14 июля 1952 года специальный поезд увозил из Выборга советских олимпийцев. До Хельсинки, где через несколько дней открывались XV Олимпийские игры, всего несколько часов езды. Но каким долгим, каким трудным был путь на первую в истории советского спорта Олимпиаду для каждого из наших спортсменов, для всей команды в целом.

Вопрос об участии Советского Союза в олимпийском движении стоял уже давно. Международный олимпийский комитет хотел видеть советских спортсменов еще на предыдущей Олимпиаде 1948 года. Однако тогда приглашение пришло слишком поздно — всего за несколько месяцев до начала игр. И так как времени на подготовку оставалось чрезвычайно мало, от участия в Лондонской олимпиаде пришлось отказаться.

Дебют в Олимпийских играх — серьезный и ответственный шаг. И здесь, как говорят в народе, «поспешать нужно не торопясь».

В апреле 1951 года был создан Олимпийский комитет СССР, который спустя всего месяц получил признание Международного олимпийского комитета.

Так советские спортсмены стали полноправными участниками Хельсинкской олимпиады.

Кандидатов на поездку в Хельсинки во всех номерах олимпийской программы было несколько. По три-пять человек в каждой весовой категории готовились и в команде наших борцов, вернее сказать, в командах наших борцов. Ведь предстояло участвовать в соревнованиях и по классической и по вольной борьбе. «Классики» и «вольники» чувствовали себя одним коллективом. Все хорошо знали друг друга, долгие годы соперничали на ковре, дружили в жизни.

В ту пору вольная борьба числилась у нас «новичком», недавно появившимся видом спорта, и неудивительно, что борцы классического стиля стали пионерами вольной борьбы. В первые послевоенные годы среди борцов не существовало четкого разделения на представителей того или другого стиля. Многие атлеты с успехом выступали в соревнованиях и по классической, и по вольной борьбе, и по борьбе самбо.

…Постепенно круг кандидатов в олимпийцы сужался. За две недели до отъезда в Хельсинки тренерский совет сборной команды Советского Союза по вольной борьбе, в который входили такие известные деятели этого вида спорта, как А. А. Сенаторов, В. М. Кухианидзе, А. С. Карапетян, Э. К. Пуусепп и Н. М. Галковский, сделал выбор. Во всех весовых категориях фигурировали по два атлета, и лишь в тяжелом весе значилась одна фамилия— Мекокишвили.

Этот высокий, слегка седеющий богатырь имел репутацию доброго, незлобивого человека. При общении с товарищами лицо его часто озаряла чуть застенчивая улыбка. Усы не придавали ему суровости — две черные жесткие щеточки скорее смягчали очертания.

Но на ковре Арсен Мекокишвили становился неузнаваем: когда он видел перед собой соперника, вся его застенчивость моментально улетучивалась: воля, натиск, невероятная сила — все было направлено на достижение победы.

Тренеры считали, что по классу, по опыту, наконец, по силе духа никто из других советских атлетов-тяжеловесов вольного стиля не мог быть поставлен рядом с Мекокишвили; сам же Арсен прекрасно понимал, что если у него пет равных соперников дома, то это отнюдь не значит, что их нет в других странах. В 1947 году он был запасным в команде на чемпионате Европы по классической борьбе в Праге. Он радовался, когда три его товарища Н. Белов, К. Коберидзе и Й. Коткас в последний день соревнований поднялись на высшую ступень пьедестала почета и получили золотые медали. Его старый друг и соперник эстонский тяжеловес Иоганнес Коткас, принимая поздравления, говорил: «Ничего, Арсен, подожди немного, скоро и ты выйдешь на международную арену — посмотри, как «пошла» у нас вольная борьба!» Действительно, популярность нового вида спорта росла в нашей стране год от года.

Лидерами нового вида борьбы стали спортсмены, воспитанные в республиках на народных видах борьбы, таких, как грузинская чидаоба, армянская кох, азербайджанская гюлеш, молдавская трынта, якутская хапсагай и т. д. Важнейшими здесь являются приемы, проводимые с помощью ног. В классической же борьбе захватывать соперника можно только выше пояса и только руками. Вот и получалось, что многие юноши, получившие хорошую школу в национальной борьбе, как-то терялись, не уживались в борьбе классической. А когда в стране стала культивироваться борьба вольная, они почувствовали себя в ней более уверенно. Арсен Мекокишвили был одним из тех атлетов, кому вольный стиль пришелся по душе.

На первых порах руководство нашего спорта считало, что не стоит спешить с ответственными международными встречами: надо сначала создать свою оригинальную школу вольной борьбы, тогда и мериться силами с лучшими зарубежными атлетами. И такая школа была создана в очень короткий период. Но когда встал вопрос об участии сборной команды СССР по вольной борьбе в Олимпийских играх, выяснилось, что единственное, чего не хватает советским мастерам ковра, так это опыта международных встреч. В период подготовки к Олимпиаде в Хельсинки наши борцы провели только три контрольных матча со сборными Венгрии, ГДР и Финляндии, что, конечно, было недостаточно. Лучшие зарубежные команды имели в этом смысле неоспоримое преимущество. Ведь вольная борьба входила в программу Олимпийских игр с 1908 года.

По данным наших тренеров, у Арсена Мекокишвили был всего один серьезный соперник. Один, но зато какой! Имя «северного гиганта», как окрестила западная пресса шведского тяжеловеса Бертила Антонссона, в те годы гремело по спортивным залам многих стран мира. Чемпион Европы 1949-го и чемпион мира 1951 года, он являлся, по мнению западных специалистов, единственным кандидатом на золотую олимпийскую медаль. «Она у него в кармане», — писали буржуазные газеты. Но Арсен Мекокишвили тоже очень хотел стать чемпионом.

Нет, он не отмахивался от предостережений и наставлений опытных тренеров, помнил, как отлично боролся Бертил Антонссон на чемпионате Европы 1947 года по классической борьбе, и, ясно понимая, с кем предстоит помериться силой, исподволь готовился к самому главному в жизни поединку.

…Быстро промелькнули километры пути по родной земле, и вот уже граница. А потом все замелькало как в калейдоскопе. Торжественная встреча на перроне в Хельсинки: музыка, цветы, дружеские рукопожатия, улыбки, приветствия представителей Олимпийского комитета, финского рабочего спортивного союза, короткий митинг. А затем опять в путь — на этот раз в олимпийскую деревню в Отаниеми.

И вот наступил день торжественного открытия Олимпийских игр. Утром 19 июля, несмотря на моросящий дождь, тысячи зрителей потянулись на олимпийский стадион.

Парад начался в полдень. В торжественном марше прошли посланцы 70 государств Европы, Америки, Азии, Африки и Австралии.

Всеобщее оживление вызвало на стадионе появление делегации Советского Союза.

Праздник на стадионе продолжался несколько часов, но Арсен Мекокишвили ничего этого не видел. Вместе с другими борцами вольного стиля ему пришлось остаться в олимпийской деревне. Ведь завтра старт, и накануне, конечно же, необходим полноценный отдых.

А утром следующего дня тренеры подняли богатырей чуть свет. Автобус быстро домчал нашу команду в зал «Мессухалли», где через несколько часов начинались олимпийские поединки.

Сначала предстояло взвешивание. Ожидая очереди к судейским весам, Арсен Мекокишвили приглядывался к конкурентам. Вот как спортсмен вспоминал об этом: «На взвешивании я увидел всех соперников. Двоих я знал в лицо: широкоплечего добродушного итальянца Векки, участника чемпионата Европы 1947 года, и Антонссона. За эти несколько лет швед заметно возмужал, набрал вес, «оснастился» великолепными мышцами. Рыжеволосый богатырь стоял в кругу своих почитателей и не спеша раздевался, успевая весьма живо поддерживать разговор сразу с несколькими собеседниками. Казалось, «северного гиганта» интересует этот разговор больше всего на свете: в момент активного словесного пикирования он переставал раздеваться, и его тренеру приходилось легким толчком в локоть поторапливать его. Неожиданно разговорчивым оказался и турок Атан: на чистейшем грузинском языке он осведомился у меня, выступают ли в советской команде грузины.

Один за другим вставали на весы спортсмены. Я своими «скромными» 116 килограммами лишь подчеркнул поистине циклопический вес американца Керслайка (135 килограммов).

Первыми 20 июля начинали соревноваться представители вольного стиля. После взвешивания выяснилось, что на ковер выйдут 143 борца из 30 стран. Эти цифры были рекордными. К примеру, в чемпионате мира 1951 года участвовало всего 58 атлетов из 12 стран.

Главными претендентами на награды считались богатыри Турции, Швеции, Ирана, Венгрии, США, Финляндии, наших же спортсменов в расчет не брали.

Прежде чем перейти к событиям олимпийского турнира, нужно сказать несколько слов об условиях соревнований и о судействе.

Конечно, со времен Олимпиады в Хельсинки уровень судейства несравненно вырос, в то же время судить стали проще и объективнее. Теперь судят открыто. Это значит, что после каждого выполненного приема арбитр на ковре, облаченный в белую рубашку с красным и синим рукавами, вскидывает вверх руку, соответствующую цвету костюма борца, и показывает на пальцах, во сколько очков оценивается прием. Одновременно боковой судья поднимает дощечку, на которой тоже обозначена соответствующая цифра. И тут же оценка в баллах появляется на табло против фамилии борца, выполнившего прием. Если один из соперников не положит другого на лопатки, то по истечении времени схватки, взглянув на табло, не составляет труда определить, кто одержал верх — тот, у кого сумма выигрышных баллов больше.

Совсем иначе было в начале 50-х годов. Результат встречи определяли трое боковых судей, им вменялось вести записи, куда каждый на свое усмотрение вносил оценки. Арбитр на ковре публично не оценивал приемы. Получалось, что все судейство, вплоть до финального свистка, осуществлялось, что называется, втемную.

Нередко судьи по-разному оценивали действия борцов — кто-то засчитывал прием, а кто-то нет. А иногда и просто не успевали увидеть молниеносно выполненный бросок. Бывало немало случаев, когда некоторые «жрецы» борцовской Фемиды, пользуясь несовершенством правил, умышленно судили необъективно.

В общем, на практике мнения судей по определению победителя частенько расходились: например, двое определяли победителем одного спортсмена, а третий — другого. Тогда в судебных протоколах фиксировалась победа с соотношением голосов 2:1. Победитель получал в итоге одно штрафное очко, а побежденный — два. При единогласном мнении судейской тройки в случае победы по очкам победителю тоже давалось одно штрафное очко, а проигравшему — три. Наиболее ценилась и ценится доныне, естественно, чистая победа, или, как еще ее иногда называют, победа «на туше» — когда один борец положит другого на лопатки. Победитель при таком исходе встречи штрафного очка не получает, а потерпевшему поражение записывают в протокол все те же три штрафных очка.

Регламент Олимпиады в Хельсинки предусматривал, что борцы, набравшие пять штрафных очков, выбывают из соревнования. Это означало, что даже единственное поражение почти закрывало спортсмену дорогу к золотой медали. На многих соревнованиях случалось и так: атлеты, проиграв первую схватку и победив по очкам в двух последующих, выбывали из турнира.

Однако вернемся в «Мессухалли» на олимпийский турнир борцов вольного стиля. Дворец спорта, вмещавший 8 тысяч зрителей, полон, несмотря на то, что цены на билеты были по тем временам астрономические. В зале стоит ровный гул. Два ковра, уложенные на помосте в центре зала, пока пусты. Но вот судьи вызывают первую пару борцов, и шум мгновенно стихает. По традиции состязания открывают борцы самого легкого веса — «мухачи», чей вес не превышает 52 килограммов. На их плечи ложится огромное бремя ответственности. От их успеха или неудачи во многом зависит настроение, а следовательно, и состояние духа всей команды.

Первым в сборной СССР предстояло стартовать маленькому черноволосому бакинцу Георгию Саядову. Его соперником стал финский борец Сигиран. Публика при его появлении разразилась неистовыми аплодисментами. Борцы долго пританцовывают друг против друга, никак не решаясь начать активные действия. Вот Саядов решительно идет на сближение. Руки его касаются плеч финна, но тот стремительно сбрасывает их вниз. Саядов словно ждал этого: продолжая движение рук вниз, он ныряет в ноги сопернику и, обхватив их, делает мощный рывок вверх, Сигиран, пытаясь спастись, плюхается на живот. Есть первый прием, есть первое очко! Но остается еще немало времени, и надо, не давая сопернику опомниться, наступать и наступать.

К концу встречи изрядно уставший финн почти безвольно топчется на краю ковра. И когда раздался удар гонга, возвещающий о конце поединка, судья взметнул вверх руку советского борца.

На ковер выходит другая пара. Не успели смолкнуть слова диктора-информатора, объявившего, что зрители увидят сейчас борьбу призера прошлогоднего чемпионата мира в легчайшем весе иранца Якуби, как все было кончено. Его противник бакинец Рашид Мамедбеков, не тратя времени на разведку, провел прием, и Якуби оказался на лопатках. Потребовалось на это советскому спортсмену всего полминуты.

А на другом ковре сражались полулегковесы. Среди победителей здесь значился советский спортсмен Ибрагим Дадашев.

И вдруг несколько поражений. Араму Ялтыряну по жребию достался самый сильный противник — чемпион мира 1950 года по классической борьбе и чемпион мира 1951 года по вольной борьбе швед Олле Андерберг. По классу шведский и советский богатыри были равны. Увы, Ялтырян позволил себе на последней минуте на какой-то момент расслабиться, потерять бдительность, и швед, захватив ногу нашего борца, положил его на лопатки.

