие, кого ты отослал обратно по мосту. Как и Спинк.

— А где сейчас Спинк? Он знает, что ты здесь?

— Нет. Его вызвали в штаб. Многие вышестоящие офицеры заболели, и младшим приходится их заменять, чтобы поддерживать хоть какой-то порядок в Геттисе. Он не хотел нас покидать, но ему пришлось. Какие-то неприятности с заключенными. Это его долг, и я это понимаю. А когда к нашему дому прибежал человек и сказал, что больной зовет меня по имени, я поняла — мой долг состоит в том, чтобы прийти сюда. У того человека больше никого не осталось. Его жена умерла родами через год после того, как полк прибыл в Геттис. Я была потрясена, когда в первый раз созвала женщин города на собрание, чтобы обсудить нашу безопасность на улицах, а он на него пришел. Я думала, он пришел посмеяться над нами, а то и хуже. Но с тех пор он оставался нашим вернейшим сторонником. Он был первым мужчиной, присоединившимся к нашему обещанию прийти на помощь, если услышит свист, чем бы он ни занимался. И он не раз сдержал слово, даже если в помощи нуждалась обычная проститутка. Он всячески нас поддерживал. Вот почему, когда оказалось, что меня зовет сержант Хостер, я не могла ему отказать.

— Хостер? — Я был потрясен. Нет, речь не могла идти о том же человеке. — Но я видел его лишь несколько часов назад. Он привез на кладбище тело разведчика Хитча.

— Ты же знаешь, как внезапно может обрушиться чума, Невар. Возможно, он заразился, когда отвозил тела на кладбище. Мы так мало знаем. — Она огорченно вздохнула. — И я должна вернуться к нему, чтобы хоть как-то облегчить его участь. Этой ночью его состояние можно назвать критическим. Больно видеть, как такой очаровательный и благородный человек страдает. Я опасаюсь за его жизнь, и мне будет стыдно, если в столь страшный час рядом с ним никого не окажется.

Моя голова шла кругом от подобного описания сержанта Хостера. Сейчас было не время разочаровывать Эпини. Этот обман заставил меня презирать его еще сильнее.

— Тогда не буду тебя задерживать. Так ты думаешь, я ничего не могу сделать для разведчика Хитча?

— Только молиться, чтобы он оказался достаточно вынослив. Подожди, я дам тебе порошок, которым мы пользуемся. Ивовая кора и немного серы с кое-какими листьями. Мы завариваем его как чай. Честно говоря, я не уверена, что он помогает. Я поила им сержанта Хостера почти час, но без видимых перемен. Я уверена лишь в одном: люди, которые пили воду из Горького Источника, как только у них начиналась лихорадка, выздоравливают. Да, медленно, но их лихорадка не бывает такой жестокой, и они не бредят.

— Как ты думаешь, вода из Горького Источника поможет Хитчу?

— Если бы у нас она осталась, мы могли бы попробовать. Но, боюсь, я ее всю раздала. Не думаю, что от нее была бы польза. Такие малые количества помогают, только если принимать их при первых признаках болезни. У меня оставалась одна бутылочка на крайний случай. Я послала ее полковнику Гарену, когда узнала, что он заболел. Но он все равно умер. Думаю, болезнь слишком прочно обосновалась в нем, чтобы уступить глотку воды.

Мои последние надежды развеялись прахом.

— Ладно. Ты можешь дать мне этого порошка для Хитча? Я должен к нему вернуться.

— Конечно. Подожди здесь, я сейчас принесу.

Она вернулась в лазарет, а я остался стоять снаружи. Я попытался сопоставить собственное представление о сержанте Хостере с человеком, которого описала Эпини. Очевидно, женщинам он показывал себя совсем с другой стороны. Он всегда тиранил Эбрукса, Кеси и меня, но какой сержант ведет себя иначе со своими подчиненными? Я попытался забыть о его неприязни ко мне и представить, каким он может быть человеком. Я слишком мало о нем знал. Тем не менее мне пришлось признать, что я испытал облегчение, когда Эпини сказала мне о его болезни. Он пылко верил в мою виновность. Если он умрет, обо всей этой истории, возможно, забудут. Можно надеяться. Я почувствовал укол совести, пожелав другому человеку смерти, но утешил себя тем, что наши чувства с Хостером были взаимными.

Вскоре Эпини вернулась с двумя маленькими муслиновыми мешочками.

— Замочи один мешочек в кипящей воде и тщательно выжми, чтобы питье достигло наибольшей силы. Здесь две порции. Если первая поможет, дай ему вторую и возвращайся в город за следующими. Но, Невар, не слишком рассчитывай на успех. Это самая жестокая вспышка чумы из всех, что мне доводилось видеть. Здесь хуже, чем было в Академии и даже в Горьком Источнике.

— Эпини, я боюсь за тебя. Что, если ты снова заразишься?

— Не думаю, что это случится. Все, с кем я говорила, уверены, что, если ты болел дважды и не умер, тебя она больше не побеспокоит. Кроме того, я не заметила, чтобы ты прятался и уклонялся от исполнения своего долга. Ты хоронишь всех, кто умер от чумы, и из твоих слов выходит, что в твоем собственном доме лежит больной человек. Почему ты полагаешь, что мне следует делать меньше?

Я огорченно улыбнулся:

— Для этого спора у нас сейчас недостаточно времени.

Она прищурилась и сурово посмотрела на меня:

— Да, нам придется отложить несколько споров на потом. Не думай, что я больше не сержусь, только потому, что я говорила с тобой любезно. Или не испытываю боль, которую вы со Спинком причинили мне. Пройдет много времени, прежде чем я снова смогу доверять кому-то из вас.

— Но, Эпини, я…

— Нет, не сейчас. — Она была непреклонна. — Но когда все это закончится, Невар, я не намерена тебя щадить. И не думаю, что твоя сестра отнесется к тебе с сочувствием, когда узнает, сколько ей пришлось страдать из-за твоего молчания.

Ее последние слова окончательно меня уничтожили, я почувствовал себя настоящей скотиной. За последние несколько дней я позволил себе забыть о бедах Ярил. Ведь она обещана Колдеру Ститу; если отец сумел навязать ей эту помолвку, значит она находится в полной его власти. Теперь мне стало ясно, каким себялюбивым стало бы решение о побеге к спекам. Нет. Я должен остаться в Геттисе и устроить жизнь так, чтобы у Ярил появился дом, где она сможет сама распорядиться своим будущим. Моя решимость окрепла.

— Я все исправлю, — произнес я вслух, чем вызвал слабую улыбку на губах Эпини.

— Тебе придется, — предупредила она меня, — поскольку я не могу себе представить, что ты должен сделать, чтобы получилось еще хуже. — К моему удивлению, она еще раз меня обняла. — Торопись. Нам обоим нужно вернуться к больным.

Она повернулась и уже уходила, когда я окликнул ее:

— У Эмзил и детей все в порядке?

Она остановилась и обернулась ко мне, и в этот раз ее улыбка оказалась более уверенной.

— У них все хорошо, Невар. И теперь, когда я знаю, что они твои, я буду заботиться о них еще лучше.

— И что это должно было означать? — осведомился я, но за ней уже закрылась дверь.

Я спрятал мешочки с лекарством в карман куртки, направился в полковые конюшни и вскоре отыскал там Утеса, который с трудом втиснулся в отведенное ему стойло. Я нашел подходящую сбрую и вместо седла привязал ему на спину одеяло. Скоро мы уже скакали домой. Никто нас не видел. Прошло уже много времени с тех пор, как я так ездил на Утесе верхом, так что единственной приятной стороной нашего путешествия была его скорость — особенно в сравнении с моей пешей прогулкой в другую сторону. И хотя Утес не переходил на галоп, мы довольно быстро двигались сквозь темноту, которую разгонял лишь слабый лунный свет.

В окнах моего дома, когда я подъехал к нему, все еще мерцал огонек. Я торопливо спешился, отвел Утеса в стойло и с легким трепетом быстро прошел мимо стоящих у сарая двух гробов.

— Хитч, я принес тебе лекарство, — окликнул его я.

И остановился.

Не нужно было входить в комнату, чтобы понять, что Хитч мертв. Он лежал на моей постели, протянув ко мне исхудавшую руку, словно умолял о понимании. Лицо заострилось, челюсть отвисла набок. Когда я пересек комнату и прикоснулся к нему, Хитч еще оставался теплым, но то было угасающее тепло, а вовсе не тепло жизни. И все же я встряхнул Хитча, повторяя его имя, а потом приложил ухо к его груди. Бесполезно. Разведчик Бьюэл Хитч умер.

— О, Хитч, что же ты со мной сделал? — спросил я у пустой оболочки.

Ответа не последовало.

Он был немаленьким человеком, а я обессилел от усталости и отчаяния. Тем не менее я сумел донести его от моей постели до холодного деревянного гроба, ожидающего его. Я вновь обернул Хитча простыней и накрыл крышкой. Некоторое время я стоял рядом, размышляя о том, когда именно жизнь превращается в смерть. Я коснулся рукой крышки гроба, но не смог придумать ни последней молитвы, ни даже слов прощания. Он ошибся. Я ненавидел не Хитча, а магию, которая его отравила.

— Доброй ночи, Хитч, — наконец выдавил я и вернулся в дом.

Как я ни устал, мне было трудно заставить себя лечь в постель, где только что умер Хитч. Казалось жутковатым, если не сказать — зловещим, спать на смертном ложе. Но в конце концов, моя удача так давно от меня отвернулась, что едва ли станет еще хуже. Я думал, что еще долго пролежу, ворочаясь, пока в голове моей крутятся все эти тревоги и сомнения, но стоило мне закрыть глаза, как я провалился в сон.

Той ночью видений не было. Я проснулся с первыми лучами солнца, проникшими в комнату сквозь щели в ставнях. Некоторое время я лежал в постели, размышляя о том, как встречу новый день. Хитч мертв. Только теперь я понял, как утешало меня знакомство с кем-то, тоже зараженным магией спеков. Пока он был жив, у меня оставалась надежда обелить свое имя. Теперь она исчезла. Если Хостер выживет, меня ждет трибунал. Я отмел страх в сторону. Я пытался не унизиться до надежды на смерть другого человека.

Я помылся, приготовил и съел кашу и вышел из дома. Меня встретило ясное летнее утро. На бездонном синем небе не было ни облачка. Утренний ветерок шелестел в листве посаженной мной ограды. Пели птицы, пахло новой жизнью. Для кого-то другого это мог быть прекрасный день, щедрый на обещания. Я взял лопату, чтобы закончить работу над могилой женщины.

Крышка на гробе Хитча была сдвинута.

Мне не нужно было заглядывать внутрь, чтобы понять, что тела там больше нет.

Было время, когда мне нелегко далось бы такое решение. Но в то утро я не колебался. Я отнес пустой гроб вместе с крышкой к ближайшей пустой могиле, опустил его и засыпал землей. К тому времени как появились Эбрукс и Кеси с первыми за день фургонами мертвецов, я успел закопать пустой гроб Хитча и привести в порядок холмик над могилой женщины.

— Похоже, ты сегодня рано взялся за работу, — заметил Кеси.

— Похоже на то, — согласился я.

Дни со скрипом проползали мимо на нагруженных трупами фургонах. Перерыва в этом параде смертей, заканчивавшемся у двери моего дома, не предвиделось. Каждое утро я вставал к телам, ожидающим похорон, и каждый вечер часть мертвецов оставалась ждать своей очереди в гробах за моим порогом. Весь день стук молотков ровным контрапунктом отвечал скрежету моей лопаты, вгрызающейся в землю. Тела отправлялись из фургонов в гробы и сразу же в ожидающие их ямы. Кто бы сейчас ни командовал гарнизоном Геттиса, он прислал нам на помощь еще двух солдат закапывать могилы. Пустые ямы заполнились с тревожащей быстротой.

Мрачные шутки первых дней давно уступили место неослабному унынию. Мы почти не разговаривали между собой. В основном я беседовал с Эбруксом и Кеси, и только о выполнении нашей работы. Сколько гробов у нас есть, сколько дерева осталось, сколько пустых могил, сколько гробов с мертвецами ждут своей очереди, сколько тел привезли в очередном фургоне. Я упрямо вел свой список, хотя довольно часто тела попадали на кладбище безымянными. Тем не менее я описывал их, как мог: «Старик, беззубый, в поношенных брюках каваллы. Девочка, около пяти лет, синее платье, темные волосы. Мать и младенец, в ночных рубашках, у матери рыжие волосы».

Четвертый день оказался для меня очень трудным. Это был день мертвых детей, и в просторных гробах их маленькие тела выглядели особенно одиноко и заброшенно. Хуже того, в тот день на кладбище пришли скорбящие родственники, упрямо следовавшие за фургонами, точно голодные собаки, надеющиеся на косточку. Они смотрели, как мы снимаем тела с фургонов и укладываем в гробы, и их глаза словно обвиняли меня в том, что я отнимаю у них детей. Одна мать, чьи глаза сверкали от лихорадки, настояла, что она должна причесать свою маленькую дочь, прежде чем я закрою гроб крышкой. Разве я мог ей отказать? Она посадила ребенка к себе на колени, пригладила волосы и поправила воротник ночной рубашки, прежде чем уложить ее в гроб, словно в кроватку. Муж увел ее прочь, но вечером того же дня, на последнем фургоне, она вернулась к нам. Я жалел, что не смог похоронить ее вместе с дочерью. Меня преследовал страх, что однажды среди мертвых тел я узнаю Эмзил или кого-то из ее детей, но это горе меня миновало.

Единственное тело, которое я приветствовал с себялюбивым облегчением, прибыло на третий день после моего посещения Геттиса. Руки сержанта Хостера были скрещены на груди, глаза закрыты, волосы причесаны, а лицо умыто. К его рубашке была пришпилена записка, написанная рукой Эпини: «Похороните его как следует. Он был хорошим человеком». Подписана записка была просто: «Э.». Я выполнил ее просьбу, хотя втайне полагал, что он обманул ее и других женщин Геттиса, скрыв от них свое подлое сердце под честным лицом. Над его могилой я коротко помолился доброму богу, но просил я не о милости к Хостеру, а о том, чтобы его обвинения против меня упокоились с миром вместе с его костями.

Иногда родственники приходили вслед за фургонами или сами привозили тела близких. Обычно это были родители, оплакивающие детей. Я с ужасом ожидал их появления, понимая, что такие похороны принесут им мало утешения. У нас не звучало ни музыки, ни торжественных молитв, никто не приносил цветов. Мы лишь деловито опускали гробы в землю, а потом забрасывали их землей. Возможно, за этим они и приходили — чтобы вернуться в Геттис, зная, что тело их любимого чада предано земле.

Я не отдал спекам больше ни одного тела и никому не рассказал, что они забрали труп Хитча. Несколько раз Эбрукс и Кеси заговаривали о том, как хорошо я охраняю кладбище, поскольку в прежние годы воровство тел становилось страшным добавлением к прочим трудностям этого сезона. Я не считал, что достоин похвал, поскольку не сделал ничего, чтобы их заслужить. Я не знал, почему спеки теперь уважают покой наших мертвых; я лишь был им за это смутно благодарен, хотя это и вызывало у меня зловещее предчувствие неминуемой беды.

Иногда я думал о Хитче — и о том, кто пришел за ним и унес в ночь. Несмотря на его предательство, я надеялся, что разведчик получил свое дерево. Я хорошо знал, как сильны соблазны магии и как велико ее влияние на разум человека. Я говорил себе, что никогда не паду так низко, как Хитч. И все же, когда я оглядывался на свое поведение в последние несколько месяцев, я находил в нем много предосудительного. Самым худшим, я полагал, было то, что я заставил сестру так долго страдать от неопределенности.

Я отбросил предосторожности. Я больше не мог ждать тайного письма через Карсину. Я написал Ярил одно за другим три письма и отправил их с небольшими перерывами, рассчитывая, что хотя бы одно до нее дойдет. Я писал ей, что жив, стал солдатом и служу в Геттисе, где сейчас началась вспышка чумы. Последнее я описывал в подробностях, чтобы она поняла, что я не могу сейчас ее принять. В конце каждого письма я советовал, чтобы она тщательно обдумывала свои решения и повиновалась велениям собственного сердца. Я надеялся, что эти слова дадут ей мужество противостоять отцу и отказать Колдеру Ститу. Я мог лишь надеяться, что мой совет не запоздал.

Кеси отвозил мои письма в город и отсылал вместе с курьерами, ежедневно отъезжавшими на запад. Кроме того, он каждый день приносил мне еду из общей столовой. Не самую аппетитную — поваров стало заметно меньше; обычно это был хлеб и холодный суп в судке, привозимые на фургоне с трупами. Однако я ел только это. Кто-нибудь другой очень быстро похудел бы от столь скудной пищи и постоянной тяжелой работы. Я не изменился совсем.

Я больше не ездил в город. Как мне ни хотелось повидать Спинка и Эпини, мои дни были слишком уж переполнены бесконечной работой, чтобы отказаться от ночного сна ради долгой поездки туда и обратно. Я почти надеялся, что они приедут меня навестить, но понимал, что мы живем в опасные времена. Я очень рассчитывал, что заботы Эпини о сержанте Хостере не подорвали ее сил и не угрожали беременности и что она не слишком страдает в этой веренице жарких дней, которой одарило нас лето. Я радовался, что ей хватает здравого смысла оставаться дома в безопасности, хотя и тосковал, не видя дружеских лиц и не слыша дружеских голосов. Я и не представлял, как сильно скучал по Эпини, до той случайной встречи в лазарете.

Все, что я знал о происходящем в Геттисе, я слышал от Эбрукса и Кеси. Некоторые новости были ужасны, поскольку чума продолжала свирепствовать, как будто эти жаркие, сухие дни подстегивали ее. Печаль, волнами идущая из леса, словно усилилась. Мы хоронили не только жертв чумы, но и самоубийц — людей, потерявших своих близких и не видящих ни единой причины жить дальше. Кеси и Эбрукс рассказывали мне о подлых преступлениях, о мародерах, что обирали мертвецов, лежащих в ожидании фургонов, и о ворах, которые грабили дома на глазах у хозяев, слишком больных, чтобы им помешать.

Но бывали и другие новости, дарившие мне надежду и подкреплявшие веру в моих товарищей. Геттис ежегодно переживал чуму и научился с ней бороться. Те, кто уже перенес болезнь в прошлом, поддерживали в городе жизнь. Некоторые лавки продолжали торговать, хотя их хозяева никому не разрешали входить внутрь. Покупатели выкрикивали, что им нужно, и клали плату в горшки с уксусом, стоящие у двери. Потом хозяин лавки выносил на улицу товары и забирал деньги. Все действо в целом выходило довольно замысловатым, но люди были рады уже и тому, что вообще могут хоть что-то купить.

В городе установились новые порядки. Возникла нужда в мужчинах и женщинах, которые в обычные времена считались слишком слабыми, чтобы работать. Прежние жертвы чумы ухаживали за больными и скотом, выполняли другие поручения по хозяйству в домах, где буйствовала зараза. Я увидел другую сторону Геттиса. Раньше я удивлялся, почему полк держит на службе столько солдат, перенесших чуму и не сумевших от нее полностью оправиться. Теперь я понимал, что эти люди стали хребтом подразделения, пока сильные и здоровые либо прячутся от заразы, либо впервые уступают ее ударам. Чума, которая по замыслу спеков должна была прогнать гернийцев с их земель, напротив, сделала население Геттиса сильнее. Люди, обзаведшиеся иммунитетом к болезни, находили себе место в обществе. Те, кто пережил чуму, охотнее оставались в городе — только в Геттисе они могли рассчитывать, что обязательно наступит время, когда в их услугах вновь возникнет нужда.

В городе и форте сразу же начали действовать «законы чумы», установленные еще во время первой вспышки. Все собрания были запрещены. Пивные и таверны закрылись. На время чумы запрещались похоронные процессии. Запрещалось прикасаться к телам, оставленным на улице для фургонов; только люди, получившие это назначение, могли иметь дело с мертвыми. На время эпидемии этот отряд жил отдельно от остального полка. Им оставляли еду, но ни Эбрукс, ни Кеси не имели права входить в общую столовую.

Услышав о женщине, придумавшей, как доставлять горячую пищу в дома под желтыми флагами, я сразу заподозрил Эпини. Это была зловещая обязанность еще для одного отряда. Они ежедневно стучали в двери зачумленных домов, а потом отходили от двери и ждали ответа. Если его не было, они посылали за похоронной командой, поскольку предполагалось, что вся семья мертва.

Но среди свидетельств приспособленности и сотрудничества попадались и страшные исключения. Молодую вдову свалила болезнь, и ее грудной ребенок умер от голода, прежде чем подоспела помощь. Был пойман бывший каторжник, влезавший в дома больных и уносивший все самое ценное; его выпороли, а потом повесили на городской площади. Во времена чумы даже относительно мелкие преступления наказывались суровее, чтобы отбить у других желание следовать дурным примерам.

Условия жизни каторжников были значительно хуже, чем у солдат. Чума прошлась по их баракам, словно лесной пожар. На второй день эпидемии те заключенные, которые еще держались на ногах, подняли восстание. Они решили, что чума началась только в тюрьме и их сознательно держат в смертельной западне. Им удалось перебить охрану, и почти сотня заключенных вырвалась на свободу. Несколько дюжин напали на город, грабя заброшенные лавки, но большинство устремились к конюшням, украли лошадей и сбежали. Некий лейтенант собрал небольшой смешанный отряд и быстро восстановил порядок в Геттисе. Тех каторжников, что имели глупость задержаться в городе, расстреляли прямо на улицах, а их тела сбросили в ямы с негашеной известью за тюремными бараками. Беглецов преследовали — не столько ради них самих, сколько ради украденных лошадей. Погоня оказалась успешной.

Ряды старших офицеров были выкошены чумой. Однажды Эбрукс сказал, что теперь во главе гарнизона стоит майор Морсон, только сам он об этом не знает, поскольку не приходил в сознание с тех пор, как чума доверила ему командование.

— Однако бессознательный командир не слишком-то отличается от того, к чему мы привыкли, — добавил он с горьким юмором, и я был вынужден с ним согласиться.

