Я был влюблен — безнадежно, иррационально влюблен — в мисс Кэрью. Безнадежно? Конечно. Могло ли быть иначе? Я встречал ее на одном или двух званых обедах, я танцевал с ней на одном или двух балах, я поклонился ей полдюжины раз в Парке. Это было самое обычное знакомство, и ничего больше. Но если бы даже было что-то большее, — кем был я, Филипп Дандональд, чтобы рассчитывать, даже в самых смелых мечтах, на внимание богатой, красивой, блестящей мисс Кэрью? С таким же успехом я мог бы позволить себе влюбиться в Венеру Милосскую или Мадонну делла Сеггиола.

Я был всего лишь Филиппом Дандональдом, юристом-адвокатом; и я никогда в жизни не был участником суда. Я был автором неудачной книги, — дешевой мелодрамы, авторство которой мне было стыдно признать, — и многочисленных легких статей и сенсационных историй; пузырей, уносимых постоянно текущим потоком около полудюжины ежедневных и еженедельных изданий. Я был так же беден, как аптекарь Ромео. Мисс Кэрью была богатой наследницей. Моя жизнь была потрачена на любопытный философский эксперимент, посредством которого мозги превращаются в хлеб. Для мисс Кэрью мир был огромным тортом, из которого она выбирала только цукаты. Я снял обшарпанный первый этаж с видом на пыльную маленькую площадь, излюбленное место шарманщиков, в самом сердце неизвестного региона, расположенного между Пентонвиллем и Британским музеем. Мисс Кэрью владела домом на Сэвилл-роу, аббатством в Йоркшире и виллой недалеко от Флоренции. Короче говоря, я был так же далек от сферы, в которой она жила и существовала, как если бы был обитателем Урана.

Тем не менее, я любил ее. Я полюбил ее с первого взгляда, и это было на вечеринке в Мейфэре, ровно в двадцать четыре минуты одиннадцатого вечера в четверг, двадцать четвертого декабря тысяча восемьсот шестьдесят второго года. Я отправился на вечеринку в полном здравии всех своих умственных способностей. Я оставил ее безнадежным сумасшедшим и в ту ночь лег спать в ботинках.

С тех пор вселенная для меня состояла только из мисс Кэрью. Я мечтал о ней; бредил ею; писал ей сонеты; с головой погружался в вечеринки в надежде встретить ее; носил перчатки на два размера меньше моих рук и ботинки, вспоминая о которых, я краснею; я наскучил моему лучшему другу Бобу Коньерсу до такой нечеловеческой степени, что он сбежал от меня по истечении трех недель и встречал весну во Флоренции. И это было еще не все. Я нанял лошадь для верховых прогулок и наведывался в Парк по воскресеньям. Я ходил в театр, став обозревателем «Пимлико Пэтриот», чтобы хоть изредка иметь возможность видеть свое божество в партере; и, совершив все остальные нелепости, на которые способна молодежь, я увенчал все это, собрав все свои рассказы в три эффектных тома и опубликовав их анонимно со следующим загадочным посвящением:

Но им не суждено было плыть по Течению Времени ни при каких обстоятельствах. Они пошли ко дну, словно свинец, и больше их не видели.

Сами рассказы были достаточно легкими и незатейливыми, и разошлись бы по библиотекам подобно всем прочим аналогичным сборникам; возможно, так бы и произошло, если бы я не выпустил их в мир с посвящением на титульном листе. Но рецензенты набросились на мою невезучую преданность и так дико высмеяли меня, что публика посмеялась и забыла о них — и все потому, что я не мог не обожать мисс Кэрью.

Я не думаю, чтобы это несчастье сильно повлияло на меня. В то время все мои радости и печали были «за пределами досягаемости судьбы», в Облачной Стране, но я послал экземпляр сборника (великолепно переплетенный в белый сафьян с выспренними словами) мисс Кэрью и получил идиотское удовлетворение от мысли, что она, возможно, прочитала мои рассказы и даже задавалась вопросом, кем может быть неизвестный автор.

Я оглядываюсь назад на весь тот отрезок времени, и вижу его как сквозь туман. Я смутно сознаю, что мне не следовало сосредотачиваться на самом себе. Я помню дни, когда был безумно счастлив, и дни, когда был безумно несчастен. Меня преследует унизительное воспоминание о том, как моя квартирная хозяйка однажды утром застала меня в слезах над блюдом с жареными почками. Я почти забыл, что такое вино и чай; кот, чье поведение я не могу назвать иначе, чем извращенным, которому нет аналогов в свидетельствах естественной истории, украл несколько пачек моих лучших сигар. Миссис Мозли знала мой секрет. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что она читала меня так же легко, как читала мои газеты, мои письма и остальные мои личные бумаги. Я пребывал в жалком состоянии, и она обращалась со мной, как ей заблагорассудится. Что такое ботинки, или почки, или гаванские сигары для души, преданной созерцанию мисс Кэрью?

Так прошли зима и весна; и деревья на маленькой площади, выглядевшие такими зелеными около двух недель, стали коричневыми и пыльными от летней засухи. И все же я совершал покаяние в парке и приносил себя в жертву в театрах, и бывал вознагражден через долгие промежутки времени отдаленным поклоном или вежливой улыбкой мисс Кэрью. Если я хоть мельком видел ее раз за долгую неделю, я утешался. Если я встречал ее на вечеринке, если я танцевал с ней в одной кадрили, я был счастлив в течение месяца. Однажды, — только однажды, — я был так благословлен, что подал ей ужин; и отправился домой, словно Пол Флемминг, с нимбом вокруг головы.

Внезапно, в середине июня, когда сезон был в самом разгаре, а погода стояла самая яркая, солнце зашло в небесах, и Лондон превратился в знойную пустыню.

«Придворный журнал» объявил об отъезде мисс Кэрью в ее поместье в Йоркшире.

Отослав уведомление о своем уходе редактору «Пимлико Пэтриот» со следующей почтой, я предался отчаянию. Я сказал себе, что с жизнью покончено. Я больше не брился. Я носил тапочки, презирал галстуки и стал безразлично относиться к своим рукам. Я стал мизантропом — затворником — ненавистником своего вида. Я стал ужасом для всех маленьких мальчиков на площади; и я получил мрачное удовлетворение от прочтения труда Тейлора о ядах.

Этот кризис длился около недели, когда сэр Джеффри Бьюкенен нанес мне визит.

Сэр Джеффри Бьюкенен — один из лучших людей, какие дышат воздухом северной страны; сердечный, веселый, гостеприимный, шумный, добродушный, красивый, весит пятнадцать стоунов и имеет рост шесть футов три дюйма без обуви. Ему около сорока пяти лет, и он владеет большими поместьями в Дареме и Нортумберленде. Около восьми лет назад он женился на хорошенькой французской гувернантке без гроша в кармане, которая делает его совершенно счастливым. Его главное хобби — механика. Он обожает охоту — у него полно гончих и лошадей; он также владеет одной из самых совершенных яхт, какие когда-либо были спущены на воду, — но в первую очередь, у него восхитительная мастерская. Изобретателем рождаются, а не становятся; и Джеффри — прирожденный изобретатель. Он одарен той беспокойной изобретательностью, которая стремится к постоянному улучшению. Его дом — музей экспериментальной механики; но я должен признаться, что его изобретения редко отвечают той самой цели, для которой они предназначены. Действительно, слишком часто они делают то, чего от них никто не ожидает, и это очень неприятно. Например, он изобрел обогревательный аппарат, который взорвал четыре его теплицы; косилку, которая чуть не отрезала ему ноги; и детский джемпер, который чуть не задушил его старшего сына в нежном возрасте одиннадцати месяцев. Он говорит о себе, что совершил больше блестящих неудач, чем любой известный ученый; но при этом его не обескураживают никакие неудачи. Как только одно изобретение оказывается неудачным, он принимается за другое, еще более сложное, еще более невыполнимое и основанное, конечно, как и предыдущее, на самых разумных принципах. Дорогой старина Джеффри Бьюкенен! Все смеялись над ним, и все любили его; я думаю, что смеялся меньше, чем любил. И все же я не могу сказать, что был хоть в малейшей степени рад услышать его сердечный голос у моей двери тем пыльным, солнечным, унылым июньским утром, когда сидел, погруженный в меланхолию, в своей маленькой квартирке на первом этаже, оплакивая свои разбитые надежды и мисс Кэрью.

Я проинструктировал миссис Мозли отказывать всем желающим проникнуть ко мне, но сэр Джеффри Бьюкенен настоял на том, чтобы меня впустили.

— Занят? — услышал я его голос. — Что вы подразумеваете под словом занят, мэм? Он дома и один?

— Мистер Дандональд дома, сэр, и один, сэр, — извиняющимся тоном ответила моя хозяйка, — но это его особое распоряжение…

— Особое распоряжение! — перебил Бьюкенен. — Я потратил уйму времени, чтобы найти этот проклятый дом, и я не уйду, не повидавшись с ним. Вот… вам не нужно объявлять обо мне, мэм. Я возьму вину на себя. Первый этаж, вы сказали? Благодарю вас.

А потом послышались его тяжелые шаги по лестнице, его веселое лицо показалось в дверях и могучая, протянутая рука, сжала мою до боли.

— Хорош, нечего сказать! — воскликнул он. — Отказываться видеться со своими друзьями и держать женщину-грифона, чтобы сказать им, что он занят. Занят! Как бы вы ни были заняты, Фил Дандональд, я бы все равно встретился с вами, клянусь Юпитером![1]

— Черт побери, Бьюкенен, — сказал я раздраженно, — вам не обязательно превращать чью-то руку в желе! Ваша хватка подобна тискам.

— Подобна тискам, мой дорогой друг? Ничуть. Но скажите мне, что заставило вас замкнулся в себе. Вы слишком усердно работаете в этом чертовом бункере? А? Захватывающие истории о любви и безумствах? Рассказы о битвах, убийствах и внезапных смертях? Это никуда не годится, вы же знаете. Это не окупится. Механизм мозга обладает тончайшей настройкой, молодой человек, и его нелегко будет починить, если он выйдет из строя.

— Я сейчас не особенно усердно работаю, — ответил я.

— Вы больны, мой мальчик?

— О, нет, просто немного устал к концу сезона.

— Не болен и не переутруждается, — с сомнением сказал сэр Джеффри. — Тогда, возвращаясь к моему первоначальному вопросу — почему вы скрылись от всех?

— Потому что я необщительный.

— А почему вы такой необщительный, Фил?

— Послушайте, почему вы подвергаете меня такому перекрестному допросу, словно я нахожусь на свидетельской скамье? — нетерпеливо воскликнул я. — Как я могу сказать, почему я необщителен, если только это не потому, что я угрюмый, неприятный, не в духе и не гожусь для общения ни с кем, кроме самого себя?

Бьюкенен подошел к окнам, поднял жалюзи до самого верха, после чего, взяв меня за плечи, словно я был ребенком, повернул мое лицо к свету и нарочито пристально посмотрел на меня.

— Вы нездоровы, — сказал он. — Вы бледный, нервный, раздражительный — вы должны позволить мне прописать вам лекарство.

— Вы ошибаетесь, Бьюкенен. Со мной все в порядке.

— Напротив, ошибаетесь вы. А теперь послушайте, мой славный друг, вот небольшой рецепт, который я всегда ношу с собой; и поскольку вы знаете собственный диагноз лучше, чем я, все, что вам нужно сделать, это просто вписать цифры и как можно скорее получить лекарство.

Сказав это, он достал незаполненный чек из своей чековой книжки и положил его передо мной на стол. Я вернул его.

— Клянусь жизнью, Бьюкенен, — поспешно сказал я, — вы совершенно ошибаетесь. Я благодарен вам за вашу доброту и ценю ее; но я так же свободен от долгов, как и вы. У меня есть больше, чем мне нужно, и я никому не должен ни фартинга.

С озабоченным выражением на лице он положил чек обратно в бумажник.

— Что ж, — сказал он, — если вы не хотите говорить, я не могу вас к этому принудить; но я уверен, что-то не так — и я знаю, что мог бы что-то сделать, чтобы все исправить, если бы вы только дали мне шанс. Однако это не то, за чем я пришел сюда. Я пробыл в Лондоне всего два дня и возвращаюсь домой сегодня вечером; но я был полон решимости не покидать это место, не повидавшись с вами. Я хочу, чтобы вы приехали в Сиаборо-корт через неделю.

— Спасибо, — ответил я, — но…

— Это принесет вам такую пользу, как ничто другое во всем мире, — немного свежего воздуха в ваше воображение и мытье окон в вашем мозгу.

— Но в настоящее время я не могу уделить вам время, — ответил я.

— Вы сами сказали, что не заняты!

— Если это не так сейчас, то это не значит, что так будет и завтра. Мой издатель обратился ко мне по поводу небольшой книги, которая должна пойти в печать, и я срочно, немедленно…

— Чушь собачья! Мы предоставим вам логово, чтобы вы строчили там, сколько угодно, если вам необходимо строчить…

— Честное слово, Бьюкенен….

— В соответствии со своей последней волей и завещанием, Дандональд, я не осмелюсь вернуться домой без вашего обещания. Моя жена велела мне не принимать отказов, и, клянусь Юпитером, сэр, вы должны приехать — и придете.

— Леди Бьюкенен очень добра, — сказал я, — но мне будет гораздо приятнее и удобнее приехать в Дарем позже в этом году.

— Это будет и вполовину не так приятно, — настаивал мой друг. — Позже в этом году мы, возможно, останемся одни; а вы знаете, мой дорогой мальчик, мы сами не очень-то способны развлечь кого-либо. То есть, конечно, мы делаем это, но однообразно и обыденно. Если же вы приедете сейчас, то встретите милую маленькую компанию. Там будет наша веселая соседка, достопочтенная миссис Макферсон…

— Отвратительная женщина — у нее характер, как гребень.

— А Брюер — вы помните Брюера из 18-го легкого драгунского полка?

— Мало найдется людей, которых я забыл бы с большим удовольствием. Капитан Брюер объединяет расточительность Уайтхолла с унылостью Букингемского дворца, а я ненавижу анахронизмы.

— Ну, есть еще лорд Шербрук, — вы ведь не станете отрицать, что с ним стоит встретиться, или что он вполне разумный, хорошо информированный, образованный человек?

— Лорд Шербрук — величайший зануда из всех зануд, кого я знаю. Он вообще не человек — он просто ходячая компиляция. Его разум так же плохо одет, как и его тело, а в его мнениях, — как и в его одежде, — есть что-то неуместное, словно они принадлежат кому-то другому. На самом деле, так оно и есть. У него нет ни одной мысли, которая была бы не из вторых рук; и он крадет у мертвых так же бесстыдно, как крадет у живых. Поговорите с ним об искусстве, — и он извергнет Раскина; о теологии, — и он даст вам толкование Коленсо; о политике, — и он перескажет вам в искаженном виде вчерашние дебаты. Если он отважится на остроту, то это будет острота Сидни Смита; а когда он становится сентиментальным после третьей бутылки портвейна, то окунает вас в Мура и Байрона. Нет, мой дорогой друг, вы не сможете соблазнить меня лордом Шербруком.

— Похоже на то, — сказал Джеффри, наполовину смеясь, наполовину раздосадованный. — Какой, однако, у вас злой характер! Что с вами такое?

— Черт его знает, — раздраженно ответил я. — Я уже сказал вам, что не подхожу ни для кого, кроме самого себя, и вы видите, что я был прав.

— Я вижу, что вы намерены выставить себя на посмешище и остаться дома, — сказал Бьюкенен, беря перчатки и готовясь уйти. — Я искренне сожалею об этом.

— Мне жаль говорить «нет» — мне действительно жаль. Но я буду наслаждаться Сеаборо-кортом вдвое больше, когда вы останетесь одни.

— Кстати, я не назвал вам всех имен. Будет Клемент Стоун.

— Священник Бродмера? — Я помнил его. — Очень приятный, воспитанный человек.

— Это он, Фил, — отличный человек! И мисс Кэрью.

Я не мог поверить своим ушам.

— И… кто? — слабым голосом спросил я.

— Мисс Кэрью — мисс Кэрью из аббатства Уондсборо. Я удивлен, Фил, что вы не знаете мисс Кэрью.

Солнце снова сияло в небесах; бесплодная пустыня расцвела; мир превратился в райский сад; и, в конце концов, я еще не покончил с жизнью!

— Я… мне кажется, я встречал мисс… леди, которую вы упомянули, — сказал я равнодушно, — в обществе.

— Без сомнения… без сомнения. Она бывает повсюду. Есть что-нибудь для Клемента Стоуна?

Он имел в виду, не хочу ли я передать что-нибудь для Клемента Стоуна! Он поймал меня на слове и действительно собирался уходить! Еще минута, и было бы слишком поздно. Я пришел в отчаяние.

— Мои наилучшие пожелания, конечно, — ответил я. — Мои самые сердечные пожелания. Это человек, который мне безмерно нравится — человек, чья религия правильная, солнечная, добродушная; и который, поскольку он мудр, не брезгует быть остроумным. Мне очень жаль, что я не могу встретиться с ним.

— Он тоже очень пожалеет, — сказал этот тупой Джеффри. — Он удивительно привязался к вам; и он часто говорит о вас. О Господи! Уже два часа, а у меня на три назначена встреча в Сити. Прощайте, мой дорогой друг, да благословит вас Бог!

— Видишь ли, в чем дело, Бьюкенен… если бы ты с самого начала упомянул имя Стоуна, я не уверен, что был бы так упрям в своем отказе, — сказал я в порыве откровенности.

Это было совершенное лицемерие, и я до сих пор не могу вспомнить об этом без стыда; но это была моя последняя и единственная верная карта — и я ее разыграл.

Сэр Джеффри Бьюкенен открыл свои голубые глаза и возвысил свой громкий голос в радостном смехе, который, возможно, был слышен на всей площади.

— Тогда, во имя всех богов, — сказал он, — почему бы вам не передумать?

— Потому что… потому что вы сочтете меня дураком, если я это сделаю.

— Тогда клянусь жизнью, Фил, я буду думать, что это единственный искупительный поступок, который вы совершили сегодня. Считайте, что все улажено; можем ли мы ожидать вас на следующей неделе в понедельник?

— Ну, я думаю, что можете; если позволят ветер и погода.

— Нет, вы только послушайте! Хотел бы я знать, какое отношение вы, сухопутный житель, имеете к ветру и погоде? Между прочим, я сделал самое замечательное улучшение в своей яхте — действительно необычайное улучшение, Фил.

— Действительно! В чем же оно заключается?

— В устройстве колес и шкивов, с помощью которых все канаты могут управляться одним человеком — тем человеком, который спокойно сидит в маленькой палубной каюте, построенной в середине корабля для этой цели. Я не могу объяснить вам это без диаграмм, но уверяю вас, что это самое замечательное улучшение нашего века.

— Вы так же безнадежны, Бьюкенен, — сказал я, смеясь, — как мсье Огюст Конт, который думает, что мог бы улучшить солнечную систему. Интересно, что вы попытаетесь улучшить в следующий раз?

— Ваши манеры, Фил! — ответил он. — Ваши манеры. Но я намерен запатентовать свое изобретение, сэр, и представить его на рассмотрение Адмиралтейского совета. Но разговаривать с таким недоверчивым юнцом, как вы, совершенно бесполезно. До свидания, до понедельника; и остерегайтесь этой женщины-грифона внизу. Она потрясающий феномен, ей-Богу! — нечто среднее между Медузой и Сфинксом.

Сказав это, он снова чуть не превратил мою руку в желе и спустился по лестнице, смеясь, как Титан.

Он нашел меня пребывающим в самом нижнем круге Ада; он оставил меня пребывающим в Раю. Я погрузился в блаженный сон. Я шел по воздуху; я дышал солнечным светом; меня пронизывало чувство всеобщей благожелательности. Я чувствовал, что мог бы заключить миссис Мозли в объятия и призвать на нее благословение; но я воздержался от этого акта преданности и вместо этого подарил ей бутылку моего лучшего бренди. Отбивная, которую я съел в тот день на ужин, была срезана с аркадской овцы и имела вкус золотого века. Мой яблочный пирог был сделан из золотых плодов сада Гесперид. Моя скромная пинта обычного кларета была на вкус как то «могучее вино», которое дал Улиссу Марон, жрец Фебы. Та самая шарманка, который гудела и скрипела под моим окном, пока я поглощал свой скромный ужин, — как это казалось моему влюбленному уху, — повторял вечный рефрен

Сеаборо-корт высоко расположен и обращен к морю. Волны, которые так сильно накатывают на пляж во время прилива, отступают к побережью Дании. Низкая цепь холмов защищает дом с севера, так что он занимает своего рода естественную террасу между возвышенностью и поверхностью моря. Деревьев здесь мало, и в целом местность, обращенная на северо-восток, несколько унылая и бесплодная; но пастбища за холмами богаты и изобильны, а воздух летом восхитителен. Сам дом представляет собой нелепую груду камней, самая старая часть которой восходит к войнам Алой и Белой Розы, но которая на протяжении веков так часто изменялась, расширялась и модернизировалась, что едва ли сохранились какие-либо ее исторические черты. Он ни в малейшей степени не похож на те старинные особняки, которые с удовольствием описывают романисты. Это не «милое старое место» с увитыми плющом башенками, рвами с лилиями и обшитыми дубовыми панелями гостиными. В нем нет ни темных коридоров, ни увешанных гобеленами комнат, ни закрытых двориков. Ни одна полупустая часовня, населенная полуразрушенными изображениями ушедших рыцарей и дам, не приютилась в тени ее стен. Напротив, на первый взгляд он представляет собой вполне солидный, удобный дом; находится в отличном состоянии; ни в малейшей степени не живописен; а со стороны главного входа имеет сильное сходство с Колледжем хирургов. Только когда кто-то побывал на задворках и изучил все тонкости Сеаборо-корта, его древность становится очевидной. Незнакомый гость мог бы жить там неделями, не обнаруживая, что это было что-то иное, кроме хорошего современного дома; и все же в нем есть крыло времен Уильяма и Марии, великолепная елизаветинская кухня и кладовая, а также подвалы из массивного сводчатого камня, такого же старого, как битва при Хексеме. Но мой друг Джеффри не археолог, и его очень мало волнует былая слава его семьи, его резиденции или чего-либо, что принадлежит ему. Он больше гордится своим старым портвейном, чем своей родословной; и, возможно, больше чем тем и другим, гордится штопором собственного изобретения. Что касается его кухни и подвала, то они знамениты в равной степени; но их слава основана на хороших вещах, которые из них получаются, а не на их средневековых достоинствах — и это именно та слава, которую ценит их владелец.

Я отправился в Дарем в понедельник, как и было предложено, — в тот памятный понедельник той памятной первой недели июля, — взяв с собой перчатки в количестве, достаточном для Бриарея, и ботинки в количестве, достаточном для сороконожки. Что касается парфюмерии и помады, я мог бы смазать маслом и надушить добровольческий корпус, не став от этого заметно беднее. Я, кстати, не думаю, что психологические исследователи обратили такое внимание, какого заслуживает этот вопрос, на ту тонкую связь, которая соединяет помаду с нежной страстью. Именно в таинственной природе вещей Купидон и Бриденбах должны играть на руку друг другу. Влюбленный мужчина по неизбежному закону тяготеет к медвежьему жиру и проявляет болезненный интерес к своим волосам. Я помню, что в то время получил невыразимое утешение от покупки Патентованного Меллина, Глицеринового масла, Кристаллического Крема, Питательной Помады и тому подобных смягчающих веществ. Кроме того, я нашел успокаивающее влияние, такое же, как «божественная философия», какая никогда не проливалась на беспокойную душу человека, в бальзаме Роуланда из Колумбии.

Не в моей власти дать сколько-нибудь вразумительный отчет о первых двух или трех днях в Сеаборо-корте. Они прошли, так сказать, в элементарном сне любви и ревности, блаженства и отчаяния. Я завидовал капитану Брюеру, лорду Шербруку, преподобному Клементу Стоуну (у которого была жена и семеро детей в Беркшире) и даже моему дорогому, доброму, гостеприимному Джеффри Бьюкенену. Я не мог ни спать, ни есть, ни разговаривать, — как в те дни, когда мое сердце было свободно от мисс Кэрью. Когда-то давным-давно я привык добиваться небольшого успеха в обществе; но сейчас я не мог бы сказать ничего гениального даже ради того, чтобы спасти свою жизнь. Я мучительно сознавал свою собственную застенчивую глупость. Я знал, что я тупее Брюера, и что даже плагиат лорда Шербрука оставлял меня в тени. Я горел желанием отличиться. Я хотел, чтобы разразился сильный шторм и судно потерпело крушение прямо перед домом; представлял себе, как я один из всех людей на этом побережье выйду с веревкой на поясе и спасу одного за другим теряющих сознание страдальцев. Я хотел, чтобы Сеаборо-корт загорелся ночью, и думал, как это будет славно, когда пожар достигнет своего пика, а трусливая толпа будет стоять в стороне; тогда я брошусь сквозь дым и пламя и поднимусь по горящей лестнице, пока не найду комнату, где мисс Кэрью будет стоять у окна, тщетно взывая о помощи от тех, кто внизу. Затем я возьму ее на руки, укутаю одеялом ее любимую фигуру, чтобы защитить ее одежду от огня; и отнесу ее, шатающуюся, задыхающуюся, но неустрашимую, в безопасное место, где, упав к ее ногам, весь почерневший и ужасный, я скажу: «Я люблю вас, Хелен Кэрью! Я никогда не осмеливался сказать вам это до сих пор», — и умру.

Но это были безумные мечты. Погода была великолепной; море походило на зеркало из голубой стали; а что касается огня, то, казалось, шансов на это было не больше, чем если бы Сеаборо-корт был построен, как дворец О'Донахью, на дне озера Килларни.

Наконец наступило утро, — я думаю, это было четвертое или пятое после моего приезда, — когда мы собирались провести долгий день на воде на яхте сэра Джеффри. Компания состояла из миссис Макферсон, преподобного Клемента Стоуна, капитана Брюера, мисс Кэрью и меня. Бьюкенен, как капитан своей собственной «посудины», взял управление ею на себя. Лорд Шербрук, страдавший морской болезнью, и леди Бьюкенен с детьми, предпочли остаться дома.

Мне кажется, я никогда не видел такого великолепного утра. К восьми часам мы снялись с якоря и позавтракали на борту. Все были в самом приподнятом настроении. Море было невообразимо голубым и таяло в золотистой дымке на горизонте. Восхитительный воздух дул с юга, и время от времени на воде появлялись ямочки, как на щеках от улыбки. Берег незаметно отступал; серые чайки мелькали в промежутках между нами и небом; яхта скользила с наполовину заполненными ветром парусами, как игрушечный кораблик по листу бумаги, изображающему море. Мы направлялись на романтический маленький островок у побережья Нортумберленда, примерно в двадцати милях к северу от Сеаборо-корт, где собирались устроить пикник — просто островок, сказал Джеффри, едва ли полторы мили в окружности; на нем имелись три или четыре рыбацких домика, около дюжины жителей, роща, горсть травы и несколько овец. Никто никогда туда не ходил. Он не был нанесен ни на одну карту. У него даже не было названия. Что может быть восхитительнее?

Мы скользили по поверхности воды, смеясь, разговаривая, наслаждаясь морем и солнечным светом; нас очень позабавило гениальное изобретение сэра Джеффри для управления его яхтой. Он был полон энтузиазма, показывая его, объясняя и демонстрируя в действии снова и снова. Он заверил нас, что это было самое полезное, самое удивительное, самое важное улучшение, какое мир видел за последнюю четверть века. Оно действительно казалось очень остроумным. Сейчас я не имею ни малейшего представления о том, что это был за механизм, но в то время я понимал его достаточно хорошо или думал, что понимаю. Все, что я помню об этом, — это своего рода каркас, закрепленный примерно на полпути вниз по грот-мачте, служащий, я думаю, для того, чтобы собрать большое количество веревок вместе, откуда они тянулись ниже, через крышу абсурдно выглядящей маленькой сторожевой будки в середине палубы. Внутри этой сторожевой будки был запутанный лабиринт блоков, петель и концов веревок с узлами; это больше походило на очень маленькую колокольню с огромным количеством колоколов, чем на что-либо другое, что я мог придумать.

Так прошел первый час или два, в приятном безделье тех, кто находился на борту яхты. Около половины одиннадцатого ветер немного посвежел, и три или четыре крошечных облачка, белые и пушистые, похожие на стаю лебедей, показались из золотистой дымки и поплыли по небу. Затем паруса наполнились ветром, под носом нашего судна появилась рябь, и наше продвижение заметно ускорилось. К одиннадцати мы рассекали воду с невероятной скоростью, рассыпая бриллиантовый дождь при каждом погружении форштевня и оставляя за собой кремовый след, который расширялся и исчезал за кормой. Каждая маленькая волна к этому времени обзавелась пенным гребнем, а небо пересекала длинная процессия величественных, переливчатых облаков, которые с каждым мгновением становились все гуще и многочисленнее. Затем ветер переменился на один-два румба, и яхта начала качаться гораздо сильнее, чем это было приемлемо.

Я подошел к Джеффри, находившемуся в «сторожевой будке» и увидел, что он покраснел, разгорячился и звонит, как мне показалось, неистовым звоном во все воображаемые колокола сразу.

— Яхта ужасно качается, мой дорогой друг, — сказал я. — Она, кажется, не так твердо стоит на киле, как в прошлом году. Что с ней такое?

— Ничего, — ответил мой друг, по очереди отчаянно хватаясь за два или три разных каната, как будто хотел повеситься и нащупывал самую прочную веревку. — Яхте ничего не угрожает, — вот только эти шкивы работают не так, как должны. Я пытаюсь немного привести ее в чувство, и…

Его объяснение прервал сильный рывок, за которым последовал негромкий вскрик миссис Макферсон.

— То есть, насколько я понимаю, у всех нас есть все шансы пойти ко дну?

— Я не понимаю, почему система работает плохо, — простонал бедный Бьюкенен.

— Действительно, система! — сердито воскликнул я. — Разве можно подвергать опасности жизни своих друзей из-за какой-то системы? К черту вашу систему!

В этот момент путаница, какой бы она ни была, поддалась его усилиям — грот повернулся в нужном направлении, и маленькое суденышко, снова оказавшееся под ветром, помчалось дальше, как и прежде.

Бьюкенен глубоко вздохнул и вытер пот со лба.

— Ничего не говорите об этом остальным, Фил, — поспешно сказал он. — Мне очень жаль — я потрясен и сожалею больше, чем могу вам выразить. Правда в том, что эта штука работает не так, как я надеялся, и… и наше положение только что было… действительно, на мгновение или два, было опасным.

Я посмотрел на небо и море, на милое, смеющееся лицо мисс Кэрью, сидевшую и разговаривавшую на корме, и внезапный приступ дурного предчувствия пронзил меня.

— Если я хоть немного разбираюсь в погоде, Джеффри Бьюкенен, — сказал я, — то не пройдет и трех часов, как разразится шторм.

— Я знаю это, — ответил он.

— Вы знаете это? Боже мой! Что вы имеете в виду, говоря, что знаете это? Что вы предполагаете сделать, чтобы обеспечить безопасность вашей яхты?

— Посмотрите туда, — сказал он, указывая прямо перед собой. — Вы видите остров?

— Я вижу что-то — просто точку — обломок скалы, едва ли достаточно большой, чтобы на нем могла свить гнездо чайка.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Не будьте слишком строги ко мне, Фил, — сказал он. — Не нужно представлять ситуацию, как самую худшую на свете. Это остров, и мы находимся в трех милях от него. Он не так велик, как Австралия; но он достаточно велик, чтобы предоставить нам всем приятное место для отдыха, пока я, призвав на помощь рыбаков, попытаюсь привести яхту в порядок, прежде чем мы отправимся домой. Пары часов будет достаточно; а что касается всей этой системы, то она полетит за борт, как только мы бросим якорь — каждый канат и каждый шкив!

Сказав это, он вздохнул и с сожалением взглянул на свое изобретение. Как бы я ни был возмущен несколько мгновений назад, теперь мне стало жаль его.

— Нет, нет, — сказал я, — не делайте этого — не выбрасывайте это за борт. Уберите все в трюм; и, возможно, когда у вас будет свободное время, чтобы все обдумать, вы сможете внести в вашу систему некоторые изменения, которые, в конце концов, сделают ее работоспособной и безотказной!

Он снова покачал головой.

— Я думаю, что нет, — ответил он, — боюсь, что нет. Тьфу ты! Это всего лишь еще одна развеявшаяся иллюзия. Я уже привык читать заупокойную службу над своими снами.

Он говорил с горечью, чуждой его натуре. Я видел, что он был глубоко огорчен и даже больше разочарован, чем огорчен; поэтому я сказал пару ободряющих слов и оставил его — так как был уверен, что он предпочел бы, чтобы его оставили в покое.

Маленький островок на мгновение стал виден более отчетливо, и все взоры устремились на него. Поначалу прозрачный и пурпурный, он сменил цвет с фиолетового на серый, с серого на зеленовато-коричневый, и вскоре стал виден как скала, спускающаяся к морю на юго-востоке и возвышающаяся на севере. Когда мы подошли ближе, то заметили у самой кромки воды небольшую группу белых домиков, лодку, пришвартованную в крошечном ручье неподалеку, группу тощих деревьев на зеленом возвышении в самом центре островка, и несколько овец, бродивших тут и там. Слева, примерно в шести или семи милях, лежало волнистое побережье Нортумберленда, со смутными очертаниями холмов. Во всех других направлениях, — на северо-восток, восток и юг, — простиралось море. Более бесплодную, унылую скалу едва ли можно было представить в пасмурную или штормовую погоду; но в ярких лучах июльского солнца, при свежем бризе и голубыми волнами, гоняющимися друг за другом по сверкающему океану, она выглядела положительно красивой.

Сэр Джеффри направил яхту «в порт» и встал на якорь около половины двенадцатого. Вскоре после этого мы высадились на берег, к великому удивлению и восторгу трех женщин, одного старого седовласого рыбака и примерно шести или восьми полудиких, загорелых, светловолосых детей. От них мы узнали, что двое других мужчин (на острове их было всего трое) уплыли в Тайнмут; что их колония состояла из трех семей и насчитывала тринадцать душ, включая шестерых детей и одного грудного младенца; что двое рыбаков, отсутствовавших в настоящее время, были единственной опорой всей общины, жившей за счет добычи их сетей; и что остров считался частью Айлендшира и принадлежал графству Нортумберленд. Мы узнали, что эти бедные колонисты платили символическую арендную плату за свои небольшие жилые помещения и были освобождены, благодаря древней привилегии, от большинства налогов, взимаемых в других местах. Они разнообразили свой рацион ламинарией и разводили (если это можно так назвать) овец. Дети не знали другого мира, кроме того, в котором родились; мы также узнали, что одна из женщин не была на материке более одиннадцати лет.

Мы зашли в их дома, один из которых служил небольшим магазинчиком и снабжал это место продуктами, скобяными изделиями и самой скромной галантереей. Старик плел сети, немного ковал и плотничал. В каждом доме мы видели Библию, а в одном — сборник гимнов и несколько гравюр из Священных Писаний в черных рамках. Одна из женщин держала петуха и трех или четырех кур; все маленькие жилища были чистыми и опрятными.

Поболтав с женщинами, погладив детей по их льняным головам и раздав им кое-какие подарки, мы поднялись на плато, где паслись овцы и росли деревья, и приготовили все для пикника. Через несколько минут скатерть была расстелена, корзины распакованы, а пробки вытащены.

Это была веселая трапеза, а мы были так голодны, как и подобает людям, проведшим три или четыре часа в море. Мы шутили, мы смеялись, мы пили за здоровье, мы произносили речи, мы окрестили остров Хуан-Фернандес и совершили возлияние шампанским на скудный газон в честь этого наименования. Когда мы закончили и вяло расположились вокруг остатков нашего пиршества, сэр Джеффри предложил сигары; и мы, четверо мужчин, отправились на вершину крутой скалы на северной оконечности острова и оставили дам развлекаться, пока мы выкурим по сигаре. Однако, как только мы оказались вне пределов слышимости, Бьюкенен взял меня за руку и, отведя в сторону, сказал тихим, встревоженным голосом:

— Я в затруднении, Дандональд. От этого старика, там, внизу, толку никакого, а у меня на борту только один матрос и мальчик. Невозможно привести яхту в надлежащее состояние и успеть добраться до Сеаборг-корта сегодня вечером.

Я посмотрела на него в полном смятении.

— ЧТО? — спросил я.

— Нам придется остаться здесь, — ответил он, — до завтра.

— Остаться здесь? На этой проклятой скале с двумя дамами… Чепуха, Бьюкенен, вы шутите!

— Хотел бы я, чтобы это было так, — серьезно ответил он, — но ветер свежеет с каждой минутой, и посмотрите на небо: посмотрите на эти огромные свинцовые тучи, собирающиеся с наветренной стороны! Я не осмеливаюсь рисковать, учитывая нынешнее состояние яхты. С этим ничего не поделаешь.

— Но нас четверо. Заставьте нас всех работать, и давайте посмотрим, что мы можем сделать. Я готов засучить рукава и начать; и Брюер и Стоун, конечно, сделают то же самое.

— Я думал об этом, — ответил мой друг, — и я только что говорил об этом со своим матросом; но это бесполезно. Это работа моряка, и нам нужно то, чего здесь нет. Поэтому все, что мы можем сделать, это терпеливо ждать, пока не вернутся два рыбака, а затем отправить их в ближайший прибрежный город за теми инструментами, снастями и помощью, какая может потребоваться.

— Святые небеса! — воскликнул я. — Это значит, мы можем задержаться здесь на день или два!

— Я надеюсь, что нет, но боюсь, что мы вряд ли сможем отплыть завтра.

Я в отчаянии опустился на траву.

— А как же мисс Кэрью? — спросил я.

— А миссис Макферсон? — добавил сэр Джеффри, комично пожимая плечами. — Мисс Кэрью — разумная, жизнерадостная, добрая женщина и отнесется ко всему этому как к редкому приключению; но миссис Макферсон будет такой же беспомощной и несчастной, как француз на борту парохода в Ла-Манше.

— Мы должны сообщить им об этом, — сказал я.

— Я не смею, — сказал он. — Может быть, это сделаете вы?

— Ни за что. Попросите священника.

Мы позвали мистера Стоуна и капитана Брюера и рассказали о положении, в котором оказались. Доблестный драгун нахмурился, подкрутил усы и пробормотал сквозь зубы несколько ругательств; но священник Бродмера расхохотался; возразил, что с нами не могло случиться более приятного бедствия; и отправился с сообщением к дамам в самом оптимистическом настроении. Он был как раз тем человеком, который подходил для этой цели, — человеком со смеющимися глазами, убедительным голосом, величественной осанкой и неисчерпаемым запасом хорошего настроения. Вооруженный этими дарами Природы, с абсолютной уверенностью в собственном красноречии, наш посол предстал перед дамами и изложил нашу позицию так успешно, что результат превзошел наши надежды. Они восприняли это ужасное известие не просто снисходительно, но с благосклонностью и весельем; и через несколько минут мы все вместе отправились в дома, чтобы посмотреть, какие меры можно предпринять для их размещения.

В результате для мисс Кэрью и миссис Макферсон был выделен самый большой жилой дом, жители которого массово мигрировали и распределились, как смогли, между своими соседями, в то время как мы, мужчины, согласились провести ночь на борту. Тем временем в дамском доме была произведена быстрая «уборка» и обеспечен минимальный комфорт; с яхты был принесен запас ковров, матрасов, одеял, спальных и прочих принадлежностей; и в течение часа или двух, с помощью красивой скатерти, вазы с комнатными цветами, нескольких складных стульев из кают-компании сэра Джеффри и тому подобных мелочей, нам удалось превратить единственную комнату на первом этаже в очень сносную гостиную. В этой гостиной, позже в тот же день, мы пили чай; и это был очень веселый чай — с мисс Кэрью во главе стола. После чая, не имея ни карт, ни музыки, ни книг, ни каких-либо приспособлений или средств развлечения, мы снова вышли на возвышенность и посмотрели на море и небо. Это было грандиозное зрелище. Солнце только что зашло за полосу пурпурного тумана. Волны, теперь тускло-свинцового цвета, вздымались и яростно бились о скалы. Полчища диких, рваных облаков в буйной панике бежали по лику небес; стоны ветра пели пронзительным дискантом на пару с хриплым басом моря. Вскоре огромный трезубец молнии, казалось, разорвал широкое поле неба, и могучий раскат грома потряс саму землю под нашими ногами. Мы поспешили обратно в дом и едва успели укрыться, как началась настоящая буря. И это была ужасная буря. Она продолжалась почти всю ночь и не давала нам всем уснуть до рассвета. Если бы не уютная маленькая заводь, в которой стояла на якоре яхта, одному небу известно, что бы с ней стало; в любом менее защищенном уголке она, скорее всего, была бы сорвана с якоря, точно сорная трава.

Однако никакого несчастья не случилось. Наступило утро, море все еще бушевало, все еще дул ветер, но наши перспективы явно улучшались.

В девять мы собрались на завтрак; все, кроме сэра Джеффри, который был занят на яхте и немного опоздал. Мисс Кэрью председательствовала за чайным столом. Ей казалось естественным взять на себя инициативу, а для нас было естественно, что она должна взять ее на себя. Во всем, что она делала, была грация, и ее манера делать это, казалось, каким-то образом облагораживала самое обычное действие. Она не могла налить чашку чая без того, чтобы не подчеркнуть ценность этой маленькой любезности тем, как она ее оказала. Я слышал то же самое, что говорили о миссис Сиддонс те, кто знал ее лично; но я никогда до конца им не верил, пока не познакомился с мисс Кэрью.

Однако я бы не стал сравнивать мисс Кэрью с миссис Сиддонс ни в чем, кроме этого; и даже не хотел бы сказать, что в этом она действительно похожа на нее. В мисс Кэрью не было ничего трагического или величественного. В ней было неосознанное достоинство хорошего воспитания; но это было достоинство, вполне совместимое с самым воздушным, блестящим весельем, какое когда-либо очаровывало сердце мужчины. Ее смех был мягким, но музыкальным, как серебряный каррильон; ее глаза — ее большие, прозрачные золотисто-карие глаза — обладали той полудикой лукавостью и живостью выражения, на которые иногда намекал Ромни, но они никогда не были переданы в совершенстве, кроме как кистью сэра Джошуа Рейнольдса.

Это был веселый завтрак, и довольно роскошный, учитывая наше состояние после кораблекрушения. Мы пили чай, ели тосты, яйца и рыбу, на столе стояли цветы, а через открытую дверь открывался чарующий вид на залитое солнцем море. Разговор зашел о том, чем нам предстояло заниматься весь долгий день. Для дам ходить пешком было просто невозможно. Проливной дождь последних десяти часов превратил покрытое дерном плато в обычное болото, за исключением небольшого участка глины и камня, на котором стояли дома.

— Здесь нет ни одной книги, — сказала мисс Кэрью, — кроме Библии.

— Достойная работа, без сомнения, — протянул драгун, — но явно тяжелая.

— Если бы у нас была колода карт, я была бы довольна, — вздохнула миссис Макферсон.

— Мистер Дандональд, который, как я слышала, поэт, — сказала мисс Кэрью, — должен стать нашим Ферамором и придумывать истории для нашего развлечения; в то время как капитан Брюэр, который так замечательно критикует книгу, которую, я полагаю, он никогда не читал, может взять на себя роль Фадладина. Персонаж как будто создан для него.

Пока я, заикаясь, бормотал что-то о своей неспособности выполнить возложенную на меня задачу, сэр Джеффри внезапно заслонил дверной проем своими шестью футами тремя стоунами.

— Доброе утро всем вам! — сказал он в своей громкой, сердечной манере. — Я предстаю перед вами, дамы и господа, в качестве благодетеля. Подготовьте для меня речь. Обвейте венком чашу и обвяжите лентой венок! Я сделаю вас всех счастливыми.

— Сделайте это, мой дорогой друг, — сказал священник, — и не утомляйте себя, говоря так много об этом заранее.

— Я нашел сокровище, — воскликнул Джеффри с выражением восторга на лице. — Угадайте, что это.

Мы принялись высказывать догадки о самых невозможных вещах, какие только могли придумать, но он качал головой при каждом новом предположении.

— Я купил его для вас, — сказал он, — и заплатил за него два пенса за фунт. Что вы скажете о совершенном счастье по два пенса за фунт?

— Что цена на удивление разумна, — засмеялась мисс Кэрью, — но мы хотели бы иметь более определенное представление о том, что это такое на самом деле.

— Вот что это такое! — сказал он, доставая большой сверток, перевязанный куском красной ленты. — Это макулатура стоимостью в шиллинг.

— Макулатура на шиллинг! — повторили мы с единодушием хора из Эксетер-холла.

Он разразился радостным смехом.

— Я так и думал, что это удивит вас, — сказал он. — Теперь слушайте, я расскажу вам об этом все. Я только что был в магазине, — в том самом, в соседнем доме, — чтобы купить запас чая, сахара, табака и так далее для двух моих бедных товарищей на яхте. На прилавке лежала куча макулатуры, и из этой кучи макулатуры добрая женщина, которая меня обслуживала, взяла лист или пол-листа, чтобы завернуть каждый пакет с продуктами, когда его взвешивала. Я увидел, что это была печатная продукция, четкий шрифт и хорошая бумага. Я взял один лист. Очевидно, это был фрагмент рассказа, и выглядел он потрясающе. Я просмотрел еще несколько листов и обнаружил, что макулатура состояла из сборника рассказов, сложенных так, словно их собирались переплести. Титульных листов и начала не хватало, но то, что там было, казалось последовательным. Я сразу подумал о досуге моих друзей и купил все. Так что готов выслушать ваши благодарности!

— Вам придется подождать, мой дорогой друг, пока мы не убедимся, можно ли прочитать вашу покупку, — сказал мистер Стоун. — Макулатура по два пенса за фунт — довольно бесперспективный материал.

— Без сомнения, ужасная чушь, — заметил капитан Брюер.

— Чушь лучше, чем ничего, — ласково сказала мисс Кэрью, — если только она даст нам возможность посмеяться. Могу я взглянуть на ваше сокровище, сэр Джеффри? Не сомневаюсь, что мы каким-то образом извлечем из этого массу удовольствия. Итак, листы сложены, но не разрезаны. Возможно, мистер Дандональд окажет нам любезность разрезать листы, пока сэр Джеффри завтракает; а потом мы, возможно, сможем найти укромный уголок где-нибудь под скалами и по очереди читать вслух.

Обрадованный тем, что она что-то поручила мне, я схватил нож и с энтузиазмом приготовился приступить к работе. Но при первом взгляде на первую страницу мой энтузиазм испарился. Я замер, покраснел до корней волос, и испытал сильное желание провалиться сквозь пол, нырнуть в глубины океана или, короче говоря, сделать что-нибудь, что могло бы позволить мне в кратчайшие сроки оставить как можно большее расстояние между мной и моими друзьями.

В этой макулатуре стоимостью в шиллинг я узнал свои собственные рассказы — мои неудачные, осмеянные рассказы — те самые, которые я посвятил мисс Кэрью!

И вот они оказались здесь, осужденные и отвергнутые, — переданы бакалейщику, проданы как ненужный товар и куплены на вес по два пенса за фунт!

— Ну, Фил, — сказал Бьюкенен, — этот материал читаем?

— На этот вопрос трудно ответить с первого взгляда, — ответил я.

— Но не кажется ли вам, что это может быть забавно? — спросила миссис Макферсон.

— Мадам, я не разрезал еще и дюжины страниц.

Сэр Джеффри рассмеялся.

— Однако, Фил, вы провокатор! — сказал он. — Разве вы не видите, что мы хотим, чтобы вы рискнули высказать какое-то мнение?

— Тогда я принимаю мнение капитана Брюера, — ответил я с некоторой горечью. — Я не сомневаюсь, что это ужасная чушь, и что читать это будет просто тратой времени.

— Но любое наше занятие сейчас — пустая трата времени, — сказала мисс Кэрью, — и можем ли мы заняться чем-нибудь более подходящим, чем чтением, как вы утверждаете, чуши?

Когда она произнесла это с несколько странной интонацией, я поднял глаза и обнаружил, что она пристально смотрит на меня.

Час спустя мы перенесли наши складные стулья в небольшое углубление среди скал, подальше от домов, — приятное, тенистое, уединенное место с видом на открытое море и мелким белым песком под ногами. Плеск волн и, время от времени, стук молотков на борту яхты, где сэр Джеффри разрушал свое изобретение, нарушали тишину нашего уединения.

— Итак, — лениво сказал священник, — кто начнет?

Мисс Кэрью выбрала несколько листов из стопки бумаг и, оглядев круг со своим милым, властным видом, сказала: «Начать должен мистер Дандональд. Нет, сэр, никаких возражений. Решение суда обжалованию не подлежит».

— О, королева! — ответил я. — Слышать — значит повиноваться.

И вот, коснувшись сначала бумагами головы, в знак смирения, я начал.

По происхождению я француз, мое имя — Франсуа Тьерри. Мне нет нужды утомлять вас историей своей жизни. Достаточно будет сказать, что я совершил политическое преступление, что за это меня отправили на галеры, что я и по сей день являюсь изгнанником. В мое время клеймение еще не было отменено, и я мог бы показать вам выжженные буквы на своем плече.

Меня арестовали, судили и приговорили в Париже. Когда я вышел из зала суда, в моей голове звенели слова обвинительного вердикта. Грохочущие колеса тюремного фургона повторяли их в тот вечер на протяжении всего пути из Парижа в Бисетр, и весь следующий день, и следующий, и следующий, — по утомительной дороге из Бисетра в Тулон. Когда я оглядываюсь назад на то время, думаю, что, должно быть, был ошеломлен неожиданной суровостью моего приговора. Я ничего не помню ни о путешествии, ни о местах, где мы останавливались, — ничего, кроме вечного повторения travaux forsis, travaux forsis your perpetual[2], опять и опять, снова и снова. Ближе к вечеру третьего дня фургон остановился, дверца распахнулась, и меня провели через каменный двор, по выложенному камнем коридору в огромный каменный зал, тускло освещенный сверху. Здесь меня допросил военный суперинтендант и внес мое имя в увесистый гроссбух, переплетенный и скрепленный железом, — книга в кандалах.

— Номер Двести Семь, — сказал суперинтендант. — Зеленый.

Меня отвели в соседнюю комнату, обыскали, раздели и погрузили в холодную ванну. Выйдя из ванны, я надел «ливрею галер» — грубую холщовую рубашку, брюки из коричневой саржи, красную саржевую блузу и тяжелые ботинки, окованные железом. И наконец, зеленую шерстяную шапочку. На каждой штанине брюк, а также на груди и спине блузки были запечатлены роковые буквы «Т. Ф.». На латунной табличке спереди на шапочке были выгравированы цифры «207». С этого момента я потерял свою индивидуальность. Я больше не был Франсуа Тьерри. Я был Номером Двести Семь.

Суперинтендант стоял рядом и наблюдал.

— Давайте, поторопитесь, — сказал он, покручивая усы большим и указательным пальцами. — Уже поздно, а вы должны обвенчаться до ужина.

— Обвенчаться! — повторил я.

Суперинтендант рассмеялся и закурил сигару.

По другому каменному коридору, через другой двор, в другой сумрачный зал, — очень похожий на предыдущий, но заполненный убогими фигурами, — пронизанный шумом от звона оков и имевшимся в каждом конце круглым отверстием, в которое мрачно выглядывало жерло пушки.

— Приведите номер Двести Шесть, — сказал суперинтендант, — и позовите священника.

Номер Двести Шесть вышел из дальнего угла зала, волоча тяжелую цепь; подошел кузнец, с обнаженными руками, в кожаном фартуке.

— Ложитесь, — сказал кузнец.

Я лег. Затем на мою лодыжку было надето тяжелое железное кольцо, прикрепленное к цепи из восемнадцати звеньев, и заклепано одним ударом молота. Второе кольцо соединило разрозненные концы моей цепи и цепи моего спутника и было заклепано таким же образом.

— Хорошо, — сказал суперинтендант, доставая из кармана маленькую красную книжечку. — Номер Двести Семь, обратите внимание на тюремный кодекс. Если вы попытаетесь сбежать, но безуспешно, вы будете убиты. Если вам удастся выйти за пределы порта, а затем вас схватят, вы получите дополнительный срок. Как только вас хватятся, прозвучат три пушечных выстрела, и на каждом бастионе будут подняты тревожные флаги. Сигналы будут передаваться по телеграфу морской охране и полиции десяти соседних округов. За вашу голову будет назначена награда. Соответствующие объявления будут вывешены на воротах Тулона и разосланы в каждый город по всей империи. Будет законно открыть по вам огонь на поражение, если вас не удастся захватить живым.

Прочитав это с мрачным самодовольством, суперинтендант снова закурил сигару, убрал книжечку в карман и ушел.

Теперь все было кончено — недоверчивое удивление, мечтательная скука, тлеющая надежда последних трех дней. Я был преступником и был прикован цепью к своему товарищу-преступнику. Я поднял глаза и увидел, что он смотрит на меня. Это был смуглый, с густыми бровями, угрюмый мужчина лет сорока; не намного выше меня, но чрезвычайно мощного телосложения.

— Итак, — сказал он, — ты на всю жизнь, не так ли? И я тоже.

— Откуда ты знаешь, что я на всю жизнь? — устало спросил я.

— Отсюда. — И он грубо коснулся моей шапочки тыльной стороной ладони. — Зеленый, на всю жизнь. Красный, сроком на несколько лет. Из-за чего ты здесь?

— Я участвовал в заговоре против правительства.

Он презрительно пожал плечами.

— Дьявольская месса! Тогда ты, полагаю, каторжник-джентльмен! Жаль, что у тебя нет места среди тебе подобных, потому что мы, обычные каторжники, forГats, ненавидим такую прекрасную компанию.

— Много ли здесь политических заключенных?

— В этом блоке их нет.

Затем, словно отвечая на мою невысказанную мысль: «Я не невинен», он добавил с проклятием:

— Я здесь уже в четвертый раз. Ты когда-нибудь слышал о Гаспаро?

— Гаспаро, фальшивомонетчик?

Он кивнул.

— Который сбежал три или четыре месяца назад, и…

— И швырнул часового за крепостной вал, как раз когда он собирался поднять тревогу. Я и есть тот самый Гаспаро.

Я слышал о нем как о человеке, который в начале своей карьеры был приговорен к длительному одиночному заключению и вышел из него, превратившись в дикого зверя. Я вздрогнул, встретившись с его мстительным, злым взглядом, устремленный мне в глаза. С этого момента он возненавидел меня. С этого момента я возненавидел его.

Прозвенел звонок, отряд осужденных вернулся с работы. Охранник немедленно обыскал их и приковал по двое к наклонной деревянной платформе, тянувшейся по всему центру зала. Затем нам подали ужин, состоявший из бобовой каши, хлеба и сухарей, а также порции жидкого вина. Я выпил вино, но есть ничего не мог. Гаспаро взял то, что выбрал из моего нетронутого ужина, а те, кто был ближе всех, разобрали остальное. Ужин закончился, по коридору разнесся пронзительный свист, каждый заключенный достал из-под платформы свой узкий матрас, из которого была сделана наша общая кровать, завернулся в кусок циновки из морских водорослей и улегся на ночь. Менее чем через пять минут все погрузилось в глубокую тишину. Время от времени я слышал, как кузнец ходит со своим молотком, проверяя решетки и пробуя замки во всех коридорах. Иногда мимо проходил охранник с ведром на плече. Иногда заключенный стонал или тряс своими оковами во сне. Так проходили утомительные часы. Мой спутник крепко спал, и даже я, в конце концов, забылся сном.

Меня приговорили к каторжным работам. В Тулоне тяжелая работа заключается в добыче руды и камня, погрузке и разгрузке судов, перевозке боеприпасов и так далее. Мы с Гаспаро работали вместе с примерно двумя сотнями других заключенных в каменоломне рядом с портом. День за днем, неделя за неделей, с семи утра до семи вечера, скалы отзывались эхом наших ударов. При каждом ударе наши цепи звенели и отскакивали от каменистой почвы. В этом суровом климате бури и тропические засухи сменяют друг друга в течение всего лета и осени. Часто, после многочасового труда под палящим небом, я возвращался в тюрьму и на свой тюфяк, промокший до нитки. Так медленно проходили последние дни унылой весны, затем наступило еще более унылое лето, а потом и осень.

Мой товарищ по заключению был пьемонтцем. Грабителем, фальшивомонетчиком, поджигателем. Во время своего последнего побега он совершил убийство. Одному Небу известно, как умножались мои страдания из-за этого отвратительного соседства; как я съеживался от прикосновения его руки; как мне становилось дурно, если его дыхание касалось меня, когда мы лежали бок о бок ночью. Я пытался скрыть свое отвращение, но тщетно. Он знал это так же хорошо, как и я, и мстил мне всеми способами, какие только могла придумать его дикая натура. В том, что он тиранил меня, не было ничего удивительного, ибо его физическая сила была гигантской, и на него смотрели как на авторитетного деспота во всем порту; но простая тирания была наименьшей частью того, что мне пришлось вынести. Надо мною изощренно издевались; он намеренно и постоянно оскорблял мое чувство деликатности. Я был непривычен к физическому труду; он возложил на меня большую часть нашей повседневной работы. Когда мне требовался отдых, он настаивал на том, чтобы продолжать. Когда мои конечности сводило судорогой, он ложился и отказывался шевелиться. Он с удовольствием пел богохульные песни и рассказывал отвратительные истории о том, о чем думал в своем одиночестве. Он закручивал цепь так, чтобы она беспокоила меня на каждом шагу. В то время мне было всего двадцать два года, я был болезнен с детства. Отомстить или защитить себя было бы одинаково невозможно. Пожаловаться суперинтенданту означало бы только спровоцировать моего тирана на еще большую жестокость.

Наконец настал день, когда его ненависть, казалось, утихла. Он позволил мне отдохнуть, когда настал час отдыха. Он воздерживался от пения песен, которые я ненавидел, и впадал в долгие приступы рассеянности. На следующее утро, вскоре после того, как мы приступили к работе, он подошел достаточно близко, чтобы заговорить со мной шепотом.

— Франсуа, ты не хочешь сбежать?

Я почувствовал, как кровь прилила к моему лицу. Я всплеснул руками. Я не мог говорить.

— Ты умеешь хранить секреты?

— До самой смерти.

— Тогда слушай. Завтра известный маршал посетит порт. Он осмотрит доки, тюрьмы, каменоломни. Будет много канонады с фортов и кораблей, и если двое заключенных сбегут, залп не привлечет внимания вокруг Тулона. Ты понимаешь?

— Ты хочешь сказать, что никто не распознает сигналы?

— Даже часовые у городских ворот, даже стражники в соседнем карьере. Дьявольская месса! Что может быть проще, чем сбить оковы друг друга киркой, когда суперинтендант не смотрит, а пушки стреляют? Ты готов рискнуть?

— Своей жизнью.

— Выгодная сделка. Пожмем друг другу руки.

Я никогда раньше не прикасался к его руке при общении, и мне казалось, что моя собственная запятналась кровью от этого прикосновения. По угрюмому огню в его взгляде я понял, что он правильно истолковал мое нерешительное прикосновение.

На следующее утро нас разбудили на час раньше обычного, и мы прошли общий осмотр во дворе тюрьмы. Перед уходом на работу нам подали двойную порцию вина. В час дня мы услышали первые далекие салюты с военных кораблей в гавани. Этот звук пронзил меня, подобно гальваническому разряду. Один за другим форты подхватили сигнал. Его повторили канонерки, стоявшие ближе к берегу. Выстрел следовал за выстрелом, вдоль всех батарей по обе стороны порта, воздух стал густым от дыма.

— Как только прозвучит первый выстрел вон там, — прошептал Гаспаро, указывая на казармы позади тюрьмы, — ударь по первому звену моей цепи, ближе к лодыжке.

У меня мелькнуло подозрение.

— Если я это сделаю, как я могу быть уверен, что ты освободишь меня потом? Нет, Гаспаро, ты должен нанести первый удар.

— Как тебе будет угодно, — ответил он со смехом и проклятием.

В то же мгновение на зубчатых стенах соседнего форта показалась вспышка, а затем громовое эхо, снова и снова умножаемое скалами вокруг. Когда рокот прокатился над нашими головами, я увидел, как он нанес удар, и почувствовал, как упали оковы. Едва затихло эхо первого выстрела, как раздался второй. Теперь настала очередь Гаспаро стать свободным. Я нанес удар, но менее искусно, и мне пришлось еще дважды взмахнуть киркой, прежде чем наша связь разорвалась. Затем мы сделали вид, будто продолжаем нашу работу, стоя близко друг к другу и к разорванной цепи между нами. Никто не смотрел в нашу сторону, и никто с первого взгляда не смог бы догадаться, что мы сделали. После третьего выстрела на повороте дороги, ведущей к каменоломне, появилась группа офицеров и джентльменов. Все головы были повернуты в их сторону; каждый преступник приостановил свою работу; каждый охранник поднял оружие. В этот момент мы отбросили наши шапки и кирки, взобрались на неровный кусок скалы, на котором мы трудились, спустились в ущелье внизу и направились к горным перевалам, ведущим в долину. Все еще обремененные железными браслетами, к которым прежде были прикованы наши цепи, мы не могли бежать очень быстро. Вдобавок к нашим трудностям дорога была неровной, усыпанной кремнем и глыбами упавшего гранита и извилистой, словно змея. Внезапно, повернув за острый угол выступающей скалы, мы наткнулись на небольшое караульное помещение и пару часовых. Отступить было невозможно. Солдаты находились в нескольких ярдах от нас. Они наставили на нас ружья и призвали сдаться. Гаспаро повернулся ко мне, как загнанный волк.

— Будь ты проклят! — сказал он, нанося мне страшный удар. — Оставайся и будь схвачен! Я всегда ненавидел тебя!

Я упал, как будто меня ударили кувалдой, и, падая, увидел, как он бросил одного солдата на землю, пронесся мимо другого, услышал выстрел, а затем… все погрузилось во тьму.

Когда я в следующий раз открыл глаза, то обнаружил, что лежу на полу в маленькой комнате без мебели, тускло освещенной крошечным окошком под потолком. Казалось, прошли недели с тех пор, как я потерял сознание. У меня едва хватило сил подняться, и, поднявшись, я с трудом удержался на ногах. Там, где лежала моя голова, пол был мокрым от крови. Ошеломленный и сбитый с толку, я прислонился к стене и попытался собраться с мыслями.

Во-первых, где я находился? Очевидно, ни в одной части тюрьмы, из которой сбежал. Там был цельный камень и железные решетки; здесь — только побеленные и оштукатуренные стены. Я, должно быть, находился в одной из комнат маленького караульного помещения; вероятно, в верхней. Где были солдаты? Где был Гаспаро? Хватит ли у меня сил взобраться к окну, и если да, то куда оно выходит? Я прокрался к двери и обнаружил, что она заперта. Я прислушался, но не услышал ни звука — ни внизу, ни наверху. Снова отползая назад, я увидел, что окно находится по меньшей мере в четырех футах над моей головой. На гладкой штукатурке не было выступов, по которым я мог бы подняться, и в комнате не было даже камина, из которого я мог бы выдернуть прут, чтобы проделать отверстия в стене для моих ног и рук. Но! На мне остался мой кожаный пояс, а на поясе — железный крючок, поддерживавший мою цепь, когда я не был на работе. Я сорвал крючок, разбил штукатурку в трех или четырех местах, взобрался наверх, открыл окно и жадно выглянул наружу. Передо мной, на расстоянии не более тридцати пяти или сорока футов, возвышался скалистый утес, под прикрытием которого была построена сторожка; у ее подножия располагался небольшой огород, отделенный от основания скалы грязной канавой, которая, казалось, тянулась через овраг; справа и слева, насколько я мог судить, проходила каменистая тропа, по которой мы шли.

Остаться — неминуемо значило вернуться в тюрьму; риск, несмотря ни на что, не ухудшил бы ситуации. Я снова прислушался, — все было тихо. Я протиснулся через маленькое окошко, так же осторожно опустился на влажную землю и, прислонившись к стене, спросил себя, что мне делать дальше. Взобраться на утес означало бы предложить себя в качестве мишени первому солдату, который меня увидит. Рискнуть пройти по ущелью означало бы, возможно, столкнуться лицом к лицу с Гаспаро и его преследователями. Кроме того, уже смеркалось, и под покровом ночи, — если бы я только мог спрятаться до тех пор, — я еще мог бы сбежать. Но где можно было найти это укрытие? Благодарение небесам за эту мысль! Там была канава.

Только два окна выходили в сад с задней стороны караульного помещения. Из одного из этих окон я только что спустился, а другое было частично закрыто ставнями. Однако я не решился открыто пересечь сад. Я упал ничком и пополз по бороздам между рядами овощей, пока не добрался до канавы. Здесь вода доходила мне почти до пояса, но берега по обе стороны были значительно выше, и, нагнувшись, я обнаружил, что могу идти, не поднимая головы до уровня дороги.

Я прошел по канаве около двухсот или трехсот ярдов в направлении Тулона, рассчитывая, что мои преследователи вряд ли заподозрят меня в том, что я возвращаюсь в тюрьму, а не продвигаюсь вперед вглубь страны. Скорчившись под травой, окаймлявшей берег, я наблюдал за сгущающимися тенями. Вскоре я услышал вечерний выстрел, а мгновение спустя что-то похожее на отдаленный звук голосов. Не в силах вынести мучительного ожидания, я поднял голову и осторожно выглянул наружу. В окнах караульного помещения двигались огни, в саду виднелись темные фигуры, на дороге наверху раздавались торопливые шаги; над водой, всего в нескольких ярдах от моего укрытия, вспыхнул свет. Я мягко соскользнул вниз и позволил илу бесшумно сомкнуться надо мной. Я задерживал дыхание до тех пор, пока биение моего сердца, казалось, не стало душить меня, а вены на висках чуть не лопнули. Я больше не мог этого выносить, я поднялся на поверхность… я снова задышал… я осмотрелся… я прислушался. Кругом была тьма и тишина.

Я терпел целый час, прежде чем решился снова пошевелиться. К тому времени уже совсем стемнело, начался сильный дождь. Вода в канаве превратилась в поток, по которому я пробрался, никем не услышанный, мимо окон караульного помещения.

Пройдя по воде милю или больше, я снова отважился выйти на дорогу; и вот, когда дождь и ветер хлестали меня по лицу, а разбросанные валуны постоянно сбивали с ног, я прошел по всей длине извилистого перевала и около полуночи вышел на более открытую местность. Не имея другого ориентира, кроме ветра, который дул с северо-востока, и даже без звезды, которая могла бы мне помочь, я свернул направо, следуя по тому, что казалось неровной проселочной дорогой. Мало-помалу дождь утих, и я различил темные очертания цепи холмов, протянувшихся вдоль дороги слева. Я пришел к выводу, что это, должно быть, Моры. Пока все шло хорошо. Я выбрал правильное направление и находился на пути в Италию.

За исключением того, что я время от времени присаживался на несколько минут на обочине, я ни разу не останавливался в своем движении за всю ночь. Усталость и недостаток пищи мешали мне, правда, идти очень быстро; но любовь к свободе была сильна во мне, и, неуклонно продвигаясь вперед, мне удалось преодолеть около восемнадцати миль между мной и Тулоном. В пять часов, едва только забрезжил рассвет, я услышал звон колоколов и обнаружил, что приближаюсь к большому городу. Чтобы избежать этого города, я был вынужден вернуться на некоторое расстояние назад и подняться на возвышенность. Солнце уже взошло, и я не осмеливался идти дальше; поэтому, нарвав по дороге репы в поле, я укрылся в маленькой одинокой рощице в лощине среди холмов и пролежал там весь день в безопасности.

Когда снова наступила ночь, я продолжил свое путешествие, держась всегда среди гор и время от времени натыкаясь на проблески залитых лунным светом заливов и спокойных островов, лежащих у берега; иногда — на пасторальные деревушки, приютившиеся среди поросших пальмами высот; или на мысы, заросшие кактусами и алоэ.

Весь второй день я отдыхал в разрушенном сарае на дне заброшенного песчаного карьера, а вечером, чувствуя, что больше не могу поддерживать жизнь без подходящей пищи, спустился к крошечной рыбацкой деревушке на побережье внизу. К тому времени, как я добрался до ровной площадки, уже совсем стемнело. Я смело прошел мимо рыбацких домиков, встретив по дороге только старуху и маленького ребенка, и постучал в дверь кюре. Он сам открыл ее. Я рассказал свою историю в полудюжине слов. Добрый человек поверил и пожалел меня. Он дал мне еды и вина; старое пальто, чтобы заменить мою арестантскую куртку, и два или три франка, чтобы они помогли мне в дороге.