Так же не повезло и советскому полусредневесу Василию Рыбалко. Не настроившись, он провел бесцветную, бессодержательную схватку и уступил победу по очкам.

В схватке Давида Цимакуридзе и шведа Б. Линдблада двое судей назвали Б. Линдблада победителем.

Лежа на массажной кушетке, Мекокишвили то и дело спрашивал у входящих в комнату спортсменов, не борется ли полутяжеловес Август Энглас.

А эстонец Август Энглас тем временем уже вел на ковре жаркий спор с турком Атаном. Турецкие борцы с предыдущей Лондонской олимпиады 1948 года увезли домой половину чемпионских наград. Но Август выдержал экзамен: в труднейшей схватке, которая продолжалась все отведенные на нее 15 минут, судьи единогласно назвали победителем советского атлета.

Заканчивая соревнования первого дня, спортсмены постепенно покидали Дворец спорта «Мессухалли». Автобусы и машины увозили их в олимпийскую деревню — подальше от шума и суеты. Но публика не спешила уходить из зала. Ведь всем известно, что самое интересное зрелище — это соревнование самых сильных и могучих атлетов — тяжеловесов. Не случайно тяжелый вес во всех странах и у всех народов считается, если так можно сказать, наиболее престижным. Победа тяжеловеса смягчает иногда горечь поражения целой команды.

В Хельсинки в турнире борцов вольного стиля было заявлено 13 тяжеловесов. Разумеется, не все они имели равные возможности, но, безусловно, каждый из них на деялся на медаль.

Первым соперником, с которым предстояло бороться Мекокишвили, был невысокий, но крепко сбитый и быстрый венгр Ковач. Арсен хорошо знал его манеру вести схватку — он уже однажды соревновался с ним в Будапеште и поэтому наметил определенный план.

Тогда в Будапеште Ковачу то и дело приходилось спасаться от подсечки — излюбленного приема Мекокишвили. Видимо, он больше всего опасался его и в олимпийской схватке. Внимательно следя за ногами Арсена, он надеялся, очевидно, что прошлое не повторится. Но Мекокишвили положил его на лопатки на седьмой минуте, правда совсем другим приемом. Захватив выставленную вперед ногу Ковача, он взметнул его над собой и, развернув спиной к ковру, бросил вниз.

Сойдя с помоста, огорченный поражением соперник говорил Арсену, что прием был очень внезапным, — он не успел даже сообразить, что произошло…

Осечка трех спортсменов в первом круге ставила советскую команду в весьма трудное положение. Ведь для того чтобы выйти в финал, неудачникам нужно теперь одерживать только победы, и по возможности чистые.

Внимательно проанализировав поражения, тренеры отметили успех трех «мухачей», похвалили Энгласа и Мекокишвили. Впрочем, что касается Арсена, то иного исхода его первой схватки никто и не ожидал.

Олимпийский турнир борцов вольного стиля вступал в решающую фазу. Спортсмены сражались не только за медали и высокие места в личном зачете, но и вели непримиримый командный спор.

Один за другим, набрав определенное количество штрафных очков, выбывали из соревнований борцы разных стран. Первым в нашей сборной эта участь постигла Василия Рыбалко. Не вошел в шестерку сильнейших и Ибрагим Дадашев. Значительный отсев произошел в преддверии финальных соревнований. Георгий Саядов, Арам Ялтырян и Август Энглас остались за чертой призеров, заняв четвертые места.

Сложная ситуация у Давида Цимакуридзе: с тремя штрафными очками он должен был добиваться только чистых побед. Но что значит положить на лопатки, к примеру, американца Д. Ходжа, у которого и по очкам-то выиграть любой атлет почел бы за большую удачу. И Давид делает, казалось бы, невозможное. За 5 минут 58 секунд он одерживает победу над спортсменом США.

А в следующем круге такая же участь постигает египтянина М. Хуссейна. Для этого Цимакуридзе понадобилось еще меньше времени — всего 4 минуты 56 секунд.

Уверенно приближался к финишу и Рашид Мамедбеков. Во втором круге не явился на схватку с ним спортсмен из Швейцарии. В третьем Рашид заставил капитулировать на 11-й минуте самоуверенного американца Бордерса, а в четвертом, хотя и проиграл по баллам напористому венгру Бенце, запаса прочности ему хватило, чтобы выйти в финал.

Ну а Арсен Мекокишвили?

Коротая в раздевалке время и готовясь ко второму поединку, на этот раз с тучным немцем Вальтнером из Западной Германии, который был едва ли не вдвое моложе его, наш олимпиец внимательно осматривал свою борцовскую амуницию. Проверил, хорошо ли держатся подошвы на его огромных борцовских ботинках, попробовал крепость шнурков… Арсен Мекокишвили, потомственный крестьянин, все привык делать обстоятельно. Тренеры и товарищи по спорту и любили его за эту обстоятельность, немногословие, исключительную добросовестность. И боролся Арсен Мекокишвили уверенно, как бы не торопясь, Но медлительность эта была обманчивой. Когда возникал выгодный момент, Арсен, что называется, взрывался, и противник его, не успев опомниться, оказывался в воздухе.

После стремительного, часто даже неуловимого для зрителей приема, соперник грузинского тяжеловеса летел на ковер, словно из катапульты. Товарищи, аплодируя его мастерству, смеялись: «Опять Арсен Спиридонович устраивает день авиации».

Вальтнер, выйдя на схватку с Мекокишвили, поначалу держался молодцом. Но надолго его не хватило. Наш борец применил тот же прием, что и в схватке о венгром Ковачем. Казалось, лежать на лопатках и немцу, но он как-то неимоверно изогнулся в воздухе, успел встать на «мост» и благодаря исключительной пластичности все же вывернулся.

Пришлось Мекокишвили обрабатывать Вальтнера в партере. Придавив могучим плечом, выхватывал его руку «на ключ», брал шею на «нельсон» и «двойной нельсон», по Вальтнер никак не хотел сдаваться. Гибкость его была поразительной.

Положить Вальтнера Мекокишвили так и не удалось, но зато он так его измучил, что немец после этой схватки не смог продолжать соревнование.

Третий противник советского тяжеловеса — англичанин Кен Ричмонд. Чемпион Великобритании был статен и широк, его сверкающая улыбка излучала уверенность. На первых минутах англичанин работал руками, словно ветряная мельница. Не желая уступать нашему атлету пи пяди ковра, он мощно шел вперед. Но Мекокишвили сумел извлечь из активности партнера пользу для себя. В один из моментов, когда Ричмонд азартно, но нерасчетливо дернулся вперед, Мекокишвили, словно продолжая это движение, обхватив предплечье и шею соперника, резко повернулся к нему и провел бросок через спину. Описав в воздухе дугу, англичанин встал на «мост», но по ходу, успев перетащить нашего атлета через «полумост», оказался сверху. Арбитр спокойно взирал, как Ричмонд, забегая то справа, то слева от невозмутимо стоящего в партере Мекокишвили, пытался хоть что-нибудь с ним сделать. Не сразу разгадав замысел англичанина, арбитр дал ему еще какое-то время изображать «активную» борьбу и поднял атлетов в стойку.

Арсен рассвирепел, он был зол на соперника за то, что тот, не желая, видимо, потерять сомнительного преимущества, явно перестал бороться и начал ловко уклоняться от поединка. Мекокишвили был готов смять соперника, но Ричмонд, то и дело бросая взгляд на секундомер, уходил за ковер, пытаясь получить хоть маленькую передышку, делал вид, что у него развязался шнурок на ботинке.

К концу схватки чемпион Великобритании еле держался на ногах. Но, очевидно, симпатизируя ему, а может быть, и из других соображений один из трех боковых судей отдал предпочтение англичанину, и победа была присуждена Арсену Мекокишвили большинством голосов.

Идя с нашим тяжеловесом параллельным курсом, Бертил Антонссон тоже с успехом прокладывал себе путь к финалу. Швед имел те же результаты, что и наш борец.

…Поредели олимпийские шеренги богатырей, протоколы с составами пар, едва умещавшиеся в первый день на огромном стенде, теперь занимали всего две странички. Остались только сильнейшие.

…В тренерской комнате шло очередное совещание. Обложившись протоколами с результатами схваток, наставники наших олимпийцев прикидывали все возможные варианты: получалось, что если борцы наши как следует постараются, то праздник, то бишь командная победа, будет на нашей улице.

Жизнь шла своим чередом. Некоторые спортсмены, как, например, наши девушки-дискоболки, уже сделали свое дело и, налюбовавшись медалями, со спокойной душой отправились вечером в клуб послушать знаменитый джаз-оркестр Вебера, поговорить с новыми знакомыми из других стран, потанцевать… Ну а те, кому еще предстояло выйти на олимпийское ристалище, настраивались, готовились…

Готовился к последнему олимпийскому дню, может быть самому ответственному в жизни, и Арсен Мекокишвили. Он прекрасно понимал, что у двадцатилетних все еще впереди. Будет еще Олимпиада, возможно, и не одна. А у него вряд ли.

Он порой и сам удивлялся, что попал на Олимпиаду: шутка ли, сорокалетнему человеку доверили соревноваться с молодыми мастерами ковра.

Арсен Мекокишвили родился в 1912 году в грузинском селе Георгицминда, расположенном неподалеку от Тбилиси, на склонах холма, спускающегося в живописную, сплошь покрытую виноградниками долину горной речки Иори. Его отец — потомственный пастух и виноградарь Спиридон Мекокишвили, или, как все его звали, Фидо, в будни, пожалуй, мало чем выделялся среди односельчан. Зато в праздники его имя было у всех на устах.

Какой праздник в Кахетии обходился раньше без борьбы? С утра на площади возле церкви толпился народ. Зрители с нетерпением ждали выступления борцов — мочидове. Вездесущие мальчишки старались занять места поближе к центру, но их скоро вытесняли взрослые.

Образовав большой круг, в первых рядах которого восседали мудрые старики-судьи и музыканты, все с нетерпением ждали выхода первой пары. Народ все подходил и подходил, и в круге становилось тесновато.

Тогда, дабы дать борцам достаточный простор, несколько добровольных помощников судей брали в руки длинные палки и, размахивая ими в воздухе около земли, теснили зрителей подальше. Если кому-то под общий смех и попадало по ногам, то обид не было.

Но вот дробь барабана становилась чаще, звонче пела зурна и в круг, танцуя, выходили борцы. Одеты они были в прочные, из домотканого материала куртки без рукавов — чохи, которые обнажали грудь богатырей и заправлялись за пояс. Дополняли форму шаровары. Боролись босиком или в чустах — домашней грузинской обуви, похожей на тапочки.

Выделывая под звуки лезгинки замысловатые движения, борцы несколько минут предавались танцу — проводили своеобразную разминку.

Ритм музыки меняется снова. Он приглашает соревнующихся начать единоборство. Под дробь барабана и выкрики зрителей борцы, осторожно выставив вперед руки, как бы подкрадываясь друг к другу, наконец решаются войти в захват. Крепко вцепившись в чохи, они пытаются с помощью разнообразных приемов вывести соперника из равновесия и заставить коснуться спиной земли.

Борьба ведется только стоя, и, если борцы упадут на бок или на живот, судья немедленно дает команду подняться.

Много приемов накопилось в народной грузинской борьбе чидаоба. В каждом ауле, в каждом селе существовали свои правила. Но любимые, самые действенные приемы, с помощью которых можно повергнуть на спину любого соперника, были везде одни и те же. Это подножки, подсечки, броски через спину и через себя и, конечно, главный прием всех истинных грузинских мочидове — «проход в ноги».

Выполняется он внешне просто. Улучив момент, когда борец потеряет контроль и выставит ногу слишком далеко вперед, его соперник, пригнувшись, делает вперед стремительный выпад и, обхватив эту ногу под коленом, рывком вверх прижимает ее к груди. Одновременно своей ногой он подсекает в сторону вторую ногу противника. Существует немало разновидностей этого приема. В совершенстве владеть ими издавна считалось привилегией грузинских борцов. Частенько пользовался этим приемом и Фидо Мекокишвили.

Огромного роста, с необъятной спиной, он прекрасно владел всеми премудростями чидаобы, обладал к тому же быстрой реакцией, и редко кому удавалось устоять против него отведенные правилами пять минут.

Когда осенью после сбора винограда во время праздника святого Георгия в селе проводились самые крупные соревнования, глава династии Мекокишвили дед Иосиф, пасший месяцами высоко в горах отары овец, спускался в долину и приводил с собой красавцев сыновей: Георгия, Нико, Соломона, Михаила и Фидо. Усевшись на почетное место, седой пастух одобрительно щурился и покручивал усы. Особенно радовал его обычно Фидо. Во всей округе не было равных ему в чидаобе, и он давно считался непревзойденным палавани (чемпионом).

Арсен не помнил борцовских подвигов отца, умершего, когда ему было всего пять лет.

После смерти отца мать Сона и старшая сестра с утра до ночи с удвоенной энергией хлопотали по хозяйству. Отсутствие крепких мужских рук сразу почувствовалось в доме. Стремясь хоть как-то облегчить труд женщин, маленький Арсен помогал чем мог. С шести лет с более взрослыми ребятами уже пас домашний скот. Однажды осенью, во время сбора урожая, выпросил у взрослых, чтобы ему доверили перевозить на общинной лошади мешки с початками кукурузы и корзины с виноградом.