Я потерял счет времени, не только часов, но и дней. Сезон чумы слился для меня в непрерывную тяжелую работу. К третьему дню я так привык к запаху смерти и разложения, что мне уже не требовались уксус и маска, и с самого начала не слишком помогавшие. Потом пришел день, когда у нас кончились заранее вырытые могилы и доски для новых гробов. Мы положили в оставшиеся гробы по телу, а сверху добавили еще по одному мертвецу и так заполнили последний ряд ждущих своей очереди ям. Я постарался записать все имена и предложил плотникам помочь мне копать траншею для братской могилы. К моему удивлению, они нехотя согласились. В ту ночь, перед тем как заснуть, я пережил краткий миг гордости — эти люди, как Эбрукс и Кеси, приняли мое лидерство. На моем рукаве не было нашивок, и я был младше их. С некоторым сожалением я вспомнил, как рассердил полковника Гарена. Действительно ли он собирался меня повысить? Что ж, мрачно решил я, чума приведет к полной смене командования; у меня будет еще одна возможность произвести впечатление на вышестоящих, когда эпидемия закончится и я наконец узнаю, кто же ими теперь является.

Ночи не приносили мне отдыха. Ряды мертвецов возле моего дома были покрыты лишь грубой мешковиной. Лесные падальщики тут же устремились на пиршество. Я делал все, что было в моих силах. Тела я окружил горящими факелами. Они останавливали крупных хищников, но ничуть не смущали крыс. Часто лишь наше появление заставляло этих тварей разбегаться, набив брюхо человеческим мясом. Я ненавидел крыс и убивал их, когда мог.

Стервятники теперь постоянно находились где-то рядом. Они и вороны, громко каркая, дрались друг с другом над разверстыми траншеями. Они следовали за фургонами и рассаживались на ветвях деревьев, наблюдая, как мы укладываем тела в траншеи и покрываем тонким слоем негашеной извести и земли. Как только мы отходили в сторону, они тут же слетали вниз. Однажды Кеси принес дробовик и пристрелил дюжину птиц. Он привязал их трупы к высоким шестам и вкопал их вокруг траншеи. Некоторое время остальная стая не решалась приближаться к ним, но они быстро начали гнить и завоняли на жарком солнце, привлекая жужжащих мух и ос. Хуже того, мне они напомнили о жутком жертвоприношении на свадьбе Росса. Было похоже, что стервятников особенно разгневало убийство их товарищей. Они узнавали Кеси, правящего фургоном с новыми телами, и набрасывались на него, громко каркая и пытаясь ударить клювом в его шляпу. Каждый вечер из леса появлялись и другие твари, которые пытались раскапывать свежие могилы. Даже негашеная известь не могла их полностью отпугнуть. Каждое утро я навещал недавние могилы и засыпал отрытые за ночь подкопы. Мне казалось, что кладбище находится в осаде. Моя растущая изгородь, хорошевшая с каждым днем, не могла защитить от этих тварей, и мне пришлось признать, что полковник Гарен был прав — здесь требовалась каменная стена.

Я плохо спал с той ночи, когда поссорился с Оликеей. Она по-прежнему снилась мне, как и чудесная пища с другой стороны. Однако мне не удавалось до них добраться. Я приходил туда, но понимал, что все это происходит во сне. То, что я ел, казалось бесплотным и не приносило мне насыщения. Я видел Оликею, но всегда издалека. Если я звал ее, она не поворачивала головы. Если же я устремлялся за ней, мне не удавалось ее догнать.

Дни складывались в недели, а там и в месяцы. Мы трудились изо всех сил, едва успевая хоронить все новых мертвецов. Запахи разложения и жжение от щелочи в ноздрях слились для меня в единое ощущение. Даже если я грел воду и мылся с мылом, мне не удавалось избавиться от ужасных запахов своего занятия. Негашеная известь, которой мы поливали траншеи, разъедала кожу. Но самым страшным был постоянный голод, терзавший меня. Я лишился лесной пищи, которую прежде приносила мне Оликея. То, чем мне приходилось питаться теперь, казалось насмешкой над пожирающим меня изнутри голодом.

Между тем среди смерти, разложения и чумы продолжало цвести лето. Долгие ясные дни, чистое голубое небо над головой. Бабочки порхали над цветами, посаженными мной на кладбище, птицы пели на деревьях, стоящих на опушке леса. Ограда разрасталась, в тени моих маленьких деревьев пробивался кустарник.

Костлявые руки чумы не уважали ни чина, ни возраста. Мы заполнили одну траншею и начали копать вторую. Мы хоронили младенцев и стариков, хрупких девочек и могучих мужчин. В тот жаркий день привезли тело Дейла Харди. Того самого буяна, который собирался избить меня, когда Карсина выкрикивала про меня всякие мерзости. Чума быстро разобралась с ним, рассказал Эбрукс. Он недолго страдал от лихорадки и умер в первый же день, захлебнувшись собственной рвотой. Я вспомнил, как он угрожал мне, и имел повод радоваться его смерти. Но вместо этого я пожалел его, столь постыдно павшего в расцвете лет.

Уже вечерело, когда мы закончили заполнять вторую траншею. Совершенно непристойным образом это напомнило мне, как повар на отцовской кухне выкладывал слоями на блюдо разные составляющие. Только вместо мяса, соуса, картофеля и моркови мы использовали тела, негашеную известь и землю, потом снова тела, негашеную известь и землю, и так до тех пор, пока не увенчивали все это последним слоем земли.

— Будет, — решил я, когда мы привели в порядок длинный могильный холмик.

Теперь, когда все тела оказались под землей, воздух казался почти чистым.

— На сегодня довольно, парни. Завтра выроем новую траншею.

— Молю доброго бога, чтобы она оказалась последней в этом году, — предложил Кеси.

— Аминь, — поддержали его оба бывших плотника, а ныне могильщика.

— Чума скоро должна закончиться, верно? — спросил я.

— Чума закончится тогда, когда закончится, — ответил Кеси. — Дожди всегда прекращают ее. Но бывает, что она стихает и раньше. В городе ходят слухи о какой-то особенной воде, которая ее лечит. О воде из какого-то там источника, которую один западный доктор испытывает на людях. Какой-то курьер сказал, что слышал от другого курьера, будто еще до конца сезона чумы нам попытаются ее доставить, чтобы проверить, работает она или нет.

— Ты не слышал имени доктора? — спросил я, решив, что Спинк написал письмо доктору Амикасу.

Кеси пожал плечами и покачал головой. Мы забрали свои лопаты и направились к сараю с инструментами. Однако не успели мы до него дойти, как послышались звуки, которые мы так ненавидели: к кладбищу приближался очередной фургон с мертвецами.

— И что бы им не перестать умирать хотя бы на день? — печально спросил Кеси.

— Думаю, они бы с радостью, если б смогли, — ответил я, и один из могильщиков мрачно ухмыльнулся.

— Этим бедолагам придется пролежать всю ночь под открытым небом, — заметил Кеси, и я пожал плечами.

Это будет не первый раз, когда завернутые в саваны тела подождут, пока мы отроем новые могилы. Впрочем, как и Кеси, я молился, чтобы он оказался последним.

На козлах сидел Эбрукс. Он неловко соскочил на землю.

— Вам, ребята, стоит помочь мне их разгрузить, если вы хотите, чтоб я подвез вас до города, — предложил он, и мы взялись за нашу мрачную работу.

В фургоне было семеро мертвецов. Эбрукс, привыкший к моей настойчивости, протянул мне список имен. Я засунул его в карман и стал помогать остальным вытаскивать тела из фургона. Трое мужчин, мальчик и три женщины. Мы аккуратно сложили их в ряд. Кеси принес новые факелы, Эбрукс помог мне их расставить вокруг непогребенных тел. Потом все забрались в фургон, попрощались со мной и отправились обратно в город. Долгожданная ночь вступала в свои права. Быть может, она принесет с собой прохладу. Я зажег факелы. В спокойном летнем воздухе их пламя горело ярко и почти не дрожало.

Я вернулся в дом, умыл лицо и руки и приступил к холодному ужину, который привез мне Кеси. Хлеб, мясо и сыр. Это была неплохая еда, и я жадно съел ее, но, как и всегда, не почувствовал удовлетворения. Я давно уже понял, что голод, живущий во мне, не заглушить обычной пищей. Я заставил себя оставить немного еды на завтрак и встал из-за стола таким же голодным, каким приступал к трапезе.

Я вымыл посуду, отставил ее в сторону и со вздохом придвинул то, что уже превратилось в целую книгу. Открыл ее и развернул листок, который вручил мне Эбрукс. Он не знал грамоты; как правило, ему приходилось полагаться на оставшихся в живых членов семьи или санитаров в лазарете, чтобы те записали для него имена умерших. Я переписал их в книгу. Завтра они будут похоронены в новой траншее; теперь уже не имело смысла беспокоиться, в каком порядке я их запишу. И я внес в книгу имена: Элдафлер Симс, Коби Тарн, Руфус Лир, Джоффра Кил, отставной солдат, Карсина Тайер…

Я отложил перо. Посмотрел на имя на листке и на имя, так покорно повторенное моей рукой. Не была ли Карсина помолвлена с капитаном Тайером? Мои пальцы тревожно застучали по столу. Карсина Гренолтер. Карсина Тайер. Многие пары поспешно венчались перед ликом чумы. Мой друг по Академии, Горд, поступил именно так. Вполне возможно, что Карсина вышла замуж за своего красавца-капитана. Каким бы глупым и поверхностным ни казалось теперь мое прежнее увлечение, Карсина что-то значила для меня. Моя первая влюбленность и первое разочарование. Сегодня ее тело привезли вместе с другими мертвецами, а я даже этого не заметил. Я потер лицо и вновь взялся за перо. Последним был Реддик Ковертон, и я аккуратно записал его имя в список. Я подул на чернила, чтобы подсушить их, и закрыл книгу.

Хотел ли я в последний раз взглянуть на Карсину, уже мертвую?

Нет. Конечно нет.

Да.

Как бы мы с ней ни расстались, что бы я о ней ни узнал, она была подругой моей сестры, дочерью друзей моей семьи и первой девушкой, которую я поцеловал. Ее любовные письма ко мне все еще лежали в моем дневнике солдата. По моей щеке покатилась слеза. Я не могу похоронить ее в траншее вместе с незнакомцами, чтобы негашеная известь пожрала ее плоть. Я сам вырою для нее могилу; она не будет лежать вместе со всеми.

Я опустил голову на скрещенные руки и некоторое время просидел так за столом. Я знал, что сегодня ночью схожу взглянуть на нее. Я и сам не смог бы сказать, что мной двигало — сентиментальность или болезненное любопытство. Впрочем, это не имело значения. Я взял фонарь и вышел в темноту.

Круг факелов продолжал гореть. Тем не менее, приблизившись, я услышал тревожный писк и шорох. Крысы. Я высоко поднял фонарь, входя в круг факелов. Все семь тел лежали так, как мы их оставили. Одна из трех женщин, лишь одна могла быть Карсиной. Я узнал ее по светлому локону, выбившемуся из-под савана. В отличие от всех остальных она была завернута не в грубую белую мешковину. Тонкое льняное полотно, окаймленное кружевами, покрывало ее тело. Я опустился на одно колено и протянул руку к ее лицу. Но отдернул, так и не дотронувшись. Нет, я не боялся увидеть, как сильно болезнь изуродовала ее лицо. Мне вдруг показалось, что я вторгаюсь туда, где мне нет места. Кто-то с любовью подготовил тело к погребению; кто я такой, чтобы открывать ее мертвое лицо, которое давно не принадлежит мне? Ее имя подтверждало, что она стала замужней женщиной. Я должен это уважать. Я склонил голову и попросил доброго бога, чтобы она почивала в мире.

— Доброй ночи, Карсина, — попрощался я и вернулся в дом.

Ночь была теплой. Мой очаг почти погас, но в нем все еще светились угольки. Я подбросил в него пару поленьев — больше ради компании их света, чем для чего-то еще, — и снова сел за стол, чтобы сделать очередную запись в дневнике. Покончив с этим, я отложил его в сторону. Слишком усталый, чтобы переодеваться, я лег в постель в одежде, перепачканной землей. Некоторое время я наблюдал, как движутся тени по потолку, отражая танец пламени в очаге. Я думал о женщинах, которых любил, не только о Карсине и древесной женщине, но и о матери, сестрах, Эпини и даже Эмзил. Я пытался разобраться, почему я любил каждую из них и какая любовь была настоящей, но не сумел прийти к определенному заключению. Я от рождения любил мать и сестер, и, возможно, в этот список нужно включить и Эпини. Древесную женщину я любил; я знал это, хотя и не понимал, как именно было привязано к ней мое другое «я». И я до сих пор ее любил в том, другом месте. Эмзил я любил потому, что, как мне казалось, ей был нужен кто-то, кто бы ее любил. Я даже вспомнил о несчастной Фале. Мы провели вместе лишь один вечер. Означала ли краткость наших отношений, что я не мог назвать их любовью? Но это, несомненно, было чем-то большим, чем обычная похоть.

А Оликея? Да, я ее любил. Не так, как хороший герниец любит свою жену-гернийку, без романтики, клятв и очага, разделенного с ней до конца своих дней. Я любил ее так же, как полюбил и ее лес, как то, что дарит мне радость, но всегда останется мне неподвластным. Между мной и Оликеей никогда не было союза. Она не хотела, чтобы я заботился о ней и защищал. Напротив, она считала, что это ей следует обо мне заботиться. Я задумался, можем ли мы с ней когда-нибудь узнать друг друга по-настоящему, но заключил, что эта возможность упущена уже навсегда. Я бросил ее в этом мире, а она отвернулась от меня в другом. Но разве я больше знаю об Эмзил, чем о ней? Эмзил я понимаю лучше лишь потому, что мы с ней принадлежим к одной культуре. Но она до сих пор оставалась для меня тайной — как Оликея.

Мой огонь догорал, и тени на потолке поблекли. Я снова помолился за Карсину, а потом еще и за мать и Элиси. Я думал о женщинах, которые уже умерли, и о тех, кто еще оставался со мной, и дал себе слово, что буду лучше относиться к Эпини, Эмзил и Ярил, пока у меня еще есть такая возможность. С этой мыслью я прикрутил фитилек лампы и закрыл глаза, собираясь спать.

Быть может, это мои вечерние размышления проложили к ней путь. Той ночью я шел по снам, но мои ноги вели меня не по следам Оликеи, а к пню в старом лесу. Дерево, выросшее из упавшего ствола древесной женщины, стало стройным и высоким. Теперь я понял, что деревья моей ограды на кладбище принадлежат к тому же виду и растут весьма успешно. Нежно прикоснувшись к стволу, я ощутил эхо ее присутствия. Потом я подошел к пню и сел, прислонившись к нему спиной.

— Я скучаю по тебе, Лисана. Ужасно скучаю.

— О, ты жесток, — укорила она меня, однако взяла за руку. — Наконец назвать меня по имени — и в такое время. Знаешь ли ты, как мое имя, сорвавшееся с твоих губ, терзает мне сердце? Но уже слишком поздно, мальчик-солдат. Я не в силах избавить тебя от грядущего. Ты сам его на себя навлек. И все же, если сумею, я постараюсь тебя спасти.

Теперь она присутствовала здесь как-то иначе. Она стала сном внутри сна. Я ощущал тепло рук, но не мог их сжать. Когда я повернулся, чтобы обнять ее, то почувствовал лишь грубую кору рухнувшего ствола. Я отстранился. Если я не могу прикоснуться к ней, то хотя бы увижу. Она выглядела так же, как и при нашей первой встрече. Невероятно толстая женщина средних лет. Ее пестрые волосы тянулись к коре дерева, связывая ее с ним, словно корни. Они и были корнями. Ее глаза улыбались мне; они не изменялись, какую бы внешность она ни примеривала. И я вдруг обнаружил, что ее тело больше не имеет значения. Она была так же дорога мне в этой форме, как и тогда, в те забытые времена, когда мы впервые сошлись. Она сплела пальцы на огромном животе. Ее руки напомнили мне кошачьи лапки. Маленькие, с угольно-черной кожей на тыльной стороне ладони и светлыми пятнами на предплечьях. Мне хотелось их поцеловать, однако я сумел лишь накрыть их своими ладонями, чувствуя призрачное тепло.

— Почему тебя здесь нет? — требовательно спросил я.

Она улыбнулась горькой и нежной улыбкой:

— Кто-то воспользовался здесь магией железа и срубил мое дерево. Оно пало в обоих мирах; может быть, ты это заметил?

Мне стало стыдно, и я опустил взгляд.

— Но это не убило тебя.

— Нет. Но ослабило. Еще сотня лет — и, возможно, я верну четверть силы, которой обладала прежде. И тогда мы сможем целоваться и касаться друг друга, как прежде.

— Слишком долго ждать.

Она кивнула, не соглашаясь, но подтверждая собственные мысли.

— И здесь наши миры расходятся, мальчик-солдат. Через сто лет, если наш народ одержит победу, почва станет немного глубже, деревья — немного шире в обхвате, но мало что изменится еще. Будут цвести те же цветы, ветер понесет ту же пыльцу, те же бабочки будут порхать в листве. Я буду счастлива подождать ради этого сто лет. Но что будет здесь, если победу одержат захватчики, мальчик-солдат? Чего ты будешь ждать через сто лет?

Я подумал об ответе, который дал бы герниец. Широкая дорога пересечет Рубежные горы и выведет нас к морю. Король не скрывал своих намерений. Те земли были почти незаселенными. Герния получит новое морское побережье для торговли. С востока в страну потекут новые товары. Гернию ждет процветание. Появятся новые фермы, вырастут города. Ничто из этого не казалось плохим. Но теперь я уже не мог сказать с уверенностью, что новая жизнь окажется лучше старой.

— Люди смогут жить в мире и процветании. Спеки выиграют от торговли. У них будет все, что им нужно.

Она слегка надула щеки:

— У нас и так есть все, что нам нужно, мальчик-солдат. А еще у нас есть лес и деревья-предки. Когда мы потеряем эти тенистые места и любящая нас земля откроется солнцу, будет ли у нас действительно все, что нам нужно? Или у нас будет только то, что вы считаете нужным для нас?

Я не нашелся что ответить. Легкий ветерок или призрачная рука взъерошили мне волосы.

— Так что же мне делать, как ты думаешь? — спросил я, посмотрев ей в глаза.

— Ты знаешь, что я думаю. Ты знал это с самого начала.

— Ты говоришь, мне следует делать то, чего от меня хочет магия. И ты говоришь, мне уже следовало бы это сделать. Ты повторяешь это снова и снова. Но я действительно не понимаю, что это значит.

— Возможно, магия не говорит с тобой более внятно из-за того, что ты ее избегаешь. Возможно, если бы ты не сопротивлялся ее попыткам тебя наполнить, если бы ты охотнее отвечал на ее зов, ты бы уже знал, что необходимо сделать. А теперь, я боюсь, для тебя уже слишком поздно искать магию.

— Что ты имеешь в виду?

— Я чувствую, как магия тянется взять тебя, мальчик-солдат.

— Что ты имеешь в виду?

— Именно то, что я сказала. Ты всегда спрашиваешь меня: «Что ты имеешь в виду?» Ты слышал мои слова. Ты их не понимаешь, потому что не хочешь понять. Точно так же ты сопротивляешься магии. Почему?

Мне не нужно было задумываться над ответом.

— Может быть, я хочу жить собственной жизнью — так, как я сам себе представлял, как мне было обещано! Лисана, с детства из меня растили солдата. Я должен был отправиться в Академию, получить хорошее образование, стать офицером и проявить себя в сражениях, иметь прекрасную жену и детей и, наконец, вернуться домой и с почетом уйти на покой. Все это магия отняла у меня. А что я получил? Толстое, неловкое и уродливое тело. Силу, которая приходит и уходит и которой я не могу управлять. Что она мне сделала хорошего?

Она печально посмотрела на меня. Подняла руки, словно хотела показать мне свое тело.

— Неловкое и уродливое, — повторила она, и, когда она отнесла эти слова к себе, меня словно ножом резануло то, что это я их произнес.

— Я не имел в виду… — закричал я, но она перебила меня.

— Помолчи! Я не делаю вид, что не понимаю, о чем ты говоришь! Я знаю, что ты имел в виду. Ты спрашиваешь, что хорошего тебе сделала магия. Я могла бы ответить, что только благодаря ей ты узнал меня. И что ты увидел лес так, как не смог бы прежде. Но настоящий ответ заключается в том, что магия вовсе не должна делать тебе что-то хорошее, а потому не имеет значения, доставляет ли тебе это радость или нет. — Она слегка склонила голову набок. — Неужели ты не помнишь, мальчик-солдат? Я держала тебя над бездной и сказала тебе, что ты должен выбрать. Я сказала, что ты должен решить, хочешь ли ты, чтобы я подняла тебя к этой жизни. Ты подтвердил, и я привела тебя сюда.

— Но я не знал, что выбираю. Тогда я знал только то, что боюсь умереть.

— Никто из нас не знает, что мы выбираем, когда выбираем жизнь. Если уверенность так важна для тебя, тебе следовало выбрать смерть. В ней нет никаких сомнений.

— Взгляни на жизнь, которую я веду, Лисана. Я солдат только по названию; на самом деле я могильщик. Завтра я собираюсь похоронить женщину, на которой некогда собирался жениться. Тебе это известно? Почему с ней так обошлась судьба? Если бы магия не вмешалась в мою жизнь, уверен, Карсина благополучно оставалась бы дома и ждала меня. Я один, мне одиноко, собственное тело обременяет меня, я всегда голоден…

— И все это выбрал ты сам вместо магии, — сердито прервала она мои жалобы.

— Что я теперь буду делать?

Я не рассчитывал на ответ. Я спрашивал себя об этом тысячи раз, но не находил ответа. У Лисаны ответ был.

— Ты сделаешь то, чего от тебя захочет магия. Тебе было бы намного легче, если бы ты жил с выбором, который сам сделал, а не пытался ему противиться. Теперь же она придет за тобой, Невар. И уже никто не сможет тебя защитить.

— Ты назвала меня Невар, — заметил я.

— Невар.