Я снова шел всю ту ночь и всю следующую, держась несколько ближе к побережью и прячась среди скал в дневное время. На пятое утро, оставив Антиб позади во время ночного марша, я вышел на берега Вара; пересек поток примерно в полумиле ниже деревянного моста; погрузился в сосновые леса на сардинской стороне границы; и лег отдохнуть на итальянской земле.

Как, хотя был в относительной безопасности, я все еще продолжал свое путешествие наименее посещаемыми путями; как я купил напильник в первой деревушке, до которой добрался, и освободился от железного ножного браслета; как, скрываясь в Ницце, пока у меня не выросла борода, я спросил дорогу в Геную; как в Генуе я бродил в порту, зарабатывая скудные средства к существованию любой случайной работой, какую только мог получить, и так прожил, каким-то образом, суровую зиму; как к ранней весне я работал на борту небольшого торговца, ходившего из Генуи во Фьюмичино, бросая якорь во всех портах вдоль побережья; и как, медленно поднимаясь по Тибру на барже, груженной маслом и вином, я высадился однажды мартовским вечером на набережной Рипетта в Риме; как все это происходило, и какие физические трудности я перенес за это время, у меня нет ни малейшего желания рассказывать подробно. Моей целью было добраться до Рима, и эта цель, наконец, была достигнута. В таком большом городе и на таком большом расстоянии от места моего заключения я был в безопасности. Я мог рассчитывать обратить свои таланты и образование к собственной пользе. Я мог даже найти друзей среди тех, кто стекались туда на пасхальные праздники. Полный надежд, я нашел скромное жилье по соседству с набережной, посвятил день или два наслаждению своей свободой и достопримечательностями Рима, а затем решил найти какую-нибудь постоянную работу.

Постоянную работу, любого рода, было не так легко получить. День за днем мои надежды таяли, а перспективы затуманивались. День за днем те несколько скуди, которые мне удалось скопить, таяли. Я думал получить должность клерка, или секретаря, или место в какой-нибудь публичной библиотеке. Не прошло и трех недель, как я бы с радостью подметал улицы. Наконец настал день, когда я не видел перед собой ничего, кроме голода; когда мой последний байокко был израсходован; когда мой домовладелец захлопнул дверь у меня перед носом, и я не знал, куда обратиться за едой или убежищем. Весь тот день я безнадежно бродил по улицам. Это была Страстная пятница. Церкви были увешаны черным, звонили колокола, а улицы были запружены людьми в трауре.

Каким бы изгоем я ни был, в ту ночь я спал под темной аркой возле театра Марцелла. Утро выдалось чудесным, и я, дрожа, выбрался на солнечный свет. Лежа, съежившись, у теплой стены, я не раз ловил себя на мысли: как долго стоит терпеть муки голода, и достаточно ли глубоки коричневые воды Тибра, чтобы утопить человека. Казалось, трудно умереть таким молодым. Мое будущее могло бы быть таким приятным, таким почетным. Тяжелая жизнь, которую я вел в последнее время, укрепила меня во всех отношениях, как физически, так и морально. Я стал выше ростом. Мои мышцы стали более развиты. Я был вдвое активнее, энергичнее, решительнее, чем год назад. И какая мне была польза от этого? Я должен умереть, а то, что я приобрел, могло поспособствовать лишь тому, чтобы я умирал еще тяжелее.

Я встал и отправился бродить по улицам, как бродил накануне. Один раз я попросил милостыню, в которой мне было отказано. Я машинально следовал за потоком экипажей и пешеходов и мало-помалу оказался в гуще толпы, которая окружала и становилась все теснее вокруг собора Святого Петра на пасхальной неделе. Ошеломленный и усталый, я свернул в вестибюль Сагрестии и съежился в укрытии дверного проема. Два джентльмена читали печатное объявление, наклеенное на колонну.

— Боже мой! — сказал один другому, — чтобы человек рисковал своей шеей из-за нескольких павлов.

— Да, и с учетом того, что из восьмидесяти рабочих — шесть или восемь каждый раз разбиваются вдребезги, — добавил его спутник.

— Невероятно! Да ведь это в среднем десять процентов!

— Не меньше. Это работа для отчаянных.

— Но прекрасное зрелище, — философски заметил первый оратор, и с этими словами они ушли.

Я прочитал плакат. Он был озаглавлен: «Освещение собора Святого Петра» и гласил, что для освещения купола требуется восемьдесят рабочих, а для карнизов, колонн, колоннады и так далее — триста; администратор уполномочен и т. д. и т. д. В заключение в нем говорилось, что каждый рабочий, занятый на куполе, должен получать в качестве оплаты обед и двадцать четыре павла; заработная плата остальных составляет менее трети этой суммы.

Работа для отчаянных, это правда; но я и был отчаянным человеком. В конце концов, я мог только умереть, но я мог бы с таким же успехом умереть после хорошего обеда, как и от голода. Я сразу же отправился к администратору, был внесен в его список, получил пару павлов в качестве залога контракта и пообещал явиться ровно в одиннадцать часов следующего утра. В тот вечер я поужинал в уличном ларьке и за несколько байокко получил разрешение поспать на соломе на чердаке над конюшней в задней части Виа дель Арко.

В одиннадцать часов утра Пасхального воскресенья 16 апреля я, соответственно, оказался в толпе бедолаг, большинство из которых, осмелюсь сказать, были такими же несчастными, как и я, ожидая у дверей кабинета администратора. Площадь перед собором была похожа на движущуюся мозаику жизни и красок. Светило солнце, играли фонтаны, над Сент-Анджело развевались флаги. Это было великолепное зрелище, но я видел его всего несколько мгновений. Когда часы пробили урочный час, складные двери распахнулись, и мы толпой прошли в зал, где для нас были накрыты два длинных стола. Пара часовых стояла у двери; швейцар выстроил нас вокруг столов; священник читал молитву.

Когда он начал читать, меня охватило странное ощущение. Я почувствовал побуждение взглянуть на противоположную сторону, и там… да, там я увидел Гаспаро.

Он смотрел прямо на меня, но его глаза опустились, встретившись с моими. Я видел, как он побледнел. Воспоминание обо всем, что он заставил меня выстрадать, и о том ударе, который он нанес мне в день нашего бегства, на мгновение пересилило даже мое удивление при виде его в этом месте.

Молитва закончилась, мы сели и принялись за дело. Даже гнев не имел силы притупить мой аппетит в тот момент. Я ел, как голодный волк, подобно большинству других. Нам не разрешалось пить вино, двери были заперты за нами, чтобы мы не могли раздобыть его в другом месте. Это было мудрое правило, учитывая задачу, которую нам предстояло выполнить, но от этого мы не стали менее шумными. В определенных обстоятельствах опасность опьяняет, как вино; и в это пасхальное воскресенье мы, восемьдесят человек, каждый из которых до ужина мог оказаться лежащим на мостовой с размозженной головой, ели, разговаривали, шутили и смеялись с дикой веселостью, в которой присутствовало нечто ужасающее.

Обед длился долго, и когда уже никто, казалось, не был расположен есть больше, столы были убраны. Большинство мужчин бросились на пол и скамейки и заснули; Гаспаро был в их числе. Видя это, я больше не мог сдерживаться. Я подошел и грубо толкнул его ногой.

— Гаспаро! Ты меня узнаешь?

Он угрюмо поднял глаза.

— Дьявольская месса! Я думал, ты в Тулоне.

— Это не твоя вина, что я не в Тулоне. Послушай меня. Если мы с тобой переживем эту ночь, ты ответишь мне за свое предательство.

Он пристально посмотрел на меня из-под своих глубоких бровей и, не отвечая, снова перевернулся на живот, как будто собирался уснуть.

— Проклятый парень! — сказал один из других, многозначительно пожав плечами, когда я отошел.

— Ты что-нибудь знаешь о нем? — спросил я.

— Я ничего о нем не знаю, но говорят, что одиночество сделало его волком.

Больше я ничего не мог узнать, поэтому тоже растянулся на полу, как можно дальше от своего врага, и заснул.

В семь стражники разбудили тех, кто еще спал, и подали каждому мужчине по маленькой кружке разбавленного вина. Затем нас построили в двойную шеренгу, провели вокруг задней части собора и повели по наклонной плоскости на крышу под куполом. С этого момента длинная череда лестниц и извилистых проходов вела нас вверх между двойными стенами купола; и на разных этапах подъема определенное количество из нас было отделяемо и оставлено готовыми к работе. Я остался примерно на полпути и увидел, что Гаспаро поднимается выше.

Когда мы все были расставлены по местам, пришли суперинтенданты и дали нам инструкции. По сигналу, каждый человек должен был пройти через бойницу или окно, перед которым он был помещен, и сесть верхом на узкую деревянную доску, подвешенную на прочной веревке чуть ниже. Эта веревка проходила через окно, наматывалась на блок и закреплялась изнутри. По следующему сигналу в его правую руку должен был быть вложен зажженный факел, а левой он должен был крепко ухватиться за веревку. По третьему сигналу помощник, помещенный туда для этой цели, должен был размотать веревку изнутри; находившийся снаружи должен был быстро скользить вниз по изгибу купола, и, соскальзывая, прикладывать свой факел к каждому фонарю, мимо которого он двигался.

Получив эти инструкции, мы ждали, каждый у своего окна, пока не будет подан первый сигнал.

Быстро темнело. Все большие ребра купола, насколько я мог видеть; все карнизы и фризы фасада внизу; все колонны и парапеты большой колоннады, окружающей площадь в четырехстах футах внизу, были прорисованы линиями бумажных фонарей, свет от которых, приглушенный бумагой, мерцал серебристым огнем, имевшим волшебный вид. Между этими фонарями, через разные промежутки по всему собору со стороны, обращенной к площади, были расставлены железные чаши, называемые паделле, наполненные жиром и скипидаром. Зажечь чаши на куполе было опасной задачей; но когда все они будут зажжены, купол озарится золотым свечением.

Прошло несколько мгновений напряженного ожидания. С каждой минутой вечер становился все темнее, факелы горели ярче, нарастающий гул тысяч людей на площади и улицах внизу все громче доносился до наших ушей. Я почувствовал учащенное дыхание помощника за своим плечом, я почти слышал биение своего сердца. Внезапно, подобно прохождению электрического тока, первый сигнал прошелестел сверху донизу. Я выбрался и крепко обхватил ногами доску; по второму сигналу я схватил пылающий факел; с третьим я почувствовал, что меня опускают, и, зажигая каждую чашу, когда скользил мимо, я увидел, как весь горний купол над и подо мной превратился в линии прыгающего пламени. Часы пробили восемь, и когда прозвучал последний удар, весь собор засиял огнем. Рев, подобный реву великого океана, поднялся из толпы внизу и, казалось, сотряс тот самый купол, за который я цеплялся. Я даже мог видеть свет на пристально смотрящих лицах, толпу на мосту Святого Анджело и лодки, снующие по Тибру.

Благополучно спустившись на всю длину моей веревки и зажегши отведенную мне долю чаш, я теперь сидел, наслаждаясь этой удивительной сценой. Внезапно я почувствовал, как завибрировала веревка. Я поднял глаза и увидел мужчину, вцепившегося одной рукой в железный прут, поддерживающий паделле, а другой… Это был Гаспаро, поджигавший веревку надо мной своим факелом!

У меня не было времени на раздумья — я действовал инстинктивно. Это было сделано в один страшный момент. Я вскарабкался наверх, как кошка, ткнул факелом прямо в лицо преступнику и ухватился за веревку на дюйм или два выше того места, где она горела. Ослепленный и сбитый с толку, он издал ужасный крик и упал, как камень. Сквозь рев живого океана внизу я слышал глухой грохот, с которым он обрушился на освинцованную крышу.

Я едва успел перевести дыхание, когда обнаружил, что меня поднимают наверх. Помощь пришла не слишком скоро; меня тошнило, моя голова кружилась от ужаса, и я потерял сознание, как только оказался в безопасности в коридоре. На следующий день я зашел к администратору и рассказал ему все, что произошло. Мое заявление было подтверждено пустой веревкой, с которой спустился Гаспаро, и обгоревшим обрывком, за который меня вытащили. Администратор повторил мою историю высокопоставленному прелату; и хотя никто не подозревал, что мой враг умер каким-то необычным образом, правда передавалась шепотом из дворца в дворец, пока не достигла Ватикана. Мне сочувствовали, и я получил такую денежную помощь, какая позволила мне без страха смотреть в будущее.

Сорок лет назад!

Передо мной лежит старая записная книжка в алом сафьяновом переплете, скрепленная серебряной застежкой. Кожа покрыта плесенью, серебро потускнело, бумага пожелтела, чернила выцвели. Она была спрятана в задней части старинного дубового бюро с последнего дня года, в течение которого я ей пользовался; и это было сорок лет назад. Да, передо мной открыта страница — среда, одиннадцатое марта тысяча восемьсот двадцать шестого года. Запись против этой даты достаточно короткая и неясная.

Однако каким бы кратким он ни был, этот меморандум пробуждает цепочку давних дремлющих воспоминаний и с болезненной яркостью возвращает все обстоятельства, о которых он упоминает. Я постараюсь изложить их как можно спокойнее и лаконичнее.

Я отправился пешком из Фраскати сразу после завтрака и отдохнул на полпути в тени поросшего лесом ущелья между Марино и высотами Альба-Лонга. Кажется, я в мельчайших подробностях помню все обстоятельства той утренней прогулки. Я помню, как прошлогодние листья хрустели у меня под ногами, и как зеленые ящерицы скользили здесь и там в солнечном свете. Мне кажется, я все еще слышу медленное журчание воды, стекающей по испещренным пещерами скалам с обеих сторон. Мне кажется, я все еще чувствую тяжелый аромат фиалок, цветущих среди папоротников. Еще до полудня, я поднялся на вершину гребня и пошел по тропинке, ведущей к Монте-Каво. На каштановых склонах Палаццуолы трудились дровосеки. Они прервали свою работу и угрюмо уставились на меня, когда я проходил мимо. Вскоре небольшой поворот тропинки открыл моим глазам озеро Альбано. Голубое, тихое, уединенное, окруженное нависающими лесами, оно нежилось на солнце, в четырехстах футах внизу, подобное сапфиру на дне малахитовой вазы. Время от времени мягкое дыхание с запада волновало безмятежное зеркало и размывало отраженный на его поверхности пейзаж. Время от времени вереница мулов, проходя по лесным тропинкам, скрытая деревьями, издавала над озером слабый звон колокольчиков. Я сел в тени пробковых деревьев и принялся созерцать открывшуюся панораму. Слева от меня, на обрывистой платформе, с возвышающимся позади Монте-Каво, сверкал белизной длинного фасада монастырь Палаццуолы; на противоположных высотах, четко выделяясь на фоне неба, возвышались сосны и домики Кастель Гондольфо; далеко справа, в ослепительном солнечном свете Кампаньи, лежали Рим и этрусские холмы.

В этом месте я устроился для дневных зарисовок. Из столь обширной сцены я мог, по необходимости, выбрать только часть. Я выбрал монастырь с его горным фоном, с обрывом и озером на переднем плане, и терпеливо приступил к работе, прорисовывая сначала основные особенности, а затем мельчайшие детали. Занятый таким образом (время от времени прерываясь, чтобы понаблюдать за проносящейся тенью облака или послушать звон далекого церковного колокола), я проводил час за часом, пока солнце не опустилось низко на западе, и все лесорубы не разошлись по домам. Я находился по меньшей мере в трех милях либо от города Альбано, либо от деревни Кастель Гондольфо, и, кроме того, был незнаком с этой местностью. Я взглянул на часы. Оставалось всего полчаса хорошего дневного света, и мне было важно найти дорогу до того, как сгустятся сумерки. Я неохотно поднялся и, пообещав себе вернуться на это же место завтра, упаковал свой набросок и приготовился идти.

В этот момент я увидел монаха, застывшего в позе медитации на небольшом возвышении примерно в пятидесяти ярдах впереди. Он стоял ко мне спиной, капюшон был поднят, руки скрещены на груди.

Ни великолепие небес, ни нежная красота земли не имели для него никакого значения. Казалось, он не замечал даже заката.

Я поспешил вперед, желая узнать ближайший путь вдоль леса, который огибает озеро; моя тень фантастически удлинилась передо мной, пока я шел. Монах резко обернулся. Его капюшон соскользнул. Он посмотрел прямо на меня. Нас разделяло не более восемнадцати ярдов. Я видел его так же ясно, как сейчас вижу раскрытую страницу. Наши глаза встретились… Боже мой! Смогу ли я когда-нибудь забыть эти глаза?

Он был все еще молод, все еще красив, но так мертвенно-бледен, так истощен, так измучен страстью, покаянием и раскаянием, что я невольно остановился, как человек, оказавшийся на краю пропасти. Мы стояли так несколько секунд — оба молчаливые, оба неподвижные. Я не смог бы произнести ни звука, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Затем так же резко, как повернулся ко мне, он отвернулся и исчез среди деревьев. Несколько минут я стоял, глядя ему вслед. Мое сердце болезненно забилось. Я вздрогнул, сам не зная почему. Сам воздух, казалось, стал густым и гнетущим; сам закат, такой золотой мгновение назад, внезапно окрасился кровью.

Я продолжил свой путь, встревоженный и задумчивый. Мертвенно-бледное лицо и мрачные глаза монаха преследовали меня. Я всматривался в каждый поворот тропинки, боясь снова увидеть его. Я вздрагивал, когда рядом со мной падала ветка или шуршал опавший лист. Мне было почти стыдно за то чувство облегчения, с которым я услышал звук голосов в нескольких ярдах впереди и, выйдя на открытое пространство рядом с монастырем, увидел около полудюжины монахов, прогуливающихся взад и вперед в лучах заходящего солнца. Я поинтересовался, как добраться до Альбано, и узнал, что до него еще больше двух миль.

— Будет совсем темно, прежде чем синьор сможет добраться туда, — вежливо сказал один из них. — Синьору было бы лучше переночевать в Палаццуоле.

Я вспомнил монаха и заколебался.

— Сейчас нет луны, — добавил другой, — и тропы небезопасны для тех, кто их не знает.

Пока я раздумывал, раздался звон колокола, и трое или четверо монахов вошли внутрь.

— Это наш час ужина, — сказал первый. — Синьор, по крайней мере, снизойдет до того, чтобы разделить нашу простую еду; а потом, если он все же решит отправиться в Альбано, один из наших младших братьев будет сопровождать его до Капучини, расположенного совсем рядом с городскими воротами.

Я с благодарностью принял это предложение, последовал за моими провожатыми через монастырские ворота, и меня провели в каменный зал, с длинным обеденным столом, кафедрой, часами, двойным рядом сосновых скамеек и дрянной копией «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. Настоятель подошел, чтобы поприветствовать меня.

— Вы пришли к нам, синьор, — сказал он, — когда наш стол накрыт скудно. Хотя это не один из назначенных Церковью дней поста, мы в Палаццуоле постимся в этот день в память об определенных обстоятельствах, связанных с нашим собственным братством. Однако я надеюсь, что в нашей кладовой найдется что-нибудь более подходящее для путешественника, чем та еда, которую вы сейчас видите перед собой.

Сказав это, он посадил меня по правую руку от себя и стоя ждал, пока все монахи не заняли свои места. Затем он прочитал латинскую молитву, после чего каждый брат сел и принялся за еду. Их было двадцать три человека, двенадцать с одной стороны и одиннадцать с другой; но я заметил, что место у дальнего конца стола осталось свободным, как если бы двенадцатый брат еще должен был прийти. Двенадцатым, — я нисколько в этом не сомневался, — был тот, кого я встретил на дороге. Едва эта мысль пришла мне в голову, я не смог удержаться и посмотрел на дверь. Странно! Мне был так страшен и ненавистен его приход, что я почти чувствовал, — его присутствие будет менее невыносимым, чем то напряжение, с которым я ждал его появления!

Тем временем монахи вкушали трапезу в тишине, и даже настоятель, чей язык и обращение свидетельствовали о его хорошем воспитании, казался сдержанным и задумчивым. Их ужин был весьма скромным и состоял только из хлеба, салата, винограда и макарон. Мне вскоре подали жареного голубя и фляжку превосходного орвието. Однако я наслаждался своей едой так же мало, как они, казалось, наслаждались своей. Несмотря на то, что я был голоден, аппетит у меня отсутствовал. Как бы я ни устал, мне хотелось поскорее отодвинуть тарелку в сторону и продолжить свое путешествие.

— Синьору не следует продолжать путь сегодня ночью, — сказал настоятель после продолжительного молчания.

Я пробормотал что-то о том, что меня ждут в Альбано.

— Уже смеркается, а за последние пятнадцать минут небо внезапно затянули облака, — настаивал он. — Я боюсь, что надвигается буря. Что скажешь ты, брат Антонио?

— Это будет бурная ночь, — ответил брат, первым заговоривший со мной у стен монастыря.

— Да, бурная ночь, — повторил старый монах, сидевший ближе к дальнему концу стола. — Она была такой в прошлом году, и два года назад тоже!

Настоятель сердито ударил открытой ладонью по столу.

— Молчать! — властно воскликнул он. — Тихо, и пусть брат Ансельмо принесет свет.

Было уже так темно, что я едва мог различить черты лица последнего говорившего или монаха, который встал и вышел из комнаты. И снова глубочайшая тишина воцарилась среди присутствующих. Я слышал эхо шагов брата Ансельмо по коридору, пока они не затихли вдали; и я помню, как смутно прислушивался к тиканью часов в дальнем конце трапезной и мысленно сравнил его с ужасным биением металлического сердца. Как раз в этот момент резкий порыв ветра со стоном пронесся мимо окон, принеся с собой продолжительное эхо далекого грома.

— Здесь, в горах, бури сильны и внезапны, — сказал настоятель, возобновляя наш разговор с того места, где он был прерван, — и даже воды спокойного озера иногда бывают такими бурными, что ни одна лодка не осмеливается пересечь его. Я надеюсь, синьор, что вы сочтете невозможным отправиться в Альбано.

— Если разразится буря, преподобный отец, — ответил я, — я, несомненно, приму ваше гостеприимство и буду благодарен за него; но если…

Я резко замолчал. Слова замерли у меня на губах, и я едва не опрокинул флягу, из которой собирался наполнить свой стакан.

Брат Ансельмо принес лампы, и там, на двенадцатом месте в дальнем конце стола, сидел монах. Я не видел, как он занял свое место. Я не слышал, как он вошел. И все же он сидел там, бледный и похожий на смерть, с горящими глазами, устремленными прямо на меня! Никто его не заметил. Никто с ним не заговаривал. Никто не поставил перед ним посуду. Он не ел, не пил и не общался ни с кем из своих собратьев, но сидел среди них, как отлученный от церкви негодяй, покаянием которого были молчание и пост.

— Вы не едите, синьор, — сказал настоятель.

— Я… я благодарю вас, преподобный отец, — запинаясь, произнес я. — Я уже поужинал.

— Вы почти ничего не съели. Не хотите ли еще вина? Наш погреб не так скуден, как наша кладовая.

Я жестом отказался.

— Тогда мы удалимся в мою комнату и выпьем кофе.

И настоятель встал, произнеся краткое благодарение на латыни, провел меня в небольшую хорошо освещенную гостиную, по коридору в верхнем конце зала, в которой было около полудюжины полок с книгами, пара мягких кресел, яркий камин и маленький столик, уставленный кофе и пирожными. Едва мы уселись, как над монастырем прогрохотал оглушительный раскат грома, а затем хлынул ливень.

— Синьор здесь в большей безопасности, чем на тропинках между Палаццуолой и Альбано, — сказал настоятель, потягивая кофе.

— Да, действительно, — ответил я. — Правильно ли я понимаю, что у вас здесь была буря в эту же ночь в прошлом году, и в позапрошлом тоже?

Лицо настоятеля потемнело.

— Я не могу отрицать совпадения, — сказал он неохотно, — но, в конце концов, это простое совпадение. Дело в том, что в этот день два года назад в нашей общине произошел ужасный случай, можно сказать, катастрофа; и братья верят, что небеса посылают бурю в память об этом событии. Монахи, синьор, суеверны; и если мы примем во внимание их изолированную жизнь, нет ничего удивительного в том, что они таковы.

Я склонил голову в знак согласия. Настоятель, очевидно, был человеком светским.

— Теперь, что касается Палаццуолы, — неторопливо продолжал он, не обращая внимания на бурю, — здесь двадцать три брата, большинство из которых уроженцы окрестных маленьких городков среди гор; и из этих двадцати трех вряд ли найдется даже десяток тех, кто в своей жизни заглядывал далее Рима.

— Двадцать три, — повторил я. — Двадцать четыре, конечно, mio padre!

— Я не включал себя, — сухо сказал настоятель.

— Я тоже не включал вас, — ответил я, — но я только что насчитал двадцать четыре занятых места за столом.

Настоятель покачал головой.

— Нет, нет, синьор, — сказал он. — Только двадцать три.

— Но я уверен, — сказал я.

— И я тоже, — вежливо, но твердо ответил он.

Я сделал паузу. Я был уверен. Я не мог ошибиться.

— Нет, mio padre, — сказал я, — сначала их было двадцать три, но брат, который опоздал, стал двадцать четвертым.

— Опоздал! — повторил настоятель. — Я не знаю никого из братьев, кто бы опоздал.

— Болезненный, изможденного вида монах, — продолжал я, — с необычайно яркими глазами; глазами, которые, признаюсь, произвели на меня очень неприятное впечатление. Он вошел как раз перед тем, как принесли свет.

Настоятель беспокойно заерзал в кресле и налил себе еще чашку кофе.

— Где, вы сказали, он сидел, синьор? — спросил он.

— На свободном месте в дальнем конце стола, с противоположной от меня стороны.

Настоятель отставил нетронутый кофе и встал в сильном волнении.

— Ради Бога, синьор, — пробормотал он, — будьте осторожны в своих словах! Вы… вы видели его? Это правда?

— Это правда? — повторил я, сам не зная, почему, дрожа и холодея с головы до ног. — Это так же верно, как то, что я живу и дышу! Почему вы спрашиваете?

— Болезненный и изможденный вид, с необычайно яркими глазами, — сказал настоятель, сам выглядевший очень бледным. — Был ли он… был он похож на молодого человека?

— На молодого человека, измученного страданиями и угрызениями совести, — ответил я. — Но… но это было не в первый раз, mio padre! Я видел его раньше… сегодня днем… внизу, возле леса, на холме, возвышающемся над озером. Он стоял спиной к закату.

Настоятель упал на колени перед маленьким резным распятием, висевшим рядом с камином.

— Requiem aeternam dona eis, Domine; et lux perpetua luceat eis, — сказал он прерывисто. — Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть светит им.

Остальная часть его молитвы была неслышна, и он оставался в таком положении в течение нескольких минут, закрыв лицо руками.

— Я умоляю вас объяснить мне значение этого, — сказал я, когда он, наконец, поднялся и сел, все еще бледный и взволнованный, в свое кресло.

— Я расскажу, что смогу, синьор, — ответил он, — но я не должен рассказывать вам всего. Это секрет, который принадлежит нашей общине, и никто из нас не имеет права его раскрывать. Два года назад один из наших братьев был уличен в совершении тяжкого преступления. Он страдал, боролся, но, все-таки, из-за представившейся ему ужасной возможностью, совершил его. Его жизнь стала его платой за это преступление. Тот, кто был глубоко оскорблен этим поступком, встретил его, когда он убегал с места преступления, и убил его. Синьор, монаха звали фра Джеронимо. Мы похоронили его там, где он умер, на возвышенности, рядом с лесом, который растет вдоль дороги в Марино. Мы не имели права предать его останки освященной земле, но мы постимся и служим мессы за упокой его души в каждую годовщину того страшного дня.

Настоятель сделал паузу и вытер лоб.

— Но, mio padre… — начал я.

— В этот день в прошлом году, — перебил он, — один из лесорубов торжественно поклялся, что встретил фра Джеронимо на том самом холме, на закате. Наши братья поверили этому человеку — но я, да простит меня Небо! Я ему не поверил. Теперь, однако…

— Значит… значит, вы верите, — запинаясь, произнес я, — вы верите, что я видел…

— Брата Джеронимо, — торжественно произнес настоятель.

И я тоже в это верю. Мне сказали, что, возможно, это был обман чувств, иллюзия. Согласен; но разве сама по себе такая иллюзия не является таким же ужасным явлением, как самая правдивая легенда, которую суеверие вызывает из загробного мира? Как мы объясним природу этого обмана? Откуда возникает эта иллюзия? С помощью какой материальной силы она возникает в мозгу? Это вопросы, дающие повод к многочисленным спекуляциям, перед которыми скептик и философ одинаково отступают, — вопросы, на которые я не в состоянии дать ответ. Я знаю только, что это был краткий эпизод из моей собственной жизни; что я описал увиденное своими собственными глазами; и что это случилось всего сорок лет назад, одиннадцатого марта тысяча восемьсот двадцать шестого года.

Лет восемь-десять назад я отправился в длительный отпуск в Савойские Альпы. Один. Моей целью было не развлечение, а изучение. Я занимаю профессорскую кафедру и занимался сбором материалов для работы по флоре Альп; и с этой целью путешествовал в основном пешком. Мой маршрут лежал вдали от проторенных троп и перевалов. Часто я целыми днями путешествовал по регионам, где не было ни гостиниц, ни деревень. Я часто бродил с рассвета до заката среди бесплодных круч, неизвестных даже пастухам, по тропам, неизвестным никому, кроме серн и охотников. В те времена я считал себя счастливчиком, если к вечеру мне удавалось добраться до ближайшего шалаша, где в компании полудикого горца и стада дойных коз я мог найти убежище и поужинать черным хлебом с молочной сывороткой.

В один особенный вечер я зашел дальше обычного в погоне за Senecio Unifloris: редким растением, которое, как я до сих пор считал, произрастает в южных долинах Монте-Розы, но мне удалось найти один или два плохих экземпляра. Это был дикий и бесплодный район, показанный на карте весьма приблизительно, лежащий среди ущелий Валь-де-Бань, между Монт-Плерером и Гран-Комбеном. На пустынной площадке, усыпанной покрытыми мхом камнями, на которую я взобрался, не было видно никаких признаков человеческого жилья. Надо мной простирались огромные ледяные поля Корбассьера, увенчанные серебряными вершинами Граффеньера и Комбайна. Слева от меня солнце быстро садилось за грядой небольших вершин, самой высокой из которых, насколько я мог судить по карте Остервальда, была Монблан де Шейлон. Еще через десять минут эти вершины станут малиновыми; через полчаса наступит ночь.

Находиться в темноте на альпийском плато ближе к концу сентября — незавидное положение. Я знал это по недавнему опыту и не хотел повторять эксперимент. Поэтому я начал возвращаться по своему маршруту так быстро, как только мог, спускаясь в северо-западном направлении и внимательно высматривая любое шале, которое могло бы предоставить убежище на ночь. Продвигаясь таким образом вперед, я вскоре очутился у начала небольшого зеленого ущелья, как бы проложенного по поверхности плато. Я колебался. В сгущающейся темноте мне показалось, что я различаю в густой траве смутные следы тропинки. Также казалось, что овраг вел к пастбищам, которые и были моей целью. Следуя по тропе, я едва ли мог заблудиться. Там, где есть трава, обычно есть скот и шале; но, возможно, я ничего там не найду. Во всяком случае, я решил попробовать.

Ущелье оказалось короче, чем я ожидал, и вместо того, чтобы сразу же спуститься вниз, открылось на второе плато, по которому хорошо заметная тропа резко уходила влево. Следуя по этой тропинке, я спустя нескольких минут подошел к склону, у подножия которого, в котловине, почти окруженной гигантскими известняковыми скалами, лежало небольшое темное озеро, несколько полей и шале. Розовые оттенки к этому времени пришли и ушли, а снег приобрел тот призрачно-серый оттенок, который предшествует темноте. Прежде чем я смог спуститься по склону, обогнуть озеро и взобраться на небольшое возвышение, на котором стоял дом, укрытый скалами, уже наступила ночь, и на небе появились звезды.

Я подошел к двери и постучал; никто не ответил. Я открыл дверь; все было темно. Я остановился — затаил дыхание — прислушался — мне показалось, что я различаю тихий звук, словно кто-то дышит. Я постучал еще раз. За моим вторым стуком последовал шум, как если бы кто-то отодвигал стул, и мужской голос хрипло произнес:

— Кто там?

— Путешественник, — ответил я, — ищущий приюта на ночь.

Раздались тяжелые шаги, вспышка света пронзила темноту, и я увидел лицо мужчины, склонившегося над фонарем.

— Входи, путник, — сказал он, едва взглянув на меня, и вернулся на свой табурет у пустого очага.

Я вошел. Шале было в лучшем состоянии, чем те, которые обычно встречаются на такой большой высоте, и состояло из молочной и собственно дома, с мансардой над головой. Стол и три или четыре деревянных табурета занимали центр комнаты. Стропила были увешаны пучками сушеных трав и длинными связками индийской кукурузы. В углу тикали часы; что-то вроде грубого тюфяка на козлах стояло в нише рядом с камином; через решетку в дальнем конце я слышал, как коровы переступают с ноги на ногу в пристройке за домом.

Несколько озадаченный тем, как меня приняли, я снял рюкзак и коробку с образцами, сел на ближайший табурет и спросил, можно ли мне поужинать?

Мой хозяин поднял глаза с видом человека, поглощенного другими делами. Я повторил вопрос.

— Да, — сказал он устало, — ты можешь поесть, путник.

С этими словами он перешел на другую сторону очага, склонился над темным предметом, которого я до сих пор не заметил, присел в углу и пробормотал пару слов на непонятном диалекте. Послышался стон, кто-то начал медленно подниматься с пола, и я увидел бледное растерянное женское лицо. Пастух указал на стол, вернулся на свой табурет и застыл в прежней позе. Женщина, беспомощно помедлив, словно пытаясь что-то вспомнить, вышла в молочную, вернулась с коричневым хлебом и кувшином молока и поставила их передо мной на стол.

Пока я жив, мне никогда не забыть выражение лица этой женщины. Она была молода и очень хороша собой, но ее красота, казалось, превратилась в камень. На каждой черточке ее лица лежала печать невыразимого ужаса. Каждый жест был механическим. В морщинах, прорезавших ее лоб, была изможденность, более ужасная, чем изможденность возраста. В том, как сжались ее губы, была такая мука, какой невозможно было передать словами. Хотя она прислуживала мне, я не думаю, что она видела меня. В ее глазах не было узнавания, не было явного осознания какого-либо предмета или обстоятельства, внешнего по отношению к тайне ее собственного отчаяния. Все это я заметил в те несколько коротких мгновений, когда она принесла мне ужин. Сделав это, она униженно отползла в тот же темный угол и снова опустилась на землю, превратившись в скомканную кучу одежды.

Что касается ее мужа, то в его странной неподвижности было что-то неестественное. Он сидел, наклонившись вперед, положив подбородок на ладони, его глаза пристально смотрели на почерневший очаг, и ничего в нем не показывало, что он жив и дышит. Я не мог определить его возраст, рассмотреть его черты. Он выглядел достаточно старым, чтобы ему было пятьдесят, и достаточно молодым, чтобы ему было сорок; он относился к замечательному типу сильного горца с тем серьезным выражением лица, которое свойственно валайсанскому крестьянину. Я не мог есть. Мой аппетит пропал. Я сидел, как зачарованный, в присутствии этой странной пары, наблюдая за обоими и, по-видимому, настолько забытый ими, словно никогда не переступал их порога. Мы оставались в таком положении, при тусклом свете фонаря и монотонном тиканье часов, минут сорок или больше: в глубоком молчании. Иногда женщина шевелилась, словно от боли; иногда коровы ударялись рогами о ясли в пристройке. Один пастух сидел неподвижно, словно отлитый из бронзы. Наконец часы пробили девять. К этому времени я так разнервничался, что почти боялся услышать свой собственный голос. Тем не менее, я шумно отодвинул свою тарелку в сторону и сказал со всей непринужденностью, на какую был способен:

— У вас найдется какое-нибудь место, где я мог бы переночевать?

Он неловко переменил позу и, не оглядываясь, ответил в той же манере, что и раньше:

— Да, ты можешь здесь переночевать, путник.

— Где? На чердаке?

Он утвердительно кивнул, взял со стола фонарь и повернулся к молочной. Когда мы проходили мимо, свет на мгновение упал на скорчившуюся фигуру в углу.

— Ваша жена больна? — спросил я, останавливаясь и оглядываясь назад.

Его глаза впервые встретились с моими, и по его телу пробежала дрожь.

— Да, — сказал он с усилием. — Она больна.

Я собирался спросить, что ее беспокоило, но что-то в его лице заставило вопрос замереть на моих губах. Я до сих пор не знаю, что именно это было. Я не мог определить это тогда; я не могу определить это сейчас; но я надеюсь, что никогда больше не увижу этого ни в чьем лице.

Я последовал за ним к подножию лестницы в дальнем конце молочной.

— Там, наверху, — сказал он, вложил фонарь мне в руку и тяжело зашагал обратно в темноту.

Я поднялся наверх и оказался в длинном низком амбаре, заваленном мешками с зерном, сеном, луком, каменной солью, сырами и сельскохозяйственными орудиями. В одном углу лежали необычные предметы роскоши — матрас, ковер и трехногий табурет. Моей первой заботой было провести систематический осмотр чердака и всего, что в нем находилось; моей следующей заботой было открыть маленькое незастекленное окно с раздвижными ставнями прямо напротив моей кровати. Ночь была ясной, и в комнату вливался поток свежего воздуха и лунного света. Подавленный странным неопределенным чувством тревоги, я погасил фонарь и стоял, глядя на величественные вершины и ледники. Их одиночество казалось мне мрачным более чем обычно; их молчание — более чем обычно глубоким. Я не мог не связать их, каким-то смутным образом, с тайной в доме. Я озадачивал себя всевозможными дикими предположениями о том, какова может быть природа этой тайны. Лицо женщины преследовало меня, как дурной сон. Снова и снова я переходил от окна к лестнице, а от лестницы обратно к окну, тщетно прислушиваясь к звукам в комнатах внизу. Так прошло много времени, пока, наконец, подавленный дневной усталостью, я не растянулся на матрасе, использовав свой рюкзак вместо подушки и крепко заснул.

Не знаю, ни как долго длился мой сон, ни то, по какой причине я проснулся. Я знаю только, что мой сон был глубоким и без сновидений; и что я очнулся от него внезапно, необъяснимо, дрожа каждой клеточкой своего тела и охваченный непреодолимым чувством опасности.

Опасность! Опасность — какого рода? От кого? Откуда? Я огляделся — я был один, луна светила так же безмятежно, как когда я засыпал. Я прислушался — все было тихо. Я встал, прошелся туда-сюда, рассуждая сам с собой, но все напрасно. Я не мог унять биение своего сердца. Я не мог справиться с ужасом, который угнетал мой мозг. Я чувствовал, что не осмеливаюсь снова лечь; что я должен как-то выбраться из дома, и немедленно; что остаться — это смерть; что инстинкту, который мной управлял, нужно было подчиниться во что бы то ни стало.

Я не мог этого вынести. Решив сбежать или, во всяком случае, дорого продать свою жизнь, я надел рюкзак, вооружился альпенштоком с железным наконечником, взял в зубы большой складной нож и начал осторожно и бесшумно спускаться по лестнице. Когда я был примерно на полпути вниз, альпеншток, который я старательно держал подальше от лестницы, наткнулся на какой-то молочный сосуд и тот с грохотом разбился. Осторожность после этого была бесполезна. Я рванулся вперед, одним прыжком добрался до внешней комнаты и, к своему изумлению, обнаружил, что она пуста, — с широко распахнутой дверью и струящимся лунным светом. Я заподозрил ловушку, и моим первым побуждением было замереть, прислонившись спиной к стене, приготовившись к отчаянной обороне. Все было тихо. Я слышал только тиканье часов и тяжелое биение собственного сердца. Тюфяк был пуст. Хлеб и молоко все еще стояли на столе там, где я их оставил. Табурет пастуха стоял на том же месте у заброшенного очага. Но он и его жена ушли — ушли глубокой ночью — оставив меня, незнакомца, одного в их доме!

Пока я все еще колебался, идти мне или остаться, и пока я все еще удивлялся странности своего положения, я услышал, — или мне показалось, что я услышал, — что-то, что могло быть ветром, если бы было какое-то движение воздуха; что-то напоминавшее плач человеческого существа. Я затаил дыхание — услышал его снова — последовал на звук, когда он затих… Мне не пришлось идти далеко. Полоска света, мерцающая под дверью в задней части шале, и крик, горький и более пронзительный, чем я слышал когда-либо, привели меня прямо к этому месту.

Я заглянул внутрь, — отшатнулся, у меня закружилась голова от ужаса, — застыл, как зачарованный, и так стоял несколько мгновений, не в силах пошевелиться, подумать, сделать что-нибудь, кроме как беспомощно смотреть на открывшуюся передо мной сцену. По сей день я не могу вспомнить об этом, не испытывая того же самого тошнотворного ощущения.

Внутри хижины, при свете соснового факела, воткнутого в железный подсвечник у стены, я увидел пастуха, стоящего на коленях у тела своей жены; скорбящего о ней, подобно Отелло; целующего ее белые губы, вытирающего пятна крови с ее желтых волос, издающего нечленораздельные крики страстного раскаяния и призывающего все проклятия Небес на свою голову и голову какого-то другого человека, который навлек на него это преступление! Теперь я все понял — всю тайну, весь ужас, все отчаяние. Она согрешила против него, и он убил ее. Она была мертва. Тот самый нож, со свежим отвратительным свидетельством на лезвии, лежал возле двери.

Я повернулся и побежал — слепо, дико, как человек, преследуемый ищейками; то спотыкаясь о камни; то разрываемый шиповником; то останавливаясь на мгновение, чтобы перевести дыхание; то мчась вперед быстрее, чем раньше; то взбираясь на холм с напряженными легкими и дрожащими конечностями; то, шатаясь, по ровному пространству; то снова поднимаясь на возвышенность и не оглядываясь назад! Наконец я добрался до голого плато над линией растительности, где в изнеможении упал. Здесь я долго лежал, избитый и ошеломленный, пока сильный холод приближающегося рассвета не заставил меня действовать. Я встал и оглядел сцену, ни одна черта которой не была мне знакома. Сами снежные вершины, — хотя я знал, что они должны быть одинаковыми, — выглядели непохожими на вчерашние. Сами ледники, увиденные с другой точки зрения, приняли новые формы, как будто нарочно, чтобы сбить меня с толку. Я пребывал в замешательстве, и у меня не было иного выхода, кроме как взобраться на ближайшую возвышенность, с которой, вероятно, можно было бы получить лучший обзор. Я так и сделал, как только последний пояс пурпурного тумана стал золотым на востоке, и взошло солнце.

Передо мной простиралась великолепная панорама, вершина за вершиной, ледник за ледником, долина, сосновый лес и пастбища на склоне, все раскрасневшееся и трепещущее в багровых испарениях рассвета. То тут, то там я мог проследить пену водопада или серебряную нить потока; то тут, то там виднелся полог слабого голубого дыма, который поднимался вверх из какой-нибудь деревушки среди холмов. Внезапно мой взгляд упал на маленькое озеро, — мрачный пруд, — лежащее в тени амфитеатра скал примерно в восьмистах футах внизу. До этого момента ночь и ее ужасы, казалось, прошли, как дурное видение; но теперь само небо потемнело надо мной. Да, — все это лежало у моих ног. Вон там была тропинка, по которой я спустился с плато, а еще ниже — проклятый шале с его неровным утесом и нависающей пропастью. Как было бы хорошо, если бы его скрывала тень! Как было бы хорошо, если бы солнечный свет не касался золотой ряби озера и не отражался в окнах этого дома!

Так, стоя и глядя вниз, я услышал странный звук — звук необычайно отчетливый, но далекий — звук более резкий и глухой, чем падение лавины, и не похожий ни на что, слышанное мною прежде. Пока я все еще спрашивал себя, что бы это могло значить или откуда он исходит, я увидел, как огромный обломок скалы отделился от одной из высот, нависающих над озером, и, быстро прыгая с уступа на уступ, с тяжелым плеском упал в воду внизу. За ним последовало облако пыли и продолжительное эхо, похожее на раскаты далекого грома. В следующее мгновение по всей поверхности пропасти прошла темная трещина — трещина превратилась в пропасть — утес заколебался у меня на глазах — заколебался, расступился, и, увлекая за собой землю и камни, медленно заскользил вниз-вниз-вниз — в долину.

Оглушенный грохотом и ослепленный пылью, я закрыл лицо руками и ожидал гибели. Эхо, однако, затихло, и на смену ему пришла торжественная тишина. Плато, на котором я стоял, оставалось твердым и непоколебимым. Я поднял глаза. Солнце светило так же безмятежно, пейзаж спал так же мирно, как и раньше. Ничего не изменилось, за исключением того, что широкий белый шрам теперь обезобразил одну сторону огромной известняковой котловины внизу, и ужасная насыпь заполнила долину у ее подножия. Под этим холмом были погребены свидетельства преступления, невольным свидетелем которого я стал. Сами горы спустились и скрыли его — природа стерла его с лица альпийского одиночества. Озеро и шале, жертва и палач, исчезли навсегда.

Я добросовестный путешественник и верю в мистера Мюррея. Я посещаю все церкви, взбираюсь на все горы, любуюсь всеми картинами и останавливаюсь во всех гостиницах, на которые он рекомендует мне обратить внимание. Когда он предсказывает, что «путешественник с содроганием увидит кипящий поток, который низвергается под его ногами на глубину и т. д. и т. д.», я заглядываю в пропасть и соответственно содрогаюсь. Когда он любезно замечает, что «здесь путешественник выйдет из экипажа и, поднявшись на берег у поворота дороги, придет в восторг от самой обширной и красивой перспективы», я выхожу и прихожу в восторг. Короче говоря, мистер Мюррей говорит мне, что следует делать, и я это делаю, что избавляет от многих хлопот и защищает меня от чего-либо вроде неуместного энтузиазма.

Было также время, когда я верил в мистера Брэдшоу и возлагал свою веру на «Путеводитель по континентальным железным дорогам», но разуверился в нем. Брэдшоу неверен! И беспристрастная общественность должна знать, почему я так считаю.

Это случилось приблизительно четыре — шесть лет назад. Я побывал повсюду в Пиренеях и немного углубился в Испанию, а теперь трусцой возвращался домой небольшими переходами через север Франции. Путешествуя попеременно по железной дороге и на дилижансе, а иногда останавливаясь в каком-нибудь большом городе ради какого-нибудь отеля «Говяжья Голова».

«Моя гостиница» была просторной и мрачной; моя спальня — просторной и мрачной; моя кровать — катафалк с пыльными янтарными атласными драпировками. На стенах были выцветшие фрески. В коридорах стоял запах сырой земли. Все было мрачно. Все вокруг разлагалось. Сам официант выглядел серым и заплесневелым, как будто его куда-то положили и забыли о нем до момента моего прихода.

Я сел среди своего багажа и вздохнул. Официант тоже вздохнул.

— В этом городе есть, на что посмотреть? — уныло спросил я.

Официант погладил подбородок и задумчиво посмотрел на меня.

— Собор, мсье.

— А кроме собора?

— Город, мсье.

— О! — сказал я. — Собор и город. Что-нибудь еще?

Он кашлянул, смахнул пыль со стула и притворился, что не слышит. Я знаю, что означает такая глухота. Я путешественник и привык к этому. Последовала долгая пауза.

— Когда я смогу поужинать? — спросил я, наконец.

— Ужин в шесть, мсье, — вздохнул официант.

Я взглянул на часы и обнаружил, что было без десяти четыре.

— Очень хорошо, — покорно сказал я. — До шести я прогуляюсь.

После чего мой меланхоличный друг с поклоном проводил меня вниз по лестнице и во двор.

Несколько шагов привели меня к собору. Он был серым, темным, огромным и лишенным украшений. В одном углу стояла треугольная подставка с мерцающими и оплывающими свечами, а перед алтарем стояла на коленях очень старая крестьянка. Я сел на каменную скамью и погрузился в задумчивое созерцание витражного эркера и длинной перспективы проходов с колоннами. Вскоре из ризницы вышел служка. Это был невысокий, пухлый, любознательного вида мужчина в свободном черном платье, со стройными черными ногами и заостренным носом. Он склонил голову набок, посмотрел на меня одним блестящим глазом и изящно направился через церковь туда, где я сидел. В целом он был очень похож на ворона.

— Бонжур, мсье, — сказал он с беглой вежливостью и как раз таким хриплым голосом, который соответствовал его внешнему виду. — Мсье — незнакомец. Мсье восхищается собором. Прекрасно! У мсье есть вкус — собор великолепен. У нас во Франции нет ничего прекраснее, мсье. Его архитектура уникальна; наш неф восхитителен; наши витражи высочайшего качества, им более шести столетий. Перед главным алтарем этого собора, мсье, наш добрый король Людовик XII, прозванный отцом своего народа, женился на мадам принцессе Марии Английской.

— Да, и умер по этой причине менее чем через полгода, — добавил я. — Хороший урок пожилым джентльменам семидесяти трех лет, которые женятся на девятнадцатилетних леди!

— Умер по этой причине? — прохрипел служитель, сильно озадаченный, так как эта часть истории была ему незнакома.

— И вам нечего показать? — спросил я. — Никаких примечательных гробниц? — никаких фресок? — никаких статуй?

Служитель устремил на меня понимающий взгляд и стал похож на птицу еще больше, чем прежде.

— Сокровищница, мсье, епископские драгоценности, реликвии, бесценные реликвии! Большой палец ноги святой Селестины Кресси и щипцы, которыми святой Дунстан схватил дьявола за нос. Билет стоит два франка.

— Показывайте дорогу, — сказал я, вытаскивая два франка. — Показывайте дорогу и дайте билет. Позвольте мне увидеть бесценные реликвии!

Но вместо того, чтобы проводить меня в реликварий, он отступил и заколебался.

— К сожалению, — сказал он, — сокровищницу нельзя показать менее чем пяти лицам. Если у мсье есть друзья в Абвиле или если мсье не возражает заплатить за пять билетов…

— Заплатить за пять билетов! — возмущенно повторил я. — Десять франков за щипцы святого Дунстана и палец с чьей-то ноги! За такую цену я даже не купил бы их!

Служитель пожал плечами и задумался.

— Сегодня утром здесь было два благочестивых паломника, — сказал он, — оба искренне желали войти. Они вернутся завтра; и, если мсье оставит мне свой адрес, возможно, мы сможем решить этот вопрос.

Я нацарапал название своего отеля на обороте визитки, оставил ее у него на хранение и снова вышел на улицу.

Не могу сказать, что я был в восторге от Абвиля. Мистер Мюррей не настаивал, чтобы я был в восторге, а мистера Брэдшоу я оставил запертым в моем чемодане. Площади заросли травой, водостоки были грязными и заросшими растениями, общественные здания были обветшалыми, а все дома выглядели так, словно повернулись спиной к улицам. Это может выглядеть восхитительно живописно, и я не сомневаюсь, что так оно и есть по оценке Сэмюэля Праута, эсквайра; но, со своей стороны, я не в восторге от водостоков и фронтонов и возражаю против населения, состоящего исключительно из пожилых женщин.

В шесть часов я оказался в пустыне столовой с оазисом стола. Я был единственным постояльцем. Это была унылая трапеза; заплесневелый официант прислуживал мне; и мне всю ночь снились дурные сны, непременной деталью которых был катафалк.

На следующее утро, во время завтрака, я получил сообщение от моего друга-служителя. Появился еще один путешественник; паломники все еще жаждали увидеть реликвии, и власти согласились на этот раз открыть двери сокровищницы для четырех любопытствующих.

Как я ни был пунктуален относительно назначенного времени, паломники оказались там раньше меня — пара рослых, широкоплечих босоногих капуцинов, пахнущих чесноком и коньяком. У одного была повязка на глазу, другой был хромым и носил повязку на лодыжке. Оба держали капюшоны надвинутыми на лица, и ни один из них не был точно таким нищенствующим, которого предпочтительно было бы встретить в сумерках на пустынной дороге среди гор.

Четвертый путешественник еще не прибыл; поэтому я вернулся на вчерашнюю каменную скамью, а капуцины расхаживали взад и вперед перед дверью сокровищницы, переговариваясь шепотом. Так прошло пять — десять — пятнадцать минут.

Паломники, которые все это время поглядывали на часы, становились все более и более нетерпеливыми.

— Черт бы побрал этого путешественника! Неужели он никогда не придет? — это было слишком громкое и несколько непочтительное восклицание монаха с повязкой на глазу.

Его спутник пожал плечами, торопливо взглянул в мою сторону и пробормотал что-то невнятное в ответ.

Я встал и направился к ним.

— Боюсь, — сказал я, — что сегодня утром мы все будем разочарованы, потому что сокровищницу нельзя увидеть после полудня, и у нас осталось всего двадцать минут.

Паломники застонали и одновременно покачали головами.

— Мы бедные служители церкви, — сказал один, крестясь с великим смирением. — Мы совершаем паломничество ко всем святым местам департамента. Для нас это большая задержка, мсье, печальная задержка!

— И духовное лишение, брат Амбруаз, — добавил другой с глубоким вздохом.

— Да, действительно, духовное лишение, — повторил брат Амбруаз. — Святые вещи — это еда и питье для таких несчастных грешников, как мы.

Я пробормотал вежливое согласие, но не мог не подумать про себя, что такие громоздкие святые вряд ли могли быть равнодушны к мясу и напиткам чисто мирского характера.

— Как давно вы совершаете паломничество? — спросила я, не зная, что сказать дальше.

— Двадцать дней, мсье, — ответил брат Амбруаз. — Двадцать дней, в течение которых мы путешествовали пешком и полностью зависели от милостыни милосердно настроенных.

Это был очевидный намек, но я решил не обращать на него внимания.

— Двадцать дней — долгий срок, — сказал я. — Вы, должно быть, посетили много городов и видели очень много церквей за время своего путешествия.

— О, великое множество — спасибо святым угодникам! Очень много, — ответили капуцины, по-прежнему качая головами.

— Вы, конечно, побывали в Амьене?

Они посмотрели друг на друга и заколебались.

— Да-да, мы были в Амьене, — сказал брат Амбруаз, еще раз взглянув на часы. — И мы на пути в… в…

— Булонь, — быстро вмешался его спутник.

— Именно так, брат Поль, в Булонь… Ах! les voici! Он идет!

Его чуткий слух уловил эхо приближающихся шагов, и, конечно же, в центральном проходе появился служитель, за которым следовал стройный молодой джентльмен со светлыми волосами, в синих очках, с записной книжкой и зонтиком.

Первый нес огромную связку ключей и с напыщенным видом принялся отпирать дверь реликвария: второй, который был причиной задержки, начал бормотать объяснения и извинения, к которым никто не прислушивался. Прозвонил колокол — прошла еще четверть часа — последний засов был отодвинут — и в следующий момент мы оказались посреди большой, плохо освещенной комнаты со стеклянными шкафами и огромным черным распятием в дальнем конце.

— Господа — преподобные паломники, — прохрипел ворон, отпирая шкаф номер один и поклонившись своей аудитории. — Вы видите требник, которым пользовался Его Величество король Карл X, когда он посетил наш собор в 1827 году, и подушку, прижатую королевскими коленями Его Величества. Также вышитая перчатка, которую Его Величество носил во время службы; она была найдена возле кресла Его Величества после того, как Его Величество и королевская свита Его Величества покинули церковь.

— Ч-ч-честное слово, это очень любопытно! — воскликнул худощавый турист, у которого были затруднения с речью, и он уже что-то заносил в записную книжку. — Я должен з-з-записать это. Какой, вы сказали, год — 1527?

Но ворон звякнул ключами с достойным безразличием и прошествовал дальше, чтобы открыть шкаф номер два: после чего 1527 год вошел в историю как дата интересного исторического анекдота средневековья.

— Здесь вы видите, — продолжал он, взмахнув рукой, — реликварий святой Селестины де Кресси. Эта ценная святыня была подарена нам в 1630 году монсеньором кардиналом Ришелье. Он сделан из позолоченного серебра, украшен драгоценными камнями и имеет полтора фута в длину и восемь дюймов в высоту. Я открываю крышку, и предмет, который вы видите заключенным в маленькую стеклянную коробочку, является священным пальцем ноги вышеупомянутой святой и мученицы.

— Как вы думаете, сколько это может стоить? — спросил брат Амбруаз, нетерпеливо наклоняясь вперед.

— Стоить! — возмущенно прохрипел служитель. — И вы еще спрашиваете! Это бесценно! У святой Селестины была только одна нога в период ее мученичества; и этот большой палец, позвольте мне сказать вам, уникален!

— Боже милостивый! — воскликнул турист, записывая так быстро, как только позволял карандаш. — Одноногая святая, и к тому же леди! Это необходимо записать!

Затем был открыт шкаф номер; в нем обнаружилось четыре или пять полок с богатыми чашами, вазами, кадилами и священными сосудами. Паломники обменялись восхищенными взглядами; турист начал новую страницу; ворон взмахнул своими ключами более значительно, чем прежде.

— Чаша из горного хрусталя с золотой крышкой, предположительно гравированная Бенвенуто Челлини; статуя святого Варнавы из чистого серебра, пять с половиной дюймов в высоту; очень древний посох, из позолоченного серебра; патера античной византийской работы, покрытая эмалью и очень ценная. Не так давно нам предложили семь тысяч франков за это прекрасное произведение искусства, но мы отказались расстаться с ним.

Единственный глаз брата Амбруаза сверкнул благочестивым пылом.

— О, брат Павел, — сказал он с чувством, — разве это не утешительное зрелище? Разве мы не должны радоваться богатствам нашей любимой Церкви?

После чего брат Павел бросил восторженный взгляд на потолок, ударил себя в грудь обоими кулаками и ответил:

— Да, действительно, брат Амбруаз; но не должны ли мы в то же время быть благодарны, что эти вещи не обладают для нас привлекательностью? Разве слава нашего ордена не в том, что мы любим бедность больше, чем богатство, пост больше, чем пир, а деревянные блюда больше, чем все золотые и серебряные сосуды в мире?

— Истинно так! — ответил брат Амбруаз со стоном смиренного удовлетворения. — Воистину, это так!

Служитель, который слушал, склонив голову набок, глубоко вздохнул от восхищения и с особой церемонией отпер шкаф номер четыре.

— Сейчас вы увидите величайшее сокровище, которым мы обладаем, — сказал он, — венец нашей коллекции, господа, гордость Абвиля, зависть и восторг близлежащих мест!

Капуцины одновременно воскликнули «Ах!» и протиснулись вперед. Ворон распахнул двери, указал на бесформенный кусок ржавого железа, покоящийся на малиновой бархатной подушке, принял соответствующую позу и тоном скромного триумфа объявил:

— Щипцы, которыми святой Дунстан схватил дьявола за нос!

Паломники молча отступили назад. Возможно, это была моя нечестивая фантазия, но они определенно выглядели разочарованными. Не то — уж энергичный турист. Он пришел в восторг, сказав, что это «ч-ч-чудесно!», и попросил подождать пять минут, чтобы сделать набросок интересного объекта.

Служитель согласился, принесли стул, и художник принялся за работу.

— Ах, если бы у меня был кусок индийской резины и больше света! — вздохнул он.

— Я думаю, — с большой готовностью заметил брат Павел, — что джентльмену нужно помочь с освещением! Не мог бы ты, сын мой, поднять эту штору повыше?

Служитель, к которому обращались таким отеческим тоном, положил ключи на стол, пробормотал что-то о «правилах», поднялся по небольшой библиотечной лестнице и поднял штору. В этот момент брата Павла охватил сильный приступ кашля, а брат Амбруаз, проходя мимо стола, небрежно взял ключи в руку.

Штора заупрямилась и, вместо того чтобы подняться, опустилась еще больше. Когда это затруднение, наконец, было устроено, соборный колокол зазвонил к службе, и задолго до того, как турист смог вполне закончить свой набросок, служитель объявил, что мы больше не можем оставаться в реликварии.

— Давай возблагодарим нашего святого покровителя, брат Амбруаз! — воскликнул хромой паломник. — Ибо мы получили истинное духовное наслаждение.

После чего брат Амбруаз благоговейно поцеловал и вернул ключи, а также дал служителю свое благословение.

Это было дешевое пожертвование, и ни мой заикающийся соотечественник, ни я не отделались так легко. Когда мы выходили, люди собирались на мессу. Капуцины пошли в одну сторону, мы с незнакомцем — в другую. Он был полон восхищения тем, что увидел, тем, чего не увидел, и тем, что собирался увидеть.

— П-п-прекрасная страна! — сказал он. — К-к-красивые церкви — интересная нация! Завтра я уезжаю в П-П-Париж.

— Ах, — сказал я, зевая, — вы будете в восторге от Парижа.

— Я знаю, — ответил он. — Я собираюсь написать к-к-книгу об этом. Доброго утра!

— Доброго утра, — сказал я и вернулся в свою гостиницу завтракать.

Сидя за унылой трапезой, я спросил себя, что же делать дальше? Абвиль был «исчерпан». Я видел собор, я видел город, и даже мистер Мюррей признавал, что туристу смотреть больше не на что. Я также возражал против того, чтобы провести еще одну ночь, созерцая во сне катафалки. Я твердо решил уехать; но вопрос был в том — куда? В этой чрезвычайной ситуации я вспомнил, что еще не проконсультировался с мистером Брэдшоу, поэтому отыскал «Путеводитель по континентальным железным дорогам» в моем чемодане, открыл страницу 185 и прочитал следующее:

— «Прекрасный и живописный город Сен-Валери-сюр-Сомм!» — повторил я вслух. — Да ведь это как раз то, что нужно! Да будет благословенно имя Брэдшоу — я уеду сегодня днем! Официант-кельнер-гарсон! Какой транспорт есть до Сен-Валери-сюр-Сомм?

— До Сен-Валери? — повторил официант, глядя на меня с выражением меланхолического удивления. — Мсье собирается в Сен-Валери?

Я нетерпеливо кивнул.

— У мсье есть друзья в Сен-Валери?

— Друзья! Нет.

— Может быть, по делам?

— Нет — и дел тоже. Я еду ради удовольствия — посмотреть это место. Но скажите на милость, какое это имеет к вам отношение?

Официант виновато пожал плечами.

— Прошу прощения, мсье. Я… я просто спросил. В Сен-Валери не на что смотреть, мсье. Вообще не на что. Так что мсье лучше об этом узнать.

Я бросил нежный взгляд на «Путеводитель по континентальным железным дорогам», страница 185.

— Как же, не на что посмотреть! — сказал я с тихим торжеством. — Красоты природы, живописный старый город, он словно предназначен для художников. Ба! Я бы не удивился, если бы остался там до конца месяца!

Официант недоверчиво посмотрел на меня, и на его лице промелькнула тень улыбки. Было очевидно, что он совершенно ничего не понимает в красоте!

— Как будет угодно мсье, — покорно сказал он. — Мсье интересовался насчет транспортных средств! Так? Что ж, мсье, ежедневно по реке ходит пароход. Это происходит в полдень. Есть также почтовый кабриолет. Он проходит в десять часов каждое утро.

— А сегодня днем туда ничего не отправляется?

— Ничего, если только месье не пожелает воспользоваться услугами частного возчика. В таком случае, в распоряжении мсье есть отличный дорожный экипаж.

Не имея, однако, никакого желания путешествовать важной персоной, я решил подождать до завтра; и поэтому вышел, чтобы узнать о сравнительных достоинствах пассажирского пароходика и кабриолета.

В идее водного путешествия было что-то освежающее.

Я вспомнил свои прогулки на лодках по Медуэю и Темзе; мои приключения на Рейне и Мозеле; мои подвиги и неудачи на Кэме в давно минувшие студенческие годы; и, таким образом, приятно перебирая в уме свои «прогулки по рекам», я направился к той части Соммы, которая называется Рив-де-Бато.

Это было мрачное место прямо внутри укреплений. Слева лежал город; справа — высокие набережные, подъемный мост, равнинная местность и перспектива реки, похожей на канал, окаймленной рядами однообразных тополей. Первым предметом, который бросился мне в глаза, был пассажирский пароходик, пришвартованный рядом с крошечной деревянной пристанью. Это был тяжелый, прямоугольный, зелено-желтый пароходик с грязным маленьким павильоном, внутри которого были установлены скамейки, с рядом маленьких окон по всему периметру.

На скамье в передней части сидели трое или четверо чумазых мужчин, готовивших себе ужин на жаровне. Пароходик был нагружен дровами, сеном, древесным углем и продуктами с рынка. В целом, это ни в коем случае не было привлекательным средством передвижения и больше походило на угольную баржу с потрепанным омнибусом на палубе, чем на что-либо другое.

Пока я смотрел, толстый чиновник с золотой лентой на фуражке лениво выкатился из маленькой красной будки, стоявшей на набережной, и вывесил тариф на проезд и тарифы на перевозку.

— Скажите, пожалуйста, когда отходит этот пароход, — спросил я, — и сколько времени нужно, чтобы добраться отсюда до Сен-Валери?

Толстый чиновник достал из кармана огромную сигару, проткнул ее булавкой в двух местах и сунул в рот, прежде чем ответить.

— В полдень, — ответил он. — Прибывает между шестью и семью.

— Шесть часов, чтобы преодолеть двенадцать миль! — воскликнул я. — Наверняка здесь какая-то ошибка!

— Четырнадцать миль по реке, — флегматично ответил он. — Девять остановок.

— А плата за проезд?

— В павильоне, — семь франков; на палубе, — четыре.

Я заколебался, снова посмотрел на пароходик и подумал, что он стал еще уродливее и неудобнее, чем раньше.

— А пейзаж интересный? — спросил я немного погодя.

— Прошу прощения? — толстый чиновник выглядел несколько озадаченным.

— Эта… река, понимаете? Она красива? Есть на что посмотреть?

Он молча затянулся сигарой, посмотрел на меня рыбьим глазом, затем вверх по течению, вниз по течению и, наконец, указал пальцем в сторону тополей.

— Красивая, — сказал он с безмятежным удовлетворением, — очень красивая, эта река. Она такая на протяжении всего пути.

— На протяжении всего пути! — повторил я, глубоко вздохнув. — Что ж! Тогда я желаю вам хорошего дня.

Чиновник прикоснулся пальцем к фуражке и закрыл глаза, что должно было означать нечто вроде поклона, — какой он мог взять на себя труд сделать. После чего мы расстались, то есть он остался там, где был, а я с негодованием зашагал прочь.

— Поеду на почтовом кабриолете, — пробормотал я себе под нос по дороге. — Выеду рано, и поеду быстро, по, смею сказать, восхитительной дороге!

Бюро сообщений находилось как раз напротив отеля, и офис занимали симпатичная молодая девушка, кошка и канарейка. Я снял шляпу, меня встретили улыбкой и реверансом.

— Не будет ли мадемуазель так любезна сообщить мне о самом раннем кабриолете в Сен-Валери? — спросил я со своим лучшим французским выговором и акцентом.

— Кабриолет отправляется завтра в десять утра, плата за проезд составляет одиннадцать франков, — очень вежливо ответила молодая леди.

Я положил деньги на стол. Она внесла мое имя в бухгалтерскую книгу и протянула мне маленький зеленый билет.

— Мадемуазель знакома с Сен-Валери? — осмелился спросить я.

Мадемуазель опустила глаза, кокетливо поправила уголок фартука и призналась, что часто бывала в этом месте.

— И мадемуазель осталась довольна городом… нашла его живописным и приятным?

Она пожала плечами и выгнула брови так, как может только француженка.

— Клянусь всеми святыми! Нет, мсье, — сказала она. — Он жалкий — жалкий и убогий.

— Жалкий, — повторил я, — вы, наверное, имеете в виду — уединенный; но место может быть уединенным и очень красивым в одно и то же время. Я слышал, что Сен-Валери — прелестное местечко.

— В самом деле?

— Ах, мадемуазель, у вас, очевидно, другое мнение!

Она улыбнулась и покачала головой с видом человека, который слишком вежлив, чтобы противоречить.

— Простите, — сказала она. — Я не сомневаюсь, что информация мсье верна. Вкусы у людей такие разные!

— А внешность так обманчива, — добавил я про себя, выходя из бюро. — Эта девушка хорошенькая и жизнерадостная, но у нее нет ума. В конце концов, однако, никогда не нужно надеяться найти населенные пункты, которые по достоинству оценивают те, кто живет в этом месте. Римляне добывали в Колизее строительные материалы, а лодочники, которые везли меня из Женевы в Версуа, не могли сказать мне, как называется Монблан!

Остаток дня прошел так уныло, что я возненавидел Абвиль, презирал местных жителей, и видеть не мог отель «Говяжья Голова»; я устал от официанта, и почти потерял веру в человеческую природу.