Мальчик гордился, что получил такое важное задание, и старался изо всех сил. Стремясь не отставать от старших, он хотел сделать как можно больше ездок. Спускаясь с горы за новой поклажей, он хлестнул лошадь, чтобы она прибавила ходу, но та дернула, и малыш оказался под колесами арбы.

Его отнесли к местному лекарю, тот сокрушенно покачал головой и сказал, что это еще счастье, что арба была пустая. Долго болел Арсен.

Постепенно здоровье возвращалось к мальчику. Но выглядел он среди сверстников заморышем. Ребята, неохотно принимая Арседа в свои игры, обычно отводили ему самые последние роли.

…Однажды, когда ласковое весеннее солнце вышло из-за горы и озарило золотым светом раскинувшиеся вокруг виноградники, к старому дому с покосившимся плетнем, возле которого сидел пригревшийся на завалинке тщедушный Арсен, незаметно подошел странник. По его запыленной одежде, по музыкальному инструменту ствири, похожему на огромную длинную дудку, было видно, что гость — бродячий импровизатор — мествире. Словно зачарованный, глядел мальчик, как сверкают, переливаясь всеми цветами радуги, разноцветные камешки, украшавшие ствири.

Пришелец, узнав, чей он сын и как его зовут, запел песню. В ней желал он мальчику здоровья и счастья. Слагая в такт простой мелодии нехитрые, но довольно складные и звучные слова, пел о том, что жизненная дорога горца трудна и полна лишений, и, если у путника крепкая воля и горячее сердце, все трудности останутся позади. А в конце предсказывал, что Арсен будет сильным и здоровым, что ждет его небывалая слава борца.

Трудно утверждать, так ли уж верил мествире в свою вдохновенную песню. Скорее всего старый мудрый человек хотел подбодрить мальчика, вселить в него веру в жизнь, в то, что он сможет превозмочь слабость.

Арсен Мекокишвили впоследствии считал, что встреча с бродячим сказителем вряд ли резко повлияла на его судьбу. И все-таки, как бы то ни было, мальчик почувствовал себя смелее, через несколько месяцев (а в ту пору ему уже минуло семь лет) начал присматриваться к схваткам взрослых борцов. Он старался запомнить их приемы. Но сам бороться долго не решался. Подобное предложение его одногодки наверняка встретили бы смехом.

Как-то раз Арсен встретил на пастбище такого же, как и он, маленького подпаска и, набравшись смелости, предложил ему побороться. Мальчуган сначала оторопел от дерзкого вызова, однако согласился. В той самой первой схватке Арсен был на грани поражения, но вывернулся и, когда силы, казалось, покидали его, сам сумел провести прием. К великой радости юного Мекокишвили, соперник очутился на лопатках.

После этого случая паренек почувствовал уверенность. Недаром говорят, что «смелость силу ломит». Теперь он без страха ввязывался в драку, если кто-нибудь хотел его обидеть.

Осенью, когда по всей Георгицминде разносился душистый аромат спелого винограда, дружная семья Мекокишвили отправлялась в марани — каменный сарайчик, служивший одновременно винохранилищем и винодельней. Здесь, в давильне, работали только мужчины. Труд их был совсем не из легких. Тщательно вымыв ноги и стоя по щиколотки в чавкающей виноградной жиже, дядья Арсена; Нико, Соломон и Михаил во главе с дедом заготовляли молодое вино.

Мерно переступая ногами, держась за шесты, они тянули в такт движениям песню. Дед приобщал к этой работе и Арсена. Правда, ему не доверяли пока давить виноград. Вместе с женщинами он подносил его, а в конце работы утрамбовывал ногами глиняную корочку на больших, покрытых плитняком кувшинах с виноградным соком.

В воздухе носились одурманивающие винные пары, и мать, заботясь, чтобы у Арсена не закружилась голова, старалась вызволить сына из винодельни.

«Перестань мучить ребенка, — обращалась она к деду, — разве ты не видишь, у него уже посинели ноги?» Но дед, ухмыляясь, говорил: «Пусть идет, если хочет, чтобы его ноги были слабыми, если хочет, чтобы каждый сопляк клал его на лопатки!»

Арсен, конечно, ни на шаг не отходил от деда. И дед, как мог, опекал его, по-своему заботился о здоровье мальчика, стремился, чтобы он вырос хорошим, добрым человеком. Он брал его в горы на пастбища, приучал ко всякой работе. Ночуя в шалаше, мальчик дышал чистым горным воздухом, бегал босой рано утром по мокрому лугу. От былой хвори не осталось и следа. Арсен заметно вытянулся, окреп.

В школе Арсен был одним из лучших борцов. Победы давались ему не слишком трудно, и его старший двоюродный брат Георгий, принявший эстафету лучшего борца семьи Мекокишвили, внимательно присматривался к Арсену.

Георгий в отличие от богатыря Фидо был обычного вида человеком. Не обладая ни большим весом, ни богатырской силой, он добывал победы благодаря искусной тактике и знанию приемов чидаобы.

«Когда ты легко побеждаешь, — наставлял старший брат Арсена, — это значит, твой противник плохо, неправильно борется. Сегодня он ошибся, а завтра может тебя победить. Поэтому не успокаивайся, а тренируйся, отрабатывай приемы». И Георгий с удовольствием раскрывал брату, да и всем мальчишкам хитрости чидаобы.

Однако в душе Арсен все же считал, что к нему несправедливы. Разве есть среди юношей Георгицминды такой, кто может на равных соперничать с ним? Однажды он напрямик спросил об этом брата. И тот обещал ему найти достойного мочидове. Им оказался будущий кузнец Шалико Гзиришвили из соседнего села Сагареджо. Было тогда будущему олимпийцу, как и его сопернику, 12 лет. На большом празднике, предваряя выступления взрослых мочидове, оба мальчугана впервые в жизни вышли тогда при народе в круг. Сражались они исступленно, но схватка, к взаимному удовольствию болельщиков обоих сел, закончилась вничью. Уже позднее, встречаясь спустя много лет, друзья без улыбки не могли вспоминать запомнившийся на всю жизнь поединок.

Ничейный результат схватки словно подхлестнул усердие самолюбивого Арсена. Он понял, что есть люди и посильнее его. А силы — он это почувствовал — как раз ему и не хватало. Вот почему Арсен не чурался браться за самую трудную работу: таскал тяжеленные, скользкие от раздавленных ягод корзины с виноградом, грузил на подводы многопудовые сацала — большие из сурового полотна простыни, завязанные крест-накрест узлом, в которых переносили зерно. Бывало, у Арсена под такой тяжестью подкашивались ноги. Но разве мог юноша показать, что ноша не по нем? Он терпел и, сбросив сацала на подводу, отправлялся за следующим.

В те годы под руководством Георгия он освоил и отработал броски через спину, которыми восхищались потом многие специалисты по спортивной борьбе.

Прошел год, и снова на празднике урожая встретились лучшие борцы Георгицминды и Сагареджо. У Арсена Мекокишвили был тот же самый противник — Шалва Гзиришвили. Но на этот раз он победил его чистым броском.

Отличался Арсен Мекокишвили и в труде. Семнадцатилетним он одним из первых вступил в колхоз «Самури цховреба», что означает «Счастливая жизнь». Односельчане, ценя доброту и трудолюбие Арсена, избрали его в 1932 году бригадиром виноградарей. Работа эта весьма ответственная, а Арсену было тогда всего двадцать лет. Степенный, обстоятельный, он в отличие от многословных, шумных сверстников даже традиционные грузинские тосты говорил коротко. Многие девушки заглядывались на молодого красавца богатыря. Но сердце его уже давно принадлежало маленькой хрупкой Русудан. Они приглянулись друг другу, когда еще учились в школе. Задумав пожениться, решили, что сначала Арсен должен стать на ноги, подзаработать немного, чтобы потом они смогли сообща вести самостоятельную жизнь…

Проработав два года бригадиром, Арсен Мекокишвили, как полагается, сделал Русудан предложение, и летом 1934 года все село Георгицминда праздновало их свадьбу. На одном из самых почетных мест сидел друг Арсена — первый мочидове Сагареджо могучий кузнец Шалва Гзиришвили. Поднимая тост за жениха, он напомнил всем, как Арсен три года назад в Марткопи положил на лопатки 12 лучших борцов восьми окрестных селений. «Не пора ли, — сказал Шалико, — встретиться Арсену в Тбилиси с самим Вахтангом Чичинадзе?» Арсен и сам давно уже хотел отправиться в Тбилиси на поиски новых сильных соперников.

В ту пору к местному тренеру, известному в прошлом мочидове Михо Курхули, приехали в гости два его старых товарища, бывшие цирковые борцы Александр Канделаки и Кула Глданели. Собравшись вечером, три друга долго сидели за кувшином вина, вспоминая старые годы, когда вместе ездили по миру и боролись в цирках с Иваном Поддубным, Климентием Булем, Константином Майсурадзе и Темир-Булат Кануковым, выступавшим под псевдонимом Казбек-гора.

Пришли послушать и посмотреть на легендарных чемпионов и юные мочидове Георгицминды и Сагареджо во главе с Арсеном и Шалвой. Собственно, они не сами пришли, а их пригласили. Старые богатыри пожелали посмотреть, какая у них растет смена. Больше всех понравился гостям Арсен Мекокишвили. Похвала знаменитых борцов ободрила молодого мочидове. После этой встречи у него уже не было сомнений, что нужно ехать в Тбилиси.

Приехав в столицу, он выступил в цирке на чемпионате Грузии по национальной борьбе. И надо же так случиться, что первым соперником жребий назначил ему любимца тбилисской публики, сильного и благородного Вахтанга Чичинадзе.

Не слишком опасаясь новичка, о котором раньше ничего не слышал, Вахтанг недооценил его возможности и просчитался.

Поздравляя молодого соперника с победой, он сказал, что не видит никого, кто помешал бы Арсену занять в турнире первое место. Так оно и случилось: победив еще трех спортсменов, Арсен Мекокишвили впервые стал чемпионом Грузии.

У Арсена Мекокишвили за долгую жизнь на ковре было немало учителей. С нежностью и благодарностью он не раз вспоминал уроки двоюродного брата Георгия. Но первыми настоящими профессиональными учителями считал двух старых борцов-ветеранов Акакия Адеишвили и Ило Томашвили.

После неожиданной для всех победы в Тбилисском цирке Адеишвили предложил Арсену свою помощь, и тот с радостью ее принял.

Теперь каждую субботу спешил Мекокишвили в маленький зал техникума физкультуры. Главное внимание Акакий Адеишвили обращал на технику.

Часто на тренировки приходил и старый друг Акакия Ило Томашвили, бывший цирковой борец, выступавший под псевдонимом Ило Сванели. Не отрицая значения техники борьбы, он на первое место ставил все же быстроту. «Прием может сделать каждый, — объяснял он Арсену, — а побеждает тот, кто выполнит его быстрее. Скорость, резкость — вот что главное».

И Мекокишвили, понимая, что правы оба его учителя, соглашался и с тем и с другим. Может быть, именно они воспитали в нем умение блестяще владеть всеми секретами техники борьбы.

В 1936 году Арсена Мекокишвили направили в Телави на двухгодичные курсы председателей колхозов. Учеба шла хорошо, и после ее окончания Мекокишвили оставили работать в городе. Не последнюю роль при этом, очевидно, сыграли его спортивные достижения. Каждый год, совершая короткий вояж в Тбилиси, он вновь возвращался непобедимым чемпионом республики.

Но однажды Арсену пришлось туго. В цирке, где гастролировала группа известных борцов, ему предложили попробовать силы в неведомой ему классической, или французской, как ее тогда называли, борьбе. С любопытством разглядывал он на арене своего противника Григория Загоруйко. Костюм его был необычен: ни куртки, ни шароваров. «За что же брать захват? — думал Мекокишвили. — К тому же нельзя даже дотрагиваться до ног соперника. Что за борьба?»

Как ни старался мастер чидаобы повергнуть соперника на ковер, ничего у него не получилось. После этой встречи Мекокишвили, узнавший, что в Москве, Ленинграде, Киеве и других городах есть прекрасные тяжеловесы, с которыми он может помериться силой, решил обязательно с ними встретиться и познакомиться поближе с французской борьбой. И эта возможность ему вскоре представилась.

В июне 1939 года вместе с другими лучшими спортсменами Грузии он едет в Москву на праздник, посвященный Дню физкультурника. На стадионе «Динамо» был организован и турнир по классической борьбе, в котором участвовали только тяжеловесы. Арсен Мекокишвили понимал, что победить с первого раза вряд ли сможет: ведь знаний и опыта в этом виде спортивной борьбы у него не было. Однако он, любивший борьбу беспредельно, не хотел упускать ни одного случая выйти на ковер.

Первым соперником оказался мощный силач из Киева Арон Гонжа. Будучи приверженцем старого, скорее циркового, а не спортивного стиля борьбы, он уповал главным образом на силу. Медлительный, не слишком поворотливый киевлянин хотел попросту сломать новичка. Арсен этого не боялся. Одной силой его не возьмешь. Правда, и сам он, не знавший толком в классической борьбе ни одного приема, оказался безопасным для Гонжи. Схватка закончилась вничью.

Второй выход на ковер грузинский тяжеловес ознаменовал победой. Встречаясь с мастером спорта Владимиром Плясулей, он чувствовал себя уже увереннее. В один из моментов, когда соперник, не подготовив как следует приема, хотел выполнить бросок через спину, Мекокишвили спокойно перевел его в партер. Новичок из Грузии, сумевший продержаться против Гонжи и выигравший у Плясули, вызвал к себе повышенный интерес, и его «наказали» — две следующие схватки Мекокишвили проиграл.