Я сидел на постели у себя дома. Эхо ее голоса, произносящего мое имя, все еще звучало в моих ушах. Оно было таким отчетливым, что мне было трудно убедить себя, будто все это мне приснилось. Я потер глаза и вздохнул. Сквозь щели в ставнях в комнату просачивалась лишь темнота. Ночь еще не закончилась. Я застонал, сомневаясь в том, что мне удастся снова уснуть.

Очаг почти прогорел. Я заставил себя подняться с постели и пересечь комнату, чтобы подбросить в него пару поленьев. Поддержать огонь сейчас было проще, чем заново разводить его утром. Я уже забирался обратно в постель, когда снаружи послышался шум. Я снова опустил ноги на пол.

— Невар? — донесся чей-то негромкий, словно ветер, голос.

— Кто там? — спросил я, встав и сделав пару шагов.

Дверь бесшумно открылась.

Сначала я увидел ее ночную рубашку, длинное одеяние из кружев и полотна. Дорогое и изысканное, бессмысленно отметил я. Несомненно, Карсина купила эту сорочку в Старом Таресе, в одном из лучших магазинов. Полупрозрачная ткань притворялась, что прикрывает ее грудь, а высокий воротник из мягкого кружева казался насмешкой над девственной скромностью.

Я задрожал и перевел взгляд на ее лицо. Она всегда была пухленькой, с круглыми щечками. Болезнь заострила ее черты, губы потрескались. Глаза окаймляли темные круги. Наши взгляды встретились. Она шагнула через порог, подошла ко мне и взяла за руки. Я не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Меня охватил ужас, смешанный с надеждой. Медленно Карсина присела в изящном реверансе и опустилась на колени. Она склонила голову, и льняные волосы скрыли ее лицо. Наконец я обрел дар речи.

— Карсина? — прохрипел я.

Она придвинулась ближе и прижалась лбом к моим коленям. Мои волосы встали дыбом.

— Я пришла умолять тебя о прощении, Невар, — заговорила она хриплым и тихим голосом. — Как ты и говорил. Я прошу прощения за то, что была так жестока с тобой на свадьбе твоего брата.

Я отступил на шаг. Мне казалось, я вот-вот потеряю сознание. Наша ссора на свадьбе Росса произошла словно век тому назад. Но когда она упомянула об этом, я вспомнил свое гневное предсказание и вместе с ним — покалывание силы, прокатившееся по моим жилам в тот миг, когда я выпалил эти резкие слова.

— Карсина, пожалуйста, встань. Пожалуйста.

У меня кружилась голова. Карсина оказалась ходоком. Можно ли еще спасти ее жизнь? С Хитчем у меня ничего не получилось. Эпини сказала мне, что большинство ходоков умирает. Но не все. Я наклонился и протянул к ней руки, чтобы помочь встать. Она осталась стоять на коленях со склоненной головой.

— Ты не сказал, что прощаешь меня, — тем же низким и хрипловатым голосом напомнила она.

— Карсина, это я должен просить у тебя прощения. Я произнес эти слова в гневе, не думая о том, что они обяжут тебя к подобному. Я сожалею о сделанном.

— Я не могу подняться с колен, пока ты не простишь меня, — сдавленно пробормотала Карсина.

— Я прощаю тебя, прощаю, прощаю сто раз, — выпалил я — все мое воспитание восставало против того, чтобы дама стояла передо мной на коленях. — Пожалуйста, позволь помочь тебе подняться.

Однако она попыталась встать сама. Она покачнулась, и я едва успел подхватить ее и усадить на стул.

— Посиди и отдохни. Какой это, должно быть, для тебя кошмар — проснуться в одиночестве на кладбище в окружении мертвецов, обернутой в саван. Но теперь ты в безопасности. Просто сиди и отдыхай. У меня есть лекарство из городского лазарета. Сейчас я вскипячу для него воду. В нем ивовая кора и еще что-то, я не помню, но доктора в Геттисе полагают, что оно помогает от чумы. Отдохни, а я пока приготовлю тебе питье.

Не теряя времени, я поставил кипятиться воду и подбросил в очаг еще несколько поленьев. Потом я нашел маленькие мешочки, которые дала мне Эпини, вытер свою чашку и положил в нее один из них.

— Может быть, ты сможешь съесть что-нибудь? Лучше всего подошел бы бульон, но, боюсь, у меня его нет. Однако осталось немного хлеба и сыра.

— Воды, — с трогательной признательностью попросила Карсина.

Я поспешил к бочке с водой и вернулся с полным ковшом. Она схватила его обеими руками и начала пить с такой жадностью, что вода потекла по подбородку. Когда ковш опустел, я принес ей еще. Там, где вода падала на ночную рубашку, ткань становилась почти прозрачной. Я старался не смотреть на нее. Я наклонил бочку, чтобы зачерпнуть остатки. Она выпила всю воду и с тихим вздохом протянула мне ковш.

— Спасибо, — выдавила она.

— Сиди спокойно и отдыхай. Как только закипит вода, я сделаю для тебя целебный чай.

Гнев, что я испытывал к ней прежде, испарился. Я не мог смотреть на нее, не вспоминая о тех временах, когда она была подругой и спутницей моей сестры.

Она закрыла лицо руками, а потом бессильно опустила их на колени.

— Чай не поможет мне, Невар. Ты и сам это знаешь. Я восстала из мертвых лишь затем, чтобы попросить у тебя прощения. Потому что ты сказал, что я должна. — Ее глаза внезапно наполнились слезами. — А теперь мне придется умереть снова, — с ужасом пробормотала она.

Я больше не мог сдерживаться.

— Карсина, мне так жаль. Я сам не понимал, что делаю. Честное слово. И я не позволю тебе умереть. Слушай меня. Слушай. Я знаю, ты ослабла, но лихорадка уже прошла. Позволь мне позаботиться о тебе.

— Ты не ненавидишь меня? — Ее голос звучал удивленно. — После того, что я устроила на улице Геттиса? Ты и это мне простил?

Я ничуть не благороднее других людей. Мой гнев снова вспыхнул, когда я вспомнил ту отвратительную сцену. Неожиданно эгоистичная мысль утолила его. Как она публично обвинила меня, так она может и обелить мое имя — если выживет и будет расположена ко мне. Я постарался тщательно подобрать слова.

— Тебе казалось, у тебя были причины меня опасаться. Но их не было. Карсина, мне кажется, некогда ты любила меня. Я так точно был в тебя влюблен. Теперь ты для меня недосягаема, во многих отношениях я тебя недостоин. Однако не думаю, что мы должны бояться или ненавидеть друг друга. Вот, вода закипела. Сейчас я заварю для тебя лекарство.

— О, Невар, ты слишком добрый. И мне так стыдно из-за того, как я себя вела. Но мне было страшно. Я не хотела ехать в Геттис, но отец сказал, что это моя последняя возможность удачно выйти замуж. Он не хотел, чтобы я жила у кузена, поскольку боялся за мою репутацию. Он был таким суровым. Отец запретил мне флиртовать или делать что-то, что может вызвать скандал, а если это произойдет, он пригрозил лишить меня наследства. Он сердился на меня из-за того, что мы с Ремваром целовались, хотя знали о его помолвке с Эссили Кумморс. Но Ремвар клялся, что любит меня, что невеста навязана ему отцом. Мы собирались убежать вместе… или, по крайней мере, он так говорил. О, Невар, я делала такие глупости, снова и снова. Я лишилась дружбы твоей сестры из-за Ремвара, а он того не стоил. Однако ты должен признать, что это было в основном твоей виной. Я до сих пор не понимаю, почему ты решил растолстеть, а потом поставить меня в такое неудобное положение на свадьбе Росса. Я столько мечтала о том, какой замечательной парой мы будем, как будут развеваться мои зеленые юбки, когда ты закружишь меня в танце. Я так это предвкушала, а ты разрушил все мои надежды!

Я и забыл, как много Карсина говорит.

— Я этого не решал, Карсина. Просто поверь мне.

Я вылил кипящую воду в чашку с травяным мешочком. Сера тут же напомнила о себе.

— Боюсь, вкус будет не слишком приятным, но так советуют доктора Геттиса. Ты сможешь это выпить?

— Я хочу жить, Невар. Я на все готова, чтобы выжить.

Глаза Карсины страстно пылали. Миг спустя я понял, что к ней вернулась лихорадка. Когда я протягивал ей чашку, наши пальцы соприкоснулись. Мои ладони нагрелись о чашку с горячим напитком, но и ее оказались не холоднее. Она поднесла чашку к губам, поморщилась, подула на горячую жидкость и отпила. Потом с явным отвращением, но решительно проглотила.

— Хорошо, но ты должна выпить все, Карсина, — подбодрил я ее.

Она попробовала сделать еще один глоток. Я заметил, что ее пальцы начали разжиматься, и едва успел забрать чашку, прежде чем она выпала из ее рук. Она с отчаянием посмотрела на меня:

— Моя мать умерла от чумы, Невар. А я даже с ней не попрощалась. С тех пор как она заболела, отец не пускал меня к ней. За ней ухаживали только слуги. И я сомневаюсь, что они действительно это делали. Она могла умереть в одиночестве. — Карсина заморгала и добавила дрожащим голосом: — Теперь я замужем. Ты знаешь? Мой муж заботился обо мне, пока я не умерла. Он все время повторял: «Я буду рядом с тобой, Карсина, милая. Я не позволю тебе умереть в одиночестве».

— Похоже, он очень добрый человек. Но сейчас тебе нужно отдохнуть, Карсина. Хочешь прилечь?

— Я… — На ее лице вдруг появилось озадаченное выражение. — Я хочу к Джофу. Где мой муж?

— Наверное, он дома, Карсина. Давай-ка ты ляжешь в постель.

— Но… где я? Как я сюда попала? Пожалуйста, приведи Джофа. Он обещал, что останется со мной.

Ее губы побагровели, на щеках разгорался яркий румянец. Я счел неуместным объяснять Карсине, что ее привезли в фургоне с трупами и что Джоф действительно оставался с ней до конца.

— Полежи, а я посмотрю, что тут можно сделать.

— Я хочу к Джофу, — пробормотала она, вдруг сделавшись похожей на ребенка, зовущего папу.

— Я схожу за ним, — неохотно обещал я.

Мне было страшно ее покидать, ведь она могла умереть, как Хитч. Но она так терзалась без мужа.

— Ты сможешь сама допить лекарство? — спросил я.

Карсина кивнула, и я почувствовал невероятное облегчение. Я протянул ей чашку, и Карсина отважно осушила ее.

— А теперь я хотел бы, чтобы ты легла, — твердо сказал я и несколько удивился, когда Карсина взялась за протянутую руку и позволила проводить себя до постели. — Ляг, Карсина, — предложил я.

Карсина присела на край кровати и посмотрела на меня. Она дышала ртом.

— Ты похож на моего первого жениха. Только толще, — сказала она. Не успел я ответить, как она властно приказала: — Принеси мне воды и, будь любезен, позови моего мужа.

Потом Карсина улеглась сама. Я помог ей поднять ноги на постель и попытался укрыть ее одеялом. Она сердито отбросила его в сторону.

— Ладно, — не стал возражать я, чтобы не сердить Карсину.

Моя бочка была пуста. Я намочил чистую тряпицу в оставшейся на донышке влаге и положил на лоб Карсине. Она не открыла глаз. Она стремительно угасала. Подхватив ведро, я быстро направился к ручью. Сначала я принесу воды, а потом оседлаю Утеса и поеду в город за ее мужем. Интересно, как мне его найти?

Факелы вокруг непогребенных тел почти догорели. Скоро рассветет. Я двинулся было к ручью, но потом резко обернулся к факелам.

Внутри круга не осталось ни одного тела. На земле лежал лишь один смятый саван — наверное, тот, в который была завернута Карсина. Все шесть тел исчезли.

Мной овладел ужас. Тела похитили. Я резко развернулся, оглядывая кладбище: вдруг мне еще удастся заметить спеков, уносящих тела? Однако моим глазам предстала куда более пугающая картина. В тусклом свете факелов я разглядел фигуры, бредущие к моей изгороди. Саваны волочились за ними. На моих глазах одна из женщин споткнулась и уронила свой. Я ошеломленно сосчитал фигуры. Шесть. Все шесть оказались ходоками. Точнее, семь, если считать Карсину.

Это не могло быть совпадением. Магия. Зачем? Что это могло значить?

Я схватил один из факелов и поспешил за ожившими мертвецами.

— Вернитесь! — бессмысленно кричал я. — Вам нужна помощь. Вернитесь.

Я бежал за ними с ведром в одной руке и факелом в другой.

Ни один не замедлил шага и даже не обернулся. Самый маленький, мальчик, уже добрался до изгороди. Он остановился перед ней, а потом медленно начал ее обходить. Он напомнил мне больную собаку, ползающую перед смертью кругами. Мальчик неловко сел на землю около одного из моих деревьев. Потом он откинулся спиной на его ствол и, сложив руки на животе, перестал шевелиться. Листва маленького дерева зашелестела. Мальчик тряхнул головой. Потом задергались его ноги, а листва зашумела еще громче.

Когда остальные добрели до изгороди, каждый выбрал себе дерево, медленно повернулся и уселся на землю рядом с ним. Ужасные подозрения пылали в моем мозгу. Я вспомнил тело, которое принес из леса.

— Нет! — закричал я и побежал к изгороди. — Отойдите оттуда! Не надо!

Молодые деревца дрожали, словно сильный ветер трепал их ветви, но летняя ночь оставалось тихой. Ходоки дергались, словно марионетки. Она из женщин закричала, но ее пронзительный вопль тут же оборвался. Я выронил ведро и факел и бросился к ней, хватая ее за руки.

— Пойдем отсюда! — закричал я и потянул ее к себе.

Она не противилась, но я не сумел сдвинуть ее с места. Она смотрела на меня, ее рот широко раскрылся в безмолвном крике боли. Она сжала мои руки с силой, приданной ей ужасом. Я потянул ее на себя изо всех сил, но поднять не смог. Ее ноги отчаянно колотились о землю. Рядом вдруг вскрикнул мальчик и безвольно осел рядом с деревом, схватившим его. Потом его голову подняло что-то, что не могло быть его мышцами, и прижало затылком к стволу. В свете угасающего на земле факела я различал черную кровь, капающую из его носа и рта.

Я все еще держал женщину за руки, а она цеплялась за мои ладони.

— Пожалуйста! — простонала она.

Я наклонился, взял ее за плечи и, напрягшись, попытался оторвать от дерева. Она мучительно закричала от боли, ее голова безвольно скатилась на грудь, а пальцы, сжимавшие мои руки, разжались.

— Нет! — закричал я и еще раз рванул ее обмякшее тело.

— Так не обращаются с леди, — раздался хриплый голос за моей спиной. — Мерзавец. Насильник ублюдочный!

Я отпустил женщину и обернулся, ощутив запах земли, разложения и негашеной извести. Дейл Харди стоял, широко расставив ноги, на краю круга света от факела. Он держал в руке брошенное мной ведро.

— Я тебя предупреждал! — закричал он и бросился на меня.

Когда он вышел на свет, я заметил, что негашеная известь разъела половину его лица. Он не может быть жив, успел подумать я, не может быть ходоком. Я неловко отступил назад, когда он по широкой дуге размахнулся тяжелым деревянным ведром. Однако все произошло слишком быстро. Я не смог уклониться, ведро ударило меня сбоку по голове, и вспыхнул ослепительный свет.

Эрукс и Кеси нашли меня несколько часов спустя. Когда они приехали на кладбище вместе с очередным фургоном трупов, они были крайне озадачены, увидев одинокий саван в круге потухших факелов на месте семи тел, оставленных ими накануне. Они подумали, что я каким-то образом сам вырыл новую траншею и начал хоронить покойных, и направились на кладбище. Эбрукс обнаружил меня лежащим ничком, рядом с трупом Дейла Харди. Когда они приблизились, взлетела целая стая стервятников, пировавших на телах шестерых мертвецов, которых крепко держали корни деревьев моей ограды. Страшно воняло гниющей плотью, гудели мухи.

Кеси счел меня мертвым. Они с Эбруксом решили, что я был убит во время схватки со спеками, пришедшими украсть тела наших мертвецов. Весь мой затылок был покрыт запекшейся кровью. Но как только Кеси перевернул меня на спину, я застонал. Он послал Эбрукса в дом за водой.

— И именно тогда Эбрукс обнаружил тело Карсины в твоей постели, — тихо сообщил Спинк.

Он стоял у моей тюремной камеры и говорил со мной через маленькое зарешеченное окошко. Я лежал на нарах, накрытых соломенным матрасом, и смотрел в потолок. Единственным источником света была лампа, висящая на стене в коридоре. Спинк первым навестил меня, с тех пор как я очнулся в камере полтора дня назад. Меня дважды кормили, проталкивая поднос с едой через щель в нижней части двери. Неопределенная сероватая масса в миске, кусок черствого хлеба и вода. Я съедал все. Две трапезы были единственными достойными упоминания событиями, с тех пор как я пришел в себя в темноте, с раскалывающейся от боли головой.

Я вслушивался в тишину, пока Спинк дожидался от меня объяснений. Говорить было больно. Мне не хотелось шевелить челюстью. Думать тоже было больно.

— Карсина оказалась ходоком. — Я старался быть кратким. — Она пришла ко мне, как это прежде сделал Хитч. Я попытался ей помочь, но ее лихорадка вернулась. Она попросила, чтобы я позвал ее мужа. Но сначала я собирался принести ей воды. Я взял ведро, вышел из дома и увидел, что все мертвецы, которых привезли этим вечером, оказались ходоками. И все они направлялись к изгороди. Я побежал за ними и попытался освободить одну женщину от дерева, но оно уже успело в нее прорасти. Я не смог ее оторвать. И в это время из траншеи выбрался Дейл Харди, схватил мое ведро и ударил меня по голове. Больше я ничего не помню.

Пришла моя очередь замолчать. Я думал, Спинк скажет, что верит мне.

— Звучит не лучшим образом, Невар, — сказал он.

— Просто скажи, что это звучит как безумный бред. Я знаю, что так и есть. — Вздохнув, я медленно сел. — Я не помню ничего из того, что ты мне рассказал. Только приближающееся ведро.

Стоило мне пошевелиться, и у меня начинала кружиться голова. Я почесал затылок. Под ногтями остались корочки запекшейся крови. Магия лечила меня не так быстро, как после выстрела. Я понял причину. Она истощилась. Если я не буду ее кормить, то, когда в следующий раз смерть постучится в мою дверь, она сможет войти спокойно. В тот миг это казалось мне милосердием.

— Спинк, тебе не следует находиться здесь. Никто не связывает мое имя с твоим и Эпини. Иди домой. Просто позволь мне встретить свою судьбу.

— Раньше ты говорил как безумец. А теперь — как глупец, — раздраженно проворчал Спинк. Не дождавшись моего ответа, он вздохнул. — Лучше бы тебе выглядеть сумасшедшим.

Я медленно встал и подошел к окошку:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Капитан Джоф Тайер рассвирепел, услышав, что мертвое тело его жены нашли в твоей постели. Капитан и Клара Горлинг потрясены. Все это выглядит… ужасно, Невар.

— Ужасно выглядит то, что я пытался спасти его жену? Интересно, а что мне следовало делать? Слушай, Спинк. Я провел тут полтора дня. И если бы… — я понизил голос, — не магия, я бы уже умер. Никто и пяти минут не потратил, чтобы позаботиться о моей пробитой голове. Охранник не желает со мной говорить. Я даже не знаю, почему меня бросили в тюрьму.

Спинк сглотнул, собрался что-то сказать, но потом с тоской огляделся по сторонам, словно предпочел бы откусить себе язык.

— Просто скажи это! — рявкнул я.

— Это просто ужасно, Невар. Никто не поверит, что все эти люди одновременно оказались ходоками. Это выглядит так, словно ты намеренно посадил эти деревья, а потом, когда у тебя появилась такая возможность, принес свежие трупы, чтобы их накормить. За ночь деревья выросли на три фута и зацвели! Их пришлось срубить, чтобы освободить тела. Деревья так глубоко проросли в них корнями, что их похоронили вместе с кусками стволов. И тело Дейла Харди, вытащенное из могилы? Он так сильно пострадал от негашеной извести, что никто не поверит, будто он мог стать ходоком.

— Взгляни на могилу. Ты не найдешь там следов лопаты — во всяком случае, тех, что оставил там я. Если его кто и выкопал, то не я. Но я не думаю, что это кто-то делал. Я полагаю, он выбрался оттуда сам.

Спинк скрипнул зубами:

— Слишком поздно искать доказательства. Его сразу же закопали обратно. Однако не секрет, что он угрожал тебе в тот день. И теперь люди считают, что ты чудовищно отомстил и женщине, обвинившей тебя, и мужчине, хотевшему ее защитить. Ты вытащил его тело из могилы, собираясь отдать дереву.

— А что потом? Я ударил себя ведром по голове?

— Хороший вопрос. Но люди слишком потрясены и возмущены, чтобы разумно размышлять об этом — не говоря уже о том, чтобы поверить в магию спеков. Невар, тело Карсины Тайер нашли в твоей постели.

Я недоумевал.

— Я же тебе сказал: она оказалась ходоком. Я пытался ее спасти. Я дал ей воды и заварил то лекарство, которое Эпини дала мне для Хитча. Ему оно не пригодилось: когда я вернулся, он уже умер. Но я попробовал спасти Карсину. Я взял ведро, чтобы принести ей воды, прежде чем ехать в Геттис за ее мужем. Но, выйдя из дома, я увидел других ходоков. Боюсь, что они отвлекли меня от первоначальных намерений.

Спинк ничем не заслужил моей сердитой язвительности, но в голове у меня пульсировала боль. Я чувствовал, что с моей челюстью что-то не так. Когда я коснулся ее пальцами, то обнаружил в суставе какие-то неожиданные выпуклости. Может, она была сломана, а потом магия ее исцелила?

— Карсину нашли в твоей постели, — повторил Спинк, выделив интонацией последнее слово. Затем, покраснев, добавил: — Ее ночная рубашка была задрана до талии.

Мне потребовалось несколько мгновений на то, чтобы понять, о чем он говорит.

— Клянусь добрым богом!

