Сколько свидетелей нужно, чтобы подтвердить достоверность случая столь странного, особенно если один из этих свидетелей собака, — это хороший вопрос.

Покатавшись втроем, двое мужчин и девушка, по заснеженным склонам Юры до полудня, мы прибыли к обеду в заброшенное шале, чтобы дождаться четвертого. От его появления зависело счастье девушки, а деревня, откуда он шел, лежала далеко по ту сторону гор. Рождественская встреча была тщательно спланирована.

Мы взяли продуктов для горячего ужина на ферме, посреди одинокой зимы, и решили, что вновь прокатимся уже все вместе — в лунном сиянии.

— Наденьте по второму свитеру, пока не замерзли, — сказал старик, выходя из-за угла с охапкой дров из оледенелой поленницы в руках. — Я разведу огонь. А ты, Дот, — он обернулся к племяннице, — поставь лыжи и доставай продукты. Он придет голодный, как медведь.

Мы засуетились на скрипящем снегу — не прошло и десяти минут, как, благодаря старику, огонь засверкал в открытом очаге. Большая комната наполнилась светом, тени плыли над головами среди стропил, а от дров разлетались веселые золотые искры, вспыхивая на миг даже в темных уголках сводчатого амбара, ведущего в хлев. За окном темнело с каждым мгновением.

Стоял жуткий холод, но мы, не остывшие с дороги, быстро вспотели. Большой сенбернар бегал, принюхиваясь и наваливаясь на каждого поочередно, иногда взлетая на снежный холм, где останавливался, задрав морду и вглядываясь в закат. Он прекрасно знал, что мы ждем еще одного гостя, знал и с какой стороны тот появится. Отсветы пламени, струящиеся из дверного проема и щелей в закрытых наглухо ставнях, создавали особое настроение: казалось, ночь и день встретились на пороге шале, под сенью погребенной в снегах крыши. Солнце опускалось за хребты Суше, будто разворачивая дивный огненный багряно-золотой свиток на белой пустоши плато, и редкие деревья отбрасывали смутные тени, тянущиеся за окоем. Лихорадочно разрастаясь, обретая чудовищные формы, полузвериные, получеловечьи, обманывая взгляд, они, наконец, растворялись в странном мареве, что спускалось в сумерках на заснеженное поле. Лес сделался пурпурным. Вершины сосен резали небо сталью и серебром. Все сияло, сверкало, искрилось. Стало еще холодней.

— Дороти, куда ты? — раздался голос старика от двери, так как девушка, надев лыжи, снова вышла из дома. Тонкая юная фигурка в остроконечной белой шапочке, она была похожа на эльфа.

— Немного прогуляюсь по холмам — хочу его встретить, — донесся ее ответ. Она словно и не касалась снега — скользила над ним.

Старик позвал снова, и тревога в его голосе заставила ее подчиниться.

— Лучше отдохни, — сказал он просто. — Нам еще возвращаться под луной.

Вздымая снежную пыль, она, стройная и изящная, летела вниз по блестящему склону, а ее тень неслась позади, как огромная черная молния.

— И утесы Круа-дю-Ван лежат в той стороне, — продолжил он. — Там нет никаких знаков — внезапный обрыв и все.

— Я знаю, — сказала она чуть капризно.

— Он тоже, — ответил дядя, положив ладонь ей на плечо. — Для спуска он выберет место повыше и отлично доберется. — Он видел чувство, вспыхнувшее на миг в ласковых темных глазах — волнение, почти испуг. — Гарри знает эти хребты даже лучше меня.

Он помог ей закрепить лыжи и обернулся, свистом подзывая сенбернара, застывшего на холме, с которого она недавно спустилась. Именно тогда, думаю, я ощутил необычайную важность открывшейся мне сцены. Такие моменты нельзя объяснить или проанализировать, о них можно только рассказать. Они связаны с предвидением. Я могу лишь утверждать, что озарение коснулось меня, когда я взглянул на огромного пса: его силуэт чернел на горизонте, а голова была обращена на запад. Впервые за день он не сорвался с места, услышав свист — зов, которому всегда подчинялся. Его хозяин, ничего не заметив, вошел в дом, но девушка увидела то же, что и я, и необъяснимое своенравие собаки усилило ее тревогу. У меня нет доказательств — мы никогда не говорили об этом, — но она замерла — с бликами заката на лице, спутанной челкой у самых глаз, — и я перехватил быстрый взгляд, что скользнул от сенбернара вдаль, к огромным заснеженным склонам, а затем вернулся ко мне. Должно быть, это любовь истолковала его — любовь, скрытая в наших сердцах, и — в ее случае — несмотря на позднейшие уверения — неузнанная. В свете того, что произошло после, я не могу сказать точно. Но мой взор был более ясным и пристальным, чем ее, и мне пришло на ум, что эта болезненная яркость восприятия сродни чувствам жертвы на алтаре, когда откровение посещает израненную душу. В следующее мгновение собака помчалась вниз. Мы вступили в дом вместе, привлеченные теплом и перспективой ужина. Маленький алюминиевый чайник уже пел над очагом.