Обратная дорога до Тбилиси прошла в раздумьях. Вспоминая минуты, проведенные в Москве на динамовском ковре, он пришел к выводу, что новая борьба ему нравится. А раз нравится, надо ее изучать. Таково было его твердое решение.

По приезде в Телави его ждала новость — предложение работать по хозяйственной части в Народном комиссариате внутренних дел республики. Он согласился и вскоре переехал в Тбилиси.

В семье Мекокишвили тогда родился сын Георгий, и, посоветовавшись с Русудан, Арсен решил, что мальчику в большом городе будет лучше. Да и он сам теперь к большому спорту будет поближе. Не забыв решения, принятого в поезде, обратился с просьбой научить его классической борьбе к молодому, но уже опытному тренеру Вахтангу Кухианидзе. Тот счел за честь взять к себе в ученики известного всей Грузии борца.

Арсен брал уроки и у Ираклия Кончели. Много дал ему и известный в те времена Леонид Дзеконский.

Все уверенней чувствовал себя борец в новом для него виде спорта. Но не забывал он и свою первую любовь — чидаобу.

Поездка в Москву в 1940 году особенно запомнилась Арсену. На стадионе «Динамо» проводился праздник борцов.

«Народу на нем, — рассказывает один из старейших советских чемпионов, заслуженный мастер спорта Василий Алексеевич Люляков, — собралось великое множество. Зрителей, наверное, было тысяч двадцать, никак не меньше. За всю жизнь я ни разу потом не видел столько публики. Ковер, окруженный почему-то как боксерский ринг канатами, положили прямо около одной из трибун, и спортсмены соревновались под открытым небом.

Проводились выступления по многим видам борьбы, в том числе и по грузинской национальной борьбе чидаоба. Она была тогда диковинкой для нас, москвичей. Но всем очень понравилась. Эмоциональная, интересная. Помню, увидел я тогда статного черноволосого парня из Грузии — Арсена Мекокишвили. Выходил он бороться, танцуя под звуки лезгинки, дробь барабана. Через несколько лет мы познакомились с Арсеном поближе и подружились».

Тогда же на матче в Москве Арсен Мекокишвили впервые увидел еще один вид борьбы — самбо. Этот новый вид спорта, зародившийся в 30-х годах в Советском Союзе, по-настоящему только еще входил тогда в жизнь. В принципе он немного походил на чидаобу. Борцы соревновались в таких же куртках, только с рукавами, пользовались многими схожими приемами — подсечками, подножками, бросками через спину. Но были и значительные отличия. В чидаобе, например, борются только стоя, а в самбо единоборство шло и в партере. Использовались в нем и неизвестные Мекокишвили болевые приемы. По-другому, нежели в чидаобе, определялся победитель. Если бросишь соперника на спину, а сам останешься стоять, тебе присуждается чистая победа. То же самое — если противник сдается от болевого приема. В остальных же случаях победа присуждалась по очкам.

И снова Мекокишвили обращается к своему старому тренеру Ило Томашвили. На этот раз с просьбой научить приемам самбо.

Но как возник у нас этот вид спорта?

У каждой национальности нашей страны есть свои виды борьбы. А нельзя ли на их основе создать один такой, в котором были бы использованы все приемы, накопленные веками?

И вот группа энтузиастов-тренеров создает такую борьбу. В 1939 году в Ленинграде состоялся первый чемпионат страны по самбо. А во втором, проходившем осенью следующего года в Москве, дебютировал Арсен Мекокишвили. Чидаоба сослужила ему хорошую службу, он быстро освоился в самбо.

Успешнее всех начал чемпионат украинец Фома Бездоля. Мастер спорта по классической борьбе победил болевым приемом земляка Мекокишвили — высокого, чуть сутуловатого Шота Эсебуа. Во втором круге Арсен остановил продвижение Бездоли вперед. Судья поднял вверх руку в знак победы Мекокишвили и в его следующем поединке с Эсебуа. Оставался один, пожалуй, наиболее опасный конкурент — прошлогодний чемпион страны ленинградский студент Григорий Иванов. Выглядел он грозно. Немалого роста, мешковатый, с ногами словно бревна.

Иванов плохо выступил в начале состязаний и, видимо, жаждал отыграться. Он решил сбить грузинского борца в партер и заставить сдаться болевым приемом. В задуманном был резон: Мекокишвили тогда еще плохо знал этот раздел техники борьбы самбо. Поначалу казалось, что план удастся ленинградцу. Он долго «волтузил» Арсена в партере, стремясь вытянуть против сустава его руку. Но ничего не получилось. Обессилев, Иванов поднялся в стойку, и здесь уже полным хозяином оказался Мекокишвили. Прибавив темп, он «замотал» соперника и, усыпив его бдительность, сразил молниеносной подсечкой.

Прошлогодний чемпион уходил с ковра, понуро опустив голову, а его сияющий победитель попал в объятия друзей и тренеров. Они поздравляли Арсена Мекокишвили со званием чемпиона страны.

В том памятном для него предвоенном году произошло и еще одно важное в его жизни событие — Арсен стал коммунистом.

А потом грянул 41-й год. Многие спортсмены уходили на фронт. Арсен Мекокишвили получил приказ оставаться работать в Тбилиси.

Однажды поздним вечером, когда Мекокишвили уставший возвращался с работы домой, на него в подъезде с целью завладеть оружием напали трое бандитов. Двое схватили его за руки, а третий потянулся к кобуре. Отшвырнув тех, кто его держал, Арсен успел перехватить руку бандита, выхватывавшего уже его пистолет. Он так сильно сжал ее, что нападавший взвыл от боли, но все же успел выстрелить. Не обращая внимания на полученное ранение, Арсен быстро расправился со всеми троими.

Подоспевший на звук выстрела патруль помог обезвредить преступников. А у Арсена Мекокишвили в память о том времени осталась метка — простреленная кисть правой руки.

…Когда враг был уже сломлен и жизнь начала постепенно возвращаться в свои берега, стали понемногу возобновляться и спортивные встречи.

Товарищи по службе уже поговаривали, что пора Арсену извлечь из чулана борцовскую форму и вновь появиться на ковре. Как-то Мекокишвили получил письмо, в котором сообщалось, что в ноябре 1943 года в Горьком состоится розыгрыш звания абсолютного чемпиона страны по классической борьбе и что его, Арсена Мекокишвили, приглашают на этот турнир. Несколько тренировок, и он отправляется в дорогу.

В Горьком Арсен встретил старого соперника эстонца Иоганнеса Коткаса. Познакомился он с ним еще в 1940 году, когда сборная команда борцов Эстонии приезжала в грузинскую столицу налаживать спортивные связи. Эстония только что вступила тогда в братскую семью наших республик, и эта поездка была, по существу, одной из первых в ее спортивных контактах.

Еще до приезда эстонских борцов всезнающие тбилисские любители спорта разнесли по городу весть: в команде гостей такие известные в Европе мастера, как Эдгар Пуусенп и Иоганнес Кауби (немного позднее они стали чемпионами страны). Но, конечно же, среди всех выделялся тяжеловес Иоганнес Коткас.

Верные болельщики доложили Арсену Мекокишвили, что его будущий соперник из мастеровых людей — работал кузнецом, слесарем, что в прошлом году второй раз стал чемпионом Европы, что двадцатипятилетний спортсмен в расцвете сил, прекрасно владеет техникой, гибок, подвижен, напорист.

Встреча их, конечно, была в центре внимания. Переполненный цирк гудел. Все ждали победы своего любимца, и поначалу Мекокишвили оправдывал надежды болельщиков. Коткас, попав в непривычную для себя обстановку, видно, переволновался. На первых минутах он, пытаясь проводить приемы, все время оказывался в партере. Удачно сбивая гостя из стойки вниз, Мекокишвили настолько осмелел, что отважился даже на излюбленный бросок через спину. В общем, когда кончилась первая половина схватки — положенные десять минут, у хозяина ковра было заметное преимущество в очках.

«Как хотите дальше бороться, — обратились к Мекокишвили судьи, — в стойке или в партере?» И Арсен выбрал партер. Это означало, что оба соперника должны попеременно бороться по три минуты снизу.

Сначала по жребию досталось опуститься на ковер Коткасу. Партер — его родная стихия. И неудивительно, что чемпион Эстонии стоял как вкопанный. Болельщики, которые сначала позволяли себе веселые выкрики, вроде «Арсен! Пощекочи его усами», приумолкли. Теперь уже им было не до шуток. Все атаки их земляка разбивались о могучую силу гостя.

Истекли три минуты, и атлеты поменялись местами. Теперь уже нападал Коткас. Спокойно, как бы не торопясь, он обхватывал геркулесовыми руками туловище соперника и мощным рывком переворачивал Мекокишвили через «полумост».

А когда судьи подняли спортсменов в стойку, от былого преимущества Мекокишвили не осталось и следа. Тут Арсену настроиться бы, собраться, но этого не дал сделать Коткас. Он вновь бросился в атаку. Словно и не было долгой изнурительной борьбы. Действуя как таран, Коткас шел и шел на соперника. Закрепляя победу, он стремился подавить его не столько физической силой, сколько уверенностью в своем превосходстве. Ударил гонг. Кто победитель, всем было ясно.

Уже в раздевалке Мекокишвили, взглянув на бывшего соперника, увидел, как неимоверно тот устал. По лицу и по всему телу его текли струйки пота. Борцовское трико было насквозь мокрым. Тяжело дыша, Коткас упал в кресло и закрыл глаза. Он отдал себя борьбе всего без остатка. И тут Арсену стало стыдно. Он мысленно сравнил себя с Коткасом и понял, что боролся бездарно. Точнее — безвольно, не проявив характера. Мекокишвили сделал из поражения Коткасу несколько выводов. И самое главное — он осознал, что совершил грубую тактическую ошибку, когда избрал продолжение борьбы в партере. Ведь партер — наиболее уязвимое место его подготовил. Борись он в стойке и дальше — все могло бы сложиться иначе. Коткас преподал урок невиданной в тяжелом весе техники, умной тактики и стойкости.

Немного придя в себя, чемпион Европы улыбнулся и сказал Арсену, что никогда еще не видел такого сильного борца. По открытой дружеской улыбке, по прямому взгляду Иоганнеса Мекокишвили понял, что это не обычный дежурный комплимент. Но звучал он все же с подтекстом и укоризной: «Имея силу, прежде всего нужно заботиться о технике».

Иоганнес Коткас еще не раз потом поражал воображение Мекокишвили, да и не его одного, а всех, кто любит спорт и знает в нем толк. В том же 1940 году Коткас стал абсолютным чемпионом СССР, показав в Московском цирке выдающийся результат, — выиграл у всех одиннадцати соперников, причем шестерых из них положил на лопатки.

Изумительный пример мужества, несгибаемой воли, ответственности перед товарищами по сборной команде страны проявил Иоганнес Коткас на чемпионате Европы в Праге в 1947 году.

Повергая одного за другим всех претендентов на золотую медаль, он сломал в предфинальной схватке ребро. Другой спортсмен немедленно отказался бы от продолжения поединка. Коткас же, почувствовав острую, нестерпимую боль и поняв, что произошло, не подал даже вида. Он мужественно довел схватку до победного конца.

Никому не сказав о полученном переломе, туго перетянув в гостинице грудь эластичным бинтом, он всю ночь боролся с болью. А утром, придя на соревнование, снял бинт и снова вышел на ковер. Вышел на последний бой и победил! Это был спортивный подвиг, о котором потом писала вся мировая пресса.

Но вернемся к соревнованиям на звание абсолютного чемпиона страны 1943 года. В спортивном отношении этот турнир сложился для грузинского борца неудачно. Он занял лишь пятое место. Но Арсен познакомился в Горьком с еще одним удивительным человеком — борцом Александром Мазуром.

Судьба сводила Мекокишвили со многими прекрасными людьми, дарила немало запоминающихся и поучительных встреч. Вот и на турнире, борясь с Мазуром, Арсен, хотя и проиграл ему чисто на одиннадцатой минуте, в обиде на него не был. Мазур поразил его удивительным хладнокровием. Ни прежде, ни потом он не видел спортсменов, которые могли бы так держать в узде свои нервы.

Четырежды 120-килограммовый гигант становился чемпионом Советского Союза по классической борьбе — в 1944, 1945, 1947 и 1949 годах. А наиболее весомой и памятной победы Александр Мазур добился на закате спортивной карьеры, когда в возрасте 42 лет стал чемпионом мира.

Эстонец Иоганнес Коткас, украинец Александр Мазур, грузин Арсен Мекокишвили! Какие громкие имена, какие замечательные спортсмены! Таких трех богатырей, настоящих тяжеловесов не было в те времена (да и сейчас нет) ни в одной стране мира. Разные по характеру, темпераменту, манере соревноваться, они в то же время в чем-то дополняли друг друга. Эти трое явились основателями среди тяжеловесов нового, современного стиля борьбы — скоростного, техничного, атакующего.

В 1944 году Арсена Мекокишвили в числе других грузинских спортсменов переводят в Москву. Переехав с женой и сыном на новое место жительства, он по-прежнему, сложив после работы в маленький чемоданчик борцовское трико, ботинки, полотенце и мыло, направлялся почти каждый вечер на стадион «Динамо». Здесь провел он в маленьком борцовском зале немало часов. Много дали ему в тот период тренировки с земляком Константином Коберидзе — прекрасным и быстрым атлетом, который завоевал в 1939 году звание первого абсолютного чемпиона СССР, а в следующем — сделал беспримерный дубль, выиграв первенство в двух весовых категориях: полутяжелой и тяжелой. Помня о прошлогоднем поражении Мазуру, Мекокишвили готовился к реваншу и добился его.