Мне показалось, что кто-то ударил меня в живот. Мне и в голову не пришло, что тело Карсины в моей постели будет воспринято иначе чем свидетельство заботы с моей стороны. У меня вновь закружилась голова. Слухи о том, что я убийца и насильник, уже было непросто выносить. Но некрофилия — это уже слишком.

Высказав все это Спинку, я добавил:

— А я-то надеялся, что попытка спасти Карсину будет засчитана в мою пользу.

— Тебя ждет казнь, Невар.

— Я этого не делал, Спинк. Надеюсь, мне позволят защищаться? Им придется признать, что кто-то меня ударил. — Новая мысль встревожила меня. — Мой дневник. Мой дневник сына-солдата. Ты можешь его забрать?

— Об этом я уже позаботился. Дневник в безопасности у меня дома. Никто не узнает твоих тайн, Невар.

— Это меня не беспокоит. Я надеялся, что его можно рассматривать как свидетельство. Если человек ведет дневник, он записывает туда правду. Конечно, многое в моем дневнике я бы хотел сохранить в тайне, но там есть и достаточно того, что докажет мою невиновность.

— Или сумасшествие. Невар, я не думаю, что тебе позволят выбирать, что из твоего дневника показать судье. Неужели ты действительно хочешь, чтобы он увидел его весь?

Я вспомнил обо всем, что записано в моем дневнике. Мое настоящее имя в том числе. Стыд трибунала тяжким грузом ляжет на плечи моего отца. Мои откровенные размышления об отце и Ярил, описание моих отношений со спеками. Нет.

— Сожги его, — неожиданно решил я. — Пусть меня лучше повесят, чем он станет кормом для желтых газетенок.

— Я этого не допущу, — заверил меня Спинк.

Мы оба довольно долго молчали. Я медленно осознавал всю безнадежность своего положения.

— Зачем ты здесь? — наконец спросил я.

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Эпини потребовала, чтобы я тебя навестил. Она кое-что сделала, Невар. Для друга, выполняя его предсмертное желание. Она не знала, что это подразумевало. Сержант Хостер доверил ей письмо. Она пообещала, если он умрет, отдать конверт командиру полка и потребовать, чтобы его прочитали в ее присутствии. Невар, я клянусь, она не знала, что было в письме! Когда майор Хелфорд прочитал его вслух, она упала в обморок прямо в его кабинете. За мной послали, и мне пришлось отнести ее домой. Она до сих пор в смятении.

Мне не нужно было спрашивать, о чем оно было. Моя кузина Эпини невольно передала свидетельство Хостера против меня.

— Письмо обвиняет меня в убийстве Фалы, — медленно заговорил я. — Там сказано, где можно найти упряжь Утеса, в которой заменен один кусок.

Спинк пристально смотрел на меня.

— Да, — едва слышно проговорил он.

В его глазах застыла печаль. Я попытался не замечать в них вопроса.

— Это сделал Хитч, — объяснил я. — Он во всем признался мне в ту ночь, когда стал ходоком.

Спинк отвернулся. Он больше не смотрел мне в глаза.

— Спинк, я говорю правду. Он рассказал мне, что взял ремешок из упряжи Утеса и задушил им Фалу, поскольку магия его заставила. Он все это устроил. Именно он привел меня в бордель Сарлы Моггам.

Тут я осекся, вспомнив, что там никто не видел нас вместе. Он вошел раньше меня и покинул бордель, когда я все еще оставался там.

«О, как ловко проделано, Хитч! Ты хорошо послужил магии».

— Мне жаль, Невар, — запинаясь, выговорил Спинк. — Я тебе верю. Правда. Но все это выглядит так… неубедительно. Зачем разведчику Хитчу убивать шлюху? Ты обвиняешь покойного, которого уважали в полку. Да, он был слегка странным, но никто не поверит, что Хитч убил Фалу, потому что его заставила магия спеков.

— Однако они поверят, что я сделал это удовольствия ради, — угрюмо проговорил я.

Он прикрыл глаза.

— Боюсь, что так и будет.

Я отвернулся, отошел от двери и сел на койку. Деревянная рама заскрипела, но я не обратил на это внимания.

— Уходи, Спинк. Сохрани репутацию. Не думаю, что для меня еще можно что-то сделать. Уходи.

— Мне придется уйти. Но я вернусь, Невар. Я не верю в то, что о тебе говорят. Эпини тоже. Сейчас большинство женщин сердиты на нее, поскольку, хотя она и отдала майору Хелфорду письмо, она попыталась объяснить, что все это ужасная ошибка и что сержант Хостер не знал правды. Но они нашли упряжь Утеса, спрятанную в конюшне, и в ней действительно был заменен ремешок, совпадающий с тем, которым задушили Фалу.

— Значит, я не только стукнул себя по голове ведром, пока осквернял мертвых, но и оказался настолько глуп, что задушил шлюху куском собственной упряжи? Подумай сам, Спинк! Неужели ты способен представить себе, чтобы кто-то задумал такое убийство? «Я вытащу ремешок из упряжи собственной лошади, возьму его с собой в город, выманю Фалу из борделя, задушу ее и оставлю тело вместе с удавкой там, где его обязательно найдут!» Неужели кто-то может поверить, что я настолько глуп?

Спинк с силой стиснул челюсти, но заставил себя говорить:

— Невар, тебя обвиняют в таких отвратительных вещах, что любое подобие доказательств сочтут достаточным. Женщины со свистками требуют, чтобы кто-то был наказан, а подозревают только тебя.

Я вдруг вспомнил о том, что он мне сказал.

— Эпини встала на мою сторону? Прилюдно?

Он мрачно кивнул.

— Скажи ей, чтобы она отказалась от этого. Пусть изменит свою точку зрения.

— О да, и она, конечно, сразу же подчинится мужу.

Голос Спинка был полон сдержанной иронии, но в его напряженной улыбке я заметил и кое-что еще. Гордость. Он знал, что Эпини не отступит, чем бы ей это ни грозило.

— О, Спинк, прости. Из-за этого она потеряет всех своих друзей, ведь так?

— Не совсем. Эмзил решила поддержать Эпини. Она всем рассказывает, что ты прожил с ней почти месяц в Мертвом городе и даже пальцем к ней не прикоснулся, не говоря уже о вспышках гнева. Конечно, к голосу бывшей шлюхи мало кто прислушается, но тем не менее она встала на твою защиту.

Я поморщился.

— Иди домой, Спинк. Ты сделал все, что мог, а мне нужно подумать. Должны же быть какие-то доказательства моей невиновности.

— В таком случае тебе следует найти их побыстрее, — предупредил Спинк.

— Неужели они устроят трибунал в разгар чумы?

— Эпидемия прекратилась. Сразу, словно кто-то задул лампу. Некоторые называют это чудом. Я слышал, как по крайней мере один человек утверждал, что это добрый бог выказывает свою радость от поимки такого ужасного преступника, как ты.

— Она прекратилась?

— Как по волшебству. — Он мрачно улыбнулся. — Лихорадка проходит. Находившиеся при смерти выздоравливают на глазах. С тех пор как тебя доставили сюда, не было ни одной смерти.

— Как по волшебству, — горько подтвердил я. Я вновь улегся на возмущенно скрипнувшие нары и уставился в потолок, заплетенный паутиной. — Иди домой, Спинк. Скажи Эпини, что я ее люблю и прошу перестать меня защищать. И то же самое Эмзил.

— Что ты ее любишь? — недоверчиво переспросил Спинк.

— Почему бы и нет? — беззаботно ответил я. — Едва ли я что-нибудь потеряю, сказав это сейчас.

— Я им передам, — пообещал он, как мне показалось, едва ли не довольный поручением.

— Ко мне пришлют адвоката, верно? — спросил я у него, когда он повернулся, чтобы уйти. — Кого-то, кто поможет мне защищаться в суде?

— Они пытаются найти кого-то, кто согласится тебя представлять, — ответил он.

Если он думал, что его слова прозвучат обнадеживающе, он ошибся. Интересно, состоится ли трибунал, если у меня не будет защитника, подумал я.

Если бы я остался в Академии, то изучил бы военные законы и то, как они применяются. Впрочем, то немногое, что я слышал, убеждало — толку от подобных занятий было бы не много. Едва ли мне удалось бы чем-то воспользоваться для своей защиты. Я закрыл глаза и попытался ненадолго побыть мальчиком, который радостно отправился в Академию с надеждами на светлое будущее и прекрасную карьеру. В этом будущем я имел послушную и любящую жену, воспитанную в традициях семей офицеров каваллы. Карсина, что мы сделали друг с другом? Потом я стиснул зубы и признал, что ее едва ли можно винить в моих неприятностях.

Если я хотел найти виновника, мне следовало лишь посмотреть на себя. Хитч предупреждал меня, что за использование магии в собственных целях мне придется дорого заплатить. Если бы я не заставил Карсину извиниться передо мной, она могла бы тихо скончаться от чумы. Я сам подписал себе приговор. Что ж, смерть на виселице будет быстрой для человека моего веса. Скорее всего, голова просто оторвется от тела. Немного жутковато, но намного быстрее, чем висеть и задыхаться. Я покачал головой и попытался отогнать мрачные мысли. Сейчас об этом думать не стоит.

Однако ни о чем другом я думать не мог.

Голова все еще болела от удара ведром. Ощупав лицо и голову, я пришел к выводу, что должен был умереть от этих повреждений, если бы остатки магии не сумели так быстро меня исцелить. Судя по чувствительным участкам, у меня была сломана челюсть и проломлен череп. Меня раздирали противоречивые чувства: радость, что магия спасла мою жизнь, и сожаление, что я не умер быстрой смертью. И хотя исцеление происходило не так быстро, как после ранения пулей, я сообразил, что, когда я предстану перед судом, я буду уже совершенно здоров. И никто не поверит, что я получил страшный удар от мертвеца. Они найдут другое объяснение моему бессознательному состоянию.

Моя камера была маленькой и голой. Нары, горшок, зарешеченное окошко на двери, щель внизу, через которую мне передавали пищу. Из коридора лился тусклый, но никогда не гаснущий свет от висящей на стене коридора лампы. Было очень тихо. Либо в тюрьме не сидели другие заключенные, либо они постоянно спали. За все это время я видел лишь Спинка и охранников, которые приносили еду и время от времени заглядывали в мою камеру. Мне было нечем занять себя и отвлечь от мрачных предчувствий, и мои мысли метались по кругу.

Скоро я умру. Это было ясно. Я надеялся, что сумею сохранить достоинство. От одной мысли, что мне придется подниматься по ступенькам на помост виселицы, мне становилось страшно. Я решил, что не стану трястись, плакать и умолять о пощаде. Впрочем, вероятно, все приговоренные к смерти намереваются вести себя достойно; однако я надеялся, что у меня хватит на это сил. Я боялся предстоящего суда и ждал его, чтобы все наконец закончилось. Я принимал какие-то решения и отказывался от них по дюжине раз на дню. Я попрошу, чтобы все мое имущество оставили Эмзил и ее детям. Нет, я не стану упоминать Эмзил и детей, чтобы связь со мной не повредила им. Я расскажу суду все: кто я, как меня заразила магия, какие опасности несет танец Пыли, как я общался со спеками, как меня обманом убедили посадить деревья предков рядом с кладбищем и как важны для спеков старые деревья… Нет. Я буду молчать, и пусть меня приговорят к смерти. Так я смогу защитить отца и сестру от дальнейшего позора. Я расскажу только о ходоках и о том, как пытался спасти Карсину. Интересно, за кого меня примут — за лжеца или безумца?

Один день сменял другой. Меня навестил лейтенант Роупер и сообщил, что слушание откладывается, поскольку до сих пор не принято решение, кто должен его проводить — городской суд Геттиса или военный трибунал. Он подошел к двери моей камеры, сообщил это мне и ушел, прежде чем я успел спросить, не его ли назначили меня защищать. Я боялся, что именно его.

Мой следующий посетитель разбудил меня ранним утром — или, по крайней мере, мне так показалось. Это был высокий мужчина с налитыми кровью глазами, дышавший парами бренди через решетку моей камеры, когда он схватился за ее прутья и принялся их трясти.

— Жирный грязный трус! — пьяным голосом бормотал он. — Мне следует вытащить тебя отсюда и разорвать на части за то, что ты сделал с моей прекрасной женой. Ты осквернил самую нежную и благородную женщину, когда-либо созданную добрым богом! Грязный пес! Отвратительный мерзавец!

Он вновь потряс решетку, да так, что дверь закачалась. Я задумался, есть ли у него пистолет и смогу ли я укрыться от него в камере?

Когда ярость капитана Тайера немного выдохлась, он неожиданно ударился головой о дверь. Некоторое время он стоял так, ловя ртом воздух. Затем его дыхание пресеклось, уступив место душераздирающим рыданиям.

— Я не осквернял вашу жену, сэр, — совершенно напрасно заговорил я. — Я не прикасался к ней. Карсина оказалась ходоком; она очнулась от того, что мы посчитали смертью, а на самом деле было глубоким забытьем. Я дал ей воды и чаю. Я уже собирался ехать за вами, когда…

— Лживый ублюдок! — Мои слова вызвали в нем новый приступ ярости. — Не смей произносить ее имя, мразь! Виселица слишком хороша для тебя! Ты должен страдать так, как ты заставил страдать меня!

Он просунул руку между прутьями решетки и начал сжимать и разжимать кулак, словно мог как-то дотянуться до меня и задушить. Это выглядело бы смешно, не будь его намерения столь откровенны.

— Капитан Тайер! Сэр! Капитан, пожалуйста, сэр! Вам следует уйти.

Голос охранника прозвучал тонко и пронзительно. Тайер повернулся и посмотрел на него.

— Пожалуйста, сэр. Вы должны уйти. Мне не следовало вас впускать. Скоро он предстанет перед судом, и вы сможете обвинить его публично. Сэр.

Тайер сжал прутья решетки и вновь тщетно попытался тряхнуть дверь. Охранник ждал. Потом Тайер наконец сдался и обмяк, повиснув на двери и хрипло дыша.

— Пойдемте, сэр. Справедливость будет восстановлена. Пойдемте отсюда.

С этими словами охранник увел его.

Подозреваю, что я сжег всю магию, какая у меня оставалась. Я ел тюремную пищу, но утонченность вкуса, прежде позволявшая мне наслаждаться даже самой простой едой, покинула мое нёбо. Каждый день я получал миску каких-то помоев с куском черствого хлеба и кружкой воды. Я съедал все, но лишь потому, что голод не утихал во мне. Казалось, магия решила напоследок посмеяться надо мной. Если прежде я не худел даже в более трудные и скудные времена, то теперь быстро терял вес. Моя одежда с каждым днем все больше висела на мне, кожа становилась дряблой. Мне больше не снились прежние сны, лишь иногда посещали отрывочные кошмары о повешении. Хотя магия и не дала мне умереть, но исцеление затянулось. Голова и челюсть почти все время болели. Любое движение, даже простой поворот головы, вызывало головокружение.

Ожидание тянулось день за днем, и никто не считал нужным хоть что-то мне сообщать. Тюремщики, приносившие мне пищу, отказывались со мной разговаривать. Я потерял счет дням. Иногда я задремывал, но уже через несколько мгновений раздавался шум и мне доставляли очередную порцию безвкусной жижи. А иногда я подолгу лежал без сна и мне казалось, что время остановилось.

Мое ожидание внезапно закончилось, когда меня выдернул из невнятной полудремы Спинк, стоящий у двери и глядящий на меня сквозь зарешеченное окошко.

— Помнится, я попросил тебя не приходить, — приветствовал его я, однако не смог скрыть облегчения при виде дружеского лица.

— Ничего не поделаешь, я получил приказ от человека, превосходящего тебя рангом.

— От Эпини? — пошутил я, и он почти улыбнулся.

— Если бы ее приказы открывали передо мной двери на пути к тебе, я бы побывал тут уже сотню раз. Нет. От майора Хелфорда. Он искал человека, который согласился бы тебя защищать, и наконец обратился ко мне. И вот я здесь.

— Но… — Я пришел в ужас. — Ты же занимаешься снабжением. Как они могли выбрать тебя на эту роль? Ты что-нибудь знаешь о военных законах?

— Они не столько выбрали меня, сколько добрались до меня. Боюсь, все вышестоящие офицеры, кого об этом просили, отказались. Один за другим они сообщили, что не смогут защищать тебя беспристрастно. Если учесть, как мало офицеров осталось в гарнизоне, тебе стоило бы радоваться, что твою защиту не поручили Эбруксу или Кеси.

— Откуда ты знаешь Кеси и Эбрукса?

— Я получил это поручение вчера. И сразу же поехал на кладбище, чтобы их опросить.

Я сел слишком резко. Мне пришлось закрыть глаза и переждать головокружение.

— И что они обо мне сказали? — спросил я наконец.

— Что ты им нравился. Не сразу, но, когда они увидели, как ты стараешься изо всех сил, выполняя работу, от которой отказались все остальные, и живешь там, несмотря на близость леса, они зауважали твою выдержку. Они сказали, что им трудно было поверить, будто ты мог это сделать.

Я понял все по его тону.

— Трудно, но возможно. Они поверили.

Он поджал губы и коротко кивнул:

— Все свидетельствует против тебя. Все, кто служил на кладбище прежде, плохо кончали. Дезертиры, самоубийцы. Один просто допился до смерти. Они нашли его лежащим в могиле, которую он вырыл для себя. Кеси и Эбрукс считают, что ты сошел с ума.

— И как они объясняют мое ранение в голову?

— Ты сам себя ударил.

— Они думают, что я ударил себя по голове ведром? — поразился я.

— Это единственное возможное объяснение, Невар. Поэтому, как бы сомнительно оно ни звучало, они в него верят.

Я отвернулся от Спинка и стиснул кулаки. Глаза обожгли беспричинные слезы. Какой бы глупостью это ни казалось, я полагал, что они мне поверят. Едва ли их мнение могло на что-то повлиять, но я надеялся, что на суде в мою пользу выскажутся хотя бы двое. Теперь, когда я узнал, что даже они готовы увидеть во мне подобную злобу, меня покинула последняя надежда.

— Я признаю себя виновным, — сообщил я, сам не веря собственным ушам, но уже мигом позже увидел всю разумность этого решения.

— Что? — ужаснулся Спинк.

— Я намерен признать себя виновным и покончить с этим. Я не хочу затянутого суда, где зеваки соберутся послушать, как обо мне говорят мерзости. Не хочу баламутить этот город, пока моя казнь не станет важным общественным событием. Я признаю себя виновным, и все будет закончено.

— Невар, ты не можешь! Ты ведь ничего этого не делал, ты не виноват!

— Можешь ли ты быть в этом уверен? Откуда тебе знать, что я не лишился рассудка, Спинк?

— Из твоего дневника, — тихо ответил Спинк.

Мне показалось, что он смущен.

— Ты читал мой дневник? — взвился я.

— Нет. Не я. Эпини. Она нашла его вскоре после того, как я его спрятал, но не сказала мне об этом, пока не закончила читать.

— О, во имя доброго бога! Неужели в этом мире не осталось ни капли милосердия?

За единственный ужасный миг перед моим внутренним взором пронеслись все те оскорбительные вещи, которые я писал про Эпини, заметки о моих страстных встречах с Оликеей и все прочие глупости, которыми был полон мой дневник. И зачем только я все это записывал? Такие вещи — не для дневника сына-солдата! А Эпини их прочитала. А через нее…

— И что она тебе рассказала?

— Достаточно, — ответил Спинк, и его уши порозовели.

Повисло долгое молчание. Мысль о том, что два последних человека в мире, думавших обо мне хорошо, теперь узнали, каков я на самом деле, ввергла меня в пучину отчаяния. Казнь станет для меня милостью.

— Я намерен признать себя виновным, Спинк. Если у тебя осталась хотя бы капля сочувствия ко мне, сожги проклятый дневник и забудь о том, что ты меня знал. — Я вдруг пожалел о письмах, отправленных сестре, и всем сердцем взмолился о том, чтобы отец перехватил их и сжег, не читая. — Прощай, Спинк. Если в моем домике осталось хоть что-нибудь ценное, продай. И Утеса. Пусть он достанется хорошему хозяину. Деньги используй по своему усмотрению.

Я услышал, как Спинк за дверью переминается с ноги на ногу. После короткой паузы он заговорил почти спокойно, но в его голосе слышался сдерживаемый гнев:

— Я думал, что ты мужественнее, Невар.

— Значит, ты ошибался, — резко ответил я.

Я услышал шорох бумаг.

— Ты должен кое-что знать. Город Геттис хочет тебя судить. Однако майор Хелфорд посчитал, что у военных на это больше прав. Он уступил, согласившись, чтобы ты предстал перед семью судьями, трое из которых будут представлять город. Мне дали совсем немного времени на подготовку. У меня есть показания Эбрукса и Кеси. Ты можешь назвать других людей, которые могли бы свидетельствовать в твою пользу?

Я ничего не ответил. Немного помолчав, Спинк упрямо продолжил:

— У меня есть список вопросов к тебе. Они помогут мне тебя защищать.

Я молчал. Он прочистил горло.

— При каких обстоятельствах ты впервые встретил Фалу, проститутку, работавшую в борделе Сарлы Моггам? — ровным голосом спросил он.

Я промолчал.

— Какого числа ты был помолвлен с Карсиной Гренолтер, Невар Бурвиль?

Я вскочил на ноги с быстротой, какой не ожидал от себя сам, и бросился к двери. Я пытался просунуть сквозь решетку руку и выхватить список проклятых вопросов, но Спинк лишь отступил на шаг, оказавшись вне моей досягаемости. У меня закружилась голова от резких движений и вспыхнувшей во мне ярости. Вцепившись в прутья решетки, я устоял на ногах и прорычал сквозь стиснутые зубы:

— И не смей произносить мое настоящее имя на суде! Не смей связывать меня с Карсиной!

— Невар, это твоя единственная надежда. Расскажи всю правду. Всю.

— Я не стану. Если ты заведешь об этом речь, я сорву суд. Я нападу на охранников и заставлю их прикончить меня прямо там.

Мне вдруг показалось, что это в любом случае прекрасная мысль; так я сумею избежать мучительной церемонии суда и позорной казни. Должно быть, Спинк прочитал эти мысли в моих глазах. На его лице вдруг проступила усталость и обреченность.