Только Брэдшоу! Брэдшоу, которому я доверил свое избавление завтрашним утром — Брэдшоу, в котором я ни на мгновение не сомневался — Брэдшоу бесценный — Брэдшоу правдивый — Брэдшоу…

Покорность, с которой я пообедал в пустыне и снова удалился отдохнуть под траурными янтарными атласными драпировками катафалка; веселая живость, с которой я встал на следующее утро; благожелательное настроение, в котором я оплатил счет и дал чаевые меланхоличному официанту, — вряд ли найдутся слова, которые могли бы это описать. Без четверти десять я отправил свой багаж в бюро, а ровно в десять последовал за ним.

Был базарный день, пространство перед отелем было уставлено прилавками и заполнено шумными крестьянами.

Груды фруктов и овощей загораживали тротуар; грубые тачки и повозки перегораживали проезжую часть; население, состоящее из старух, казалось, увеличилось в двадцать раз; и высоко над всем этим шумом и суетой звенели вечные колокола. Я с трудом перешел улицу и посреди этой суматохи огляделся в поисках почтового кабриолета. Кроме телег, фургонов и одной желтой, ветхой, потрепанной непогодой, опасной на вид повозки с крышей и залатанными кожаными боками, стоявшей на углу улицы, не было видно никакого транспорта. Я забрел на конюшенный двор бюро, но нашел его пустым. Я заглянул в офис, но увидел только канарейку. Я начал нервничать. Я начал опасаться, что ошибся часом и что кабриолет отправился без меня. В этой чрезвычайной ситуации я обратился к загорелому подростку, который развалился на скамейке за дверью с трубкой во рту и коротким хлыстом на коленях. На вид ему было лет шестнадцать, он был очень потрепан и оборван, носил сабо и не носил чулок, а в ушах у него были маленькие золотые колечки.

— Не могли бы вы сказать мне, — спросил я, — когда отправится кабриолет?

— Как только со станции придут письма, — сказал он, указывая трубкой на тележку на углу. — Вот он стоит.

— Эта старая рахитичная коляска! — воскликнул я. — Правительственная почта! Невозможно!

Мальчик ухмыльнулся и пожал плечами.

— Я пожалуюсь властям, — продолжал я с негодованием. — Одиннадцать франков за то, чтобы проехать двенадцать миль в таком жалком средстве! Где я могу найти почтальона?

Мальчик выбил пепел из своей трубки.

— Я почтальон, — сказал он очень холодно, — и если вы пассажир на Сен-Валери, вам лучше занять свое место, потому что доставили письма.

Пока он говорил, омнибус с грохотом завернул за угол. У меня не было иного выхода, кроме как повиноваться; поэтому я вскарабкался, как мог, и обнаружил, что обречен на скамью без подушек шириной около шести дюймов и общество очень маленького мальчика с сильным кашлем. В следующее мгновение мешок с письмами был брошен внутрь — мальчишка-почтальон схватил поводья, издал дикий вопль и вскочил на оглобли — водитель омнибуса одарил нас взмахом кнута — бездельники издали восторженный крик — старые торговки убрались с дороги — и мы загрохотали по камням.

Эгей! Щелк! Мальчишка размахивает хлыстом — звенят колокольчики сбруи — отель «Говяжья Голова» остался далеко позади — серый старый собор в мгновение ока исчез из виду.

Эгей! Щелк! Через рыночную площадь — вверх по одной улице, вниз по другой — по старому шаткому деревянному мосту, который стонет и скрипит под нашими колесами! Теперь мы пересекаем границу укреплений и въезжаем в унылый, беспорядочный пригород, который, кажется, только удлиняется по мере нашего продвижения по нему; и теперь, когда мы приближаемся к шлагбауму, где должны остановиться для досмотра, возница погружается в состояние относительного спокойствия, и наш кабриолет замедляется. Предъявление документа, заглядывание усатого жандарма и опасное тыканье штыком рядом с моими ногами составляют «досмотр», после которого мы идем гораздо медленнее, чем раньше.

Мы оказываемся на открытой местности и движемся трусцой по прямой песчаной дороге, окаймленной тополями; эта дорога — точь-в-точь брат-близнец вчерашней неприветливой реки. Местность вокруг широкая и пустынная, кое-где разбросаны маленькие фермерские домики. Иногда мы проезжаем мимо повозки с возницей, дремлющим на своем месте, иногда мимо деревенской девушки в плаще с капюшоном или старого кантоньера, работающего на дороге. Жара становится почти невыносимой, и не успеваем мы проехать и пары миль, как нас засыпает мелкой белой пылью, которая особенно мучительна. Затем маленький мальчик проваливается в беспокойный сон, и его приходится подпирать моим чемоданом; мальчишка, который очень легко переносит это и позволяет лошади идти своим ходом, лениво болтает ногами взад и вперед, закуривает трубку, достает что-то изрядно потрепанное и очень засаленное и начинает читать. Он продолжает пребывать в этом состоянии покоя милю или больше, пока сонное влияние этой сцены не начинает сказываться на мне. Затем, как раз в тот момент, когда я тоже начинаю клевать носом, он приходит в состояние неистового оживления, кричит, щелкает кнутом, заставляет свою лошадь неуклюже скакать галопом, сворачивает и мчится по главной улице деревни, которая до сих пор оставалась невидимой за холмом, и останавливается перед дверью единственной гостиницы с видом человека, который всю дорогу изнурял себя на службе у неблагодарного правительства.

Таким образом, в прерывистом темпе, который попеременно бывает неистовым или похоронным, в зависимости от того, приближаемся ли мы к деревне или тащимся по пустынной проселочной дороге, мы продолжаем свой путь. Мало-помалу пейзаж становится все более и более пустынным; жара становится все более и более гнетущей. Унылые песчаные холмы и волнистые заросли пушистого кустарника сменяют поля и фермы вокруг Абвилля. Жилищ становится все меньше, они все дальше друг от друга. Растительность почти исчезает. Ноги лошади глубоко проваливаются при каждом шаге, и дрейфующая песчаная пыль кружится у нас перед глазами при каждом порыве жаркого северо-восточного ветра.

Мы в пути уже четыре с половиной часа; время близится к трем; и длинный холм сверкает перед нами на солнце.

— Вон с той вершины, — спокойно говорит возница, — мы увидим море.

— Море! Сен-Валери находится недалеко от моря?

— Разумеется. Разве мсье не знал об этом?

Я этого не знал, и мне это неприятно. Я не люблю побережье. Я ненавижу купаться. Я не очень хорошо разбираюсь в прибрежных пейзажах и никогда в жизни не умел рисовать лодку. В целом я начинаю испытывать опасения по поводу того, что мне предстоит увидеть; и когда мы достигаем вершины холма, и я мельком вижу ту сверкающую линию, которая ограничивает горизонт, словно серебряный ятаган, я с отвращением отворачиваю глаза и притворяюсь спящим.

Притворный сон незаметно переходит в настоящий, от которого я постепенно просыпаюсь по причине новых криков и воплей возницы, от резкой тряски кабриолета и от перехода с мягкой пыльной дороги на грубую мостовую города.

Это улица, окаймленная домами с одной стороны и набережной с другой. Дома здесь самые бедные, а население самого убогого вида. Город состоит из одной кривой улицы длиной около мили, и преобладающая торговля, по-видимому, связана с моллюсками и рыболовными снастями. В дальнем конце, на небольшом песчаном возвышении, стоит маленькая церковь с серой колокольней, увенчанная заброшенным деревянным телеграфом, который давно вышел из употребления и все еще указывает вверх одной длинной костлявой рукой, как дурное предзнаменование. Река в этом месте почти перестает быть рекой и расширяется между низкими песчаными берегами до ее слияния с морем. Противоположный берег так далеко, что видны только призрачные очертания маяка и несколько деревьев; между этим берегом и Сен-Валери простирается такая унылая пустошь грязи, слизи и песка, какой я никогда не видел в своей жизни ни до, ни после. Представьте себе устье Нора во время отлива, когда почти вся вода ушла, за исключением узкой протоки, оставшейся посреди русла реки, и вы, по крайней мере, получите некоторое смутное представление об облике Сен-Валери при низкой воде.

Пришвартованные у причалов или вытащенные высоко на берег, стоят торговые суда, барки и рыбацкие лодки различных конструкций и размеров. Некоторые из них ремонтируются; некоторые загружаются, некоторые разгружаются; и вокруг всех, независимо от того, что происходит, роятся десятки грубых, обветренных моряков в больших ботинках, рубашках гернси и с маленькими золотыми кольцами в коричневых ушах.

Видя, но едва ли замечая эти вещи в данный момент, я трясусь между кораблями и домами, и выхожу, наполовину проснувшись, перед дверью гостиницы. Это всего лишь скромная гостиница, хотя и лучшая в этом месте, и на ней изображен «Золотой лев». Я поворачиваюсь к служащему, который стоит, небрежно прислонившись к косяку двери, и выражаю свое намерение остаться на ночь. Но он, вместо того чтобы ответить с той жизнерадостной готовностью, какую я привык ожидать, только качает головой и осматривает меня и мой багаж с великолепным безразличием.

— Все наши комнаты, — надменно говорит он, — заняты. Мсье, вероятно, найдет жилье в «Короне».

Это обескураживает, но я иду на компромисс, договариваясь поужинать в «Золотом льве» в шесть часов, хотя мне придется искать ночлег в другом месте. Вслед за этим служащий разгибается, мальчишка получает свою почту, кабриолет с грохотом уносится прочь; и, после короткого отдыха и поспешного обеда, я выхожу, чтобы посмотреть город, и получить апартаменты в «Короне».

Увы! «Корона» оказалась заведением бесконечно меньшим, убогим и грязным, чем «Золотой Лев», расположенным на некотором расстоянии от набережных. В унылом маленьком саду за домом росли тощие агавы, перед дверью — груда ракушек, разбитых бутылок и разный мусор. Общий зал был полон моряков — сам хозяин выглядел как контрабандист на пенсии — атмосфера дома наводила на мысль о табаке и бренди — над камином в пивной висела крошечная модель фрегата, В общем, «Корона» была последней гостиницей во Франции, какую я добровольно выбрал бы для ночлега; но ничего не поделаешь.

Я оказался вынужден спросить комнату. Хозяин был слишком занят своими клиентами, чтобы уделить мне внимание, и хозяйка направила меня к глухой старой горничной, такой же увядшей и странной, как одна из ведьм Макбета.

— Кровать? — спросила она, вглядываясь, моргая мне в лицо, и прижимая одну руку к уху. — Да, конечно! Две, пожалуйста, две, пожалуйста!

— Мерси, одной будет достаточно. Могу я осмотреть комнату?

Она кивнула, медленно поднялась передо мной по лестнице в своих тяжелых сабо и повела меня в большую, холодную, неуютную комнату, в которой стояли две кровати, и выглядела она так, словно ее не занимали уже несколько месяцев.

— У вас нет другой комнаты, кроме этой? — спросил я, дрожа.

— Да, здесь довольно прохладно, — пробормотала горничная. — Но мсье может развести огонь в печке.

— Очень хорошо, — сказал я покорно, — я буду около девяти или десяти часов.

— Три с половиной франка за ночь. Мсье предпочитает кровать рядом с дверью или кровать у камина?

— Мне все равно, если я буду в этой комнате один. Помните, пожалуйста, что я плачу за обе эти кровати.

— Хорошо: кровать рядом с дверью. Мсье может положиться на то, что все будет как можно удобнее. — И старуха хитро подмигнула себе, в полной уверенности, что она не выдала свою глухоту ни единым промахом.

Пребывая в унынии, я расстался с ней кивком и пустяковой благодарностью и вышел так быстро, как только мог, отправившись вглубь страны и оставив город за спиной. Но на суше или на море — все здесь было одинаково! Верфь для постройки лодок; плотина; устье еще одной реки, с растущими по берегам тополями; кучка босоногих женщин, стирающих белье; бухты канатов; еще одна жалкая таверна; скопление рыбацких лачуг… это были все достопримечательности и красоты, какие я видел. Я подошел к плотине и сел на каменный парапет. Я посмотрел направо — земля, песок, тополя, река и вселенская равнина! Я посмотрел налево — берег, песок, грязь, дома, лодки и вселенская равнина! Я думал об Абвиле с нежным сожалением; я вздыхал по отелю «Говяжья Голова»; я мог бы обнять заплесневелого официанта! Потом… потом я достал Брэдшоу, обманщику Брэдшоу, и горько упрекнул его.

— Это, — воскликнул я, открывая «Путеводитель по континентальным железным дорогам», страница 185, - это тот самый прекрасный и живописный город Сен-Валери-сюр-Сомм, который ты, и только ты, обманщик! Побудил меня посетить?

Я замолчал. Мои чувства не позволяли мне продолжать; а так как время близилось к шести, я встал и поплелся ужинать.

У меня нет желания сохранять ни записи, ни воспоминания об этой унылой трапезе; но, несомненно, этот счет в шестнадцать франков должен лежать тяжелым грузом на совести хозяина «Золотого льва»!

Бутылка невзрачного бордо, экземпляр «Монитора» четырехдневной давности, пара сигар и приятная игра в бильярд в общей комнате с интеллигентным молодым бретонцем, который сказал мне, что он коммивояжер, помогли скоротать остаток вечера и на некоторое время отвлечь мое внимание от темы моего ночлега. Однако по мере того, как шли часы, я не мог не думать об этом, и чем ближе становилась минута, когда я должен был подняться в свой номер, тем больше мне не хотелось этого делать. Правда заключалась в том, что я испытывал почти детское отвращение не только к своей комнате в «Короне», но и к обстановке самой гостиницы, к ее хозяину, ее завсегдатаям и ее древней горничной. Я напрасно рассуждал сам с собой; это чувство было сильно во мне, и в одиннадцать часов, когда мой новый знакомый пожелал мне спокойной ночи, а остальные гости разошлись, я уже почти решил провести ночь на диване в «Золотом льве», а не в комнате, которую занял. Но мне было стыдно признаться в своей слабости, и поэтому снисходительный официант с поклоном выпроводил меня.

Луна уже взошла, начался прилив. Узкое течение уже превратилось в широкий сверкающий поток, и некоторые из самых дальних лодок, которые днем лежали, растянувшись на иле, словно выброшенные на берег киты, всплыли, удерживаемые буйками или якорем. Ночь была чудесной, и я бы с удовольствием задержался еще на какое-то время, но боялся обнаружить, что двери гостиницы окажутся закрыты для меня. Это была ненужная предосторожность. Ночная торговля в «Короне», казалось, находилась в более процветающем состоянии, чем дневная; а из-за пения, смеха и табачного дыма, которые доносились из бара, я не смог найти никого, кто мог бы позаботиться обо мне, поэтому тихо взял свечу и прокрался в свою комнату.

Огонь был зажжен и почти погас, комната выглядела почти такой же неуютной, как и когда я увидел ее в первый раз. Первым делом я попытался запереться, но ключ был ржавый и не поворачивался, а засова нигде не было; следующим моим шагом было задернуть шторы, подбросить побольше дров на угли и устроиться так удобно, как только позволят обстоятельства. Прошло много времени, прежде чем я смог преодолеть свое беспокойство настолько, чтобы лечь спать, но даже тогда я снял только ботинки и галстук и лег в одежде.

Одинокая прибрежная гостиница; банда буйных гуляк; дверь, которую нельзя запереть! Что бы я ни делал, я не мог не думать об этом; или, если мне и удавалось это на несколько мгновений, то только для того, чтобы задуматься о чем-то худшем. Я вспомнил ужасные истории, которые когда-либо читал или слышал, о комнатах с двуспальными кроватями, полуночных убийствах и неизвестных телах, выброшенных в море. Я вспомнил одну историю о кровати, которая провалилась сквозь пол, и другую о кровати, которая задушила своего обитателя с помощью опускающегося балдахина. Мне стало интересно, умирал ли кто-нибудь когда-нибудь в этой комнате, и увижу ли я при мерцающем свете камина бледное лицо, смотрящее на меня из-за занавесок другой. Короче говоря, я сильно нервничал и позволил своему воображению оказаться во власти призраков, «убийств, грабежей и злодейств», пока, наконец, не почувствовал себя в состоянии натянуть одеяло на голову; я принялся считать воображаемых овец, пока не заснул.

Мне снился сон; но, кроме того, что он был болезненным и запутанным, я ничего о нем не помню. Я также не знаю, как долго я спал. Может быть, прошло всего несколько минут, а может быть, и час; но когда я проснулся, то мгновенно осознал присутствие человека в комнате. Лежать совершенно неподвижно и оставить покрывало закрывать мою голову и лицо, было результатом моего первого порыва; слушать, затаив дыхание, — второго.

Тяжелые шаги по полу — свеча, с громким стуком поставленная на стол — придвинутый к камину стул — и продолжительный зевок убедили меня, что незваный гость был один. Вскоре он подбросил в огонь еще одно полено, а после этого комнату наполнил запах грубого табака. В этот момент, преодолев свои первые страхи, я почувствовал сильное желание заявить о своем присутствии; но почему-то колебался и, наполовину из любопытства, наполовину из опасения, лежал неподвижно и прислушивался.

Так прошло четверть часа или больше; несколько гуляк из зала гостиницы вышли, распевая и шумно прощаясь с теми, кто остался. Затем на лестничной площадке пробили часы, и мой сосед, беспокойно поерзав на своем месте, встал и зашагал между окном и дверью. Затем открыл створку и высунулся наружу, после чего я осмелился приподнять угол одеяла; из-за мягкости ночи, тепла огня и гнетущей духоты моего укрытия я чуть не задыхался. Я сделал глоток прохладного воздуха и бросил взгляд на грузного широкоплечего мужчину в свободном пальто и шерстяной шапке — больше я ничего разглядеть не смог. Едва он выглянул наружу, как поспешно поздоровался с кем-то внизу.

— Поднимайся, — услышал я его голос. — Поднимайся. Здесь все спокойно!

С этими словами он закрыл окно — я съежился под покрывалом — на лестнице послышались тяжелые шаги, и в комнату вошел еще один мужчина.

— Все в порядке? — нетерпеливо спросил пришедший первым, и, как ни странно, мне показалось, что я слышал его голос раньше.

— В полном, — ответил другой, опуская на пол какую-то тяжелую ношу и глубоко, с облегчением, вздыхая. — Но мне пришлось пройти больше мили, а это весит столько, сколько, должно быть, сам дьявол!

— Ты никого не встретил?

— Черт возьми! Я столкнулся лицом к лицу с городским полицейским как раз напротив пристани вон там; но я коснулся своей фуражки и сказал: «Доброй ночи»; я пошел своей дорогой, а он пошел своей. Нам нечего бояться, если только мы сможем выйти в море до рассвета!

— Да, но до прилива еще час, а они пришвартовали ее так близко к берегу, что только прилив сможет ее поднять! Проклятые дураки!

— И мы должны ждать здесь еще час?

— Черт возьми! Но тут уж ничего не поделаешь!

Вновь прибывший сильно ударил кулаком по столу и пробормотал несколько ругательств, половина из которых была мне совершенно непонятна. Каким-то образом его голос, как и голос его спутника, поразил меня, — мне показалось, что я слышал его также, — и мое любопытство разгорелось до предела. Если бы я только мог довериться мраку этой части комнаты и рискнуть выглянуть еще раз! Как раз в тот момент, когда я собирался решиться на это, второй незнакомец заговорил снова.

— У тебя есть чего-нибудь выпить? — спросил он угрюмо.

— Выпить! — эхом отозвался другой. — Разумеется, есть! Держи, приятель, вот тебе фляжка настоящего старого голландского джина, если тебя это устроит!

Удовлетворенный рык, глубокий вздох и шлепок губ — вот что последовало в ответ. Я больше не мог сопротивляться своему любопытству. Я осторожно стянул одеяло до уровня глаз, затаил дыхание и выглянул наружу.

Оба они были моряками, и второй носил почти такую же одежду, как и первый — костюм, в который обычно одевают контрабандистов на сцене, но который в реальной жизни в основном ограничивается моряками французских и голландских торговых судов и нашими собственными рыбаками с северного побережья. Первый пришедший сидел спиной ко мне, но другой, который протягивал фляжку через стол, повернулся лицом прямо ко мне. Это было смуглое, угрюмое лицо, и я был уверен, что видел его раньше. Но когда мы встречались? И где? Это были трудные вопросы, и чем дольше я смотрел, тем больше мне становилось непонятно, как на них ответить. Это было похоже на лицо, увиденное во сне, но только наполовину запомнившееся — странное и в то же время знакомое — похожее и непохожее одновременно!

Однако я недолго пребывал в сомнениях, потому что его спутник взял фляжку, поднес ее к свету, чтобы посмотреть, сколько выпивки осталось; торжественно кивнул; сказал: — За твое духовное просветление, брат Амбруаз! — и сделал большой глоток!

Эта выходка вызвала хриплый смех у обоих, под прикрытием которого я осмелился сменить позу, чтобы спрятаться еще эффективнее, — значит, это были мои друзья, благочестивые паломники позавчерашнего дня! Теперь я узнал их достаточно хорошо — брат Павел был первым, а брат Амвросий, который чудесным образом восстановил зрение своего левого глаза, — вторым. Должен признаться, что это открытие вызвало у меня очень неприятное ощущение и шум в ушах, который на несколько секунд заглушил все остальные звуки.

Когда я в следующий раз поднял глаза, Павел нетерпеливо наклонился вперед, а Амбруаз поднял с пола саквояж и поставил его на стол.

— Если бы городской полицейский попросил посмотреть, что в нем, — сказал он, расстегивая ремни у горловины, — я бы не стал желать ему спокойной ночи!

— И что бы ты сделал? — спросил Павел с мрачным смешком.

— Вышиб ему мозги, — последовал краткий, но многозначительный ответ.

Я похолодел.

Последняя пряжка была расстегнута. Амбруаз сунул в саквояж руку и достал серебряный кубок.

— Это кое-что стоит, — сказал Павел, взвешивая его в руке с видом знатока. — И джин в нем был бы хорош на вкус — а, приятель?

— Лучше взгляни на это, — проворчал другой, доставая превосходную золотую кружку с украшенной драгоценными камнями крышкой. — Дьявол! Как сверкает этот красный камень наверху!

Он восхищенно держал ее на расстоянии вытянутой руки, пока его спутник не потерял терпение и не выхватил кружку у него из рук.

— Хватит, давай дальше! — резко сказал он. — Что там еще? Где золотая шкатулка? Она — лучшее из всего, и я положил ее сам, пока ты ходил за подсвечниками. Ха! Вот она! Поставь ее на стол.

У меня закружилась голова — я не мог поверить своим глазам! Была ли это… да, это действительно была драгоценная шкатулка святой Селестины де Кресси, подаренная в 1630 году кардиналом Ришелье!

Теперь я все понял — вспомнил все, даже то, как брат Амбруаз обращался с ключами служки. Они ограбили собор!

— Ну, и что дальше?

— Сейчас ничего, — хрипло сказал Амбруаз, убирая все обратно в сумку и укладывая на них святыню. — К этому времени прилив, должно быть, уже начался, и привет! Чьи это ботинки?

— Ботинки! — воскликнул другой, подошедший к окну. — Ботинки! Что ты имеешь в виду?

— Что я имею в виду! — эхом отозвался Амбруаз, хватая свечу со стола и одним прыжком пересекая комнату. — Черт побери! В постели мужчина!

Пока я жив, мне никогда не забыть ужас того момента.

Держать глаза закрытыми, регулировать частоту моего дыхания, и сохранять совершенно спокойное выражение лица — все это мне удалось только благодаря инстинкту самосохранения. Моя способность мыслить на мгновение пропала, и я притворился спящим, как паук притворяется мертвым, почти не сознавая, как и почему я это сделал.

— Он спит, — сказал Павел.

— Он притворяется, — сказал Амбруаз и помахал свечой у меня перед глазами.

Ни один нерв на моем лице не дрогнул. Казалось, у меня появилась сверхъестественная способность управлять каждой клеточкой своего тела, и ничто во мне не дрогнуло, хотя усилие было мучительным.

— Выглядит убедительно, — сквозь зубы процедил Амбруаз, — но это не по-настоящему. Ни один мужчина не смог бы спать, когда мы подняли такой шум.

— Мог бы, если бы выпил, — ответил Павел. — Разве ты не видишь, он лег спать в одежде, и разве это не доказательство того, в каком состоянии он был, когда ложился.

— Доказательство или нет, — сказал Амбруаз с ужасным проклятием, — я…

Он резко замолчал, и я услышал щелчок, похожий на открывание складного ножа.

В этот момент я решил, что проиграл, и в мое сердце проник мертвый холод. Затем Снова вмешался Павел.

— Дай мне нож, — услышал я, как он сказал. — Я сам проверю, в каком он состоянии, а потом…

Его голос понизился до шепота; последовал невнятный спор; пауза; момент сводящего с ума ожидания! Затем одеяло было откинуто, горячее дыхание взъерошило волосы у меня на лбу, и острое, холодное, смертоносное лезвие медленно скользнуло по моему горлу.

Дрожание век, трепетание дыхания выдали бы меня; но любовь к жизни оказалась сильнее страха смерти, и, слава Богу! Я лежал спокойный и безмятежный, как и прежде.

Павел разразился громким смехом и бросил нож обратно его владельцу.

— Смертельно пьян, черт возьми! — сказал он. — Я бы скорее заподозрил, что подслушивают стены!

Амбруаз сердито выругался и отвернулся.

— Ты слишком легкомыслен, — угрюмо сказал он. — Чтобы хранить секреты, нет ничего лучше языка мертвеца!

В этот момент под окном раздался долгий пронзительный свист, похожий на вой баньши.

— Сигнал, — воскликнули оба на одном дыхании. Амбруаз взвалил саквояж на плечо; свет погас; в стремлении уйти, все остальное было ими забыто; и в следующее мгновение я услышал их шаги, спускающиеся по лестнице!

История ограбления в Абвиле не нуждается в том, чтобы я привел ее здесь; но для тех, кто не знаком с подробностями, может быть интересно узнать, что ни одно из украденных сокровищ так и не было найдено, и ни один из ловких паломников не видел и не слышал о большем. Ограбление было совершено в вечер их бегства и моего приключения в Сен-Валери. Предполагалось, что оно произошло около девяти часов. В церковь влезли через окно, выходящее на участок пустыря рядом с каналом — место, рисунок которого у меня имеется до сих пор. Ключи, которыми они отпирали шкафы, были найдены в коридоре; слесарь, живущий где-то в пригороде города, засвидетельствовал, что он изготовил их по восковым оттискам, которые дали ему два святых паломника, один из которых был хромым, а другой — слепым на один глаз. Согласно моему описанию, было высказано предположение, что это были два брата по фамилии Карпо, уроженцы Гавра, не раз судимые за мелкие проступки и, как предполагалось, в последние годы связанные с контрабандой на побережье Франции и Голландии. Удалось ли им сбыть с рук украденные святыни, — мы можем узнать, только если нам помогут время и случай. Со своей стороны, я ожидаю, что когда-нибудь они попадут на галеры, и тогда мы услышим о них больше.

А пока позвольте мне, о Читатель, шепнуть на прощание пару советов. Если вы дома, то непременно оставайтесь там. Это самое безопасное и счастливое место в мире, можете быть уверены. Но если, подобно мне, у вас мания блуждать по Континенту, тогда поступайте так, как поступаю теперь я. Верьте мистеру Мюррею, и всеми силами избегайте обманщика Брэдшоу!

Я — органистка Сент-Марта-Каммер, маленькой тихой церкви, в маленьком тихом городке, примерно в сорока пяти милях к северо-востоку от Лондона. Это не очень блестящее место — тридцать фунтов в год и маленький старенький дом, в котором можно жить; но мне этого хватает. У меня есть несколько учеников; подарок от Ризницы на Рождество и Страстную пятницу; и, прежде всего, искренняя любовь к моему искусству. Кроме того, разве у меня нет почетной грамоты первого класса Музыкальной академии на Цолленштрассе, в герцогстве Цолленштрассе-Майн, где я получила свое профессиональное образование? Разве я не радуюсь обладанию знаменитым письмом с множеством комплиментов, адресованным мне женой городского советника фон Штумпфа? Разве я не та гордая и удачливая участница, которая получила две бронзовые медали и увядший лавровый венок, врученные на трех больших экзаменах, украшающих сейчас каминную полку моей маленькой гостиной?

Хуже всего то, что у меня нет никого, кому я могла бы показать эти трофеи, кроме моих маленьких учеников и моего мальчика-слуги. Я очень одинока. Как случилось, что у меня нет друзей или родственников во всей моей родной Англии, не имеет значения. Мое проживание за границей и мое зарубежное образование имеют некое отношение к этому, но я не буду касаться этой темы. Мне больно оглядываться назад на разрушенный дом и разорванный круг общения, на поблекшее солнечное детство, на потерянных, но не забытых родителей; и, более того, все это не имеет абсолютно никакого отношения к моей истории.

Да, я одинока; и для того, у кого еще теплое сердце, это кажется наказанием судьбы. И все же, моя жизнь не лишена удовольствий. Мне нравится моя маленькая церковь с ее резными гробницами, готическим склепом и монументальной медью. Меня интересует престарелый пономарь и его длинные прозаические рассказы о семье Де Лейси, чье потрепанное знамя висит над старой дубовой скульптурой у алтарных перил. Я привязана к маленьким розовощеким деревенским детям из воскресной школы, которые каждую среду приходят в церковь, чтобы я могла обучать их тем песнопениям, какие они поют во время субботних служб своими нежными голосами. Больше всего я люблю свой причудливый старый орган, стоящий в темном уголке за церковной дверью. Мне нравится его тройной ряд черных клавиш, его корпус с причудливой резьбой и маленькие позолоченные ангелочки с трубами и виолончелями, которые сидят наверху.

Это правда, что орган не совершенен; более того, я должна признаться, что во многих отношениях это несколько капризный инструмент. В большом органе есть труба, которая всегда издает звук на полтора тона выше, чем нужно, и которую я не осмеливалась использовать в течение последних двух лет. Педали настолько изношены трением более чем за столетие, что превратились в тонкие планки. С мехами также происходит что-то странное, и они нагнетают воздух с прерывистым звуком, словно орган страдает астмой — дефект, который особенно раздражает, поскольку заставляет детей смеяться и портит эффект моих самых блестящих пассажей. Тем не менее, я — маленькая женщина, постоянная в своих привязанностях, и я очень люблю свой орган.

Сильвермер — очень приятное место в летнее время; и, хотя я всегда нахожу, чем занять свое время и свои мысли, я, безусловно, чувствую себя счастливее летом, чем в любое другое время года. Я гуляю в полях и на берегу реки; я подолгу практикуюсь в пустой церкви, когда мягкий вечерний солнечный свет проникает через эркерное окно и сверкает по всему проходу с колоннами; я работаю в своем саду, который нужно возделывать, и мои маленькие вазы на каминной полке всегда наполнены свежими цветами. Иногда я нахожу, что зимы тянутся очень тоскливо: заметьте, я не жалуюсь. У меня есть мои книги и мой камин, и много, много удобств, за которые я благодарна; и все же долгие, темные вечера иногда кажутся мне тяжелыми, и даже яркий огонь теряет половину своей жизнерадостности, когда приходится сидеть возле него в одиночестве. Из всех дней в году Новый год кажется мне самым одиноким и тоскливым. Находясь в Германии, я привыкла видеть, как весело празднуется этот день, раздавала подарки и добрые пожелания, веселилась на балах и общественных гуляниях, которыми немцы встречают Рождество и Новый год. Неудивительно, что теперь мне грустно, когда весь Сильвермер весел; когда лондонские друзья приезжают, чтобы провести зимние каникулы с нашими горожанами; когда веселые вечеринки проходят ночь за ночью вокруг меня; и я одна не получаю ни любящих улыбок, ни нежных приветствий ни от какого человеческого существа.

Кажется странным, что никто из жителей этого города не заметил меня и не подружился со мной. Священник всегда добр, но его жена слишком высокомерна, чтобы разговаривать со мной; остальные члены нашей маленькой аристократии, семьи адвоката, доктора и сквайра, следуют ее примеру. Я, в свою очередь, слишком горда, чтобы общаться с торговцами; и поэтому у меня нет ни друга, ни знакомого. Я знаю, что я не располагающий к себе человек. У меня нет дара угождать там, где я выбираю. Я молчалива, и далека, и проста; но о! Я знаю, как полно мое сердце любви и милосердия, и как оно жаждет чего-то, на что можно опереться и чем можно дорожить! Но нет никого, кто хотел бы прочесть это сердце, и никого, кого оно могло бы полюбить.

Но так было не всегда.

Это было очень давно. Я провела в Англии около четырех лет и едва ли два года в Сильвермере. Я была тогда совсем молода и не так некрасива, бледна и молчалива, как сейчас. Этот орган тоже не был таким астматичным, как сейчас.

Я впервые увидела его в церкви. Как хорошо я это помню! Это было ближе к осени. Погода стояла восхитительно прекрасная, а дни были такими длинными и спокойными, что жизнь казалась вдвое длиннее обычной. Дневная служба как раз должна была начаться, я начала играть, когда одна из школьниц тихонько подкралась ко мне и прошептала:

— Смотрите, мэм, в церкви незнакомый джентльмен!

Незнакомец среди сельского собрания — это событие, и важное. Он привлекает больше внимания, чем проповедь.

Моим долгом было присматривать за поведением маленьких сорванцов, поэтому я с серьезным видом покачала головой, сказала: «Тише! Не разговаривай в церкви», — и продолжила игру.

— Пожалуйста, мэм, он похож на француза или… или турка!

Это последнее предложение было высказано с сомнением, за ним последовал взгляд между выцветшими занавесками, скрывавшими меня от прихожан. Заглядывать между занавесками было вольностью и актом неподчинения, который я не могла допустить; поэтому я резко обернулась, и мое лицо приняло чрезвычайно сердитое выражение.

— Сара Уилсон, — сказала я ей, — возвращайся на свое место. Для тебя не должно иметь значения, кто находится или не находится в церкви!

Сара Уилсон с позором удалилась на свое место; но я вынуждена признаться, что сама была виновна в проступке, за который ее наказала, потому что не удержалась и выглянула из-за занавески, как только началась проповедь.

Он сидел в дальнем углу скамьи на полпути между алтарем и дверью и откинулся назад таким образом, что я отчетливо видела его бледное лицо и большие темные глаза. Его одежда была иностранного пошива и стиля; его волосы были длинными и небрежно падали на лицо; и, вероятно, именно его большие усы заставили ребенка принять его за француза «или турка». Его лицо было скорее интеллектуальным, чем красивым, и я не могла не подумать, глядя на него, что он, должно быть, любит музыку.

Так или иначе, в тот день я приложила особые усилия, и было удивительно, как много времени мне потребовалось, чтобы выбрать ноты из стопки в углу. Сначала я сосредоточилась на фуге Себастьяна Баха; затем на «Глории» Моцарта; затем на «Масличной горе». Наконец я выбрала «Аллилуйя» из «Мессии» (самое божественное музыкальное произведение в мире) и сыграла его от всего сердца. Действительно, я играла с таким энтузиазмом и удовольствием, что, пока не закончила и случайно не увидела его, сидящего на своем месте в церкви в одиночестве, серьезно глядя на орган, я совсем забыла о незнакомце.

Конечно, я сразу же отступила и занялась тем, что убрала ноты и заперла дверцы органа; а когда я снова оглянулась, его уже не было.

Я больше не видела его, ничего о нем не слышала — и все же не могла удержаться от мыслей о нем всю неделю и гадала, появится ли он в следующее воскресенье. Я полагала, что он это сделает — на самом деле, я была так уверена в этом, что, когда обнаружила его на прежнем месте до того, как кто-либо еще вошел в церковь, то совсем не удивилась этому.

На этот раз он не только остался слушать мою игру после того, как остальные разошлись, но и ждал у крыльца, когда я выйду. «Позвольте мне поблагодарить вас, леди, за вашу прекрасную музыку, — вежливо сказал он. — Я давно не слышал такой игры».

Я покраснела, поклонилась и прошла дальше, но его слова еще несколько дней звучали в моих ушах. Я почти злилась на себя за то, что так много думала о нем; но его взгляд, тон его глубокого голоса, нерешительность, акцент, с которым он говорил, странно преследовали меня. Я не думала, что он иностранец; я склонялась к мысли, что он просто много жил за границей. Что касается его возраста, то ему было лет тридцать — тридцать пять. Возможно, он был моложе, но серьезность его манер придавала ему вид мужчины в расцвете сил.

Так продолжалось еще два или три воскресенья. Он каждый раз находил возможность обратиться ко мне, но всегда с глубоким уважением. Постепенно я стала почти жить этими еженедельными собраниями и, боюсь, мало о чем другом думала от субботы до субботы.

Я встретила его однажды утром на берегу реки, моем любимом месте для прогулок. Была середина осени, однако холода еще не наступили, и я могла прогуливаться с книгой в руке по зеленым лугам и под зарослями ольхи у кромки воды.

Он говорил со мной — он шел рядом со мной — он говорил о музыке, о книгах, о сельской жизни. Он сказал мне, что он писатель, и рассказал о землях, которые посетил, о пейзажах, которые видел. Я слушала как во сне. Я никогда прежде не слышала такого голоса. Каждое его слово проникало в мое сердце и подогревало мое воображение. Он сказал, что одолжит мне книгу, которую написал, и принесет ее на следующее утро на луг, на котором мы встретились. Я попыталась отказаться, но он отверг мои возражения и… я пошла.

Позвольте мне рассказать о последующих неделях. Позвольте мне не останавливаться на частоте наших последующих встреч — очаровательном красноречии его речи — восторженном и смиренном восторге, с которым я слушала и внимала. Его книги были серьезны и полны мыслей — гораздо более глубоких, чем все, что я пыталась прочесть до этого времени. И все же я старалась понять его философию и просиживала над страницами ночь за ночью, чтобы иметь возможность поговорить о них с ним и сделать себя более достойной его дружбы.

Да! Его дружбы — потому что он никогда не говорил мне о любви. И все же я любила его — любила робко, благоговейно, как мог бы любить ребенок! Само прикосновение его руки, когда мы встречались и когда расставались, заставляло меня дрожать, малейший взгляд его спокойных глаз, казалось, ослеплял и беспокоил меня. Если бы они хоть раз посмотрели на меня в гневе, я почувствовала бы, что должна была упасть к его ногам и умереть.

Это было неправильно, глупо, по-детски — как вам угодно; но неудивительно, что я так преклонялась перед первым мужчиной, кто был добр и нежен со мной. Помните — я была так молода, так одинока, так нуждалась в любви и поддержке!

Наступила зима, подолгу шли дождь и снег, и я не могла выйти на улицу; эти дни были для меня наполнены грустью — но иногда, даже тогда, он не позволял им проходить, не увидев моего лица, и терпеливо ходил взад и вперед по дороге перед моим маленьким коттеджем, пока я случайно не выглядывала из окна.

Потом наступило Рождество, и он сказал мне, что должен на несколько дней уехать в Лондон навестить своих друзей. Он расстался со мной очень холодно и серьезно, как обычно, но, отойдя немного, вернулся и, сказав, что вернется в день Нового года, внезапно поднес мою руку к губам и отвернулся.

Это был первый знак любви, который он проявил ко мне — самый первый! Иногда, правда, мне казалось, что я замечаю более глубокое волнение в его голосе, более темный огонь в его глазах — но это было так мимолетно, что я едва осмеливалась облечь это в слова; и, в конце концов, это могло быть только воображением. Но этот поцелуй! Этот обжигающий поцелуй на моей руке! Я поспешила домой и, войдя в свою маленькую гостиную, снова и снова целовала свою руку там, где к ней прикоснулись его губы.

Сейчас я не помню ни одного из тех дней между Рождеством и последним днем старого года. Они скользили мимо меня, как картинки волшебного фонаря, и я жила как во сне.

Ничто не казалось таким, каким было раньше.

Лица людей, проходивших по улице, выглядели более жизнерадостными; зимний пейзаж был прекрасен в моих глазах; звук моего собственного голоса, когда я сидела, тихо напевая себе под нос, казалось, стал слаще от испытываемого мною счастья.

Затем наступило тридцать первое декабря. Завтра! Ах, завтра я снова увижу его. Мое сердце странно забилось, когда я подумала об этом; и мне так хотелось встретить день и год, которые возвестят о моем золотом будущем, что я решила посидеть у камина и послушать, как часы пробьют двенадцать.

Это была очень холодная и тихая ночь. Мой маленький домик стоит на самой окраине города, дальние поля за изгородью были покрыты глубоким снегом. Я задернула шторы, развела огонь в камине и попыталась читать. Это было бесполезно. В ту ночь я не могла собраться с мыслями. Меня охватило странное, беспокойное чувство ожидания; по прошествии вечерних часов, я стала нервной и взволнованной.

Внезапно я почувствовала, что он там, и задрожала. Я не слышала ни звука; я не получила никакого предупреждения о его приближении; и все же я знала, что он стоял там, за окном.

Какое ужасное таинственное сочувствие было тем, что я тогда испытала, и что происходит со всеми нами в то или иное время в течение жизни?

Я встала, подошла к окну и отдернула занавеску. Милосердные Небеса! Побуждения моего сердца были верны — он стоял близко к решетке, и лунный свет падал на его лицо!

— Элис! — тихо сказал он. — Элис!

Я открыла окно и выглянула в холодную ночь.

— Я сказал, что буду здесь в Новый год, — сказал он, и его голос был взволнованным и прерывистым. — Через несколько минут наступит Новый год. Я преодолел много миль, чтобы увидеть вас. Я пришел попрощаться!

Я хотела что-то сказать, но слова замерли у меня на губах.

Я могла только молча сложить руки.

— Я получил известие о болезни моего брата, — продолжал он, — того брата на Мадейре, о котором я вам говорил. Я должен ехать к нему, но я напишу вам с первым же кораблем. Я почувствовал, что должен еще раз поговорить с вами перед отъездом. Я не мог уйти, не сказав, как я люблю вас! Слушайте! — сказал он, внезапно замолчав и подняв палец. — Они отсчитывают год!

Низкие торжественные звуки колоколов Святой Марфы со стоном доносились сквозь ночь.

— Год почти прошел, Элис! Скажите мне, пока он не закончился, что вы любите меня!

— Я действительно люблю вас.

Церковные часы начали бить.

— Я скоро снова буду дома, Элис. Обещайте мне, что вы станете моей невестой до того, как эти часы снова пробьют уходящий год!

— Я обещаю.

Часы все еще били.

Он ухватился за виноградную лозу обеими руками и взобрался к окну, у которого я стояла.

— Поцелуйте меня, Элис, поцелуйте меня в губы, прежде чем я уйду! Я должен быть в Лондоне до рассвета, карета ждет меня на дороге. Один поцелуй, жизнь моя! — один поцелуй на прощание!

Он застыл у окна, держась за решетку руками; я положила на них свои, потому что он не мог убрать их, чтобы сжать мои пальцы в своих; а затем, наклонившись, я поцеловала его в первый и единственный раз.

В это мгновение колокола зазвенели веселым перезвоном, словно хор смеющихся голосов — его руки скользнули под мои — он спрыгнул на заснеженную тропинку внизу и, громко крикнув мне: «С Новым годом, моя дорогая», быстро побежал по дороге и исчез.

Не знаю, как долго я стояла у открытого окна, прислушиваясь к звону колоколов; но когда я вернулась на свое место, огонь в камине погас, а свеча догорала в подсвечнике.

Мне почти нечего больше рассказать; и все же я чувствую, что мне хотелось бы писать дальше и дальше, чтобы не заканчивать рассказ тем горем, которое меня постигло. Но это должно быть рассказано, и нескольких слов будет достаточно.

Обещанное письмо так и не пришло.

Прошли длинные, утомительные месяцы; пришла и ушла весна; золотое лето принесло свои цветы, осень — свои плоды; и все же я так и не получила от него вестей. Жизнь становилась для меня черствой и тяжелой; надежда медленно угасала в моем сердце; тупая, вялая меланхолия овладела моей душой; все, чего я хотела, это умереть.

Затем снова наступила зима со всеми ее разнообразными аспектами, и моим единственным утешением было бродить там, где я бродила с ним год назад, вспоминая каждое слово, которое он произнес, перечитывая каждую книгу, которую я читала с ним. День Рождества прошел. Если у меня и оставалась хоть какая-то надежда, то она исчезла, когда этот день прошел; «ведь наверняка, — подумала я, — будь он еще жив, он написал бы мне».

Снова наступил канун Нового года; туманная ночь, непохожая на прошлую. Я сидела у камина, обхватив голову руками, слишком несчастная, чтобы плакать, когда мне принесли письмо — письмо, написанное неизвестной рукой; письмо, которое много раз направлялось и перенаправлялось, и на котором были почтовые марки многих мест. Меня охватил ужас, потому что я снова почувствовала, в нем было что-то, касающееся того, кого я любила. В течение нескольких мгновений я не осмеливалась вскрыть его, а вскрыв, некоторое время сидела неподвижно, прежде чем осмелилась прочитать его. Вот что в нем было:

Вы видите, что моя история, в конце концов, банальна; но, возможно, теперь вы не удивитесь, когда я скажу, что Новый год был самым счастливым и самым печальным праздником в моей жизни.

Мой отец был торговцем и винокуром в Шейдаме, на Маасе. Не будучи богатыми, мы, тем не менее, не испытывали недостаток в общении. Нас навещали и принимали несколько старых друзей; мы иногда ходили в театр; у моего отца был свой сад с тюльпанами и беседка недалеко от Шейдама, на берегу канала, который соединяет город с рекой.

Но мои отец и мать, чьим единственным ребенком я был, лелеяли одну честолюбивую мечту; к счастью, она совпадала с моей: они хотели, чтобы я стал художником. «Дайте мне только взглянуть на картину Франца Линдена в галерее Роттердама, — сказал мой отец, — и я умру счастливым». Итак, в четырнадцать лет меня забрали из школы и отдали в классы Мессера Кеслера, художника, живущего в Делфте. Здесь я добился таких успехов, что к тому времени, когда мне исполнилось девятнадцать лет, меня перевели в студию Ханса ван Рооса, потомка знаменитой семьи. Ван Роосу было не более тридцати восьми или сорока лет, и он уже приобрел значительную репутацию художника, пишущего портреты и священные сюжеты. В одной из наших лучших церквей был его алтарь; его работы занимали почетное место в течение последних шести лет на ежегодной выставке; а для портретов он выбирал среди своих покровителей большинство богатых торговцев и бургомистров города. Действительно, не могло быть никаких сомнений в том, что мой учитель быстро приобретал состояние, соизмеримое с его популярностью.

И все же он не был веселым человеком. Ученики шепотом говорили, что он рано разочаровался в жизни — что он любил, был помолвлен, но накануне женитьбы был отвергнут дамой ради более богатого поклонника. Он приехал из Фрисландии, на севере Голландии, когда был совсем молодым человеком. Он всегда оставался мрачным, бледным, любящим труд. Он был убежденным кальвинистом. Он экономил на домашних расходах и был щедр к бедным: это мог сказать вам каждый, но никто не знал больше.

Число его учеников было ограничено шестью. Он постоянно заставлял нас работать и едва позволял нам перекинуться словом друг с другом в течение дня. Тихо стоя среди нас, когда свет падал на его бледное лицо, и, погрузившись в мрачные складки своего длинного черного халата, он сам выглядел почти как какой-то строгий старый портрет. По правде говоря, мы все его немного побаивались. Не то чтобы он был чрезмерно суровым и властным: напротив, он был величественным, молчаливым и холодно вежливым; но в его вежливости было что-то гнетущее, и мы не ощущали спокойствия в его присутствии. Никто из нас не жил под его крышей. Я жил на соседней улице, на втором этаже; двое моих сокурсников занимали комнаты в том же доме. Мы обычно встречались по вечерам в комнатах друг друга и совершали экскурсии по выставкам и театрам; иногда летним вечером мы нанимали прогулочную лодку и проплывали милю или две вниз по реке. Тогда мы были веселы и, уверяю вас, не так молчаливы, как в мрачной студии Ханса ван Рооса.

Мне не терпелось извлечь максимум пользы из наставлений моего учителя. Я быстро совершенствовался, и вскоре мои картины превзошли картины остальных пяти учеников. Мне не нравилось рисовать что-то на библейские темы, в отличие от ван Рооса, я скорее тяготел к сельскому стилю Бергема и Пола Поттера. Мне доставляло огромное удовольствие бродить по пышным пастбищам; наблюдать янтарный закат; стада, возвращающиеся домой на молочную ферму; ленивые ветряные мельницы; спокойные чистые воды каналов, едва взъерошенные прохождением общественного treckschuyt[3]. В изображении сцен такого рода: 

— я был лучшим. Мой хозяин никогда не хвалил меня ни словом, ни взглядом; но когда однажды мой отец приехал из Шейдама навестить меня, он отвел его в сторону и сказал ему неслышным для остальных голосом, что «мессер Франц сделал бы честь профессии», что так восхитило достойного винокура, что он сразу же взял меня с собой на целый день и, дав мне пятнадцать золотых монет в знак своего удовлетворения, пригласил меня пообедать со своим другом бургомистром фон Гаэлем. Для меня это был насыщенный визит. В тот вечер я впервые влюбился.

Я думаю, мало кто в то время стал бы отрицать личную привлекательность Гертруды фон Гаэль; и все же я знаю, что меня очаровали не столько ее черты, сколько мягкий голос и нежная женская грация. Несмотря на столь юный возраст, она с достоинством и воспитанностью исполняла обязанности за столом своего отца. Вечером она спела несколько милых немецких песен под свой собственный простой аккомпанемент. Мы говорили о книгах и поэзии. Я нашел ее хорошо начитанной в английской, французской и немецкой литературе. Мы говорили об искусстве, и она обнаружила в себе и здравый смысл, и живость.

Когда мы прощались вечером, бургомистр тепло пожал мне руку и сказал, чтобы я приходил почаще. Мне показалось, что голубые глаза Гертруды заблестели, когда он это сказал, и я почувствовал, как краска быстро прилила к моим щекам, когда поклонился и поблагодарил его.

— Франц, — сказал мой отец, когда мы снова оказались на улице, — сколько тебе лет?

— Всего двадцать два, сэр, — ответил я, несколько удивленный вопросом.

— Ты не будешь зависеть от своей кисти, мой мальчик, — продолжал мой отец, опираясь на мою руку и оглядываясь на высокий особняк, который мы только что покинули. — Я не был ни расточительным, ни неудачливым, и я буду гордиться тем, что оставлю тебе приличный доход после моей смерти.

Я молча склонил голову и задумался, что последует дальше.

— Бургомистр фон Гаэль — один из моих самых старых друзей, — сказал мой отец.

— Я часто слышал, как вы говорили о нем, сэр, — ответил я.

— И он богат.

— Так я и должен был предположить.

— У Гертруды будет прекрасное состояние, — сказал мой отец, как бы размышляя вслух.

Я снова поклонился, но на этот раз довольно нервно.

— Женись на ней, Франц.

Я отпустил его руку и попятился.

— Сэр! — Я запнулся. — Я… я… жениться на фрейлейн фон Гаэль!

— Скажите на милость, сэр, почему бы и нет? — сказал мой отец, резко останавливаясь и опираясь обеими руками на верхнюю часть своей трости. Я ничего не ответил.

— Почему бы и нет, сэр? — с напором повторил мой отец. — Что вы могли бы пожелать лучшего? Молодая леди красива, с хорошим характером, образованна, богата. Так вот, Франц, если бы я думал, что ты оказался таким дураком, чтобы завести какую-то другую привязанность без…

— О, сэр, вы несправедливы ко мне! — воскликнул я. — Я, действительно, не совершил ничего подобного. Но ты думаешь, что… что она согласится выйти за меня?

— Попробуй, Франц, — добродушно сказал мой отец, беря меня под руку. — Если я не очень ошибаюсь, бургомистр был бы так же доволен, как и я; а что касается фрейлейн — женщин легко завоевать.

К этому времени мы уже подошли к двери гостиницы, где должен был ночевать мой отец. Когда он уходил от меня, его последними словами были:

— Попробуй, Франц, попробуй.

С этого времени я стал частым гостем в доме бургомистра фон Гаэля. Это был большой старомодный особняк, построенный из красного кирпича и расположенный на знаменитой линии домов, известной как Бумпджес. Далее лежала широкая река, переполненная торговыми судами, на мачтах которых развевались флаги всех торговых наций мира. Высокие деревья с густой листвой росли вдоль набережных, и солнечный свет, пробиваясь сквозь их листву, освещал просторные гостиные дома Гертруды.

Здесь, ночь за ночью, когда дневные занятия заканчивались, я обычно сидел с ней у открытого окна, наблюдая за оживленной толпой внизу, рекой и восходящей луной, которая серебрила мачты и городские шпили. Здесь мы вместе читали страницы наших любимых поэтов и считали первые бледные звезды, которые трепетали, превращаясь в свет.

Это было счастливое время. Но затем наступило время еще более счастливое, когда однажды тихим вечером, — мы сидели одни, разговаривая шепотом и прислушиваясь к биению сердец друг друга, — я сказал Гертруде, что люблю ее; и она в ответ положила свою белокурую головку мне на плечо с милой уверенностью, как будто довольная, что так будет вечно. Как и предсказывал мой отец, бургомистр с готовностью одобрил нашу помолвку, оговорив лишь одно условие, а именно, что наш брак не должен состояться, пока мне не исполнится двадцать пять лет. Ждать придется долго; но к тому времени я, возможно, сделаю себе имя в своей профессии. Я намеревался вскоре отправить картину на ежегодную выставку — и кто мог сказать, чего я не сделаю за три года, чтобы доказать Гертруде, как сильно я ее любил!

Так продолжалась наша счастливая юность, и причудливый старый циферблат в тюльпановом саду мессера фон Гаэля показывал, как проходят наши золотые часы. Тем временем я усердно работал над своей картиной. Я трудился над ней всю зиму, а когда пришла весна, я отправил ее на выставку, не без беспокойства думая о ее возможном расположении на стенах галереи. На ней была изображена одна из улиц Роттердама. Там были высокие старые дома с фронтонами и резными дверными проемами, и красный закат, сверкающий на стеклах верхних окон; канал, протекающий по центру улицы; белый подъемный мост, под которым только что проплыла баржа; зеленые деревья в глубокой тени и шпиль церкви Святого Лаврентия, возвышающийся за ним на фоне ясного теплого неба. Когда она была закончена и я собирался ее отослать, даже Ханс ван Роос холодно ободряюще кивнул и сказал, что она заслуживает премии. В этом году он сам подготовил картину, более масштабную, чем обычно, на холсте. Как обычно, она была на библейскую тему, и изображала Обращение святого Павла. Его ученики горячо восхищались ею, я также был ею восхищен. Мы дружно объявили, что это его шедевр, и художник, очевидно, разделял наше мнение.

Наконец настал день выставки. Я почти не спал накануне ночью, и раннее утро застало меня с несколькими другими учениками, нетерпеливо ожидающими открытия перед запертой дверью. Когда я прибыл, до назначенного времени оставался час, но, казалось, прошла половина дня, прежде чем мы услышали, как тяжелые засовы внутри сдвинулись, и ринулись в едва приоткрывшуюся дверь. Я взлетел по лестнице и оказался в первой комнате, прежде чем вспомнил, что должен был купить каталог. Однако у меня не хватило терпения вернуться за ним; поэтому я ходил кругами, нетерпеливо разыскивая свою картину. Ее нигде не было видно, и я перешел в следующий зал. Здесь мои поиски оказались столь же безуспешными.

— Она, должно быть, в третьей комнате, — сказал я себе, — где размещены все лучшие работы! Что ж, даже если ее повесили очень высоко или в темном углу, в любом случае, иметь свою картину в третьем зале — большая честь!

Но, несмотря на то, что говорил так храбро, войти я отважился с замиранием сердца. На самом деле я не мог надеяться на хорошее место среди корифеев искусства; в то время как в любом из других залов существовала возможность, что моя картина могла бы занять сносное положение.

Раньше этот дом был особняком торговца с огромным состоянием, который оставил его вместе со своей ценной коллекцией картин государству. Третья комната была его приемной, а пространство над великолепным резным камином отводилось, в качестве почетного места, лучшей картине. Автор этой картины всегда получал дорогой приз, которым он также был обязан щедрости основателя. К этому месту мои глаза, естественно, и были обращены, когда я вошел в дверь. Мне это снится? Я застыл неподвижно — меня бросало то в жар, то в холод — я побежал. Нет, это не было сном! Там была моя картина, моя собственная картина, в маленькой скромной рамке, установленная на главном месте галереи! И там же, в углу, была прикреплена официальная карточка с надписью «ПРИЗОВАЯ КАРТИНА», напечатанной блестящими золотыми буквами. Я сбежал вниз по лестнице и купил каталог, чтобы мои глаза могли порадоваться моему счастью; и там, конечно же, было напечатано в самом начале: «ЕЖЕГОДНЫЙ ПРИЗ за КАРТИНУ — Вид в Роттердаме, N 127 — ФРАНЦ ЛИНДЕН». Я мог бы заплакать от восторга. Я не мог наглядеться на свою картину. Я ходил из стороны в сторону — я отступал — я приближался к ней — я смотрел на нее во всех возможных ракурсах и забыл обо всем, кроме своего счастья.

— Очаровательная маленькая картина, сэр, — произнес голос у моего локтя.

Это был пожилой джентльмен в золотых очках и с зонтиком. Я покраснел и нерешительно спросил: — Вы так думаете?

— Я знаю, сэр, — сказал старый джентльмен. — Я любитель — я очень люблю картины. Я полагаю, вы тоже поклонник искусства?

Я поклонился.

— Действительно, очень милая маленькая картина, очень милая, — продолжал он, протирая очки и поправляя их с видом знатока. — Вода очень жидкая, цвета чистые, небо прозрачное, перспектива восхитительная. Я куплю ее.

— Вы сделаете это? — радостно воскликнул я. — Ах! Благодарю вас, сэр!

— О, — сказал старый джентльмен, внезапно поворачиваясь ко мне и ласково улыбаясь, — ТАК вы художник, я угадал? Рад познакомиться с вами, мессер Линден. Вы очень молоды, чтобы нарисовать такую картину. Я поздравляю вас, сэр, и… Я куплю это.

Итак, мы обменялись карточками, пожали друг другу руки и стали лучшими друзьями в мире. Я сгорал от нетерпения увидеть Гертруду и рассказать ей о своей удаче; но мой новый покровитель взял меня под руку и сказал, что должен совершить экскурсию по комнатам в моем обществе; поэтому я был вынужден подчиниться.

Мы остановились перед большой картиной, которая занимала второе место по сравнению с моей: это была работа моего мастера «Обращение святого Павла». Пока я рассказывал ему о своих занятиях в мастерской художника, от нас отделился человек и скользнул прочь; но не раньше, чем я узнал бледное лицо Ван Рооса. Было что-то в выражении его лица, что потрясло меня, что-то, от чего у меня перехватило дыхание и я вздрогнул. Что это было? Я едва знал; но блеск его темных глаз и дрожь его губ преследовали меня весь остаток дня и возвращались в моих снах. Я ничего не сказал об этом Гертруде в тот день, но это сильно отрезвило мое ликование. Я боялся на следующий день возвращаться в студию, но, к моему удивлению, мой учитель принял меня так, как никогда раньше. Он подошел и протянул мне руку.

— Добро пожаловать, Франц Линден, — сказал он, улыбаясь, — я горжусь тем, что называю вас своим учеником.

Рука была холодной, голос — резким, улыбка — бесстрастной. Мои товарищи столпились вокруг и поздравляли меня; и в теплых тонах их молодых, веселых голосов и в тесном пожатии их дружеских рук я забыл все, что беспокоило меня в манере Ван Рооса.

Вскоре после этого события отец Гертруды пожелал, чтобы был написан ее портрет, — утешать его в ее отсутствие, сказал он, когда я буду настолько безнравственным, что заберу ее у него. Я порекомендовал своего старого учителя, чью опеку я недавно оставил; и Ван Рооса пригласили для выполнения задачи, которую я бы с радостью выполнил сам, если бы это было в моих силах. Но портретная живопись не была моей специальностью. Я мог бы нарисовать гладкую пятнистую дойную корову или стадо овец гораздо лучше, чем светлую кожу и золотистые кудри моей дорогой Гертруды.

Она с самого начала невзлюбила художника. Напрасно я уговаривал ее — все было бесполезно, и в конце каждого такого разговора она говорила, что хотела бы, чтобы портрет был закончен побыстрее, и что она не может полюбить его так, как не может не любить меня. Так что наши споры всегда заканчивались поцелуем.

Но этот портрет занял много времени. Ван Роос обычно писал быстро, но портрет Гертруды продвигался очень медленно и, как и полотно Пенелопы, казалось, никогда не будет завершен. Однажды утром я случайно оказался в комнате — редкое событие в то время, так как я усердно работал над своим новым пейзажем; и я был поражен переменой, произошедшей с моим покойным учителем. Он больше не был прежним человеком. В его глазах был свет, а в голосе — вибрации, каких я никогда раньше не замечал; и когда он поднялся, чтобы попрощаться, в его поклоне и манерах была заученная вежливость, заставшая меня врасплох.

Тем не менее, я никогда не подозревал правды; портрет же был очень далек от завершения.

Наконец все это выплыло наружу, и однажды утром Ханс ван Роос сделал официальное предложение руки и сердца. Конечно, ему было отказано.

— Но очень мягко, дорогой Франц, — сказала Гертруда, рассказывая мне об этом вечером, — потому что он — твой друг и потому что он, казалось, так глубоко это чувствовал. И… и ты не представляешь, как ужасно он побледнел и как старался сдержать слезы. Мне было жаль его, Франц, — действительно, мне было очень жаль!

И это нежное создание едва удерживалось от слез, когда рассказывало мне.

Я не видел Ван Рооса в течение нескольких месяцев после этого отказа. Наконец я случайно встретил его перед зданием ратуши, и, к моему удивлению, во второй раз в своей жизни он протянул мне руку.

— Доброго вам дня, мессер Линден, — сказал он. — Я слышал, что вы находитесь в двух шагах от славы и богатства.

— Я преуспеваю, мессер ван Роос, — ответил я, пожимая протянутую руку. — Но я никогда не забываю, что своим нынешним мастерством я обязан часам, проведенным в вашей студии.

На его лице промелькнуло странное выражение.

— Если бы я так думал, — поспешно сказал он, — я бы… Я должен был бы считать себя особенно счастливым.

Была такая странная разница в том, как он произнес начало и конец этого предложения — столько спешки и страсти в первой половине, такая нарочитая вежливость в последней, что я вздрогнул и посмотрел ему прямо в лицо. Он был таким же улыбчивым и непроницаемым, как мраморная статуя.

— Мне тоже повезло, — сказал он после минутной паузы. — Вы видели новую церковь, недавно построенную недалеко от восточного конца Харинг-влиет?

Я ответил, что видел ее мимоходом, но внутри не был.

— Мне было поручено, — сказал он, — расписать ее внутри. Мое Обращение Святого Павла куплено для алтаря, и сейчас я занимаюсь росписью серии фресок на потолке. Не зайдете ли вы как-нибудь и не скажете ли мне свое мнение о них?

Я признался, что очень польщен, и обещал на следующее утро навестить его в церкви. Когда я пришел, он ждал меня у двери с тяжелыми ключами в руке. Мы вошли, и он повернул ключ в замке.

— Я всегда защищаю себя от незваных гостей, — сказал он, улыбаясь. — Люди войдут в церковь, если я оставлю двери незапертыми; а я не собираюсь продолжать свою работу художника, в присутствии каждого болвана, который предпочитает стоять и пялиться на меня.

Удивительно, в какой неприятной манере этот человек обнажал зубы, когда улыбался.

Церковь была красивым зданием в том итальянском стиле, который имитирует античность и предпочитает изящество и великолепие величественной святости готического ордена. Ряд элегантных коринфских колонн поддерживал крышу с каждой стороны нефа; декоративные карнизы были щедро украшены позолотой; великолепная алтарная часть уже заняла предназначенное ей место; а немного левее огражденного пространства, где должен был быть установлен стол для причастия, были возведены высокие леса, которые, — с того места, где стоял я, — казалось, почти соприкасались с крышей, и над которыми я увидел незаконченный набросок мастерски выполненной фрески. Там были еще три или четыре, уже завершенные, а некоторые были просто обозначены углем на их предполагаемых местах.

— Вы не подниметесь со мной наверх? — спросил художник, когда я в достаточной степени выразил свое восхищение. — Или вы боитесь, что у вас закружится голова?

Мне не хотелось подвергать свои нервы такому испытанию, но еще больше не хотелось признаваться в этом; поэтому я следовал за ним от пролета к пролету хрупкого сооружения, ни разу не осмелившись взглянуть вниз.

Наконец мы достигли самого верха. Как я и предполагал, художнику не хватало места даже для того, чтобы принять сидячее положение, и ему приходилось рисовать, лежа на спине. У меня не было желания ложиться, поэтому я посмотрел на фреску, насколько мне было ее видно, и сразу же спустился на пролет ниже, где подождал, пока он вернется ко мне.

— Как это, должно быть, опасно, — сказал я, содрогаясь, — спускаться с этого отвратительного насеста!

— Сначала я так думал так же, — ответил он, — но теперь вполне привык. Вообразите, — сказал он, подходя вплотную к краю лесов, — вообразите, как вы падаете отсюда вниз!

— Ужасно! — воскликнул я.

— Интересно, сколько отделяет нас от уровня пола, — задумчиво продолжал Ван Роос, — сто восемьдесят футов, я полагаю, может быть, двести.

Я отстранилась, у меня закружилась голова от этой мысли.

— Ни один человек не смог бы пережить такое падение, — сказал художник, все еще глядя вниз. — Самый толстый череп разлетелся бы на атомы на мраморе там внизу.

— Прошу вас, давайте спустимся, — поспешно сказал я. — У меня голова идет кругом от одной мысли об этом.

— Неужели? — сказал он, внезапно повернувшись ко мне; голосом и взгляд были голосом и взглядом дьявола. — Неужели? Глупец! — воскликнул он, обхватив меня вокруг тела железной хваткой. — Глупец, довериться здесь мне — мне, кому ты причинил зло, чью жизнь ты разрушил! Мне, которого ты пересек в славе и в любви! Вниз, негодяй, вниз! Я поклялся отомстить, и мое время пришло!

Мне даже сейчас тошно вспоминать ту отчаянную борьбу. При первом же слове я отпрянул назад и схватился за балку над головой. Он пытался оторвать меня от нее. У него изо рта выступила пена; вены вздулись на лбу, как узлы; и все же — хотя я чувствовал, что мои запястья напряжены, а пальцы порезаны, — я все еще держался с ужасной энергией человека, который борется за жизнь. Это продолжалось долго, — по крайней мере, мне так показалось, — и леса качались у нас под ногами. Наконец я увидел, что его силы иссякают. Внезапно я ослабил хватку и навалился на него всем своим весом. Он пошатнулся — он вскрикнул, он сорвался!

Я упал ничком в немом ужасе. Казалось, прошла целая вечность тишины, холодная роса выступила у меня на лбу. Вскоре я услышал глухой звук далеко внизу. Я подполз к краю лесов и выглянул — на мраморном полу лежала бесформенная масса, и все вокруг было красным от крови.

Я думаю, что прошел, должно быть, час, прежде чем я набрался смелости спуститься. Когда, наконец, я добрался до ровной поверхности, я отвернулся от того, что было так близко от моих ног, и, пошатываясь, направился к двери. Дрожащими руками, с затуманенными глазами, я отпер ее и выскочил на улицу.

Прошло много месяцев, прежде чем я оправился от мозговой лихорадки, вызванной тем ужасным днем. Мне говорили, что мой бред был ужасен; и если бы в умах людей существовали какие-либо сомнения относительно того, кто из нас двоих был виновен, одного этого бреда было достаточно, чтобы доказать мою невиновность. Человек в лихорадочном бреду почти наверняка говорит правду. К тому времени, когда я смог выйти из своей комнаты, Гертруда тоже побледнела, потеряла душевное спокойствие, и совсем не походила на себя прежнюю. Роттердам был для меня невыносим.

Короче говоря, нам обоим было рекомендовано сменить обстановку, поэтому мы подумали, что не можем сделать ничего лучше, чем жениться и отправиться в свадебное путешествие ради нашего здоровья. И смею уверить вас, читатель, это принесло нам обоим большую пользу.

Эмс — очаровательный городок. Он расположен примерно в двенадцати милях к юго-востоку от Кобленца, в долине Лана — этого миниатюрного Рейна, на берегах которого раскинулись фруктовые сады и виноградники, а прибрежные холмы густо поросли лесом. Город состоит из одной неправильной линии гостиниц и пансионатов, с горами на заднем плане, рекой на авансцене и длинными двойными рядами акаций и лип, высаженных по обе стороны от проезжей части. Многочисленные ослики с пестрыми седлами, сопровождаемые погонщиками в синих блузах и шапочках с алой отделкой, бродят под деревьями, в ожидании желающих прокатиться. Оркестр герцога Нассау играет в общественном саду поочередно немецкую, итальянскую и французскую музыку. Прогуливающиеся одеты по последней моде. В курзале днем и вечером играют в азартные игры. Дамы читают романы и наслаждаются мороженым в местах, расположенных в пределах слышимости оркестра; или направляются с бокалами из цветного стекла в руках в сторону Курхауса, где горячие источники с тошнотворным запахом пробиваются из подземных источников в низких сводчатых галереях, похожих на базар многочисленными лавками, бездельниками, зазывалами и искателями здоровья. Повсюду царит атмосфера удовольствия, праздности и флирта.