На абсолютном чемпионате страны 1944 года, который проходил в его родном Тбилиси, Арсен, одолев-таки Мазура в двадцатиминутной схватке, впервые вышел вслед за Коткасом на второе место. Теперь с полным правом можно было думать и о чемпионском звании в классической борьбе. Казалось, этот вид целиком завладеет теперь Арсеном Мекокишвили. Но в 1945 году в Ленинграде впервые проводился чемпионат страны по вольной борьбе, и жадный до возможности посоревноваться, испытать себя на новом спортивном поприще грузинский богатырь решил попробовать. Попробовал — и с первой попытки стал чемпионом СССР. Мекокишвили сразу понял, что вольная борьба — это его стихия. Пригодилось все: и чидаоба, и самбо, и классическая борьба, и даже уроки, полученные в поединках с цирковыми атлетами. Правда, несколько лет он еще по привычке выступал в трех видах борьбы: в классической, вольной и самбо. В те времена такое было возможно. Разносторонняя подготовка позволяла использовать элементы одного вида в другом.

Применительно к борьбе период 1945–1948 годов характерен тем, что спортсмены должны были все-таки сделать выбор — какой вид им избрать. Интересно, что Иоганнес Коткас в 1946 году, не желая, видимо, прекращать спор на ковре с Арсеном Мекокишвили, тоже выступает в чемпионате страны по вольной борьбе, где занимает второе место.

На следующий год чемпионат «вольников» проводится в Эстонии. Здесь золотую медаль завоевывает Коткас. Спустя год опять первый — Мекокишвили, второй — Коткас.

Три года — достаточный срок, и прославленный эстонский спортсмен делает правильный вывод: вторые роли в вольной борьбе не его удел, и принимает решение сосредоточить в будущем все усилия на классической борьбе. Тем более что начиная с 1949 года выступать одновременно в классической и вольной борьбе стало просто невозможно: Всесоюзный комитет по физической культуре и спорту постановил проводить состязания по этим видам в одни и те же сроки в разных городах страны.

Отныне Мекокишвили и Коткас, разделив «сферы влияния», шли уже каждый своим путем. Друзья посылали друг другу телеграммы, поздравляя с очередным успехом. Мекокишвили стал признанным лидером мастеров вольного стиля, собрав уникальную коллекцию из десяти золотых медалей, а Коткас, отбивая яростные атаки на чемпионское звание Александра Мазура, вместе с ним вел за собой новую когорту подрастающих мастеров классического стиля.

Мекокишвили, однако, не смог распроститься с самбо. Он увеличивал список чемпионских званий и в этом виде спорта. По самбо Арсен Мекокишвили становился чемпионом страны семь раз.

В 1951 году Арсену Мекокишвили было присвоено звание заслуженного мастера спорта.

…Настало утро последнего дня Олимпиады.

Арсен Мекокишвили, к своему удовлетворению, обнаружил, что прекрасно выспался. Волнение и неуверенность, которые мучили в такие дни всех без исключения спортсменов, куда-то сами собой исчезли. Он был спокоен. Голова его была свежа, а тело ощущало легкость, какая свойственна молодым и очень сильным людям.

Разминаясь, Арсен и оглянуться не успел, как его пригласили на ковер. Предстояло провести еще одну, предпоследнюю встречу перед главным единоборством с Бертилом Антонссоном. Соперника — Наталле Векки, добродушного итальянца, совсем непохожего на говорливых и шустрых своих соплеменников, Арсен, по правде говоря, не боялся. Он помнил его еще по выступлениям на чемпионате Европы в 1947 году. Внимательно пригляделся тогда к нему и решил, что с таким он мог бы сладить без особого труда.

Так оно и получилось. Размявшись, Мекокишвили на пятой минуте знаменитой подсечкой бросил Наталле Векки на лопатки. После этого должен был решиться главный вопрос: кто же будет олимпийским чемпионом в тяжелом весе?

Правда, тренеров и руководителей нашей сборной волновало и другое — финальные поединки Рашида Мамедбекова и Давида Цимакуридзе. И не вина Рашида Мамедбекова, что его соперник, великолепный мастер из Японии, Иссии, оказался сильнее. Второе место для юного новичка большого спорта — отличный результат. А затем настала очередь Давида Цимакуридзе. Он, как говорят между собой борцы, просто «съел» обоих соперников — и Еенгра Гирича, и иранца Тахти. Давид Цимакуридзе стал олимпийским чемпионом.

Арсен Мекокишвили тем временем ждал своей очереди. Ни на секунду не отлучаясь из зала, он терпеливо сидел на скамеечке, укутавшись в махровый халат. Чтобы не томить борца, наши тренеры пошли узнать в судейскую коллегию, когда будут бороться тяжеловесы. «Вечером», — ответил главный секретарь. Значит, можно отдохнуть несколько часов, собраться с силами. Александр Сенаторов перед тем, как отправить Арсена Мекокишвили домой, в олимпийскую деревню, на всякий случай переспросил об этом еще и главного судью. Тот тоже подтвердил: «Да, финал вечером».

И вот, когда Арсен Мекокишвили уже покинул зал, раздался голос диктора: «На ковер для финального поединка приглашаются борцы тяжелого веса: Мекокишвили — Советский Союз и Антонссон — Швеция».

Объявление означало, что, если Мекокишвили не выйдет на ковер через три минуты после приглашения, ему будет засчитано поражение. Таковы правила, и никакие отговорки и оправдания не принимаются. Подобные казусы уже случались на Олимпиаде.

Трудно передать состояние руководителей советской сборной. Стремглав бросились все на улицу, и, о счастье, Мекокишвили почему-то замешкался и только еще садился в машину. Буквально схватив его, они кинулись обратно во Дворец спорта. Раздеваясь на ходу, Арсен Мекокишвили не имел ни одной лишней секунды. О разминке и думать не приходилось. Лишь бы не опоздать. И он не опоздал. Перед ним стоял Бертил Антонссон. И его нужно победить.

Антонссон находился в самом расцвете сил. Ему шел тридцать первый год, он был уже удостоен званий, о каких можно только мечтать: многократный чемпион Швеции, чемпион северных стран, чемпион Европы и мира по классической борьбе, чемпион Европы и мира по вольной борьбе. Единственно, чего ему не хватало, — золотой олимпийской медали. Четыре года назад он уже был близок к ней, но занял лишь второе место. И вот Антонссону предстоит новая, вполне реальная попытка взойти на вершину Олимпа.

Мекокишвили международного опыта почти не имел и в этом являлся полной противоположностью своему более молодому сопернику. Естественно, никаких международных наград у четырнадцатикратного чемпиона СССР по вольной борьбе и самбо не было. Возможность стать олимпийским чемпионом, как он понимал, представлялась для него в первый и последний раз.

…Готовые начать бой, борцы стояли по углам ковра.

Оба соперника не слышали, что творилось в это время в переполненном публикой «Мессухалли». Болельщиков у шведа было несравненно больше. Свидетелями его победы хотели стать и шведские любители спорта, и пришедшие «болеть» за «своего, северного» финны и норвежцы. Ведь борьба в этих странах считалась в то время любимым видом спорта. Наших зрителей на трибунах хотя и оказалось поменьше, зато они «болели», как говорится, не числом, а умением.

Началась схватка. Бертил пошел в бой без разведки. Руки, касаясь шеи и плеч Арсена Мекокишвили, мелькали в воздухе то справа, то слева. Они искали брешь в защите нашего борца и никак не могли ее найти.

Мекокишвили же больше следил за ногами соперника.

Антонссон, видимо, недоучел, что перед ним прирожденный «вольник», и не среагировал на прием. Провел его Арсен неожиданно и стремительно. В один из моментов, когда швед, дернув Мекокишвили за шею, сделал шаг вперед, ноги его перекрестились, он на мгновение потерял устойчивость и после подсечки, которая, если бы ее записать на кинограмму, могла бы украсить любое руководство по борьбе, полетел на ковер. Нет, на спину он не упал, но, приняв положение партера, понял, что проиграл Арсену очко.

Не забыв науку Коткаса, Мекокишвили дал подняться Антонссону в стойку. Не успел шведский чемпион опомниться, как судьи записали в протокол еще одно очко. На этот раз Мекокишвили приземлил соперника подножкой. Поднявшись в третий раз в стойку, швед стал уже осмотрительнее. Он вцепился глазами в ноги Мекокишвили и уже не упускал их из виду. Он даже сумел немного отыграться. После шести минут схватки был брошен жребий, кому первому бороться сверху. Подброшенный арбитром в воздух двухцветный фанерный кружок упал вверх синей стороной. Это значило, что первым сверху бороться выпало Антонссону.

Мекокишвили опускается вниз, широко расставляет руки, грудью прижимается к ковру — готовится к нападению Антонссона. Тот не заставляет ждать: «поймав» свисток судьи, разрешающий продолжить поединок, бросается на соперника. У Антонссона длинные и сильные руки, и не один мастер ковра испытал горечь поражения, попавшись на его знаменитые «нельсоны» и «двойные нельсоны». Пропустив руки из-под плеч, он соединил их на шее Арсена и, упираясь всем телом, начал медленно давить вниз. Мекокишвили стоял как гранитная скала. И Антонссон не выдержал. Он распустил захват и, встряхнув затекшие мышцы рук, собирался было начать новый прием. Но тут ударил гонг — пора меняться местами. Теперь уже Антонссону предстояло отстоять снизу три минуты. Отстоять-то он отстоял, но попался все-таки еще на один прием Мекокишвили. Наш борец потом и сам удивлялся: как это он, не любивший бороться в партере, провел-таки прием, да еще с самим Бертилом Антонссоном.

А выполнить его, как говорили потом наблюдавшие встречу борцы, удалось исключительно за счет силы воли. Обхватив соперника за туловище, он прижал его к груди и, опустившись на бок, пытался перебросить через себя. Антонссон высился словно изваяние. Сдвинуть его с места, казалось, нет никакой возможности. Тогда Мекокишвили, собрав последние силы, вложил их в мощный рывок, и Антонссон перелетел через «полумост». «Накат», как называют этот прием борцы, уже окончательно склонил чашу преимущества в сторону советского атлета. Последние три минуты смертельно уставшие борцы, несмотря на обоюдные попытки, ничего не могли сделать. Раздался финальный свисток, и после небольшой паузы, вызванной необходимым в таких случаях совещанием судей, в притихшем и завороженном красивейшим поединком зале, прогремел голос диктора: «Победу, а вместе с ней золотую олимпийскую медаль завоевал Арсен Мекокишвили — Советский Союз!»

Товарищи на руках унесли его из зала. А еще через несколько минут он стоял на вершине пьедестала почета. Гордо смотрел, как плавно под звуки величавой мелодии советского гимна поднимается вверх алый стяг Родины. Слезы радости и счастья катились по его лицу.

Радовались все борцы нашей команды. Победа Мекокишвили позволила советской сборной на одно очко обойти шведов. Советские спортсмены набрали 28 очков, шведы — 27, а победители предыдущей Олимпиады, турецкие борцы, — 25 очков.

Вся мировая пресса на другой день отмечала исключительно удачный дебют советских борцов.

А потом настала очередь выступать борцам классического стиля. Ведомые в бой Иоганнесом Коткасом, они буквально смяли все команды. Борис Гуревич, Яков Пункин, Шазам Сафин и Иоганнес Коткас получили золотые медали. Шалва Чихладзе завоевал серебряную, Артем Терян и Николай Белов — бронзовые медали.

И снова в газетах многих стран мира замелькали экстренные сообщения из Хельсинки. Например, шведская «Свенска дагбладет» писала: «Советский Союз является наилучшей нацией в борьбе по всем категориям. Русские борются изумительно!» Итальянская «Гадзетта делла спорт» вторила ей: «Русские явились в Хельсинки с невиданной до сих пор командой атлетов. Они сумели завоевать первенство, оставив остальных далеко позади». Обозреватель стокгольмской газеты «Моргон тиднинген» высказался еще более категорично: «Я даже не верю, что команда борцов, в которую вошли бы сильнейшие спортсмены таких стран, как Швеция, Финляндия, Турция, Венгрия и США, могла бы победить русских».

Возвратившись домой в Москву и съездив на несколько дней в родное село, Арсен Мекокишвили снова принялся за тренировки.

Вспомнилось, как в 30-е годы знаменитый наш чемпион чемпионов Иван Максимович Поддубный совершил турне по Соединенным Штатам Америки и положил на лопатки несколько десятков сильнейших американских борцов. А ведь ему тогда было 55 лет. «Вот с кого надо брать пример», — думал Арсен Мекокишвили. Он готовился в динамовском борцовском зале к новым сражениям на ковре.

В конце того же 1952 года Арсен Мекокишвили в ранге уже олимпийского чемпиона едет в Баку отстаивать звание чемпиона страны.

«Боролся он, как всегда, отменно… — рассказывает кандидат педагогических наук, мастер спорта А. П. Купцов. — Помню, как шумел переполненный зал Бакинского цирка, приветствуя ставшего легендарным чемпиона. Билетов на борьбу не было и в помине — все раскупили еще за много дней до финала. Мальчишки, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на схватки прославленных мастеров, залезли на стеклянный купол крыши цирка и оттуда, сверху, смотрели соревнования. Когда их набралось слишком много, металлический каркас в одном месте немного прогнулся, расширился, и на головы борцов посыпались стекла.