— Я знаю, ты считаешь, что твоя жизнь кончена и ее не стоит спасать, — тихо заговорил он. — Но я прошу тебя ненадолго забыть о собственном эгоизме и подумать о том, что ты делаешь со мной и Эпини. Она любит тебя, Невар. Я не могу ее подвести, а потом провести с ней остаток жизни. Она уже решила, что, если у нас будет мальчик, она назовет его Неваром. Неужели это ничего для тебя не значит?

— Это значит, что Эпини, как всегда, ведет себя безрассудно. Тебе следует ее остановить. Ты должен защитить сына от глупости его матери.

Повисло долгое холодное молчание. Наконец он заговорил официальным тоном:

— Ладно. Я готов терпеть от тебя многое, но только не оскорбления в адрес моей жены. Ты можешь поступать так, как посчитаешь нужным. А я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы мне не пришлось просить прощения у жены или кого-то еще за пренебрежение собственным долгом. Можешь трусливо принять свою смерть, если считаешь нужным, Невар. Доброго дня.

И с этими словами он ушел.

Остаток утра я пролежал на нарах, размышляя о том, что намерен делать Спинк. Я был рад, что за меня готов вступиться друг, хотя уже решил сдаться. Однако меня мучила мысль, что он может выдать мое настоящее имя и рассказать о моих связях со спеками, уничтожив тем самым репутацию моей семьи. Даже если он сумеет добиться для меня пощады, мрачно подумал я, моя дальнейшая жизнь будет ужасной.

Я постарался об этом не думать и принялся строить планы, какими бы жалкими они ни были. При первой же возможности, после того как меня введут в зал суда, я попытаюсь напасть на председателя. И должен буду приложить все свои силы, а не просто притвориться. Я хотел вынудить их меня убить. Интересно, будет ли вооружена охрана, когда меня поведут на суд? Если да, то простая попытка к бегству может увенчаться успехом. Теперь, когда магия меня оставила, пара выстрелов в спину окончит всю эту историю. Я заерзал на нарах, и несчастные доски издали последний протестующий треск, прежде чем обрушиться на пол. Я вздохнул, но даже не стал вставать. Некоторое время спустя я закрыл глаза.

Сон разверзся подо мной, словно потайной люк в полу.

Я чувствовал, что стою на коленях в глубоком мху. Вокруг гудел жизнью летний лес. Я заморгал, поскольку даже просачивающийся сквозь листву свет казался слишком ярким после сумрака камеры. Ноздри наполнил густой сильный запах земли и мха. Вокруг меня запорхала бледно-зеленая бабочка, но порыв ветра унес ее прочь. Я медленно поднялся на ноги и огляделся, а потом направился вверх по тропе, ведущей к пню древесной женщины.

Я чувствовал отличия своего появления здесь. Теперь я пришел сюда не по собственной воле, а по ее приказу. Я лишился ступней, словно призрак, и плыл над тропой там, где раньше ощущал под ногами мягкий мох. Прохладный ветерок коснулся моего лица, но волосы и одежда не шелохнулись. Оказавшись неподалеку от пня древесной женщины, я в изумлении остановился.

— А вот и он, — услышал я ее голос.

Однако она обращалась не ко мне. Эпини стояла рядом, опираясь на пень. Ее бледное лицо заливал пот, и она выглядела тревожно настоящей. На ней была желтая соломенная шляпа, которую Эпини сдвинула на спину, оставив висеть на ленте. Она собрала волосы в узел, как положено замужней женщине, но несколько прядей выбились и свисали вокруг ее лица. Темно-синее платье показалось мне удивительно бесформенным. Потом я внезапно сообразил, что оно просто подогнано по фигуре беременной женщины.

— Ты не можешь находиться здесь, — сказал я ей.

Она смотрела на меня, ее глаза округлились.

— Тебя не может быть здесь, — повторил я громче, и Эпини услышала меня.

— Я здесь, — едва ли не с гневом возразила она, прищурилась, ахнула и поднесла руку ко рту. — Это тебя не может быть. Невар, ты весь какой-то расплывчатый.

— Ты здесь только по ее просьбе, — укорила меня древесная женщина, обретая форму.

Она сидела на верхушке своего пня, но выглядела постаревшей и усталой. Я заметил, что она похудела. Это меня встревожило.

— Ты видишь, до чего ты меня довел! — упрекнула меня она. — Это по твоей вине, мальчик-солдат, у меня осталось так мало сил, чтобы помочь тебе.

— Я не понимаю.

— Он никогда ничего не понимает, — заметила древесная женщина, обращаясь к Эпини, — таким тоном старшая подруга дает советы младшей.

— Я знаю, — ответила Эпини, и я услышал в ее голосе усталость и страх.

Она тяжело дышала, а потом положила руку себе на живот, и у меня сжалось сердце.

— Тебя не должно быть здесь. Как ты сюда попала?

— Я пришла. — Она отдышалась. — Вверх по холму. Против страха.

— Я была удивлена, что она смогла, — заметила древесная женщина. — Она пришла в лес и стала звать Оликею. Ей повезло, что на зов откликнулась я. Оликея все еще очень на тебя зла, мальчик-солдат. И я легко могу себе представить, как она может выплеснуть свой гнев.

— Я не понимаю, как это возможно, — повторил я. — Разве это не другая сторона? Разве я не пришел сюда во сне?

— Да, пришел. Но ты пришел во сне в настоящее место — а твоя кузина добралась сюда пешком. Что ж, теперь мы все здесь. Она утверждает, что готова пойти на все, если магия поможет ей тебя спасти. — Древесная женщина склонила голову набок, и ее взгляд похолодел. — Быть может, мне стоит попросить ее первенца.

— Нет! — закричал я, но мой голос оказался не громче кошачьего шипения.

Эпини побледнела, но ничего не сказала. Она посмотрела на меня, ее глаза наполнились слезами. Она склонила голову.

— Эпини прямо сейчас отправится домой, к мужу, — заявил я.

— В самом деле? — Древесная женщина невесело рассмеялась. — Перестань командовать. Здесь ты бессилен. По собственному выбору. Раз за разом ты отказывался служить магии. Снова и снова не отвечал на зов Оликеи, приносившей тебе правильную пищу. Ты был похож на ребенка, не желающего выполнять порученные ему дела. Своим упрямством ты так запутал свою магию, что я даже начала сомневаться, сможет ли она работать снова. Но некоторые вещи должны быть сделаны, и, если отказывается один человек, можно найти другого. Твоя кузина пришла сюда по собственной воле. Я не знаю, почему магия не выбрала кого-то вроде нее с самого начала. Полагаю, она послужит магии гораздо лучше, чем ты.

— Ты не можешь так поступить! Ты не можешь взять ее вместо меня!

— Ты так думаешь? У твоей кузины есть сила и природное родство с этим миром. — Женщина, сидящая на пне, посмотрела на Эпини, и ее улыбка приугасла. — Я помню, как сражалась с ней из-за тебя в первый раз. Тогда меня удивила ее сила. А в тот день, когда ты меня срубил, она пришла в мой мир и осмелилась бросить мне вызов из-за того, что магия требовала от меня иной жизни. Она увела его с собой, и мужчина, который должен был накормить магию, зачал вместо этого ее ребенка. Меня вполне устраивает, мальчик-солдат, что она склоняет голову перед магией. Будет правильно, если она потеряет то, что потеряла я.

Я посмотрел на древесную женщину. Я все еще любил ее, но между нами разверзлась пропасть, когда она начала угрожать Эпини.

— Как мне убедить тебя позволить ей уйти? — прямо спросил я. — Я готов отдать все, чтобы она благополучно вернулась домой.

— Это плохая сделка, — ответила женщина. — Она уже сказала, что хочет сделать, чтобы спасти твою жизнь. Мне остается лишь решить, нужен ли ты нам зачем-нибудь.

— Отпусти Эпини. Помоги мне выжить, и я приду к тебе и буду служить магии. Даже если это будет означать, что мне придется пойти против своего народа.

Древесная женщина склонила голову набок. Некоторое время она молчала, словно к чему-то прислушивалась. Я стоял рядом с Эпини и пытался взять ее за руку. Широко раскрыв глаза, она смотрела, как моя бесплотная ладонь проходит сквозь ее. Я обнял ее за плечи. Она слабо улыбнулась мне и с тревогой обернулась обратно к древесной женщине. Я посмотрел дальше, на молодое деревце, выросшее из упавшего ствола. Листья его безжизненно повисли, несмотря на летний ветерок.

Лисана вновь повернулась к нам.

— Магия возьмет вас обоих, — сообщила она с явственным удовлетворением.

— Этого ей не предлагали! — сердито возразил я.

— Именно это, — поправила она. — Эпини сказала, что готова отдать все, чтобы тебя спасти. А ты сказал, что сделаешь все, чтобы она благополучно вернулась домой. Магия согласилась в обоих случаях.

— Это нечестно! — закричал я.

— А что ты считаешь честным, мальчик-солдат? Следует ли нам отпустить ее, дать умереть тебе, позволить захватчикам срубить старейшие деревья? Позволить дороге прорезать лес, как твой клинок прорезал мой ствол? Отсечь наш народ от корней, как ты отсек от корней меня? Это будет честным?

— Мне жаль, что я это сделал, — повторил я.

Я вдруг понял, что появление Эпини в лесу вновь пробудило боль и гнев древесной женщины. Лисана и я оставили в прошлом нашу жестокую схватку; мы видели в себе жертв собственного противостояния. Однако присутствие Эпини все изменило. Эпини была моим союзником, помогла мне победить древесную женщину, и та вновь переживала позор своего поражения. Эпини была живым воплощением моей другой жизни, всего, что мешало мне уступить магии.

— Пожалуйста, Лисана. Пожалуйста, позволь ей уйти, — просто взмолился я наконец.

— Ты просишь об этом так, словно отпустить ее в моих силах. Она пришла сюда, выкрикивая имя Оликеи, словно кошка в течке. Ей повезло, что та не явилась на ее зов. Оликея и другие ушли в горы. Они боятся того, что грядет. Когда магия в гневе, страдают все. Народ обратился к Кинроуву. Они боятся, что его магия перестала работать. Страх его танцоров больше не удерживает захватчиков; деревья предков вновь начали падать. Кинроув — самый старший и самый толстый из наших великих. Они будут просить его прекратить танец и начать войну, которую поймет ваш народ.

— В этом нет необходимости! — вмешалась Эпини, бросила на меня быстрый взгляд и продолжила: — Я могу сделать то, о чем ты меня просила. Я могу заставить наш народ перестать рубить деревья предков. И я это сделаю, если вы спасете Невара.

Древесная женщина долго смотрела на Эпини:

— Я уже сказала. Магия приняла твои условия. Теперь от меня ничего не зависит. Все решит магия.

— Но что мы должны делать? — спросил я.

— То, чего пожелает от вас магия, — ответила древесная женщина.

— Лисана! — взмолился я. — Снова и снова я повторяю. Я не знаю, чего хочет от меня магия. Если бы я знал, я бы это уже сделал.

— Только ты можешь это знать: я бы посоветовала тебе слушать внимательнее, — сухо ответила она.

Я подозревал, что оскорбил Лисану, назвав ее по имени при Эпини. Она отвернулась от нас и внезапно исчезла. В тот же миг я вдруг почувствовал себя совсем хрупким, тенью, бьющейся на черном ветру. А потом Эпини посмотрела на меня и накрыла ладонью мою руку, лежавшую на ее плече. Пальцы Эпини прошли сквозь меня, но тем не менее я почувствовал себя немного устойчивее.

— Ты удерживаешь меня здесь, — изумленно заметил я.

— Я пытаюсь. Я не вполне понимаю, как это делать. — Она испуганно оглянулась. — А ты знаешь дорогу домой?

— Возможно. Тебе предстоит довольно долгое путешествие через лес. У тебя хватит сил?

Она принужденно рассмеялась:

— А какой у меня есть выбор? Я снова и снова читала это в твоем дневнике, Невар. Что магия не оставляет тебе выбора. Мне кажется, теперь я понимаю, что это значит.

Она отвернулась от пня Лисаны и пошла вдоль гребня, я плыл за ней, как детская игрушка на веревочке.

— Зачем ты пришла сюда? Зачем искала Оликею?

— Я думала… даже не знаю, что я думала. Надеялась, что она знает способ тебя спасти. Спинк пришел домой в отчаянии оттого, что ты намерен признать себя виновным и покончить с этим. Я дождалась, пока он ушел из дому. А потом одолжила лошадь…

— У кого? — перебил я Эпини.

Она даже не смутилась.

— Хорошо, я украла лошадь и тележку и поехала на кладбище, а оттуда направилась в новый лес за ручьем. Там было не так уж страшно. Так что я подумала, что я справлюсь. Тогда я пошла в старый лес, но с трудом заставила себя войти под те деревья. Так что я встала там и начала звать Оликею. Мне кажется, мои крики что-то потревожили, поскольку тогда на меня обрушился страх. Невар, никогда в жизни мне не было так страшно. Мое сердце отчаянно колотилась, я никак не могла перевести дух. Ноги перестали меня держать, и я села, где стояла. Меня охватил такой ужас, что я даже не смогла убежать. И тогда я разозлилась. И вновь стала громко звать Оликею. И тогда что-то произошло. Мне все еще было очень страшно, однако я поняла, что должна встать и идти. И так я и сделала. Я шла и шла, поднималась все выше, продиралась сквозь кустарник. Я так устала, что едва могла идти. Но я знала, что должна. Наконец я добралась до этого пня. И когда я увидела твою саблю, меня вновь охватил такой страх, что я думала — я от него умру. Я поняла, что попала в то место, которое нам всем приснилось.

Она остановилась, и мне пришлось тоже, поскольку теперь я был каким-то образом привязан к Эпини. Она глубоко, с дрожью вздохнула:

— Как ты это выдерживаешь?

— Что?

— Страх. Хотя я понимаю, что он навязан мне извне, я не могу не обращать на него внимания.

Она положила руку на грудь, словно пыталась успокоить отчаянно бьющееся сердце.

— Эпини, мне не приходится. Магия убрала страх — иначе я не смог бы так свободно разгуливать по лесу. Я не представляю, как тебе удалось заставить себя прийти сюда. Не стой, я хочу знать, что ты благополучно добралась до дому.

— Жаль, что тебя здесь нет на самом деле. Я бы хотела, чтобы ты мог меня защищать.

Ее слова ранили меня сильнее клинка. Я далеко не сразу сумел ответить ей.

— Эпини, не думаю, что сейчас тебе грозит какая-нибудь опасность, кроме усталости. Спускайся этой дорогой, слева. Видишь кроличью тропу? Иди по ней. Дальше будет ручей. Попей воды и немного отдохни, прежде чем мы пойдем дальше. Меня поражает, что женщина в твоем положении вообще могла досюда добраться.

Она последовала моему совету, но, спускаясь по крутому склону, спросила:

— Значит, ты один из тех мужчин, которые считают беременность «нездоровьем»? Ты даже не можешь произнести слово «беременность», верно?

— Я боялся, что это прозвучит грубо.

Для меня самого это звучало еще и несколько лицемерно.

Несмотря на усталость и страх, Эпини негромко рассмеялась:

— Ты боялся этого потому, что, по твоему мнению, подобное могло произойти только в результате неких постыдных действий. Хорошо воспитанная женщина не должна беременеть, не так ли?

Я обдумал ее слова и рассмеялся вместе с Эпини:

— Ты заставляешь меня думать о том, как я думаю, Эпини. В моей жизни не так много людей, на это способных.

— Если мы оба останемся живы, я на этом не остановлюсь. Но события разворачиваются так быстро, что, боюсь, у меня не будет времени, чтобы отругать тебя как следует. Ты поступил ужасно, столько времени скрывая от меня, что ты жив. Я хочу, чтобы ты знал: я просто откладываю это на потом. Я тебя еще не простила.

— Вон там, между деревьями — видишь? Это ручей. — Я заставил себя добавить: — Наверное, я не заслуживаю прощения. И на него не рассчитываю.

Она на миг остановилась, а потом решительно зашагала к ручью, жалуясь на ходу:

— И это, наверное, единственные слова, которые могли заставить меня немедленно тебя простить, несмотря на то что ты заслужил мое презрение по меньшей мере на несколько месяцев! О, как чудесно! Какая красота!

Эпини продралась через кустарник и вышла на мшистый берег ручья.

— Ты права. Удивительно, что ты способна это увидеть сквозь страх. — Тут мое внимание привлекло кое-что еще. — Эпини, ты видишь ягоды на том кусте? Который мы только что прошли?

— Да. — Она подошла ближе. — Какая прелесть! Какой насыщенный цвет!

— Как ты думаешь, ты могла бы их собрать и передать мне в тюрьму?

— У меня есть лишь носовой платок.

Она подошла к берегу ручья и осторожно опустилась на землю. Потом вытащила только что упомянутый платок, намочила его в воде, вытерла вспотевший лоб и шею, прежде чем напиться из сложенных ладоней. Другой рукой она продолжала придерживать мой фантом на своем плече.

— Когда мы вернемся в город, я, если хочешь, могу купить тебе ягод на рынке.

— Не таких, — возразил я. Слабый, но мучительно-желанный аромат коснулся моего призрачного носа. Мой рот наполнился слюной, а подавленный голод взревел с новой силой. — Это особенные ягоды. Они усиливают магию.

— Правда?

Эпини медленно поднялась на ноги и вернулась к кусту.

— Какой необычный цвет, — заметила она и сорвала одну ягоду.

Прежде чем я успел ее остановить, она ее съела. Я почувствовал, как Эпини проглотила ее.

— Вот это да! Я никогда не пробовала ничего подобного!

— Эпини, остановись! Остановись! — (Ее рука застыла над следующей ягодой.) — Я боюсь, если ты будешь есть эти ягоды, магия получит над тобой еще больше власти. Не ешь их, пожалуйста.

Даже после одной ягоды я почувствовал в ней перемену. Как и она сама. Теперь она уже сжимала мою руку, а не собственное плечо. Усталость слегка прошла. Древесная женщина права, понял я. Эпини расположена к их магии. Я вспомнил, что она говорила мне еще в Старом Таресе: с тех пор как медиум показала ей, как открывать себя для магии, Эпини казалось, что в ней есть окно, которое она не может закрыть.

— Они такие вкусные, — пробормотала Эпини и сорвала вторую ягоду.

— Эпини! Нет!

— Только одну. Я чувствую себя намного лучше.

Ягода была уже у нее во рту. Я понял, когда ее зубы раздавили ягоду, потому что в этот миг волна магии омыла Эпини.

— Эпини, ради ребенка Спинка, остановись! Ты не можешь пользоваться магией без того, чтобы она что-то у тебя не отняла. Ты читала мой дневник. Дай я расскажу тебе о том, чего там нет, что я не успел записать. Магия проявляется самым неожиданным образом. Ты можешь ее использовать, сама того не желая. Я сделал Карсину ходоком! Я обрек ее на это, когда в гневе произнес ту глупость на свадьбе Росса. Мне было так стыдно, что я даже не сказал об этом Спинку. Карсина вернулась, повинуясь моему проклятию. Я заставил ее встать на колени и просить у меня прощения, прежде чем она смогла спокойно умереть.

— О добрый бог!

Эпини наклонилась и выплюнула остатки ягоды. Я знал, что уже слишком поздно, она успела получить ее силу. Но я понял, что Эпини обладает силой воли, о которой я мог только мечтать. Она вздохнула и выпрямилась.

— Покажи мне дорогу домой, Невар.

— Собери для меня ягоды, Эпини. Даже те, что поместятся в твой платок, восстановят часть моих сил.

Мой фантом стал мучительно плотным. Запах двух съеденных Эпини ягод чувствовался в ее дыхании. Мне хотелось поглотить каждую, что оставалась на кусте.

— Но ты же говорил, что ягоды отдадут меня во власть магии, — возразила Эпини. — Разве они не сделают этого же с тобой?

— Я уже во власти магии. Если ты сумеешь передать ягоды мне в тюрьму, я, возможно, восстановлю часть своих сил и смогу спастись. И тогда тебе не нужно будет…

— Но…

— Я дал слово Лисане. Собери для меня ягоды, Эпини.

Она довольно долго это обдумывала. Затем расстелила платок на мху и принялась одной рукой срывать ягоды и укладывать их туда. Когда собралась немалая кучка, она взяла платок за четыре уголка и подняла его.

— Дорогу домой? — вновь спросила она.

Я принял решение.

— Возвращаться той же дорогой слишком далеко. Иди вдоль ручья. Он течет вниз по склону и приведет тебя к концу дороги. Там, я думаю, ты сможешь попросить помощи у рабочих команд. Они посадят тебя на повозку и доставят домой.

Для нее это было долгой и утомительной прогулкой. Ягоды, как она мне сказала, успокоили ее страх и добавили сил. Тем не менее сердце у меня сжималось от боли за нее. Она сообразила надеть ботинки, перед тем как красть лошадь и повозку, но тяжелые юбки были не самой удобной одеждой для долгих прогулок. Я очень боялся, что ночь застанет Эпини в лесу. До тех пор пока до нас не долетел приглушенный стук топоров и аромат дыма, я опасался, что перепутал дорогу.

— Мы почти пришли, — тихо сообщил я. — Теперь тебе нужно просто идти на звук. Люди, которые здесь работают, тебе помогут.

— Она привела меня к обрыву и заставила посмотреть вниз, на то, что мы сделали с ее лесом, — прошептала Эпини. — Я не совсем поняла, что означают для нее эти деревья. Но тогда я вдруг почувствовала то, что чувствует она, Невар. И хотя мы такие разные, я поняла, что она всего лишь хочет оставить все так, как есть, и защитить свой народ.

— Но мы оба знаем, что все меняется, Эпини. Это уже безнадежно.

— Может быть. Но я сказала, что не дам уничтожать деревья предков. Ты знаешь, что они такое?

— Я думаю, что после смерти великого спеки отдают его тело дереву. И дерево поглощает его, и человек каким-то образом продолжает жить в дереве.

— Такова древесная женщина? Лисана?