Сюда, в Эмс, и приехал Herr Graff фон Штейнберг, — или, как нам следует сказать, граф фон Штейнберг, — выпить воды и скоротать несколько недель летнего сезона. Это был высокий, светловолосый, красивый молодой человек; превосходный образец немецкого драгуна. Глядя на него, вы никогда бы не подумали, что причиной его появления в Эмсе могло стать плохое здоровье; и все же он страдал от двух очень серьезных болезней, причем, как следовало опасаться, обе они были неизлечимы никакими лекарственными источниками. Проще говоря, он был безнадежно влюблен и отчаянно беден. Дело обстояло так: его дед оставил большое состояние, которое его отец, неисправимый игрок, пустил на ветер до последнего фартинга. Юноша был отправлен в армию по просьбе друга. Его отец теперь умер, не оставив сыну ни гроша; и у него не имелось абсолютно ничего, кроме жалованья капитана драгун и отдаленной перспективы однажды уйти в отставку с титулом и половинным жалованьем майора. Печальное будущее для того, кто был бескорыстно и безнадежно влюблен в одну из богатейших наследниц Германии!

— Тот, кто женится на моей дочери, получит вместе с ней приданое в 200 000 флоринов, и я ожидаю, что ее муж будет обладать, по крайней мере, равным состоянием.

Таков был холодный ответ барона фон Гогендорфа на робкое заявление влюбленного; и с этими словами, все еще звучащими в его ушах, отягощающими его дух и лежащими днем и ночью тяжким грузом на его сердце, граф фон Штейнберг отправился искать забвения или, по крайней мере, временного развлечения в Бруннене-на-Эмсе. Увы, тщетно. Бледный и молчаливый, он беспокойно бродил по улицам или покидал город, чтобы предаться мрачным мыслям в окрестных лесах и долинах. Иногда он смешивался с веселой толпой в Курхаусе и пробовал горькую воду; иногда со скорбным видом задерживался у игорных столов, с завистью, но одновременно с каким-то добродетельным ужасом глядя на сверкающие груды золота и пачки хрустящих желтых банкнот, которые так быстро и в таком изобилии переходили из рук в руки. Но Альберт фон Штейнберг не был игроком. Он видел, какое зло этот ужасный порок причинил его собственному отцу, чтобы самому молиться богу игры. Много лет назад он поклялся никогда не играть и сдержал свою клятву. Даже сейчас, когда он ловил себя на том, что, — время от времени это случалось, — с некоторым интересом наблюдает за выигрышами и проигрышами других, он вздрагивал, внезапно отворачивался и не возвращался в игровой зал в течение нескольких дней. Ничто не могло быть более правильным, чем его образ жизни. Утром он принимал воды; в полдень он гулял, или читал, или писал; вечером он снова выходил и слушал оркестр, а к тому времени, когда все общество этого места собиралось в бальном зале или за столами, он возвращался в свое тихое жилище и ложился спать, чтобы на следующее утро встать пораньше, — ознакомиться с каким-нибудь научным трудом или совершить пешую экскурсию к руинам какого-нибудь старого замка.

Это была скучная жизнь для молодого человека, — особенно если принять во внимание милые, грустные воспоминания об Эмме фон Гогендорф, пронизывающие каждую мысль каждого дня. И это потому, что он беден! Была ли бедность преступлением, спрашивал он себя, за которое он должен быть наказан подобным образом? Ему очень хотелось броситься со скалы, на которой он стоял, или в реку, если она была достаточно глубокой, или подойти к воротам замка самого барона и застрелиться, или… или, короче говоря, сделать что-нибудь отчаянное, если бы это было достаточно романтично; ибо его горячее сердце, исполненное чувств, и молодая немецкая голова, полная Шиллера, не удовлетворилась бы ничем, кроме как величественной трагедией.

Он думал обо всем этом и сегодня, сидя в маленькой живописной беседке, расположившейся высоко на выступе крутой скалы прямо над садами и общественными зданиями. Он посмотрел вниз, на веселую компанию далеко внизу, и услышал тихую музыку королевского оркестра. Солнце садилось… пейзаж был великолепен… жизнь все еще была прекрасна, и он подумал, что, во всяком случае, не покончит с собой в этот вечер. Поэтому он мрачно спустился по извилистой тропинке, пересек мост и совершенно случайно снова забрел в курзал. Игра продолжалась, сверкающие золотые монеты переходили из рук в руки, игроки с серьезными лицами, как обычно, сидели вокруг. Это зрелище сделало его еще более несчастным.

«Двести тысяч флоринов! — подумал он про себя. — Двести тысяч флоринов превратили бы меня в самого счастливого человека на земле, а я не могу их получить. Эти люди выигрывают и проигрывают двести тысяч флоринов десять раз в неделю и ни на мгновение не задумываются над тем, какими счастливыми могла бы сделать эта сумма множество их собратьев. О Господи, какое же я ничтожество!»

Он с яростью надвинул шляпу, скрестил руки на груди и вышел из зала, направляясь к своему дому с таким мрачным видом, что люди на улицах оборачивались и смотрели ему вслед, говоря: «Он проигрался… мы видели, как он выходил из игорного дома».

— Проигрался! — пробормотал он себе под нос, входя в свою каморку и запирая дверь. — Потерял деньги! Жаль, что мне нечего терять.

И бедный Альберт фон Штейнберг заснул, сокрушаясь о том, что эпоха фей и гномов прошла.

Его сон был долгим, крепким, без сновидений, — для молодых людей, несмотря на любовь и бедность, сон приятен. Он проснулся несколько позже, чем намеревался, протер глаза, зевнул, рассеянно посмотрел на часы, снова лег, снова открыл глаза и, наконец, вскочил с постели. Он все еще спит? Это галлюцинация? Может быть, он сошел с ума? Нет, это настоящее, истинное, чудесное! Вон там, на столе, лежит блестящая куча золотых монет — твердых, звенящих, настоящих золотых монет, и он переворачивает их, взвешивает в руках, пропускает сквозь пальцы, чтобы проверить свидетельства своих чувств.

Как они туда попали? Это важный вопрос. Он яростно позвонил в колокольчик, раз… два… три. Прибежала взволнованная служанка, решив, что случилось нечто ужасное.

— Кто-нибудь приходил сюда сегодня утром навестить меня?

— Нет, мсье.

— Вот как! Тем не менее, кто-то поднимался наверх, пока я спал.

— Нет, мсье.

— Вы уверены?

— Совершенно уверена, мсье.

— Говори правду, Берта; кто-то обязательно был здесь. Вам заплатили за то, чтобы вы это отрицали. Но скажите мне, кто это был, и я дам вам двойную плату за вашу информацию.

Служанка выглядела одновременно удивленной и встревоженной.

— Я говорю правду, мсье, здесь не было ни души. У мсье что-то пропало из его комнаты? Мне послать за жандармами?

Граф испытующе посмотрел в лицо девушки. Она казалась совершенно искренней и правдивой. Он испробовал все, что еще оставалось, — ловкие вопросы, инсинуации, предложение денег, внезапные обвинения, но тщетно. Она никого не видела и никого не слышала. Дверь дома все время была закрыта. Никто, — абсолютно никто, — не приходил.

Озадаченный, встревоженный, сбитый с толку, наш юный друг отпустил ее, поверив, несмотря на свое удивление, в правдивость того, что она сказала. Затем он запер дверь и пересчитал деньги.

Десять тысяч флоринов! Не больше, не меньше! Что ж, они лежали перед ним на столе, но откуда они взялись, оставалось загадкой.

— Все тайны со временем проясняются, — сказал он, запирая деньги в своем бюро. — Думаю, что со временем я это выясню. А пока я не прикоснусь ни к одному флорину.

Он старался забыть о случившемся, но это было так странно, что он не мог не думать об этом. Странное событие не давало ему спать по ночам, а днем отбивало аппетит. Наконец он начал забывать о нем; во всяком случае, он привык, и в конце недели это перестало его беспокоить.

Примерно через восемь дней после этого происшествия он проснулся, как и прежде, думая об Эмме, а вовсе не о деньгах, когда, оглядевшись, обнаружил, что чудо повторилось. Стол снова был покрыт сверкающим золотом!

Его первым побуждением было броситься к бюро, в котором хранились первые десять тысяч флоринов. Конечно, он, должно быть, вынул их прошлой ночью и забыл убрать. Нет, они лежали там, в ящике, куда он их спрятал, а на столе присутствовала вторая кучка золота, причем, на первый взгляд, больше, чем первая!

Бледный и дрожащий, он пересчитал деньги. На этот раз там было несколько банкнот, — прусских и французских, — вперемешку с золотом. Всего двенадцать тысяч флоринов. Он запер свою дверь… нельзя ли было открыть ее отмычкой снаружи? В тот же день он установил внутри засов. Таково было понятие о чести Альберта фон Штейнберга! Он предпринимал большие старания избежать внезапного богатства, чем другие — приобрести его!

Однако два дня спустя его невидимый благодетель пришел снова, и на этот раз он оказался на четырнадцать тысяч флоринов богаче. Это было необъяснимое чудо! Никто не мог войти через запертую на засов дверь или в окна, потому что он жил на чердаке на четвертом этаже, или через дымоход, потому что комната отапливалась печкой, труба которой была не толще его руки! Был ли это заговор, чтобы погубить его! Или его искушали силы зла? Ему очень хотелось обратиться в полицию или к священнику (потому что он был добрым католиком), но он, все же, решил подождать еще немного. В конце концов, это были не самые неприятные посещения!

Он вышел, сильно взволнованный, и бродил весь день, размышляя над этой странной проблемой. Затем он решил, если это когда-нибудь повторится, изложить свое дело начальнику полиции и установить наблюдение за домом ночью.

Приняв это решение, он вернулся домой и лег спать. Утром, проснувшись, он обнаружил, что Фортуна снова посетила его. Первое удивление от этого события уже прошло; поэтому он встал, оделся и неторопливо сел, чтобы пересчитать деньги, прежде чем подать заявление в полицию. В то время как он был занят составлением маленьких золотых столбиков, по двадцать в каждом, внезапно раздался стук в его дверь.

У него не было друзей в Эмсе. Он вздрогнул, словно был в чем-то виноват, и поспешно бросил пальто на стол, чтобы скрыть золото. Могло ли быть так, что этот визитер имел какое-то отношение к деньгам? Был ли он заподозрен в чем-то таком… Стук повторился, на этот раз более настойчиво. Он открыл дверь. На пороге стоял барон фон Гогендорф!

— Как! Барон фон Гогендорф в Эмсе! Я рад… этой чести… я… прошу вас, присаживайтесь.

Сердце бедного молодого драгуна билось так сильно, и он так дрожал от радости, надежды и удивления, что едва мог говорить.

Барон пристально, но строго посмотрел на него, отодвинул предложенный стул и не обратил внимания на протянутую руку.

— Да, господин граф, — сухо сказал он. — Я прибыл вчера в это место. Вы не ожидали увидеть меня?

— На самом деле, нет. Это удовольствие… наслаждение… это…

Он был взволнован; забыв, что его посетитель стоит, он сел, но тотчас же поднялся.

— И все же, я видел вас, господин граф, вчера вечером, когда вы выходили из курзала.

— Я? Но, сэр, вчера я не был в курзале; однако мне очень жаль, что меня там не было, поскольку в противном случае я имел бы честь встретиться с вами.

— Прошу прощения, господин граф, но я вас там видел. Бесполезно спорить со мной по этому поводу, потому что я простоял рядом с вашим креслом большую часть часа. Вы знаете, почему я сегодня утром здесь, в вашей квартире?

Молодой человек покраснел, запнулся, побледнел. Он знал только одну причину, которая могла привести к нему барона. Может быть, он смягчился? Может быть, у него возник великодушный замысел — осчастливить сердца двух влюбленных, дав согласие, в котором прежде отказывал? Случалось и более невозможное. Неужели барон оказался способен на такую доброту? Что-то в этом роде он бормотал отрывистыми фразами, его глаза были устремлены в пол, а руки нервно теребили перо.

Барон выпрямился во весь рост. Если раньше он выглядел суровым, то теперь — разъяренным. Несколько мгновений он не мог заговорить. Наконец его гнев прорвался наружу.

— Господин граф, я не ожидал от вас подобной дерзости! Я пришел сюда, сэр, чтобы дать несколько советов сыну вашего отца… предупредить… встать, если возможно, между вами и вашей гибелью. Я пришел не для того, чтобы меня оскорбляли!

— Оскорбляли, барон? — повторил молодой человек несколько надменно. — Я не сказал ничего такого, что могло бы стать причиной услышать от вас подобную фразу, если, конечно, вас не оскорбляет моя бедность. Самый богатый человек в этой стране не мог бы сделать ничего большего, чем полюбить вашу дочь, но будь она даже королевой, любовь беднейших не опозорила бы ее.

— Позвольте мне задать вам один вопрос. Что привело вас в Эмс?

Молодой человек заколебался, и барон иронически улыбнулся.

— Я приехал, сэр, — ответил, наконец, граф, — в поисках, — я признаюсь в этом, — в поисках покоя, забвения, утешения.

Его голос сорвался: он опустил глаза и замолчал.

Барон громко рассмеялся — резким насмешливым смехом, который заставил Альберта поднять голову с внезапным негодованием.

— Я не заслужил такого обращения с вашей стороны, барон Гогендорф, — сказал он, поворачиваясь к окну.

— От благородных людей игрок может ожидать только презрения, — ответил барон.

— Игрок! — повторил Альберт. — Боже мой, сэр! Я никогда в жизни не прикасался к картам.

— Какая наглость! Значит, вы забыли, что в моей власти предъявить вам доказательство вашего порока; более того, в эту минуту я могу предъявить его вам сию же минуту. Что это за золото?

И старый джентльмен, чьи глаза уже заметили блеск монет под пальто, приподнял его концом своей трости. Граф побледнел и не мог говорить.

— Der Teufel! Для бедняка, кажется, вы слишком богаты! И вы никогда не играете!

— Никогда, сэр.

— Несомненно! Тогда скажите мне: если ваше золото не является плодом игорного стола, тогда откуда оно взялось?

— Я не знаю. Вы мне не поверите, я знаю, но я клянусь, что говорю правду. Это золото появляется здесь, я не знаю, как. Это уже четвертый раз, когда я нахожу его на своем столе. Я не знаю, почему оно здесь, кто его принес и как оно принесено. Клянусь честью джентльмена и солдата, клянусь всеми моими надеждами на счастье в этой жизни или в следующей, я совершенно ничего не знаю об этом!

— Это уже слишком! — в ярости воскликнул барон. — Вы принимаете меня за идиота или за слабоумного? Доброго утра вам, сэр, и я надеюсь, что никогда больше не увижу вашего лица!

Он яростно захлопнул за собой дверь и спустился по лестнице, оставив бедного фон Штейнберга совершенно подавленным и с разбитым сердцем.

— Проклятое золото! — воскликнул он, в гневе смахнув его на пол. — Что доставило тебя сюда и почему ты мучаешь меня!

Затем бедняга подумал об Эмме и о том, что его последний шанс упущен; он был так несчастен, что бросился на кровать и горько заплакал. Внезапно он вспомнил, что у барона имелась сестра в Лангеншвальбахе; она, возможно, поверила бы ему, заступилась за него! Он вскочил, решив немедленно отправиться туда; поспешно собрал разбросанные монеты, запер их в ящик вместе с остальными, побежал к ближайшей стоянке карет, нанял экипаж, чтобы отвезти его на железнодорожную станцию, и менее чем через полчаса был в пути. Примерно через три часа он прибыл. Он провел почти целый день, пытаясь найти адрес этой дамы, и, когда он нашел его, ему сказали, что последние два месяца она была в Вене. Это было глупое путешествие, закончившееся ничем! Он вернулся в Эмс довольно поздно вечером и вошел в свою комнату, совершенно разбитый тревогой и усталостью.

Тем временем барон, багровый от ярости, вернулся в свой отель и рассказал все обстоятельства своей дочери. Но она не поверила в вину своего возлюбленного.

— Он игрок! — воскликнула она. — Это невозможно!

— Но я видел золото на его столе!

— Он говорит, что ничего об этом не знает, а он никогда в жизни не говорил неправды. И этот случай тоже рано или поздно получит свое объяснение.

— Но я видел, как он играл за столами!

— Это был кто-то другой, похожий на него.

— Ты поверишь в это, если увидишь его сама?

— Я сделаю это, отец мой, и я отрекусь от него навсегда. Но не раньше.

— Тогда ты убедишься в этом сегодня вечером.

Наступил вечер, и в залах было больше народу, чем обычно. В салоне устроили танцы; в переднем зале ужинали; игра, как обычно, шла в третьем зале. Барон фон Гогендорф присутствовал там со своей дочерью и несколькими друзьями. Они направились к столам, но тот, кого они искали, отсутствовал. Вокруг стола было достаточно нетерпеливых лиц — лица пожилых женщин, хитрых и жадных; лица бледных рассеянных мальчиков, едва ли достаточно взрослых, чтобы интересоваться какими-либо играми, кроме игр на школьной площадке; лица закаленных, хладнокровных, решительных игроков; лица девушек, молодых и красивых, и мужчин, старых и немощных. Странный стол, вокруг которого на равных встречаются молодость и красота, возраст, уродство и порок!

Внезапно в дальнем конце комнаты произошло какое-то движение; по залу прошелестел шепот; зрители расступились, игроки подвинулись, пропуская того, кто подошел и занял свое место среди них. Такое уважение проявляется только к тем, кто играет часто и по-крупному. Кто же был этот уважаемый игрок? Альберт фон Штейнберг.

Крик ужаса сорвался с бледных губ молодой девушки в другом конце зала. Увы! Это точно он! Он не слышит и не обращает внимания ни на что вокруг себя. Он даже не смотрит в ее сторону. Он принимает уважение окружающих как нечто само собой разумеющееся; он садится и достает из кармана золото и пачку банкнот; ставит крупную сумму; и начинает играть со всей хладнокровной дерзостью того, чья вера в собственную удачу непоколебима и кто является совершенным мастером игры. Кроме того, он довел свое самообладание до той точки, которая достигается только годами практики. Было восхитительно видеть его таким бесстрастным. Черты его лица были неподвижны и невыразительны, как у статуи; в непоколебимой серьезности его взгляда присутствовало что-то ужасное; сами его движения едва ли походили на движения человека, подверженного человеческим слабостям и человеческим эмоциям; а правая рука, которой он ставил на кон и сметал золото, была жесткой и бесстрастной, как у командора в «Дон Жуане».

Барон больше не мог сдерживать свое негодование. Оставив дочь с ее друзьями, он обошел столы и подошел к стулу молодого человека. Он уже был готов схватить игрока за руку, когда его собственную насильно схватили и удержали. Он обернулся и увидел знаменитого прусского врача, стоявшего рядом с ним.

— Остановитесь, ради всего святого! — воскликнул тот. — Не заговаривайте с ним. Вы даже не представляете, какой вред можете ему причинить!

— Но моя цель именно такова. Я собираюсь испортить ему игру, — этому беспринципному лицемеру!

— Вы убьете его.

— Чепуха!

— Я говорю совершенно серьезно. Взгляните на него. Он спит! Внезапное потрясение может стать причиной его смерти. Вы этого не видите, но это вижу я. Я изучаю это явление, и никогда не видел более примечательного случая сомнамбулизма.

Врач некоторое время продолжал вполголоса беседовать с бароном. Вскоре банк подал сигнал; игроки встали; столы закрылись на этот вечер; и граф фон Штейнберг, собрав свой огромный выигрыш, отодвинул стул и вышел из комнаты, пройдя рядом с бароном, но не видя его.

Они последовали за ним по улице к его собственной двери. Он вошел с помощью своего ключа и беззвучно закрыл за собой дверь. В его окне не было света, в доме никто не проснулся. Никто, кроме этих двоих, не видел, как он вошел.

На следующее утро, когда граф проснулся, он обнаружил на своем столе большую кучу золота, чем когда-либо прежде. Он с содроганием пересчитал их и получил сумму более 44 000 флоринов.

Снова раздался стук в дверь его комнаты. На этот раз он даже не пытался спрятать деньги; и когда барон и врач вошли, он был слишком несчастен, чтобы даже удивиться при виде незнакомца.

— Вы снова пришли сказать мне, что я игрок! — в отчаянии воскликнул он, указывая на золото, и безвольно опустил голову на руки.

— Я говорю это, граф, потому что я это видел, — ответил барон, — но, в то же время, я пришел просить у вас прощения за то, что произошло во время нашей последней встречи. Вы играли, но вы не игрок.

— Да, — перебил врач, — ибо сомнамбулы часто совершают те самые действия, которые больше всего ненавидели бы, если бы находились в бодрствующем состоянии. Но ваш случай не безнадежен. У вас просто функциональное расстройство, и я легко могу вас вылечить. Однако, может быть, — добавил он, улыбаясь, — вы не хотите потерять столь выгодную болезнь. Вы можете стать миллионером.

— Нет, доктор! — воскликнул граф. — Я отдаю себя в ваши руки. Вылечите меня, умоляю вас!

— Хорошо, хорошо, для этого еще достаточно времени, — вмешался барон. — Прежде всего, давайте пожмем друг другу руки и будем друзьями.

— Я испытываю такой ужас перед игрой, — ответил невольный игрок, — что немедленно верну эти деньги в банк. Смотрите, здесь в общей сложности 130 000 флоринов!

— Послушайте моего совета, Альберт, — сказал барон, — и не делайте ничего подобного. Предположим, что во сне вы потеряли 130 000 флоринов, как вы думаете, банк вернул бы вам их? Нет, нет, не испытывайте никаких угрызений совести. Ваш отец проиграл более чем в три раза больше этой суммы за этими самыми столами, — это лишь частичная компенсация. Оставьте себе свои флорины и возвращайтесь со мной в мой отель, где вас ждет Эмма. У вас 130 000. Я прощу остальные 70 000, на которых я раньше настаивал, и вы сможете компенсировать это любовью. Вы довольны или все еще собираетесь вернуть деньги в банк?

История не сохранила ответа влюбленного; во всяком случае, он покинул Эмс в тот же день в компании барона фон Гогендорфа и его хорошенькой дочери. Говорят, что рецепты ученого врача уже повлияли на излечение, и «Франкфуртский журнал» объявляет о приближающемся браке фрейлейн фон Гогендорф с Альбертом, графом Штейнбергом.

Я простой человек, и вы, возможно, захотите услышать от меня простое изложение фактов. Некоторые из этих фактов лежат за пределами моего понимания. Я не претендую на то, чтобы объяснить их. Я знаю только, что все случилось так, как я собираюсь рассказать, и что я готов поклясться в правдивости каждого моего слова.

С ранней юности мне приходилось самому заботиться о себе, я рос в районе Поттерис, что в Вустершире. Я был сиротой, и мои самые ранние воспоминания связаны с большой фарфоровой мануфактурой, где меня использовали на подручных работах, зачастую грошовых, но я был рад и этому, и спал на чердаке над конюшней. Это были трудные времена, но по мере того, как я становился старше и сильнее, все стало налаживаться, особенно после того, как бригадиром стал Джордж Барнард.

Джордж Барнард принадлежал к протестантам, — хотя мы, мы в основном, ими не были, — трезвомыслящий, с ясной головой, немного угрюмый и молчаливый, но, как говорится, свой парень до мозга костей, — и он стал моим лучшим другом в то время, когда я больше всего в нем нуждался.

Он избавил меня от работы по двору и поставил к обжиговой печи. Он внес меня в бухгалтерские книги, и назначил фиксированную ставку заработной платы. Он помог мне оплатить учебу в вечерней школе — четыре вечера в неделю; и он брал меня с собой по воскресеньям в часовню на берегу реки, где я впервые увидел Лию Пейн. Она была его возлюбленной и такой хорошенькой, что я забывал проповедника и всех остальных, когда смотрел на нее. Когда она присоединялась к пению, я не слышал другого голоса, кроме ее. Если она просила у меня сборник гимнов, я обычно краснел и дрожал. Я верю, что боготворил ее — глупо, нелепо; и я думаю, что поклонялся Барнарду почти так же слепо, хотя и по другой причине. Я понимал, что обязан ему всем. Я знал, что он спас меня, — мое тело и разум, — и я смотрел на него так, как дикарь мог бы смотреть на миссионера.

Лия была дочерью водопроводчика, жившего рядом с часовней. Ей было двадцать, а Джорджу лет тридцать семь — тридцать восемь. Злые языки утверждали, что у них слишком большая разница в возрасте; но она была такой серьезной, и они любили друг друга так искренне, что, если бы в самый начальный период их отношений ничего не произошло, я не думаю, чтобы вопрос о возрасте когда-либо нарушил счастье их супружеской жизни. Однако, что-то вмешалось в их жизнь, и этим чем-то был француз по имени Луи Ларош. Он был художником по фарфору, ему доводилось работать в Севре; и наш хозяин, как утверждали, нанял его на три года, за такую плату, какую никто из наших людей, даже самых искусных, не мог надеяться получить. Это случилось примерно в начале или середине сентября, когда он впервые появился среди нас. Он выглядел очень молодо, был маленьким, темноволосым и хорошо сложенным; у него были маленькие белые мягкие руки и шелковистые усы; он говорил по-английски почти так же хорошо, как я. Никому из нас он не нравился, но это было вполне естественно, учитывая, как его ставили на голову выше любого англичанина, работавшего на фабрике. Кроме того, хотя он всегда улыбался и был вежлив, мы не могли не видеть, что он считал себя намного лучше всех нас, и это было неприятно. Также не было приятно видеть, как он прогуливается по городу, одетый как джентльмен, когда рабочее время закончилось; курит хорошие сигары, в то время как мы вынуждены довольствоваться трубкой обычного табака; нанимает лошадь по воскресеньям днем, когда мы тащимся пешком; и получает удовольствие, как будто мир создан для того, чтобы он наслаждался, а мы работали.

— Бен, мальчик мой, — сказал Джордж, — с этим французом что-то не так.

Это было в субботу днем, мы сидели на куче пустых сеггаров у двери моей котельной, ожидая, пока рабочие уберутся со двора. Сеггары — это глубокие глиняные ящики, в которые помещают глиняную посуду во время обжига в печи.

Я вопросительно поднял глаза.

— Ты имеешь в виду Графа? — сказал я, ибо таково было прозвище, которое французу дали на фабрике.

Джордж кивнул и на мгновение замер, подперев подбородок ладонями.

— У него дурной глаз, — сказал он, — и фальшивая улыбка. Что-то в нем не так.

Я придвинулся ближе и слушал Джорджа так, словно он был оракулом.

— Кроме того, — добавил он в своей неторопливой спокойной манере, глядя прямо перед собой, точно размышляя вслух, — он выглядит как-то неестественно молодо. Взглянуть на него в первый раз, и ты подумаешь, что он почти мальчик; но посмотри на него внимательнее, — посмотри на маленькие тонкие морщинки под глазами и жесткие линии вокруг рта, а затем скажи мне, сколько ему лет, если сможешь! Так вот, Бен, мальчик мой, ему столько же лет, сколько и мне, почти столько же; и сил в нем не меньше. Ты удивлен; но говорю тебе, что, каким бы хрупким он ни выглядел, он мог бы перекинуть тебя через плечо, как перышко. А что касается его рук, какими бы маленькими и белыми они ни были, в них железные мускулы, можешь мне поверить.

— Но, Джордж, откуда ты можешь это знать?

— Потому что я испытываю в отношении него дурное предчувствие, — очень серьезно ответил Джордж. — Потому что всякий раз, когда он рядом, я чувствую, что мои глаза видят яснее, а уши слышат острее, чем в другое время. Может быть, это предубеждение, но иногда мне кажется, что я должен защищать себя и других от него. Посмотри на детей, Бен, как они от него шарахаются; и еще, взгляни вон туда! Спроси у Капитана, что он о нем думает! Бен, эта собака любит его не больше, чем я.

Я взглянул и увидел Капитана, сидящего у своей конуры с прижатыми ушами и громко рычащего, пока француз медленно спускался по ступенькам, ведущим из его мастерской в дальнем конце двора. На последней ступеньке он остановился, закурил сигару, огляделся, как бы проверяя, нет ли кого поблизости, а затем направился прямо к конуре, находившейся в паре ярдов от него. Капитан издал короткий сердитый рык и положил морду на лапы, готовый к прыжку. Француз демонстративно скрестил руки на груди, не сводя глаз с собаки, и спокойно курил. Он точно знал, как далеко может прыгнуть собака, и держался на безопасном расстоянии. Внезапно он наклонился, выпустил клуб дыма в глаза псу, издевательски рассмеялся, легко повернулся на каблуках и ушел, оставив Капитана, тщетно пытавшегося избавиться от цепи и лаявшего ему вслед, как сумасшедшего.

Шли дни, и я, работая в своем цеху, больше не видел Графа. Наступило воскресенье — третье, мне кажется, после нашего разговора с Джорджем во дворе. Идя с ним в часовню, как обычно, утром, я заметил, что в его лице было что-то странное и встревоженное, и что по дороге он почти ничего не сказал. Я тоже молчал. Не мне было задавать ему вопросы; и я помню, как подумал про себя, что облако развеется, как только он окажется рядом с Лией, и они, держа в руках одну книгу, станут вместе петь гимн. Однако этого не произошло, потому что Лии не было. Я ежеминутно оглядывался на дверь, ожидая увидеть ее милое личико; но Джордж ни разу не поднял глаз от своей книги и, казалось, не заметил, что ее место пустует. Так прошла вся служба, и мои мысли постоянно отвлекались от слов проповедника. Как только было произнесено последнее благословение, и мы уже почти переступили порог, я повернулся к Джорджу и спросил, не заболела ли Лия?

— Нет, — мрачно ответил он. — Она не больна.

— Тогда почему она не пришла?..

— Я скажу тебе, почему, — нетерпеливо перебил он. — Потому что ты видел ее здесь в последний раз. Она больше никогда не придет в часовню.

— Никогда больше не придет в часовню? — Я запнулся, тронув его руку в искреннем удивлении. — Почему, Джордж, в чем дело?

Но он стряхнул мою руку и топнул так, что зазвенела мостовая.

— Не спрашивай меня, — грубо сказал он. — Оставь меня в покое. Скоро ты все узнаешь.

С этими словами он свернул на проселочную дорогу, ведущую к холмам, и покинул меня, не сказав больше ни слова.

В свое время со мной плохо обращались, но до этого момента Джордж ни разу не бросил на меня сердитого взгляда и не произнес ни одного грубого слова. Я не знал, что мне делать. В тот день, во время обеда, мне казалось, что каждый кусок готов застрять у меня в горле; потом я вышел и беспокойно бродил по полям, пока не наступил час вечерней молитвы. Затем я вернулся к часовне и сел снаружи, возле чьей-то могилы, ожидая Джорджа. Я видел, как прихожане входили по двое и по трое; слышал, как в вечерней тишине торжественно прозвучали первые ноты псалма; но Джордж не пришел. Затем началась служба, и я понял, что, несмотря на его пунктуальность, ожидать его больше не имело смысла. Где он может быть? Что могло случиться? Почему Лия Пейн никогда больше не придет в часовню? Может быть, она перешла в какую-то другую церковь, и поэтому Джордж казался таким несчастным?

Сидя там, на маленьком унылом кладбище, пока вокруг меня быстро сгущалась тьма, я задавал себе эти вопросы снова и снова, пока у меня не заболела голова, потому что в те времена я не привык ни о чем думать. Наконец, я больше не мог сидеть спокойно. Внезапно меня осенила мысль, что я пойду к Лии и узнаю, в чем дело, из ее собственных уст. Я вскочил на ноги и направился к ее дому.

Было совсем темно, начинал накрапывать легкий дождь. Я обнаружил, что садовая калитка открыта, и у меня мелькнула надежда, что Джордж может быть там. Я на мгновение замер, решая, постучать или позвонить, когда звук голосов в коридоре и внезапное мерцание яркой полосы света под дверью предупредили меня, что кто-то выходит. Застигнутый врасплох и совершенно не готовый в данный момент что-либо сказать, я отступил за крыльцо и подождал, пока те, кто был внутри, выйдут. Дверь открылась, внезапный свет залил розы и мокрый гравий.

— Идет дождь, — сказала Лия, выглянув и прикрывая свечу рукой.

— И холодно, как в Сибири, — добавил другой голос, который не принадлежал Джорджу, но все же звучал странно знакомо. — Фу! Разве в таком климате может цвести столь нежный цветок как ты, моя дорогая!

— Во Франции климат лучше? — тихо спросила Лия.

— Настолько, насколько это могут сделать голубое небо и солнечный свет. Ангел мой, даже твои ясные глаза станут сиять в десять раз ярче, а твои румяные щеки станут в десять раз розовее, когда окажутся в Париже. Ах! Я не могу дать тебе никакого представления о чудесах Парижа — широких улицах, обсаженных деревьями, дворцах, магазинах, садах! — это волшебный город.

— Наверное, так и есть! — сказала Лия. — И ты будешь водить меня по всем этим красивым магазинам?

— Каждое воскресенье, моя дорогая… Ба! Не смотри с таким удивлением. Магазины в Париже всегда открыты по воскресеньям; воскресенье в Париже, все равно, что праздник. Ты скоро избавишься от этих предрассудков.

— Боюсь, это неправильно — получать столько удовольствия от вещей этого мира, — вздохнула Лия.

Француз рассмеялся и ответил ей поцелуем.

— Спокойной ночи, моя сладкая маленькая святая! — сказал он, легко пробежав по тропинке, и исчез в темноте. Лия снова вздохнула, задержалась на мгновение, а затем закрыла дверь.

Ошеломленный и сбитый с толку, я некоторое время стоял, точно каменная статуя, не в силах пошевелиться, едва способный думать. Наконец я встряхнулся и направился к воротам. В этот момент тяжелая рука легла мне на плечо, и хриплый голос рядом со мной сказал:

— Кто ты такой? И что ты здесь делаешь?

Это был Джордж. Я сразу узнал его, несмотря на темноту, и пробормотал его имя. Он быстро убрал руку с моего плеча.

— Как давно ты здесь? — спросил он свирепо. — Какое ты имеешь право прятаться в темноте и шпионить? Боже, помоги мне, Бен, я наполовину сошел с ума. Я вовсе не хотел быть грубым с тобой.

— Я в этом совершенно уверен! — искренне воскликнул я.

— Это тот проклятый француз, — продолжал он голосом, похожим на стон человека, страдающего от боли. — Он злодей. Я знаю, что он злодей, и мое странное чувство было предупреждением относительно него с того самого момента, как он впервые появился у нас. Он сделает ее несчастной и однажды разобьет ей сердце, — моей милой Лии! — а я так ее люблю! Но я буду отмщен — и это так же верно, как то, что на небесах есть Бог, — я буду отмщен!

Его горячность привела меня в ужас. Я попытался убедить его вернуться домой, но он не слушал меня.

— Нет, нет, — сказал он. — Возвращайся сам, мальчик мой, а меня оставь в покое. Моя кровь кипит: этот дождь полезен для меня, и мне лучше остаться одному.

— Если бы я только мог сделать что-нибудь, чтобы помочь тебе…

— Ты не можешь ничего сделать для меня, — перебил он. — Никто не может мне помочь. Я конченый человек, и мне все равно, что со мной будет. Господи, прости меня! Мое сердце полно зла, и мои мысли — это побуждения сатаны. Уходи… Ради всего святого, уходи. Я не знаю, что говорю и что делаю.

Я ушел, потому что больше не смел перечить ему; но я немного задержался на углу улицы и увидел, как он ходит взад и вперед под проливным дождем. Наконец я неохотно повернулся и пошел домой.

В ту ночь я лежал без сна, обдумывая события прошедшего дня и ненавидя француза всей душой.

Я не мог ненавидеть Лию. Для этого я слишком долго и преданно поклонялся ей, но я смотрел на нее как на существо, обреченное на гибель. Я заснул под утро и проснулся вскоре после рассвета. Когда я добрался до гончарной мастерской, то обнаружил там Джорджа, который был очень бледен, но вполне в себе и, как обычно, расставлял рабочих по местам. Я ничего не сказал о том, что произошло накануне. Что-то в его лице заставило меня молчать; но, увидев его таким спокойным и собранным, я воспрянул духом и начал надеяться, что он преодолел худшую из своих неприятностей. Вскоре через двор прошел француз, веселый и безмятежный, с сигарой во рту, засунув руки в карманы. Джордж удалился в один из цехов и закрыл дверь. Я вздохнул с облегчением. Я боялся увидеть, как они вступят в открытую ссору; я чувствовал, что до тех пор, пока они будут держаться подальше один от другого, все будет хорошо.

Так прошли понедельник и вторник, но Джордж по-прежнему держался от меня в стороне. У меня хватило здравого смысла не обижаться на это. Я чувствовал, что он имеет полное право молчать, если молчание помогает ему лучше переносить выпавшее на его долю испытание; я решил никогда больше не заговаривать на эту тему, если только он не начнет сам.

Наступила среда. В то утро я проспал и пришел на работу с опозданием в четверть часа, ожидая, что меня оштрафуют, потому что Джордж был очень строг как бригадир и в этом отношении одинаково обращался как с друзьями, так и с недругами. Однако вместо того, чтобы обвинить меня, он позвал меня и сказал:

— Бен, чья очередь на этой неделе выходить в ночную смену?

— Моя, сэр, — ответил я. (В рабочее время я всегда называл его «сэр».)

— Хорошо, тогда ты можешь сейчас пойти домой, и то же относится к четвергу и пятнице; сегодня ночью у нас много работы для печей, — завтра и послезавтра — тоже.

— Хорошо, сэр, — сказал я. — Тогда я буду здесь к семи вечера.

— Нет, в половине десятого будет в самый раз. Мне нужно кое-что подготовить, и до этого времени я буду здесь. Но — не опаздывай.

— Я буду точен, как часы, сэр, — ответил я и уже отвернулся, когда он снова обратился ко мне.

— Ты хороший парень, Бен, — сказал он. — Пожмем друг другу руки.

Я схватил его руку и тепло пожал ее.

— Если я на что-то и гожусь, Джордж, — ответил я от всего сердца, — то это ты сделал меня таким. Да благословит тебя за это Господь!

— Аминь! — сказал он взволнованным голосом, прикладывая руку к шляпе.

И мы расстались.

Обычно я ложился спать днем, когда выходил в ночную смену; но этим утром я уже проспал дольше обычного и хотел чем-нибудь заняться больше, чем отдохнуть. Поэтому я вернулся домой, положил в карман немного хлеба и мяса, схватил свою большую трость и отправился на прогулку за город. Когда я вернулся домой, было уже совсем темно и начинал накрапывать дождь, — точно так же, как он начался примерно в то же время в тот злополучный воскресный вечер; поэтому я сменил мокрые ботинки, пораньше поужинал, вздремнул в углу у камина и отправился на работу за несколько минут до половины десятого. Подойдя к воротам фабрики, я обнаружил, что они приоткрыты, поэтому вошел и закрыл их за собой. Помню, я подумал тогда, что это не похоже на Джорджа — оставлять ворота открытыми, но уже в следующий момент это вылетело у меня из головы. Задвинув засов, я направился прямиком в маленькую конторку Джорджа, в которой горел свет. Здесь, к своему удивлению, я обнаружил, что дверь открыта, а комната пуста. Я вошел. Порог и часть пола намокли от дождевых струй. На столе лежала открытая бухгалтерская книга, ручка Джорджа стояла в чернильнице, а его шляпа висела на своем обычном месте в углу. Я, конечно, решил, что он пошел к печам, поэтому, направляясь туда же, я снял его шляпу и прихватил ее с собой, потому что дождь разошелся.

Цеха для обжига располагались как раз напротив, на другой стороне двора. Их было три, соединяющихся один с другим; и в каждом огромная печь заполняла середину помещения.

Эти печи представляют собой большие отделения, построенные из кирпича, с железной дверцей в центре каждого, и дымоходом, проходящим через крышу. Глиняная посуда, заключенная в сеггары, стоит внутри на полках, и ее приходится время от времени поворачивать, пока идет обжиг. Поворачивать сеггары, следить за нужным уровнем температуры и поддерживать его, — такова была моя работа в тот период, о котором я сейчас вам рассказываю.

Странно! Я обошел цеха один за другим и обнаружил, что все они одинаково пусты. Смутное тревожное чувство охватило меня, и я начал задаваться вопросом, что могло случиться с Джорджем. Вполне возможно, что он мог быть в одной из мастерских, поэтому я побежал в конторку, зажег фонарь и тщательно осмотрел их. Я попробовал открыть двери; все они, как обычно, были заперты. Я заглянул в открытые сараи; все они были пусты. Я позвал: «Джордж! Джордж!»; но ветер и дождь приглушили мой голос, и мне никто не ответил. Вынужденный, наконец, поверить, что он действительно ушел, я отнес его шляпу обратно в конторку, убрал бухгалтерскую книгу, погасил газ и приготовился к своей одинокой вахте.

Ночь была теплой, в цехах стояла невыносимая жара. По опыту я знал, что печи были перегреты, и что ни по крайней мере в течение следующих двух часов фарфор в них помещать нельзя; поэтому я отнес свой табурет к двери, устроился в укромном уголке, куда мог проникать воздух, — но не дождь, — и задумался над тем, куда мог отправиться Джордж и почему он не дождался моего прихода. То, что он ушел в спешке, было очевидно, — не потому, что его шляпа осталась висеть, у него могла быть с собой кепка, — а потому, что он оставил бухгалтерскую книгу открытой, а газ — зажженным. Возможно, с одним из рабочих произошел несчастный случай, и его вызвали так срочно, что у него не было времени ни о чем подумать; возможно, он сейчас вернется, чтобы убедиться, что все в порядке, прежде чем отправиться домой. Пока я размышлял над всем этим, меня стало клонить в сон, мои мысли стали путаться, и я, наконец, заснул.

Не могу сказать, как долго длился мой сон. В тот день я прошел большое расстояние и спал крепко; но я проснулся сразу, охваченный каким-то ужасом, и, подняв глаза, увидел Джорджа Бернарда, сидевшего на табурете перед дверцей печи, и отсвет огня падал на его лицо.

Пристыженный тем, что меня застали спящим, я вскочил. В то же мгновение он встал, отвернулся, даже не взглянув в мою сторону, и вышел в соседнюю комнату.

— Не сердись, Джордж! — воскликнул я, следуя за ним. — В печах нет ни одного сеггара. Я знал, что огонь был слишком сильным, и…

Слова замерли у меня на губах. Я шел за ним из первого цеха во второй, из второго в третий, а в третьем… он исчез!

Я не мог поверить своим глазам. Я открыл дверь, ведущую во двор, и выглянул наружу, но его нигде не было видно. Я обошел цеха сзади, заглянул за печи, подбежал к конторке, снова и снова окликая его по имени; но все было темно, тихо, одиноко, — как всегда.

Потом я вспомнил, что запер наружные ворота на засов и что для него невозможно было войти, не позвонив. Затем я усомнился в своих собственных чувствах и подумал, что, должно быть, я просто видел сон.

Я вернулся на свой прежний пост у двери первого цеха и присел на минутку, чтобы собраться с мыслями.

— Во-первых, — сказал я себе, — есть только одни внешние ворота. Эти внешние ворота я запер изнутри на засов, и они все еще заперты. Далее; я обыскал помещения и обнаружил, что все сараи пусты, а двери мастерских, как обычно, заперты снаружи на висячие замки. Я убедился, что Джорджа нигде не было, когда я пришел, и я знаю, что с тех пор он не мог прийти так, чтобы я об этом не узнал. Следовательно, это сон. Это, безусловно, сон, и на этом мне следует успокоиться.

С этими словами я взял свой фонарь и приступил к проверке температуры печей. Должен вам сказать, что тогда мы делали это, вводя маленькие грубо отформованные куски обычной огнеупорной глины. Если жар слишком велик, они трескаются; если слишком мал, они остаются влажными; если в самый раз, они становятся твердыми и гладкими. Я взял три маленьких комочка глины, положил по одному в каждую печь, подождал, считая до пятисот, а достал, чтобы оценить результаты. Два первых находились в отличном состоянии, третий разлетелся на дюжину кусков. Это доказывало, что сеггары можно ставить в печи номер Один и Два, но номер Три была перегрета, и ей нужно было дать остыть еще час или два.

Поэтому я поставил в печи Один и Два по девять рядов сеггаров, по три в глубину на каждой полке; а остальные должны были подождать, пока номер Три не остынет до нужного состоянии; и, боясь снова заснуть, теперь, когда обжиг начался, принялся ходить по цехам, чтобы не заснуть. Однако в цехах было по-прежнему очень жарко, я не мог долго там находиться, поэтому вскоре вернулся на свой табурет у двери и принялся размышлять о своем сне. Но чем больше я думал об этом, тем более странно реальным это мне казалось, и тем больше я убеждался, что вскочил, когда увидел, как Джордж встал и вышел в соседнюю комнату. Я также был уверен, что видел его, когда он выходил из второго цеха в третий, и что я все время шел за ним. Возможно ли, спрашивал я себя, чтобы я двигался, проснувшись не до конца? Я слышал о людях, которые ходят во сне. Может быть, я находился в таком состоянии, пока не вышел на прохладный воздух двора? Все это казалось достаточно вероятным, поэтому я выбросил этот вопрос из головы и провел остаток ночи, присматривая за сеггарами, время от времени добавляя угля в Первую и Вторую печь и иногда выходя во двор. Что касается номера Три, то в ней держалась повышенная температура, и ночь почти закончилась, прежде чем я осмелился поставить в нее сеггары. Так проходили часы, и в половине восьмого утра в четверг пришли рабочие. Мне можно было уходить с дежурства, но я хотел увидеть Джорджа до того, как уйду, и поэтому ждал его в конторке, в то время как парень по имени Стив Сторр занял мое место у печей.

Часы показали половину восьмого, без четверти восемь, восемь, четверть девятого, а Джордж все не появлялся. Наконец, когда стрелка добралась до половины девятого, я устал ждать, взял шляпу, отправился домой, лег в постель и крепко проспал до четырех часов пополудни.

В тот вечер я пришел на фабрику довольно рано, потому что был обеспокоен и хотел увидеть Джорджа до того, как он уйдет. В этот раз я обнаружил, что ворота заперты на засов, и позвонил, чтобы меня впустили.

— Ты рано, Бен! — сказал Стив Сторр, впуская меня.

— Мистер Бернард еще не ушел? — быстро спросил я, потому что сразу увидел, что в конторке не было света.

— Он не ушел, — сказал Стив, — потому что не приходил.

— Не приходил?

— Нет; и что еще более странно, он не был дома со вчерашнего ужина.

— Но он был здесь прошлой ночью.

— О да, он был здесь прошлой ночью, делал записи в бухгалтерских книгах. Джон Паркер был с ним до шести часов, а ты нашел его здесь в половине десятого, не так ли?

Я покачал головой.

— Ну, в любом случае, он ушел. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Я взял фонарь у него из рук, машинально вытолкнул его и направился к печам, словно пребывая в ступоре. Джордж ушел? Ушел, не предупредив ни словом своего работодателя и не попрощавшись со своими товарищами по работе? Я не мог этого понять.

Я не мог в это поверить. Я сел, сбитый с толку, недоумевающий, ошеломленный. Затем пришли горячие слезы, сомнения, ужасные подозрения. Я вспомнил слова, которые он произнес несколько ночей назад; странное спокойствие, которое за ними последовало; мой сон накануне вечером. Я слышал о людях, которые из-за любви кончали жизнь самоубийством; мутный Северн протекал совсем рядом — так близко, что в него можно было бросить камень из окон любого цеха.

Эти мысли были слишком ужасны. Я попытался прогнать их прочь. Я принялся за работу, чтобы избавиться от них, если мне это удастся, и начал с осмотра печей. Температура в них была намного выше, чем прошлой ночью, так как в течение последних двенадцати часов их постепенно протапливали. Теперь моя задача состояла в том, чтобы поддерживать повышенную температуру еще в течение двенадцати часов; после чего она должна будет постепенно спадать, пока фарфор не станет достаточно прохладным для того, чтобы его можно было удалить. Поворачивать сеггары и подбрасывать уголь в две первые печи было моей основной работой. Как и прежде, я нашел номер Три горячее остальных и поэтому оставил ее остывать еще на полчаса или час. Затем я обошел двор, попробовал открыть двери, выпустил собаку и прихватил ее с собой в цех для компании. После этого я поставил фонарь на полку рядом с дверью, достал из кармана книгу и начал читать.

Я прекрасно помню название книги. Она называлась «Искусство ловли рыбы» Боулкера и содержала рисунки всевозможных искусственных мушек, крючков и других снастей. Но я не мог сосредоточиться на ней и двух минут; наконец, я в отчаянии отказался от своих попыток, закрыл лицо руками и погрузился в долгие, болезненные мысли. Так прошло довольно много времени, — может быть, час, — когда меня разбудил низкий скулящий вой Капитана, лежавшего у моих ног. Я вздрогнул, поднял глаза, точно так же, как прошлой ночью, с тем же смутным ужасом; и увидел, на том же месте и в той же позе, в свете огня, — Джорджа Бернарда!

При виде этого зрелища, страх, даже более сильный, чем страх смерти, охватил меня, и мой язык, казалось, прилип к нёбу. Затем, как и прошлой ночью, он встал, или мне показалось, что встал, и медленно вышел в соседний цех. Сила, которой я не мог сопротивляться, заставила меня с неохотой последовать за ним. Я видел, как он прошел через второй цех, переступил порог третьего, подошел прямо к печи и здесь остановился. Затем он повернулся, освещенный красным светом огня, льющимся на него из открытой дверцы печи, и впервые посмотрел мне в лицо. В то же мгновение все его тело и лицо, казалось, засветились и стали прозрачными, словно огонь был внутри него и вокруг него — и в этом сиянии он как бы растворился в печи и исчез!

Я издал дикий крик, попытался, шатаясь, выйти из цеха и упал без чувств, не дойдя до двери.

Когда я в следующий раз открыл глаза, на небе был серый рассвет; дверцы печи были закрыты, как я их оставил во время своего последнего обхода; собака спокойно спала недалеко от меня; рабочие звонили в ворота, чтобы их впустили.

Я рассказал свою историю от начала до конца, и, как само собой разумеется, все, кто ее слышал, подшучивали надо мной. Однако когда выяснилось, что я повторял свой рассказ слово в слово, и, прежде всего, что Джордж Бернард продолжал отсутствовать, некоторые начали всерьез обсуждать это, и среди этих немногих был хозяин фабрики. Он запретил расчищать печь, позвал на помощь знаменитого натуралиста и отправил пепел на научное исследование. Результат оказался следующим.

Обнаружилось, что пепел был в высшей степени насыщен каким-то жирным животным веществом. Значительная часть этого пепла состояла из обугленных костей. Полукруглый кусок железа, который, очевидно, когда-то был каблуком тяжелого рабочего сапога, был найден наполовину оплавленным в одном углу печи. Рядом с ним — большеберцовая кость, которая все еще сохранила достаточно своей первоначальной формы и текстуры, чтобы сделать возможной идентификацию. Эта кость, однако, оказалась так сильно обуглена, что при прикосновении рассыпалась в порошок.

После этого мало кто сомневался в том, что Джордж Бернард был подло убит, а его тело брошено в печь. Подозрение пало на Луи Лароша. Его арестовали, было проведено коронерское расследование, и все обстоятельства, связанные с ночью убийства, были как можно тщательнее проанализированы и расследованы. Однако судьи не смогли обвинить Луи Лароша, и он был освобожден. В ту самую ночь, когда его освободили, он уехал почтовым поездом, и больше его не видели и не слышали. Что касается Лии, я не знаю, что с ней стало. Я уволился прежде, чем прошло несколько недель, и с того часа и по сей день моя нога ни разу не ступала на фабрику по обжигу фарфора.

Мы не родственники. Его зовут Джон Гриффитс, а меня — Уильям Вальдур; и мы называли себя Патагонскими братьями, потому что это хорошо смотрелось на афишах и нравилось публике. Мы встретились случайно, около шести лет назад, на ипподроме в Донкастере, прониклись своего рода взаимной симпатией и отправились вместе в тур по округам Мидленда. До этого времени мы никогда не видели и не слышали друг о друге; и хотя мы стали хорошими друзьями, никогда не были особенно близки. Я ничего не знал о его прошлой жизни, как и он — о моей, и я никогда не задавал ему вопросов на эту тему. Я особенно стараюсь, чтобы все это было ясно с самого начала, потому что я — простой человек, рассказывающий простую историю, и я хочу, чтобы никто не понял неправильно ни единого слова из того, что я собираюсь рассказать.

Мы заработали немного денег на нашем туре. Действительно немного, но это было больше, чем любой из нас мог заработать раньше; поэтому мы приняли решение держаться вместе и попытать счастья в Лондоне. На этот раз мы договорились провести зиму у Эстли, а когда наступило лето, присоединились к разъездному цирку и бродили, как и раньше.

Цирк был столичной вещью — республикой, так сказать, в которой все были равны. У нас имелся менеджер, которому мы платили фиксированную зарплату, а остальное шло в прибыль. Бывали времена, когда мы даже не оплачивали свои расходы; были города, где мы зарабатывали по десять-пятнадцать фунтов за ночь; и, хотя удачи перемежались с неудачами, в целом мы процветали.

Мы выступали вдвоем в общей сложности два с половиной года, во всех городах между Йорком и Лондоном. Мы постоянно совершенствовались. Мы знали вес и силу друг друга до волоска и наши трюки становились все рискованнее; и едва кто-то где-то изобретал новый, как мы сразу старались овладеть им. Мы прекрасно подходили друг другу, что в нашей профессии является самым важным моментом из всех. Наш рост был одинаковым, до шестнадцатой доли дюйма, так же как и наше телосложение. Если Гриффитс обладал чуть большей мускульной силой, то я был более подвижным, и даже эта разница была в нашу пользу. Я считаю, что и в других отношениях мы одинаково хорошо подходили друг другу, и знаю, что за три с половиной года, которые мы провели вместе (считая с нашей первой встречи в Донкастере до того времени, когда мы прекратили сотрудничество с цирком), между нами никогда не случалось размолвок. Гриффитс был достаточно уравновешенным, спокойным, молчаливым парнем с маленькими серыми глазами и густыми черными бровями. Помню, раз или два я подумал, что он совсем не тот человек, которого я хотел бы видеть своим врагом; но это не имело отношения ни к какому его поступку, — только к моей собственной фантазии. Что касается меня, то я могу поладить с любым, кто расположен ладить со мной, и люблю мир и добрую волю больше всего на свете.

Мы стали настолько опытными, что решили вернуться в Лондон, и сделали это где-то в конце февраля или в начале марта тысяча восемьсот пятьдесят пятого года. Мы остановились в маленькой гостинице в Боро; не прошло и недели, как нас нанял мистер Джеймс Райс из «Таверны Бельвидер» с жалованьем семь фунтов в неделю. Это был большой шаг вперед по сравнению со всеми нашими предыдущими достижениями; а «Таверна» была отнюдь не плохим местом для обретения репутации.

Расположенное на полпути между Вест-Эндом и Сити, окруженное густонаселенным районом и лежащее на пути омнибусов, это заведение было одним из самых процветающих в своем классе. Там были театр, концертный зал и сад, где танцы, и ужины устраивались с восьми до двенадцати часов каждую ночь в течение всего лета, что делало это место особенно любимым среди рабочего класса.

Итак, здесь мы и обосновались (Гриффитс и я) с обещанием, что наша зарплата будет повышена, если мы окажемся востребованными; и вскоре она была повышена, потому что мы давали кассу. Мы делали все, что когда-либо делалось гимнастами — и делали это тоже хорошо, хотя, возможно, не мне так говорить. Во всяком случае, большие цветные афиши были расклеены по всему городу, а наша зарплата увеличена до пятнадцати фунтов в неделю; и джентльмен, который пишет о пьесах в «Санди Сноб», был рад заметить, что в Лондоне не было выступления и вполовину такого замечательного, как Патагонские братья; за что я, пользуясь возможностью, сердечно его благодарю его.

Мы поселились (конечно, вместе) на тихой улице на холме недалеко от Ислингтона. Дом содержала миссис Моррисон, респектабельная, трудолюбивая женщина, чей муж работал осветителем в одном из театров, и оставшаяся вдовой с единственной дочерью девятнадцати лет. Она была очень хорошей — и очень хорошенькой. Ее звали Элис, но ее мать называла ее Элли, и вскоре у нас вошло в привычку то же самое, потому что они были очень простыми, дружелюбными людьми, и вскоре мы стали такими хорошими друзьями, как будто жили вместе в одном доме в течение многих лет.

Я не очень хорошо умею рассказывать истории, как, осмелюсь сказать, вы уже поняли к этому времени, — и, действительно, я никогда раньше не садился писать, — так что могу сразу перейти к делу и признаться, что полюбил ее. Не прошло и нескольких недель, как мне показалось, что она не совсем не любит меня, ибо ум мужчины вдвое острее, когда он влюблен, и нет ни одного румянца, ни одного взгляда, ни одного слова, на которых он не ухитрился бы построить какую-то надежду. Поэтому однажды, когда Гриффитса не было дома, я спустился в гостиную, где она сидела у окна и шила, и сел на стул рядом с ней.

— Элли, моя дорогая, — сказал я, останавливая ее правую руку и беря ее обеими своими. — Элли, моя дорогая, я хочу поговорить с тобой.

Она покраснела, побледнела и снова покраснела, и я почувствовал, как пульс в ее маленькой мягкой ручке бьется, словно сердце испуганной птицы, но она не ответила ни слова.

— Элли, моя дорогая, — сказал я, — я простой человек. Мне тридцать два года. Я не умею льстить, как некоторые люди, и у меня очень мало книжных знаний, о которых можно было бы говорить. Но, моя дорогая, я люблю тебя; и хотя я не притворяюсь, будто ты первая девушка, которая мне понравилась, я могу сказать, что ты первая, кого я когда-либо хотел сделать своей женой. Так что, если ты возьмешь меня таким, какой я есть, я буду тебе хорошим мужем, пока жив.

Что она ответила и говорила ли вообще, я не могу сказать, потому что мои мысли путались; я помню только, что поцеловал ее и почувствовал себя очень счастливым, и что, когда миссис Моррисон вошла в комнату, она застала меня обнимающим за талию мою дорогую.

Я едва ли могу вспомнить, когда впервые заметил перемену в Джоне Гриффитсе; но я вполне уверен, что это было где-то примерно в это время. Трудно выразить взгляды словами и объяснить мелочи, которые, в конце концов, являются скорее чувствами, чем фактами; но другие видели перемену так же, как и я, и никто не мог не заметить, что он стал более молчаливым и необщительным, чем когда-либо. Он старался держаться подальше от дома, насколько это было возможно. Все свои воскресенья он проводил вне дома, уходя сразу же после завтрака и не возвращаясь до полуночи. Он даже положил конец нашему старому дружескому обычаю вместе возвращаться домой после окончания нашей ночной работы и вступил в нечто вроде клуба в пивной, в котором состояли около дюжины праздных парней, принадлежащих к театру. Хуже того, он едва ли обменивался со мной словом с утра до вечера, даже когда мы обедали. Он наблюдал за мной так, словно я был вором. А иногда, хотя я уверен, что никогда в жизни не причинял ему зла намеренно, я ловил его взгляд из-под черных бровей, словно он ненавидел меня.

Не раз я брал его за руку, когда он спешил по воскресеньям или отправлялся вечером в клуб комнату, и говорил: «Гриффитс, ты что-нибудь имеешь против меня?» — или: «Гриффитс, не зайдешь ли ты сегодня вечером ко мне, выпить по-дружески?» Но он либо просто стряхивал мою руку, не сказав ни слова, либо бормотал какой-то угрюмый отказ, больше походивший на проклятие, чем на вежливый ответ; так что я, наконец, устал от попыток примирения, позволив ему идти своим путем и выбирать себе компанию.

Лето было в самом разгаре, и наш договор с Бельвидером почти закончился, когда я начал покупать мебель, а Элли готовить свои свадебные вещи. С Джоном Гриффитсом дела обстояли так же, но когда был назначен день свадьбы, я решил еще раз попробовать примириться с ним и пригласить в церковь и на ужин. Обстоятельства этого приглашения так же ясно запечатлелись в моей памяти, как если бы все это произошло сегодня утром.

Это было двадцать девятого июля (я придаю особое значение датам), и в тот день в час дня была общая репетиция. Погода стояла теплая и туманная, я решил прийти пораньше, чтобы не опоздать и не устать; потому что знал, что с отработкой трюков и Потрясающего Спуска у меня будет достаточно дел, прежде чем мой рабочий день закончится. Следствием этого было то, что я прибыл примерно на двадцать минут раньше, чем следовало. При дневном свете сады выглядели уныло, но, во всяком случае, они были приятнее, чем театр; поэтому я слонялся взад и вперед среди деревьев, наблюдал, как официанты стирают пятна со столов в беседках, и думал о том, как убого выглядят фонтаны, когда они не играют, и какие жалкие пустяки представляют собой Сталактитовые пещеры, Косморамические гроты, и все другие достопримечательности, выглядевшие так прекрасно в свете цветных ламп и фейерверков.

Я прогуливался, прокручивая все это в голове, и кого же увидел в одном из летних домиков, как не Джона Гриффитса! Он лежал на столе, уткнувшись лицом в сцепленные руки, и крепко спал. Пустая бутылка из-под эля и стакан стояли рядом с ним, а его трость упала рядом со стулом. Я не мог ошибиться, хотя его лицо было скрыто, поэтому подошел и легонько тронул его за плечо.

— Прекрасное утро, Джон? — сказал я. — Я думал, что пришел сюда рано; но, похоже, ты все-таки пришел раньше меня.

Он вскочил на ноги при звуке моего голоса, как будто его ударили, а затем резко отвернулся.

— Зачем ты меня разбудил? — угрюмо сказал он.

— Потому что у меня есть для тебя новости. Ты знаешь, что шестое августа будет нашей последней ночью здесь… Так вот, приятель, седьмого я собираюсь жениться, и…

— Будь ты проклят! — прервал он, повернув ко мне мертвенно-бледное лицо и сверкая глазами, словно тигр. — Будь ты проклят! Как ты посмел прийти ко мне с этой историей, ты, гладкомордый пес? — ко мне… выбрав именно меня?

Я совершенно не ожидал подобного взрыва страсти, и мне нечего было сказать, поэтому он продолжал:

— Почему ты не можешь оставить меня в покое? Зачем ты меня искушаешь? Я держался подальше от тебя до сих пор…

Он замолчал и закусил губу, и я увидел, что он дрожит с головы до ног. Я не трус — вряд ли я был бы Братом-Патагонцем, если бы был им. Но вид его ненависти, казалось, на мгновение вызвал у меня тошноту и головокружение.

— Боже мой! — сказал я, прислоняясь к столу, — что ты имеешь в виду? Ты с ума сошел?

Он ничего не ответил, но посмотрел прямо на меня, а затем ушел. Не знаю, как это случилось, но в этот момент я понял все. Это каким-то образом было написано у него на лице.

— Ах! Элли, дорогая! — Я издал нечто вроде стона и сел на ближайшую скамейку; думаю, в тот момент я едва ли понимал, где нахожусь и что делаю.

Я не видел его снова, пока мы не встретились на сцене, примерно через час, на репетиции. Это была грандиозная пьеса, с большим количеством стрельбы, настоящей водой и живым верблюдом в последнем акте; мы с Гриффитсом были мозамбикскими рабами, выступавшими перед раджой в Зале Канделябров. К этому времени я, конечно, восстановил свое обычное самообладание; но я видел, что Гриффитс был пьян, потому что его лицо раскраснелось, и он пошатывался. Когда репетиция закончилась, мистер Эйс позвал нас в свою отдельную комнату и принес графин хереса, в отношении которого, должен сказать, он всегда был так щедр, как только может быть джентльмен.

— Жители Патагонии, — сказал он, потому что с ним было удивительно весело, и он всегда называл нас этим именем. — Я полагаю, вы не возражали бы против небольшой дополнительной работы и дополнительной оплаты шестого числа — просто чтобы закончить сезон чем-то потрясающим — а?

— Нет, нет, сэр, только не мы, — ответил Гриффитс в какой-то сердечной манере, бывшей для него неестественной. — Мы готовы ко всему. Это — то самое дело, о котором вы говорили на днях?

— Лучше, — сказал менеджер, наполняя стаканы. — Это новый французский трюк, который еще никогда не показывался в этой стране, и они называют его трапецией. Патагонцы, ваше здоровье!

Мы выпили в ответ, и мистер Райс все объяснил. Это должно было стать демонстрацией отваги и подъемом на воздушном шаре одновременно. На некотором расстоянии под корзиной должен был быть закреплен треугольный деревянный каркас, который назывался трапецией. На нижней перекладине, или основании этого треугольника, один из нас должен был быть подвешен на тросе из прочной кожи, прикрепленной к его лодыжке, во избежание несчастного случая. Когда воздушный шар начнет подниматься, один человек повисает на трапеции головой вниз, а другой должен был поймать его за руки и тоже подняться, имея, если ему так больше нравится, какую-нибудь ленту или что-то еще, привязанную к его партнеру. В этом положении мы должны были повторить наши обычные трюки, продолжая их до тех пор, пока воздушный шар останется в поле зрения.

— Все это, — сказал мистер Райс, — звучит гораздо опаснее, чем есть на самом деле. Движение воздушного шара по воздуху настолько плавно и незаметно, что, за исключением знания того, что вы находитесь над крышами домов, вам будет почти так же комфортно, как в садах. Кроме того, я говорю с храбрыми людьми, которые знают свое дело, и не должны беспокоиться по пустякам — так, Патагонцы?

Гриффитс тяжело опустил руку на стол, и бокалы зазвенели.

— Я готов, сэр, — сказал он, выругавшись. — Я готов сделать это один, если кто-нибудь из присутствующих здесь мужчин побоится отправиться со мной!

Говоря это, он посмотрел на меня с каким-то язвительным смешком, от которого кровь бросилась мне в лицо.

— Если ты имеешь в виду меня, Джон, — быстро сказал я, — то я боюсь не больше тебя; и, если это все, я готов исполнить это хоть сегодня вечером!

Если бы я попытался сделать это с того момента и до сегодняшнего дня, то все равно не смог бы описать выражение, которое появилось на его лице, когда я произнес эти слова. Казалось, оно повернуло ток моей крови. Тогда я не мог этого понять, но потом понял достаточно хорошо.

Что ж, мистер Райс был очень рад, что мы проявили такую готовность, и еще несколько слов положили конец этому вопросу. Предстояло договориться с мистером Стейнсом и нанять его знаменитый воздушный шар Вюртемберг; также должны были быть наняты еще полторы тысячи Цветных ламп, а мы с Гриффитсом должны были получать по двенадцать фунтов за вечер, сверх нашей общей зарплаты.

Бедная Элли! В разгар волнения я забыл о ней, и только выйдя из театра и медленно направляясь домой, я вспомнил, что мне предстоит ей об этом рассказать. Со своей стороны, я не верил, что существует хоть малейшая опасность; но я знал, как ее страхи все увеличат, и чем ближе я подходил к Ислингтону, тем более неуютно себя чувствовал. В конце концов, я оказался таким трусом, — потому что я всегда трус, когда дело касается женщин, — что не смог сказать ей ни в тот день, ни даже на следующий; и только в воскресенье, когда мы сидели вместе после ужина, я набрался смелости заговорить об этом. Я ожидал чего-то вроде сцены; но я понятия не имел, что она так поступит, и я заявляю, что даже тогда, если бы афиши уже не были вывешены, и я не был бы связан обязанностью действовать в соответствии с договором, я отправился бы прямо к мистеру Райсу и отказался от выступления. Бедная маленькая, добросердечная душечка! Это было тяжелое испытание для нее и для меня тоже, и я был невнимательным идиотом, не подумав о ее чувствах в первую очередь. Но теперь уже ничего нельзя было поделать; поэтому я дал ей единственное утешение, какое было в моих силах, торжественно пообещав, что займу место человека, привязанного к трапеции. Это была, конечно, самая безопасная позиция, и когда я заверил ее в этом, она успокоилась. Во всем остальном я держался своего мнения, как вы можете быть уверены, а что касается Джона Гриффитса, то я видел его меньше, чем прежде. Теперь он даже обедал в городе и в течение семи дней, прошедших между двадцать девятым и шестым, ни разу не встретился со мной лицом к лицу, кроме как на сцене.