К счастью, все обошлось: и сверху никто не свалился, и внизу на ковре никто не пострадал. А в это время как раз боролся Арсен Мекокишвили. Стекла, упавшие рядом с борцами, убрали, и встреча продолжалась. Уже потом, после схватки, вспомнив происшествие, я сказал Арсену Спиридоновичу, что стекло, упавшее с многометровой высоты, могло бы убить или ранить. На это Мекокишвили ответил: «Да, могло бы. И тогда я не мог бы продолжать схватку».

Эти слова запомнились мне на всю жизнь. Борца заботило не то, что он мог бы получить травму, а то, что не смог бы бороться! Никогда за всю жизнь я не видел более преданных борьбе людей, чем Арсен Мекокишвили».

В быту это был обаятельный, компанейский человек. Все окружающие, ценя его за веселый, спокойный нрав, тянулись к нему. В те годы Мекокишвили часто приходилось встречаться на ковре с одноклубником Михаилом Герасимовым. Этот борец с фигурой античного атлета хотя и слыл известным мастером, но Арсену Мекокишвили всегда проигрывал. И того, видимо, даже немного мучила совесть, что всегда как бы перебегает дорогу Герасимову. Ведь старается человек, а первенство завоевать не может. Как-то после очередной победы над Герасимовым Мекокишвили подошел в раздевалке к сопернику, обнял его: «Ты не сердись на меня, Миша. Ну, что я могу поделать?..» Чтобы хоть как-то утешить друга, протянул ему свои любимые запонки: «На вот, возьми! Пусть у тебя будет о Мекокишвили хорошая память!»

Чемпионат страны следующего, 1953 года проходил в Тбилиси. Конечно, тбилисские болельщики жаждали вновь увидеть своего кумира. И опять на всесоюзном ковре выявилось его полное превосходство над всеми. Шесть встреч — шесть побед! Любопытно, что троих соперников грузинский богатырь положил на лопатки в партере «нель-соном» — приемом, который некогда ему самому доставлял немало хлопот. Давно уже прошли те времена, когда он плохо боролся в партере. Итоги соревнований еще раз подтвердили: теперь для него не было уже тайн в технике вольной борьбы.

Однако Арсен Мекокишвили не обольщался легкими победами. О том, что есть в мире достойные соперники, ему напомнило сообщение из Неаполя. На закончившихся там соревнованиях по классической борьбе шведский тяжеловес Бертил Антонссон, победив Иоганнеса Коткаса, вновь стал чемпионом мира. Далее говорилось, что блестяще выступили на чемпионате советские борцы. Они завоевали пять золотых медалей из восьми и наголову разбили все другие команды. Порадовавшись за товарищей, Арсен Мекокишвили вновь задумался. Ох уж этот Антонссон! Видно, спор с ним еще не окончен. В следующем году в Японии должен был проводиться чемпионат мира по вольной борьбе, и наша команда собиралась в нем участвовать.

1954 год сборная команда СССР начала серией международных встреч. Сначала путь лежал на север, в Швецию. Здесь, в стране, славившейся в те времена самыми сильными мастерами вольной борьбы, намечалась серия двусторонних матчей. В канун чемпионата мира главная задача состояла в том, чтобы проверить в трудном бою спортсменов и определить составы. Поэтому, меняя участников, обе стороны договорились провести несколько встреч в разных городах: в Стокгольме, Гетеборге, Мальме, Кальберге, Кируне.

В нашей сборной было тогда два тяжеловеса — Коткас и Мекокишвили. Первый из них вновь выступал в интересах команды по вольной борьбе, но соревновался явно неудачно. Он проиграл несколько схваток, в том числе дважды подряд Бертилу Антонссону. Шведский атлет и на этот раз подошел к соревнованиям в великолепной форме. Поддерживаемый соотечественниками, он твердо намеревался взять реванш у себя дома, в Стокгольме, у непобедимого Мекокишвили.

Их схватка, по существу, стала центральной в главном стокгольмском матче, она проходила почти по «сценарию» их первого поединка в Хельсинки.

Как и на Олимпиаде, Бертил сразу бросился в наступление. Он все еще лелеял надежду, что сможет победить советского мастера за счет темпа. Однако и на этот раз его маневр не удался. Мекокишвили, приняв вызов, к исходу шестой минуты оказался свежее соперника. В партере у Антонссона уже не хватало сил, чтобы сделать что-нибудь со стоящим, как гора, Арсеном Мекокишвили. Обменявшись через три минуты со шведом местами в партере, наш борец бросил его через «полумост». Последние три минуты Антопссон, борясь в стойке, в основном защищался и схватку в итоге проиграл.

Не надеясь, видимо, что Антонссон сможет победить Мекокишвили в повторной встрече, шведские тренеры приняли решение дать возможность проэкзаменоваться у советского чемпиона другим лучшим тяжеловесам из молодых. Но все они: и Венгт Фальквист, и Адле Нордстрем, и Олле Беркин — не смогли продержаться против Мекокишвили.

Через две недели наш чемпион отличился и во встрече со сборной Норвегии. Команды соревновались в Осло дважды. Общий счет этих поединков 16:1 в пользу СССР. Почему 16:1? Ведь весовых категорий всего восемь? Значит, в двух матчах должно быть всего 16 схваток? Верно. Но, дважды положив на лопатки чемпиона Норвегии Э. Горгенсена, Арсен Мекокишвили попросил дать ему еще одного соперника, который тоже, увы, простоял на ковре всего несколько секунд.

Всего в преддверии чемпионата мира Арсен Мекокишвили провел более десяти международных встреч с борцами высшего класса и у всех выиграл.

А завершил он эту победную серию прекрасной схваткой на турнире в Будапеште с двухметровым чешским гигантом Иозефом Ружичкой, вес которого превышал 130 килограммов. Мекокишвили просто замучил Ружичку подсечками, набрал много баллов и, когда чешский колосс уверовал уже в «почетный» проигрыш по очкам, положил его за 16 секунд до конца встречи на лопатки. Мекокишвили никогда не изменял своему правилу — бороться до последней секунды.

Таяли листки календаря, все меньше оставалось дней до дебюта советских спортсменов в чемпионате мира по вольной борьбе. И вот наконец майским погожим утром 1954 года команда вылетела в Японию.

…Первая ознакомительная тренировка во Дворце спорта Мейдзи, где должен был проходить чемпионат, вызвала живейший интерес болельщиков. Каким-то образом те проведали, что можно посмотреть на русских борцов. Было видно, что борьбу в Японии любят. Значит, с хозяевами ковра придется особенно туто — болельщики наверняка окажут «шумовое» воздействие на судей. Немалую опасность представляли также команды Швеции, Турции, Ирана. Да и кто может предсказать, какие сюрпризы и от кого подстерегают атлетов на чемпионате мира?

А эти неприятные неожиданности не заставили себя ждать. В предварительных встречах спортсмены сборной СССР потерпели поражения в двух весовых категориях.

Впрочем, казалось, что и усилий оставшихся шестерых участников вполне достаточно, чтобы завоевать командное первенство. Ведь другие дружины понесли потери куда более ощутимые: в турецкой команде осталось пятеро спортсменов, у японцев — четверо, а у шведов и иранцев всего по трое. Но в финале пошла какая-то полоса необъяснимых неудач. Миран Цалкаламанидзе, увлекшись, сам коснулся лопатками ковра в схватке с турецким борцом Акбасом; проиграл оба поединка слишком осторожный Николай Музашвили; выбыл из борьбы сначала за «золото», а затем и за «серебро» Сергей Габараев. Осечки пятерых наших борцов не позволили советской сборной закрепиться на первом месте в командном споре.

Зато великолепно выступили трое других наших атлетов. И, как всегда, показывая пример, вел товарищей за собой Арсен Мекокишвили.

Когда на параде открытия чемпионата диктор представлял зрителям десятерых тяжеловесов, в центре внимания, конечно же, оказались двое — олимпийский чемпион Арсен Мекокишвили и чемпион мира Бертил Антонссон.

Да, шведский богатырь вновь решил попытать счастье в единоборстве с советским борцом. Бертилу Антонссону, сделавшему блестящую карьеру в спорте, не хотелось уходить побежденным. Но и в коллекции спортивных наград Арсена не хватало еще одной важной медали — медали чемпиона мира. К тому времени авторитет нашего борца на международном ковре стал непререкаемым.

Арсену Мекокишвили в момент его дебюта на чемпионате мира в Токио шел уже сорок третий год. Против него, олимпийского чемпиона, боролись с особым старанием. Победа над ним открыла бы любому спортсмену путь «в высшее общество» мастеров вольной борьбы.

Арсен Мекокишвили по-прежнему выступал уверенно. В первом круге, сражаясь до конца, одержал верх над чемпионом Финляндии Таисто Кангасниеми. Случилось это за несколько секунд до конца поединка. Время истекало, и все уже не сомневались, что исход встречи будет определен по баллам. Но Мекокишвили перед ударом гонга словно «выстреливает» свою знаменитую подсечку, и арбитр фиксирует чистую победу.

Что и говорить, начало было хорошим.

Успешным оно было и для Бертила Антонссона, который тоже положил на лопатки соперника, знакомого ему еще по Олимпиаде в Хельсинки, американского супертяжеловеса Керслайка.

Казалось, единоборство советского и шведского богатырей и решит в финале спор, кому из них быть чемпионом. Однако слепой жребий свел двух самых главных претендентов на золотую медаль уже во втором круге.

Антонссон никак не хотел менять тактики во встречах с Мекокишвили. Он почти не изменил план поединка. Правда, швед теперь более пристально следил за ногами грузинского мастера, и тому, несмотря на все попытки, ни разу не удалось пустить в ход грозное оружие — подсечки. Как и в первых двух поединках, шесть минут закончились вничью. И опять (надо же такому случиться!) шведскому атлету в третьей схватке подряд выпало начинать борьбу сверху. И снова Арсен возвышался словно неприступный утес, о который разбивались все атаки шведа. А когда поменялись местами и Мекокишвили, мощно обхватив соперника за ноги, намеревался его перевернуть, тот пополз за ковер. Это стало переломным моментом схватки. Антонссон психологически уже проиграл и желал теперь только одного, чтобы скорее кончились эти бесконечные 15 минут. Из последних сил шведский мастер сдерживал непрерывные атаки Мекокишвили, пятился с ковра, бессильно вис на сопернике.

Победа в этой третьей, последней встрече с Бертилом Антонссоном выглядела намного ярче и убедительнее, чем в двух предыдущих. Все решилось еще до финала — Мекокишвили и Антонссон разгромили всех остальных соперников и стали в последний день на пьедестале рядом. Советский богатырь на верхней ступеньке, а шведский — чуть пониже, на «серебряном» возвышении.

В Москву возвращались три чемпиона мира: Вахтанг Балавадзе, Август Энглас и Арсен Мекокишвили.

Они были первыми советскими чемпионами мира по вольной борьбе.

Следующий, 1955 год сложился неудачно для Арсена Мекокишвили. Беда подкралась неожиданно и, как часто бывает, с той стороны, откуда ее меньше всего ждали. Могучего атлета «сразил» заурядный радикулит. Его товарищи готовились к чемпионату страны, к чемпионату мира, а он лежал в госпитале прикованный к кровати.

Врачи советовали забыть о спорте, но чемпион, здоровье которого понемногу шло на поправку, конечно же, не помышлял расставаться с любимым делом.

Поправившись, Мекокишвили с завидной энергией приступил к тренировкам. Он не щадил себя и работал намного больше, чем его молодые конкуренты.

И вот в мае 1956 года олимпийский чемпион и чемпион мира едет в Турцию, чтобы принять участие в первом розыгрыше Кубка мира. Конечно, годовой перерыв в выступлениях сказался: форма нашего борца оставляла желать лучшего, но тренеры, зная несокрушимую волю Мекокишвили, вновь доверили ему защищать честь нашей сборной. Советский атлет сокрушал одного соперника за другим. В финале ему предстоял последний поединок со всеобщим любимцем стамбульской публики — молодым турецким чемпионом Хамидом Капланом.

Зрители, переполнившие стамбульский стадион, не сомневались в победе соотечественника. Сам же Каплан побаивался Мекокишвили. Это стало ясно всем судьям уже в первые секунды поединка. Турецкий борец, не решаясь идти на открытую схватку, предпочитал убегать с ковра. Шесть минут не выявили преимущества ни одного из борцов. Не изменилось соотношение сил и после борьбы в партере. И вот, когда стрелке секундомера оставалось совершить последний крут, Арсен Мекокишвили мощнейшим рывком сбивает соперника на ковер. Каплан тут же вскакивает и, поняв, что проиграл, кидается на советского борца в последний яростный штурм. Но… поздно. Звучит финальный свисток, и вверх поднимается рука Арсена Мекокишвили. Победа!

Просто невозможно передать, что творилось на стадионе, когда судьи «обидели» их всеобщего любимца. Многотысячные трибуны грохотали, ревели, исторгали угрозы и проклятия. И судьи, смалодушничав, сдались. Посоветовавшись, они изменили решение и назвали нового победителя — Хамида Каплана.

Конечно, у всех специалистов вольной борьбы не было никаких сомнений в том, кто истинный чемпион. Но, увы, официально Арсен Мекокишвили впервые в жизни был объявлен на международном ковре вторым. Это была первая и последняя «проигранная» им схватка зарубежному спортсмену.

А через несколько месяцев Арсен Мекокишвили вновь доказал, что он по-прежнему остается у нас лучшим борцом тяжелого веса. В августе на первой Спартакиаде народов СССР, встречаясь с талантливыми представителями плеяды молодых мастеров вольной борьбы, он всех их заставил признать себя побежденными. Эти поединки на Спартакиаде оказались для него последними. В соревнованиях XVI Олимпийских игр прославленный борец не участвовал.