С нами — по меньшей мере, со мной — в атмосферу уютной, освещенной огнем комнаты вошло нечто новое. Я почувствовал ужас и отчаянье этих огромных, погребенных под снегом гор, бескрайних, неведомых, тихих, лежащих вдали от мира, в мерцании первых звезд. Зима, жестокая, как в заполярье, рассыпала их по небу. В прозрачном свете дня они казались приветливыми, манящими, благосклонными. Но сейчас, когда льдистый сумрак тек по их пустым, бледным лицам, стылый ветер вздыхал и плакал, блуждая в лесах, и безмолвная зимняя смерть перешагивала с хребта на хребет в короне из звезд, — они ужасали. С наступлением ночи пробудилась их истинная сила. Они показали зубы. Наша ничтожность стала чудовищно очевидной. Я подумал об утесах Круа-дю-Ван, изогнутых словно в улыбке, исполненной мрачного величия, и снеге, скрывшем ее, — о шестистах футах ужаса и голодных теней, — и содрогнулся.

— Ты замерз, — мягко сказала Дот и потянула меня к очагу, где сушила свои исходящие паром ботинки. — Я тоже.

Мы добавили дров, огонь взвился и затрещал; тьма поплыла между стропил.

— Гарри будет здесь с минуты на минуту, — сказал ее дядя. — Начнем готовить яичницу, как только услышим его свисток. — Он склонился, чтобы потрепать сенбернара — тот положил голову на лапы, и, навострив уши, вглядывался в огонь. — Ты узнаешь его первым, — улыбнулся старик, наградив его звонким шлепком. — Задолго до нас.

Пес глухо заворчал — тем самым ответив на ласку, прежде заставлявшую его прыгать на грудь хозяину.

Мы слышали, как ветер воет за деревянными стенами, взлетая над крышей со слабым протяжным свистом, и придвинулись поближе к огню. Все надолго замолчали. Минуты падали в пустоту.

И вдруг мы услышали шаги на снегу, но сперва подскочил пес, с рычанием, похожим на человеческий крик, — ни одно животное на моей памяти не издавало подобных звуков. Он бросился к двери, и мы с Дот вскочили на ноги.

— В чем дело? — спросил ее дядя. Он был напуган и удивлен. — Это же просто ветер, или снег упал с крыши.

За нашими спинами потрескивали деревянные стены: доски расширялись от жара, но мое сердце застыло — его сковал страшный холод. Позабыв о себе, я боялся за нежную, кареглазую девочку, что метнулась к тяжелой двери и открыла ее. Я хотел схватить ее за руку и был готов защищать ценой жизни, хотя откуда-то знал, что она в безопасности и ее охраняют силы, неизмеримо большие моих.

В комнату, залитую колдовским светом огня, вошел крестьянин, громадный, неуклюжий и странный: его лицо скрывали тени, а может, длинные волосы и борода, — по сей день не знаю, что именно. Огромное тело заслонило дверной проем, студеный ветер промчался меж темными колоннами ног, и снежный вихрь вскипел позади, облекая его, как плащ. Он стоял там — одно мгновение, источая мощь, рядом с которой все бледнело. То было зримое воплощение силы, и я — все еще во власти его внезапного появления — подумал о высокой, мрачной горе. Мне стало ясно: шале скоро обвалится, огромные балки треснут и упадут нам на головы. В ледяном ветре, в прикосновении зимы мне открылась дикая, нестерпимая красота пустоши, и я отвел глаза. Лишь долгое время спустя я вспомнил, что на сапогах незнакомца не было снега, что его лицо так и осталось скрытым, что он не сказал ни слова.

— Дверь настежь! — крикнул дядя. — Бога ради!..