— Думаю, да. Мы никогда прямо этого не обсуждали. Есть множество вещей, которые, как ей кажется, мне известны…

— Но это ужасно! Мы в буквальном смысле убиваем их старейшин, когда срубаем деревья! Во имя доброго бога! Неудивительно, что они считают нас чудовищами! Невар, тебе следовало рассказать об этом полковнику Гарену! Если бы он только знал!

— Эпини, я знаю, ты читала мой дневник. Утром, перед танцем Пыли, я ходил к полковнику Гарену. Я рассказал ему о значении этих деревьев для спеков и предупредил его, что, если мы не прекратим их рубить, нам грозит настоящая война. Он отмахнулся от моих слов и сказал, что стал хуже обо мне думать. Он уже слышал эти рассуждения. Он считал их дурацкими суевериями и был уверен: после того как деревья будут срублены и со спеками не произойдет ничего плохого, они поймут, что вели себя глупо, и станут думать так же, как мы. Казалось, он верит, что стоит лишить спеков их культуры, как они тут же превратятся в гернийцев. С чего он решил, что наше видение мира единственно правильное? Неужели кто-то будет думать так же, как мы, едва у него появится такая возможность? Я не смог его переубедить. Даже если бы я сказал, что деревья действительно являются предками спеков, он бы мне не поверил. Но нам давно уже известно, что эти деревья для них священны. Мы, несомненно, знали об этом много лет. И все же продолжаем прокладывать сквозь них свою дорогу.

— Мы были глупцами! Неужели никто не мог поверить, что спеки знают тайны своего леса лучше, чем мы? Мы сами навлекли на себя все это! Страх, отчаяние и чуму! Все это наших рук дело.

— Я бы не стал заходить так далеко… — начал я, но Эпини меня перебила:

— И что же ты предпринял, чтобы остановить их?

— Я… ну, собственно, это и сделал — что еще? Я рассказал об этом полковнику и попросил его прекратить работы. Он отказался.

— Значит, ты должен был сделать что-то еще!

— Возможно, я так бы и поступил, если бы у меня было время. Однако по пути домой меня подстрелили люди твоего приятеля Хостера.

— Он думал, что ты убийца, — напомнила Эпини.

Она была рассержена и смущена одновременно.

— Я до сих пор не понимаю, как ты могла доверять этому человеку! — резко ответил я.

Эпини остановилась и посмотрела на меня, ее глаза внезапно наполнились слезами.

— Просто скажи это вслух и покончим с этим, Невар. Это моя вина, что ты ждешь смерти в этой камере. Я тебя предала. Мне так жаль, так жаль!

— О, Эпини, я не имел этого в виду! Ты меня не предавала. Ты лишь поступила так, как считала должным, выполнив обещание, данное тому, кому ты доверяла. И возможно, по-своему он был хорошим человеком. Если он верил, что я чудовище и угроза для всех женщин Геттиса, то, наверное, он был прав, когда посылал за мной солдат. Все зависит от того, во что мы верим, не так ли? Не только гернийцы и спеки, но и отдельные люди, как ты и Хостер. Мы поступаем так, как считаем правильным, наши действия определяются тем, что мы знаем — или думаем, что знаем.

— Тем не менее я знаю, что это моя вина. Вот почему я должна была сегодня пойти в лес. Чтобы сделать все возможное и любой ценой освободить тебя из этой камеры.

Она больше не смотрела мне в глаза и вновь зашагала вперед. Подлесок стал гуще, и теперь ей приходилось продираться сквозь него.

— Эпини, тебе больше ничего не нужно делать.

Звон топоров стал громче. Я уже видел, как солнце пробивается на просеку, и чуял дым горящей древесины. Мы подошли совсем близко к концу дороги.

— Просто благополучно вернись домой. И если ты сумеешь как-нибудь передать мне ягоды, пожалуйста, сделай это. И постарайся держаться подальше от последующих событий — ты сделала все, что было в твоих силах.

— Ты отступился бы от своего слова, Невар?

Ее волосы запутались в кустах. Эпини остановилась и с раздраженным ворчанием освободила их.

— Конечно нет!

— Так как ты можешь предполагать, что я это сделаю? Я обещала Лисане, что постараюсь спасти деревья предков. И я намерена держать свое слово.

— Эпини, не думаю, что майор Хелфорд выслушает тебя с большим вниманием, чем меня полковник Гарен. Скорее, с меньшим — ты же женщина.

— Какие утешительные вещи ты мне говоришь, Невар!

Я ощущал, как в Эпини вскипает гнев, но ничего не мог с этим поделать. И еще я опасался, что, когда он вырвется наружу, ошпарить может нас всех.

— Эпини, что ты можешь сделать?

Она вновь остановилась. Теперь до нас уже доносились голоса. Меня вдруг охватил страх. Я привел сюда Эпини, надеясь, что рабочие ей помогут. А если они откажутся? Вдруг они обидят ее?

— Мне не стоило приводить тебя сюда, Эпини. Большинство работающих здесь людей — каторжники. Да и охрана немногим лучше.

— А мне кажется, что ты все правильно сделал, Невар. Теперь я смогу сама увидеть, как они работают и где и чем пользуются. Возможно, эти сведения помогут мне их остановить.

Она пригладила волосы и отряхнула юбку. Она приводила себя в порядок, понял я, перед встречей с рабочими отрядами.

— Эпини, как ты вообще можешь их остановить? — тихо спросил я.

— Я думаю о взрывах, — тут же ответила она. — Я слышала, их используют для того, чтобы валить деревья. Может быть, они сработают и для того, чтобы заставить их остановиться.

— Добрый бог, будь милосерден! Эпини, забудь об этом. Ты лишь повредишь себе и другим. Да и где ты возьмешь взрывчатку?

Она повернулась ко мне и хитро улыбнулась:

— Неужели ты забыл? Мой муж отвечает за снабжение.

И с этими словами она отпустила мою руку. Лес вокруг меня невыносимо засверкал и развеялся облаком пыли. И через мгновение я уже смотрел в потолок своей камеры. Застонав, я прикрыл глаза рукой.

В день суда меня разбудили рано утром. Мне дали таз с теплой водой и чистую тряпку, чтобы я привел себя в порядок. Когда я поблагодарил тюремщика, он угрюмо ответил:

— Это для удобства суда, а не для тебя.

Вода стала грязной задолго до того, как я закончил. Только запекшаяся на голове кровь уже окрасила воду в ржаво-коричневый цвет. Мне захотелось взглянуть в зеркало, но потом я обрадовался, что его у меня нет. Волосы и щетина успели отрасти. Я не переодевался с тех пор, как очнулся в камере. Колени брюк все еще были испачканы могильной землей, моя собственная кровь засохла на рубашке и куртке. Штанины, похоже, успели повстречаться со вполне настоящими шипами и колючками за время моей последней прогулки во сне. Я заметно похудел, но не как человек, который много работал. Плоть болталась на моем теле; кожа на лице обвисла. Я подозревал, что на суд придет много желающих поглазеть на чудовище. Благодаря заключению я буду вполне соответствовать.

В последние два дня ожидание стало невыносимым. Никто не приходил поговорить со мной. То ли Спинк был слишком зол на меня, то ли слишком занят сбором показаний в мою пользу. В долгие часы после «возвращения» в камеру мои чувства колебались в бесконечной череде волн. Лисана сказала: если я буду делать то, чего хочет магия, я смогу спастись. Я обещал выполнить все условия. Но магия ни о чем меня не просила. Я сидел без дела и без надежды — мне оставалось только ждать. Я пытался уловить хотя бы искорку магии в своей крови, чтобы увериться, что она меня не покинула. Ничего. Если магия и дала мне какой-то приказ, я не знал, в чем он состоит. Никто и ничто не могло меня спасти. Пришло время встретить свою судьбу, как подобает солдату.

Ближе к полудню появился Спинк. Услышав шаги в коридоре, я сразу же подошел к окошку в двери камеры. Спинк нес с собой мою запасную форму, починенную, выстиранную и выглаженную. По блеску в его глазах я понял, что он все еще злится из-за моих слов об Эпини. То, что мне придется сказать ему сегодня, понравится ему еще меньше, подумал я. Возможно, у меня не будет другой возможности поднять эту тему.

Вот почему я приветствовал его словами:

— Эпини намерена воспользоваться взрывчаткой, чтобы остановить уничтожение старейших деревьев.

Он застыл на месте и уставился на меня. Потом повернулся к тюремщику, оставшемуся вне поля моего зрения:

— Принесите этому человеку еще воды и бритву! В таком виде он не может предстать перед судом. Нам следует позаботиться о том, чтобы все выглядело достойно.

— Сэр, он может повредить себе с помощью бритвы.

— И почему это должно волновать суд? Гораздо хуже, если на скамье подсудимых будет сидеть небритый неряха. Капрал, он все еще солдат нашего полка. Конечно, через несколько дней он так или иначе перестанет им быть. Однако пока он должен хоть немного напоминать солдата.

— Да, сэр, — последовал смиренный ответ.

Я прислушался к звуку удаляющихся шагов.

За дверью вздохнул Спинк:

— Будем надеяться, я смогу выдать твое приветствие за бред сумасшедшего. Как ты себя чувствуешь?

— Ты слышал, что я сказал?

— Слышал. Надеюсь, охранник посчитал это чепухой. Ты явно ждал, что я удивлюсь. Невар, мне жаль, что ты не понимаешь всей глубины нашей с Эпини любви и доверия. Ты думал, она скроет это от меня, да?

Я потерял дар речи. Казалось невероятным, что Эпини пришла домой и поделилась своими планами со Спинком. Он был прав. Я не представлял себе силы их привязанности. Но заговорил я совсем о другом:

— Это не единственная причина, по которой ты на меня злишься, не так ли?

— Ты совершенно прав, — сдержанно подтвердил он. — Очень скоро, как только ты побреешься и наденешь свою лучшую форму, мы под охраной пойдем в зал суда, где тебе предстоит встретиться с семью мужчинами, намеренными приговорить тебя к смерти. Я буду делать вид, что защищаю тебя, — не потому, что так хочу, а потому что мне буквально не с чем работать. Потом тебе зачитают приговор. И завтра я, твой друг, увижу, как тебя повесят. Потом Эпини, Эмзил и я тебя похороним. Мы решили, что детям лучше при этом не присутствовать. Это оставит в их душах шрам до конца жизни. Мы позволим им молиться за тебя дома.

Глаза Спинка медленно наполнялись слезами. Он не обратил внимания, когда они покатились по щекам. Спинк стоял прямо, непреклонный, словно солдат под смертельным огнем неприятеля. И столь же храбрый, решил я. Я постарался задать следующий вопрос помягче:

— Ты ведь позаботишься об Эпини, правда? Ты не позволишь ей подвергнуть себя опасности?

Он словно задохнулся:

— Боюсь, мне уже не удалось ее уберечь. Она лежит в постели с тех пор, как ее привезли домой после той прогулки в лес. Она… мы боялись, что она потеряет ребенка. Врач говорит, что ее положение все еще очень серьезно, но если она будет оставаться в постели, то сможет выносить ребенка до конца. На это мы и надеемся. — Он тяжело вздохнул. — Некоторое время я боялся, что потеряю не только тебя, но и Эпини с ребенком. Я провел три ужасных дня, Невар. Мне следовало навестить тебя и обсудить твою защиту. Но это выглядит совершенно безнадежным.

— Это действительно безнадежно, Спинк. Но если Эпини останется дома и родит здорового ребенка… ну, для меня этой надежды достаточно. И ты не обязан присутствовать на моей казни. Честно говоря, мне будет легче, если я буду знать, что тебя там нет. Пожалуйста.

Он слегка побледнел.

— Этого требует устав. Я там буду, Невар. Эпини хотела сегодня присутствовать на суде. Только угроза потерять ребенка заставила ее остаться дома. Эмзил заботится о ней. Если возникнет возможность дать показания в твою пользу, я пошлю за ней. Мне было очень трудно убедить Эпини, что она ничего не сможет сказать в твою защиту, не утопив тебя еще глубже. В некотором смысле я даже рад, что она так слаба, — по крайней мере, я могу быть уверен, что она не сбежит и не станет ничего взрывать. — Он вздохнул и с надеждой спросил: — А магия не может тебя спасти?

Как странно изменился мир. Всего полтора года назад мы бы посмеялись над такой нелепой мыслью. А теперь цеплялись за нее как за последнюю надежду. Мне пришлось покачать головой.

— Магия исчезла, Спинк. Я больше не чувствую ее присутствия.

Я не стал добавлять, что теперь, когда Эпини не сумеет выполнить свою часть сделки, у меня не осталось никакой надежды. Я умру завтра — и тогда ее договор с магией будет расторгнут, и Эпини освободится от ее власти.

— О, вот твоя бритва и вода, — внезапно перешел на официальный тон Спинк.

Тюремщик приказал мне отойти от двери и вошел, чтобы отдать мне таз с водой, зеркало, мыло и бритву. Спинк добавил к этому чистую форму. Потом они вышли, пока я приводил себя в порядок. Я бросил грязную одежду в углу камеры. Мне уже вряд ли придется беспокоиться о другой смене.

Зеркало показало, что я выгляжу еще хуже, чем предполагал. Пожалуй, слово «изможденный» было некоторым преуменьшением. Я побрился, еще раз умылся, а потом надел чистую форму, сшитую Эмзил. Теперь она странно висела на моем исхудавшем теле. Когда я услышал, что Спинк и охранник возвращаются, я выпрямился в ожидании.

Они посмотрели на меня сквозь зарешеченное окошко. Глаза тюремщика широко раскрылись. Даже Спинк выглядел впечатленным.

— Теперь ты стал гораздо больше похож на солдата, — заметил Спинк.

Тюремщик насмешливо фыркнул, но, когда Спинк повернулся к нему, сделал вид, что закашлялся.

— Идем? — спросил Спинк.

Охранник покачал головой:

— Сэр, мы должны подождать вооруженную охрану для заключенного. Она скоро прибудет.

— Они правда считают, что я попытаюсь сбежать? — Я едва не рассмеялся. — Какой в этом смысл, я же все равно останусь в стенах форта.

Они оба на миг замешкались с ответом.

— Вооруженная охрана будет защищать тебя по дороге в суд, солдат, — неохотно объяснил Спинк. — Люди настроены против тебя. Были угрозы расправиться с тобой прямо на улице.

— Понятно, — пробормотал я — меня словно окатило холодом.

Напускное спокойствие, которое я изображал последнюю пару дней, дало трещину. Это происходит на самом деле. Прямо сейчас. Я выйду на солнечный свет, пройду короткое расстояние, а потом предстану перед судьями, которые приговорят меня к смерти. Я почувствовал слабость в коленях и испугался, что потеряю сознание.

— Нет! — резко скомандовал я себе, и головокружение прошло.

— Пока есть жизнь, есть надежда, — неожиданно сказал Спинк.

Раздался мерный шаг приближающегося отряда. Я вспомнил свое решение. Они будут вооружены. Если мне представится возможность, я попытаюсь бежать. Быть может, я заставлю их меня убить. Нужно только выбрать подходящее время и набраться мужества. Я должен быть готов.

Мой эскорт состоял из крепких солдат. Сержант был на полголовы выше меня, и его холодный взгляд не оставлял сомнений, что он будет просто счастлив пристрелить меня при попытке к бегству. Я постарался подстегнуть его, одарив надменной улыбкой. Они окружили меня со всех сторон. И когда я уже подумал, что судьба наконец улыбнулась мне, сержант достал ножные кандалы. Опустившись на одно колено, чтобы закрепить их на моих щиколотках, он заметил:

— Мы обещали всем женщинам нашего города, что у тебя не будет возможности избежать суда и той смерти, которой ты заслуживаешь.

На мгновение я оцепенел — как ловко у меня отняли взлелеянное решение. Он попытался сомкнуть кандалы на моих щиколотках.

— Он слишком толст для кандалов! — загоготал он, но потом так сильно их сжал, что сумел защелкнуть.

Я закричал от боли и гнева, железо ранило мои лодыжки, но сержант спокойно защелкнул кандалы на другой ноге.

— Они слишком тугие! — пожаловался я. — Я не смогу идти.

— Ты сам виноват, что такой жирный, — заметил сержант. — Идем!

Только теперь, когда он снова встал рядом со мной, я сообразил, что мне следовало пнуть его, пока он стоял на одном колене. Если я попытаюсь вырваться сейчас, то добьюсь скорее жестоких побоев, чем предвкушаемой мной пули в спину. Еще одна возможность потеряна.

Отряд выстроился вокруг меня. Мне приходилось делать короткие быстрые шажки, но я не мог за ними угнаться. Кандалы больно вгрызались мне в ноги. Через три шага я захромал. С огромным трудом я сумел преодолеть короткую лестницу. К тому времени, как двери тюрьмы распахнулись и в глаза мне ударил яркий солнечный свет, боль была так сильна, что я уже не мог думать ни о чем другом.

— Я не могу идти, — сказал я им, но в ответ меня просто толкнули в спину.

Когда я споткнулся и едва не упал, они рассмеялись. Я поднял голову и оглянулся, продолжая семенить. Лицо идущего рядом Спинка раскраснелось от ярости, и он так сильно сжал губы, что они побелели. Я перехватил его взгляд, постарался забыть о боли и зашагал вперед.

Короткий путь от камеры до здания суда стал для меня тяжелым испытанием. Лишь однажды я видел на улицах Геттиса столько народу — перед самым танцем Пыли. Завидев меня, толпа хлынула вперед. Женщина, которой я прежде никогда не видел, выкрикивала самые омерзительные ругательства, какие мне только доводилось слышать, а потом упала на землю и забилась в истерическом припадке.

— Виселица слишком хороша для тебя! — крикнул кто-то из толпы и швырнул в меня гнилую картофелину.

Она попала в одного из солдат, и он сердито взревел в ответ. Казалось, это только возбудило толпу, и со всех сторон в меня полетели гнилые овощи и фрукты. Я видел, как переспелая слива попала в Спинка, однако он продолжал шагать вперед, глядя перед собой.

— Дорогу! Дорогу! — взревел сержант, и толпа неохотно расступилась.

Боль в скованных лодыжках соперничала с волнами ненависти, исходящими от толпы.

В зале суда было душно. Шаркая, я поднялся по ступенькам к скамье подсудимых. От зрителей меня отделяла стена, верхнюю часть которой образовывала железная решетка, что позволяло им хорошо меня видеть. Передо мной и чуть ниже находился столик, за которым сидел Спинк. Перед ним лежала небольшая стопка бумаг. Напротив, за большим столом, сидели капитан и два лейтенанта. За ними, на скамейках, нетерпеливо ждали своей очереди свидетели, готовые выступить против меня. Капитан Тайер, капитан Горлинг и Клара Горлинг заняли места отдельно от остальных. Семеро судей расположились на помосте в центре зала. Шеренга солдат удерживала толпу, собравшуюся посмотреть на суд. Те, кому не удалось пробиться внутрь, заглядывали в окна. Мне показалось, что я заметил Эбрукса, но, когда я повернул голову, его уже не было. Больше в зале не оказалось ни одного знакомого лица, если не считать Спинка.

Я стоял прямо и старался не обращать внимания на кандалы, впившиеся в мое тело. Я чувствовал, как по левой лодыжке течет кровь. Правая нога онемела.

Заседание началось с долгого чтения документа, в котором говорилось, что суд надо мной осуществят военные, а в случае, если меня признают виновным, город Геттис получит право наказать меня за преступление, совершенное против его граждан. Я выслушал все это сквозь туман боли. Мне разрешили присесть. Потом, когда зазвучала длинная молитва к доброму богу, которого просили помочь судьям бесстрашно защищать правосудие и наказать зло, вновь заставили встать. Я стоял с трудом, красная пелена боли застилала взгляд, в ушах звенело. Когда мне наконец позволили сесть, я наклонился к Спинку, чтобы сказать об этом, но офицер, отвечавший за порядок в суде, велел мне замолчать.

Я сидел, боль рябью взбиралась вверх от кандалов, но я пытался вслушиваться в предъявляемые мне обвинения. Офицер перечислял мои злодеяния. Сначала меня обвинили в изнасиловании Фалы, потом в ее убийстве и последующем сокрытии преступления. Затем перешли к оскорблениям, которые я наносил уважаемым женщинам на улицах Геттиса, и отравлению солдат, пытавшихся забрать мою упряжь как улику против меня. И наконец, кульминацией стал длинный список моих преступлений, совершенных в ту ночь, когда Карсина вошла в мой дом. Одна женщина упала в обморок при слове «некрофилия». Капитан Тайер закрыл лицо руками. Клара Горлинг смотрела на меня с нескрываемой ненавистью. Далее выступали многочисленные свидетели обвинения, а я выдерживал тихую пытку железными кандалами. Когда я наклонился, чтобы попытаться чуть сдвинуть их с истерзанной плоти, судья крикнул мне, чтобы я сидел прямо и проявлял уважение к суду.

Свидетельства против меня множились. Женщины, одна за одной, рассказывали, как они видели мои отвратительные приставания к Карсине при свете дня прямо на оживленных улицах Геттиса. Другие припомнили мне, как я сердито смотрел на благородного Дейла Харди, когда он пытался защитить честь Карсины от моих непристойных нападок. Один человек утверждал, что он слышал, как я, уходя, шептал в его адрес угрозы. Врач, которого я никогда не видел прежде, сообщил, что смерть солдат, которые пытались меня остановить, могла наступить только от яда. Затем было зачитано посмертное письмо сержанта Хостера и предъявлена упряжь Утеса, чтобы все могли увидеть пресловутый кусок менее потертой кожи и сравнить его с ремешком, который был «извлечен из посиневшей кожи на шее невинно убиенной Фалы».

Только поздно вечером Спинку позволили обратиться с вопросами к судьям. Я слушал его речь сквозь пелену усиливающейся боли. За Эмзил отправили посыльного. Пока суд ждал ее появления, Спинк зачитал показания Эбрукса и Кеси, которые считали меня хорошим человеком, хорошо выполнявшим обязанности кладбищенского сторожа. После долгого ожидания, во время которого судьи хмурились, а зрители нетерпеливо перешептывались, вернулся посыльный. Он сообщил лишь, что свидетель «не может дать показания». Спинк бросил на меня единственный тоскливый взгляд, но вновь обрел самообладание. С разрешения судьи он зачитал показания Эмзил. Я задумался было, почему она отказалась прийти, но, когда мой взгляд скользнул по залу суда, понял, что это не имеет значения. Моя судьба была решена задолго до того, как я вышел из камеры.