А когда вся страна отмечала блестящую победу наших олимпийцев в далеком Мельбурне, не забыли и Арсена Мекокишвили, Его наградили орденом Трудового Красного Знамени. Это было радостное событие. Однако к удовлетворению примешивалась грусть — отныне он никогда не выйдет на ковер как борец.

Но жизнь не потеряла смысл для Арсена Мекокишвили. Он по-прежнему в ее гуще, по-прежнему в строю. Едет в родную Грузию, выступает там перед земляками, читает лекции. В издательстве «Физкультура и спорт» в 1959 году выходит его книга «В строю богатырей». Арсен Спиридонович часто появляется в борцовском зале, делится с молодыми спортсменами секретами мастерства.

Вот что рассказывает об отце кандидат сельскохозяйственных наук, доцент Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы Георгий Мекокишвили:

«По совету врачей отец уехал в родное село Георгицминду. Помогал односельчанам, работая с ними на виноградниках, встречался с молодежью.

Борьба была для отца делом всей его жизни, и он чрезвычайно серьезно, я бы сказал, свято относился ко всему, что с ней связано. На редкость добрый в жизни, на ковре он был беспощадным к соперникам.

Вспоминается такой случай. В конце 60-х годов я приехал в отпуск в родное село. Отец был уже немолод. Как-то, когда он работал в саду, я подошел к нему, обнял его сзади: «Старый ты стал, папка! Дай я тебя проверю», — и взял его в захват. И тут отец, который очень любил меня, единственного сына, моментально преобразился, и я с размаху полетел на землю. Прием был выполнен зло, по всем правилам борцовской науки. Я даже не успел среагировать. А ведь считался неплохим спортсменом — был мастером спорта, чемпионом Москвы и Всесоюзного совета общества «Динамо» в полутяжелом весе.

Надо сказать, что, когда я начал заниматься вольной борьбой, отец не слишком поощрял меня в этом, но, правда, и не препятствовал. Он считал, что каждый должен сам выбирать свой путь. Удивительно, что, несмотря на мои приглашения, он ни разу за все годы не захотел посмотреть, как борется на соревнованиях его сын. Может быть, боялся стать свидетелем моих поражений?

Но все-таки я услышал от него слова одобрения. Отец лежал в госпитале, и я пришел ему сообщить, что победил всех соперников на всесоюзном динамовском ковре и стал чемпионом. Он обрадовался, прослезился: «Молодец, молодец, сынок… настоящим стал мужчиной!»

И в пожилом возрасте Арсен Спиридонович все еще оставался атлетом. Однажды он снова, как в юные годы, заставил говорить о себе всю Георгицминду.

…Из Тбилиси в Кахетию направлялся экскурсионный автобус. Когда проезжали мимо небольшого ответвления дороги с указателем «Село Георгицминда», шофер объявил, что здесь неподалеку живет знаменитый борец, олимпийский чемпион Арсен Мекокишвили.

— Да, знаком мне Арсен Спиридонович, — неожиданно отозвался один из пассажиров. — Давно, наверное, лет десять с хвостиком тому назад, я, совсем еще юный, двадцатилетний мастер спорта, боролся с ним на соревнованиях и, конечно же, проиграл. Мекокишвили положил меня тогда на лопатки.

Потом, усмехнувшись, добавил, видимо, для красного словца:

— Но вот теперь я бы наверняка смог отыграться. Чемпион-то уже старый.

Услышав это, шофер, пожилой грузин, от неожиданности остановил машину:

— Да ты понимаешь, что говоришь?! — горячился он. — Нет еще такого человека, который победил бы нашего Арсена. Он тебя больной и старый положит. Хвастун ты, больше ничего! Поедем сейчас же в Георгицминду, и ты покажешь, какой ты молодец.

Через несколько минут автобус подкатил к дому Арсена Мекокишвили. Заметно погрузневший богатырь работал в это время в саду. Выйдя навстречу гостям и выслушав их, он молча снял рабочую куртку. Потом взглянул на того, кто хотел положить его на лопатки, принял боевую сбойку и через несколько секунд, к всеобщей радости сбежавшихся отовсюду односельчан, вмял соперника спиной в землю. Сконфуженно улыбаясь и отряхиваясь, тот поспешил ретироваться.

А вечером к Мекокишвили пожаловали все старики Георгицминды. Снимая шапки, они кланялись низко ему в пояс:

— Молодец, Арсен! Не посрамил ты чести нашего края, проучил хвастуна!

Умер Арсен Мекокишвили 7 марта 1972 года, не дожив до шестидесяти немногим больше месяца — попал в автомобильную катастрофу.

Друзья выполнили его волю — похоронили недалеко от родного села на сельском кладбище, где лежат все предки знаменитого спортсмена. На краю Георгицминды, на фоне гор высится гранитный памятник. Из огромной монолитной скалы выходит эпический богатырь Арсен Мекокишвили. Могучая грудь и плечи его обнажены. Лицо полно воли и спокойствия. Он смотрит на родное село, на юную, цветущую жизнь…

В тот вечер Федор долго не мог заснуть. Кажется, такого с ним не случалось за все годы спортивной жизни — он приучил себя засыпать и просыпаться точно в нужное время. Правда, уходящий день, 4 февраля 1956 года, был особым — впервые выступая на зимних Олимпийских играх, советские лыжники победили в эстафетной гонке. И успех команды в решающей степени обеспечил именно он, Федор Терентьев. В этот день ему исполнился тридцать один год. Золотая олимпийская медаль — может ли быть для спортсмена лучший подарок?

Снова и снова перед его взором, как в бесконечно повторяющихся кинокадрах, возникала разноцветная цепочка стартующих гонщиков, тот самый злополучный мостик, который едва не подвел нашу команду, затем затяжной подъем, где Федор обходил одного за другим соперников, наконец, четвертый километр дистанции, где он возглавил гонку…

Теперь можно немного расслабиться, подумать о чем-то другом. Как обрадуются, когда узнают о его победе, братья, сестры и, конечно, мама, Евдокия Федоровна. Правда, вслух она об этом не скажет — не принято в семье Терентьевых шумно выражать свои чувства, хотя украдкой, может, и смахнет нечаянную слезу радости. И как жаль, что не дожил до этого дня отец…

Карелия. Край дремучих вековых лесов, непроходимых топей. Названия мест, от которых веет древними былинами и легендами: Онего, Калевала, Кереть… Край строгой суровой северной красоты. Одно из самых крупных карельских озер — Сегозеро. На его западном берегу раскинулось большое село Паданы. В шести километрах от него среди гор, густо поросших лесом, затерялась деревушка — всего двадцать восемь изб — с уныло-печальным названием Погост. Там 4 февраля 1925 года в большой крестьянской семье Терентьевых родился сын, которого назвали Федором.

Нелегок труд крестьянина в этих краях. И не только потому, что земля не очень плодородная. Ее ведь еще надо отвоевать у леса, очистить от валунов и камней, которых здесь великое множество. И все же люди издавна сеяли здесь рожь и ячмень, хотя эти культуры не всегда успевали вызревать за короткое северное лето, сажали картошку. Помогали прожить леса и озера — зверя и рыбы было в достатке, летом заготавливали грибы и ягоды.

Отец Федора — Михаил Михайлович — брался за любую работу, почти каждую зиму уходил на лесозаготовки, возил на лошади грузы — каждый рубль в такой большой семье лишним никогда не был. Когда создали колхоз, Михаил Михайлович работал бригадиром, после войны — конюхом.

Сколько Федор помнил маму, праздной он никогда ее не видел. Работала Евдокия Федоровна дояркой на ферме, вставала до рассвета, много хлопотала по дому. С самых малых лет Евдокия Федоровна и ребят своих к труду приучала. И полы мыть, и сено косить, и пахать, и дрова заготавливать — все умели делать дети Терентьевых. Старшая сестра Мария за малышами приглядывала. «Яслей и детского сада у нас ведь не было, — вспоминает Мария Михайловна. — Наши младшие — Коля, Федя, Паня и Феня, — можно сказать, у меня на руках выросли. А как чуть постарше стали, то вместе рыбачить отправлялись. Это для нас всегда было праздником. Однажды летом из деревни много рыбаков на озеро вышло — погода стояла теплая, и рыба хорошо ловилась. Решили отправиться и мы, Коля, Федя и я. Лодка у нас была крепкая, с двумя парами весел. Я могла грести сразу двумя, а Федя и Коля по одному веслу взяли. Рыбы наловили много, вечером спать улеглись, а когда проснулись, оказалось, что все уехали (мы в стороне ночевать устроились). Только тронулись домой — задул встречный ветер, да все сильнее, волны крутые пошли. А до дома примерно шесть километров. Я тогда сильно напугалась, а Федя говорит: «Ничего, Маша, выберемся». До крови тогда руки стерли, но выгребли к берегу, а потом вдоль него и домой добрались. Не испугались мои ребята, а ведь совсем еще маленькие были…»

А в мае отправлялись в лес лето встречать. Евдокия Федоровна приготовит тесто, даст немного масла, вот ребята и пекут блины на костре.

Зимой все вставали на лыжи. Школа на другом берегу озера, в обход идти далеко. Поэтому как только озеро застывало, так шли на лыжах напрямик. И в магазин на лыжах, и в клуб, даже санки с ушатом воды и то на лыжах возили. Лыжи были самодельные — дедушка их вырезал.

Очень любили братья Терентьевы кататься на лыжах с гор — их много кругом, и все они самой разной высоты. Набив поначалу немало синяков и шишек, научились лихо съезжать вниз по крутым склонам, особенно Федор и Николай. А за братьями, глядишь, и Паня карабкается на вершину. Сначала прогоняли ее братья — не девчоночье это дело, но потом убедились, что не так уж она им уступает. Не думал тогда Федор Терентьев, разрисовывая горные склоны следами лыж, что это умение очень ему пригодится в будущем.

Летом на смену лыжам приходил велосипед. Правда, в доме он был всего один. И пользовались им строго по очереди. А уж берегли как!

Выносливость, сила, решительность — все это у Федора Терентьева с детских лет. А когда подрос, пошел подручным кузнеца работать, еще крепче стал.

…Девять детей выросли в дружной и трудолюбивой семье карельского крестьянина. Три старших брата сражались на фронтах Великой Отечественной войны, двое из них — Константин и Иван — не вернулись. Самый старший, Василий Михайлович, работал и на Дальнем Востоке, и у себя в родных краях, в Паданах, в сплавной конторе, а затем в леспромхозе. В молодости увлекался легкой атлетикой — неплохо метал диск и копье. Мария Михайловна окончила Ленинградский сельскохозяйственный институт, трудилась в Сибири, потом вернулась в Карелию и двадцать один год работала на Кондопожской птицеферме начальником отделения и главным экономистом. В институте, а еще раньше в Петрозаводском сельскохозяйственном техникуме, выступала в лыжных гонках.

Очень перспективной спортсменкой-лыжницей была Анна Михайловна, по профессии медицинская сестра. Во время войны в Сибири, участвуя в молодежных соревнованиях, она не раз побеждала, была даже призером всесоюзных соревнований сельской молодежи.

Николай Михайлович живет в Паданах, работает слесарем в леспромхозе. Раньше он занимался толканием ядра и метанием диска. В родном селе осталась и Прасковья Михайловна, продавец местного магазина. В свое время она также была отличной спортсменкой — в 1947 году стала абсолютной чемпионкой Народного лыжного праздника Карелии среди девушек. Наконец, младшая сестра Федосья Михайловна, медицинская сестра, выступала на республиканских соревнованиях по лыжам, прыгала в длину, метала гранату.

…В 1944 году Николая призвали в армию. Тогда же Федор обратился к отцу и матери:

— Я тоже пойду вместе с Колей. Добровольцем.

На следующий день Федор Терентьев подал заявление в военкомат. Служить его направили в Заполярье. Там, в Мурманске, он впервые встретился с настоящим спортом. Встретился, чтобы уже не расставаться до конца жизни.

…Один за другим уходили со старта бойцы — шло первенство соединения по лыжам. Здесь были свои признанные фавориты, уже несколько лет занимавшиеся лыжным спортом, выигравшие не одну гонку. Но лучшее время показал никому не известный Федор Терентьев. А дальше — больше: попав на окружные соревнования, Терентьев и там занял первое место в лыжных гонках, а потом выиграл и гонку велосипедную…

В 1945 году его направили в Свердловск на сборы сильнейших армейских лыжников.

Здесь Федор Терентьев встретился с Андреем Алексеевичем Карповым…

Многие годы Карпов входил в десятку сильнейших гонщиков страны. За спортивные успехи ему присвоено звание заслуженного мастера спорта. А за достижения в области тренерско-педагогической деятельности он одним из первых в стране был удостоен звания заслуженного тренера СССР, награжден несколькими орденами и медалями.

— Вы обратили внимание, как бежит вот тот здоровяк? — спросил кто-то в группе тренеров, стоявших у финиша. Карпов молча кивнул головой: он давно присматривался к рослому плечистому парню, к его своеобразному стилю.

— У Терентьева был мягкий, эластичный ход, — рассказывает Андрей Алексеевич, — близкий к финской манере бега. В то время у нас так не бежали. В последующие годы по стилю к Терентьеву, пожалуй, был наиболее близок Вячеслав Веденин. И кроме того, в Федоре сразу угадывалась огромная сила воли.