Мне было трудно уйти из дома, когда наступил полдень шестого числа. Моя дорогая прижалась ко мне так, словно ее сердце вот-вот разорвется, и хотя я сделал все возможное, чтобы подбодрить ее, теперь я не стыжусь признаться, что вышел и выплакал пару слезинок в коридоре.

— Не падай духом, дорогая Элли, — сказал я, улыбаясь и целуя ее перед тем, как выйти из дома. — И не порть таким образом свои красивые глаза. Помни, я хочу, чтобы ты хорошо выглядела, и что завтра мы поженимся.

Толпа в садах Бельвидера была чем-то особенным. Мужчины, женщины и дети, толпились на балконах, на лестницах и на каждом доступном дюйме земли; и там, посреди них, раскачивался огромный воздушный шар Вюртемберг, похожий на сонного, бездельничающего гиганта. Подъем был назначен на шесть часов, чтобы мы могли спуститься снова при дневном свете; поэтому я поспешил одеться, а затем пошел в зеленую комнату, чтобы проведать мистера Райса и услышать что-нибудь о том, что будет происходить дальше.

Там был мистер Райс и с ним три джентльмена, а именно: полковник Стюард, капитан Кроуфорд и Сидни Бэрд, эсквайр. Все трое были прекрасными, симпатичными джентльменами, особенно Сидни Бэрд, эсквайр, который, как мне потом сказали, был драматургом и одним из умнейших людей того времени. Я хотел выйти, когда увидел, что они сидят там с вином и сигарами; но они пригласили меня выпить бокал портвейна, пожали мне руку как можно вежливее, и обращались со мной так, как могли обращаться только джентльмены.

— За ваше здоровье и успех, мой храбрый друг, — сказал полковник Стюард, — и приятного полета всем нам!

Я узнал, что они будут находиться в корзине вместе с мистером Стейнсом.

И теперь, благодаря их легким жизнерадостным манерам и приятным разговорам, а также бокалу вина, который я выпил, волнению и гулу голосов толпы снаружи, я пришел в отличное настроение и был так же нетерпелив, как гонщик на старте.

Вскоре один из джентльменов посмотрел на часы.

— Чего мы ждем? — спросил он. — Уже десять минут седьмого.

Так оно и было. Прошло десять минут первого, а Гриффитса все еще никто не видел и не слышал о нем. Мистеру Райсу стало не по себе, а толпа шумела, — и так прошло еще двадцать минут. Затем мы решили начинать без него, и мистер Райс произнес небольшую речь, обращаясь к зрителям; раздались радостные возгласы, поднялась суматоха; джентльмены заняли свои места в корзине; они прихватили с собой шампанское и холодного цыпленка; я был привязан одной ногой к основанию трапеции. Стейнс как раз собирался подняться и дать сигнал к подъему, когда мы увидели Гриффитса, пробивающегося сквозь толпу.

Конечно, снова раздались приветственные крики, и подъем задержался еще на восемь или десять минут, пока он переодевался. Наконец он пришел, и было уже без четверти семь. Он выглядел мрачным, когда обнаружил, что ему предстоит быть нижним; но сейчас не было времени что-либо менять, даже если бы я захотел; поэтому его левое запястье и мое правое были связаны кожаным ремешком, был подан сигнал, оркестр заиграл, толпа зааплодировала как сумасшедшая, и воздушный шар медленно и ровно начал подниматься над головами людей.

Остались внизу деревья, и фонтаны, и толпа с поднятыми лицами. Уплыла крыша, крики «ура» и звуки музыки стали тише. Ощущение было таким странным, что в первый момент я был вынужден закрыть глаза; мне показалось, что сейчас я упаду и разобьюсь на куски. Но это вскоре прошло, и к тому времени, когда мы поднялись примерно на триста футов, я чувствовал себя вниз головой так комфортно, как будто родился и вырос в воздухе.

Вскоре мы начали наше выступление. Гриффитс был настолько потрясающим, насколько это было возможно, — я никогда не видел его таким, — и мы проделали все наши трюки: то размахивая руками, то ногами, то делая сальто друг над другом. И в течение всего этого времени улицы и площади, казалось, уходили вправо, а звуки из живого мира замирали в воздухе, — и, когда я поворачивался, меняя свое положение каждую минуту, я ловил странные мелькающие отблески заката и города, неба и реки, джентльменов, склонившихся над бортами корзины, и крошечных зрителей, копошащихся внизу, словно муравьи в муравейнике.

Потом джентльменам надоело смотреть на нас, они принялись болтать, смеяться и возиться в корзине. Приблизились холмы Суррея, город стал удаляться вправо, все дальше и дальше. Не было видно ничего, кроме зеленых полей с пересекающими их тут и там линиями железных дорог; вскоре стало совсем сыро и туманно, и мы перестали что-либо видеть, кроме как разрывы и просветы в облаках.

— Хватит, Джон, — сказал я, — наше выступление закончено. Тебе не кажется, что мы могли бы с таким же успехом подняться в корзину?

Он в это время висел, держась за мои две руки, несколько минут, очень тихо. Он, казалось, не слышал меня; и неудивительно, потому что облака собрались вокруг нас так густо, что даже голоса джентльменов наверху стали приглушенными, и я едва мог видеть на ярд перед собой в любом направлении. Поэтому я снова обратился к нему и повторил свой вопрос.

Он ничего не ответил, но переместил хватку с моих ладоней на запястья, а затем на середину моих рук, постепенно поднимаясь, пока наши лица не оказались почти на одном уровне. Здесь он остановился, и я почувствовала его горячее дыхание на своей щеке.

— Уильям Уолдорф, — сказал он хрипло, — разве завтра не должен был быть день твоей свадьбы?

Что-то в тоне его голоса, в вопросе, в сумерках и ужасном одиночестве повергло меня в ужас. Я попыталась стряхнуть его руки, но он держал меня слишком крепко.

— И что с того? — сказал я через мгновение. — Тебе не нужно так сильно хвататься. Держись за перекладину, ладно! И отпусти мои руки.

Он издал короткий жесткий смешок, но не пошевелился.

— Я полагаю, мы примерно в двух тысячах футов над землей, — сказал он, и мне показалось, будто он что-то держит в зубах. — Если бы кто-то из нас упал, он был бы мертв еще до того, как коснулся земли.

В тот момент я отдал бы что угодно, чтобы увидеть его лицо; но поскольку моя голова была опущена, а весь его вес приходился на мои руки, у меня было не больше сил, чем у младенца.

— Джон! — воскликнул я. — О чем ты говоришь? Держись за перекладину и позволь мне сделать то же самое. У меня горит голова!

— Ты видишь это? — сказал он, поднимаясь на моих руках на пару дюймов выше и глядя мне прямо в лицо. — Ты видишь это?

Это был большой открытый складной нож, и он держал его зубами. Его дыхание, казалось, шипело над холодным лезвием.

— Я купил его сегодня вечером — я спрятал его у себя за поясом — я подождал, пока не сгустились облака, и ничего не стало видно. Сейчас я перережу ремень, который тебя удерживает. Я дал клятву, что ты никогда не получишь Элис, и я намерен сдержать ее.

В моих глазах потемнело, все стало красным. Я чувствовал, что еще минута, и я потеряю сознание. Но он подумал, что это уже случилось, и, освободив мои руки, вцепился в трапецию.

Веревка спасла меня. Наши запястья были связаны вместе, и когда он поднялся, он потянул меня за собой, потому что я был так слаб, и у меня кружилась голова, — что не мог сделать ничего для своего спасения.

Я видел, как он ухватился за трапецию левой рукой; я видел, как он взял нож в правую; я почувствовал, как холодная сталь прошла между его запястьем и моим, а затем…

А затем ужас момента вернул мне силы, и я вцепился в каркас как раз в тот момент, когда ремень поддался.

Теперь мы были разделены, но я все еще был привязан к трапеции за одну лодыжку. Он мог доверять только своим рукам — и ножу.

О, смертельная борьба, последовавшая за этим! Я не могу без дрожи об этом вспоминать. Его единственная надежда теперь заключалась в проклятом оружии; и поэтому, вцепившись в деревянную раму одной рукой, он попытался ударить меня другой.

Я впал в отчаяние. Почувствовать его убийственную хватку на моем горле и в тишине ужасной борьбы услышать звук пробки от шампанского, за которым последовал взрыв беззаботного смеха над головой… О, это было хуже смерти, в сто раз хуже!

Не могу сказать, как долго мы так висели, каждый держа руку на горле другого. Возможно, прошло всего несколько секунд, но мне они показались часами. Вопрос заключался в том, кто сдастся первым.

Вскоре его хватка ослабла, губы стали мертвенно-белыми, дрожь пробежала по каждой клеточке его тела. У него закружилась голова!

Затем у него вырвался крик — крик, не похожий ни на что человеческое. Он попытался ухватился за трапецию, но промахнулся. Я поймал его, как раз вовремя, за ремень вокруг талии.

— Со мной все кончено, — простонал он сквозь стиснутые зубы. — Со мной все кончено! Отомсти!

Затем его голова тяжело откинулась назад, и он мертвым грузом повис на моей руке.

Я действительно отомстил, но это была тяжелая работа, и я уже был наполовину измотан. Как я ухитрился удержать его, развязать ногу и ползти с этим грузом по веревкам, — это больше, чем я могу сказать; но присутствие духа не оставило меня ни на мгновение, и я полагаю, волнение придавало мне какую-то ложную силу, пока оно длилось. Во всяком случае, я сделал это, хотя теперь помню только, как перелез через борт плетеную корзину и увидел лица джентльменов, повернувшиеся ко мне, когда я опустился на дно корзины, едва ли более живой, чем груз в моих руках.

Он отправился в Австралию, и, как мне сказали, преуспел в тех краях.

Такова моя история, и мне больше нечего рассказывать.

— Сэр, — сказал незнакомец, — эти запонки — мои.

Мы были наедине, лицом к лицу. Поезд летел со скоростью тридцать миль в час. Близился вечер, мы находились примерно на полпути между Льежем и Брюсселем.

Я забился в самый дальний угол маленького купе и уставился на него. Его волосы были темными и свисали длинными распущенными локонами; глаза были дикими и блестящими; на нем был просторный плащ с высоким меховым воротником. Я подумал, что этот человек, должно быть, сошел с ума, и похолодел.

— Вы что-то сказали, сэр? — нашел в себе мужество спросить я.

— Да, сэр. Вы носите запонки, — бриллианты, оправленные в золото — очень изящный дизайн — камни превосходной воды; но они — не ваши.

— Не мои, сэр?

Незнакомец кивнул.

Я купил их всего неделю назад. Они пленили меня в витрине ювелирного магазина в Берлине; и они стоили мне — нет, я не смею сказать, сколько они мне стоили, из страха, что моя жена случайно увидит этот рассказ.

Я достал бумажник и протянул незнакомцу чек.

— Сэр, — сказал я, — будьте любезны взглянуть и убедиться, что запонки мои, и только мои.

Он просмотрел на чек и вернул его мне.

— Я вижу, — сказал он, пожимая плечами, — что они принадлежат вам по праву покупки; но, тем не менее, они принадлежат мне по праву наследования. Я могу очень легко разъяснить вам это, если вы решитесь выслушать мою историю; и, без сомнения, мы сможем решить вопрос о собственности.

Мое сердце сжалось от холодной уверенности в его голосе и выражении лица.

— Мне продолжать? — спросил он, закуривая сигару.

— О, конечно, — ответил я. — Я буду в восторге.

Он зловеще улыбнулся; затем вздохнул и покачал головой; дважды или трижды провел пальцами по своим длинным локонам; неторопливо скрестил ноги; и, устремив на меня пристальный взгляд, начал так.

— Хотя я уроженец России и родился в Санкт-Петербурге, по происхождению я — индус. Мой дед жил в провинции Хайдарабад; но, уехав оттуда еще молодым человеком, обосновался в Балагауте и стал рабочим на алмазных рудниках, широко известных как рудники Голконды. Мой дедушка был серьезным, молчаливым, нелюдимым человеком, и коллеги-шахтеры его не любили. Однако управляющий оказывал ему большое доверие, и получив повышение до должности надзирателя, он женился. Единственным отпрыском этого союза был Аджай Госал, мой отец. Индусы, как вам должно быть известно, придают большое значение образованию; и даже самые бедные проявляют такое уважение к знаниям, которое сделало бы честь рабочим классам более просвещенного сообщества. Ни один человек в его положении не испытывал этого чувства в большей степени, чем мой дед. Сам образования не получивший, он страстно желал, чтобы его сын воспользовался преимуществами, которые, вообще говоря, были доступны только богатым; и в соответствии с этим стремлением отправил Аджая Госала в возрасте одиннадцати лет в академию в Бенаресе. Люди сначала удивлялись и спрашивали друг друга, что это значит и где надзиратель нашел средства для этого. «Вы, случано, не находили в последнее время клад?» — спросил один из них. «Вы намерены сделать из маленького Аджая торговца бриллиантами?» — спросил другой. Но мой дед только молчал, и через некоторое время разговоры затихли. Так прошло еще одиннадцать лет; когда моему отцу исполнилось двадцать два, его вызвали домой в Балагаут, чтобы он получил последнее благословение своего умирающего родителя. Он нашел старика распростертым на циновке и почти безмолвным.

— Аджай, — пробормотал он, — Аджай, сын мой, ты прибыл вовремя — вовремя, потому что я не мог бы умереть, не увидев тебя.

Мой отец молча пожал ему руку и отвернулся.

— Аджай, — сказал мой дед, — я должен открыть тебе страшную тайну, которую моя душа отказывается унести в могилу. Готов ли ты выслушать меня?

Мой отец ответил утвердительно.

— Мне стыдно говорить это тебе, Аджай, но я склоняю голову перед наказанием. Сын мой, я согрешил.

Мой отец был сильно удивлен.

— Ты не будешь презирать мою память, Аджай?

— Клянусь Брахмой, нет! — сказал мой отец, поднося руку к голове.

— Тогда слушай.

Старый шахтер приподнялся на локте и собрал все свои силы. Мой отец опустился на колени и прислушался.

— Это случилось, — сказал мой дедушка, — двадцать три года назад, я тогда был всего лишь рабочим-шахтером. Однажды я случайно наткнулся на необычайно богатую жилу. Сын мой, я поддался искушению. Злой завладел моей душой — я спрятал пять бриллиантов. Один был неисчислимо ценным — больше грецкого ореха и, насколько я мог судить, чистейшей воды. Остальные четыре были размером с горошину. Увы, Аджай! С того часа я стал несчастным человеком. Много, много раз я был готов признаться в краже, но меня останавливали стыд, страх, жадность или честолюбие. Я женился; через год после моей женитьбы родился ты. Я решил посвятить это богатство тебе, и только тебе; дать тебе образование; сделать тебя богатым, процветающим и образованным; и никогда, никогда не наживаться лично на моем грехе.

— Щедрый родитель! — воскликнул мой отец с энтузиазмом.

— Когда я взял тебя в Бенарес, Аджай, — продолжал мой дед, — я продал один из четырех бриллиантов поменьше; и этим я покрыл расходы на твое образование. Я никогда не тратил на себя ни малейшей доли этой суммы, и от нее еще осталось несколько золотых мохуров.

— Вот как! — сказал мой отец, слушавший с величайшим вниманием. — А остальные драгоценные камни?

— Остальные драгоценные камни, Аджай, ты сможешь вернуть, когда меня не станет.

— Вернуть! — повторил мой отец.

— Да, дитя мое. У тебя есть образование. Это сделает тебя гораздо счастливее, чем обладание неправедно нажитым богатством; и я умру с миром, зная, что ты исправишь сделанное мною. Что касается нескольких оставшихся мохуров, я думаю, что если ты не слишком щепетилен в этом вопросе, то, возможно, у тебя есть почти все основания оставить их себе. Они помогут тебе начать жить.

— Вот как! — сказал мой отец со странной улыбкой в уголках его рта.

В этот момент старик изменился в лице, и по нему пробежала дрожь.

— Я… я успел все рассказать тебе, Аджай, — запинаясь, проговорил он. — Я чувствую, что… что мне осталось жить не так уж много мгновений. Наклонись, чтобы я мог дать тебе свое благословение.

— Мой дорогой отец, — сказал Аджай Госал, — ты забыл сказать мне, где спрятаны алмазы.

— Верно, — выдохнул умирающий. — Ты найдешь их, сын мой, ты найдешь их… но ты обязательно вернешь их, как только я умру?

— Как я могу их вернуть, — нетерпеливо сказал мой отец, — если ты не скажешь мне, где их найти?

— Верно, очень верно, мой Аджай. Посмотри в свернутой циновке, которую я использую вместо подушки, и там ты найдешь три драгоценных камня поменьше и один большой. Верни… верни их, Аджай… мой… мой…

Судорога, стон, тяжелое падение вытянутых рук, и мой дедушка был мертв.

Незнакомец резко оборвал свой рассказ и коснулся моей руки своей.

— И вот, сэр, — сказал он, — как вы думаете, что сделал мой отец?

— Возможно, надел траур, — ответил я, глубоко заинтересованный.

— Чепуха, сэр. Он осмотрел циновку.

— И нашел бриллианты?

— Не только нашел их, сэр, — сказал незнакомец, — не только нашел их, но… Разве вы не догадываетесь?

— Ну, на самом деле, — сказал я нерешительно, — я… то есть… если я не обижу вас предположением, то должен предположить… что он сохранил их.

— Сохранил их, сэр! Вы совершенно правы, — подтвердил незнакомец, торжествующе потирая руки, — и, по-моему, он тоже был совершенно прав. Что ж, сэр, я продолжу. Как только мой почтенный предок был похоронен, отец уехал из Балагаута в Калькутту и, сев там на борт российского судна, отплыл в Санкт-Петербург. Прибыв в этот город, он отдал драгоценные камни искусному ювелиру, который их огранил и отполировал. Сэр, когда его огранили и отполировали, оказалось, что камень большего размера весил не менее ста девяноста трех карат! Мой отец знал, что этот камень стоит целое состояние, и подал прошение об аудиенции у императрицы Екатерины II. Аудиенция была дарована, бриллиант был показан; но императрица не пожелала согласиться на условия моего отца. Он, полагая, что со временем получит свою цену, не стал настаивать; снял красивый особняк с видом на Неву; натурализовался как русский подданный под именем Петра Петровского и терпеливо ждал своего часа. Так прошел почти год, и мой отец, который давно расстался с последним из своих золотых мохуров, начал нервничать. Однако время показало, что он поступил мудро; ибо однажды утром он получил вызов во дворец графа Орлова и продал свой бриллиант этому дворянину за сумму в сто четыре тысячи сто шестьдесят шесть фунтов, тринадцать шиллингов и четыре пенса. Граф Орлов был тогда любимцем Екатерины, и в день ее рождения он преподнес ей этот королевский подарок через несколько дней после того, как совершил покупку.

— Возможно ли, — воскликнул я, почти задыхаясь от изумления, — возможно ли, что все это факты?

— Факты! — возмущенно повторил незнакомец. — Обратитесь к статье об алмазах в любой энциклопедии и убедитесь сами. Факты! Да ведь, сэр, этот бесценный драгоценный камень теперь украшает скипетр России!

— Прошу прощения, — смиренно сказал я, — прошу вас, продолжайте, сэр.

Он казался раздосадованным и молчал; поэтому я заговорил снова.

— Когда это произошло?

— В 1772 году, — ответил он, незаметно возвращаясь к своему повествованию. — Мой отец теперь оказался в состоянии заняться коммерцией; поэтому он вложил часть своего богатства в торговлю мехами и со временем стал одним из выдающихся купцов-князей России. В течение многих лет он полностью посвятил себя погоне за богатством, ибо золото, должен признаться, было слабым местом моего отца. Наконец, когда он приобрел репутацию миллионера и в то же время неисправимого старого холостяка, он женился — женился в шестьдесят, всего через тридцать восемь лет после того, как покинул Балагаут. Объектом его выбора стала богатая вдова, во всех отношениях подходящая с точки зрения денег и положения; превосходная женщина и лучшая из матерей! Я уважаю ее память.

Здесь незнакомец прервался и вытер глаза очень тонким батистовым носовым платком, который наполнил купе ароматом пачули. Вскоре, справившись со своим волнением, он продолжил.

— Но до моего рождения, которое произошло в течение двух лет со дня свадьбы моего отца, недавно созданной семье Петровских, казалось, грозило вымирание. Как бы то ни было, мое появление стало истинным счастьем. Меня крестили в честь моего отца, Петра Петровского. Мои школьные товарищи называли меня Петром Вторым. Я мало что помню из своего детства, за исключением того, что у меня всегда было много рублей в кармане; пони; слуга на лошади, который сопровождал меня в школу и из школы; а также — что учителя относились ко мне со снисхождением. Ни один мальчик в школе не совершал так много шалостей и не был так легко прощаем, как я; но деньги покрывают множество грехов, особенно в Санкт-Петербурге.

Он на мгновение прервался, и вопрос, давно пришедший мне в голову, теперь сорвался с моих губ.

— Вы еще не сказали мне, — сказал я, — что ваш отец сделал с тремя меньшими бриллиантами.

— Сэр, — ответил незнакомец, — сейчас вы это узнаете.

Поэтому я поклонился и молча ждал.

— Из школы я поступил в колледж; и, поскольку положение моего отца исключало для меня возможность поступить в колледж для дворян, я отправился в Германию и пять лет учился в Гейдельбергском университете.

— Питер, — сказал мой отец, когда мы расставались, — помни, что твоя жизнь бесценна. Прежде всего, мой дорогой сын, будь осторожен, чтобы не навредить своему здоровью чрезмерным прилежанием.

Никогда еще хорошим советам не следовали так скрупулезно. Мои занятия в Гейдельберге были скорее приятными, чем основательными, и состояли в основном из гребли, выпивки и драк. Благодаря строгому исполнению этих обязанностей я заслужил для себя звание «замшелой головы»; и, действительно, могу сказать, что окончил курс баварского пива и получил степень по сабельному бою. Наконец мне исполнился двадцать один год, и я вернулся в Санкт-Петербург как раз к своему дню рождения. По этому случаю, мой отец открыл свой дом для череды званых обедов, балов и ужинов. Утром великого дня он позвал меня в свой кабинет, давая понять, — ему есть что сказать и что-то мне передать. На его столе лежал небольшой сафьяновый футляр треугольной формы. С того момента, как вошел в комнату, я был убежден, что это предназначалось для меня; и, боюсь, мое внимание печально отвлеклось от мудрой и нежной беседы, которую мой отец (самодовольно откинувшись в своем большом кресле) был рад мне уделить. Он много говорил о масштабах своей профессии и о том, какое удовлетворение он испытывал, воспитывая сына, который должен был стать его преемником в ней; сообщил мне, что с этого дня я должен занять должность младшего партнера с щедрой долей в годовой прибыли; и, наконец, взяв футляр, попросил меня принять это как залог его родительской любви. Я открыл его и увидел великолепный набор бриллиантовых запонок. Каждый камень был бриллиантом чистейшей воды и размером с обычную горошину. Я был убежден, что их стоимость не может быть меньше трехсот гиней ваших английских денег. На несколько мгновений я потерял дар речи от восторга и изумления, и едва смог выдавить из себя слова благодарности. Мой отец улыбнулся и рассказал мне историю, которую я только что рассказал вам. Я никогда раньше ничего об этом не слышал. Я знал только распространенную в городе историю о том, что мой отец был великим восточным торговцем до того, как поселился в России, и что много лет назад он продал чудесный бриллиант императрице Екатерине. Поэтому, если раньше я был поражен, то теперь удивился еще больше и, слушая его рассказ, не знал, сплю я или бодрствую.

— А теперь, мой дорогой мальчик, — сказал в заключение мой отец, — эти бриллианты, как ты, наверное, уже догадался, и есть те три оставшиеся камня, которые я достал из циновки твоего дедушки всего шестьдесят лет назад.

С этого времени я вел завидную жизнь. У меня были самые красивые дрожки и лучшие лошади в Санкт-Петербурге. Моя прогулочная яхта была самой совершенной из всех, что стояли у причалов Невы. Моя ложа в опере располагалась рядом с ложей молодого графа Скампсикова, законодателя моды, и рядом с ложей принца Пуффантуфа, который в то время был одним из наших самых влиятельных дворян и генералиссимусом русской армии. Это было незадолго до того, как мы со Скампсиковым стали самыми крепкими друзьями в мире; и не прошло и шести месяцев, как я был известен повсюду как самый богатый и самый безрассудный бездельник в городе.

Именно в этот период, сэр, я впервые увидел несравненную Катрину.

Незнакомец сделал паузу, как будто ожидал, что я удивлюсь; но, обнаружив, что я продолжаю слушать с выражением всего лишь вежливого внимания, он посмотрел на часы, провел пальцами по волосам, дважды или трижды хмыкнул, а затем продолжил свой рассказ.

— Вы спросите меня, возможно, — кем была несравненная Катрина? Сэр, она была фиалкой, расцветшей на скале; радугой, рожденной из недр грозовой тучи. Она была мечтой, поэзией, страстью моей жизни. Катрина, сэр, была единственным ребенком принца Пуффантуффа, чье имя я уже упоминал. Странно, что прекраснейшее, самое неземное из существ имело своим отцом столь сурового человека! Как Катрина была самой нежной из женщин, так Иван Пуффантуфф был самым свирепым из солдат и самым суровым из отцов. Он перенес лагерную дисциплину в уединение своего дома и заставил своих домашних бояться себя так же сильно, как и своих солдат. Я никогда не видел такого неприступного выражения лица, такой вызывающей гордости. Глядя на хрупкое создание, сидевшее рядом с ним в ложе, можно было удивляться, как природа могла сыграть такую странную шутку, и тщетно искать малейший след очевидного родства между ними. Князь Иван был великаном; Катрина была почти ребенком в изящной хрупкости своих пропорций. Князь Иван был смуглым, и черты его лица были вылеплены по плоскому неинтеллектуальному типу татарских племен; черты лица Катрины были правильными, классическими и греческими. Князь Иван был горд и жесток; Катрина была любящей, невинной во всех проявлениях нежности и женского сострадания. Что же тогда удивительного в том, что я любил ее? Любил ее, сэр, как могут любить лишь немногие — любил ее со всей силой, самоотверженностью и страстью, на какие способна человеческая природа. Раньше я никогда не был серьезен в любви, но теперь я был не просто серьезен — я был безнадежно серьезен, и хорошо это знал; но само отчаяние подпитывало мою любовь свежей энергией, а препятствия только придавали мне решимости. Долгое время я любил ее одними глазами и сердцем, я поклонялся ей как верующий поклоняется святому на алтаре. Я мог только смотреть на нее издалека. Я никогда даже не прислушивался к звуку ее дорогого голоса, хотя умер бы только за то, чтобы услышать, как она произносит мое имя. Ночь за ночью, в течение всего оперного сезона, я сидел и наблюдал за ней из своей ложи. Я слышал музыку не больше, чем если бы был в Сибири; я похудел, побледнел и стал рассеянным; я впал в вялое мечтательное настроение и отвечал наугад, когда со мной заговаривали; я бродил, словно призрак, по салонам и игровым залам, где в последнее время так страстно стремился к удовольствиям. Наконец, однажды утром, Скампсиков пришел ко мне в комнату и стал упрекать меня в моем необъяснимом унынии.

— Вы несправедливы ко мне, мой дорогой друг, — сказал он, подкручивая усы. — Я ввел вас в общество, я сделал вас модным; и я считаю довольно жестоким, что вы так явно дискредитируете мои старания. Что касается вашей способности к общению, то вы с таким же успехом могли бы сейчас находиться в каком-нибудь монастыре траппистов; а что касается вашей внешности, черт возьми, вы знаете, — самое меньшее, что мужчина может сделать для общества, — это выглядеть приятным. Вы в долгах, или дорогой папа слишком туго затягивает свой кошелек?

Я покачал головой. У меня не было долгов, кроме тех, которые я мог легко погасить, а мой отец был настолько щедр ко мне, насколько я мог разумно пожелать. Дело было не в этом.

— Не в этом! — воскликнул Скампсиков. — Ну, тогда вы, должно быть, влюблены. Ага, вы покраснели! Все ясно, как солнечный свет; Питер, великолепный Питер, влюблен! Клянусь всеми святыми, это нелепо! Кто эта девушка?

— Княжна Катрина, — ответил я со стоном.

Скампсиков вздрогнул и мрачно присвистнул.

— Княжна Катрина! — повторил он.

Я опустил голову на стол и разрыдался.

— Я знаю, что я дурак, — сказал я, всхлипывая. — Я знаю, что у меня нет ни единого шанса, ни надежды, ни другого выхода, кроме изгнания или смерти; и все же я люблю ее, о, я люблю ее, и я умираю — умираю — умираю, день за днем!

Мой друг был тронут.

— Не унывайте, Петровский, — сказал он, кладя руку мне на плечо. — Не унывайте, поскольку я думаю, что знаю план, с помощью которого вы добьетесь встречи с ней; а как только это будет сделано, вы должны сделать все остальное сами. Вы броситесь к ее ногам. Вы предложите побег или тайный брак. У нее не хватит духу отказать вам. Мы приготовим для вас лошадей на дороге в ближайший морской порт; вы сядете на шхуну, которую наймете для этой цели; и, как только отправитесь в путь, кто последует за вами? Ну же, я не вижу у вас впереди ничего, кроме успеха; и если вы будете выглядеть немного оживленнее, я сразу же отправлюсь на поиски путей и средств.

Услышав эти слова, я почувствовал, как ночь превратилась в день.

— Скампсиков, — сказал я, — вы спасли мне жизнь!

В тот вечер, к моему удивлению, я увидел, как он вошел в ложу князя Паффантуфа в компании своего знакомого дворянина и был представлен должным образом как Ивану, так и его дочери. Он пробыл там недолго, но ухитрился вступить в разговор с Катриной. Как раз перед тем, как покинуть ложу, он кивнул мне и помахал рукой. Она мгновенно подняла свой бинокль. Они обменялись несколькими фразами. Она снова посмотрела, и мне показалось, что весь театр перевернулся. Через несколько мгновений он поклонился, откланялся и вернулся на свое место рядом со мной.

— Итак, — сказал он, весело потирая руки, — игра началась. Она увидела, что я узнал вас, и, естественно, спросила, кто вы такой. «У этого молодого человека, — сказал я, — самое мягкое сердце и самые красивые жеребцы в Санкт-Петербурге». «Лошади?» — спросила прекрасная Катрина. «Нет, — сказал я, — бриллианты». После чего она снова посмотрела на вас. «Но у него есть и лошади, — добавил я, — и их много. Он благородный человек и мой самый близкий друг, но он далеко не счастлив». Она рассматривала вас с большим интересом, чем когда-либо. Нет ничего лучше, чем сказать женщине, что мужчина несчастен. Она наверняка сразу наполовину влюбится в него. «Он выглядит бледным, — сказала прекрасная Катрина. — В чем причина его печали?» Я улыбнулся и покачал головой. «Княжна, — сказал я многозначительно, — вы самый последний человек в мире, которому я мог бы доверить эту тайну». С этим я попрощался; и я думаю, что вы должны быть мне очень признательны.

И я был ему очень признателен, особенно когда увидел, что внимание Катрины в тот вечер постоянно переключалось со сцены на меня. Раз или два наши глаза встретились. В первый раз она вздрогнула; во второй раз она покраснела; и я подумал, что я самый счастливый человек на свете.

Отныне, жизнь приняла для меня новый и прекрасный облик. Так или иначе (то ли благодаря намекам, оброненным моим другом, то ли благодаря ее собственному внимательному изучению моих красноречивых взглядов, я не знаю) прекрасная Катрина узнала о моей страсти и не была настолько жестокой, чтобы препятствовать ей. Иногда, когда они прогуливались в фойе и оказывались рядом со мной, она роняла свой носовой платок или веер, чтобы у меня была возможность передать его ей. Иногда она оставляла цветок из своего букета лежать на передней стенке своей ложи, чтобы я мог подойти и взять его, когда она и ее отец уйдут. Наконец, она заговорила со мной.

Незнакомец закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.

— Извините, сэр, — сказал он прерывающимся голосом. — Мои… мои эмоции при воспоминании об этой части моей истории настолько переполняют меня, что (с вашего разрешения) я должен выкурить сигару.

Да будет вам известно, я испытываю особое отвращение к запаху табака. Говоря прямо, я его не терплю. Однако в данном случае я не стал возражать; незнакомец закурил свою гавану; и вскоре история о моих бриллиантовых запонках продолжилась.

— Только те, кто любил, — сказал незнакомец, — могут представить состояние моего ума в течение нескольких часов, предшествовавших этой насыщенной событиями беседе. Я не мог ни о чем думать, ни о чем говорить, кроме Катрины. Для меня вся вселенная была Катриной, и за ее пределами не было ничего. Наконец наступили сумерки — сумерки зимнего вечера, когда с улиц и площадей, где лежал толстый слой снега, доносилось позвякивание колокольчиков дрожек и гортанное «Ух, ух!» возниц. Затем сумерки быстро сменились ночью; появились морозные звезды; и я завернулся в свой меховой плащ и пошел один пешком.

Быстро и бесшумно я пересек несколько улиц, разделявших наши жилища, и, скользнув вдоль стены позади садов князя Ивана, расположился в глубокой тени и терпеливо ждал. Вскоре открылась маленькая боковая дверь, и оттуда выглянула старуха.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она пронзительным дрожащим голосом.

— Жду, когда засияет солнце, — ответил я словами сигнала, о котором мы заранее договорились.

Женщина протянула мне руку, ввела меня внутрь, закрыла дверь и повела меня в полной темноте по длинному коридору. Вскоре я увидел нить яркого света; затем дверь внезапно распахнулась, и я оказался в ярко освещенной комнате. Здесь моя проводница попросила меня подождать и, прихрамывая, вышла. Прошло четверть часа. Я считал секунды по часам на столике, но каждая минута казалась длиной в час. Наконец дверь открылась. Я обернулся — я упал к ее ногам — это была Катрина!

Несколько мгновений никто из нас не произносил ни слова. Я сейчас не помню, кто первым нарушил восхитительную тишину, но, думаю, что это был я сам. Я не помню, что именно было сказано. Сейчас это кажется мне сном или сном о сне, таким ярким, таким далеким, таким несущественным!

В комнате было кресло. Я усадил ее в него, опустился перед ней на колени, склонил голову к ее коленям и покрыл поцелуями ее маленькие ручки. И так мы рассказали друг другу историю нашей любви, — прерывистую, сбивчивую историю, прерываемую восклицаниями и вопросами, слезами и поцелуями; но самую сладкую из тех, что рассказывают человеческие уста.

Внезапно, — когда я все еще стоял на коленях у ее ног, когда моя рука обнимала ее за талию, а одна из ее дорогих рук лежала на моей голове, — мы услышали голоса совсем рядом.

— Ее высочество, — сказал один, — в своем будуаре с видом на террасу.

— Хорошо, — ответил другой, и мы оба вздрогнули. — Вам не нужно объявлять обо мне.

— Увы! — воскликнула Катрина в агонии ужаса, — это мой отец!

Тяжелые шаги приблизились; я вскочил на ноги; я обхватил ее рукой, потому что она едва не лишалась чувств; и прежде чем я успел сделать еще один вдох, дверь распахнулась, и вошел он.

На одно короткое мгновение удивление, казалось, вытеснило все остальные чувства в груди князя Ивана. Затем его суровые черты побагровели, и в его жестоких глазах появилось ужасное выражение. Он был в полной форме и (не отходя ни на шаг от порога, где он остановился, открыв дверь) выхватил пистолет из-за пояса. Не говоря ни слова, без малейшей паузы, он направил оружие мне в голову.

Раздался выстрел, пронзительный крик, и…

И Катрина — Катрина, моя любимая, моя обожаемая, бросилась между нами и получила смертельный заряд!

Я подхватил ее, когда она падала, без чувств и истекая кровью; я произносил бессвязные слова ненависти, любви, отчаяния, проклятий; я бросил шпагу на пол рядом с ней и попытался остановить пурпурный поток, хлынувший из ее груди. Увы, все было напрасно! Прежде чем рассеялся дым, прежде чем сам Иван хорошо осознал совершенное им деяние, все было кончено, и прекрасная Катрина ушла на небеса для… для которых…

Голос незнакомца дрогнул, и, опустив окно рядом с собой, он несколько минут судорожно вдыхал вечерний воздух. Когда он снова повернулся ко мне, я предложил ему свою карманную фляжку с бренди. Он осушил ее одним глотком, вернул мне с протяжным вздохом, выбросил остаток сигары и продолжил.

— Вы простите меня, сэр, если я поспешу закончить эту часть моего повествования. Это настолько мучительно для моих чувств, что я должен довольствоваться простым изложением нескольких основных фактов и переходом к последующим событиям. Князь Иван, охваченный раскаянием и ужасом, испросил у императора позволения уволиться из армии и поступил в подмосковный монастырь. Я получил указание от правительства, что мне следует отправиться в путешествие в течение следующих восьми или десяти лет. Это была вежливая форма изгнания, на которую я был вынужден согласиться, к большому сожалению моих родителей. Что касается меня, то я был совершенно убит горем и мало заботился о том, что со мной будет. Я отправился прямиком в Париж и погрузился в безрассудные развлечения. Бильярд, скачки, званые обеды, пари и всевозможные глупости вскоре навлекли на меня упреки моей семьи. Но я был небрежен ко всему, — к здоровью, богатству, репутации, — ко всему. Когда мой отец отказался удовлетворять мои своевольные причуды, я влез в бесчисленные долги и, не обращая внимания на последствия, тратил, пил и все еще играл в азартные игры. Наконец, по какой-то необъяснимой случайности, прошел слух, что мой отец лишил меня наследства. С этого момента я больше не мог рассчитывать на кредит. Мои друзья исчезали один за другим, и, за исключением нескольких плутов и двух или трех добродушных приятелей, я обнаружил, что все мои бывшие товарищи покинули меня. И все же, мое гибельное увлечение было таково, что, вместо того, чтобы исправиться — вместо того, чтобы заслужить помощь и прощение моего отца — я только опускался все ниже и ниже и продолжал идти по нисходящему пути порока.

Однако произошло событие, которое полностью изменило ход моей жизни. Я ужинал с какими-то повесами в Мезон Доре. После ужина, когда мы все были почти пьяны, мы, как обычно, заказали карты и кости. Вскоре я потерял содержимое своего кошелька; затем я поставил на кон свой кабриолет и потерял его; мою любимую лошадь и потерял ее; мои часы, цепочку и печать и потерял их. На этом, несколько удивленный, я остановился.

— Я больше не буду играть сегодня вечером, — сказал я.

— Тьфу ты! — воскликнул мой противник. — Бросьте еще раз, вы обязательно выиграете.

Но я покачал головой и встал из-за стола.

— Я уже нищий, — сказал я с принужденным смехом.

Де Ланси пожал плечами.

— Как вам будет угодно, — ответил он несколько презрительно. — Я только хотел, чтобы вы взяли реванш.

Я нерешительно обернулся.

— Вы сыграете на мой дом и мебель? — спросил я.

— Охотно.

Итак, я снова сел и еще через несколько бросков оказался бездомным. Я налил себе бокал вина и выпил его одним глотком.

— Если бы у меня была жена, — бездумно воскликнул я, — я бы поставил ее следующей; но теперь у меня ничего не осталось, джентльмены, — ничего, кроме вина, свободы и меня самого. Поскольку это не страна рабов, вы, я полагаю, не будете играть на последнее?

— Только не я, — сказал де Ланси, сметая свой выигрыш в шляпу. — Полагаю, у вас нет возражений против того, чтобы составить небольшое распоряжение о доме, кабриолете и так далее в письменном виде, не так ли?

В его тоне было легкое, удовлетворенное, саркастическое торжество, которое раздражало меня больше, чем потеря всего остального. Я ничего не ответил, но, вырвав листок из записной книжки, торопливо написал и наполовину швырнул ему бумагу.

— Возьмите это, сэр, — сказал я с горечью, — и желаю вам радости от вашей собственности.

Он хладнокровно осмотрел подтверждение, положил его в свой кошелек и сказал с насмешливой улыбкой:

— Не хотите ли вы, — ведь теперь у вас не осталось абсолютно ничего, — вернуть все? Еще один бросок, еще одна купюра в сто франков, и, возможно, все они снова вернутся к вам. Вы ведь забыли о своих бриллиантовых запонках. Не желаете попробовать еще раз?

И он бросил кости, пока говорил. Выпали шестерки.

— Вы могли бы выбросить это, Петровский, — сказал он, указывая на них.

Я испытывал сильное искушение, но устоял.

— Нет, нет, — сказал я, — только не мои бриллиантовые запонки. Они — семейная реликвия; и… и я напишу своему отцу завтра.

— Как кающийся хороший маленький мальчик, — сказал де Ланси с нетерпеливым жестом. — Ерунда; ставьте запонки. Я убежден, что вы победите.

— Скажите, скорее, вы уверены, что победите, де Ланси. Разве вы уже не лишили меня всего?

— Наглец! — воскликнул он. — Неужели вы думаете, что я ценю этот ничтожный выигрыш?

— Я думаю, вы поняли то, что я сказал.

— Лжец!

Едва это слово слетело с его губ, как я плеснул ему в лицо бокал вина. В следующее мгновение все смешалось. Последовал обмен ударами, стол был опрокинут, свет погас. Я получил тяжелую рану в висок от падения и потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то лежал на диване в комнате, а надо мной склонился врач. Утреннее солнце лилось в окна. Все мои спутники ушли, никто не знал, куда.

— В чем дело? — слабо спросил я. — Я умираю?

Врач покачал головой.

— Вы серьезно ранены, — сказал он, — но, если будете вести себя спокойно и с осторожностью, вы поправитесь. Могу я пообщаться с вашими друзьями?

— Напишите моему отцу, — пробормотал я. — Вы найдете его… его адрес в моей записной книжке.

Врач взял ручку и бумагу и немедленно написал, частично под мою диктовку, а частично исходя из своего мнения о моем состоянии. Затем он сказал, что мне не следует волноваться и что я должен, прежде всего, избегать волнения. Когда он произнес эти слова и поднялся, чтобы уйти, внезапная мысль или, скорее, внезапное предчувствие поразило меня.

Я поднес руку к груди. Мои бриллиантовые запонки пропали!

После этого я больше ничего не помню. Шок произвел на меня тот самый эффект, которого так старался избежать врач. Я снова потерял сознание и, вернувшись к жизни, впал в состояние бредовой лихорадки. В течение многих недель я находился на пороге могилы; и когда я, наконец, пришел в себя, то обнаружил, что мои дорогие отец и мать рядом со мной. Они поспешили на помощь и простили меня, и их нежным заботам я был обязан своим вторым существованием. Как только мое здоровье сносно поправилось, мой отец вернулся на несколько недель в Россию, закрыл свой бизнес, реализовал свое состояние в деньги и вернулся во Францию независимым человеком. Этот превосходный родитель недолго пережил случившиеся перемены. Не прошло и двух лет с того момента, как он обосновался в Париже, и он умер; моя мать пережила его всего на несколько месяцев. Они оставили меня наслаждаться королевским состоянием, которым прежний опыт научил меня достойно пользоваться. Я не пью и не играю в азартные игры. Я провожу свою жизнь главным образом в путешествиях. Я никогда не был женат и не думаю, что когда-нибудь женюсь, потому что Катрина всегда присутствует в моем сердце, и когда я потерял ее, то потерял способность любить. С тех пор прошло пятнадцать лет. Я странствовал по многим землям: ступал по развалинам Фив и будил эхо Помпеи; стрелял в буйволов в западных прериях и преследовал диких кабанов в лесах Вестфалии. Сейчас я на пути в Данию, но намерен задержаться на несколько дней в Брюсселе, где, вероятно, буду иметь удовольствие снова встретиться с вами.

Сказав это, незнакомец поклонился, и я поклонился в ответ.

— И теперь, сэр, — продолжил он, — с той ночи, когда я потерял их в драке в Мезон Доре, до сегодняшнего вечера, когда я увидел их на вашей рубашке, я никогда не видел этих бриллиантовых запонок. Я искал их, давал объявления, предлагал за них бесчисленные награды в течение пятнадцати лет, — но до настоящего момента все было напрасно. Не из-за их ценности, — потому что я мог бы купить много таких, как они, — но из-за ассоциаций, связанных с ними, я так высоко ценю эти камни. Это — те самые, которые мой дед прятал в своей циновке; которые мой отец подарил мне на день рождения; которые впервые привлекли ко мне взгляд моей утраченной Катрины. Конечно, сэр, вы признаете, что это простительная слабость, а также то, что запонки действительно мои?

— Ваш рассказ, сэр, — сказал я вежливо, но твердо, — действительно очень удивителен, и могу сказать, что он звучит очень убедительно; но случай настолько исключительный, запонки принадлежат с таким очевидным правом нам обоим, что я думаю, мы должны предоставить решение по вопросу собственности закону. Вы не можете ожидать, что я откажусь от них, не убедившись сначала, действительно ли я вынужден это сделать по закону.

— Мой дорогой сэр, — ответил незнакомец, — у меня и в мыслях не было просить вас отказаться от запонок без должной компенсации. Если вы окажете мне любезность еще раз показать мне этот маленький счет (сумму которого я забыл), я буду рад выдать вам чек на ту же сумму.

Но мне не хотелось расставаться со своими запонками.

— Простите, сэр, — сказал я несколько смущенно, — но вы еще не доказали мне, что эти камни — те самые, которые у вас украли в Мезон Доре. Позвольте мне убедиться, что это не случайное сходство, и…

— Сэр, — перебил незнакомец, — когда мой отец подарил мне эти запонки на день рождения, он приказал выгравировать мои инициалы мелкими буквами на одной из граней сзади. Сделать это было очень дорого. Когда это было сделано, это, возможно, ухудшило рыночную стоимостью драгоценных камней; но это сделало их бесконечно более ценными для меня. Если, сэр, вы будете так любезны вынуть их из рубашки, я покажу вам инициалы П.П. на нижней стороне.

К этому времени поезд уже достиг пригородов Брюсселя, и через несколько минут мы должны были прибыть, как я хорошо знал, на вокзал.

— Я думаю, сэр, — сказал я, — нам лучше отложить это исследование до завтра. Мы почти достигли места назначения, и при слабом свете этого фонаря на крыше я…

Незнакомец достал маленькую серебряную коробочку, наполненную восковыми спичками.

— При свете одной из этих удобных маленьких спичек, сэр, — сказал он, — я поручусь, что вы увидите буквы. Мне очень хочется убедить вас в подлинности камней. Умоляю, окажите мне услугу, сняв их.

Я больше не мог найти никакого предлога для отказа. Запонки были прикреплены друг к другу тонкой цепочкой, и, чтобы осмотреть одну, я был вынужден вынуть все. Пока я это делал, скорость поезда замедлилась. Незнакомец зажег одну из своих спичек, и я с трепетным нетерпением осмотрел камни.

— Клянусь честью, сэр, — сказал я очень серьезно, — я ничего не вижу на них.

— Не лучше ли вам надеть очки? — спросил незнакомец.

— Брюссель, — крикнул охранник. — Пересадка в Гауде, Брюгге и Остенде.

Надеть очки! Стекла оказались замутненными, и я не мог видеть ни на дюйм перед собой.

— Позвольте мне подержать ваши запонки, пока вы их протрете, — вежливо сказал незнакомец.

Я поблагодарил его, протер очки рукавом, поднес их к свету, надел.

— Теперь, сэр, — сказал я, — вы можете зажечь еще одну спичку и отдать мне бриллианты.

Незнакомец ничего не ответил.

— Все в порядке, сэр, можете вернуть мне мои бриллианты, — сказал я и обернулся.

Крик ужаса сорвался с моих губ; я вскочил и споткнулся о свой собственный чемодан, который стоял между мной и дверным проемом.

— Мсье хочет выйти? — с усмешкой спросил охранник.

— Где незнакомец? — воскликнул я, выскакивая на платформу и отчаянно озираясь. — Где незнакомец? — где Питер Петровский? — где мои бриллиантовые запонки?

— Не будет ли мсье так любезен описать личность вора?

— Высокий, худой, очень смуглый, с черными глазами и орлиным носом.

— И длинные волосы свисали ему на плечи? — спросил проводник.

— Да, да.

— И на нем был большой плащ с высоким меховым воротником?

— Да, именно так.

Носильщики и прохожие улыбнулись и многозначительно переглянулись. Проводник пожал плечами.

— Будут приложены все усилия, — сказал он, качая головой, — но я с сожалением должен сказать, что у вас мало шансов на успех. Этого человека зовут Водон. Он опытный мошенник и с удивительной ловкостью избегает ареста. Не прошло и трех недель с тех пор, как он совершил аналогичное ограбление на этой самой линии, и с тех пор полиция преследует его — увы, безрезультатно.

— Значит, его зовут не Питер Петровский?

— Конечно, нет, мсье.

— И он не русский?

— Не больше, чем я.

— И… и его дедушка, который был индусом… и императрица Екатерина… и прекрасная княжна, которую застрелили… и… и…

— Мсье может быть уверен, — сказал проводник с улыбкой, — что какая бы история ни была рассказана ему Пьером Водоном, она от начала до конца была вымыслом!

Совсем упавший духом, я громко застонал и меланхолично направился в отель де Виль. Там я изложил свое дело, и меня заверили, что полиция приложит все усилия, чтобы задержать преступника.

Они не жалели ни сил, ни денег, но все было тщетно. С того дня и по сегодня я больше не видел своих бриллиантовых запонок.

— На Рождество, — сказал незнакомец, сидевший в углу у камина, — одни люди, как кажется, считают себя вправе просить других рассказывать святочные истории; но, с другой стороны, не у каждого имеется талант рассказчика. Особенно это тяжело для человека, который даже не пытается сделать вид, будто знает больше, чем кто-либо в окружающей его компании. Я — как раз такой человек. Я никогда в жизни не написал ни строчки в журнале, ни абзаца в газете. Можно ли, в таком случае, ожидать от меня какой-либо истории?

Сказав это, незнакомец снова погрузился в молчание и мрачно уставился на огонь.

В этот бурный вечер, в канун Рождества, с сильным ветром и туманом, поднимающимся с моря, наша компания в «Тинтагель Армс» было несколько меньше, чем обычно. Незнакомец прибыл часа два назад, поставил свою лошадь в конюшню, снял комнату и устроился в углу у камина так удобно, как если бы он был старым обитателем этого места и одним из нас. Однако до этого момента он почти все время молчал и не отрывал глаз от поленьев, пылающих в очаге. Мы посмотрели друг на друга, но никто, казалось, не был готов к ответу.

— Кроме того, — добавил незнакомец, словно эта запоздалая мысль являлась неопровержимым аргументом, — дни «Тысячи и одной ночи» закончились. В наше время нам нужны факты, — факты, джентльмены, — факты.

— Вне всякого сомнения, в жизни каждого человека случались события, — заметил школьный учитель, — которые, если изложить их правдиво, могут послужить как для назидания, так и для развлечения. Мы предпочитаем услышать о действительных событиях, сэр, когда это возможно. Смею утверждать, что в четырех стенах этой гостиной многие бедные моряки своими грубыми рассказами о путешествиях и опасностях доставили нам больше искреннего удовольствия, чем это смог бы сделать самый лучший автор самых лучших художественных произведений, которые когда-либо были написаны.

(Должен заметить, что школьный учитель является оратором нашего маленького общества. Он знавал лучшие времена, имеет классическое образование и временами придерживается вполне парламентского стиля. Мы гордимся им в «Тинтагель Армс», и он это знает.)

— Значит, вы хотите сказать, — раздраженно спросил незнакомец, — что облагаете этим налогом каждого путешественника, случайно остановившегося в этом доме?

— Ни в коем случае, сэр, — ответил школьный учитель. — Мы только желаем, чтобы каждый путешественник, который присоединяется к обществу в этом зале, соответствовал правилам, которыми руководствуется это общество.

— Каковы же эти правила?

— Эти правила заключаются в том, что каждый присутствующий должен рассказать историю, спеть песню или прочитать вслух для развлечения остальных.

— Может быть, — предположил хозяин, — джентльмен предпочтет спеть песню?

— Я не умею петь, — проворчал путешественник.

— Некоторые посетители предпочитают читать сцены из Шекспира, — намекнул приходской клерк.

— С таким же успехом вы могли бы предложить мне потанцевать на канате, — свирепо возразил путешественник.

Наступила мертвая тишина, посреди которой хозяйка принесла нашу обычную чашу с пуншем, а школьный учитель наполнил стаканы. Незнакомец попробовал свой пунш, одобрительно кивнул, одним глотком допил остатки и беспокойно закашлялся.

— Я не умею петь, — проворчал он через несколько минут, в течение которых никто не произнес ни слова, — я не умею читать пьесы, и я не умею рассказывать истории. Но если вас устроят простые факты, я не возражаю рассказать компании о… приключении, — полагаю, я могу назвать его так, — которое случилось со мной в канун Рождества, около тридцати двух лет назад.

— Сэр, — сказал школьный учитель, — мы будем рады.

— Зато мне это радости не доставит, — заявил путешественник, — потому что это было самое неприятное происшествие, которое когда-либо случалось со мной в моей жизни.

С этими словами он протянул свой стакан, чтобы его снова наполнили, и, продолжая пристально смотреть в огонь, как будто читал каждое слово своего повествования по картинкам в углях, начал так.

— Я разъездной коммивояжер и путешествовал последние тридцать пять лет, то есть с тех пор, как мне исполнилось двадцать. У меня манчестерское направление, и в свое время я побывал в большинстве районов Англии и Уэльса, а также в некоторых частях Франции и Германии. В то время, о котором я собираюсь рассказать, я работал в фирме «Уоррен, Грей и Компания» (в то время известной манчестерской фирме с полувековой историей), и мой путь лежал через север Франции, примерно в тех местах, которые расположены между Кале, Парижем и Шербуром — обширный район, в форме большого неправильного угла, как вы можете видеть на карте.

Как я уже сказал, это было тридцать два года назад; или, если вам больше нравится, 1830 год от Рождества Христова. Вильгельм IV только что стал королем Англии, а Луи Филипп только что стал королем Франции. Это было захватывающее время. Весь Континент находился в беспокойном, революционном состоянии; и Франция, разделенная между орлеанистами и бурбонами, наполеонистами и республиканцами, находилась в худшем состоянии лихорадки и брожения, чем кто-либо из ее соседей.

Я ненавижу политику, джентльмены. Я не политик сейчас, я и тогда не был политиком; но, будучи в то время молодым человеком и лучше знакомым с Континентом, чем большинство англичан моего возраста и положения (ибо тогда люди не ездили за границу, как сейчас), я напускал на себя вид превосходства и воображал, что знаю очень много — и обо всем. Когда я был дома, я хвастался знанием иностранной жизни и манер, выдавал себя за прекрасного знатока французских вин и громко презирал нашу домашнюю английскую кухню. Напротив, когда я был за границей, я становился яростным националистом, хвастался британскими свободами, британским оружием и британской торговлей и никогда не упускал возможности воспользоваться случайным намеком на Веллингтона, Нельсона, или Ватерлоо. В общем, как я уже говорил, я любил напускать на себя вид превосходства, и это никоим образом не способствовало моей популярности. Я, конечно, выглядел дураком из-за своих стараний; и потом, я страдал из-за этого… но мне не следует забегать вперед в своем рассказе.

Пробыв в Париже (который, как вы помните, был самой дальней точкой в глубине моего округа) весь июль и август, я снова начал путешествовать на север в сентябре, согласно указаниям моих работодателей. В то время на севере Франции не существовало железной дороги, и у путешественника, не обеспеченного собственным транспортным средством, не было выбора между неуклюжим дилижансом и едва ли менее неуклюжей каретой, caleche. У меня, однако, имелась своя двуколка, которую я привез из Англии, и отличная бурая лошадь, купленная в Компьене; и я хорошо помню, как проносился мимо дилижансов, с грохотом въезжал в города и старался затмить всех коммивояжеров, которых встречал на дороге.

Покинув Париж в сентябре, я рассчитывал завершить всю работу в своем северном округе примерно за десять недель и надеялся прибыть в Англию к Рождеству. Однако смена правительства придала необычный импульс международной торговле, и я обнаружил, что дела накапливаются у меня день ото дня до такой степени, что вскоре потерял всякую надежду вернуться домой до конца января. По мере приближения Рождества, когда я продолжал медленно двигаться в северном и северо-западном направлении, я начал задаваться вопросом, где же все-таки проведу рождественские праздники. Одно время я думал, что это будет в Лизье, другое — в Кане, и, наконец, я убедился, что это будет в Байе. Однако я ошибался во всех своих предположениях, как вы сейчас услышите.

В ночь на 23 декабря я ночевал в густонаселенном маленьком торговом городке Крепиньи, который находится примерно в восемнадцати милях от побережья и примерно на полпути между Каном и Байе. Утром 24-го я встал необычно рано и отправился в путь вскоре после рассвета, так как мне предстоял долгий дневной путь, и я надеялся добраться до Байе этой ночью. Однако я не мог ехать прямой дорогой, так как сначала направлялся в Сент-Анджели, небольшой прибрежный городок, расположенный недалеко от устья Эйра, как раз напротив Портсмута, если взглянуть на карту. Поэтому моим единственным шансом сделать это, было провести долгий день и, если возможно, покинуть Сент-Анджели довольно рано, чтобы отправиться в Байе в тот же день. Мой путь из Крепиньи в Сент-Анджели лежал через унылую открытую местность, с редкими фруктовыми садами и разбросанными тут и там деревнями, фермами и заброшенными, полуразрушенными загородными домами. Густой белый иней лежал на земле, точно снег. Над горизонтом клубился серый туман. Пронизывающий ветер то и дело проносился по равнине и раскачивал голые тополя, окаймлявшие дорогу с обеих сторон. Иногда я проезжал мимо телеги, груженной дровами, или дородной деревенской девки в теплом плаще и сабо; но по большей части дорога была пустынна, и это была очень унылая дорога. С каждой милей она вселяла все большую и большую тоску. Жилищ становилось все меньше, и они располагались все дальше друг от друга. Каждый порыв ветра приносил с собой облако мелкой белой пыли; время от времени, поднимаясь на вершину небольшого возвышения или поворачивая за песчаный склон, я замечал далекие отблески моря.

Было около одиннадцати часов утра, когда я приблизился к концу своего первого этапа и увидел Сент-Анжели-сюр-Эйр; унылый прибрежный городок, состоящий из единственной неправильной улицы длиной около мили, окаймленной домами с одной стороны и набережными с другой.

Промчавшись по набережным и остановившись, с моим обычным размахом, у дверей главной гостиницы, я вышел, заказал обед, отправил свою лошадь в конюшню и отправился в город. Однако вскоре я обнаружил, что там нечего было делать. Это место было слишком отдаленным и слишком примитивным; населяли его в основном мелкие судовладельцы, судостроители, угольщики, рыбаки и моряки. Кроме того, жители были не так дружелюбны, как в более посещаемых городах. Когда я шел по улицам, то не мог избавиться от ощущения, что на меня смотрят с неодобрением. Дети улюлюкали мне вслед. Владельцев магазинов нельзя было назвать вежливыми. Становилось очевидно, что англичанин был одновременно необычным и нежеланным гостем в уединенном маленьком городке Сент-Анжели-сюр-Эйр.

Возвратившись в дурном расположении духа в «Белую Лошадь», я обнаружил, что мой обед приготовлен в углу общей комнаты, у окна, выходящего на реку. В камине пылал огонь; над камином висела цветная гравюра с изображением Наполеона при Маренго; а за длинным дубовым столом в центре посыпанного песком пола сидели пять или шесть французов, пили кислое вино, курили плохие сигары и играли в домино.

Они угрюмо посмотрели на меня, когда я вошел, и что-то пробормотали между собой. Я не мог разобрать, что это были за слова; но я был уверен: они каким-то нелестным образом относились ко мне самому; и это, как вы вполне можете поверить, не помогло мне стать более любезным. Короче говоря, будучи в лучшие времена вспыльчивым, тщеславным молодым человеком и, более того, будучи в этот раз особенно раздражен приемом, оказанным мне в городе, я вел себя более высокомерно, чем когда-либо, придирался к котлетам, злоупотреблял вином, беспокоил официанта и, без сомнения, вел себя крайне неприятно.

— И вы называете это бордо! — надменно сказал я. — В Англии мы бы не стали покупать его даже в качестве уксуса. У вас нет ничего лучше?

— Ничего, мсье, — смиренно ответил официант. — У нас только два сорта вина, и мсье заказал лучший.

— В Англии! — воскликнул один из игроков в домино — потрепанный парень в выцветшей униформе, похожий на сотрудника таможни. — Ба! Что они знают о вине в Англии? Они не выращивают виноград. Они там благодарны нам за воду, которой моют наши винные чаны.

Каким бы глупым ни было оскорбление, кровь бросилась мне в лицо и защипала в пальцах. Мне очень хотелось возразить этому человеку, но было бесполезно ввязываться в драку, если немного благоразумия могло ее предотвратить. Поэтому я придержал язык и сделал вид, что не слышу. Его спутники засмеялись, и вскоре он заговорил снова.

— Чего вы можете ожидать, — продолжал он, — в стране, где земля сплошь болота, воздух пропитан туманом, и каждый человек держит лавку? Мсье, видите ли, не отличает вино от уксуса. Но как он может это сделать? Англичане не пьют ничего, кроме пива и чая!

Я больше не мог этого выносить.

— Остановитесь, приятель, — сказал я, кипя от ярости, но стараясь говорить спокойно. — Жаль, что вы позволяете себе высказывать свое мнение по вопросу, в котором ничего не смыслите.

— Мсье что-то сказал?

— Я действительно кое-что сказал. Я сказал, что вы высказали свое мнение по вопросу, о котором не имеете представления.

— Мне кажется, мсье, что я имею право высказывать то мнение, которое мне нравится.

— Не тогда, когда оно оскорбительно для других.

— Простите, мсье, как я мог знать, что мое мнение оскорбит вас? Если я сказал, что Англия — сплошное болото и туман, то что из того? Мсье не создавал климата своей родной страны. Если бы я сказал…

— Вы ничего не знаете ни о наших обычаях, ни о нашем климате, — сердито перебил я.

— И если бы я сказал, что англичане были нацией лавочников, — продолжал он, — разве я не обладаю авторитетом великого Наполеона для этого утверждения? Разве сам мсье не коммивояжер?

Холодная дерзость этого парня и нескрываемое веселье его друзей привели меня в ярость сверх всякой меры благоразумия.

— Лавочники или нет, — возразил я, — мы слишком часто побеждали французов, чтобы заботиться о прозвищах! Разве не эти лавочники разгромили вас на Трафальгаре? Разве не перед этими лавочниками ваша Старая Гвардия развернулась и бежала при Ватерлоо? Были ли они…

Мои слова потонули в потоке проклятий. Разъяренный и жестикулирующий, каждый француз мгновенно вскочил на ноги; в то время как я, не ожидая ничего иного, как немедленного нападения, схватил стул и приготовился к отчаянной обороне. В этот момент, однако, хозяин, встревоженный шумом, ворвался и встал между нами.

— Мир! Мир, говорю вам, джентльмены! — воскликнул он. — Я не позволяю здесь ссориться. Что? Шестеро против одного? Мне стыдно за вас!

— Проклятье! Нас смеет оскорблять нищий англичанин? — бушевал один из них.

— Разве мы можем допустить, чтобы честь Франции была поставлена под сомнение? — крикнул другой.

— Или позволить поносить память о нашей великой армии? — добавил третий.

— Чепуха… чепуха! — возразил хозяин. — Держу пари на луидор, что мсье не имел в виду ничего подобного. Он англичанин, вы французы. Вы не понимаете друг друга — только и всего! Помните об обязанностях гостеприимства, джентльмены, и помните, что мсье — чужестранец. Я готов поклясться, что мсье не был первым, кто начал.

— Parbleu! Я первый начал — признаюсь, — добродушно сказал таможенник. — Я спровоцировал мсье, оскорбив его страну.

— А я признаюсь, что слишком легко вышел из себя, — ответил я, — и сказал много такого, что мне было бы стыдно повторить.

— Смею предположить, господа, вы помиритесь за еще одной бутылкой вина, — предложил хозяин, потирая руки.

— От всего сердца, — сказал я, — если эти джентльмены позволят мне сделать заказ!

Французы засмеялись, погладили усы; мы пожали друг другу руки и забыли о своем гневе так легко, как будто ничего не случилось, — все, кроме одного, загорелого седобородого мужчины в синей блузе и гетрах, который сердито надвинул кепку на глаза, пробормотал что-то о чертовых англичанах, maudit Anglais, и вышел из комнаты.

— Peste! Этот старый Франсуа свиреп, как медведь, — сказал один из моих недавних противников.

— Он старый солдат, — извиняющимся тоном заметил другой. — Он служил при Наполеоне и ненавидит англичан.

— Мне действительно жаль, если я задел чувства храброго человека, — сказал я. — Разве мы не можем заставить его вернуться и чокнуться с нами бокалами?

— Нет… нет, оставьте его в покое. Он человек с диким характером, и лучше всего предоставить его самому себе. Ваше здоровье, мсье, и приятного путешествия!

И с этими словами добродушные парни расселись вокруг огня, вытащили свои сигары, причмокнули губами над вином и болтали так приятно, как будто мы познакомились друг с другом при самых благоприятных обстоятельствах. Когда первая бутылка была опустошена, я заказал еще одну, и к тому времени, когда мы отдали должное второй, было почти три часа дня, и мне вполне пора было отправляться в путь.

— Если мсье едет в Крепиньи, — сказал молодой фермер, которого его спутники звали Адольфом, — я с удовольствием доеду в его карете до перекрестка.

— К сожалению, сегодня утром я прибыл из Крепиньи и сейчас направляюсь в Байе, — ответил я.

— В Байе? Peste! Тогда мсье предстоит долгая дорога.

— Вы говорите — далеко? Я не думал, что это больше трех лиг.

— Три лиги? Пожалуй, все пять.

Пять французских лиг, а у меня всего лишь час дневного света! Это было больше, чем я рассчитывал.

— Мсье лучше вернуть свою лошадь обратно в конюшню и переночевать у нас в «Белой Лошади», — подобострастно предложил хозяин.

Я покачал головой.

— Нет, нет, — сказал я. — Так не пойдет. Я хочу провести Рождество завтра в Байе. Пять лиг, говоришь?

— Целых пять по дороге, — ответил таможенник. — Но есть более короткий путь, если только мсье сможет его найти.

— Уж не хотите ли вы заставить мсье переправиться через реку? — вмешался хозяин.

— Почему бы и нет? Это сократит его путь на добрую лигу.

— Боже мой, это небезопасно для незнакомца, особенно после наступления сумерек!

— Абсолютно безопасно, мэтр Пьер! Во время отлива там так же безопасно, как на дороге, — презрительно ответил другой. — Послушайте, мсье. Примерно в пяти километрах от Сент-Анджели река Эйр впадает в море. Эйр — узкая река, какой вы видите ее здесь — узкая и глубокая; но там она становится широкой и мелкой; шире, чем Сена в Париже. Так вот, мсье, примерно в четырех километрах отсюда и примерно за час до того, как вы достигнете устья Эйра, вы окажетесь в месте, которое называется Брод. Это всего лишь рукав реки — на самом деле плес, который при высокой воде превращается в глубокий поток, через который вам пришлось бы переправляться по мосту в Крейи, если бы вы ехали по большой дороге; но который, если поедете по берегу, вы сможете пересечь с необыкновенной легкостью во время отлива. Там нет никакой опасности, мсье, поверьте мне на слово, и это сокращает расстояние, по крайней мере, на лигу.

— Мсье, лучше бы вам этого не делать, — сказал хозяин «Белой Лошади».

— Нет, я не боюсь попытаться это сделать, если только смогу найти дорогу, — ответил я. — Моя лошадь уже не свежая, а лига есть лига.

— Мсье не может заблудиться, — сказал таможенный чиновник. — Вы едете прямо и сворачиваете на первую дорогу налево возле церкви. Следуйте по этой дороге, пока не доедете до аллеи, ведущей к маленькой гостинице под названием «Бон Кристоф», а затем попросите любого показать вам лучшее место для переправы. Дом стоит как раз на краю Брода, и в поле зрения устья Эйра. В сумерки на таможенной станции на противоположной стороне всегда горит свет.

— Тысяча благодарностей, — сказал я, запрыгивая в свою двуколку и беря вожжи. — Вы совершенно уверены, что прилив закончится?

— Сейчас отлив, — ответил таможенник, доставая часы, — прилив начнется только в десять минут пятого. Но даже если бы он уже начался, мсье все равно успел бы вовремя, потому что залив заполняется только ко время окончания прилива. Мсье придется проехать более четверти мили по илистому дну. Он испачкает свои колеса — только и всего!

— Я не боюсь этого несчастья, — сказал я, смеясь. — Прощайте, джентльмены. И пусть мы скоро встретимся снова, чтобы поболтать по-дружески еще за одной бутылкой бордо мэтра Пьера!