Семеро судей дружно встали и удалились, чтобы обсудить вердикт. Я сидел и ждал, пот градом катился по моему лицу и спине от боли в щиколотках. Зрители ерзали, перешептывались, а когда ожидание затянулось, принялись разговаривать в полный голос. Клара Горлинг что-то с яростью говорила своему мужу. Капитан Тайер сидел молча и пристально смотрел на меня. Я встретил его взгляд и отвернулся. Искреннее страдание на его лице тронуло меня. Он верил, что я виновен в чудовищном преступлении. Я обнаружил, что его ненависть не возмущает меня. Как бы я чувствовал себя на его месте? Эта мысль заставила меня иначе увидеть происходящее. Я огляделся. Глаза людей, встречавшихся со мной взглядом, пылали ненавистью, но она была порождена ужасом. Мне пришлось опустить голову.

Когда судьи вернулись, в зале мгновенно воцарилась тишина. По выражению их лиц я понял, что обречен. Один за другим они повторили одно и то же слово: «Виновен». Я ссутулился.

Когда объявили, что я буду повешен, я почувствовал лишь облегчение. Моя казнь принесет исцеление городу, потрясенному моими вымышленными преступлениями. Кроме того, моя гибель освободит Эпини от сделки с магией. Я вздохнул и принял свою судьбу. Я полагал, что мое испытание окончено.

Но тут поднялся на ноги один из гражданских судей. Улыбнувшись, он объявил, что город Геттис сочтет правосудие полным, если наказание за мои преступления против его жителей будет определено теми, кто пострадал от меня в наибольшей степени. Я в оцепенении смотрел на него. Меня уже приговорили к казни через повешение. Какое еще наказание они хотят к этому добавить?

Клара Горлинг поднялась на ноги. Ее муж и капитан Тайер встали рядом. Она хорошо подготовилась к этому мигу. Она достала сложенный листок бумаги, развернула его и начала читать:

— Я говорю от имени женщин Геттиса. Я прошу справедливости не ради моей несчастной кузины, а ради всех женщин Геттиса. — Ее рука сомкнулась на свистке, висящем у нее на шее. — Геттис — суровый город. Любой женщине нелегко в нем жить, но мы стараемся изо всех сил. Мы боремся за то, чтобы создать дома уют для наших мужей и детей. Мы готовы к лишениям, неизбежным при жизни в столь отдаленном месте. Мы знаем наш долг жен солдат каваллы. Наши мужья и любимые стараются нас оберегать. Недавно женщины Геттиса объединились, чтобы защитить себя. Мы пытались смягчить грубые нравы приграничья, сделать наши дома гаванями цивилизации и культуры. Но несмотря на все наши усилия, среди нас гуляло на свободе чудовище, которое насиловало, убивало и… — она задохнулась, но заставила себя продолжить: —…Оскверняло наших мертвых. Я прошу почтенных судей представить, какой ужас пришлось вынести женщинам Геттиса. Виселица, друзья мои, слишком хороша для этого чудовища. Такая казнь принесет ему слишком легкую смерть. Вот почему мы просим, чтобы прежде он получил тысячу плетей. Пусть каждый мужчина, который замыслит такое зло против беззащитных женщин, увидит, что навлечет на него его преступление.

По ее щекам струились слезы. Она замолчала, промокая лицо платочком. В зале повисла долгая тишина. Я похолодел. Клара Горлинг судорожно попыталась вздохнуть, чтобы продолжить речь, но неожиданно разрыдалась. Она резко повернулась к мужу и спрятала лицо у него на груди. Через мгновение тишину нарушили восторженные крики и аплодисменты. Я слышал, как ее требование распространяется по толпе волной одобрительного рева. И вновь повисла мертвая тишина — все ждали, пока старший офицер примет решение.

Он приказал мне встать, чтобы выслушать приговор.

Я попытался. Положив руки на решетку, я попробовал перенести вес тела на затекшие и опухшие ноги. Я встал, пошатнулся и рухнул на пол. Волна полного ненависти хохота приветствовала мою неудачу.

— Грязный трус упал в обморок! — закричал кто-то.

Голова у меня кружилась от боли и унижения, руки скребли по полу, но я был не в силах даже сесть.

Двое крепких охранников подошли ко мне и вздернули на ноги.

— У меня онемели ноги от кандалов! — крикнул я им.

Не думаю, чтобы кто-то различил мои слова за шумом в зале. Солдаты удерживали меня, пока офицер подтверждал, что военные власти Геттиса приняли требования ближайшей родственницы пострадавшей и что я получу тысячу плетей, после чего буду повешен. Как только он произнес эти слова, приговор обрел силу. Затем офицер пустился в долгие извинения от лица каваллы, принявшей в свои ряды человека вроде меня. Он назвал этот поступок неуместным актом доброты со стороны своего достойного предшественника.

Полагаю, они решили, что я охвачен ужасом перед предстоящим наказанием, когда я не смог сам выйти из зала суда. Солдаты, тащившие меня через зал, по улице и обратно в камеру, не слишком со мной церемонились. Спинк молча, с мрачным лицом шагал рядом. Воодушевленная толпа смыкалась вокруг нас, выкрикивая проклятия, и дорога показалась мне бесконечной. Мои ножные кандалы с лязгом волочились по мостовой, а пока меня тащили по лестнице в камеру, каждая ступенька отозвалась в них вспышкой боли. Наконец меня швырнули на пол. Сержант опустился рядом со мной на колени, чтобы снять кандалы. Я думал, что боль уже не может стать сильнее, но, когда он сорвал железо с моих раздувшихся щиколоток, я закричал.

— Пойдет тебе на пользу, — услышал я последние слова сержанта, а сознание мое потонуло в алой волне.

Когда я пришел в себя, оказалось, что я по-прежнему лежу на полу камеры. Я застонал и с трудом сел. Интересно, сколько прошло времени? Мне было трудно дотянуться до края брючин, чтобы задрать их и посмотреть, что стало с моими щиколотками. Кандалы повредили сухожилия. Кожа выше и ниже их отпечатков потемнела и опухла. Обе ступни отекли. Я попытался пошевелить ими и не смог. Мне с трудом удалось подтащить свое грузное тело к обломкам нар, среди которых валялось мое единственное одеяло, высвободить его и натянуть на плечи. Потом я прислонился спиной к стене. Я замерз и изголодался, ноги почти не слушались.

Завтра я умру.

Эта мысль пришла ко мне внезапно. Все мои жалкие тревоги из-за холода, жажды или боли уступили место цепенящему осознанию грядущей смерти. И все же я не мог сосредоточиться на ней. Все, о чем я мог думать, — это о предшествующей ей муке, когда плеть обдерет кожу и плоть с моих костей. Перед поркой меня разденут. Так всегда делают, а потом человека за запястья привязывают к шесту, чтобы он не упал. Подробности того, что мне придется вынести, разъедали мой разум, словно кислота. Насмешки толпы. Как меня будут окатывать водой с уксусом, если я потеряю сознание. Меня ждет смерть негодяя, и я понял, что не смогу встретить ее с отвагой и достоинством. Я буду кричать. Я упаду в обморок. Я обмочусь.

— Почему? — спросил я у тусклой пустоты своей камеры, но не получил ответа.

Я пытался молиться, но не мог найти в себе достаточно веры. Молиться о чем? О чуде, которое спасет меня и вернет к достойной жизни? Я даже представить себе не мог, как такое возможно. О чем мне просить бога? Какой бог услышит мои мольбы? Я сидел и смотрел на надежную дверь своей камеры. Я мог бы заплакать, но даже на это у меня не осталось сил. Я тонул в своего рода оцепенении.

Потом дверь в конце коридора со скрипом отворилась, я услышал шаги и медленно поднял взгляд к зарешеченному окошку. Мои внутренности растеклись холодной жижей. Уже настало утро? Я прожил свою последнюю ночь в этом мире? Губы у меня задрожали, как у наказанного ребенка, на глаза навернулись бессмысленные слезы. Я торопливо вытер их рукавом и с застывшим лицом вновь уставился в окошко.

Когда за решеткой появилось измученное лицо Спинка, я едва не потерял самообладание. Его глаза заметно покраснели. Несколько мгновений мы оба молчали.

— Мне так жаль, Невар, мне так жаль, — наконец хрипло выговорил он.

— Никто не смог бы ничего для меня сделать, — сказал я.

— Они дали мне пятнадцать минут на то, чтобы поговорить с тобой.

— Сколько сейчас времени? — спросил я.

На миг он показался удивленным.

— Близится ночь.

— На какое время назначена казнь?

— На завтра, в полдень, — на миг задохнувшись, выдавил он.

Повисло молчание. Мы оба думали о том, что никому не известно, когда казнь закончится.

— Как Эпини? — спросил наконец я, чтобы хоть что-то сказать.

— Она на удивление спокойна, — ответил Спинк, — и уговорила меня навестить тебя напоследок. Эпини просила передать, что она тебя любит и ничего не забыла. Я думал, что Эпини настоит на том, чтобы прийти сюда вместе со мной, но она не стала. Я не хотел оставлять ее одну. Эмзил ушла по каким-то своим делам, а дети сами за собой присматривают. Однако Эпини сказала, что она вполне справится одна, и настояла, чтобы я пошел к тебе. Она сказала, ты захочешь узнать, что нам пришла весточка от твоей сестры. Ярил получила письмо, которое ты отправил ей через Карсину. Она ответила Карсине, но ей хватило сообразительности написать еще и Эпини.

Я проглотил то, что хотел сказать. Что я жалею об этом письме. Я сообщил ей, что я жив. Однако когда сестра прочтет ответ Спинка, это уже не будет правдой. Я ненадолго задумался, не получил ли ее письмо капитан Тайер. Оно должно было его изрядно удивить. Оставалось надеяться, что он выкинет его и никогда не узнает заключенной в нем тайны. Я хотел умереть как Невар Бурв, могильщик, а не как Невар Бурвиль, опозоренный сын-солдат благородного человека.

— Никогда не рассказывай Ярил о том, как я умер, — попросил я Спинка.

— Я попытаюсь найти способ этого избежать, — отводя взгляд, ответил Спинк.

— Как Ярил? — спросил я, прокашлявшись.

— Она помолвлена с Колдером Ститом, — ровным голосом произнес Спинк. — Ярил написала, что теперь это уже не кажется ей такой ужасной судьбой и что она рассчитывает с ним справиться. Собственно, она назвала его податливым. С твоим отцом случился удар, и теперь он с трудом говорит. Ярил не пишет, что это сделало ее жизнь менее тягостной, но Эпини прочитала это между строк.

— Кто управляет поместьем? — поинтересовался я.

— Судя по всему, Ярил. Она упомянула, что сержант Дюрил, ее правая рука, был очень горд, узнав, что ты сумел стать солдатом. Он просил Ярил передать тебе его наилучшие пожелания и напомнить, что ты обещал ему писать.

И тут я сломался. Закрыв лицо руками, я разрыдался. Спинк молчал, несомненно смущенный этим зрелищем. Наконец я сумел взять себя в руки.

— Спинк, постарайся придумать какую-нибудь убедительную ложь обо мне, — выдавил я. — Пусть это станет последним одолжением. Не дай им узнать о том, как я умер. Ни Ярил, ни Колдеру, ни моему отцу, ни сержанту Дюрилу. Пожалуйста, я прошу тебя.

— Сделаю, что смогу, — хрипло ответил Спинк.

Я с удивлением поднял взгляд. Слезы текли по его щекам. Он был невысоким — ему пришлось встать на цыпочки, чтобы просунуть руку в мою камеру сквозь решетку.

— Я бы хотел в последний раз пожать твою руку, — сказал он.

— Не думаю, что я смогу встать, Спинк. Я хромой. Кандалы повредили сухожилия.

Он убрал руку и посмотрел на мои ноги. Его глаза сочувственно сузились.

— Ублюдки! — с чувством проговорил он.

— Лейтенант Спинрек! Сэр?

— Что такое? — Спинк сердито потер глаза и закричал на охранника: — Мое время еще не вышло!

— Нет, сэр. Но вас вызывают. Всех офицеров вызывают в штаб. В конце дороги возникли беспорядки, своего рода саботаж. И…

Не успел охранник закончить, как мою камеру сотряс приглушенный взрыв. Он вскрикнул от ужаса. С потолка посыпалась пыль. По дальней стене камеры пробежала трещина.

— Это донеслось со стороны каторжных бараков, сэр! — с дрожью в голосе закричал охранник. — Как вы думаете, это восстание?

«Эпини!» — одними губами произнес я, в ужасе глядя на Спинка.

— Не может быть, — вслух ответил Спинк, но я услышал в его голосе испуг и сомнение.

Потом раздался второй, не такой громкий взрыв. Пыль повисла в воздухе, и я закашлялся. Спинк посмотрел на меня, и наши глаза встретились в последний раз.

— Она послала тебе это, — торопливо проговорил он и на мгновение исчез из виду.

Что-то завернутое в салфетку появилось в моей камере через щель для еды в нижней части двери. Затем Спинк вновь появился в поле моего зрения.

— Прощай, друг мой, — проговорил он сквозь прутья решетки и исчез.

Я вслушивался в удаляющийся топот его сапог по коридору.

Я обратил внимание, что он не сказал «до свидания». Оставалось надеяться, что Спинк успеет увести Эпини с места преступления и доставить домой, прежде чем кто-нибудь ее заметит. И одновременно во мне возродилась слабая, но невыносимо острая надежда — интересно, что еще она успела привести в движение?

Я подождал, пока за Спинком и охранником захлопнется дверь в коридоре. И все это время не мог оторвать взгляд от салфетки, лежащей на полу камеры. Мой нос уловил исходившие от нее изумительные ароматы. Я крякнул, наклонился вперед и попытался растереть израненные ноги. Боль только усилилась. Тогда я отказался от надежды встать и пополз по полу к двери, чтобы рассмотреть то, что оставил мне Спинк. Мои руки дрожали, пока я бережно разворачивал салфетку. В ней лежал маленький пирожок. Я смотрел на коричневую корочку, усыпанную блестящим сахаром, так, словно передо мной была шкатулка с драгоценностями. Мой нос подсказал мне, что начинка пирожка состоит из ягод, которые Эпини принесла из леса в носовом платке. Охваченный радостью, я съел его. Он был совсем маленьким, на три укуса, но как только я проглотил последний кусочек, ощущение благополучия волной прокатилось по мне. Боль в ногах притупилась. Я пытался задрать штанины, чтобы посмотреть, не начала ли магия исцеление, когда раздались странные звуки.

Я оглянулся в поиске их источника. Трещина в стене быстро увеличивалась. Я наблюдал, как она прокладывает себе изломанную дорогу по штукатурке. На пол посыпалась белая крошка, обнажая кирпичную кладку. Инженер во мне пришел к заключению, что здание дрогнуло от сотрясения, вызванного недавним взрывом. Я решил, что либо трещина скоро остановится, либо вся стена рухнет мне на голову. Ни тот ни другой исход не вызывал во мне беспокойства.

Еще часть штукатурки осыпалась. Целый кусок давно застывшего строительного раствора упал на пол и разлетелся осколками. Я сел и уставился на стену. У самого пола один из кирпичей сдвинулся так, как будто его подталкивали с той стороны.

Я попытался подняться и обнаружил, что боль в ногах все еще сильна. Стиснув зубы, я перекатился на колени, подполз к дальней стене и приложил к ней ухо. До меня донесся негромкий шорох, словно голодные мыши грызли стену. Мыши в кирпичной стене, уходящей в землю? Тихие удары и скрежет доносились явно из-под ее поверхности. Штукатурка продолжала сыпаться со стен, трещина пробежала вдоль потолка. Затем между двумя рядами кирпичей у основания стены хлынул поток пыли и мелких обломков. На полу образовалось несколько кучек штукатурной крошки. На моих глазах один из кирпичей где-то посреди стены начал медленно расшатываться взад-вперед. Как только он достаточно высунулся из стены, я схватил его двумя руками и попытался вытащить. Он не поддался. Я отпустил его и продолжил наблюдать. Стена продолжала сбрасывать крошки раствора и штукатурки. Рядом с первым кирпичом зашевелился второй. Странные звуки не стихали.

Два кирпича одновременно выпали из стены на пол камеры, и я почуял запах земли. А в следующее мгновение в камеру устремился поток мелких белых корешков. Вслед за ними посыпались на пол комья влажной земли. Меня охватил внезапный ужас — я вспомнил, как корни тянулись из молодых деревьев и проникали в тела ходоков. Я с трудом отполз в сторону, сердце молотом гремело у меня в груди. Я едва не позвал тюремщика. Нет. Даже такой ужасный конец наступит быстрее, чем под ударами плети. Третий кирпич, чуть выше первых двух, упал на пол с негромким стуком. Новые корни вползли в камеру и свисали со стены оборкой из белого кружева.

Я глубоко вздохнул и сдвинулся ближе к корням. Запах земли усилился. Выше того места, откуда выпали кирпичи, появилась новая трещина, зигзагом прорезавшая стену. Стена вспучилась, и неожиданно полдюжины кирпичей выпали на мою сломанную койку. Вечерний свет и свежий воздух проникли в камеру через отверстие величиной с мою голову. Надежда вскипела во мне рябью. Магия готовит мне побег.

«Какой окажется цена?» — задумался я, но пришел к выводу, что меня это не волнует.

Я на коленях пополз к стене. На сей раз, когда я дернул кирпич, он легко поддался. Дыра вверху стены открывалась на уровне земли в заброшенный, заросший сорняками переулок позади тюрьмы. Я легко вынимал из кладки один кирпич за другим и опускал их на пол, стараясь не шуметь. Корни проникали в камеру, одновременно выталкивая кирпичи и штукатурку и поддерживая стену, чтобы та не рухнула на меня.

Когда дыра в стене оказалась достаточно большой, я глубоко вздохнул, стиснул зубы и взялся обеими руками за корни, чтобы подняться на ноги.

И тогда, смутную, словно туман, я увидел ее. Передо мной появился призрак худой и очень старой женщины-спека. Кожа ее обвисла. Я узнал глаза и маленькие смуглые руки, которые она протягивала ко мне. На мгновение я ощутил, как моего лица коснулись ее призрачные ладони. От улыбки морщины на ее лице прорезались сильнее.

— Лисана?

— Ты ведь не поверил, что я брошу тебя умирать, мальчик-солдат? — Ее голос прозвучал едва слышно.

— Что с тобой случилось? — спросил я.

— Я потратила свою силу, — печально ответила она. — Мне потребовалось все это время и вся моя магия, чтобы отрастить корни так далеко. Постарайся не упустить эту возможность — больше я ничем не сумею тебе помочь.

Ее морщинистые руки соскользнули с моего лица.

— Лисана! — прошептал я, но она исчезла.

Я наклонился и поцеловал белые корни, которые продолжали заполнять мою камеру, укрепляя мой путь к бегству. При этом я учуял знакомый запах. Он исходил не от корней, а из того угла, где валялась моя старая грязная форма. Я опустился на колени. Магия выполнила свою часть сделки. Из земли, оставшейся на брючинах моих старых штанов, росли грибы. На моих глазах одна за другой появлялись и раскрывались бледные шляпки.

Мне пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы не броситься пожирать их сразу. Я заставил себя подождать, пока грибы не перестанут расти. Только после этого я принялся срывать их и засовывать в рот. Едва я успевал проглотить одну недожеванную горсть, как тут же отправлял в рот следующую. Магия и сила наполняли мое тело. Дожевав последний гриб, я встал на ноги. Они все еще болели, но выдерживали мой вес. Я сжал корни Лисаны, благодарно поцеловал их и выбрался наружу.

Я выполз из дыры в переулок на животе. Вечерний ветерок нес прохладу. Я лежал на земле и собирался с силами, пытаясь придумать хоть какой-нибудь план. Мне удалось выбраться из тюрьмы, но я все еще находился в стенах форта. Ноги меня держали, но идти я едва мог. Даже если мне удастся пройти мимо часовых у ворот, я не сумею уйти от погони. Я с сожалением заключил, что древесная женщина выиграла для меня лишь надежду погибнуть от пули. Что ж, в сравнении с тем, чтоб быть запоротым до смерти, это казалось неплохой сделкой.

Я сел и попытался определить, где я нахожусь. Вдалеке я видел пламя, вздымающееся над крышами зданий и стенами форта. Это, должно быть, каторжные бараки. Очевидно, от взрыва что-то загорелось. Издалека долетали крики. Я задумался, зачем Эпини понадобилось взрывать тюрьму. Кривая улыбка растянула мои губы. Я не спрашивал себя, как она могла это сделать и она ли это сделала. Только зачем.

«О, кузина, пусть добрый бог охранит тебя этой ночью!»

Более насущный вопрос пришел мне в голову. Смогу ли я встать? Опираясь о стену, я поднялся на ноги. Меня тут же прошиб пот, боль разлилась по всему телу. Магия исцеляла меня, но не слишком быстро. Я стиснул зубы и сделал три неуверенных шага в сторону темного конца переулка.

За спиной я услышал цокот копыт медленно идущей лошади. Я оглянулся через плечо. Мои худшие опасения подтвердились. Кто-то вел лошадь по переулку, прямо ко мне. В свободной руке он держал длинное ружье; я видел очертания ствола. Мне хотелось бежать, но я подавил этот порыв. Я повернулся лицом к приближающемуся человеку и постарался принять угрожающий вид.

— Отдай мне лошадь, или я тебя убью! — прорычал я.

Лошадь и человек остановились.

— Невар, это ты? Как тебе удалось выбраться?

Ко мне поспешно приближалась Эмзил. Терпеливый Утес следовал за ней, хотя она и выпустила из рук поводья. Металлический прут, выроненный ею, со звоном упал на мостовую.

— Ш-ш-ш! — зашипел я на нее.

— Как ты выбрался из тюрьмы? — хриплым шепотом спросила Эмзил.

— А как ты оказалась здесь? — ответил я вопросом на вопрос.