Все это заняло десятую долю секунды, и я увидел, как сенбернар скачет вокруг гостя с восторгом, исключающим всякий страх. А затем вошедший простер к девушке руки — зовущим, исполненным нежности жестом, раскрыл ей свои объятия. Что-то ужасное и невыразимо трогательное, почти детское, было в этом движении. И тотчас же, к моему изумлению, она бросилась ему навстречу и скрылась во тьме. За ней, лая и подпрыгивая, выбежал пес.

— Дот, глупышка, куда же ты? Закрой дверь! Это не Гарри! Ты ошиблась! Равнодушие в голосе ее дяди открыло мне тайну — только она, я и собака видели, что произошло на самом деле.

— Я присмотрю за ней, — крикнул я в ответ, и лишь у самого выхода, глядя за дверь, понял, что ее нет поблизости, как не было и тех жутких объятий — тогда, в доме, она бросилась в угол, где стояли ее лыжи.

Она уже успела их надеть и быстро удалялась. Я увидел пса, бегущего по ледяному склону рядом с ней. Он был чуть впереди и держал ее за юбку, точно вел. В бледном, холодном свете восходящей луны я четко видел их силуэты. Они были одни.

— Захватите бренди и одеяло! — догадался я крикнуть в комнату и поспешил за ней. Замерзшие крепления никак не желали застегиваться, и прошла минута, прежде чем я слетел с длинного склона. Скорость была чудовищной, лыжи бросало из стороны в сторону. Казалось, она не оставляла следов, но я слышал собачий лай, а далеко внизу, под желтым взглядом луны, едва заметное пятнышко мчалось к Круа-дю-Ван.

В любое другое время, даже днем, наш спуск сочли бы безумием. Дикая скорость, крутизна склона, скользкий, сверкающий наст — все грозило бедой, а бездна, лежащая в конце пути, делала эту гонку самоубийством. Слезы текли у меня из глаз, ледяные холмы вставали вокруг огромными, белыми волнами, а редкие силуэты сосен слились в сплошную черную линию, как телеграфные столбы по бокам экспресса. Лишь круглое желтое лицо луны оставалось неподвижным.

Она быстро обогнала пса: я видел, как он бежал изо всех сил — язык высунут, пар валит из пасти. Когда мы поравнялись, он поймал край моей обмотки и мгновенно исчез далеко позади.

Но Дот, во власти силы, которую горы дали ее ногам, чувствовала дорогу и стрелой летела навстречу тьме. Затем она остановилась — по горло в снегу, в сугробе, нависшем над пропастью. Он задержал ее, так же, как другого лыжника десять минут назад. Выполнив поворот с выпадом, я очутился у нее за спиной, но прежде увидел бездну у наших ног.

— Скорей! — кричала она. — Ему не удержаться!

Человек был без сознания, и остановившая его белая глыба медленно ползла вниз. Край одной из лыж торчал над обрывом. Я слышал, часть снега обвалилась, пока она звала меня.

Секунда потребовалась мне, чтобы снять ремень и закрепить его на ноге лыжника, но и тогда я был уверен: попытка вытащить его увлечет на дно всех троих. Ситуация изменилась с появлением сенбернара. Случилось чудо. На миг пес замер, решая задачу с помощью инстинкта, данного всем представителям его славной породы. Он знал, что утонет в сугробе, если подойдет ближе, и видел, что снежная плита движется. Очень медленно, как настоящий герой, учитывая расстояние, уклон и твердость снега, он пополз к телу с другой стороны. Затем его зубы сомкнулись на ботинке. Мы потянули вместе. Боже! Я до сих пор не могу понять, как мы тогда не погибли! Пес — что за изумительное, бессловесное создание! — знал обо всем и вел нас за собой.

Вскоре мы оказались в безопасности на твердом, плотном снегу. Но едва мы, чуть живые от усталости, откинулись назад, сугроб у наших ног тронулся с легким свистом и исчез в бездне. Сенбернар отпустил драгоценную ношу последним. Когда прибыла помощь, с бренди и одеялами, он облизывал бледное лицо мальчика и согревал его своим теплом. Я думаю, что именно неустанная забота большого пса спасла ребенку жизнь, ведь он накрыл его своим телом, не дав замерзнуть, и оставил, лишь осознав, что одеяла и руки, уносящие мальчика в шале, смогут заменить его жертвенную любовь.

— Среди ветра я услышала голос, — сказала она потом. — Его голос, понимаешь, и он звал меня по имени. Я не знаю, как оказалась там, я зажмурилась и открыла глаза только когда упала с ним рядом.