С этими словами, обилием поклонов, прощаний и добрых пожеланий мы расстались; я уехал быстрым шагом, который заставил жителей Сент-Анжели-сюр-Эйра подойти к окнам, когда я проезжал мимо, а друзей из «Белой Лошади» столпиться у порога этой приличной маленькой гостиницы, чтобы оказать честь моему отъезду.

Я довольно легко нашел дорогу и свернул налево возле церкви, в соответствии с полученными указаниями. Это была отнюдь не приятная поездка. День был пасмурный и дождливый; дорога была неровной; серый морской туман сгущался; ветер был пронизывающе холодным. Расстояние тоже оказалось большим, чем я ожидал, а из-за плохого состояния дороги я был вынужден ехать очень медленно. Тем временем туман продолжал сгущаться, а свет угасать, так что к тому времени, когда я добрался до аллеи, уже почти стемнело. Аллея также была неровной, как вспаханное поле, и мокрой, как пруд, с камнями, о которые спотыкалась лошадь, и колеями, в которые проваливались колеса едва ли не на каждом ярде. Какой бы плохой ни была прежняя дорога, эта оказалась гораздо хуже. Однако поворачивать назад было уже слишком поздно, поэтому я спешился, повел свою лошадь и попытался извлечь максимум пользы из своего положения. Вскоре аллея закончилась широким пустырем, посреди которого я увидел темные очертания дома и мерцание освещенного окна. Решив, что это, должно быть, трактир «Бон Кристоф», я сразу же повернул свою лошадь в том направлении и повел ее, насколько мог, по неровной поверхности. Когда я приблизился к дому, то услышал голоса; но только приблизившись на ярд или два к воротам, я смог различить фигуры двух разговаривавших мужчин.

— Привет! — сказал я. — Это гостиница «Бон Кристоф»?

— Так оно и есть, мсье, и я хозяин, к услугам мсье, — ответил тот, что пониже ростом, выходя вперед и придерживая ворота открытыми. — Не соблаговолит ли мсье войти? У нас отличные кровати, хорошая конюшня, все условия для путешественников!

— Спасибо, но я только хочу, чтобы меня направили в лучшее место, где я мог бы переправиться. Я полагаю, прилив уже начался?

— Да, мсье, прилив начался, то есть вот-вот начнется, — разочарованно ответил хозяин.

— И я смогу безопасно пересечь реку?

Хозяин заколебался.

— Потому что, если нет, — добавил я, подозревая, что он удержал бы меня, если бы мог, — я немедленно поеду обратно в Сент-Анжели-сюр-Эйр и переночую в «Белой Лошади».

— Достаточно безопасно, — резко сказал более высокий мужчина.

— О да, достаточно безопасно, — повторил хозяин. — Мсье необходимо только ехать прямо на огни у таможенной станции. Он не может ошибиться.

— Тогда не будете ли вы так любезны, прислать кого-нибудь, чтобы указать мне правильный путь?

— Конечно, мсье, я позову…

— Не нужно никого звать, — вмешался другой. — Я направляюсь как раз туда. Следуйте за мной. Спокойной ночи, друг Коллет.

— Спокойной ночи, Франсуа, — несколько угрюмо ответил хозяин. — Не забудьте объяснить мсье разницу между двумя огнями.

— Ба! Вы что, принимаете меня за дурака?

Сказав это, мой проводник поспешно двинулся вперед, и я последовал за ним. Было слишком темно, чтобы отчетливо разглядеть его черты; но что-то в его росте, в походке, в тоне его голоса показалось мне не совсем незнакомым. Затем его имя — хозяин назвал его Франсуа. Не Франсуа ли звали того старого солдата, которого я видел три часа назад в общем зале «Белой Лошади»? Вполне возможно, что это мог быть тот же самый человек. Чем больше я думал об этом, тем больше в этом убеждался. Но что, если бы он им и оказался? Стоило ли упоминать о скандале, произошедшем днем? Конечно, нет. Он, казалось, не узнал меня, а упоминание могло привести только к новой ссоре. Поэтому я счел за лучшее промолчать. Эти мысли промелькнули у меня в голове за меньшее время, чем требуется, чтобы их изложить. Как только я пришел к своему решению, я обнаружил, что мы спускаемся по песчаному склону, за которым, как мне показалось, лежала широкая полоса грязи и гальки. Далеко за этой пустошью, смутно видневшейся сквозь туман, и, по-видимому, примерно в полумиле друг от друга, мерцали два огонька, один красный, другой белый. Мой проводник внезапно остановился.

— Вуаля, — сказал он. — Там два маяка — один на борту сторожевого корабля в устье Эйра, другой на таможенной станции. Вы их видите?

— Да, я ясно вижу и тот, и другой.

— Тогда поезжайте прямо на красный.

— Спасибо. Дно достаточно ровное? Или лошадь нужно вести?

— Нет, здесь все ровное. Ничего, кроме грязи и песка.

— Еще раз спасибо, друг мой. Спокойной ночи.

Он ничего не ответил, но повернулся и зашагал прочь, тяжело и быстро, в темноту.

Я запрыгнул в коляску, обернул колени пледом, закурил сигару, пристально посмотрел на красный свет и поехал вперед. В следующее мгновение колеса сошли с покрытого галькой склона, и мы плавно и бесшумно поехали вдоль русла плеса. Мы двигались довольно легко. Дно, хотя и с несколько податливой поверхностью, было достаточно твердым в дюйме под ней; маленькие лужицы, через которые мы время от времени проезжали, или раковины, которые иногда хрустели под колесами, не создавали препятствий для нашего продвижения.

Воздух был свежим и соленым, с приятным ароматом моря; в конце концов, было даже что-то волнующее в том, чтобы ехать на этот красный свет и помнить, что еще несколько часов, и там, где я еду, будет глубокая вода.

Внезапно моя лошадь заржала и остановилась. Я заговорил с ней, нежно погладил кончиком хлыста; она продвинулась вперед еще на несколько ярдов, но затем снова резко остановилась. Случилось так, что в этот момент мы находились посреди впадины, более глубокой и обширной, чем любая из тех, через которые мы проезжали; но это я объяснил тем, что, согласно моим расчетам, мы уже преодолели почти половину расстояния, и что к середине русла глубина оставшейся в нем воды, естественно, будет несколько больше. Вероятно, именно это и встревожило лошадь. Как бы то ни было, однако, я не мог оставаться здесь ради ее удовольствия; и поэтому, сочтя уговоры бесполезными, я нанес три или четыре резких удара хлыстом, которые заставили ее двинуться снова, хотя и с явной неохотой.

Это было странно; но, двигаясь вперед и постоянно ориентируясь на красный свет впереди, я заметил, что изолированные лужи за последние несколько минут слились в один мелкий слой воды, простирающийся под колесами во всех направлениях. Невольно я занервничал. Зная, что лучшим решением должно быть как можно быстрее миновать середину реки, я погнал лошадь вперед еще быстрее. И все же дно, казалось, опускалось все ниже и ниже, а вода поднималась все выше с каждым ярдом. Я нетерпеливо огляделся. Место, с которого я начал, больше не было различимо; но красный огонек, теперь более крупный и близкий, чем когда-либо, ободряюще светил сквозь туман. Было слишком поздно поворачивать назад. Чего бы это ни стоило, я должен двигаться вперед!

В этот момент моя лошадь снова припала на задние ноги, крепко уперлась передними ногами в песок и отказалась двигаться дальше. Был ли это страх или инстинкт? Я не осмеливался задать себе этот вопрос. Я не осмеливался признаться в ужасном подозрении, которое овладело мной в последние несколько минут. Я подобрал поводья, поднялся со своего места и хлестнул ее так, как еще ни разу не хлестал с того дня, как купил. Она сопротивлялась, фыркала, затем отчаянно бросилась дальше, хотя лужа к этому времени поднялась на дюйм от ее колен.

Вдруг, совершенно неожиданно, я осознал, что на поверхности воды появилась рябь. С этого момента я решил, что проиграл. С этого момента я понял, что меня застал прилив!

Я до сих пор поражаюсь, когда вспоминаю, как спокойно я это воспринял. Каждый нерв, каждая мысль, каждое чувство, казалось, были связаны одной целью — самосохранением. Моя единственная надежда заключалась в красном свете; теперь, по-видимому, примерно в четырехстах ярдах от того места, где я находился. Но вода поднималась все выше, рябь становилась все сильнее, пока я не почувствовал, что коляска колышется, и не понял, что мое бедное животное не сможет продержаться на ногах и двух минут дольше. Я принял решение мгновенно. Я знал, что и она, и я должны теперь плыть, спасая свои жизни; поэтому я достал перочинный нож, намеренно стянул сапоги, пальто и жилет, прыгнул в воду, освободил лошадь и направился в сторону маяка.

Я был плохим пловцом, а течение относило меня назад. Тем не менее, я держал направление на красный свет, делал все, что мог, и хотя чувствовал, что прилив усиливается с каждым мгновением, решил бороться до последнего. Прошло много времени; я не мог сказать, сколько, потому что мои мысли путались. Затем вода заревела у меня в ушах, красный свет появился и исчез перед моими глазами, и я почувствовал, с невыразимым отчаянием, что мои силы иссякают! Затем наступил ужасный момент, когда маяк исчез, словно внезапно поглощенный тьмой, и что-то огромное, черное, бесформенное внезапно вырисовалось передо мной, подобно скале, и, хотя я был в полуобмороке, я знал, что это корабль, и чувствовал, что еще мгновение — и меня засосет под его носовую часть! Я никогда не забуду ужас следующих трех или четырех секунд. Я никогда не забуду, как пытался позвать на помощь, как мои руки скользили по мокрому корпусу, как, собрав все свои силы, я издал отчаянный вопль, почувствовал, как волны сомкнулись над моей головой, и понял, что иду ко дну!

Когда я пришел в сознание, то обнаружил, что лежу перед огнем в теплой каюте, с бутылкой бренди у губ, а надо мной склонились добрые лица. Вскоре я узнал, что нахожусь на борту сторожевого корабля в устье Эйра, в добрых двух милях от суши с любой стороны. Вахтенный матрос услышал мой крик, прыгнул за борт так же легко, как ньюфаундленд, и спас меня, когда я показался на поверхности. Я был очень болен и измучен, как вы можете себе представить, но благодарен судьбе за то, что спокойно пролежал в гамаке всю ту ночь и большую часть следующего рождественского дня; и я могу сказать вам, что я разделил луковый суп этих бедных моряков и соленую говядину с большим удовольствием, чем когда-либо испытывал на самом прекрасном рождественском обеде, на который мне выпало быть приглашенным.

— А как насчет солдата, сэр? — спросил школьный учитель, когда первое волнение улеглось, и незнакомец снова погрузился в молчание.

— Да, а как насчет этого черного злодея Франсуа? — эхом отозвался приходской клерк.

— Я не знаю, — резко ответил незнакомец. — Я не спрашивал. Либо он знал, что посылает меня на верную смерть, либо перепутал цвет огней. Боже упаси, чтобы я обвинил невиновного человека в умышленном убийстве. Ошибка или не ошибка, однако, он стоил мне хорошей коляски и дорогой лошади; я больше никогда не видел их и о них не слышал. А теперь, джентльмены, я буду благодарен вам за еще один бокал пунша.

— Вы думаете, я похож на сумасшедшего?

Я погрузился в череду приятных мыслей, когда эти слова, произнесенные ясным, ровным голосом моим соседом напротив, дошли до моего слуха. Я вздрогнул и посмотрел ему в лицо. Это был невысокий, с желтоватым лицом, интеллигентного вида мужчина, закутанный с головы до ног в великолепный испанский плащ, подбитый соболями. Его тон был спокойным и деловым.

— Видите ли, сэр, — ответил я с некоторым удивлением. — Мне и в голову не могла прийти подобная мысль.

— И все же, я сумасшедший! — возразил он тем же тихим, доверительным тоном.

В тот момент я не пребывал в легкомысленном настроении, а поскольку это была явная попытка пошутить, я коротко ответил на этот счет и выглянул в окно. Это был скорый поезд, идущий со скоростью пятидесяти миль в час; каждое мгновение уносило меня все дальше от того, кто был мне невыразимо дорог; и я чувствовал, что никогда так не желал тишины и одиночества, как в этот момент. Хуже всего было то, что, если этот человек решил заговорить, я не мог не слышать его; а ему больше не к кому было обратиться, так как мы были одни в вагоне.

— Да, — продолжал он, — я самый настоящий сумасшедший. Я только что сбежал из больницы; только что — не прошло и часа. Рассказать вам, как я это сделал?

Я продолжал смотреть на проплывающий мимо пейзаж и притворился, что не слышу его.

— Я не всегда был сумасшедшим. О Боже, нет! Сейчас я точно не помню, что именно подтолкнуло меня к этому, но думаю, это было что-то связанное с лордом Пальмерстоном и тузом треф. Нет… да… о, да; туз треф определенно имел к этому какое-то отношение. Однако сейчас это не имеет значения. У меня был прекрасный дом, и сады, и лошади, и слуги, и жена — ах! Такая хорошенькая, нежная, любящая женушка! И я тоже любил ее, — никто не знает, как я любил ее, — но я хотел ее убить. Я любил ее так, что хотел убить! Разве это не странно, а?

К этому времени я начал ощущать себя неуютно. Медленно сгущались сумерки, на лице моего спутника, каким бы спокойным оно ни было, появилось странное выражение, которое мне не совсем понравилось.

— Прошу вас, сэр, — сказал я с притворной небрежностью, — давайте сменим тему. Если вы настаиваете на разговоре, мы можем выбрать более приятную тему.

— Согласен! Но что может быть приятнее? С вашего позволения, я продолжу. Прошло много времени, прежде чем об этом узнали; я прекрасно это скрывал. Я знал это, потому что я привык видеть лица повсюду, — в мебели, на деревьях, в кустах; я знал, что на самом деле их там не может быть, и что я сошел с ума. Потому что я всегда этого ожидал. Да, с тех пор, как еще мальчиком учился в школе! Каким-то образом об этом все-таки узнали, несмотря на всю мою осторожность, — а я был так осторожен, так осторожен! Об этом узнали; и однажды двое мужчин пришли и схватили меня в моем саду, — в моем собственном саду! И отвезли в сумасшедший дом! О! Это было унылое место, этот сумасшедший дом! Они заперли меня одного в пустой, холодной комнате, где никогда не разводили огня, чтобы согреть меня, хотя стояла суровая зима. Окна были забраны железными решетками, сквозь которые дневной свет проникал, точно сквозь ребра скелета; и каждую ночь — вы можете в это поверить? — каждую ночь приходила страшная фигура и сидела там, насмехаясь и косясь на меня в лунных лучах. Это действительно был ад! Однажды ночью, когда я больше не мог этого выносить, я бросился на фигуру, боролся с ней, и швырнул ее о твердую стену — и тогда пришли санитары, оторвали меня от нее и привязали веревками к моей кровати. Я слышал, как они говорили друг другу, что я пытался покончить с собой, но я знаю лучше. Там была фигура, с которой я боролся — там была фигура, которую я пытался убить! Только они не могли ее видеть. И все же она сидела там, насмехаясь, насмехаясь, насмехаясь, всю долгую ночь напролет; они находились в моей комнате, и все же были так слепы, что не могли ее заметить! Не знаю, как долго длилась моя ярость, но я думаю, что это было утомительное время. Наконец, однажды ночью я проснулся от беспокойного сна, и вот! Фигура исчезла! Ах, я заплакал от радости, что освободился от нее; я был горд, очень горд, потому что она исчезла, и я наконец победил ее! Время шло, и я решил, что сбегу. Как, по-вашему, я собирался это сделать? Я притворился, что излечился от своего безумия. Каждый день ко мне приходил доктор. Но не ко мне одному; я слышал, как он ходит по всем комнатам вдоль коридора; так что знал, когда он придет, задолго до того, как он подходил к моей двери. Я знал, что должен обмануть его, как и всех остальных. О, это была трудная задача, но я справился! Хуже всего в моем безумии было то, что я не мог не думать о самых странных вещах; а когда я говорил, мой язык выдавал меня. Однако я приучил себя разговаривать с ним. Я практиковался говорить спокойным, низким голосом, — я практиковался в том, что должен был сказать, — я приучил себя вставать и кланяться, воображая, как он входит в комнату. Я говорил мало, но то, что я говорил, было разумно, — я знал, что это было разумно. Раньше я говорил, что чувствую себя лучше; что я устал от заключения; что я надеюсь, — вскоре мне разрешат вернуться домой; иногда (это была умная мысль!) я с тревогой спрашивал о своей жене. Однажды она пришла навестить меня. Вы не можете себе представить, каких усилий мне стоил ее визит. В тот день она выглядела такой бледной, робкой и хорошенькой, — и я заставил себя сесть рядом с ней; сказать ей все то, что я научился говорить доктору; взять ее за руку; и, о, мне так хотелось убить ее все это время! Но я этого не сделал. Ах, нет! Я даже поцеловал ее в щеку на прощание, хотя мог бы громко закричать от ярости, когда потянулся к ней губами. Я не знаю, подозревали ли меня до сих пор, но меня не отпустили, несмотря на все мои старания. Поэтому я решил заболеть. Я знал, что доктор раскусит меня, если я притворюсь, поэтому я морил себя голодом. Ха! Ха! Разве это не прекрасно? Вот как я это сделал. Каждый день, вместо того чтобы есть еду, которую мне приносили, я клал половину ее под незакрепленную доску в полу, а половину оставлял, говоря, что плохо себя чувствую и больше не могу есть. С каждым днем я становился все истощеннее, так что должно было показаться, будто мой аппетит постоянно ухудшался. А потом я заболел — только время от времени съедал по кусочку, чтобы не умереть. Я ужасно страдал, но все же сыграл свою роль и встретился с доктором взглядом таким же спокойным, как и его собственный. Наконец он сказал, что меня нужно перевести в другую часть больницы, и что мне нужен свежий воздух, иначе я никогда не поправлюсь. Как я смеялся тогда, несмотря на то, что был болен, при мысли о том, как я перехитрил его! Моя новая комната была приятной и выходила окнами в сад. Позади сада проходила железная дорога. По этой железной дороге я решил бежать. Ах! Какая радость — уноситься прочь на поезде — уноситься, улетать и никогда не останавливаться! Я хорошо знал, что для этого у меня должны быть деньги. Деньги! Где и как я мог получить деньги? Вы скоро это узнаете! Я не хотел умирать, поэтому теперь я ел больше и стал выглядеть лучше. Позвольте мне сказать вам, что не каждый достаточно храбр, чтобы выдержать голод, как это сделал я. Сумасшедшие — не трусы! Ну, через некоторое время мне разрешили гулять в саду, но всегда рядом со мной был сторож. Мало-помалу доктор начал говорить о моей выписке как о чем-то, что может произойти со временем — и тогда… тогда, хотя цель, ради которой я все это затеял, была почти в пределах моей досягаемости, я почувствовал непреодолимый импульс, заставлявший меня бежать, а не ждать их освобождения. День и ночь я ждал и наблюдал, чтобы сделать это.

Возможность представилась очень скоро. Однажды утром, когда я должен был гулять со сторожем в саду, ему понадобилось уйти, и тогда доктор, — безмозглый идиот! — отпустил сторожа, сказав, что на этот раз он сам пойдет со мной!

О, как мое сердце подпрыгнуло и затанцевало во мне, когда он это сказал, Но я сидел очень тихо — очень тихо и спокойно — слушая шаги сторожа по гравийной дорожке, пока он совсем не ушел. Я уже говорил вам, что железная дорога проходила позади сада. К этому месту я и направился (небрежно, как бы случайно, знаете ли), и он со мной.

— Этот прекрасный день пойдет нам всем на пользу, мистер Б., - сказал он мне своим мягким, лживым голосом.

Он шел, засунув руки в карманы, и думал о золотых монетах, когда шел — о том золоте, в котором я так нуждался!

— Я надеюсь, что вы скоро сможете наслаждаться летом в своем собственном доме, — продолжил он.

Он выглядел таким уверенным в себе и улыбающимся, когда говорил, что я ненавидел его больше, чем когда-либо.

Я не осмеливался довериться своему голосу, отвечая, или позволить своим глазам задержаться на нем. Если бы он мог увидеть их, хотя бы на мгновение, он бы понял меня. Как раз в этот момент мы достигли конца сада и остановились, глядя на ровные пути внизу. Между нами и дорогой не было ничего, кроме низкой живой изгороди. В одно мгновение я повернулся к нему.

— Умри! — завопил я. — Умри! Я сумасшедший — я сумасшедший — и я поклялся сделать это!

В моих руках была сила десяти человек. Я схватил его и разбил его череп о ствол дерева, у которого мы стояли. О, это была великолепная месть! Я выбивал мягкую улыбку с его лица до тех пор, пока его собственные дети не смогли бы узнать его, а затем я топтал его тело и танцевал на нем, громко смеясь! Вдруг я услышал далекий свисток поезда на деревенской станции. Нельзя было терять ни минуты! Я вырвал часы у него из кармана и забрал кошелек с золотом! А потом, Ха! Ха! Ха! Я бросил тело на рельсы, а поезд быстро двигался все дальше и дальше, и раздавил его, пока он лежал! Разве это не было местью, и разве кто-нибудь, кроме сумасшедшего, подумал бы об этом? Скажите мне это! Скажите мне это!

Я так оцепенел от ужаса, что сидел, словно окаменев, и не мог вымолвить ни слова.

— Теперь вы наверняка захотите узнать, как я попал сюда, — продолжил маньяк более спокойно, после минутной паузы. — Ну, на нем был этот плащ. Я завернулся в него и пошел прямо через сад и через ворота, мимо сторожа; и, благодаря высокому воротнику, никто не узнал меня, — потому что мы были очень высокого роста, доктор и я. Как только дом скрылся из виду — унылый, жестокий дом! — мне показалось, будто у меня на ногах выросли крылья, так быстро я бежал. Люди на улицах города смотрели на меня, но какое это имело значение? Мне было наплевать на их пристальные взгляды. Я смешался с толпой на вокзале и заплатил за проезд, как и все остальные, — Ха! Ха! — деньгами доктора! Но на золоте была кровь. Я попытался стереть ее, но не смог. Она появлялась снова так же быстро, как я ее стирал, и я подумал, что они увидят его, когда я положу деньги. Но они этого не сделали; и вот я свободен — свободен! А теперь ответьте мне, вы верите, что я сумасшедший?

Говоря это, он приблизил свое лицо совсем близко к моему, и его голос перешел от прежнего ровного к быстрому, резкому и ликующему тону, который привел меня в смятение. Было почти темно, и его глаза светились холодным, неестественным блеском, похожим на фосфоресцирующий свет, который исходит от рыбы в состоянии разложения. Было ясно, что я должен что-то ответить. Пока я колебался, он повторил вопрос, на этот раз более нетерпеливо.

— Да, — сказал я, наконец, дрожащими губами, — я… я думаю, что вы, должно быть, сошли с ума.

— Я докажу вам это, — прошептал он, наклоняясь еще ближе ко мне. — И вы, наверное, даже не догадываетесь, каким способом я это сделаю?

Я покачал головой.

— Не догадываюсь.

— Убив вас, как я убил его! Вы думаете, я оставлю вас в живых, после того как рассказал вам все? Оставить в живых, чтобы вы выдали меня, чтобы меня забрали и отвезли обратно в… Нет, нет! Безумцы храбры, безумцы хитры, безумцы сильны!

Я видел, что сила мне ничем не поможет, но в чрезвычайных ситуациях я всегда сохраняю присутствие духа. На этот раз эта способность не подвела меня, и я мгновенно успокоился.

— Подождите, — спокойно сказал я, пристально глядя на него. — Вы еще не все мне рассказали. И если ты твердо решили отнять у меня жизнь, будет справедливо, если вы сначала закончите вашу историю.

— Это правда, — согласился сумасшедший с некоторым любопытством. — Что же такого я упустил из виду?

— Вы ничего не сказали мне о лорде Пальмерстоне и тузе треф.

— Я не думал, что вам будет интересно это услышать, — произнес он с сомнением.

— Я бы предпочел услышать это, чем все остальное.

Лампа отбрасывала болезненный свет на вагон, и было так темно, что за окнами ничего не было видно. Я знал, что мы должны находиться недалеко от лондонского вокзала. Если бы я только мог отвлечь его внимание еще хоть ненадолго, я был бы спасен! Я решил поддерживать с ним беседу, если это возможно.

— Лорд Пальмерстон начал это, вы должны знать, — продолжил он, — а туз треф это закончил.

— Вы знали лорда Пальмерстона? — спросил я.

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом, как будто не понял моего вопроса. Я повторил его.

— Знаю ли я его? Это я вырастил и обучил его!

— О, в самом деле? — сказал я. — Прошу вас, продолжайте.

— Я вырастил и обучил его в своем собственном поместье. Я любил его так, как можно любить только ребенка; нет, я любил его еще сильнее, потому что, если бы у меня был ребенок, я бы свернул ему шею, — я чувствую, что сделал бы это!

Он снова уставился на меня, и его пальцы нервно сжались, как будто ему не терпелось схватить меня за горло.

— Так как насчет лорда Пальмерстона? — сказал я.

Его лицо снова приняло прежнее выражение, и, казалось, по нему пробежала мрачная тень.

— Ах! — сказал он мрачно. — Это было ужасное разочарование, не так ли?

— Вы мне еще ничего не сказали, — сказал я. — Его светлость плохо обращался с вами?

— Он проиграл! Проиграл! Я поставил на него половину своего состояния, а он проиграл! Но послушайте! — Он схватил меня за руку, говоря это, — он был накачан наркотиками — я знаю, что он был накачан наркотиками прошлой ночью!

— Значит, лорд Пальмерстон был лошадью! — воскликнул я.

— Конечно, лошадью. Я так и сказал вам с самого начала. Вы не обращаете внимания на мои слова — вам это неинтересно.

— Нет-нет, мне очень интересно, — с готовностью ответил я. — Прошу вас, продолжайте.

Мы должны были прибыть на вокзал через пять минут — в этом я был уверен. Пять минут! — достаточно долго, чтобы успеть умереть!

— Это все, — ответил он, бросив на меня подозрительный взгляд. — Он проиграл, и я тоже проиграл. Вот и все.

— Но какое это имеет отношение к тузу треф?

— Туз треф! — сказал он свирепо. — Вам-то что до этого?

— Вы обещали рассказать мне, и я хотел бы услышать это, — ответил я примирительным тоном. — Вы не сказал мне и половины. Пожалуйста, расскажите мне о тузе треф.

— Видите ли, я был в отчаянии, — сказал маньяк.

Я была в отчаянии после того, как лорд Пальмерстон проиграл. До тех пор я всегда избегал игры, но каким-то образом втянулся в нее, когда увидел, как мужчины в клубе играют ночь за ночью, выигрывая и проигрывая — выигрывая и проигрывая! Я часто видел, как на одной карте переходило из рук в руки столько золота, сколько покрыло бы все мои проигрыши на скачках; и я не смог устоять.

— Так вы тоже играли?

— Да, я стал играть. Целую неделю я беспрестанно выигрывал. Ах! Золото и шелестящие банкноты, которые я приносил домой каждый вечер в течение этой недели! Я выиграл больше, в три раза больше, чем проиграл на скачках! А потом меня постигла неудача.

— Вы проиграли?

— Все, что выиграл, — за одну ночь! Но я не был удовлетворен: на следующий день я снова пошел дальше и проигрывал, проигрывал, проигрывал, пока все, что у меня было, не пошло прахом. И я знаю, почему. Тот старик, с которым я играл, был дьявол. Я знал, что он был дьявол. Я видела это в его глазах.

Он сделал паузу.

Раздался пронзительный свисток кондуктора, ход поезда замедлился. Он прислушался, — он знал, что мы прибываем на вокзал, — он внезапно повернулся ко мне.

— И что же насчет туза треф? — поспешно спросил я. — Старик использовал его?

— Вы не выдадите меня, если я вам отвечу?

— Никогда, — серьезно сказал я.

— Тогда слушайте. Я спрятал его в рукав, потому что был в отчаянии. Я поставил тысячи на шанс срезать его. Все прочие столпились вокруг, держа пари, как все обернется; старик — будь он проклят! — улыбнулся и позволил мне это сделать. Но он видел меня насквозь — он видел меня насквозь! И когда я срезал туза треф, он встал и назвал меня шулером!

Яркая вспышка света хлынула в окна — поезд остановился. Слава Богу! Мы прибыли! Сумасшедший отпрянул при виде ламп и толпы лиц за ними. Я наклонился над дверью и пальцами, которые отказывались повиноваться мне, нетерпеливо нащупал ручку.

— В чем дело? Что такое? — робко спросил он.

— Помогите! — закричал я, выскакивая на платформу среди потока пассажиров. — Помогите! Этот человек сумасшедший!

У барьера стояли двое мужчин, с тревогой вглядываясь в каждое лицо, проходящее мимо. Они оба повернулись, когда я закричал, и один подошел ко мне.

— Где он, сэр? — почтительно спросил он. — Мы ждем его. По телеграфу передали, что он убил кого-то в Н., и он ужасно опасен.

К этому времени мой попутчик отважился выйти и нерешительно стоял у дверцы вагона, не зная, куда повернуть.

Что касается меня, то я мог только указать на него, потому что потерял дар речи; и как только мужчины схватили его, я без чувств упал на платформу.

Морис Дюамель был моим лучшим другом и постоянным спутником в те дни, о которых я собираюсь вам рассказать. Сейчас он живет в Марселе, а я в Лондоне, но расстояние не имеет значения для такой дружбы, как наша. Мы пишем друг другу раз в месяц; и если бы мы снова встретились лицом к лицу завтра, это было бы так, как если бы мы расстались только вчера.

Я подружился с ним в Париже. Наполеон был тогда первым консулом, и англичане сотнями стекались через Ла-Манш к его гражданскому двору — и я среди прочих. Я был молод, довольно богат и любил веселье, разнообразие и приключения. Более того, я стремился к почестям авторства. То есть я написал трагедию, которую освистали, и роман, который вышел из печати мертворожденным. Я не пробыл в Париже и нескольких дней, как явился к Морису Дюамелю с рекомендательным письмом. Он оказал мне сердечный прием. Наша симпатия была взаимной и быстро переросла в дружбу. Он брал меня с собой повсюду; познакомил меня со всеми теми сторонами парижской жизни, которые известны только коренному жителю; и, по сути, дал мне представление о людях и манерах, которые, будучи чужаком, я иначе не мог бы приобрести.

Я думаю, была примерно середина октября, когда я прибыл в Париж. К тому времени, когда приблизился сезон карнавалов, я был знаком со всеми районами столицы и близко подружился с Дюамелем. Я давно предвкушал наступление этого головокружительного праздника, и мой друг обещал сводить меня во многие увеселительные заведения, о которых неискушенный путешественник не найдет упоминания на страницах Галиньяни.

Мы купили билеты на первый большой Бал-маскарад в Опере за целых три недели до этого; и я с мальчишеским тщеславием посвятил себя изобретению великолепного и фантастического домино, которое, как я льстил себе, должно было привлечь всеобщее внимание, где бы я ни появился. Даже костюмер, под руководством которого это должно было быть сделано, признался, что мой дизайн оказался совершенно оригинальным.

Я уже некоторое время замечал, что Морис стал менее жизнерадостным, чем когда я впервые встретил его. Он больше не разделял моих радостных ожиданий грядущего веселья. С каждым днем он становился все бледнее и подавленнее, и вздыхал, когда я говорил о Бале в Опере. Наконец наступил вечер, когда его меланхолия стала настолько очевидна, что я почувствовал, — я могу рискнуть попытаться узнать ее причину. Это был вечер дня, предшествовавшего Карнавалу, и мы пили кофе в моих апартаментах.

— Морис, — сказал я, — вы несчастливы. У вас какие-то тайные проблемы.

Он покачал головой.

— Тьфу, — сказал он, — это ничто — результат учебы — поздних часов — скуки.

Но от меня было не так-то легко отделаться.

— Я знаю, есть нечто большее, чем это, — серьезно продолжал я. — Скажите, Морис, я имею некоторое право на ваше доверие?

— Eh bien, — сказал он, и слабый румянец пробежал по его лицу. — Видите ли, я… влюблен. Влюбленный — несчастный — погруженный в сомнения — обеспокоенный неизвестностью и… теперь вы знаете все!

Я не узнал даже половины, но больше ничего не мог из него вытянуть, и вскоре после этого он поспешил прочь, пообещав заехать за мной следующим вечером в восемь часов, чтобы мы могли вместе пойти в Оперу.

Наконец наступил следующий день, и Карнавал начался. Мое элегантное домино, мое изобретение, мое детище, уже давно должно было быть отправлено ко мне домой, но еще не прибыло. Я позавтракал совершенно без аппетита, и не мог в течение пяти минут сосредоточить свое внимание на колонках Journal des Debats. Окна моей комнаты выходили на бульвар Капуцинок. На этой веселейшей из улиц царили необычное оживление и суета, но я еще не видел масок, и это несколько утешило меня, поскольку мое домино еще не прибыло. Наступил час дня; среди пешеходов начали появляться маски, несколько масок появились в открытых окнах омнибусов. Три часа — а моего домино все еще нет! Я написал срочное письмо и отправил его с одним из курьеров. Мсье Жиру ответил вежливым разъяснением, сказав, что чрезвычайная загруженность заказами задержала завершение костюма мистера Гамильтона, но мистер Гамильтон может рассчитывать на его прибытие вовремя для вечернего Бала-маскарада.

Но существовало еще одно обстоятельство! Я заказал на этот день открытую карету, в которой должен был демонстрировать свое домино на Бульварах, и вот теперь — быть вынужденным ждать до вечера… Это было слишком! Я расхаживал взад и вперед по квартире в ярости разочарования.

Приехала карета — я отослал ее, и в пять часов отправился в соседний ресторан, чтобы скоротать оставшиеся часы. В семь я вернулся. Домино еще не прибыло.

Пробило восемь часов, но ни мой друг, ни мое домино так и не появились. Девять — половина десятого — без четверти десять.

Я был в отчаянии. Мог ли Морис заболеть? — я должен идти на Бал один и без своего домино? Я лежал на диване, считая утомительные минуты, когда по лестнице медленно поднялись тяжелые шаги, дверь открылась, и в комнату просунул голову мужчина с маленькой коробкой.

— Мсье Гамильтону от мсье Жиру.

Я выхватил ее из его рук с нескрываемым восторгом и бросился в свою гардеробную. Торопливыми пальцами я попытался развязать шнурок, но только затянул тугой узел. Я поискал свой перочинный нож и не смог его найти. Короче говоря, прошло несколько минут, прежде чем мне удалось открыть коробку и вытащить — о Небеса! Не мое прекрасное, мое уникальное, мое элегантное домино, а ужасное, неприглядное одеяние, сшитое из грубой серой саржи и отделанное черной лентой.

Я бросился к двери и вниз по лестнице, но мужчина уже скрылся из виду. Что я сказал или сделал, — этого я вспомнить не могу, но я помню, что был на грани того, чтобы разорвать это одеяние на куски, когда меня внезапно остановила мысль, что если я это сделаю, у меня не останется ничего, что я мог бы надеть! На дне коробки лежала сложенная записка. В ней значилось:

— Господин адвокат Дю Буа! — сказал я вслух. — Это имя мне известно! Да — я помню: он живет на Рю де Ришелье; имеет большую практику и репутацию скряги! Что ж, он мог бы дать лучшую цену за свое домино! Черт возьми! Возможно, ему доставили мое, и сегодня вечером он будет щеголять в позаимствованных перьях на каком-нибудь званом вечере… Ах, если бы я только встретил его в Опере!

Театр был переполнен, и сцена представляла собой сплошное сияние огней и веселья.

Здесь были албанцы, казаки, Пьеро, испанские дворяне, итальянские цветочницы, греки, султаны, Крестоносцы, Почтальоны, Демоны, турки и бесчисленные дебардеры. Здесь было все богатство, роскошь, мода Парижа; и здесь был бедный Фредерик Гамильтон в этом отвратительном сером саржевом домино!

Я не видел никого, одетого так убого, как я, — меня преследовали насмешки и дерзкие вопросы. Один похвалил меня за мой тонкий вкус в модных костюмах; другой спросил адрес моего костюмера; третий приветствовал меня как «миллионера в саржевом домино».

В разгар моего отчаяния я вдруг почувствовал легкое прикосновение к своему плечу, и чья-то рука скользнула в мою.

Я обернулся и увидел даму в платье монахини-кармелитки, с маской на лице и капюшоном, плотно надвинутым на голову.

— Как вы опаздываете! — поспешно сказала она. — Я ждала вас последние два часа.

— Ma foi, мадам, — ответил я на лучшем французском, на который был способен. — Я чувствую себя особенно польщенным вашим беспокойством.

— Увы, мсье, — нетерпеливо сказала дама, — к чему это легкомыслие? Момент слишком серьезный, чтобы шутить!

— Мадам, — сказал я, смеясь, — ваша проницательность удивительна. Мне действительно еще предстоит открыть для себя торжественность Бала-маскарада.

— Прошу вас, прекратите эту игру, — сердито сказала леди, — и дайте мне ответ, ради которого я осмелилась прийти сюда одна этим вечером. Настал момент, когда вы должны принять решение — этой самой ночью вас могут призвать. Отсрочка, хотя бы на несколько часов, отказ в последний момент, когда слишком поздно нанимать другого адвоката — этого было бы достаточно, чтобы наше дело выиграло! Скажите, мсье: да или нет?

Я замолчал от изумления. Леди продолжила:

— Если вам нужны деньги, вы их получите. Мы удвоим сумму, которую заплатят вам маркиз и его советники. Если вам нужна должность, то вы знаете, — мой муж обладает достаточным влиянием, чтобы продвинуть вас. Говорите, мсье, говорите — можем ли мы положиться на вас сегодня вечером, если сегодня вечером вас вызовут?

— Я боюсь, мадам, — сказал я, — что вы обращаетесь ко мне, находясь под ложным впечатлением. Я не имею чести знать вас, и я не понимаю ни одного слова из того, что вы говорите.

— Значит, вы такой бесчувственный? — воскликнула моя собеседница. — Неужели вы действительно можете с такой легкостью относиться к столь болезненной для нас теме? Если вы принимаете этот тон, это мнимое невежество, этот иностранный акцент только для того, чтобы обратить мои мольбы в шутку и еще сильнее оградить свое сердце от призывов беспомощной скорби, это несвоевременно, мсье, — несвоевременно и неблагородно. Скажите сразу, что вы не станете помогать нам, что вы безжалостны; но, ради всего святого, прекратите это жестокое издевательство!

— В самом деле, мадам, — начал я, — вы ошибаетесь во мне…

— Напротив, мсье, — с горечью ответила она, убирая руку с моей руки, за которую она цеплялась в пылу своей мольбы, — напротив, я нахожу вас таким, каким и ожидала — холодным, бессердечным, беспринципным. Как вам не стыдно, мсье, заставлять так страдать невинную девушку!

— Мадам, уверяю вас, если вы только…

— Достаточно, мсье, вы отказываетесь. Увы! Теперь только Небеса могут помочь нам!

С этими словами она поспешно отвернулась, и через мгновение я потерял ее из виду в толпе. Я был очень удивлен тем, что услышал.

— Браво! — сказал я себе. — Вот отличный инцидент, на котором можно сплести историю! Пожалуй, я могу почерпнуть кое-какие «идеи» во время этого Карнавала!

Поэтому я протолкался сквозь толпу масок в поисках новых приключений.

Внезапно из-за колонны выскочил человек, одетый монахом, и грубо схватил меня за руку.

— Минутку, мсье, — сказал он хриплым голосом. — Я искал вас. Я только что встретил мадам баронессу, и я все знаю. Вы отказываетесь — вы непреклонны! Очень хорошо — но я получу удовлетворение, мсье, можете не сомневаться! Вы еще услышите обо мне!

И прежде чем я успел произнести хоть слово, он нырнул в толпу и исчез. Странно и необъяснимо! Мне показалось, что я узнал голос и костюм Мориса Дюамеля!

Ко мне взывала незнакомая дама, мне бросил вызов мой друг! Сюжет становился все более запутанным. Это дело обещало, по крайней мере, подарить мне комедию! Я решил, что, если ко мне снова обратятся, я больше не буду пытаться сбить с толку тех, кто это сделает, а подменю собой личность отсутствующего неизвестного и доведу приключение до конца.

Одно было очевидно: господин адвокат Дю Буа был прямо или косвенно замешан в этом деле, и что за все это недоумение я был обязан домино из серой саржи. Будучи подготовленным этим ходом рассуждений и принятым мною решением, я не был так сильно удивлен, когда несколько позже вечером обнаружил, что стал объектом особого внимания двух мужчин в простых черных домино. Они прошли мимо меня раз или два, и я услышал, как один из них сказал тихим голосом:

— Вы уверены, что это он?

— Конечно, — ответил другой, — разве вы не видите белый крест у него на плече?

Я невольно повернул голову, и там, конечно же, был маленький белый крестик, вышитый на правом плече домино. Раньше я этого не замечал.

Двое мужчин немедленно подошли, и последний говоривший, склонив голову ко мне, прошептал быстрым, осторожным голосом:

— Мы ищем вас, мсье. Момент близок, нельзя терять ни минуты. Он не сможет продержаться долго, и вы должны пойти с нами сейчас. Вы готовы?

На этот раз я был полон решимости не обнаруживать себя, поэтому молча поклонился и жестом показал им, чтобы они шли впереди. Не знаю, боялись ли они, что даже в последний момент я смогу ускользнуть от них, но они взяли меня под руки, по одному с каждой стороны, и так протиснулись сквозь толпу к двери. На углу улицы ждала карета, в которую мне велели сесть. Затем они уселись напротив; слуга захлопнул дверь, и мы поехали почти галопом.

Я заметил, как фигура монаха скользила за нами через вестибюль оперного театра, и, конечно, услышал звук других колес позади!

Ночь выдалась очень темной, и все магазины были закрыты; но я узнал несколько главных улиц — улица Фанбур Сент-Оноре, Барьер дю Руль, авеню Нейи! Значит, мы направлялись в пригород? Не стану отрицать, что мне стало немного не по себе, когда я оказался наедине с этими людьми, такими тихими, в масках и молчаливыми. Несмотря на всю мою жажду приключений, мне хотелось снова оказаться в зале Оперы.

Мы ехали дальше. Улица была пустынна, и по дороге мимо нас не проехала ни одна коляска. Наконец мы остановились перед маленькой боковой дверью, которая выходила на дорогу из середины длинной высокой стены. Один из моих проводников выскочил наружу. Дверь поддалась его прикосновению, и я последовал за ним в то, что в тусклом свете казалось просторным садом, окружающим величественный особняк. Экипаж отъехал, дверь за мной закрылась, и мы вошли в дом.

Я оказался в большом зале, пол которого был выложен полированным мрамором и богато украшен. Широкая лестница вела в верхние покои, у подножия которых ждал слуга в ливрее.

— Какие новости? — спросил один из домино, снимая маску и открывая бледное, измученное заботами лицо, освещенное парой нетерпеливых черных глаз.

Слуга покачал головой.

— Господин маркиз потерял дар речи, — сказал он, — а господин лекарь говорит, что он едва ли проживет еще час.

— Боже мой! — воскликнул домино, нетерпеливо хлопнув в ладоши. — Как неожиданно! Казалось, он продержится, по крайней мере, до завтра! Быстрее, быстрее! А теперь, мсье, следуйте за мной. Благодарение Пресвятой Деве, бумага уже составлена!

Он быстро подошел ко мне. При этом капюшон его домино откинулся, и я увидел выбритую тонзуру римско-католического священника.

Мы пересекли анфиладу приемных комнат при свете маленькой лампы, которую он нес в руке. В этом тусклом свете они казались обставленными с непривычным великолепием. Наши ноги при каждом шаге глубоко погружались в мягкие турецкие ковры и не издавали ни звука. Тяжелая атмосфера, похожая на атмосферу смерти, висела вокруг нас. Место было тихое, темное, меланхоличное.

Мы подошли к дверному проему, занавешенному шелковыми портьерами. Священник остановился и повернулся ко мне.

— Десять тысяч франков, если мы добьемся успеха, мсье, — прошептал он сквозь зубы. — Разве это не было нашим соглашением?

Я кивнул. Второй домино снял маску. Он тоже был священником. Они зашептались, и первый оратор снова обратился ко мне:

— Не снимайте маску, мсье, — сказал он. — Доктор все еще там, и было бы лучше, если бы он не узнал вас.

— Этого доктора нужно выпроводить, — пробормотал другой, когда мы вошли в комнату больного.

Это была длинная комната, увешанная гобеленами, с высоким потолком и камином в одном конце — и большой резной кроватью в другом. Кроме пациента, присутствовали три человека — священник, врач и молодая девушка. Последняя приковала мое внимание. Более мертвенно-бледного и совершенного в своей бледности лица я не видел никогда в жизни — даже в скульптуре. Казалось, она едва не теряла сознание. Ее глаза были неподвижны, а руки вяло опущены вдоль тела.

Я вспомнил слова кармелитки в зале Оперы и содрогнулся. Было очевидно, что здесь шла нечестная игра. «В крайнем случае — отказа, когда было бы слишком поздно искать другого адвоката, оказалось бы достаточно!» Таковы были ее слова. Что ж! Посмотрим, что можно сделать. Если мое слово или действие смогут как-то повлиять на ситуацию, значит, слово будет произнесено, или действие — совершено!

— Вы нашли документ? — сказал священник настойчивым шепотом.

Я покачал головой, перелистал бумаги, толстым слоем лежавшие на столе, и, найдя пергамент, исписанный мелким почерком, протянул его ему.

— Тьфу ты! Только не это. Да ведь это старое завещание, подписать которое означало бы все погубить!

В этот момент он вытащил вторую бумагу из-под остальных и сунул ее мне в руку.

— Вот она, — сказал он. — Прочтите это, только быстро! Смотрите, чтобы не было никаких неясностей, которые можно было бы обратить против нас. Поторопитесь, ибо он кончается.

Я взглянул на кровать и увидел останки того, что когда-то было человеком огромных размеров и благородных черт. Его глаза были закрыты; он дышал с трудом; и, за исключением случайного движения головы, казалось, не замечал ничего вокруг. Три священника окружили кровать, и один из них, низко склонившись, заговорил голосом, неслышным для остальных. Пациент слабо пошевелил рукой, словно отвечая.

— Господин маркиз желает сделать последние приготовления для своей дочери и принять соборование наедине, — сказал священник, поворачиваясь к врачу, который все еще оставался на своем месте рядом с пациентом. — Мсье окажет нам любезность, удалившись. Его услуги, увы! Больше не понадобятся.

Врач встал. Он переводил взгляд с одного на другого и подозрительно покосился на документы на столе.

— Мсье адвокат уйдет вместе со мной? — спросил он.

— Господин адвокат только что прибыл, — сказал священник, открывая дверь с вежливой настойчивостью, — и его присутствие необходимо.

Врач медленно, с неохотой, удалился. Молодая девушка все еще сидела бледная и неподвижная, как всегда; священники собрались вокруг кровати; я начал торопливо просматривать содержание документа.

Его смысл заключался в том, что «мсье маркиз де Сен-Рош, чувствуя приближение смерти, и смиренно и благочестиво осознавая важность благ небесных, святость и чистоту Римско-Католической Церкви, огромную пользу, которую ее религиозные учреждения приносят людям всех римско-католических наций, и необходимость вооружать учителей истинной веры против посягательств и вражды еретиков и спорщиков, по зрелом и обдуманном рассмотрении решил завещать все свое земное имущество, включая его личную собственность, дома, столовые приборы., экипажи, драгоценности и поместья — святому и просвещенному обществу Ордена Иисуса; оставив сумму в 50000 франков в качестве приданого мадемуазель Габриэль, своей дочери, которую он поручил попечению преподобных отцов Юсташа и Амбруаза, распорядившись, чтобы они поместили ее в монастырь кармелиток на улице Жирар, Париж, и там постриглась».

Что мне было делать? Священники увещевали умирающего, а молодая девушка даже не пошевелилась.

— Все готово? — спросил иезуит.

Я сделал утвердительный знак.

— Сын мой, — сказал он, — вы должны потерпеть, чтобы вас на мгновение подняли. Священный документ нуждается в подписи. Мужайтесь! Сама Пресвятая Дева смотрит на вас с Небес, и вас ожидает небесная награда!

Умирающий открыл глаза впервые с тех пор, как я вошел в комнату, и выражение религиозного энтузиазма осветило его бледное лицо. Священники подняли его и вложили перо в его дрожащие пальцы.

Молодая девушка внезапно встала и упала на колени рядом с кроватью.

— О, нет, отец! Нет, сжальтесь! — воскликнула она, умоляюще сложив руки. — Только не в монастырь, отец! Только не монастырь — что угодно, только не это!

— Молчите, дочь моя! — строго сказал иезуит. — Ваш отец умирает! Не тревожьте его душу просьбами о земном.

Румянец сошел со лба больного, и на смену ему пришла бледность еще более ужасная, чем прежде.

— Я буду говорить! — всхлипнула Габриэль. — Я буду услышана! Отец! Отец! Пощадите меня, ради моей матери!

В соседней комнате послышался шум, внезапный стук в дубовую дверь, и мужской голос громко крикнул: «Впустите меня! Это я… это Морис. О! Габриэль, впустите меня!»

Она схватила руку отца и залила ее слезами.

— Послушайте, отец, послушайте! — закричала она. — Это он — я люблю его! Я люблю его!

Умирающий поднял голову; холодный пот выступил у него на лбу; он судорожно шевелил губами, но не мог произнести ни звука. Он отшвырнул от себя перо.

Иезуит сунул его обратно в ему руку.

— Сын мой, — сказал он, — помните о своей клятве. Вы зашли слишком далеко, чтобы обманывать Церковь! Умрете ли вы грешником, мятежником, еретиком? Должен ли я отказать вам в последнем утешении религии? Неужели за ваш покой не будут отслужены мессы, и никакие святые не будут ходатайствовать о вашем прощении? Должен ли я отлучить от церкви саму вашу память после смерти?

Несчастный человек содрогнулся от этих ужасных слов.

— Назад, дочь моя, — сказал священник, схватив Габриэль за руку и с силой оттолкнув ее в сторону. — Не говорите с ним больше!

Шум во внешней комнате прекратился. Маркиза охватила судорожная дрожь.

— Быстро! Бумагу! — воскликнул иезуит.

Я подошел к кровати и протянул ему документ на подпись. Окоченевшие пальцы почти отказались повиноваться, и едва он нацарапал свое имя, как рука тяжело опустилась, и началась агония.

Священники упали на колени и пропели молитвы за умирающих, в то время как Габриэль, испуганная и плачущая, бросилась на колени перед распятием, которое висело рядом с кроватью.

Вскоре все было кончено. Священники накрыли простыней его лицо, и один из них открыл дверь. Снаружи стояли два человека — дама и молодой человек. Дама была одета в мантию кармелитки поверх богатого вечернего платья и держала в руке черную маску. В молодом человеке я узнал Мориса Дюамеля. Он больше не носил личину монаха. Он был смертельно бледен, и на его щеках виднелись следы слез. Они поспешили к Габриэль. Леди взяла ее за руки, и Морис печально склонился над ней.

— Бедное мое дитя, — сказала первая, — мы все слышали. Но утешьтесь: возможно, еще не все потеряно. Я обращусь к закону — к самому Первому консулу; и если наши земные судьи будут против нас, есть еще Высший Суд, которым всякая добродетель вознаграждается, а все преступления наказываются!

Морис повернулся ко мне, охваченный приступом ярости.

— А вы, сэр, вы! — воскликнул он. — Вы, кто мог предотвратить это несчастье, что вы можете сказать этой бедной девушке? Разве вы не радуетесь при виде страданий, которые вы помогли причинить нам?

— Молчать! — сказал священник с видом повелительного достоинства. — Здесь не место для подобных выражений. Выйдите все из комнаты, и оставьте нас молиться за душу усопшего. Молодой человек, уважайте присутствие мертвых.

Он повернулся к даме.

— Госпожа баронесса, — сказал он, — ваш брат умер, выполнив священный долг. Я умоляю вас удалиться в свои покои и успокоить страдания вашей племянницы, пока мы, ее опекуны, не освободим вас от этой должности, передав ее под покровительство кармелиток.

Я подумал, что сейчас самое время вмешаться. Я снял маску. Восклицание удивления сорвалось с губ всех присутствующих. Иезуиты побледнели и попятились.

— Остановитесь, — нетерпеливо сказал я, — давайте не будем слишком торопиться. Возможно, в конце концов, у мадемуазель де Сен-Рош не будет возможности вступить в общество кармелиток!

И я указал на документ, который лежал рядом со мной на столе.

Иезуит бросился вперед, издал хриплый крик и упал в кресло.

Я заменил дарственную на старое завещание — старое завещание, по которому Габриэль оставалась единственной наследницей богатства своего отца; свободной жить, выходить замуж, быть счастливой! Она бросилась передо мной на колени, а Морис, онемевший, раскрасневшийся и дрожащий, оперся о каминную полку.

— Страшитесь мести Церкви за это, мсье! — сказал иезуит, вставая и направляясь к двери.

Я улыбнулся и покачал головой.

— Я англичанин, — сказал я. — Вы не посмеете прикасаться ко мне. Я мог бы, если бы захотел, рассказать кое-что о взятке в десять тысяч франков, предложенной за помощь в вымогательстве денег у умирающего человека!

— Вы наш спаситель! — пробормотала Габриэль, когда я поднял ее и повел к креслу.

Морис подошел ко мне с протянутыми руками.

— Так это вам, друг мой, мы обязаны своим избавлением? — страстно воскликнул он. — Вам?

— Ни в коем случае, — ответил я, указывая на свое платье и маску, лежащую на полу, — вы должны поблагодарить за это Серое Домино!

Я уже кое-чего добился на избранном мною поприще, когда, около шестнадцати лет назад, отправился во Францию учиться у Поля Делароша. Великий мастер отсутствовал в Париже во время моего приезда, и в течение нескольких недель я бродил из церкви в церковь, из галереи в галерею, мечтая, надеясь, поклоняясь. Я провел долгие дни в Лувре. Для меня это место было священным; и я хорошо помню, как часто стоял, вглядываясь в золотые сумерки Рембрандта или в воздушные дали Клода, пока слезы мальчишеского энтузиазма не скрывали картины от моего взгляда.

Наслаждаясь этой восхитительной свободой, я впервые посетил Люксембургскую галерею. Это было чудесным июньским утром. Ливень прошел, но капли все еще блестели на листьях акаций. Облака рассеялись; белые статуи поблескивали тут и там среди деревьев, а огромный стеклянный купол Обсерватории, казалось, радовался золотым солнечным лучам.

Я неохотно отвернулся от сверкающих садов и прошел через маленькую боковую дверь, ведущую в верхние комнаты дворца. В то время я был приверженцем старых школ живописи и почти не интересовался работами своих современников; поэтому я вяло бродил из комнаты в комнату, время от времени останавливаясь перед Фландрином или Полем Деларошем, но в целом почти ни на чем не задерживая взгляд.

Наконец, в самом темном углу маленькой, плохо освещенной комнаты, я наткнулся на картину, которая приковала мое внимание в тот момент, когда я ее увидел. Сюжет был: «Каин после убийства Авеля»; имя художника — Камилл Прево.

Пока я жив, мне не забыть трепета, охватившего меня, когда я впервые увидел эту ужасную картину; этот ужасный пейзаж и это еще более ужасное лицо! Убийца стоял на мрачном обрыве, наполовину повернув голову, словно оглядываясь через плечо на зрителя. Алое солнце садилось за мрачный лес на далеком горизонте. Небо и спокойный океан купались в медном сиянии. Змея скользила по зарослям отвратительных сорняков, и далекий стервятник завис в воздухе, словно учуяв первые капли человеческой крови.

Однако каким бы мощным он ни был, замысел имел меньше отношения к эффекту этой странной картины, чем к удивительной поэзии исполнения. В ней присутствовало драматическое единство, которое я нахожу невозможным описать, — атмосфера смерти и ужаса, которая, казалось, пронизывала сам воздух рядом с ней. Лицо Каина было исполнено неземного смысла. Холодный пот выступил у него на лбу видимыми капельками, а глаза казались прикованными к какому-то страшному видению. Море за ним выглядело вязким и безжизненным. Деревья были похожи на похоронные опахала.

Когда я вышел, солнечный свет летнего полудня ослепил мои глаза. Я выбрал тенистую аллею и принялся расхаживать по ней, размышляя о картине. Наступил вечер, но она все еще преследовала меня. Я старался избавиться от ее странного влияния. Я отправился в один из театров, — но смех, музыка, свет были одинаково невыносимы для меня. Потом я вернулся домой к своим книгам, но читать не мог; лег спать, но сон не спешил принести мне облегчение.

Так прошла ночь, и утро снова застало меня в Люксембурге. Я пришел слишком рано и с лихорадочным нетерпением бродил по залу, пока не открылась галерея. Я опять потратил все свое время перед картиной. Я решил скопировать ее. На следующий день я выбрал подходящее место и приступил к исполнению своего замысла.

С этого момента картина начала оказывать странное, таинственное влияние на все мое существо. Я боялся этого, но все же не мог от него избавиться. Мое здоровье страдало; мои нервы были болезненно перенапряжены; мой сон и аппетит пропали. Я вздрагивал при малейшем звуке; я дрожал, пересекая людные улицы. Только в самом процессе рисования моя рука не теряла своей твердости, а мой взгляд — уверенности. Я не мог вынести света свечи без абажура и не мог налить стакан воды, не расплескав его.

Это была всего лишь первая стадия моей болезни. Вторая оказалась еще более печальной.

Болезненное очарование, казалось, теперь привязывало меня к картине, а картину — ко мне. Мне казалось, что я не смогу жить вдали от нее. Каин пришел за мной как живой человек или нечто большее, чем человек, овладев моей волей и пронзив меня ярким ужасом своих глаз. По ночам, когда галерея закрывалась, я часами бродил по окрестностям, не в силах разорвать чары, приковывавшие меня к картине; и когда, наконец, измученный усталостью, я возвращался домой и бросался на кровать, то полночи лежал без сна или спал, и мне снилось то, что преследовало меня при пробуждении.

Не подумайте, что я добровольно стал жертвой этой мономании. Отнюдь нет, я старался избавиться от своих мучений, — я рассуждал, сражался, боролся, — но все напрасно. Это было сильнее меня, и рядом не было никого, кто мог бы помочь мне в моей борьбе. Наконец я почувствовал, что могу умереть или сойти с ума, и оплакивать меня будет некому. Я снова и снова спрашивал себя, какая участь мне уготована? Что я должен делать? К кому обратиться за помощью и сочувствием? Должен ли я написать своим друзьям в Англию? Должен ли я уехать из Парижа? Увы! Я больше не был волен в своих поступках. Я стал рабом картины, и, — ценой жизни или разума, — я чувствовал, что должен остаться.

Приближался кризис (полагаю, что мои чувства приходили все в более и более плачевное состояние), когда молодой человек, несколько старше меня, занял свое место в той же комнате и начал копировать картину, удаленную всего на несколько ярдов от той, над которой работал я. Его присутствие раздражало меня. Я чувствовал, что больше не одинок, и боялся, что меня прервут.

Однако он был очень тихим молодым человеком и так уважал мою молчаливость, что я вскоре перестал воспринимать его присутствие. Следует заметить, что его звали Ахилл Дезире Лерой.

Было бы бесполезно и болезненно вдаваться в более детальный анализ моего психического состояния. С каждым днем оно становилось все менее и менее терпимым, так как я с каждым днем становился все менее способным к сопротивлению. Все это теперь имеет в моей памяти черты сна — долгого, яркого, ужасного; но все же сна.

Наконец пришло время, когда тело и разум больше не могли выносить добровольного рабства. День был мрачным и гнетущим, как перед бурей. Ни один глоток воздуха не проникал в мрачный угол, в котором я сидел за работой. Яркие, жестокие глаза Каина, казалось, пронзили самый мой мозг. Мне казалось, что я задыхаюсь. У меня закружилась голова, сердце бешено заколотилось, кисть выпала из пальцев. Внезапно я откинулся на спинку стула, издал отчаянный крик и закрыл лицо руками.

— Вы больны, — сказал голос рядом.

Я обернулся и увидел, что рядом со мной стоит Ахилл Лерой.

— Ничего страшного, — запинаясь, пробормотал я.

Он покачал головой.

— Я наблюдал за вами, — сказал он, — уже несколько дней. Вы больны и нуждаетесь не только в перемене воздуха и обстановки, но и в смене занятия. Эта картина Прево вам не подходит.

— Я должен ее закончить, — ответил я с содроганием.

— Мы обсудим этот вопрос в ближайшее время, — сказал мсье Лерой. — А пока… глоток свежего воздуха окажет вам больше услуг, чем совет. Обопритесь на мою руку и выйдите со мной на полчаса в сад.

Я был послушен, как ребенок, и повиновался ему без единого слова. Он повел меня между деревьями и нашел скамейку в уединенном месте, где мы сели. Некоторое время мы оба молчали. Когда, наконец, мой спутник заговорил, это было сделано для того, чтобы побудить меня отказаться от моего предприятия.

— Вы ошибаетесь, — сказал он, — ставя перед собой такую ужасную задачу. Позвольте мне порекомендовать вам отказаться от нее, прямо сейчас.

— Увы! — ответил я. — Я не могу.

— Почему нет? Если копия предназначена для продажи, она уже достойна восхищения и не нуждается в дополнительных мазках.

— Дело не в этом, — мрачно ответил я. — Я копировал картину для собственного удовольствия, — или, скорее, для моих собственных мучений, — и она овладела мной, от чего я не могу избавиться.

Он посмотрел на меня с сочувственным недоверием.

— Если… если вы пообещаете не считать меня сумасшедшим, — добавил я, — я объясню свои слова.

Он пообещал, и я рассказал ему все, что у меня здесь записано. Когда я закончил свой рассказ, он встал, задумчиво прошелся взад и вперед под деревьями, а затем, вернувшись на свое место рядом со мной, сказал:

— Как незнакомец, я не имею права давать вам советы, но, как собрат по цеху, я чувствую, что мой долг — сделать еще одно усилие. Если вы доверите мне продажу вашей копии, я постараюсь найти вам покупателя. Но я умоляю вас никогда больше не смотреть на оригинал или копию, пока вы живы. Навязывая вам это решение, я руководствуюсь не обычными мотивами. Я знаю, что над картиной тяготеет рок. Я знаю ее историю и историю того, кто ее написал. Если у вас достаточно сил, чтобы слушать меня в течение четверти часа, я расскажу вам об этом так кратко, как смогу.

Я выразил свое нетерпение выслушать их, и мсье Леруа начал так.

— Камилл Прево был младшим из двух братьев. Я близко знал их обоих. Их отец был негоциантом со средним состоянием, проживавшим в нескольких милях к северу от Парижа. Он умер около десяти лет назад, оставив большую часть своего имущества Ипполиту Прево, своему старшему сыну. Камилл был художником, Ипполит — негоциантом, как и его отец. Оба брата были неприятными людьми. Ипполит был рассудителен, холоден и хитер; Камилл — угрюм, мстителен и сдержан. Я редко навещал Ипполита после смерти его отца; а если бы я ежедневно не встречался с Камиллом в Школе изящных искусств, то почти не сомневаюсь, что наше знакомство прекратилось бы совсем.

Камилл Прево не пользовался любовью окружающих, но, подобно многим мужчинам, о которых можно сказать то же самое, был способен любить сам, и любить страстно. Будучи влюбленными, такие мужчины требовательны; будучи мужьями — ревнивы; отцами — суровы; друзьями — подозрительны. Но их привязанности, какими бы бесперспективными они ни были, глубоки и, как и их вражда, умирают вместе с ними. Камилл любил свою кузину, мадемуазель Дюмениль. Она была молода, богата, довольно красива, и жила в предместье Сен-Жермен. Камилл Прево был гордым человеком и не мог бы смириться с тем, что обязан своим социальным положением женщине, какой бы любимой она ни была; итак, сделав предложение и получив согласие леди и ее семьи, он отправился на три года в Италию, чтобы изучить работы итальянских мастеров и добиться некоторой славы, если не некоторого состояния. Благодаря огромному природному таланту, железной воле и безмерным амбициям он быстро продвинулся в своей профессии. В течение первых двух лет он получил несколько премий в Академиях Св. Луки в Риме и Белле Арт в Венеции; а ближе к концу третьего года прислал домой картину столь замечательных достоинств, что она удостоила его звания кавалера ордена Почетного легиона.

Получив известие об этом великом успехе, он вернулся во Францию, сияя удовлетворенными амбициями и окрыленный надеждой. Но эти три года, которые были так удачны в одном отношении, оказались роковыми в другом.

Мадемуазель Дюмениль была замужем за его братом.

Совершенно не готовый к ожидавшему его удару, он поспешил к ней сразу же по прибытии. Он спросил мадемуазель Дюмениль, и ему сказали, что мадам Прево дома. Он застал ее за завтраком, а своего брата в халате и тапочках, потягивающего кофе в противоположном углу стола. Ипполит хорошо разыграл свою партию, и пока Камилл трудился по четырнадцать часов в сутки в римской мастерской, бессовестный старший брат вмешался в ход событий и увел его невесту с ее приданым в двадцать тысяч ливров.

Леди приняла своего бывшего возлюбленного так холодно и спокойно, как будто они никогда не были помолвлены. Ипполит изобразил сердечность и настоял на том, чтобы брат считал отель «Прево» своим домом всякий раз, когда будет в Париже. Камилл скрыл свою ярость под маской строгой учтивости. Он не кричал и не бушевал. Внешне холодный и циничный, как всегда, он ни взглядом, ни словом не выдал страстей, бушевавших в его сердце. Когда он уходил, мсье и мадам Прево льстили себе мыслью, что странник совсем забыл о своей ранней любви.

— Три года в Италии, ma chere, — сказал муж, натягивая перчатки и готовясь совершить свою ежедневную прогулку в Булонский лес, — вполне достаточный срок, чтобы произвести чудесное опустошение в памяти влюбленного. Можешь быть уверена, он так же рад вернуть себе свободу, как я рад, что отказался от своей.

Примерно через неделю после этого тело мсье Ипполита Прево было найдено в одной из аллей Булонского леса с пулей в голове, а его лошадь спокойно паслась рядом с ним.

Было проведено долгое и утомительное расследование, подробности которого давно ускользнули из моей памяти. Несколько человек были заподозрены, но все они оказались невиновными, и это событие со временем было забыто. Камилл, унаследовав большую часть состояния своего брата, продолжал заниматься живописью с неослабевающим усердием. Сначала ходили слухи, что он женится на вдове своего брата, но, напротив, он избегал ее всеми доступными ему средствами; и наконец те, кто пророчествовал о его женитьбе, узнали, что он дал торжественную клятву никогда больше не видеть ее и не разговаривать с ней.

Примерно в это же время он начал свою последнюю и лучшую картину — «Каин после убийства Авеля». Мне не нужно ничего говорить вам о достоинствах этой необыкновенной работы. Вы изучили ее более внимательно, чем я, и знаете ее слишком хорошо.

Будучи человеконенавистником, Камилл Прево с самого своего возвращения из Рима погрузился в мрачную и угрюмую меланхолию. Он заперся в своих комнатах, никого не видел и без перерыва работал над этой роковой картиной. День за днем, неделя за неделей он угасал под бременем очарования, которому, как и вам, он не мог ни сопротивляться, ни контролировать. По мере продвижения картины его страдания становились все острее, а силы убывали. Глубокое уныние сменилось пароксизмами нервного ужаса. Бывали времена, когда он громко вскрикивал, словно не в силах вынести зрелища, сотворенного его же руками; раз или два его находили без чувств у подножия мольберта. В один из таких случаев его слуги вызвали ближайшего врача, который тщетно пытался убедить своего пациента отложить картину в сторону и попробовать сменить обстановку. Камилл отказалась его слушать, и визит врача больше никогда не повторялся.

Наконец картина была закончена, выставлена и куплена правительством.

Как один из наших современных шедевров, она занимает свое нынешнее положение на стенах Люксембургского дворца. Несомненно, настанет день, когда, выражаясь языком каталога, «она получит последнее и почетное пристанище в галереях Лувра, где займет место рядом со своими прославленными предшественниками и продолжит историю французского искусства».

— Но художник? — воскликнул я, когда Лерой закончил свой рассказ. — Что стало с Камиллом Прево?

Несколько минут назад мы поднялись со своего тихого места под акациями и теперь прогуливались по тенистой стороне старинной улицы, примыкающей к садам. Пока я говорил, мы подошли к большому частному особняку, к которому вела пара массивных деревянных ворот, густо усеянных железными шипами. К моему удивлению, мсье Леруа, вместо того чтобы ответить на мой вопрос, позвонил в колокольчик, кивнул консьержу и попросил меня следовать за ним.