— Я узнала, куда идти, когда вернулась домой и Эпини сказала мне, что я взорвала не ту тюрьму. Я думала, что тебя посадят вместе с каторжниками; наверное, это было глупо, но когда Эпини велела мне взорвать восточную стену тюрьмы, я так и сделала. Я уже взорвала бомбы, которые она приготовила. Мне удалось подорвать стоки и два сарая с оборудованием. Пройдут недели, прежде чем фургон сможет добраться до конца дороги. Я предполагала, что постройки просто разлетятся на куски, но после взрыва осталась еще и огромная яма в земле.

Эмзил была явно очень довольна собой и искала одобрения на моем лице.

— Ты это сделала?

— Ну да. Госпожа пока еще слишком слаба, чтобы стоять. Эпини сказала: если мы остановим строительство дороги, магия найдет способ тебя спасти. Но потом она решила, что нужно ей помочь, просто на всякий случай, и пробить брешь в стене тюрьмы. Так я и сделала. Но когда хозяин зашел домой убедиться, что его жена все еще лежит больная в постели, он сказал, что, пока он был с тобой, кто-то взорвал каторжные бараки. Я почувствовала себя ужасной дурой, когда вернулась, а Эпини мне все объяснила. И у нас больше не осталось пороха. Но я обещала Эпини взять прут и лошадь и посмотреть, что можно сделать, чтобы тебя освободить.

Мне и в голову не приходило, что Эмзил может так болтать, не говоря уже о том, чтобы хладнокровно рассуждать о магии. Слишком много времени провела с Эпини, подумал я.

— Чему ты улыбаешься? — резко спросила она. — Ты еще не в безопасности.

— Я знаю. Просто я рад тебя видеть.

— Как ты выбрался на свободу?

— Эпини была права. Мне помогла магия. Древесная женщина проломила для меня брешь в стене. — Я покачал головой, все еще тронутый тем, что она для меня сделала. — Ей дорого это обошлось.

— А толку-то? — хмуро проворчала Эмзил. — Она не вывела тебя из форта, нет? Такое впечатление, что самое трудное она оставила нам. И мы не должны терять время.

— Эмзил, мне не пройти через ворота. Но спасибо тебе за то, что попыталась меня спасти. То, что ты все это проделала…

— Ты никогда не пройдешь через ворота, если не заткнешься и не послушаешь меня, — поправила меня Эмзил. — У нас осталось мало времени. Мы украли твоего коня и как следует накормили его вчера овсом. Госпожа Эпини говорит, что это придаст ему выносливости. В седельные сумки мы положили еду и бутыль с водой. Немного, но на день хватит. А теперь выслушай наш план, какой уж нам удалось придумать. Я пойду первой. И найду способ отвлечь часовых у ворот. Дай мне немного времени. Ну а потом пришпорь своего коня и постарайся проскочить ворота. Большую часть солдат отправили к концу дороги, чтобы выяснить причину первого взрыва. Почти все оставшиеся здесь тушат пожар и ловят заключенных, которым удалось сбежать. Так что пока на улицах будет не много людей, но никто не знает, когда они начнут возвращаться. Тебе нужно как можно скорее выбраться из форта, а потом надеяться, что темнота укроет тебя.

Я смотрел на Эмзил разинув рот. Умолкнув, она нахмурилась и спросила:

— Ну чего ты ждешь? Мы попусту теряем время.

— Почему ты это делаешь?

Некоторое время она смотрела на меня, не находя слов. А потом выговорила с неописуемым презрением:

— Госпожа права. Ты действительно идиот. Идем!

Я сделал шаг вперед, и у меня подкосились ноги. Я сполз на землю, шипя от боли, и она присела на корточки рядом со мной.

— Что с тобой? — встревоженно спросила она.

— Кандалы повредили сухожилия. Они застегнули их слишком туго.

Она немного помолчала.

— Я видела, что кандалы могут сделать с ногами человека. Они поступили так нарочно, Невар. Чтобы причинить тебе боль и искалечить. — Ее голос задрожал от ярости.

— Я знаю.

Однако практичность тут же вернулась к Эмзил.

— Тебе придется сесть на лошадь прямо сейчас. Так ты будешь заметнее, но с этим ничего не поделаешь.

Она встала, но тут же вновь опустилась рядом со мной. Эмзил взяла мое лицо в руки и быстро поцеловала в губы. Я думал, что меня уже целовали. Я ошибался. Я потянулся к Эмзил, но, прежде чем успел прижать ее к себе, она отстранилась от меня.

— Лейтенант сказал мне, — почти беззвучно проговорила она. — Он передал твои слова. И я… я думаю, я тоже тебя люблю. Но сейчас у нас нет времени на разговоры.

— Эмзил? — пробормотал я, слишком потрясенный, чтобы продолжать.

— Ш-ш-ш! — шикнула она и встала.

Эмзил подвела ко мне Утеса. Он ждал, терпеливый, как и всегда, пока я с трудом поднимался. Мне стало немного легче, но Эмзил пришлось поддержать меня, когда я поднял ногу и просунул ее в стремя. Я зашипел от боли, когда мне пришлось перенести вес тела на эту ногу, садясь в седло. Унизительнее всего было, когда Эмзил уперлась плечом в мой зад, чтобы подтолкнуть меня. Но стоило мне оказаться в седле, как я почувствовал себя странно цельным, несмотря на то что Эмзил пришлось помочь моей второй ноге найти стремя.

— Я пойду первой, — хрипло сказала она. — Держись сзади.

Она только что поцеловала меня и сказала, что любит. А теперь пойдет к другому мужчине, чтобы спасти мою шкуру. Нет.

— Эмзил, пожалуйста, не делай этого. Не нужно отдаваться часовым ради меня. Оставайся здесь. Мы с Утесом прорвемся сами.

— Ты не сможешь проскочить через ворота, если они тебя увидят. Не мешай мне делать то, что необходимо. — Она почти шипела, и мне показалось, что она сердится. — Дай мне несколько минут. И будь поосторожнее, когда станешь выезжать из переулка. Сначала оглядись. Тебя трудно с кем-то спутать.

— Эмзил, я…

— Послушай, Невар, — она тихонько вздохнула, — ты должен позволить мне тебе помочь. Ты ведь тоже помогал нам, не ожидая благодарности. Теперь моя очередь. — Она помолчала и добавила едва слышно: — Знаешь, я бы уехала с тобой, если бы не дети. Я не могу их оставить. Но если бы не они, я бы уехала с тобой сейчас. Знай это.

Я едва не лишился дара речи.

— Нет, — наконец заговорил я и посмотрел на Эмзил, но ее лицо оставалось в тени. — Нет, Эмзил, я не рассчитывал, что ты поедешь со мной. Позаботься о детях. И присмотри ради меня за моей кузиной.

— Можешь не сомневаться, — пообещала Эмзил.

Она подняла руки к лицу. Возможно, она вытирала слезы или просто отбросила с глаз волосы. Потом она откашлялась.

— Все будут ждать, что ты побежишь в лес. Не делай этого. Поворачивай на запад. И не останавливайся в Мертвом городе. Там точно будут искать. Просто уезжай, так далеко и быстро, как только сможешь. Если хочешь… — она замешкалась, но все же сказала: — Отправляйся в Дротик. Госпожа Эпини говорит, он находится по дороге в Менди. И в этом же году я приеду туда вместе с детьми. Если хочешь, мы найдем тебя там.

Я ничего не ответил. На мгновение перспектива совершенно новой жизни развернулась передо мной. Мы начнем заново. Мне придется искать работу, чтобы нас прокормить. Это будет непростая жизнь, но моя собственная. Но почти сразу после того, как этот соблазн возник в моей голове, я почувствовал, как протестующе вскипает магия в моей крови. Попытаюсь ли я нарушить условия сделки? Нет, магия уничтожит все, что может встать у нее на дороге. Я почти уже видел мерцание нависающего над Эмзил рока.

— Эмзил, ты не должна… — Я искал слова, которые запретили бы ей это, заставили бежать от меня и моей магии.

— Сейчас у нас нет времени, Невар. Позже мы еще поговорим. А пока тебе придется послушаться меня. Оставайся здесь!

Она наклонилась и прижалась щекой к моему бедру. Но прежде чем я успел коснуться ее волос, она увернулась, подобрала юбки и побежала в сторону дальнего конца переулка. Через мгновение она скрылась из виду.

Я сидел на Утесе в темноте и чувствовал, как сжимается от дурных предчувствий сердце. Только трус мог позволить женщине сделать ради него то, что собралась сделать Эмзил.

— Я не пойду к ней, — прошептал я, обращаясь к ночи. — Я сдержу слово. Я отправлюсь в лес, к спекам. Я не поеду в Дротик. И меня не ждет жизнь с Эмзил и ее детьми.

Я по-детски надеялся, что магия услышит и примет во внимание мои слова. Мое капризное сердце томилось по будущему, нарисованному Эмзил.

— Нет! — прорычал я, пытаясь верить, что, пока я согласен оставаться в лесу, магия не тронет Эмзил.

Но что я мог сделать с крепнущим подозрением, что магия постарается сжечь за мной все мосты, уничтожить всех людей, которые могут вернуть меня к прежней жизни?

Я сидел на спине Утеса в темном переулке, поскольку она мне так велела, поскольку Эмзил и Эпини все так тщательно спланировали, что казалось оскорбительным с моей стороны позволить своей мужской гордости разрушить их хитроумные женские уловки. Мои руки сами сжались в кулаки, и, когда я понял, что больше не могу выносить это, не могу позволить Эмзил вновь продавать себя, вмешалась судьба.

Я услышал в темноте шорох гравия и повернулся на звук. Из бреши в стене, которую проделала для меня Лисана, выглядывал охранник. Он ахнул.

— Помогите! — заорал он. — Заключенный сбежал! Остановите его! Остановите!

Испуганный Утес рванулся вперед. Я пришпорил его, наклонился к его шее и сжал ногами бока. Я не был уверен, что кто-то откликнется на призыв охранника, но не собирался сидеть и ждать.

Эмзил не успела уйти далеко. Утес галопом пронесся мимо нее, торопливо шагающей к воротам. Она сердито что-то крикнула нам вслед, отшатнувшись с дороги. Мне хотелось обернуться и посмотреть на нее в последний раз, но я не осмелился. Я ободряюще кричал что-то Утесу, и мой могучий конь мчался по улицам прямо к воротам форта. У меня за спиной раздался тревожный удар колокола. Я еще ниже наклонился к гриве Утеса, пытаясь заставить его скакать быстрее.

В ту ночь на посту у ворот стоял лишь один часовой. Звон колокола заставил его насторожиться. Часовой повернулся в мою сторону и начал вглядываться в темноту — возможно, предполагая, что это скачет гонец с каким-то срочным поручением. Свое длинное ружье он держал наготове.

— Гонец! — проревел я во всю мощь своих легких, надеясь, что он мне поверит.

Крик позволил мне выиграть несколько мгновений. К тому времени, как он разглядел, что на мне нет курьерской формы, и поднял ружье, я уже был рядом с ним. Плечо Утеса оттолкнуло часового в сторону, и мы проскочили в ворота. Я слышал, как ружье со звоном упало на мостовую. Я отчаянно подгонял Утеса. Через несколько мгновений мимо нас просвистела пуля. Однако я был уже достаточно далеко. Сегодня ему меня не убить.

Я оглянулся через плечо. Пожар в каторжной тюрьме красным заревом осветил ночное небо, контуром обрисовывая стены форта. Колокол продолжал звонить. Однако улицы Геттиса, расстилавшиеся передо мной, оставались пустынными. В нескольких окнах горел приглушенный свет, приветственно сияли фонари у таверны Ролло. Несколько лиц выглянуло оттуда, интересуясь, из-за чего поднялся шум. Часовой еще раз тщетно выстрелил мне вслед. Я усмехнулся, а Утес поскакал еще быстрее.

У меня за спиной послышались крики, и я с ужасом услышал донесшийся ответ. Мой взгляд выхватил из темноты отряд всадников, который не торопясь двигался мне навстречу. Войска, отправленные к концу дороги, возвращались в Геттис. Я натянул поводья Утеса, но он не был конем каваллы и не умел разворачиваться на полном скаку. Между тем солдаты пришпорили своих лошадей, и, прежде чем Утес успел дернуться в сторону, нас окружили со всех сторон. Руки в перчатках ухватились за его поводья, остальные вцепились в меня.

— Это кладбищенский сторож. Он пытался сбежать! — закричал кто-то.

В следующий миг меня стащили с седла. В темноте лошади и люди хороводом кружились вокруг меня. Кто-то громко и сердито кричал. Ноги обожгла боль, и я едва не рухнул, но постарался устоять на ногах, продолжая сопротивляться. Со всех сторон ко мне тянулись руки. От их одежды пахло серой и дымом. Кулак ударил меня в челюсть, пробудив застарелую боль. Я закричал и попытался ответить обидчику тем же, но меня крепко держали за руки. Потом несколько раз ударили в живот. Мне сбили дыхание, и я согнулся, хватая ртом воздух. Раздался дикий хохот. Кто-то принес фонарь от таверны, проталкиваясь ко мне сквозь толпу. Кто-то другой нашел факел. Его свет коснулся меня одновременно с тем, как капитан Тайер сгреб меня за рубашку и встряхнул. В его полубезумных глазах горе мешалось с яростью.

— Ты от меня не уйдешь! — взревел он.

В мечущемся свете фонаря я разглядел бледное лицо Спинка, пробивающегося ко мне сквозь толпу. Однако люди сомкнулись вокруг меня, скрыв его.

Тайер оказался сильным человеком. Когда он меня ударил, моя голова дернулась назад, и я упал в ревущую, глумящуюся толпу. Солдаты подхватили меня и швырнули обратно к капитану.

— Карсина! — закричал он и ударил меня снова, его лицо озарила злобная радость.

Я вновь упал, чувствуя во рту вкус крови и желчи. Озаренная мечущимися сполохами ночь завертелась вокруг меня. Я умру здесь, забитый до смерти прямо на улице.

Когда меня вновь вздернули на ноги, я услышал звук, от которого кровь заледенела у меня в жилах.

— Прекратите! Отпустите его! Отпустите! Он не совершал этих ужасных вещей. Он невиновен. Отпустите его! — Пронзительные крики Эмзил перекрыли шум и смех.

Державшие меня солдаты повернулись к ней. Кто-то злобно рассмеялся:

— Шлюха из Мертвого города пришла спасти своего любовника!

— Пропустите ее! Я хочу посмотреть, как они это делают!

— Нет! Приведите ее ко мне! — закричал кто-то другой. — Я утешу его вдову!

Я не видел, что происходит. Мужчины окружили Эмзил. Я услышал ее разъяренные крики, а потом пронзительный вопль боли.

— Нет! — взревел я, но державшие меня солдаты только крепко меня встряхнули и рассмеялись.

Мне казалось, я слышу гневный голос Спинка, но он потонул в грубом смехе солдат, тащивших ко мне Эмзил. Корсаж ее платья был разорван, обнаженная грудь открыта ночи и грубым глумливым рукам. Двое солдат, крепко удерживая Эмзил, подвели ее ко мне.

— Эй, Невар! Хочешь посмотреть, как мы имеем твою женщину, перед тем как умрешь?

— Пропустите меня! Капитан Тайер! Призовите своих людей к порядку! Мы солдаты или мерзавцы? Пропустите меня!

Спинку наконец удалось протиснуться вперед, и он вышел в круг света. Капитан Тайер смотрел на него, тяжело дыша. Он все еще сжимал ворот моей рубашки.

— Сэр, — в голосе Спинка слышалась отчаянная мольба, — примите командование. Восстановите порядок, или нам всем придется жить с этим до конца жизни!

Тайер молча смотрел на Спинка. Потом отпустил мою рубашку. Толпа замерла. Она успела заметно вырасти. Горожане покинули свои постели и высыпали на улицу посмотреть, что происходит. Они окружили отряд солдат, их глаза горели в предвкушении кровавого зрелища. Тайер практически потерял власть над толпой.

Он ударил Спинка так сильно, что мой друг полетел в толпу. Люди расступились, позволив ему упасть, и вновь сомкнулись. Я услышал крик Спинка и понял, что кто-то пнул его, пока он лежал на земле. Тайер повернулся ко мне. Его глаза блестели в неверном свете факелов.

— Поступить ли нам с твоей женщиной так же, как ты поступил с моей? — спросил он хриплым шепотом, в котором не осталось уже ничего человеческого. — Изнасиловать ли нам ее после того, как она умрет?

Толпа взревела. Месяцы страха и уныния, сдерживаемого гнева и животных порывов выплеснулись наружу.

— Дайте я поимею ее, пока она еще жива! — закричал кто-то, и в ночи, озаренной огнем и ненавистью, раскатился хохот.

Тайер отвел назад кулак. Из толпы вышел мужчина, расстегивающий пуговицы своих брюк, пока другой заламывал Эмзил руки за спину и подталкивал ее к нему. На одно ужасное мгновение наши глаза встретились.

— Стойте!

Кровь брызнула из моих разбитых губ вместе с этим словом. Я не кричал. Но когда я его выдохнул, я окончательно подчинился магии. Другого способа спасти Эмзил не существовало. Единственным словом я отказался от всех надежд, мечтаний, от любого будущего, какое я мог бы для себя вообразить. Это слово уподобилось молнии, и могущество, хлынувшее из меня, стало его громом, магия рокотом прокатилась по толпе и заполнила улицу. Она легла на этих людей светом, который мог видеть только я. Они все замерли — Тайер с отведенным кулаком, мужчина, расстегивающий брюки, Эмзил, запрокинувшая голову в пронзительном крике ужаса. Неподалеку застыл Спинк, кровь струилась по его лицу, а рука сжимала плечо солдата — он вновь пытался пробиться ко мне. Все замерло во внезапной неподвижности. Только пламя факелов все еще плясало и взметывалось вверх.

Когда я высвободился из вцепившихся в меня пальцев, меня трясло. Те, кто меня держал, безвольно уронили руки. Тайер медленно опустил кулак, на его лице застыло недоуменное выражение. Магия вокруг меня подернулась рябью и начала отступать. Я призвал силу изнутри меня и сжег ее в ярости.

— Стойте, где стоите! — приказал я. — И верьте мне.

Я шагнул к капитану Тайеру:

— Ты забил меня до смерти. Ты отомстил за свою жену. Ты удовлетворен. И ты уходишь домой. Сейчас.

Я прикоснулся к его лбу, он заморгал, развернулся на каблуках и пошел прочь.

Я потянулся к Спинку, взял его за руки и привлек к себе.

— Сегодня я умер, — хрипло заговорил я. — Ты ничего не мог сделать, чтобы спасти меня. Но ты сделал то, чего, как ты знал, я от тебя хотел бы. Ты спас Эмзил.

Я подвел безвольного Спинка к Эмзил. Потом выдернул из рук окруживших ее насильников. Я постарался прикрыть грудь Эмзил остатками платья и поцеловал в губы. Она никак не ответила на мои прикосновения. Ее глаза были полны тьмы и страха.

— Ты от них отбилась, — прошептал я. — Они не смогли с тобой справиться. Теперь ты знаешь, что ни один мужчина не возьмет тебя против твоей воли. Ты сильная, Эмзил. Сильная. Ты будешь жить дальше и построишь жизнь для себя и своих детей. Лейтенант Кестер помог тебе благополучно добраться до дома.

Словно расставляя кукол, я положил руку Спинка на плечо Эмзил в защитном жесте. Потом тихонько подтолкнул обоих.

— А теперь идите домой. Все кончено. Я умер здесь. Вы сделали для меня все, что могли. Но спасти меня было невозможно.

Я смотрел, как они уходят по темной улице. Слезы катились по моим щекам, а когда сердце рванулось им вслед, я почувствовал, как вновь дрогнула моя власть над магией. Я тут же раскаялся.

— Нет, — обещал я магии. — Я отрезал себя от них. Они больше не часть моей жизни. Для них я мертв. Оставь их в покое. Позволь им уйти.

Я вновь овладел силой и быстро двинулся сквозь толпу, прикасаясь и заговаривая с каждым человеком.

— Ты сожалеешь, что участвовал в этом.

— Ты видел, как я умер.

— Ты был там. Ты видел, как меня забили до смерти.

— Ты держал меня для своего капитана. Ты знаешь, что я мертв.

Я шел от одного человека к другому, повторяя слова лжи, которые станут правдой в их воспоминаниях.

— Шлюха из Мертвого города сбежала от тебя. Ты сожалеешь о том, что едва не совершил.

— Тебе стыдно из-за того, как ты обошелся с женщиной. В глубине сердца ты знаешь, что ты трус.

Проходя мимо людей, которые застыли во внешнем круге, я был добрее.

— Ты отвернулся, потому что тебе было больно смотреть на то, что там происходило.

— Ты пытался остановить это.

— Ты ничего не видел.

— Сегодня ночью ты не выходил из дома.

Я продолжал до тех пор, пока не сказал что-нибудь каждому и не подтвердил это прикосновением.

На самом краю толпы я нашел Эбрукса. Он скорчился в темноте, закрыв лицо руками и опустив плечи. Несмотря на мой приказ, он тихо плакал. Я мягко коснулся его плеча.

— Ты сделал для меня все, что мог. После того как все было кончено, ты забрал мое тело и похоронил в потайном месте. Это все, что ты мог сделать. На тебе нет вины.

Я нашел Утеса и легко сел в седло. Все мои раны исцелились. Подъехав к ближайшему перекрестку, я повернулся к застывшей толпе.

— Вы не видите, как я уезжаю, — произнес я свой последний приказ. — Вы не видите друг друга и не говорите друг с другом. А теперь отправляйтесь по домам!

Я немного подождал, наблюдая, как они медленно начинают расходиться. Потом развернул Утеса и неторопливо поехал прочь. Я слышал, как за моей спиной закрываются двери, как всадники разъезжаются в разные стороны.

Магия выполнила свое обещание. А я выполню свое. Я заставил Утеса идти спокойной рысью. Улицы Геттиса были пустыми, а дома тихими, пока мы ехали через город. Когда мы оказались за его пределами, я пустил Утеса галопом. Дорога расстилалась передо мной, бледная серая лента на темной земле. Прямо впереди меня высились холмы, поросшие лесом. Солнце бледной полосой восхода озарило горизонт. Я ехал по дороге — не к свободе, но к магии, теперь владеющей мной.