Мы прошли через просторный внутренний двор, поднялись по лестнице и оказались в большом зале, вымощенном попеременно квадратами черного и белого мрамора. Здесь нас встретил пожилой человек кроткого и доброжелательного вида, который пожал руку моему спутнику и указал на лестницу.

— Вы знаете путь, мсье Леруа, — сказал он. — Вы найдете Франсуа в коридоре.

Мой спутник поблагодарил и первым поднялся по лестнице. На площадке нас встретил служитель в мрачной серо-черной ливрее, который молча приветствовал нас и повел по длинному коридору, в который выходило десять или двенадцать дверей, плотно обитых железом. Перед последней из них он остановился, достал из кармана ключ, отпер и посторонился, пропуская нас.

Я оказался в маленькой гостиной, аккуратно, но просто обставленной. Близко к окну стоял мольберт, а на мольберте — бессвязная фантастическая мазня маслом, больше похожая на размазанную палитру, чем на картину. Окно, как и дверь, было укреплено, — плотно зарешечено, — и выходило на унылый двор, окруженный высокими стенами. Я вздрогнул. В доме царила тяжелая, неестественная тишина, какой-то осязаемый мрак, холодивший меня, словно присутствие зла.

— Что это за место? — спросил я. — Зачем вы привели меня сюда?

Мсье Лерой указал на дверь в дальнем конце комнаты, которую служащий открыл так же, как и первую.

В этот момент по комнатам пронесся ужасный крик — такой пронзительный, такой мучительный, такой диссонирующий, что я невольно закрыл лицо руками, как будто за ним должно было последовать какое-то ужасное зрелище.

— А вот и художник, — сказал Лерой. — Камилл Прево.

Я заглянул внутрь. Одного взгляда было достаточно — одного взгляда на дикое, бледное лицо, с которого исчез весь свет человеческого разума. В Камилле Прево я увидел разъяренного безумца, привязанного к деревянному тюфяку, смеющегося, кричащего, богохульствующего и громко кричащего, что он Каин — Каин, убийца Авеля!

— Он действительно убийца своего брата? — спросил я, отворачиваясь, похолодевший, охваченный ужасом.

— Одному Богу известно, — ответил мой спутник. — Это один из его дней, когда наступает кризис; в такие дни он всегда обвиняет себя в этом преступлении. Во всяком случае, теперь вы знаете, зачем я привел вас сюда. Эта роковая картина свела с ума одного художника, и я решил, что с другим не должно случиться то же самое.

События, о которых я собираюсь рассказать, произошли с моим единственным братом. Я слышал, как он рассказывал эту историю много-много раз, никогда не меняя в в своем рассказе ни малейшей детали. Это случилось около тридцати лет назад, когда он бродил с альбомом среди Высоких Альп, подбирая сюжеты для иллюстрированной работы о Швейцарии. Войдя в Оберланд через перевал Бруниг и заполнив свой портфель тем, что он обычно называл «кусочками» из окрестностей Мейрингена, он отправился через большой Шейдек в Гриндлевальд, куда прибыл сумеречным сентябрьским вечером, примерно через три четверти часа после захода солнца. В тот день была ярмарка, и место было переполнено. В лучшей гостинице не было ни дюйма свободного места — тридцать лет назад в Гриндлевальде было всего две гостиницы, — поэтому мой брат отправился в другую, в конце крытого моста рядом с церковью, и там, с некоторым трудом, получил кучу ковров и матрасов в комнате, которая уже была занята тремя другими путешественниками.

«Орел» была примитивной гостиницей, — точнее, наполовину фермой, наполовину гостиницей, — с большими несуразными галереями снаружи и огромной общей комнатой, похожей на сарай. В одном конце этой комнаты стояли длинные печи, похожие на металлические прилавки, уставленные сковородками для жарки. В другом конце, покуривая, ужиная и болтая, собрались около тридцати или сорока гостей, в основном альпинисты, возницы и проводники. Среди них занял свое место мой брат, и ему, как и остальным, подали миску супа, блюдо с говядиной, бутыль деревенского вина и хлеб. Вскоре подошел огромный сенбернар и ткнулся носом в руку моего брата. Он, тем временем, разговорился с двумя итальянскими юношами, загорелыми и темноглазыми, рядом с которыми ему довелось сидеть. Они были флорентийцами. Они сказали ему, что их зовут Стефано и Баттисто. Они уже несколько месяцев путешествовали, продавая камеи, мозаики, отливки из серы и тому подобные милые итальянские безделушки, и теперь направлялись в Интерлакен и Женеву. Уставшие от холодного Севера, они, словно дети, жаждали того момента, который вернет их к родным голубым холмам и серо-зеленым оливам, в их мастерскую на Понте Веккьо и в их дом на берегу Арно.

Для моего брата было большим облегчением, когда, ложась спать, он обнаружил, что эти молодые люди были двумя его соседями. Третий постоялец уже был там и крепко спал, отвернувшись лицом к стене. Они едва взглянули на этого третьего. Все они устали, и всем не терпелось встать на рассвете, так как они договорились вместе прогуляться по Венгернским Альпам до Лаутербруннена. Итак, мой брат и двое молодых людей коротко пожелали друг другу спокойной ночи и через несколько минут были так же далеко в стране грез, как и их неизвестный спутник.

Мой брат спал крепко — так крепко, что, разбуженный утром шумом веселых голосов, он сонно сел на своих коврах, пытаясь понять, где он находится.

— Добрый день, синьор, — крикнул Баттисто. — Вот попутчик, идущий тем же путем, что и мы.

— Кристиан Бауманн, уроженец Кандерштега, производитель музыкальных шкатулок по профессии, ростом пять футов одиннадцать дюймов в своих ботинках к услугам мсье, — сказал тот самый постоялец, который спал прошлым вечером.

Он оказался прекрасным молодым человеком. Легкий, сильный, хорошо сложенный, с вьющимися каштановыми волосами и яркими глазами, которые, казалось, вспыхивали при каждом произнесенном им слове.

— Доброе утро, — приветствовал его мой брат. — Вы спали прошлым вечером, когда мы пришли.

— Спал! Еще бы мне не спать, проведя весь день на ярмарке и пройдя пешком весь путь из Мейрингена накануне вечером. Какая это была великолепная ярмарка!

— Действительно, великолепная, — сказал Баттисто. — Вчера мы продали камеи и мозаики почти на пятьдесят франков.

— О, так вы продаете камеи и мозаики! Покажите мне свои камеи, а я покажу вам свои музыкальные шкатулки. У меня есть очень красивые, с цветными видами Женевы и Чиллона на крышках, играющие две, четыре, шесть и даже восемь мелодий. Ба! Я устрою вам концерт!

С этими словами он расстегнул свой рюкзак, выложил на стол свои маленькие коробочки и завел их одну за другой, к восторгу итальянцев.

— Я сам помогал их делать, все до единой, — сказал он с гордостью. — Разве это не прекрасная музыка? Я иногда завожу одну из них, когда ложусь спать ночью, и засыпаю, слушая ее. Тогда я уверен, что мне будут сниться приятные сны! Но давайте посмотрим ваши камеи. Возможно, я смогу купить одну для Марии, если они не слишком дороги. Мария — моя возлюбленная, и мы поженимся на следующей неделе.

— На следующей неделе! — воскликнул Стефано. — Это случится очень скоро. У Баттисто тоже есть возлюбленная в Импрунете, но им придется долго ждать, прежде чем они смогут купить кольца.

Баттисто покраснел, как девчонка.

— Тише, брат! — сказал он. — Покажи камеи Кристиану и дай своему языку отдохнуть.

Но Кристиан не собирался менять тему разговора.

— Как ее зовут? — спросил он. — Баттисто, вы должны сказать мне ее имя! Она хорошенькая? Она темноволосая или светловолосая? Вы часто видитесь с ней, когда бываете дома? Она очень любит вас? Она любит вас так же, как Мария любит меня?

— Ну, откуда мне это знать? — в свою очередь спросил рассудительный Баттисто. — Она любит меня, а я люблю ее — вот и все.

— А как ее зовут?

— Маргарита.

— Очаровательное имя! И она сама наверняка такая же красивая, как и ее имя. Вы сказали, что она прекрасна?

— Я ничего об этом не говорил, — сказал Баттисто, отпирая зеленую коробку и вынимая одну за другой свои красивые вещицы. — Вот, смотрите! Вот эти картины, инкрустированные маленькими камешками, — римская мозаика, а эти цветы на черном фоне — флорентийская. Земля сделана из твердого темного камня, а цветы — из кусочков яшмы, оникса, сердолика и так далее. Эти незабудки, например, — кусочки бирюзы, а этот мак вырезан из куска коралла.

— Мне больше нравятся римские, — сказал Кристиан. — Что это за место, со всеми этими арками?

— Это Колизей, а тот, что рядом с ним, — собор Святого Петра. Но мы, флорентийцы, мало заботимся о римской работе. Они и вполовину не так хороши и не так ценны, как наши. Римляне создают свои композиционные мозаики.

— Композиция или нет, но мне больше нравятся маленькие пейзажи, — сказал Кристиан. — Особенно вот этот, с островерхим зданием, деревом и горами на заднем плане. Как бы мне хотелось подарить ее Марии!

— Вы можете купить ее за восемь франков, — ответил Баттисто. — Вчера мы продали две таких же по десять за штуку. Это гробница Кая Цестия, недалеко от Рима.

— Гробница, — повторил Кристиан, заметно встревоженный. — Дьявол! Это был бы совсем не подходящий подарок невесте.

— Она никогда не догадается, что это гробница, если вы ей не скажете, — пожал плечами Стефано.

Кристиан покачал головой.

— Это было бы равносильно тому, чтобы обмануть ее, — сказал он.

— Нет, — вмешался мой брат, — обитатель этой гробницы умер восемнадцать или девятнадцать столетий назад. Большинство людей забыли, что в этой гробнице кто-то когда-то был похоронен.

— Восемнадцать или девятнадцать сотен лет! Значит, он был язычником?

— Несомненно, если под этим вы подразумеваете, что он жил до Христа.

Лицо Кристиана просветлело.

— О! Это решает вопрос, — сказал он, вытаскивая свой маленький холщовый кошелек и сразу же выплачивая деньги. — Гробница язычника так же хороша, как если бы это сооружение вообще не было гробницей. Я сделаю из нее брошь в Интерлакене. Скажите мне, Баттисто, что вы привезете домой в Италию для своей Маргариты?

Баттисто рассмеялся и звякнул своими восемью франками.

— Это зависит от торговли, — сказал он, — если мы получим хорошую прибыль до Рождества, я смогу привезти ей швейцарский муслин из Берна; но мы торгуем уже семь месяцев, и едва заработали сто франков сверх наших расходов.

После этих слов разговор перешел на общие темы, флорентийцы заперли свои сокровища, Кристиан застегнул свой рюкзак, после чего все вместе, включая моего брата, они спустились вниз и позавтракали на свежем воздухе возле гостиницы.

Это было великолепное утро, безоблачное и солнечное, с прохладным ветерком, который шелестел в виноградных лозах на веранде и отбрасывал на стол колеблющиеся тени зеленых листьев. Повсюду вокруг них возвышались огромные горы, с их бело-голубыми ледниками, спускавшимися до края пастбищ, и сосновыми лесами, мрачно поднимающимися по их склонам. Слева — Веттерхорн; справа — Эйгер; прямо перед ними, ослепительный и нетленный, как вершины из матового серебра, Вишер-хорнер, сгрудившийся на краю ледяной пропасти. Позавтракав, они попрощались с хозяйкой и, взяв в руки горные посохи, направились по тропинке к Венгернским Альпам. Наполовину освещенная, наполовину в тени — лежала тихая долина, усеянная фермами и пересеченная молочно-белым потоком, который выбивался из-под ледника. Трое молодых людей быстро шли вперед, их голоса то и дело сбивались на дружный смех. Моему брату почему-то стало грустно. Он задержался позади и, сорвав маленький красный цветок, смотрел, как он уносится потоком, словно жизнь в потоке времени. Почему у него было так тяжело на сердце, и почему у них на сердце было так легко?

По мере того как проходил день, меланхолия моего брата и веселье молодых людей, казалось, усиливались. Полные молодости и надежды, они говорили о радостном будущем и строили воздушные замки. Баттисто, ставший более общительным, признался, что жениться на Маргарите и стать мастером мозаики — это было бы исполнением самого заветного желания его жизни. Стефано, не будучи влюбленным, предпочитал путешествовать. Кристиан, который казался самым преуспевающим, заявил, что его заветной мечтой было арендовать ферму в его родной долине Кандер и вести патриархальную жизнь своих отцов. Что касается торговли музыкальными шкатулками, сказал он, то для этого нужно жить в Женеве; но, со своей стороны, он любил сосновые леса и снежные вершины больше, чем все города Европы. Мария тоже родилась в горах, и ее сердце разбилось бы при одной только мысли о том, что ей придется всю жизнь прожить в Женеве и никогда больше не увидеть Кандер-Тай. Они шли, болтая подобным образом; утро сменилось полднем, и компания немного отдохнула в тени гигантских елей, увешанных развевающимися флагами из серо-зеленого мха.

Здесь они позавтракали под серебристую музыку одной из маленьких коробочек Кристиана и услышали угрюмое эхо лавины далеко на склоне Юнгфрау.

Затем они снова двинулись, в жаркий полдень, к высотам, где больше не встречаются альпийские розы, а коричневый лишайник все реже и реже проглядывает среди камня. Только обесцвеченные и голые скелеты мертвых сосен разнообразили унылое однообразие; а высоко на вершине перевала стояла маленькая одинокая гостиница.

В этой гостинице они снова отдохнули и выпили за здоровье Кристиана и его невесты кувшин деревенского вина. Молодой человек был в приподнятом настроении и снова и снова пожимал своим спутникам руки.

— Завтра вечером, — сказал он, — я снова буду держать ее в своих объятиях! Прошло уже почти два года с тех пор, как я вернулся домой, чтобы увидеть ее, закончив свое ученичество. Теперь я мастер, получаю жалованье тридцать франков в неделю и вполне могу позволить себе жениться.

— Тридцать франков в неделю! — повторил Баттисто. — Corpo di Bacco! Это небольшое состояние.

Лицо Кристиана просияло.

— Да, — сказал он, — мы будем очень счастливы, и мало-помалу… Кто знает? — мы можем закончить наши дни в Кандер-Тай и воспитывать наших детей, чтобы они стали нашими преемниками. Ах, если бы Мария знала, что я буду там завтра вечером, как бы она обрадовалась!

— Как так? — спросил мой брат. — Разве она не ждет вас?

— Вовсе нет. Она понятия не имеет, что я могу быть там до послезавтра… так бы и случилось, если бы я отправился по дороге через Унтерзин и Фрайтиген. Я намерен переночевать сегодня в Лаутербруннене, а завтра утром отправлюсь через ледник Чингель в Кандерштег. Если я встану немного раньше рассвета, то к закату буду дома.

В этот момент тропинка внезапно повернула и начала спускаться, открывая огромную перспективу далеко протянувшихся долин. Кристиан подбросил свою кепку в воздух и испустил громкий крик.

— Смотрите! — сказал он, протягивая руки, как бы желая обнять милую знакомую сцену. — О, смотрите! Вот холмы и леса Интерлакена, а здесь, под обрывами, на которых мы стоим, лежит Лаутербруннен! Хвала Господу, который сделал нашу родную землю такой прекрасной!

Итальянцы улыбнулись друг другу, подумав, что их родная долина Арно гораздо красивее; но сердце моего брата потеплело к мальчику, и он повторил его благодарность в том духе, который принимает красоту как право по рождению и наследство. Теперь их путь лежал через огромное плато, богатое полями и лугами, и усеянное солидными усадьбами, построенными из старого коричневого дерева, с огромными защищающими карнизами и гирляндами индийской кукурузы, свисающими, словно золотые слитки, вдоль резных балконов. У тропинки росла голубая брусника, время от времени они натыкались на дикую горечавку или бессмертник в форме звезды. Затем тропинка зазмеилась возле края пропасти, и менее чем за полчаса они спустились в долину. Сияющий полдень еще не угас на вершинах самых верхних сосен, когда они все вместе ужинали в маленькой гостинице, выходящей окнами на Юнгфрау. Вечером мой брат писал письма, в то время как трое молодых людей прогуливались по деревне. В девять часов они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам.

Несмотря на усталость, мой брат не мог заснуть. Та же необъяснимая меланхолия все еще владела им, и когда, наконец, он погрузился в беспокойный сон, ему снились кошмары. К утру он погрузился в глубокий сон и не просыпался до тех пор, пока день быстро не приблизился к полудню. Он, к своему сожалению, обнаружил, что Кристиан давно ушел. Он встал до рассвета, позавтракал при свечах и отправился в путь — «веселый, — сказал хозяин, — как скрипач на ярмарке».

Стефано и Баттисто ждали моего брата; Кристиан поручил им передать ему дружеское прощальное послание и приглашение на свадьбу. Их тоже пригласили, и они собирались пойти; поэтому мой брат согласился встретиться с ними в Интерлакене в следующий вторник, откуда они могли бы легко добраться пешком до Кандерштега, а оттуда — до места назначения — в четверг утром, как раз вовремя, чтобы сопровождать жениха и невесту в церковь. Затем мой брат купил несколько маленьких флорентийских камей, пожелал молодым людям удачи и смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду.

Предоставленный теперь самому себе, он вышел со своим альбомом и провел день в долине. На закате он сидел в одиночестве в своей комнате, при свете единственной лампы. Покончив с едой, он придвинулся поближе к огню, достал карманное издание «Очерков об искусстве» Гете и приготовился провести несколько часов за приятным чтением.

Ах, как хорошо я знаю эту книгу, — в выцветшей обложке, — и как часто я слышал его описание того одинокого вечера!

Ночь к этому времени стала холодной и сырой. Влажные поленья потрескивали в очаге, завывающий ветер пронесся по долине, принеся дождь, забарабанивший по стеклам. Мой брат вскоре обнаружил, что читать невозможно. Его внимание беспрестанно отвлекалось. Он снова и снова перечитывал одно и то же предложение, не осознавая его смысла, и погружался в длинные размышления, уводившие далеко в туманное прошлое.

Так проходили часы, в одиннадцать он услышал, как внизу закрылись двери и все домочадцы отправились отдыхать. Он решил больше не поддаваться охватившей его мечтательной апатии. Он подбросил свежих поленьев и сделал несколько кругов по комнате. Затем открыл створку и позволил дождю хлестать себя по лицу, а ветру трепать его волосы, как он трепал листья акации в саду внизу. Так прошло несколько минут, и когда, наконец, он закрыл окно, его лицо, волосы и вся передняя часть рубашки были насквозь промокшими. Расстегнуть рюкзак и достать сухую рубашку было, конечно, его первым побуждением; сбросить одежду, жадно прислушаться и вскочить на ноги, задыхающимся и растерянным, — следующим.

Ибо, уносимую порывистым ветром — то проносящимся мимо окна, то замирающим вдали, — он услышал хорошо запомнившуюся мелодию, тонкую и серебристую, как сладкие звуки «Процветающего острова», которую играла музыкальная шкатулка, — ту самую, которую она играла накануне во время их обеда под елями Венгернских Альп!

Вернулся ли Кристиан, и не таким ли образом он дал знать о своем возвращении? Если так, то где он? Под окном? Снаружи, в коридоре? Стоит на крыльце и ждет, когда его впустят? Мой брат снова распахнул створку и окликнул его по имени.

— Кристиан! Это ты?

Снаружи царила напряженная тишина. Он слышал, как последние порывы ветра и дождя стонут все дальше и дальше на пути вниз по долине, а сосны дрожат, словно живые существа.

— Кристиан! — повторил он снова, и его собственный голос, казалось, странно отозвался эхом в его ушах. — Отзовись! Это ты?

Ему по-прежнему никто не ответил. Он выглянул в темную ночь, но ничего не увидел — даже очертаний крыльца внизу. Он начал думать, что воображение обмануло его, как вдруг звуки раздались снова; на этот раз, казалось, в его собственной комнате.

Когда он обернулся, ожидая увидеть Кристиана у себя за спиной, звуки резко оборвались, и ощущение сильнейшего холода охватило его — не просто озноб нервного ужаса; не просто физический результат воздействия ветра и дождя; но смертельное замерзание каждой вены, паралич каждого нерва, ужасающее сознание того, что еще несколько мгновений, и легкие перестанут дышать, а сердце биться! Не в силах ни заговорить, ни пошевелиться, он закрыл глаза, подумав, что умирает.

Эта странная слабость длилась всего несколько секунд. Постепенно жизненное тепло вернулось, а вместе с ним и силы, чтобы закрыть окно и, пошатываясь, добраться до кресла. Сделав это, он обнаружил, что грудь его рубашки окоченела и замерзла, а дождь твердыми сосульками осел на его волосах.

Он посмотрел на часы. Они показывали без двадцати двенадцать. Он снял термометр с каминной полки и обнаружил, что ртуть показывает семьдесят градусов. Силы небесные! Как это было возможно при большом огне, пылающем в очаге?

Он налил полстакана коньяка и залпом выпил его. О том, чтобы лечь спать, не могло быть и речи. Он чувствовал, что не смеет спать — что он едва осмеливается думать. Все, что он мог сделать, это сменить белье, подбросить побольше дров, завернуться в одеяла и просидеть всю ночь в кресле перед камином.

Однако мой брат недолго просидел так, прежде чем тепло и, вероятно, нервная реакция заставили его уснуть. Утром он обнаружил, что лежит на кровати, совершенно не помня, как и когда он туда добрался.

Снова был чудесный день. Дождь и ветер стихли, и Зильберхорн в конце долины поднял свою голову в безоблачное небо. Глядя на солнечный свет, он почти усомнился в событиях этой ночи и, если бы не стрелки его часов, которые все еще показывали без двадцати двенадцать, был бы склонен рассматривать случившееся как сон. Как бы то ни было, он приписал более половины своих страхов побуждениям чрезмерно активного и утомленного мозга. Несмотря на все это, он по-прежнему чувствовал себя подавленным и встревоженным, и ему так не хотелось проводить еще одну ночь в Лаутербруннене, что он решил отправиться этим утром в Интерлакен. Пока он завтракал и раздумывал, пройти ли ему семь миль по дороге пешком или нанять экипаж, к дверям гостиницы подъехала коляска, и из нее выскочил молодой человек.

— Баттисто! — удивленно воскликнул мой брат, увидев его. — Что привело вас сюда сегодня? Где Стефано?

— Я оставил его в Интерлакене, синьор, — ответил итальянец.

Что-то присутствовало в его голосе и в его лице, одновременно странное и пугающее.

— Что случилось? — взволнованно спросил мой брат. — Он не болен? С ним не произошло никакого несчастного случая?

Баттисто покачал головой, украдкой оглядел коридор и закрыл дверь.

— Стефано здоров, синьор; но… но произошло одно обстоятельство… Такое странное обстоятельство!.. Скажите, верите ли в вы в духов?

— В духов, Баттисто?

— Да, синьор; ибо если когда-либо дух какого-либо человека, мертвого или живого, взывал к человеческим ушам, дух Кристиана пришел ко мне прошлой ночью за двадцать минут до двенадцати часов.

— Без двадцати двенадцать! — повторил мой брат.

— Я был в постели, синьор, Стефано спал в той же комнате. Я заснул, полный приятных мыслей. Через некоторое время, хотя у меня было много постельного белья, а также плед, я проснулся, замерзший от холода и едва способный дышать. Я попытался позвать Стефано, но у меня не было сил издать ни малейшего звука. Я подумал, что умираю. Внезапно я услышал звук под окном — звук, который, как я знал, издавала музыкальная шкатулка Кристиана; и она играла так же, как когда мы обедали под елями, за исключением того, что звук был странным, каким-то печальным, даже торжественным, и его было ужасно слышать! Затем, синьор, он стал словно бы отдаляться, становился все слабее и слабее, пока, казалось, ветер не унес его вдаль. Когда все стихло, и кровь снова побежала по моим венам, я позвал Стефано. Когда я рассказал ему, что произошло, он заявил, что мне это только приснилось. Я заставил его зажечь свет, чтобы посмотреть на часы. Они показывали без двадцати двенадцать и остановились; и, что еще более странно, с часами Стефано произошло то же самое. А теперь скажите мне, синьор, вы верите, что в этом есть какой-то смысл, или вы думаете, как настаивает Стефано, что все это было сном?

— А каково ваше собственное заключение, Баттисто?

— Мой вывод, синьор, состоит в том, что с бедным Кристианом на леднике случилось что-то плохое, и что его дух пришел ко мне прошлой ночью.

— Баттисто, ему окажут помощь, если он жив, или найдут его тело, если он мертв; ибо я тоже верю, что с ним не все хорошо.

Мой брат вкратце рассказал ему, что произошло с ним ночью; отправил посланников за тремя лучшими проводниками в Лаутербруннене; приготовил веревки, топоры для льда, альпенштоки и все прочее, необходимое для поисков на леднике. Однако, как бы он ни спешил, поиски начались почти в полдень.

Прибыв примерно через полчаса в местечко под названием Штехельберг, они оставили коляску в шале и поднялись по крутой тропинке у ледника Брайторн, вздымавшегося, словно зубчатая стена из сплошного льда. Затем путь их некоторое время лежал среди пастбищ и сосновых лесов. Добравшись до небольшого поселения из нескольких шале под названием Штейнберг, они наполнили свои фляги водой, приготовили веревки и приготовились к подъему на ледник Члингель. Через некоторое время они взошли на ледник.

В этот момент проводники объявили привал и посовещались между собой. Один из них предлагал обойти ледник слева и подняться по скалам, которые ограничивали его с юга. Двое других предпочитали север, или правую сторону; наконец, мой брат выбрал этот маршрут. Солнце светило как в тропиках, и двигаться по поверхности льда, покрытого длинными предательскими трещинами, гладкой, как стекло, и голубой, как летнее небо, было трудно и опасно. Они шли медленно и осторожно, связанные друг с другом веревкой, с интервалом примерно в три ярда между ними, с двумя проводниками впереди, третьим сзади. Взяв немного вправо, они оказались у подножия крутой скалы высотой около сорока футов, по которой им предстояло взобраться, чтобы добраться до верхнего ледника. Единственный способ, которым Баттисто или мой брат могли сделать это, — использовать веревку, закрепленную снизу и сверху. Двое из проводников вскарабкались по склону скалы, цепляясь за выемки на ее поверхности, один остался внизу. Затем они спустили веревку, и мой брат приготовился подниматься первым. Когда он поставил ногу на первую зарубку, его остановил сдавленный крик Баттисто.

— Санта Мария! Синьор, взгляните туда!

Мой брат посмотрел и там (таковы были его собственные слова), так же верно, как то, что над всеми нами есть небеса, он увидел Кристиана Бауманна, стоящего в ярком солнечном свете, менее чем в ста ярдах от нас! Почти в тот же момент, когда мой брат узнал его, тот исчез. Он не растворился, не упал, не вознесся, а просто исчез, как будто его никогда и не было. Бледный, как смерть, Баттисто упал на колени и закрыл лицо руками. Мой брат, охваченный благоговейным страхом и потерявший дар речи, прислонился к скале и почувствовал, что цель их поисков достигнута. Проводники не могли понять, что произошло.

— Вы ничего не видели? — спросили мой брат и Баттисто в один голос.

Они ничего не видели, и тот, кто остался внизу, сказал:

— Что я должен был увидеть, кроме льда и солнечного света?

На это мой брат ничего не ответил, кроме как объявил о своем намерении исследовать расщелину, от которой не отводил глаз с тех пор, как увидел фигуру, стоящую на ее краю; двое мужчин спустились с вершины скалы, сняли веревки и последовали за ним. В узком конце расщелины мой брат остановился и крепко воткнул свой альпеншток в лед. Это была очень длинная расщелина — сначала просто трещина, но постепенно расширяющаяся по мере углубления и уходящая в неизвестность темно-синего цвета, окаймленная длинными свисающими сосульками, похожими на алмазные сталактиты. Они сделали по всего лишь несколько шагов, когда самый молодой из проводников громко вскрикнул.

— Я что-то вижу! — воскликнул он. — Что-то темное, застрявшее в зубьях расщелины, глубоко внизу!

Они все видели это: неясную массу, почти закрытую ледяными стенами у их ног. Мой брат предложил сто франков тому, кто спустится и поднимет ее наверх. Проводники колебались.

— Мы не знаем, что это такое, — сказал один из них.

— Возможно, это всего лишь мертвая серна, — предположил другой.

Их сомнения привели его в ярость.

— Это не серна, — сердито сказал он. — Это тело Кристиана Бауманна, уроженца Кандерштега. И, клянусь Небом, если вы все слишком трусливы, чтобы попытаться сделать это, я сам спущусь вниз!

Самый молодой проводник сбросил шляпу и пальто, обвязал веревкой талию и взял в руку топор.

— Я спущусь, мсье, — сказал он и, не говоря больше ни слова, позволил себя опустить.

Мой брат отвернулся. Его охватила тошнотворная тревога, и вскоре он услышал глухое эхо топора далеко внизу, во льду. Затем раздался призыв опустить еще одну веревку, а потом… мужчины молча расступились, и мой брат увидел, что самый молодой проводник снова стоит у края пропасти, раскрасневшийся и дрожащий, а у его ног лежит тело Кристиана.

Бедный Кристиан! Они соорудили грубые носилки из веревок и альпенштоков и с большим трудом отнесли его обратно в Штейнберг. Оттуда они доставили тело в Штехельберга, где его уложили в коляску и отвезли в Лаутербруннен. На следующий день мой брат исполнил печальную обязанность — доставить тело в Кандерштег и подготовить своих друзей к его прибытию. По сей день, хотя все это произошло тридцать лет назад, ему невыносимо вспоминать отчаяние Марии и тот траур, который он навлек на мирную долину. Бедная Мария умерла уже много лет назад; и когда мой брат в последний раз проезжал через Кандер-Тай по пути в Гемми, он увидел ее могилу рядом с могилой Кристиана Бауманна на деревенском кладбище.

Такова история о призраке, рассказанная моим братом.

— Некоторые воспоминания не способна объяснить никакая философия, — это ощущения, которым опыт не может найти параллели. Немногие люди, не колеблясь, признаются вам, что видели сцены и лица, казавшиеся одновременно новыми и знакомыми; с которыми они, казалось, сталкивались в прошлом и те без какой-либо видимой причины произвели болезненное впечатление на их разум. Мне самому снилось какое-то место, но я забыл этот сон. Прошли годы, и сон вернулся ко мне, неизменный в мельчайших деталях. Наконец я внезапно наткнулся на знакомый пейзаж в какой-то дикой местности, которую я никогда прежде не посещал, и узнал его, каждое дерево, каждую поляну, какими видел их во сне. Сон и пейзаж слились в моем сознании воедино, и благодаря этому единению я смог частично разгадать одну из самых темных тайн Природы. Что это за явления? Откуда берутся эти отрывочные воспоминания, которые, кажется, устанавливают таинственную связь между сном и смертью? Что такое смерть? Что такое сон? Таков закон философии разума, что мы не можем думать ни о чем, чего бы мы не воспринимали. Индукция состоит в том, что мы восприняли эти вещи; но, возможно, не в нашем нынешнем состоянии бытия.

— Значит, вы верите в доктрину предсуществования! — воскликнул я, отодвигая стул и серьезно глядя в лицо своему гостю.

— Я верю в бессмертие души, — ответил профессор с невозмутимой торжественностью. — Я чувствую, что я есть, и что я был. Вечность — это круг, но вы уменьшаете его до полумесяца, если отрицаете предыдущую половину его необъятности. Для души, собственно говоря, нет ни прошлого, ни будущего. Она существует сейчас и — вечно. Вы заявляете, что верите в бессмертие души, и в то же время выдвигаете мнение, которое, если его подвергнуть надлежащему расследованию, установило бы совершенно неблагоприятную систему. Если эта ваша душа бессмертна, она должна была существовать с незапамятных времен. Если нет, то какая у вас гарантия, что она будет существовать в течение всего грядущего времени? То, что не будет иметь конца, не может иметь начала. Это часть Бога и часть Природы. Родиться — это то же самое, что умереть. И то и другое является переходным, а не окончательным. Жизнь — это всего лишь одеяние Души, и, когда мы умираем, то всего лишь меняем одно одеяние на другое.

— Но это же теория метемпсихоза! — сказал я, улыбаясь. — Вы изучали философию восточной литературы, пока сами не стали приверженцем религии Брамы!

— Всякая традиция, — заметил профессор, — это своего рода духовная истина. Суеверия Востока и мифологии Севера, прекрасные басни древней Греции и смелые исследования современной науки — все стремятся прояснить одни и те же принципы; все они коренятся в тех побуждениях и вопросах, которые заложены в мозгу и сердце человека. Платон верил, что душа бессмертна и возрождается; что она знает все; и то, что мы называем обучением, — это всего лишь усилие, которое она прилагает, чтобы вспомнить мудрость Прошлого. «Ибо искать и учиться, — говорит поэт-философ, — это все суть воспоминания». В основе любой религиозной теории, какой бы дикой и первобытной она ни была, лежит восприятие — возможно, смутное и искаженное, но все же восприятие — Бога и бессмертия.

— И вы полагаете, что мы все жили раньше и все будем жить снова?

— Я знаю это, — ответил профессор. — Моя жизнь была одной длинной чередой этих откровений; и я убежден, что если бы мы принудили разум к серьезному созерцанию самого себя, если бы мы тщательно изучили явления психологии, возникающие в рамках нашего собственного сознания, — мы все могли бы прийти к признанию этой тайны предсуществования. «Пещеры разума» темны, но не непроницаемы; и все, у кого есть мужество, могут следовать по их извилистым лабиринтам к свету истины за их пределами.

Через два дня после этого разговора я уехал из Лейпцига во Франкфурт. Как раз в тот момент, когда я занимал свое место в дилижансе, в окне появился мужчина в ливрее курьера колледжа. Он задыхался от бега и держал в руке небольшой сверток.

— Что это такое? — спросил я, когда он протянул его мне.

— От профессора Хеннеберга, — ответил он. Он хотел сказать что-то еще, но дилижанс покачнулся и тяжело покатился вперед; посыльный отскочил; почтальоны щелкнули кнутами, и через мгновение мы уже катились по неровной городской мостовой.

В салоне, кроме меня, было всего два пассажира. Один из них был священником, который только и делал, что спал и читал свой требник, и, кроме того, от него исходил сильный запах чеснока. Другим был молодой немецкий студент, который сидел, выставив голову в окно, и курил сигары.

Поскольку я не нашел ни одного из моих спутников особенно привлекательным, и поскольку я забыл снабдить себя какой-либо литературой, более занимательной, чем «Справочник Мюррея по Южной Германии», то был приятно удивлен, когда, открыв пакет, обнаружил значительное количество страниц, написанных своеобразным почерком моего друга, аккуратно скрепленных по углам и сопровождаемых запиской, в которой он дал мне понять, что рукопись содержит краткий набросок некоторых фрагментов из его жизни, которые, по его мнению, могли бы меня заинтересовать и которые, кроме того, иллюстрировали ту доктрину предсуществования, о которой мы беседовали несколько вечеров назад.

Эти бумаги я взял на себя смелость опубликовать.

Мои родители жили в Дрездене, где я и родился вечером четвертого мая 1790 года.

Моя мать умерла через несколько часов после родов, и я был отправлен к няне на ферму в непосредственной близости от города. Не могу сказать, что у меня сохранились какие-либо отчетливые воспоминания о первых нескольких годах, положивших начало той нынешней жизни, какой я живу. Я был окружен вниманием и заботой. Я рос в полях, на солнце, словно молодое растение. Отец регулярно навещал меня каждое воскресенье и четверг, и я научился смотреть на фрау Шлейц как на свою мать. Когда мне исполнилось десять лет, меня перевели в большую государственную школу в Дрездене.

До этого времени я не получил никакого образования. Я был невежествен, как двухлетний ребенок. Поэтому я поступил в школу в тот период, в том возрасте, когда болезненно осознавал свою неполноценность по отношению к мальчикам значительно младше меня. Несомненно, мой отец поступил со мной очень несправедливо, не соизволив до того момента снабдить мой юный ум той интеллектуальной пищей, которая так же необходима для нашего умственного развития, как вино и мясо для нашей физической природы; но его можно было назвать эксцентричным фантазером, далеким от жизни. Одной из его любимых теорий была та, что раннее детство должно быть ограждено от тревог учебы и полностью посвящено приобретению телесного здоровья; что юность должна быть посвящена учебе; что зрелость должна пройти в действии; и что старость должна вкушать наслаждения отдыха. На эти четыре этапа он разделил бы жизни всего человечества, забыв, что между столь несхожими стадиями не может существовать гармонии или единства целей. Если бы он был абсолютным монархом, он заставил бы своих подданных подчиняться этому правилу. Но поскольку был всего лишь обычным немецким торговцем и обладал полным контролем только над одним существом в мире, он практиковал свою систему на мне.

В течение первых месяца или двух я сильно страдал. Я обнаружил, что учителя жалеют меня, а мальчики презирают. Последние исключили меня из своих занятий спортом и открыто высмеивали мое невежество. Когда я вставал, чтобы повторить свое задание, я запинался там, где пять минут назад мальчики младше меня читали вслух из Тацита и Геродота. Когда я попытался овладеть начатками арифметики, это было в классе, где наименее продвинутый ученик уже занимался постулатами Евклида.

Для такой гордой натуры, как моя, это состояние было невыносимо. Хотя иногда меня почти одолевали стыд и боль, я прилагал нечеловеческие усилия, чтобы наверстать потерянное время. И был вознагражден за свои усилия. Мои успехи были поразительны; и, хотя я все еще сильно отставал от остальных, скорость, с какой я овладел всем, что мне было задано изучить, и то, как часто я предвосхищал наставления учителей, стало маленьким чудом школы.

Мой отец был богат и щедро снабжал меня деньгами. Эти деньги я полностью тратил на покупку книг. Когда другие мальчики играли на территории школы, я имел обыкновение ускользать в пустые спальни или в свой привычный угол в пустой классной комнате и там усердно трудился над овладением некоторыми из тех областей знаний, с которыми соприкоснулся совсем недавно или же с теми, с которыми, в обычном курсе обучения, мне еще только предстояло познакомиться. Утром, прежде чем кто-либо из моих товарищей просыпался, я доставал том из-под подушки или напрягал память, чтобы вспомнить всю информацию, которую собрал за предыдущий день. Таким образом, я не только продолжал ежечасно пополнять свой багаж знаний, но и не забывал ничего из того, что мне довелось узнать.

А теперь позвольте мне признаться кое в чем, связанным с моим прогрессом, — в чем-то, о чем я часто размышлял с ощущениями, близкими к ужасу, — в чем-то, что я с тех пор пытался проанализировать, и что привело меня к истолкованию той тайны, которой была окутана моя последующая жизнь.

Ничто из того, что я узнал, не было для меня совершенно новым.

Да, каким бы странным и ужасным это не казалось, я никогда не читал книги, которая не была бы мне знакомой. Почерпнутые знания звучали для меня эхом знакомого голоса. Когда мой учитель разъяснял проблему или объяснял некоторые явления природы, я неизменно опережал смысл его аргументации и, снимая слова с его уст, делал вывод раньше, чем его намеревался сделать он. Много раз он расспрашивал меня, обвинял в том, что я прежде изучал книгу, о которой шла речь; и всегда я доказывал ему, что она ни на мгновение не попадала в мое распоряжение.

Таким образом, я получил характеристику своих естественных способностей к рассуждению, которую не мог опровергнуть, и все же я чувствовал, что она была незаслуженной. Вовсе не путем внутренних рассуждений пришел я к знанию, которое так удивляло не только моих учителей, но и меня самого. Преподавательский состав был случайным. Я не мог его контролировать. Это пришло со всей внезапной ясностью убеждения и сразу осветило проблему, подобно вспышке молнии. Иногда я был сбит с толку, обнаружив, насколько глубоко работа этого понимания напоминает спонтанные пробуждения памяти.

Однако в то время я был слишком молод, чтобы подробно заниматься таким трудным исследованием, как исследование деятельности разума, хотя мои мысли уже были заняты проблемами, почти выходящими за рамки моих возможностей. Поэтому я принял свой успех, не задавая слишком любопытных вопросов об его источниках.

Минуло пять лет. За это время я прошел путь от низшей скамьи до звания старшего ученика в школе; я овладел двумя живыми языками (английским и французским), помимо своего собственного; я был сносно начитан в классике; я прошел всю рутину школьной математики; и я был автором анонимного сочинения по социальной философии.

На этом этапе моего образования мой отец, идя навстречу моим искренним просьбам, перевел меня в Лейпцигский университет, где я едва успел обосноваться, когда получил известие о его внезапной смерти. Мое горе было глубоким и искренним, но оно только увеличило мою любовь к знаниям и усилило серьезность моих занятий.

Теперь я сосредоточил свое внимание главным образом на восточных языках и восточной литературе. Я жил жизнью отшельника. Я существовал только в прошлом. Я избегал абстракций внешнего мира и полностью посвятил себя изучению иврита, персидского, индуистского и индийского языков.

В колледже, как и в школе, мои усилия сопровождались таким же быстрым и неизменным успехом. Я получал премию на каждом публичном экзамене и, наконец, получил высшие университетские награды. И все же у меня не было ни малейшего желания покидать Лейпциг. Я продолжал занимать свою старую квартиру, продолжать свои старые занятия и вести точно такую же жизнь, как и раньше. Таким образом к моему сроку существования прибавилось еще шесть лет; и в двадцать один год, после смерти одного из моих собственных преподавателей, я был единогласно избран на вакантную должность профессора восточной литературы.

Этот беспрецедентный прогресс никого так не удивил, как меня самого, ибо я один знал, каким необыкновенным образом он был достигнут. Знание пришло ко мне скорее как откровение, чем как результат обучения, и все же слово «откровение» недостаточно для выражения этого процесса. Память, повторяю, память — это единственный мыслительный процесс, которому я был обязан своим успехом.

У меня был друг по имени Фрэнк Ормсби. Он был англичанином и поступил в университет примерно на год позже меня. Молодой, блестяще одаренный и проникнутый духом немецкой литературы, он решил закончить свое образование в Лейпциге. Если бы не эта дружба, я вряд ли узнал бы, что такое человеческая привязанность.

Фрэнк Ормсби был последним потомком мужского пола из старинной аристократической семьи на Западе Англии. Его предки понесли значительные потери в период существования Содружества и вернули себе лишь небольшую часть своего имущества из рук безжалостного и распутного Чарльза. Две или три фермы со старым поместьем и парком остались только у той семьи, чьи верные кавалеры, не колеблясь, вооружили своих арендаторов и получили свое наследственное имущество на службе у Стюартов. Каким бы маленьким оно ни было, поместье стало еще менее ценным из-за расточительности некоторых более поздних Ормсби; и, когда Фрэнк унаследовал его, оно было так обременено, что едва ли приносило ему несколько ежегодных сотен, необходимых для покрытия расходов джентльмена.

В этом отдаленном и унылом поместье, среди темных старых деревьев, с гувернанткой и одним или двумя старыми слугами, жила в глубоком уединении младшая сестра моего друга. Они были сиротами, и всем друг для друга. У Фрэнка не было ни одной мысли, которая не учитывала бы счастье Грейс; Грейс смотрела на Фрэнка как на образец добродетели и таланта.

Во время долгих прогулок, которые мы иногда совершали за пределами города, Фрэнк с удовольствием рассказывал мне о мягкости и красоте своей сестры, а я с удовольствием слушал его. Это была тема, от которой мы никогда не уставали, и которую никакое обсуждение не могло исчерпать.

Как бы ни был я изолирован от мягкого влияния женского общества, эти беседы произвели глубокое впечатление на мое сердце. Я научился любить, не видя ее. Я позволил себе видеть золотые сны. Я вцепился в его слова с восторженной верой адепта перед святыней скрытого божества и отдал всю свою душу опасному очарованию.

Наконец, пришло время, когда Фрэнк должен был вернуться в Англию, а мне снова придется пребывать в одиночестве — даже большем, чем если бы я никогда не знал его дружбы!

Однажды вечером мы бродили по университетскому саду рука об руку, молчаливые и печальные. Каждый знал мысли другого, и ни один не говорил о расставании. Внезапно Фрэнк повернулся ко мне и сказал:

— Почему бы вам не поехать со мной, Хеннеберг? Поездка в Англию пойдет вам на пользу.

Я улыбнулся и покачал головой.

— Ах, нет, — сказал я, — я — улитка, и колледж — моя раковина.

— Чепуха! — ответил он. — Вы должны поехать. Я возьму вас с собой. Кто знает? Возможно, вы с Грейс влюбитесь друг в друга!

Горячая кровь бросилась мне в лицо, но я ничего не ответил. Фрэнк резко остановился и серьезно посмотрел мне в глаза.

— Генрих, — сказал он, — кажется, я говорил легкомысленно, но на самом деле высказал сокровенную мысль. Если бы этот союз был заключен, он стал бы исполнением желания, наиболее близкого моему сердцу.

Мой пульс участился, глаза наполнились слезами. Я по-прежнему хранил молчание.

— Вы поедете? — спросил он.

— Да, — ответил я.

Никогда прежде я не выезжал за пределы моей родной Саксонии и, будучи далек от восторгов юности, уклонялся от путешествий с нервной робостью затворника. Фрэнк постарался развеять мои опасения.

— Мой добрый друг, — воскликнул он, — вы заперлись в этом старом немецком колледже, пока сами не стали немногим лучше пыльного, изъеденного молью фолианта! Вам всего двадцать один год, а вы бледны и мудры, как восьмидесятилетний философ. Ваша одежда висит на вас, словно старомодный переплет; ваше лицо желтое, как пергамент; вы кланяетесь, как будто совершаете восточный салам; даже ваш почерк искажен до сходства с восточными иероглифами. С этим необходимо покончить! Вы должны омолодиться и решиться хоть раз спуститься на уровень других людей. Станьте мучеником, Генрих, и напишите вашему портному о парадном костюме!

Решив совершить путешествие по Рейну, мы отправились, прежде всего, в Майнц.

Утром третьего дня произошел инцидент, ставший, на мой взгляд, глубоко знаменательным. Было больше двух часов пополудни. Карета поднималась на крутой холм, а мы шли примерно в пятидесяти ярдах впереди. Воздух был восхитительно прохладным и ароматным, и мы то и дело останавливались, чтобы взглянуть на прекрасную перспективу леса и виноградника, которые мы оставляли позади. Птицы пели в зеленой тени лип у дороги. Старик и молодая девушка прошли мимо нас со словами приветствия, и мы услышали голоса виноградарей внизу, в долине. Фрэнк пребывал в приподнятом настроении и рванулся вперед, словно ничуть не устал от подъема на холм.

— Смотрите! — воскликнул он. — Мы скоро достигнем вершины, и тогда, я предсказываю, будем вознаграждены видом божественного пейзажа! Майнц должен быть совсем рядом, и мы увидим внизу широкий, яркий, стремительный Рейн.

И он запел громким, чистым голосом любимую немецкими студентами песню: «К Рейну… к Рейну!» Я улыбнулся его искреннему энтузиазму и последовал за ним несколько медленнее. Все действительно было так, как он сказал; и вдруг мы увидели совсем близко внизу улицы… собор Майнца… широкую быструю реку… длинный лодочный мост… величественный фасад дворца Бибериха… берега, покрытые растениями и осенними цветами… спешащие пароходы с их парусиновыми навесами и облаками пушистого дыма… а затем, далеко, тенистые холмы, виноградники, прибрежные деревни и извилистый Рейн, мелькающий на мили и мили вдалеке. Это была великолепная перспектива, но эффект, который она произвела на меня, был пугающим и неожиданным. Я стоял совершенно неподвижно и был бледен; затем, издав дикий крик, я закрыл глаза руками и бросился на землю.

Я отчетливо помнил, что видел эту самую перспективу: эти шпили и башни… этот мост… этот дворец красного цвета… этот далекий пейзаж, — на какой-то прошлой стадии бытия, смутной, темной, забытой, как сон! Когда меня подняли, я находился в состоянии бесчувственности; а когда я пришел в себя, это было в спальне «Королевского Двора», маленькой придорожной таверны недалеко от города. Я не сказал Фрэнку об истинной причине моего припадка. Я утверждал, что ощутил внезапное головокружение и непроизвольно воскликнул. Он вообразил, что это мог быть легкий солнечный удар, и я позволил ему думать так. На следующее утро я достаточно оправился, чтобы продолжить путешествие. Теперь мы решили сесть на рейнский пароход до Кёльна; но так как он должен был отплыть не раньше полудня, я поддался уговорам моего друга и отправился с ним посетить собор Майнца.

Все здесь было так тихо и спокойно, что я почувствовал, как мое встревоженное сердце успокоилось. Солнечный свет, проникающий через витражи, мерцал золотыми и пурпурными пятнами на мраморный пол и пронзал длинными полосами тусклые галереи. Ризничий возлагал свежие цветы на алтарь; огромный орган со сверкающими трубами был совершенно нем и бездыханен, словно мертвый великан. Несколько маленьких свечей горели на полочке у двери; и старая нищенка, с костылями, лежащими рядом с ней на земле, благоговейно преклонила колени перед алтарем. Покинув собор, мы поспешили по грязным узким улочкам города и сели в тени деревьев на одном из холмов, откуда открывался вид на Рейн. Здесь мы смотрели, как женщины суетятся у дверей своих домов, и мой друг декламировал чудесную балладу Шиллера «Журавли Ибика».

Так прошло утро, а еще через несколько часов мы скользили по широкому течению, между виноградниками и скалами, и разрушенными башнями с пустыми глазницами окон; островами с деревьями, спускающимися к воде; причудливыми старыми городами с готическими шпилями; и пологими дубовыми и сосновыми лесами.

Но мне нет нужды описывать вам Рейн, мой друг, для которого я пишу эти краткие страницы тревожных воспоминаний! С тех дней моей юности вы тоже видели те сцены, о которых я говорю, — вы тоже чувствовали, как влияние их красоты оседает, словно роса, на засушливые пески вашего жаждущего сердца. Скажу лишь, что мы плыли все дальше и дальше, мимо Кобленца, Андернаха и Бонна, что мы остановились на день в Кёльне; что мы там наняли коляску, чтобы отвезти нас в Клеве; и что оттуда мы двинулись по ровным дорогам Голландии. Вы вполне можете вспомнить собственный опыт, чтобы проследить наш путь и представить себе чувства, с которыми я, студент-отшельник, должен был созерцать столь разнообразные и замечательные пейзажи.

В Роттердаме мы сели на пароход, идущий в Англию, и более чем через две недели после нашего отъезда одним знойным вечером прибыли в Лондон.

— Не останемся ли мы здесь на несколько дней, чтобы я мог показать вам некоторые из чудес нашего великого города? — спросил Фрэнк, когда мы сидели за ужином в темной комнате в задней части большой мрачной гостиницы по соседству с собором Святого Павла.

Но я был ошеломлен шумом и спешкой улиц, по которым мы только что проехали.

— Ах, нет! — ответил я. — Я не гожусь для этого места. Такой круговорот жизни угнетает меня. Давайте побыстрее отправимся в ваш старый тихий дом. Я буду счастливее среди тихих аллей вашего парка или мечтать над книгами в вашей библиотеке. Мне нужен покой… отдых и покой!

Был уже вечер, когда мы добрались до ворот Ормсби Парк. Это были очень ржавые старые ворота, и они жалобно скрипели на петлях, когда мы проезжали через них. Седовласый мужчина медленно вышел из полуразрушенного домика, чтобы впустить нас, и стоял, глядя вслед коляске со слабым изумлением, пока она двигалась по аллее.

— Бедный старина Уильямс! — сказал Фрэнк, со вздохом откидываясь назад. — Он совсем забыл меня!

— Какие великолепные деревья! — воскликнул я, глядя на гигантские ветви над головой.

— Они прекрасны! — ответил мой друг более жизнерадостно. — Признаюсь, у меня часто возникало искушение срубить старые деревья, но теперь, клянусь, топор никогда не осквернит их своим прикосновением. Смотрите! Вон там вы сейчас мельком увидите дом.

Я наклонился вперед и на мгновение увидел его сквозь проем между деревьями. Это было старинное здание елизаветинских времен, с фронтонами и большими эркерами, перед которым раскинулся сад с террасой.

— Мне кажется, я знаю, у какого окна стоит Грейс! — сказал Ормсби. — Интересно, как она выглядит! Подумать только, прошло целых пять лет с тех пор, как мы расстались!

Я начал испытывать беспокойство.

— Она знает, что я приеду? — поспешно спросил я.

Фрэнк разразился искренним смехом.

— Знает, что вы приедете! Конечно, она знает; и будет удивлена, когда увидит вас. Черт возьми, я сказал ей, что собираюсь привести с собой профессора восточной литературы — серьезного старого джентльмена с эксцентричными привычками, но глубокими познаниями; и выразил надежду, что она попытается полюбить его ради меня!

— Мой дорогой Фрэнк, — поспешно сказал я, — я думаю, не было необходимости ставить вашего друга в такое нелепое положение во время его первого…

— Тише! — перебил он, нежно сжав мою руку. — Не говорите так. Она давно знает, как я люблю и ценю Генриха Хеннеберга. А теперь давайте выйдем, потому что мы, наконец-то, прибыли!

Мы подъехали к задней части дома, где нас встретили двое или трое старых слуг. Фрэнк пробежал мимо них и, взяв на руки даму, стоявшую у двери, покрыл поцелуями ее щеки и лоб.

— Грейс, моя дорогая Грейс! — сказал он, нежно склоняя перед ней свою гордую голову.

— Мой дорогой брат! — ответила дама, пряча лицо у него на плече и громко всхлипывая.

Я отвернулся, потому что мне здесь было не место, и мои собственные глаза наполнились слезами.

— Какая ты стала взрослая! — услышал я его слова, обращенные к ней. — Такая взрослая и такая красивая! Ты так изменилась; и все же осталась той же самой дорогой Грейс, которую я покинул пять лет назад!

— Пять лет назад! — тихо повторила дама.

— Однако, профессор Хеннеберг ждет, чтобы его представили, — сказал Фрэнк, беря ее под руку. — Генрих, это моя дорогая и единственная сестра; Грейс, поприветствуй этого джентльмена — он мой друг.

Не потому, что я уже так много слышал и думал о ней; даже не из-за ее красоты, какой бы редкой и очаровательной она ни была, — нет, ни из-за всего этого, а из-за искренней души, смотревшей на меня из ее темных глаз, я в одно мгновение поддался тому глубокому и страстному приливу любви, который с тех пор никогда не переставал переполнять мое сердце.

Смущенный и молчаливый, я мог только поклониться ей; и когда она протянула свою руку — эту маленькую белую руку, — что я мог сделать, кроме как держать ее, дрожащую и нерешительную, в своей, а затем наклониться и поцеловать ее?

— Мой друг приветствовал тебя на наш немецкий манер, Грейс, — сказал Фрэнк, улыбаясь, видя ее и мое смущение. — За границей мы целуем руку леди, а пожимаем только руку джентльмена. Если он сердечный друг или брат, мы потираем наши грубые бороды в братских объятиях.

Некоторое время спустя, когда мы сидели у окна, выходящего на старый парк, дама, с сомнением взглянув на меня два или три раза, осторожно положила руку на плечо брата и сказала:

— Но где, мой дорогой Фрэнк, другой джентльмен — ученый-востоковед, которого ты просил меня принять и полюбить?

Веселая улыбка появилась на его губах и заплясала в его темных глазах.

— Это и есть ученый профессор собственной персоной, — ответил он, смеясь. — Говорите за себя, друг мой; и если Грейс продолжит сомневаться в вашей личности, ответьте пылкой речью на сирийском или санскрите! Кстати, сестра моя, не могла бы ты узнать, на кого похож Хеннеберг? С того момента, как мы впервые встретились, мне кажется, что я хорошо знаю лицо, странно похожее на его, «еще с моих мальчишеских дней»; и все же, хоть убей, я не могу сказать, чье оно.

— И я тоже, — ответила Грейс Ормсби. — Но лицо профессора Хеннеберга мне не кажется незнакомым.

— Как здесь красиво! — воскликнул я, выходя на балкон и оглядывая широкую лесистую местность, далекие холмы, парк и причудливый, строгий сад. Луна только что взошла с одной стороны, а красное солнце медленно садилось с другой.

— Это поистине английская сцена, — ответила леди, — но я полагаю, что она не выдержит сравнения с вашими немецкими лесами и виноградниками. Однако у нас есть много очаровательных мест и некоторые виды, способные привести в восторг даже поэта.

— Даже поэта! — повторил Фрэнк, улыбаясь. — Ну, я думаю, что поэтам легче восторгаться, чем другим людям. Нет такой скучной сцены и такой сухой темы, какой они не постарались бы придать изящество и блеск. Завтра мы покажем вам, Хеннеберг, грот, который мы, когда были детьми, называли нашим Убежищем. Есть еще старая часовня, которую вы можете увидеть; она находится в лощине, в пределах парка. Это достаточно живописное старое место. Гробницы наших предшественников расположены вдоль всех боковых проходов, а затем над ними висит ржавая броня -

— Но ваша библиотека старых фолиантов! — воскликнул я. — Я должен увидеть ее прежде всего. Как восхитительно прогуляться с какой-нибудь причудливой брошюрой с черными буквами, пахнущей пылью веков, и лежать и читать в тени вон тех деревьев!

Леди улыбнулась и добавила:

— Где вы будете морализировать, как «меланхоличный Жак» -

Но прошу прощения, я не должна цитировать Шекспира иностранцу.

Происшествие, о котором я собираюсь поведать вам, столь необычно, что имеет все основания привлечь ваше внимание. Это случилось непосредственно со мной, и мои воспоминания о нем так живы, словно все произошло только вчера, несмотря на то, что с той ночи минуло уже двадцать лет. За это время я рассказал эту историю только одному человеку и, поверьте, мне стоит немалых усилий сделать это снова. Все, о чем я вас прошу, — воздержитесь от навязывания мне ваших собственных выводов. Вам не нужно пытаться ничего мне объяснить. Не нужно никаких споров. У меня сформировалось вполне определенное мнение по поводу случившегося, и, имея возможность полагаться на свидетельство моих собственных чувств, я предпочитаю придерживаться его.

Итак, я начинаю! Это произошло двадцать лет назад, за день или два до окончания сезона охоты на куропаток. Весь день я блуждал с ружьем, но похвастаться было нечем. Стоял декабрь, ветер упорно дул с востока; меня окружала унылая широкая пустошь на крайнем севере Англии. Вдобавок ко всему, я заблудился. Должен признаться, это было не самое приятное место, где можно заблудиться, когда первые пушистые хлопья надвигающегося снегопада припорашивают вереск, а свинцовые сумерки сгущаются вокруг. Я прикрыл глаза рукой и с тревогой вгляделся в надвигающуюся темноту, туда, где пурпурная вересковая пустошь переходила в гряду невысоких холмов, примерно в десяти или двенадцати милях от того места, где я находился. Куда бы я ни бросил взгляд, нигде не было видно ни малейшего дымка, ни участка возделанной земли, ни забора, ни овечьих троп. Мне ничего не оставалось, как идти дальше, в надежде найти хоть какое-нибудь убежище. Поэтому я вскинул ружье на плечо и устало двинулся вперед, потому что бродил с самого рассвета и после завтрака ничего не ел.

Тем временем, ветер прекратился; тихо падал снег, с каким-то зловещим однообразием. Холодало, быстро наступала ночь. Что касается меня, то мои перспективы становились все более туманными по мере того, как мрачнело небо; и сердце мое сжималось, стоило мне только представить себе мою молодую жену, ожидавшую моего возвращения у окна нашей комнаты в маленькой гостинице, и подумать о том томительном беспокойстве, которое ей предстояло пережить в течение этой ночи. Мы были женаты четыре месяца и, проведя осень в горах, теперь жили в отдаленной маленькой деревушке, расположенной на краю бескрайних английских вересковых пустошей. Мы были влюблены и, конечно, очень счастливы. Сегодня утром, при расставании, она умоляла меня вернуться до наступления сумерек, и я пообещал ей это. Чего бы я только не отдал, чтобы сдержать свое слово!

Даже сейчас, несмотря на усталость, я чувствовал, что с ужином, часовым отдыхом и проводником я все еще мог бы вернуться к ней до полуночи, если бы только можно было найти проводника и убежище.

Снег продолжал падать, темнота — сгущаться. Время от времени я останавливался и кричал, но мои крики, казалось, только усугубляли тишину. Затем меня охватило смутное чувство беспокойства, и я начал вспоминать рассказы путешественников, которые шли все дальше и дальше сквозь снегопад, пока, уставшие, не валились с ног и не засыпали вечным сном. Возможно ли, спрашивал я себя, продолжать двигаться вот так, как сейчас, долгой темной ночью? Не наступит ли момент, когда мои ноги откажут, а моя решимость дрогнет? Когда я тоже упаду, чтобы забыться смертельным сном? Смерть! Я вздрогнул. Это было бы ужасно, умереть сейчас, когда жизнь раскрылась мне во всей полноте своих самых волшебных красок! Это было бы ужасно для моей жены, чье любящее сердце… но нет, эта мысль была невыносима! Чтобы прогнать ее, я снова принялся кричать, громче и дольше, а затем жадно прислушался. Был ли мой крик услышан, или мне только показалось, что я услышал далекий отклик? Я снова крикнул, и снова услышал эхо. А потом в темноте внезапно появилось мерцающее пятнышко света, перемещавшееся и исчезавшее, но при этом с каждым мгновением становившееся все ближе и ярче. Я бросился к нему и, к своей великой радости, оказался лицом к лицу со стариком, державшим в руке фонарь.

— Слава Богу! — невольно воскликнул я.

Моргая и хмурясь, он поднял фонарь и вгляделся в мое лицо.

— За что? — угрюмо проворчал он.

— Ну… Он послал мне вас. Я уже начал бояться, что мне суждено сгинуть посреди этой заснеженной пустоши.

— Время от времени люди действительно пропадают здесь, и что мешает вам пропасть таким же образом, если это угодно Господу?

— Если Господу угодно, чтобы мы с вами погибли вместе, друг мой, нам следует быть покорными Его воле, — ответил я. — Но я не желаю погибать без вас. Сколько миль отсюда до Дволдинга?

— Около двадцати.

— А до ближайшей деревни?

— Ближайшая деревня — Уайк, и она в двенадцати милях в другую сторону.

— А где живете вы?

— Вон там, — сказал он, неопределенно махнув рукой, в которой держал фонарь.

— Я полагаю, вы направляетесь домой?

— Может быть, и так.

— Тогда я пойду с вами.

Старик покачал головой и задумчиво потер нос ручкой фонаря.

— Бесполезно, — пробормотал он. — Он вас не впустит… Кто угодно, только не он.

— Это мы еще посмотрим, — быстро ответил я. — Он — это кто?

— Хозяин.

— А кто он такой, твой хозяин?

— Это не ваше дело, — последовал бесцеремонный ответ.

— Ладно, ладно; показывайте дорогу, а я уж как-нибудь договорюсь с вашим хозяином, чтобы он предоставил мне кров и ужин сегодня вечером.

— Как же, договоритесь! — пробормотал мой невольный проводник и, все еще качая головой, заковылял, похожий на гнома, сквозь падающий снег. Вскоре в темноте показались очертания чего-то большого и массивного; нам навстречу с яростным лаем выбежала огромная собака.

— Это тот самый дом? — спросил я.

— Да, тот самый. Лежать, Бей! — И он стал рыться в карманах в поисках ключа.

Я подошел вплотную к нему, чтобы не упустить ни малейшего шанса войти, и в маленьком круге света, отбрасываемом фонарем, увидел, что дверь была утыкана железными гвоздями, словно дверь тюрьмы. Через мгновение он повернул ключ, и я протиснулся мимо него в дом.

Оказавшись внутри, я с любопытством огляделся. Я находился в большом холле с крышей, поддерживаемой стропилами, который, по-видимому, использовался для самых разных целей. Один конец был завален зерном до самой крыши, точно амбар. В другом — хранились мешки с мукой, сельскохозяйственные орудия, бочки и всевозможные пиломатериалы; в то время как с балок над головой свисали ряды окороков, мяса и пучков сушеных трав, заготовленные на зиму. В центре стоял какой-то огромный, доходивший до середины стропил, предмет, накрытый куском грязной ткани. Приподняв уголок этой ткани, я, к своему удивлению, увидел телескоп весьма значительных размеров, установленный на грубой подвижной платформе с четырьмя маленькими колесиками. Труба была сделана из крашеного дерева и скреплена грубыми металлическими обручами; зеркало, насколько я мог оценить его размер в тусклом свете, имело, по меньшей мере, пятнадцать дюймов в диаметре. Пока я еще рассматривал прибор и спрашивал себя, не работа ли это какого-нибудь оптика-самоучки, резко прозвенел колокольчик.

— Это вас, — сказал мой проводник с недоброй усмешкой. — Его комната — вон там.

Он указал низкую черную дверь на противоположной стороне холла. Я направился к ней, громко постучал и вошел, не дожидаясь приглашения. Седовласый старик, показавшийся мне огромным, поднялся из-за стола, заваленного книгами и бумагами, и строго посмотрел на меня.

— Кто вы? — спросил он. — Как вы сюда попали? Что вам угодно?

— Джеймс Мюррей, адвокат. Пешком через пустошь. Еды, питья и ночлега.

Он зловеще нахмурил свои густые брови.

— Мой дом — не место для развлечений, — надменно произнес он. — Джейкоб, как вы посмели впустить этого незнакомца?

— Я его не впускал, — проворчал старик. — Он последовал за мной через пустошь и протиснулся в дом передо мной. Я не способен совладать с шестью футами двумя дюймами.

— В таком случае, сэр, будьте любезны объяснить, по какому праву вы вторглись в мой дом?

— По тому же самому, по какому уцепился бы за вашу лодку, если бы тонул. По праву на самосохранение.

— Самосохранение?

— На земле уже никак не меньше дюйма снега, — коротко ответил я, — а к рассвету его будет вполне достаточно, чтобы полностью скрыть мое тело.

Он подошел к окну, отодвинул тяжелую черную штору и выглянул наружу.

— Это правда, — согласился он. — Вы можете остаться, если хотите, до утра. Джейкоб, подайте ужин.

С этими словами он жестом пригласил меня сесть, занял свое место и сразу же погрузился в занятия, от которых я его отвлек.

Я поставил ружье в угол, придвинул стул к камину и, пользуясь случаем, осмотрел помещение. Будучи по размеру меньше холла и менее захламленная, эта комната, тем не менее, содержала в себе многое, что могло возбудить мое любопытство. На полу не было ковра. Побеленные стены местами были покрыты странными рисунками, на них имелись полки, заставленные научными инструментами, назначение значительной части которых было мне неизвестно. По одну сторону камина стоял книжный шкаф, заполненный потрепанными фолиантами; с другой стороны, небольшой орган, причудливо украшенный резными и раскрашенными средневековыми святыми и дьяволами. Через полуоткрытую дверцу шкафа в дальнем конце комнаты я увидел длинный ряд геологических образцов, хирургических инструментов, тиглей, реторт и банок с химическими веществами; в то время как на каминной полке рядом со мной, среди множества мелких предметов, стояли модель солнечной системы, небольшая гальваническая батарея и микроскоп. На каждом стуле что-то лежало. В каждом углу были сложены книги. Пол был завален картами, гипсовыми слепками, бумагами, чертежами и прочими научными материалами, какие только можно себе представить.

Я оглядывался вокруг с изумлением, возраставшим при виде каждого нового предмета, на котором случайно останавливался мой взгляд. Такой странной комнаты я никогда прежде не видел; но каким странным казалось найти такую комнату в одиноком фермерском доме посреди диких и пустынных вересковых пустошей! Снова и снова я переводил взгляд с моего хозяина на окружавшую его обстановку, а с нее — обратно на хозяина, спрашивая себя, кто он, и чем он может заниматься? Его голова была необыкновенно красива, но это была скорее голова поэта, чем философа. С широкими надбровными дугами, выступающими над глазами и покрытыми густой копной совершенно белых волос, она обладала идеальностью и в то же время массивностью, характеризующей голову Людвига ван Бетховена. Те же глубокие морщины вокруг рта, и те же суровые морщины на лбу. То же сосредоточенное выражение лица. Я все еще наблюдал за ним, когда дверь открылась, и Джейкоб внес ужин. Его хозяин закрыл книгу, встал и с большей вежливостью, чем прежде, пригласил меня к столу.

Передо мной поставили яичницу с ветчиной и бутылку превосходного хереса, а также положили буханку черного хлеба.

— Могу предложить вам только самую простую домашнюю фермерскую еду, сэр, — сказал мой хозяин. — Однако, я надеюсь, что ваш аппетит не позволит вам с суровой критичностью отнестись к недостаткам нашей кладовой.

Но я уже набросился на еду и лишь заявил, со всем энтузиазмом изголодавшегося охотника, что никогда в жизни не ел ничего вкуснее.

Он чопорно поклонился и принялся за свой собственный ужин, состоявший из кувшина молока и миски с кашей. Мы ели в тишине, а когда закончили, Джейкоб убрал поднос. Я снова придвинул свой стул к камину. Мой хозяин, к моему удивлению, сделал то же самое и, резко повернувшись ко мне, сказал:

— Сэр, я прожил здесь в совершенном уединении двадцать три года. За это время меня не часто посещали незнакомцы, и я не прочитал ни одной газеты. Вы — первый, кто переступил мой порог за более чем четыре года. Не окажете ли вы мне любезность, сообщив некоторые сведения о том внешнем мире, с которым я так давно расстался?

— Спрашивайте, — ответил я. — Я весь к вашим услугам.

Он склонил голову в знак признательности; наклонился вперед, уперев локти в колени и положив на них подбородок; устремил глаза на огонь и стал задавать вопросы.

Главным образом, его интересовала наука, ее применение в практических целях, с которым он был совершенно незнаком. Сам я к науке не имею никакого отношения, и отвечал, насколько позволяли мне мои скудные познания; но задача оказалась не из легких, и я испытал большое облегчение, когда, перейдя от расспросов к обсуждению, он начал излагать свои собственные выводы на основе тех фактов, которые я попытался сообщить ему. Он говорил, а я слушал как завороженный. Он говорил так, что я, в конце концов, понял: он совершенно забыл о моем присутствии, и его слова были просто мыслями вслух. Я никогда не слышал ничего подобного прежде; я никогда не слышал ничего подобного с тех пор. Знакомый со всеми философскими системами, тонкий в анализе, смелый в обобщениях, он изливал свои мысли непрерывным потоком и, все еще склонившись вперед в первоначальной позе, не отрывая глаз от огня, переходил от темы к теме, от предположения к предположению, словно вдохновенный мечтатель. От практической науки к философии разума; от электричества в проводах к электричеству в человеке; от Уоттса к Месмеру, от Месмера к Райхенбаху, от Райхенбаха к Сведенборгу, Спинозе, Кондильяку, Декарту, Беркли, Аристотелю, Платону, магам и мистикам Востока — эти переходы, которые, какими бы ошеломляющими ни казались их разнообразие и масштаб, воспринимались в его изложении легко и гармонично, словно музыка. Мало-помалу, — не помню, в качестве догадки или иллюстрации, — он перешел к той области, которая лежит за пределами даже гипотетической философии и простирается в неведомые области. Он говорил о душе и ее устремлениях; о духе и его возможностях; о ясновидении; о пророчествах; о тех явлениях, которые, именуемые призраками, привидениями и сверхъестественными проявлениями, отрицались скептиками, но воспринимались многими во все века как нечто реально существующее.

— Мир, — сказал он, — с каждым часом становится все более и более скептическим по отношению ко всему, что лежит за пределами узких границ его понимания; и наши ученые поощряют эту фатальную тенденцию. Они осуждают как басни все, что не может быть подтверждено экспериментом. Они отвергают как ложное все, что не может быть подвергнуто испытанию в лаборатории или в прозекторской. С каким иным суеверием они вели столь же долгую и упорную войну, как с верой в привидения? И все же, какое другое суеверие удерживает свою власть над умами людей так долго и так прочно? Укажите мне любой факт в физике, в истории, в археологии, который подтверждается столь же многочисленными и разнообразными свидетельствами. Засвидетельствованный всеми расами, во все века и во всех климатах, самыми знаменитыми мудрецами древности, самыми грубыми дикарями наших дней, христианами, язычниками, пантеистами, материалистами, — этот феномен почитается философами нашего века детской сказкой. Косвенные улики для них не более чем перышко на весах. Сопоставление причин со следствиями, каким бы убедительным оно ни было в естественных науках, отбрасывается как бесполезное и ненадежное. Показания свидетелей, какими бы убедительными они ни представали в суде, в данном случае ничего не значат. Тот, кто делает паузу, прежде чем произнести хоть слово, осуждается как болтун. Тот, кто верит, — мечтатель или попросту дурак.

Он говорил с горечью и, произнеся это, на несколько минут погрузился в молчание. Вскоре он поднял голову и добавил изменившимся тоном:

— Я, сэр, отношусь к тем, кто сделал паузу, исследовал, поверил и не постеснялся заявить о своих убеждениях миру. Меня тоже заклеймили как фантазера, выставили на посмешище мои современники и изгнали из той области науки, которой я посвятил лучшие годы своей жизни. Это случилось всего двадцать три года назад. С тех пор я жил так, как вы видите меня живущим сейчас, и мир забыл меня, как я забыл мир. Теперь вы знаете мою историю.

— Это очень печально, — пробормотал я, едва зная, что ответить.

— Это очень распространенное явление, — сказал он. — Я пострадал за правду, как страдали многие лучшие и мудрые люди до меня.

Он встал, словно желая закончить разговор, и подошел к окну.

— Снегопад прекратился, — заметил он, опуская занавеску и возвращаясь к камину.

— Прекратился! — воскликнул я, в нетерпении вскакивая на ноги. — О, если бы это только было возможно… Но нет! Это безнадежно. Даже если бы я смог найти дорогу через пустошь, я не смог бы преодолеть двадцать миль сегодня ночью.

— Преодолеть сегодня ночью двадцать миль! — повторил мой хозяин. — О чем вы только думаете?

— О моей жене, — нетерпеливо ответил я. — О моей молодой жене, которая не знает, что я заблудился, и сердце которой в этот момент разрывается от ужасной неизвестности.

— Где она?

— В Дволдинге, в двадцати милях отсюда.

— В Дволдинге, — задумчиво повторил он. — Да, отсюда до него двадцать миль, это правда; но… вы так сильно хотите попасть туда, что не в состоянии подождать шесть-восемь часов?

— Так сильно, что отдал бы десять гиней за проводника и лошадь.

— Ваше желание может быть удовлетворено с меньшими затратами, — сказал он, улыбаясь. — Ночная почтовая карета с севера, которая меняет лошадей в Дволдинге, проезжает в пяти милях отсюда и окажется на перекрестке примерно через час с четвертью. Если бы Джейкоб пошел с вами через пустошь и вывел вас на старую дорогу, вы, я полагаю, смогли бы найти дорогу до того места, где она соединяется с новой?

— С легкостью… Это было бы просто замечательно.

Он снова улыбнулся, позвонил в колокольчик, дал старому слуге указания и, достав бутылку виски и бокал из шкафа, в котором хранил свои химикаты, сказал:

— Снег глубокий, сегодня ночью идти по вересковой пустоши будет трудно. Не желаете ли немного виски, прежде чем отправиться в путь?

Я бы отказался от спиртного, но он настаивал, и я выпил. Виски проник мне в горло, подобно жидкому пламени, и у меня чуть не перехватило дыхание.

— Оно крепкое, — сказал он, — но зато поможет защититься от холода. Однако, вам нельзя задерживаться. Удачи!

Я поблагодарил его за гостеприимство и хотел пожать ему руку, но он отвернулся прежде, чем я успел закончить фразу. Еще через минуту я пересек холл, Джейкоб запер за мной входную дверь, и мы оказались на обширной белой пустоши.

Хотя ветер стих, все еще было очень холодно. Ни одна звезда не мерцала на черном своде над головой. Ни один звук, кроме хруста снега под нашими ногами, не нарушал тяжелой тишины ночи. Джейкоб, не слишком довольный своим поручением, ковылял впереди в угрюмом молчании, с фонарем в руке и тенью у ног. Я следовал за ним с ружьем на плече, так же мало склонный к беседе, как и он. Мои мысли были заняты моим недавним хозяином. Его голос все еще звучал у меня в ушах. Его красноречие все еще удерживало в плену мое воображение. Я до сих пор с удивлением вспоминаю, что мой перевозбужденный мозг сохранил целые предложения и части предложений, множество блестящих образов и фрагменты великолепных рассуждений в тех самых словах, которые он произносил. Размышляя над тем, что я услышал, и стараясь восстановить недостающие связи между ними, я шел по пятам за своим проводником, погруженный в своим мысли и не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Наконец, — как мне показалось, прошло всего нескольких минут, — он внезапно остановился и сказал:

— Вот ваша дорога. Держите каменную ограду по правую руку, и вы не собьетесь с пути.

— Значит, это и есть старая дорога?

— Да, это и есть старая дорога.

— И как далеко мне нужно пройти, прежде чем я доберусь до перекрестка?

— Почти три мили.

Я вытащил свой кошелек, и он стал более общительным.

— Дорога достаточно хорошая, — сказал он, — для тех, кто идет пешком, но она была слишком крутой и узкой для карет. Вы увидите, что возле указателя сломана ограда. Ее так и не починили после того несчастного случая.

— Какого несчастного случая?

— Ночная почтовая карета рухнула прямо в долину внизу, — добрых пятьдесят футов, а то и побольше, — как раз на самом плохом участке дороги во всем округе.

— Это ужасно! Были погибшие?

— Погибли все. Четверо были найдены мертвыми, а еще двое умерли на следующее утро.

— И когда же это случилось?

— Ровно девять лет назад.

— Вы говорите, возле указателя? Я буду иметь это в виду. Доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр, и спасибо.

Джейкоб сунул полкроны в карман, вялым жестом поднес руку к шляпе, и поплелся обратно тем же путем, каким мы пришли.

Я следил за светом его фонаря, пока он совсем не исчез, а затем повернулся, чтобы продолжить свой путь в одиночестве. Это не представляло ни малейшей трудности, поскольку, несмотря на кромешную тьму над головой, линия каменной ограды была достаточно отчетливо видна на фоне слабого блеска снега. Как тихо было вокруг, когда слышны были только мои шаги; как тихо и одиноко! Странное неприятное чувство охватило меня. Я пошел быстрее. Я принялся напевать отрывок какой-то песенки. Я представил себя владельцем огромного состояния и увеличивал его, высчитывая сложные проценты. Короче говоря, я делал все возможное, чтобы забыть поразительные рассуждения, услышанные мною совсем недавно, и в какой-то степени мне это удалось.

Ночной воздух, тем временем, казалось, становился все холоднее и холоднее, и хотя я шел быстро, мне никак не удавалось согреться. Мои ноги были как лед. Мои руки утратили чувствительность и машинально придерживали ружье. Я даже дышал с трудом, словно вместо того, чтобы двигаться по тихой дороге на севере страны, я взбирался на самые высокую вершину какой-то гигантской горы. Это последнее ощущение вскоре стало настолько тревожным, что я был вынужден остановиться на некоторое время и прислониться к каменной ограде. При этом я случайно оглянулся на дорогу и там, к своему бесконечному облегчению, увидел далекую точку света, похожую на отблеск приближающегося фонаря. Сначала я решил, что Джейкоб вернулся по своим следам и последовал за мной; но стоило мне только так подумать, как в поле зрения вспыхнула вторая точка, двигавшаяся параллельно первой и приближающаяся с той же скоростью. Не нужно было долго раздумывать, чтобы понять, — это, должно быть, фонари какого-то транспортного средства, хотя казалось странным, чтобы какое-либо транспортное средство ехало по дороге, очевидным образом заброшенной и опасной.

Впрочем, никаких сомнений быть не могло, поскольку фонари с каждым мгновением становились все ярче, и мне даже показалось, что я различаю темные очертания кареты между ними. Она приближалась очень быстро и совершенно бесшумно, поскольку глубина снега на дороге достигала почти фута.

Наконец, карета стала отчетливо видна за фонарями. Она выглядела странно высокой. У меня мелькнуло внезапное подозрение. Возможно ли, что я в темноте миновал перекресток, не заметив указателя, и мог ли это быть тот самый экипаж, который я должен был встретить?

Мне не пришлось задавать себе этот вопрос во второй раз, потому что карета в этот момент появилась из-за поворота дороги: кондуктор и возница, один пассажир снаружи и четверка серых лошадей, от которых валил пар, — все окутанные мягкой дымкой света, сквозь которую, подобно паре огненных метеоров, просвечивали фонари.

Я подался вперед, взмахнул шляпой и закричал. Но почтовая карета на полной скорости миновала меня. На мгновение я испугался, что меня не увидели и не услышали, но только на мгновение. Кучер остановил лошадей; кондуктор, закутанный до самых глаз и, видимо, крепко спавший, не ответил на мой оклик и не предпринял ни малейшей попытки спешиться; пассажир снаружи даже не повернул голову. Я открыл дверцу и заглянул. Там было всего три путешественника, поэтому я забрался внутрь, закрыл дверь, проскользнул в свободный угол и поздравил себя с удачей.

Внутри кареты, казалось, было холоднее, чем снаружи, — если это только возможно, — а воздух был пропитан влагой и крайне неприятным запахом. Я оглядел своих попутчиков. Все трое были мужчинами, и все молчали. Они, казалось, не спали, но каждый приткнулся в своем углу, словно погруженный в собственные размышления. Я попытался завязать разговор.

— Как же сегодня вечером холодно, — сказал я, обращаясь к своему соседу напротив.

Он поднял голову, посмотрел на меня, но ничего не ответил.

— Кажется, — добавил я, — наступила настоящая зима.

Хотя освещение угла, в котором он сидел, было настолько тусклым, что я не мог отчетливо различить черты его лица, я видел, что его глаза были устремлены прямо на меня. И все же, он не ответил мне ни слова.

В любое другое время я бы испытал и, возможно, выразил некоторое раздражение, но в данный момент я чувствовал себя слишком неуютно, чтобы сделать это. Ледяной холод ночного воздуха пробрал меня до мозга костей, а странный запах внутри кареты вызывал невыносимую тошноту. Я вздрогнул всем телом и, повернувшись к своему соседу слева, спросил, не возражает ли он, если я открою окно?

Он не произнес ни слова и не пошевелился.

Я повторил вопрос несколько громче, — с тем же результатом. Тогда я потерял терпение и попытался опустить створку. Кожаный ремешок лопнул у меня в руке, и я заметил, что стекло покрыто толстым слоем плесени, скопившейся, по-видимому, за долгие годы. Это привлекло мое внимание к состоянию кареты, я стал осматривать ее более внимательно и при неверном свете наружных фонарей увидел, что она находится в последней стадии обветшания. Каждая ее часть не только не носила следы ремонта, но и находилась в состоянии крайней ветхости. Створки расползались от одного прикосновения. Кожаная обивка была покрыта плесенью и буквально сгнила до дерева. Пол почти проваливался у меня под ногами. Короче говоря, вся карета была пропитана сыростью, и ее, очевидно, вытащили из-под какого-то навеса, под которым она гнила годами, чтобы совершить еще один рейс.

Я повернулся к третьему пассажиру, к которому еще не обращался, и рискнул сделать еще одно замечание.

— Эта карета, — сказал я, — находится в плачевном состоянии. Та, на которой обычно доставляется почта, я полагаю, находится в ремонте?

Он медленно повернул голову и посмотрел мне в лицо, не говоря ни слова. Никогда, пока жив, я не забуду этот взгляд. От него у меня похолодело сердце. Оно холодеет даже сейчас, когда я вспоминаю об этом. Его глаза горели неестественным огненным блеском. Его лицо было мертвенно-бледным, как у трупа. Его бескровные губы были приоткрыты, словно в предсмертной агонии, обнажая сверкающие зубы.

Слова, которые я собирался произнести, замерли у меня на устах, и странный ужас, — я бы сказал, смертельный ужас, — охватил меня. К этому времени мое зрение привыкло к полумраку кареты, и я мог видеть достаточно отчетливо. Я повернулся к своему соседу напротив. Он тоже смотрел на меня с той же поразительной бледностью на лице и тем же холодным блеском в глазах. Я провел ладонью по лбу. Я повернулся к пассажиру, сидевшему рядом со мной, и увидел — о Небеса! Как мне описать то, что я увидел? Я увидел, что он не был живым человеком, что никто из них не был живым человеком, в отличие от меня! Бледный фосфоресцирующий свет, — свет разложения, — играл на их ужасных лицах; на их волосах, влажных от могильной росы; на их одежде, испачканной землей и разваливающейся на куски; на их руках, похожих на руки давно похороненных трупов. Только их глаза, их ужасные глаза, были живыми; и эти глаза с угрозой были обращены на меня!

Вопль ужаса, дикий, невнятный крик о помощи и пощаде сорвался с моих губ, когда я бросился к дверце и тщетно попытался ее открыть.

И в это единственное мгновение, короткое и яркое, словно пейзаж, увиденный при вспышке летней молнии, я увидел луну, сияющую сквозь разрыв в темных облаках, ужасный указатель, — подобный устремленному в небо предупреждающему пальцу на обочине дороги, — сломанную ограду, срывающихся лошадей, черную пропасть внизу. Затем карету качнуло, словно корабль на волне. Раздался грохот… ощущение непереносимой боли… и темнота.

Казалось, прошли годы, когда однажды утром я пробудился от глубокого сна и обнаружил мою жена возле своей постели; опуская сцену, которая за этим последовала, я кратко расскажу вам то, что она поведала мне со слезами благодарности. Я сорвался в пропасть недалеко от места пересечения старой и новой дорог, и был спасен от верной смерти только тем, что упал в глубокий сугроб у подножия скалы. В этом сугробе меня обнаружили на рассвете двое пастухов, которые отнесли меня в ближайшее укрытие и привели ко мне хирурга. Он нашел меня в состоянии бреда, со сломанной рукой и сложным переломом черепа. В письмах в моем бумажнике были указаны мое имя и адрес; мою жену позвали ухаживать за мной, и благодаря молодости и крепкому телосложению, я, наконец, пришел в себя и начал поправляться. Едва ли мне нужно говорить, что место моего падения было именно тем, где девять лет назад произошел ужасный несчастный случай с почтовой каретой.

Я никогда не рассказывал своей жене о том ужасе, о котором только что рассказал вам. Я рассказал об этом хирургу, который меня лечил, но он отнесся ко всему приключению как к обычному бреду, порожденному в моем мозгу лихорадкой. Мы обсуждали этот вопрос снова и снова, пока не обнаружили, что больше не можем обсуждать его спокойно, и тогда мы прекратили наши споры. Вы можете думать что угодно, но я уверен, — двадцать лет назад я был четвертым пассажиром в карете-призраке.

Наконец мы добрались до конца пачки макулатуры.

Подобно ученому переводчику «Тысячи и одной ночи», я приводил рассказы в их последовательности, не записывая, кем они были прочитаны или в каком месте прерваны. Достаточно того, что они развлекали нашу маленькую компанию большую часть двух дней, и что мы только что закончили чтение, когда сэр Джеффри Бьюкенен пришел объявить, что яхта снова в порядке.

Мы сидели в скудной тени небольшой группы деревьев, и мисс Кэрью была последней читательницей. Она отложила страницу в сторону и с сожалением огляделась.

— Подобно шильонскому узнику, — сказала она, — я почти готова со вздохом обрести свободу. Это странное, заброшенное маленькое местечко, но оно мне приглянулось.

— Если оно вам приглянулось, мисс Кэрью, — сказал наш друг священник, — почему бы вам его не купить? Вы — одна из избалованных любимиц фортуны и рождены для того, чтобы иметь все, что захотите, включая луну и звезды.

Мисс Кэрью улыбнулась, словно эта идея была для нее не новой.

— Не думаю, что оно продается, — ответила она.

— Я тоже, но можете быть уверены, что владелец, кем бы он ни был, будет только рад избавиться от него.

— Вы так думаете? Это неплохая идея. Что вы на это скажете, сэр Джеффри? Разве не было бы здорово владеть настоящим островом и обустроить его в стиле Робинзона Крузо, с козами, отшельничеством и человеком-пятницей?

— Я думаю, это было бы восхитительно, — засмеялся сэр Джеффри, — особенно для человека по имени Пятница.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул Брюер. — Я подам заявление на эту вакансию.

— Ваши хлопоты окажутся бесполезными, — сказала мисс Кэрью. — Вы совершенно не подходите на эту роль по причине вашего характера.

— Надеюсь, мне будет позволено заметить словами поэта, что мой барк находится в море, — сказал сэр Джеффри.

— Не могли бы мы еще раз осмотреть остров, прежде чем отправимся в путь? — предложила мисс Кэрью.

Сэр Джеффри взглянул на часы.

— Уже семь часов, — сказал он, — и почти нет ветра. Мы проведем в пути четыре часа.

— Но есть великолепная луна, а мне доставляет наслаждение прогулка по спокойному морю в лунном свете.

— Конечно, мы обойдем вокруг, если вам этого хочется, — ответил Бьюкенен, подавая ей руку. — Разве мы не созданы для того, чтобы повиноваться вам?

Они пошли впереди, а мы последовали за ними.

Я уже говорил, что остров заканчивался к северу скалистым мысом, нависающим над морем. Именно к туда мисс Кэрью и сэр Джеффри теперь и направлялись. Остальные вскоре повернули назад, оставив двух пионеров одних подниматься на вершину, в то время как я, неторопливым шагом, поднялся туда несколько мгновений спустя.

— Это напоминает мне о чудесном острове, о котором мы читали вчера, — сказала мисс Кэрью, с улыбкой оглядываясь вокруг. — Вот корабль, а вон там таинственный город золотых куполов.

— Золотые купола, — сказал я, смеясь, — выглядят немного потрепанными.

— Верно, и не хватает идола с рубиновыми глазами.

— О чем, черт возьми, вы говорите? — вмешался сэр Джеффри.

— О чудесной истории под названием «Открытие островов сокровищ», — ответила мисс Кэрью. — Я расскажу вам ее, когда мы будем на борту, если вы не будете слишком заняты, чтобы выслушать меня.

— «Открытие островов сокровищ?» — повторил Бьюкенен. — О, я знаю эту историю наизусть. У моего мальчика она есть, и… Фил, ведь это же вы написали ее?

Если бы мать-земля разверзлась и поглотила меня в тот момент, я бы с благодарностью согласился быть похороненным заживо.

— Я! — заикаясь, пробормотал я. — Конечно, нет… ничего подобного.

— Чепуха — я в этом уверен. Она была опубликована в каком-то журнале, и вы сами отправили это Вилли. Я прекрасно помню все обстоятельства.

— Возможно, вы также помните Потоп? — нетерпеливо спросил я. — Или осаду Трои?

— Или, возможно, вас ввело в заблуждение какое-то совпадение имен, сэр Джеффри? — предположила мисс Кэрью. — Теперь, после нашего маленького приключения, я знаю, кто на самом деле автор этой истории.

— А вы знаете? В самом деле? — сказал мой друг, выглядя совершенно озадаченным. — Ну, в таком случае, конечно, я… Но это действительно очень странно. Я мог бы поклясться идолом с рубиновыми глазами.

— И, что еще более странно, я знаю автора каждой из тех историй, которые мы читали последние два дня, — добавила мисс Кэрью.

— Что? В пачке макулатуры?

— Да.

Сэр Джеффри рассмеялся и пожал широкими плечами.

— Бедняга! — воскликнул он. — Я полагаю, вы не скажете ему, где видели их в последний раз?

— Конечно, нет.

— Это было бы не очень деликатно, не так ли? Представьте себе чувства автора, который видит свое творение в бакалейной лавке! Иллюстрация к словам «Александр мертв и превратился в глину». Как бы вам это понравилось, Фил, мой мальчик?

Как бы я ни любил Джеффри Бьюкенена, в тот момент я мог бы его повесить, вытащить из петли и четвертовать с полным удовлетворением.

— Я полагаю, у бакалейщика тоже должен быть шанс, — ответил я как можно безразличнее. — Полагаю, ему тоже нужно во что-то заворачивать свои товары.

Мисс Кэрью милосердно перевела разговор в другое русло.

— Пожалуйста, не станем задерживаться здесь дольше из-за меня, — сказала она. — Я осмотрела свое будущее королевство от центра до самого моря и, боюсь, уже задержала наших друзей неоправданно долго.

— Вы действительно хотите купить это место? — спросил Бьюкенен. — Или это всего лишь шутка?

— Я действительно думаю, что куплю его, если владелец продаст его мне.

— Какая забавная идея!

— Именно поэтому я и собираюсь развлечься.

— Но что вы будете делать с островом, когда он станет вашим?

— Его жители должны будут завести себе обезьян и попугаев, а также сделать себе татуировки.

— В таком случае, надеюсь, вы примете закон, обязывающий их стать каннибалами, — засмеялся сэр Джеффри.

— Я сделаю даже больше, — ответила мисс Кэрью. — Я добьюсь, чтобы мой добрый друг сэр Джеффри Бьюкенен был передан моим верным островитянам для их первого грандиозного банкета в честь нового правителя.

Сэр Джеффри покачал головой.

— Нет, нет, — сказал он. — Я семейный человек, и меня нужно пощадить. Вы должны пожертвовать каким-нибудь не обремененным семьей юнцом вроде Фила Дандональда, который не представляет ценности ни для себя, ни для кого другого.

— Уверен, — сказал я, — что мисс Кэрью не совершит столь неразумного обмена. Авторы и вполовину не так хорошо упитанны, как баронеты.

Переговариваясь подобным образом, мы спустились к месту высадки, где собралось все население острова, чтобы пожелать нам доброго пути. Мы обнаружили, что остальная часть нашей компании уже на борту, и помощнику сэра Джеффри не терпелось воспользоваться только что поднявшимся попутным легким бризом, но мисс Кэрью не торопилась. У нее было несколько добрых слов и открытый кошелек для всех; после того, как мы отошли от берега и взяли курс в море, я достаточно ясно увидел, что именно к ней маленькие дети протягивали свои крошечные ручки, а их матери приседали в прощальных реверансах.

Мне было ужасно неудобно. Я старался казаться веселым и беззаботным, когда мы спускались к берегу, но все это время я был как на иголках. Что могла иметь в виду мисс Кэрью, говоря, что она знала автора пачки макулатуры? Было невозможно, чтобы она имела в виду какой-либо намек на меня; но тогда, кого она могла иметь в виду? Если она имела в виду меня, то она знала, кто прислал ей эти злополучные три тома в белом сафьяновом переплете. Если она имела в виду меня, то она прочитала мое опрометчивое посвящение и знала, что я люблю ее. Если она имела в виду меня, то она знала, что сама была «мисс ****», и что моя книга была продана на вес, как макулатура!

Но предположим, что она все-таки имела в виду не меня?

Да, в этом была загвоздка; ибо в этом случае я мог только заключить, что какой-то подлый самозванец воспользовался моим инкогнито, моей преданностью и моим белым сафьяном; и это было невыносимо!

Обдумывая эти запутанные возможности в тишине, я мрачно расхаживал взад и вперед по маленькой передней палубе и держался в стороне от дам. Я был влюблен больше, чем когда-либо, и, если это возможно, больше, чем когда-либо, приходил в отчаяние. Каким бы романтичным и дальновидным я ни был во многих отношениях, я ни в коем случае не обманывался насчет мисс Кэрью. Я прекрасно понимал свое положение. Я знал, что был для нее меньше, чем «первоцвет у берегов реки» — на самом деле, первоцвет в этих условиях действительно представлял бы для нее такой интерес, на который я никогда не мог надеяться ни при каких обстоятельствах. Я также прекрасно понимал, что не проявил себя с лучшей стороны в Сеаборо-корте. Я был застенчивым, нервным и молчаливым; моя любовь была безнадежной. Я никогда не предполагал, что может быть иначе; случай сделал это нежелательное знание еще более горьким.

Смеркалось. Маленький островок уже давно превратился в крохотное пятнышко; воздух казался почти неподвижным; всходила луна.

— Как красиво! — сказал мистер Стоун, присоединяясь ко мне там, где я стоял, угрюмо облокотившись на борт судна. — Как плавно мы скользим вперед! Гондола вряд ли могла двигаться так плавно, как эта милая маленькая яхта. Вы были в Венеции?

— О, да! — ответил я угрюмо. — Конечно.

— Я думаю, это самое очаровательное место в мире, — сказал священник.

— Кроме Неаполя.

— Не исключая и Эдемский сад. Дайте мне тысячу фунтов в год, старинный венецианский дворец, хорошую библиотеку и гондолу, и я не поменялся бы жребием с императором всея Руси.

На это замечание я ничего не ответил. Я был совершенно не в настроении и не хотел разговаривать, даже если бы мог.

— Какое восхитительное создание вон там! — сказал священник после короткой паузы.

— Вы имеете в виду миссис Макферсон?

— Гекату? Разве я могу иметь в виду кого-то, кроме мисс Кэрью?

— Хм!

— Она говорила со мной об этом острове. Она действительно собирается купить его, если его можно купить.

— Я знаю, что она собирается это сделать. Но что из того?

— Хорошая сделка. Она многое сделает для благополучия этих бедных семей. Именно их неухоженность, изолированность навели ее на мысль о покупке этого места.

— Вот как!

— Да, это, и ничего больше. Вы же не думали, что это была простая прихоть, не так ли?

— Она говорила об этом как о прихоти.

— Такова ее манера. Все ее добрые дела, по ее собственному утверждению, являются капризами; но ее добрых дел так много, что она, должно быть, самая капризная женщина на земле. Вы бы ей не поверили, если бы знали ее лучше.

— Вы говорите так, как будто сами очень хорошо ее знаете, — раздраженно сказал я.

Священник Бродмера посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Я имею честь быть довольно хорошо знакомым с мисс Кэрью, — сказал он с гораздо большей серьезностью. — Она время от времени дает мне средства для раздачи бедным, и моя младшая дочь — ее крестница.

— А что насчет острова?

— Она говорит о перестройке домов, улучшении маленькой гавани и строительстве крошечной часовни и школы. Эти бедные маленькие дети, вы знаете, растут в невежестве; а что касается религиозного обучения, то ни один из них никогда в жизни не ходил в церковь!

— Это правда, — ответил я. — И я сомневаюсь, что родители намного лучше. Одна из женщин сказала, что она не была на материке одиннадцать лет. Но предположим, что и часовня, и школа будут построены, где вы найдете священника, который согласился бы служить здесь?

— Мисс Кэрью, конечно, вряд ли может надеяться убедить какого-либо клерка из священного ордена поселиться здесь, — сказал священник с улыбкой. — Я бы и сам не стал этого делать; но я легко могу найти какого-нибудь честного, знающего, серьезного учителя, который будет наставлять детей, читать и молиться вместе с родителями и действовать как ее управляющий в общих вопросах.

— В таком случае, какая польза будет от часовни?

— Я ожидал, что вы зададите этот вопрос, — ответил он. — Мисс Кэрью придерживается мнения, что можно договориться с одним из соседних священнослужителей, чтобы он приезжал примерно раз в месяц или шесть недель, проводил для них церковную службу и читал проповедь. Я лично думаю, что в этом вопросе не возникнет никаких трудностей.

— Как она добра! — горячо воскликнул я.

— Она ангел, и я хотел бы, чтобы таких, как она, было больше. Хуже всего то, что такие женщины заставляют нас чувствовать себя ничтожными.

— Я не верю, что на земле есть мужчина, достойный ее! — сказал я.

— Я не зайду так далеко, чтобы согласиться с вами в этом утверждении, но я, конечно, никогда не имел удовольствия знать его, если таковой имеется.

И с этим утешительным замечанием священник удалился, оставив меня наедине с моими размышлениями.

К этому времени взошла луна, и море превратилось в волнистый серебристый лист. Другого паруса не было видно, и яхта скользила, как справедливо заметил мистер Стоун, подобно гондоле. Над головой сверкали бесчисленные звезды; не было слышно ни звука, кроме веселой болтовни компании на кормовой палубе и шелеста воды, когда она расступались перед носом яхты. Время от времени, всего на мгновение, несколько слабых искорок фосфоресцирующего света вспыхивали и исчезали на нашем пути; но они появлялись и исчезали так внезапно, как будто кто-то невидимый бросал в море горсть драгоценных камней. Внезапно все говорившие замолчали, и мисс Кэрью запела. Я слушал, как зачарованный, в то время как ее чистый, восхитительный голос поднимался, опускался и замирал в неподвижном воздухе. За исключением того, что это была простая, трогательная баллада северной страны, я ничего не помню из нее; но я помню, что ее голос, казалось, наполнял ночь своей сладостью, что я впитывал мелодию так же жадно, как тот, для кого «музыка — пища любви», и чей аппетит к этой сладкой пище не может ни ослабеть, ни исчезнуть.

За последней длинной, дрожащей нотой последовала глубокая тишина, а затем, после небольшой паузы, она запела снова.

Я стоял в стороне, в лунном свете, жадно прислушиваясь.

— Пара слов, Бьюкенен, — сказал я, — прежде чем вы уйдете.

Мы проходили через холл, и он держал шляпу в руке, но при этих словах обернулся и последовал за мной в библиотеку.

— Ну, Фил, — сказал он, — в чем дело?

— Боюсь, мне больше не придется отдыхать, — ответил я.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что должен вернуться домой к своей работе, как хороший мальчик.

— Чепуха! Мы поговорим об этом через месяц.

— Вовсе нет. Мы должны поговорить об этом сегодня утром.

— Почему сегодня утром? Когда вы хотите уехать?

— Я думаю, что должен уехать сегодня днем.

— Сегодня днем? — быстро повторил сэр Джеффри. — Что случилось?

— Ничего не случилось, — ответил я. — Но я здесь уже почти три недели и решил больше не сидеть, сложа руки. Самые приятные вещи рано или поздно должны закончиться.

— Тогда какого черта вы утруждаете себя тем, чтобы сделать это раньше, если это может быть позже? Тут что-то не так.

— На самом деле, ничего не случилось, но чем дольше я остаюсь, тем труднее мне будет уехать.

— Я никогда не слышал такой чепухи — никогда, клянусь Юпитером! С тем же основанием вы могли бы сказать, что человеку бесполезно быть счастливым, пока он жив, потому что, в конце концов, он должен умереть.

— Мой дорогой Джеффри, вы не знаете, что такое привычка к работе.

— Я знаю, что вы не покинете Сеаборо-корт сегодня днем. Черт возьми, у нас сегодня званый ужин!

— Званые ужины — это опасное тщеславие. Диета из пера и чернил подходит мне больше.

Сэр Джеффри покачал головой.

— Это бесполезно, — сказал он. — Я чувствую, что вы что-то скрываете от меня. Если Брюер обидел вас…

— Ни в малейшей степени, — нетерпеливо перебил я. — Мне не нравится капитан Брюер, и он мне никогда не нравился; но он не сделал ничего, что могло бы стать чем-то раздражающим.

— Я старался сделать это место приятным для вас, — сказал сэр Джеффри.

— Оно восхитительно. Я приехал, знаете ли, всего на неделю или десять дней, а пробыл уже почти три недели. Разве это похоже на то, что я нахожу Сеаборо-корт скучным?

— И все же вы хотите покинуть нас!

— И все же я чувствую, что должен оставить вас — должен. А когда дело доходит до должен, то, чем скорее что-то будет сделано, тем лучше.

— Возможно, и так; и все же… Вы уверяете меня, что вас призывают перо и чернильница. Дело только в них?

— Боже мой, Бьюкенен! — нетерпеливо воскликнул я. — Вы адвокат истца, а я — заключенный в суде? Говорю вам, что мне лучше уехать — разве этого недостаточно?

— Так будет лучше для вас! — повторил он.

— Да. Воздух Дарема мне не нравится. Вы это понимаете?

— Я в это не верю! — воскликнул он, обрушив свой огромный кулак на стол с таким грохотом, что книги на книжных полках вздрогнули. — Здесь лучший воздух в Англии! Это лучший воздух…

— Для меня, мой добрый друг, это лучший воздух на свете, — сказал я, подходя к окну, — когда им одновременно не дышит мисс Кэрью.

— Клянусь Юпитером!.. — воскликнул сэр Джеффри, глубоко вздохнув.

— Да, — с горечью ответил я. — Теперь вы знаете. Я надеюсь, что вы довольны.

— Клянусь душой, Фил, — сказал он, — я огорчен больше, чем могу вам сказать. Я понятия не имел об этом — ни малейшего понятия.

— Но вы и не обязаны были иметь об этом какое-либо представление.

— Нет, нет — конечно, нет. Просто я не мог понять, почему вы хотите сбежать.

— Ну, теперь вы знаете, — сказал я, все еще стоя у окна, спиной к нему.

— Я почти жалею об этом. Я всегда буду упрекать себя за то, что так часто сводил вас вместе. Я мог бы догадаться, что, скорее всего, произойдет — но тогда… какой же я проклятый идиот!

— Не упрекайте себя, — сказал я. — Это не ваша вина. Я люблю ее с прошлого декабря.

— Черт бы вас побрал! Все, оказывается, еще хуже. Ах, Фил! Вы возненавидите Сеаборо-корт и никогда больше не приедете сюда!

— Это ничего не изменит, мой дорогой друг, — сказал я, заставляя себя улыбнуться. — Я снова приеду к вам осенью и помогу отстреливать куропаток.

— Приедете? Имейте в виду, я запомню ваше обещание. А пока мы пообедаем здесь в одиночестве, а потом я провожу вас на станцию. Вы, конечно, предпочли бы больше ее не видеть.

— Я бы и не подумал уехать, не повидавшись с ней, — ответил я. — Я попрощаюсь с ней точно так же, как попрощаюсь с другими вашими гостями.

— Правильно, мой мальчик. Может быть, вы предпочтете пойти позавтракать, как обычно?

— Я бы, конечно, предпочел это сделать.

Сэр Джеффри подошел к окну и ласково положил руку мне на плечо.

— Мне нравится ваш дух, Фил, — сказал он. — Я не думаю, что держался бы так галантно, будь я на вашем месте — клянусь душой, я бы этого не смог!

Его похвала озадачила меня. Я чувствовал себя так, словно совершал позорное отступление, и совершенно не осознавал никакого героического порыва.

— Единственное, что меня удивляет, — продолжал сэр Джеффри, — как она могла быть настолько слепой и извращенной, чтобы отказать вам!

— Отказать мне! — воскликнул я. — Мисс Кэрью не отказывала мне!

— Не отказала вам? Вы хотите сказать, что она приняла ваше предложение?

— Нет, сэр. Конечно, нет.

— Черт возьми! Но она должна была сделать либо то, либо другое!

— Тогда могу вас заверить, что она не сделала ни того, ни другого — по самой простой причине. Я ее не спрашивал.

Сэр Джеффри с минуту очень серьезно смотрел на меня, а затем разразился хохотом, и несколько минут ходил взад и вперед по комнате. Наконец, совершенно измученный, он опустился в кресло и вытер лицо носовым платком.

— Не спрашивал ее! — воскликнул он, задыхаясь. — Клянусь Юпитером! — вот тебе и поклонник! Не спрашивал ее! — а я-то изливаюсь в сочувствиях!

— Смейтесь сколько вам угодно, — сказал я, теперь уже по-настоящему разозлившись, — но как я мог — бедняк, живущий буквально за счет того небольшого количества ума, которым одарили меня небеса, — осмелиться предложить руку и сердце мисс Кэрью!

— Ерунда! — возразил сэр Джеффри. — Мисс Кэрью не девственница-весталка.

— Но она богатая наследница, а у меня нет ни гроша, который я не заработал бы своим пером.

— Короче говоря, вы думаете, что, будучи такой богатой, мисс Кэрью не может выйти замуж, разве только для того, чтобы стать еще богаче! Прекрасная теория!

— Таково мировоззрение.

— Тогда вы можете поверить мне на слово, что мисс Кэрью слишком добрая и слишком мудрая молодая женщина, чтобы основывать свою веру на мировоззрении. Глупости; если вы действительно любите ее, скажите ей об этом и покончите с этим!

— Я бы пошел к ней сию минуту, — сказал я, — если бы она была так же бедна, как я.

— Но поскольку вместо этого она получает около пятнадцати тысяч в год от земельной собственности, вы считаете более достойным и романтичным вернуться в Лондон, не сделав ни единого выстрела! Клянусь всеми богами, Фил, это просто самая нелепая вещь, с какой я когда-либо сталкивался в своей жизни!

— Ничего не могу поделать, если это так.

— Замените не могу на не хочу, а не хочу — на не буду!

— Это бесполезно, сэр Джеффри. Вы можете смеяться надо мной сколько угодно, но вам не поколебать моей решимости.

Сэр Джеффри пожал плечами. Я видел, что он считает мою позицию лишенной здравого смысла.

— Тогда, по крайней мере, — сказал он, — вы останетесь еще на неделю?

— Я останусь на ваш званый ужин сегодня вечером, — ответил я, — но я решил вернуться в город завтра.

Сэр Джеффри увидел, что я говорю серьезно, и больше ничего не сказал.

Я был серьезен. У меня имелись веские причины быть серьезным. Я любил ее, и чем дольше я оставался, тем хуже было бы для меня.

Каждый день в Сеаборо-корт доставляли две почтовые посылки: одну рано утром, а другую в шесть часов дня. Утреннюю почту мы получали за завтраком. Ужинали мы в семь; а так как я редко возвращался раньше половины седьмого, то обычно находил свои письма ожидающими меня в спальне. В тот конкретный день, — который должен был стать моим последним днем в Сеаборо-корте, — я задержался, уехав довольно далеко, и было без четверти семь, когда я спешился у входа в конюшни сэра Джеффри, бросил поводья груму и побежал наверх, чтобы переодеться к ужину.

Я обнаружил, что мой стол, как обычно, завален письмами и бумагами. У меня не было времени рассмотреть их внимательно, но я взглянул на конверты и, увидев только один почерк, который был мне незнаком, отделил это письмо от остальных, чтобы прочитать, когда более важное дело переодевания будет завершено.

Это не заняло много времени. Сейчас я был менее придирчив к своей внешности. По мере того как безнадежность моей любви все больше и больше давила на меня, я терял веру в своего портного, и моя страсть к косметическим средствам заметно уменьшилась. Если говорить серьезно, я был встревожен и несчастен; лихорадочно стремился убраться подальше от места моей беды, и все же не хотел уезжать. Поэтому я быстро оделся и вскрыл письмо.

На нем был непривычный почтовый штемпель — письмо пришло из Калькутты.

Редактор калькуттского «Громовержца», с зарплатой в двенадцать тысяч рупий в год и анфиладой комнат! Я с трудом мог в это поверить. Двенадцать тысяч рупий в год! Я схватил ручку и сделал приблизительный подсчет суммы. Если посчитать рупию за два шиллинга вместо двух шиллингов и четырех пенсов, то получится сумма не меньше шестисот английских фунтов в год! Перспектива такого богатства привела меня в замешательство. Я с трудом мог это осознать. Я перечитал письмо еще раз, чтобы убедиться, что все это правда, и, убедившись, сел, чтобы обдумать, что мне следует делать.

Конечно, я должен согласиться на это назначение — я был бы сумасшедшим, если бы отказался от него. Это была величайшая литературная удача, какая когда-либо падала мне на колени, и она не могла найти лучшее время. Это была смена обстановки, смена занятий и прекрасное положение, и все это можно было получить несколькими росчерками моего пера. Ничто, сказал я себе, не могло произойти более удачно. Должен ли я, впадая в отчаяние, умереть из-за того, что женщина прекрасна? Конечно, нет. Я стану редактором калькуттского «Громовержца». Меня и мисс Керью будет разделять вся Европа. Я забуду прошлое, начну новую жизнь и приму двенадцать тысяч рупий в год.

Как только я пришел к этому решению, прозвенел первый звонок к ужину, и, сунув письмо в карман, я спустился в гостиную.

Я не собираюсь описывать званый ужин леди Бьюкенен. Он был великолепен и пуст, какими обычно бывают деревенские званые ужины, где половина гостей — соседские священники, а другая половина — сквайры, в чьей жизни имеется единственное развлечение — охота; на которые все мужчины приходят усталыми и голодными после двенадцатимильной поездки; где дамы ничего не едят, а джентльмены много пьют; разговор переходит от модных шляпок к урожаю. Однако я нашел возможность шепнуть сэру Джеффри на ухо свою великую новость как раз перед тем, как мы спустились в столовую; и когда мы присоединились к дамам после кофе, я обнаружил, к некоторому своему удивлению, что леди Бьюкенен, миссис Макферсон и мисс Кэрью все об этом знали.

— Полагаю, мы должны поздравить вас, мистер Дандональд, — сказала жена моего друга, освобождая мне место на диване рядом с собой, — но вы должны высказать нам соболезнования. Мы безутешны в связи с перспективой потерять вас.

— Вы забудете своих английских друзей, — укоризненно сказала миссис Макферсон.

— Боюсь, не так скоро, как мои английские друзья забудут меня, — ответил я. — У изгнанников память длиннее, чем у тех, кто остается дома среди тех, кого они любят.

— Тогда почему они уезжают? — спросила мисс Кэрью с равнодушной улыбкой. — Почему они не остаются дома с теми, кого любят?

— Изгнанники, мадам, — ответил я, — не всегда могут выбирать. Иногда случается, что они бедны, а иностранное золото лучше, чем ничего. Иногда же случается, что те, кого они любят, не любят их.

— В этом случае, я полагаю, иностранное золото утешает их, — засмеялась мисс Кэрью. — Дерево-пагода покрывает множество печалей, не так ли?

— Я смогу лучше ответить на этот вопрос через двадцать пять лет, — сказал я, — если я так долго протяну на рисе и карри.

— Двадцать пять лет! — повторила леди Бьюкенен. — Вы, конечно, не собираетесь оставаться в Калькутте четверть века?

— Я думаю, вполне вероятно, что, когда я поселюсь в Индии, то не буду спешить возвращаться, — ответил я. — Я убежден, что человек, который хочет преуспеть в жизни, должен принять решение о том, чтобы обосноваться в каком-то месте. Странник не заводит ни друзей, ни состояния, а я не хотел бы жить ни без того, ни без другого.

— К концу двадцати пяти лет я стану старой, седой и бабушкой! — сказала леди Бьюкенен.

— И я буду старым и желтым, и, возможно, дедушкой, — ответил я.

— Вы не должны жениться в Индии, мистер Дандональд! — воскликнула миссис Макферсон с деланным ужасом.

— Почему бы и нет, моя дорогая мадам?

— Потому что мужчина, который женится в Индии, это все равно, что леди, которая заходит в деревенский магазин и покупает вещь, которая была в моде в прошлом году!

— Я очень признателен вам за предупреждение, — ответил я с притворной серьезностью. — Возможно, когда мне понадобится жена, вы любезно возьмете на себя труд выбрать и прислать ее мне. Любой образец, который вы выберете, разумеется, будет самым модным.

— Я буду рада выбрать для вас жену, мистер Дандональд, — сказала вдова, смеясь, — и сделаю для этого все, что от меня зависит.

Я ответил какой-то шуткой, встал и ушел.

Я перенес это легко и с улыбкой, но мое сердце переполнялось горечью. Она едва произнесла дюжину слов, но даже это были слова почти нарочитого безразличия. Если бы речь шла о конюхе или простой гончей Джеффри Бьюкенена, она бы проявила некоторый слабый интерес к ним. Можно было бы предположить, что обычная вежливость требует именно этого. И все же обычная вежливость не побудила ее произнести ни слова поздравления или пожелания добра джентльмену, который оказывал ей всевозможное внимание, который, безусловно, не сделал ничего, чтобы заслужить ее неудовольствие, и который почти три недели жил под одной крышей и ел за одним столом с ней.

— Как она восприняла эту новость, Фил? — нетерпеливо спросил мой друг, подходя ко мне. — Кажется, ей жаль, что ты уезжаешь.

— Простите! — эхом отозвался я. — Она заботится об этом так же, как Венера Гибсона — или Британия на пятифунтовой банкноте! Сказать по правде, Бьюкенен, я думаю, что я ей не нравлюсь, поэтому чем скорее я уеду, тем лучше!

— Невозможно, чтобы вы ей не нравились, мой дорогой друг! — воскликнул сэр Джеффри. — Этого просто не может быть.

Я пожал плечами и постарался сделать вид, что меня это не особенно волнует.

— Разве можно пожелать большего, чем такой благородный, красивый, умный молодой человек, как вы, Фил? — горячо продолжал мой друг. — Меня удивляет, почему она не летит к вам с распростертыми объятиями, но что касается неприязни к вам… Я не могу этого понять — клянусь своей душой, не могу. Но кто может понять женщину?

— Действительно, кто? — за исключением Эдипа и мсье де Бальзака. Вам не нужен партнер для роббера?

— Нужен, но разве вы не предпочтете остаться с дамами?

— Нет, спасибо. Сегодня вечером я предпочитаю гостиной комнату для игры в вист.

И вот я сел, с глухим священником и парой сквайров графства, и весь вечер играл в вист, чтобы больше не видеть мисс Кэрью.

В день, назначенный для моего отъезда, я поднялся рано, проведя почти бессонную ночь и стремясь уехать как можно быстрее и тише. Сейчас мне хотелось покинуть Сеаборо-корт даже сильнее, чем три недели назад, когда я принял приглашение сэра Джеффри. Нет, я бы многое отдал, чтобы вычеркнуть эти три недели из своей жизни, ибо с тех пор моя глупая любовь превратилась в настоящую страсть, угрожавшую бросить тень на все мое будущее. Я жалел, что вообще приехал сюда. Я жалел, что полюбил ее. Я хотел бы никогда ее не видеть. Я хотел бы никогда не слышать ее имени.

«Тем хуже для меня! — подумал я, выглянув из окна своей спальни тем ранним солнечным июльским утром и наблюдая за ленивой волной на пляже внизу. — Отлив! Тем хуже для меня!»

Я спросил себя, действительно ли это так — действительно ли я не выиграл, даже в своем разочаровании и печали? Моя печаль, вероятно, останется со мной навсегда; но разве я не был в то же время отрезвлен, возвышен, очищен? Не должен ли я впредь принимать жизнь более серьезно? Не должен ли я, благодаря этому самому служению любви, которое стоило мне так дорого, научиться выполнять свою долю мирской работы более достойно и полно, чем я до сих пор пытался это делать?

Я искренне и горячо вопрошал свое сердце, и ответ пришел без паузы или подсказки. Я чувствовал, что стал и сильнее, и мудрее; что я впервые надел тогу зрелости; и что я буду, насколько у меня хватит сил, стремиться к своему настоящему будущему и жить настоящей жизнью среди своих собратьев.

Охваченный этим порывом, я схватил ручку и бумагу, написал, что согласен на назначение в Индию, и выразил намерение отправиться по суше в начале августа, чтобы добраться до Калькутты за две недели до той даты, когда должен буду приступить к исполнению своих обязанностей. Сделав это, я упаковал свою одежду и бумаги; и, обнаружив, что до завтрака еще оставалось почти два часа, положил письмо в карман, тихонько спустился по лестнице, вышел через боковую дверь и пошел по дороге, ведущей в ближайший городок, где была почта.

До Йоксби было долгих четыре мили, и путь лежал в основном по унылой вересковой пустоши, поднимающейся чередой естественных террас, разделенных тут и там низкими каменными заборами и пересекаемых одними из худших дорог, по которым я когда-либо ходил в своей жизни. Большие стада овец, разбросанные по пустошам, и время от времени одинокий фермерский дом нарушали однообразие; но это была скучная прогулка, и я не пожалел, когда, добравшись до почты и опустив письмо в почтовый ящик, повернул назад и снова начал спускаться к морю.

Дорога домой показалась мне вполовину короче. Сомнения, неуверенность, неопределенность в суждениях исчезли; и сам факт того, что было слишком поздно оглядываться назад, принес с собой чувство облегчения. Я повторял себе снова и снова, шагая под яркими солнечными лучами раннего утра, что отныне должен думать только о тех обязанностях, которые я принял — что менее чем через месяц я буду в пути — что не пройдет и десяти недель, как я окажусь на месте своих будущих трудов — что прежде всего я должен научиться забывать свою безнадежную, бесцельную, бессмысленную любовь к мисс Кэрью!

Было половина девятого, когда я вошел в ворота сторожки Сеаборо-корт. Почтальон проехал мимо меня несколько минут назад, и к тому времени, как я вошел, все уже приступили к завтраку. Сэр Джеффри только что открыл почтовую сумку и раздал ее содержимое своим гостям; те, кто получил письма, были заняты их чтением, а мои собственные лежали стопкой рядом с моей тарелкой.

— Вы сегодня опоздали, Фил, — сказал сэр Джеффри, когда я обменялся обычными приветствиями и сел на свое место.

— Напротив, я пришел раньше обычного, — ответил я. — Я ходил в Йоксби.

— Пешком?

— Пешком — и я думаю, что никогда прежде не видел такой унылой местности.

— Полагаю, вы правы, мистер Дандональд, — сказала леди Бьюкенен. — Между Сеаборо-корт и Йоксби, у дороги, почти нет деревьев. Вам следовало держаться побережья, там очень красивые виды.

— Боюсь, сегодня утром я думал больше о деле, чем о красоте, — ответил я, — и больше о почтовом ящике, чем о том и другом.

— О почтовом ящике? — повторила она.

— Да, я встал очень рано и написал важное письмо, которое мне захотелось отправить своими руками.

— Уж не письмо ли в Калькутту, Фил? — спросил сэр Джеффри, отрываясь от газеты.

— Да, письмо в Калькутту.

— Хм! Пришли к какому-нибудь решению?

— Конечно. Я согласился на это предложение.

Сэр Джеффри помрачнел, но ничего не сказал. Леди Бьюкенен и миссис Макферсон разразились дружескими причитаниями. Мисс Кэрью продолжала читать свои письма и, казалось, даже не слышала, о чем мы говорили.

— Я не могу поздравить вас со всей искренностью, мистер Дандональд, — сказала жена моего друга, — хотя мне так жаль, что вы уезжаете. Мы действительно не верили, что вы покинете Англию и ваших друзей.

— Я с трудом могу в это поверить, — добавила миссис Макферсон.

— Я думаю, вам следовало бы дать себе немного больше времени на размышления, — заметил сэр Джеффри.

— Ужасное место, Индия! — воскликнул капитан Брюер. — Вы бы не спешили туда ехать, если бы знали, каково там, могу вам сказать! Достаточно плохо для солдат, но еще хуже для гражданских. Отвратительный климат — как будто одну половину года живешь в духовке, а другую — в душе!

— Конечно, вы знакомы с Индией? — сказал священник.

— Нисколько, — ответил я.

— О, клянусь Небом! Я вас совершенно не понимаю! — воскликнул драгун. — Я не понимаю, зачем. Как редактор английской газеты…

— Могу я спросить, какая газета сделала вам предложение? — вмешался священник.

— «Калькуттский громовержец».

— Замечательное издание — лучшая газета в Восточной Индии, — одобрительно сказал он, — но я боюсь, что вы найдете работу утомительной.

— Тем лучше. Мне все равно.

— И все же я полагаю, что вы не хотите загнать себя, как бедняга Гамильтон.

— Гай Гамильтон? — повторил я.

— Разве вы не слышали о нем? Он был одним из ваших предшественников. Я знал его довольно хорошо. Он умер в буквальном смысле от переутомления и душевного беспокойства. Человек не может быть редактором, помощником редактора, литературным критиком, корректором, генеральным менеджером и автором всех передовиц — без малейшего ущерба для своего здоровья.

— Думаю, что так, но я приглашен только в качестве редактора.

— Именно. Он тоже был нанят только в качестве редактора; у него под началом был свой штат, как будет он и у вас; но позвольте мне сказать вам, мой дорогой сэр, что литературный штат в Индии — это просто сломанный тростник, на который редактор не может опереться. Мужчины всегда болеют и уходят в горы — или ленятся и отказываются работать. У бедняги часто не оказывалось никого, на кого можно было бы положиться, кроме себя самого, и «Громовержец», в конце концов, стал причиной его безвременной кончины. Его сменил, кажется, некий мистер Танстолл.

— Который сейчас собирается на пенсию, — ответил я.

— Из-за проблем с печенью, конечно, — добавил капитан Брюер.

— Я думаю, что вы все очень недобры, говоря такие мрачные вещи мистеру Дандональду, — сказала леди Бьюкенен. — Он принял назначение и отправил письмо; ваши злые замечания способны сделать его несчастным — но и только.

Я рассмеялся и покачал головой.

— Льщу себя надеждой, что у меня, возможно, здоровье получше, чем у моих предшественников, — ответил я, — и, во всяком случае, я нисколько не беспокоюсь о своем будущем. Если бы письмо не было написано и отправлено, я бы все равно написал и отправил его сегодня.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул сэр Джеффри, швыряя газету с такой яростью, что мы чуть не вздрогнули. — Вот это новость! Леди Оснабург вышла замуж за Фреда Фальконера — Фальконера, художника-пейзажиста.

— Это, случайно, не вдова виконта Оснабурга? — спросил священник.

— Именно! Какая чудесная партия для Фреда! Молодой парень, которого я знаю с тех пор, как он был мальчиком. Кажется, только вчера он вернулся из Рима!

— Виконтесса Оснабург — одна из самых богатых вдов в Англии, не так ли? — спросила леди Бьюкенен.

— Она так богата, моя дорогая, — ответил сэр Джеффри, — что, подобно сказочной принцессе, никогда не говорит без того, чтобы с губ ее не сыпались жемчужины.

— Я никогда не видела таких бриллиантов, как у нее, — сказала миссис Макферсон, — кроме бриллиантов принцессы Торлонии.

— Старый виконт оставил ей все, — заметил священник, — поместья в Суррее и Сассексе, парк Холкхэм, замок Оснабург, огромную собственность в Шотландии, дом на Пикадилли, поместье в Каннах, виллы во Флоренции и Неаполе и замечательную галерею старых мастеров, которая, как все верили, после его смерти станет достоянием нации! Она была одной из самых завидных невест в Европе.

— Она также одна из лучших женщин в Европе, — воскликнул драгун.

— Что ж, Фальконер заслужил свою удачу, — сказал сэр Джеффри. — Более честный, мужественный, благородный молодой человек никогда не брал в руки кисть.

— Интересно, как она с ним познакомилась, — сказала леди Бьюкенен.

— А я удивляюсь, как он посмел сделать ей предложение! — добавил я.

— Инициативу проявила она, можете мне поверить, — сказала миссис Макферсон.

— Моя дорогая Джулия! — воскликнула леди Бьюкенен. — Как вы можешь думать о чем-то столь ужасном?

— Я не вижу в этом ничего ужасного, — холодно ответила вдова, — и я уверена, что это чрезвычайно вероятно. Леди Оснабург старше мистера Фальконера, занимает более высокое положение и невероятно богата. Я вполне могу предположить, что он не осмелился бы заговорить первым. Но вы, конечно, не поставите им в укор нарушение какой-то пустой формальности?

— Конечно, нет! — воскликнул сэр Джеффри. — Общие правила этикета не применимы к таким исключительным случаям, как этот.

— Жаль, что она не спросила меня… Черт возьми! — пробормотал капитан Брюер.

— Когда-то я знала об одном подобном случае, — сказала мисс Кэрью, складывая письмо и впервые вступая в разговор.

— Леди тоже сделала предложение джентльмену? — улыбнулся священник.

— Не совсем так; леди просто дала джентльмену понять, что она примет его предложение, если оно будет сделано.

— Однако, клянусь Юпитером! — воскликнул сэр Джеффри. — Я бы хотел услышать, как она это сделала.

— Я уверена, что это было очень неприлично, как бы она это ни сделала! — сказала леди Бьюкенен, по-детски тряхнув своей хорошенькой головкой.

Мисс Кэрью улыбнулась и, после минутного колебания, продолжила:

— Я расскажу вам, если вы этого хотите; опуская имена, конечно; и поскольку эта леди была моей близкой подругой, я надеюсь, что ее поведение не покажется вам таким уж шокирующим.

Все выразили желание услышать эту историю, и мисс Кэрью, задумчиво подперев щеку рукой, начала.

— Неравенство положения между моим героем и героиней было, должна вам сказать, гораздо менее очевидным, чем между вашей виконтессой и ее пейзажистом. Моя героиня не была ни очень красивой, ни очень умной, но она была довольно богата. Мой герой был действительно очень умен, так же благороден, как и она сама, но беден. Леди не была старше. Боюсь, она была так же молода, как и он, если не моложе; так что, как вы видите, ее положение было гораздо более трудным, чем то, в котором, как мы предполагаем, находилась леди Оснабург. На самом деле не было никакой веской причины, по которой этот джентльмен не должен был ухаживать за ней обычным образом; но он был либо очень горд, либо очень скромен, потому что, хотя он любил мою подругу всем сердцем, он скорее умер бы, чем решился сказать ей об этом. Я сама всегда думала, что он был чрезвычайно глупым молодым человеком и не стоил тех усилий, которые она затратила, чтобы вылечить его от немоты.

— Я вполне согласен с вами, мисс Кэрью! — сказал сэр Джеффри, бросив многозначительный взгляд в мою сторону. — Парень, который боится признаться леди, не заслуживает ее.

Я почувствовал, что краснею от этого прямого намека, но, к счастью, мое замешательство прошло незамеченным.

— Но если он никогда не говорил о своей любви, как леди узнала об этом? — спросил священник.

— Сначала, я полагаю, ей подсказал ее женский инстинкт, — ответила мисс Кэрью, — а потом, посредством косвенного анонимного послания, которое он ухитрился отправить ей.

— Анонимное послание! — воскликнул сэр Джеффри. — Никогда в жизни не слышал ни о чем подобном.

— Мисс Кэрью имеет в виду, что он послал леди валентинку, — сказал священник.

Мисс Кэрью покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Он послал ей книгу. Я уже говорил вам, что он был очень умен, но мне следовало бы также сказать вам, что он был писателем. Он анонимно опубликовал книгу и посвятил ее ей, также анонимно. Это посвящение было признанием. У меня в сумочке есть его копия, и я зачитаю ее вам.

Меня бросало то в жар, то в холод, когда она произносила эти последние слова; и теперь, когда она вынимала бумагу из сумочки, странное чувство, которое я могу описать только как своего рода восторженный ужас, охватило меня.

— Оно звучит так, — сказала мисс Кэрью, и ее голос немного дрожал, когда она читала: «Если бы я осмелился, я бы положил эти тома к вашим ногам и попросил вашего милостивого разрешения облагородить их вашим именем; но, не имея мужества обратиться к вам, я осмеливаюсь сделать с ними только то, что я уже сделал со своим сердцем, собой и несколькими талантами, которыми наградили меня небеса, передать их вам в молчаливом почтении и позволить им плыть по течению времени так безопасно или опасно, как это может предопределить случай».

— Очень красиво, — сказал священник. — Очень хорошо написано — действительно очень хорошо.

— Она подумала так же.

— Надеюсь, он подписал его своим именем? — спросила миссис Макферсон.

— Напротив, он приложил все мыслимые усилия, чтобы сохранить свое инкогнито.

— Но она, в конце концов, раскрыла секрет? — спросила леди Бьюкенен, очень заинтересованная.

— Да, спустя много месяцев.

— И она знала, что он действительно любил ее?

— Она знала это так хорошо, как любая женщина может знать это до того, как ей об этом сказали.

— Моя дорогая мисс Кэрью, она знала это так же хорошо, как если бы ей это сказали! — засмеялся сэр Джеффри. — Женщины всегда нас раскусывают. Прежде чем мы сознаем свои собственные мысли, они иногда сознают их за нас! Но я надеюсь, что ваша героиня была так же влюблена, как и ваш герой, и ответила ему согласием?

— Как она могла ответить согласием мужчине, который не сделал ей признания? — воскликнула миссис Макферсон.

— Он действительно прямо не признался ей, мисс Кэрью?

— Да.

— В таком случае, мы просто сгораем от любопытства! Она писала ему?

— Нет.

— Она говорила с ним?

— Нет.

— Она заболела и послала за ним, когда умирала?

— Нет.

— Тогда, во имя всего святого! Что она сделала?

— Я покажу вам. Кто-нибудь может одолжить мне карандаш?

Сразу же были предложены три или четыре карандаша. Мисс Кэрью взяла ближайший и продолжала.

— Произошли события, — сказала она, — которые грозили разлучить их навсегда. Я не вправе говорить, что это были за события; но, во всяком случае, мои герой и героиня были на грани расставания на всю жизнь, когда однажды встретились в доме друга.

Мое сердце болезненно забилось — я едва мог дышать — я ждал ее следующих слов, как преступник своего приговора.

— Так случилось, — продолжала она, — что их провели в библиотеку, и на столе лежала анонимно изданная книга моего героя. Она взяла ее, как я сейчас беру этот листок бумаги. Можете себе представить, как он наблюдал за ней, молча задаваясь вопросом, читала ли она когда-нибудь его книгу, и не проникла ли она в тайну ее авторства!

— Бедняга! Осмелюсь предположить, его сердце, должно быть, просто разрывалось! — воскликнула леди Бьюкенен.

— Вскоре, когда внимание присутствующих было отвлечено, она взяла со стола карандаш, открыла листок с посвящением, написала одно маленькое слово, вот так, внизу страницы, и закрыла книгу. Он думал, что она исправила какую-то пустяковую ошибку; но представьте, что он почувствовал, когда позже вечером ему удалось взять книгу и прочитать — это.

И мисс Кэрью, которая действовала в соответствии со своими словами, написала что-то на листе бумаги и протянула его леди Бьюкенен.

— Прочти это вслух, моя дорогая! Прочти это вслух! — воскликнул сэр Джеффри. — Что она написала на нем?

— Ничего, кроме «согласна». Только одно слово, — ответила его жена.

Согласна!

Я взглянул на мисс Кэрью. Она была очень бледна, — даже губы ее были бледны, — но все еще улыбалась и смотрела в сторону леди Бьюкенен.

— Я надеюсь, вы не станете обвинять ее, — тихо сказала она.

— Я нисколько не виню ее, моя дорогая, — ответила леди Бьюкенен. — Она не делала джентльмену предложения — она просто приняла его. Это не то же самое.

— Ни в малейшей степени, — сказал священник. — Я надеялся услышать, что леди опустилась на колени и предложила руку и сердце в стиле героев миссис Рэдклифф.

— Признаюсь, я ожидала чего-то более драматичного! — сказала миссис Макферсон.

— А я что-нибудь более романтичное, — сказал сэр Джеффри.

— Но я не обещала вам ни драматической, ни романтической истории, — ответила мисс Кэрью, — так что не моя вина, если вы разочарованы.

— Леди была изобретательна, — сказал священник.

— Да, но в этом есть что-то коммерческое, что мне не совсем нравится, — возразил сэр Джеффри. — Это было больше похоже на принятие чека, чем на любовную историю.

Все рассмеялись над этим, и беседа на этом закончилась.

Полчаса спустя я стоял рядом с ней в саду и говорил ей, как я ее люблю. Не знаю, что я говорил или как я это говорил. Знаю только, что слова лились жгучим, бурным потоком; и что она слушала их. Наконец я сделал паузу и попросил ее ответить.

— Какой ответ я могу дать? — сказала она с вызывающей улыбкой. — Разве вы не едете в Индию? И должна ли я пообещать ждать вас двадцать пять лет?

— Я не оставил бы вас даже ради Рая! — воскликнул я.

— Спасибо, — ответила она со смехом, — но это был бы совсем не Рай. Это было бы чистилище, если не сам Ад. Полагаю, я должна дать согласие, хотя бы для того, чтобы спасти вас от «Калькуттского Громовержца»!

— Надеюсь, я не сойду с ума от радости! — сказал я. — Я думаю, что если бы мог закричать, или пуститься с кем-нибудь наперегонки, или даже подраться, это пошло бы мне на пользу. Ради всего святого, дайте мне какое-нибудь поручение, которое меня отрезвит!

— С удовольствием. Вы отправитесь, как рыцарь из старого романа, на тот неоткрытый остров, где мы устроили наш незабываемый пикник, и принесете мне заколдованный пакет макулатуры.

Я закрыл лицо руками и мрачно застонал.

— Я должен поблагодарить Бьюкенена за это унижение! — воскликнул я. — Если бы не его ужасные слова в тот вечер, вы бы никогда не узнали бы, кто автор.

— Прошу прощения, — ответила она. — Я узнала это задолго до того, а его слова только подтвердили мои подозрения. Надеюсь, вы собираетесь посвятить мне еще одну книгу?

— Я намерен посвятить вам свою жизнь!

— В скольких томах?

— Сколько смогу написать.

— Романтический сборник каждый год! Но я больше не приму анонимных сочинений.

— Мои книги будут подобны деревьям Ардена, на которых повсюду будет вырезано имя не Розалинды, а Хелен! Нет, отныне у меня не будет героинь, которые не были бы Хеленами!

— Придерживайтесь этого приятного однообразия, и у вас не останется читателей!

— Сейчас мне все равно, даже если бы я знал, что каждая страница, которую я напишу отныне, пойдет на завивку девичьих локонов. Вы — мой читатель, и мне дорого только ваше одобрение!

— Нет, — сказала она, улыбаясь, — я не стану довольствоваться тем, что буду смотреть на моего мужа как на фабрику по производству макулатуры. Вы не должны больше писать для бакалейщиков, Филип Дандональд.

— Я буду писать для вас, любимая, — ответил я. — Только то, что достаточно хорошо для всего мира, достойно Хелен Кэрью.