В 1947 году Терентьева перевели служить в Москву и включили в команду велогонщиков ВВС. Осенью он вошел в состав команды лыжников-армейцев, его тренером стал Карпов.

…Был в подмосковном городе Бабушкине, ставшем теперь одним из районов Москвы, аккуратный одноэтажный домик с небольшим садом. Этот дом хорошо знали все армейские лыжники: в нем жила семья Карпова.

— Андрея Алексеевича мы считали своим вторым отцом, — вспоминает неоднократный в прошлом чемпион СССР мастер спорта Геннадий Ваганов. — Ребята месяцами там жили. Ведь все мы были надолго оторваны от своих родных, а там, в семье Карпова, находили сердечное тепло и домашний уют. И больше всех «прижился» там Федор Терентьев.

— И мы считали Федю своим сыном, — говорит Валентина Ефимовна Карпова. — До чего же он был трудолюбив. Минуты без дела посидеть не мог. То встанет раньше всех — а мы и так поднимались очень рано, прямо как в деревне — и, глядишь, уже что-то подправил, починил. Помню, как-то пригласили мы мастера крышу перекрыть. Долго он возился, и все у него не получалось с раскройкой железа. Тут Федор приехал, походил, посмотрел, взялся за дело, и вдвоем они за час управились. Сети любил плести для рыбалки. Все умел делать, золотые были у него руки.

Наверное, многие москвичи — любители спорта старшего поколения — помнят, что в центре столичного парка Сокольники был стадион ЦДКА. В общем-то он не был рассчитан на большие соревнования. Только в 1944 году, когда разыгрывался чемпионат Москвы по футболу, здесь было проведено несколько матчей.

Удивительно домашним и уютным был этот стадион. Именно там начинали свою предсезонную тренировку армейские лыжники.

— Построились! Напра-во! — звучала команда Карпова. — Бегом, марш!

…Их было человек пятьдесят. Федор Терентьев, впервые пришедший на лыжную тренировку, бежал последним. Спортсмены цепочкой пересекли парк, выбежали на широкую лесную тропу.

— А теперь прибавим! — это снова голос Карпова. Бег ускорился, новая команда: — Еще быстрей!

Для Федора все было необычно. Он не боялся кроссов, больше того, за время службы на Севере привык приходить первым. И лыжником себя он считал опытным — не раз выигрывал соревнования в Петрозаводске, да и сам по себе первый разряд тоже что-то значит. И казалось ему: «Ну, подумаешь, темп!»

Давно позади осталась Москва.

— Теперь спокойней! — донеслось спереди. В легком размеренном ритме прошли километра два. И вдруг: — Ускорение! — Вот тут-то и почувствовал Федор, что, несмотря на всю свою выносливость, дыхание начинает сбиваться. А остальные, как будто железные, бегут себе и бегут.

— Ну, новичок, давай знакомиться, — сказал как ни в чем не бывало Карпов, когда группа наконец остановилась в небольшой деревушке. — Как себя чувствуешь? Знаешь, сколько мы прошли? На этот раз немного — всего пятнадцать километров. Деревня эта называется Абрамцево, отдохнем немного и обратно, в Сокольники.

Федор оторопел, когда тренер начал знакомить его со спортсменами, бежавшими впереди: Булочкин, Протасов, Николаев, Володин… Георгий Иванович Булочкин, носивший уже тогда звание заслуженного мастера спорта, гремел еще до войны. Очень известным гонщиком был и Михаил Алексеевич Протасов. Даже в глухую карельскую деревню доходили вести об их победах.

Среди более молодых Терентьев еще на стадионе заприметил рослого парня.

— А вы ведь почти земляки, — сказал Карпов. Так состоялась встреча Терентьева и Оляшева — спортсменов, которым в будущем суждено было стать большими друзьями в жизни и непримиримыми соперниками на лыжне.

Владимир Оляшев был родом из Архангельской области; Служил на флоте, воевал в сорок пятом на Дальнем Востоке. И здорово воевал — орден Красного Знамени и боевые медали за так не дают. А в детстве тоже на лыжах бегал. Спортом настоящим на флоте стал заниматься. В общем проникся Терентьев к Владимиру глубоким уважением и решил тянуться за новым другом.

Так и пошло — идут по лыжне два крепко сбитых спортсмена: Оляшев — впереди, Терентьев — сзади. Пройдут километров двадцать.

— Теперь ты лидируй, — скажет другу Владимир.

— Да ладно, Володя, — по-карельски окая, ответит Федор. — Ты же сильней меня, вот и веди…

— Ничего, ничего, Федя, ты тоже должен научиться быть первым, давай выходи вперед.

Короток в те годы был лыжный сезон — растаял снег, и суши лыжи. Конечно, будут другие виды тренировок, но это все не то, вроде бы спортсмены обезножены… А вот у Терентьева было другое «то» — пришла весна, и уже ждет его велосипед. Он ведь член команды ВВС. Укатывал в апреле на юг, на сборы, на соревнования. И снова появлялся в лыжной дружине армейцев уже в октябре.

В чемпионате страны 1948 года Федор был восьмым во всех гонках — на 18 (до пятьдесят шестого года у нас лыжники бежали именно эту дистанцию, а не 15, как потом), 30 и 50 километров. Оляшев выиграл тридцатку и был вторым на восемнадцати.

То же повторилось и на следующий год — Федору удалось занять 8-е место в гонке на 18 километров, а Оляшев в ней победил, и проиграл ему Терентьев около четырех минут.

В пятидесятом году начали говорить об «эре Оляшева» в лыжном спорте — Владимир выиграл и 30 и 50 километров. Федор снова был восьмым в гонке на 18 и пятым на 30-километровой дистанции.

— Что же, Федя, все правильно, — сказал ему Карпов, когда в команде подводились итоги чемпионата. — Сейчас ты слабее Володи. И мне думается, прежде всего потому, что двумя видами спорта одновременно заниматься на высшем уровне нельзя.

И Терентьев решил окончательно расстаться с велосипедом. Теперь он уже и летом вместе с товарищами готовился к зимнему сезону. Карпов любил проводить разнообразные тренировки. Кроссы — это обязательная часть программы подготовки.

В самый разгар лета москвичи с удивлением видели, как на Ленинских горах спортсмены в легких тренировочных костюмах бегут, отталкиваясь лыжными палками. А потом вниз, к Москве-реке, там была водная база ЦДКА. Садятся в скифы-восьмерки и часа два вверх-вниз по течению. На стадионе в баскетбол играли, правда, не в обычный, а в свой, «лыжный». Разрешалось и пробежки делать, и вести мяч двумя руками, и, обхватив соперника за пояс, уложить на землю.

Или сядут на велосипеды и махнут за 120 километров в Александров, где тогда жили родители Андрея Алексеевича. Там всегда их встречали гостеприимно: накормят, уложат спать, а утром назад, в Москву.

Атмосфера дружбы, взаимной помощи сплачивала коллектив, помогала спортсменам осознать, что выступают они не только за себя, но прежде всего за армейскую команду. И еще говорил Карпов, что «не спортом единым жив человек». Да, времени мало — служба, тренировки, соревнования. И все же выдастся свободный час — почитай новую книгу, сходи в театр, музей. Все вместе они ходили в Третьяковскую галерею, в Музей Советской Армии. А бывали в Ленинграде, обязательно в Эрмитаж, Русский музей, Петродворец.

Конечно, эти походы, беседы на спортивные результаты впрямую не влияли, но они формировали характер, личность, расширяли кругозор. И наверное, все это сыграло не последнюю роль в том, что все ведущие армейские лыжники того времени, завершив выступления на больших соревнованиях, получили образование, стали тренерами, спортивными работниками, специалистами высокой квалификации.

…Стремительно ворвавшись в нашу жизнь, он стал олицетворением озорной, неугомонной вдохновенности, своеобразным воплощением неудержимой мощи и непоколебимости духа нашего народа — народа-победителя. Русский удалец с небрежно откинутым вихром на мгновение застыл в ожидании подходящего момента, чтобы рвануться, спикировать на штрафную площадку и, разметая защиту, нанести кинжальный удар — таким Бобров навсегда останется в памяти многочисленных болельщиков. Долго считалось, что ему везло, что он счастливчик. Бобров не любил этих разговоров: уж он-то знал, что стоят ему эти голы. Но люди с восторгом подхватывали легенду: им хотелось видеть именно удачливость, светлую, огневую, как чудо, словно ниспосланную судьбой.

Всеволод Бобров был признан не только болельщиками и журналистами. Его спортивные и человеческие качества высоко оценивали и коллеги-футболисты. Вот, например, отзыв прославленного ленинградского вратаря Леонида Иванова: «Смешно, конечно, утверждать, что нынешние футболисты слабее прежних, но по всему комплексу футбольных качеств — умению забить мяч в, казалось бы, невероятной ситуации, видению поля, взрывной реакции, искусству рывка и дриблинга — такого игрока, как Всеволод Бобров, в советском футболе больше не было». Значение таланта Боброва лишь возрастает от того, что он не был одинокой звездой на сером фоне. Надо было обладать особыми свойствами, чтобы выделяться на фоне Константина Бескова, Бориса Пайчадзе, Александра Пономарева, Сергея Сальникова.

Борис Андреевич Аркадьев, тренер, которого Бобров боготворил, рассказывал: «Я сразу же понял, что встретился с великим футболистом. Ну и талантище это был. Если бы к спорту было применимо слово «гений», то к Всеволоду оно бы, бесспорно, подходило. Это был «спортивно-игровой гений». Ведь он был лучшим и в футболе, и в хоккее с мячом, и в хоккее с шайбой. У него был поразительный метод усваивать технику подражанием. Ему не надо было повторять упражнения по тысяче раз, он усваивал чужую технику, чужие приемы на глазах».

Свидетельства Иванова и Аркадьева об уникальности, неповторимости таланта Боброва не единственные. О том же писали и Мартын Мержанов, и Игорь Нетто, и братья Старостины — сами живая легенда нашего футбола.

Родился Всеволод Бобров в 1922 году в тихом и незаметном городке Моршанске. Впрочем, отсюда семья вскоре переехала в Сестрорецк.

Михаил Андреевич Бобров до 1917 года трудился на Путиловском заводе. В годы революции боролся за Советскую власть. Навсегда запомнил Сева его увлекательные рассказы о революционерах, о боях рабочих дружин, о легендарном штурме Зимнего дворца.

В Сестрорецке М. А. Бобров сначала работал инженером, затем преподавал в школе ФЗУ. Он был блестящим мастером своего дела. Но было у Михаила Андреевича и еще одно увлечение — спорт. Долгие годы играл он в футбол и хоккей, и играл превосходно.

День, когда проходила игра, становился семейным праздником. Дома готовился вкусный обед, пеклись пироги. Спиртного Михаил Андреевич не признавал, после игры за чаем с вареньем шел неторопливый разговор о спорте.

Зимой отец заливал во дворе небольшой каток. Пятилетний Сева уже лихо бегал на коньках, гонял шайбу. По вечерам с братом Володей играли против отца. Сначала он легко их обыгрывал, но вскоре ему пришлось брать себе в помощь… дочку.

Клюшки дети делали сами. Выпиливали из фанеры крючки, скрепляли их гвоздиками, приделывали к палкам и обматывали ремнем. Труд в доме Бобровых любили. Впоследствии всемирно известный спортсмен славился среди своих друзей как «мастер — золотые руки». Дома все чинил сам, любил, когда его просили об этом друзья. Хранил целую коллекцию слесарных, столярных и прочих инструментов, не терпел, когда они залеживались без дела.

Постепенно спортивные схватки с отцом и со сверстниками — зимой на льду, летом на траве — превратились в серьезное увлечение. Позднее Бобров вспоминал, что уже тогда ему не давала покоя неодолимая страсть к скорости, к обводке, к стремительному, неукротимому прорыву. В детскую городскую команду Сева вошел, когда ему было двенадцать лет. Здесь он быстро подружился с вратарем Аликом Белаковским.

Впоследствии Белаковский закончил военно-медицинскую академию, стал врачом Центрального спортивного клуба армии. Боброва и Балаковского связывала трогательная мужская дружба. Врач тонко чувствовал застенчивый и выдержанный характер товарища, придирчиво и неприметно следил за его здоровьем. Знали бы те, кто откликался свистом на мнимую бездеятельность Боброва, на ого неторопливое возвращение из атаки, что за тайну приходится хранить врачу Белаковскому: знаменитый форвард с детства страдал аритмией сердца.

В школе учился Всеволод легко. Хуже приходилось с музыкальными занятиями, на которых особенно настаивала мама. Невозможно было усидеть за разучиванием гамм, когда за окном раздавался тугой звон мяча или призывное пощелкивание клюшек. С четверть часа еще можно было промучиться, но затем Сева под убедительнейшим предлогом выскальзывал из дома. К счастью, мама быстро поняла, какие игры волнуют ее бесшабашного отпрыска, — страдания прекратились.

В 1937 году Сева поступил в школу ФЗУ. После ее окончания, получив специальность слесаря-инструментальщика, он стал работать на заводе имени Воскова.

Учебу продолжал в вечерней школе. Впоследствии Бобров скажет, что самые дивные годы в его жизни — это детство, рядом с мамой, в дружной, родной семьли где никто никогда не обижал друг друга; с благодарностью прославленный спортсмен будет вспоминать о заводе, где старшие учили его не только мастерству, но и трудолюбию, скромности, честности.

Навсегда запомнил Всеволод слова своего наставника, потомственного питерца Ивана Христофоровича Первухина: «Нет для русского рабочего человека ничего дороже чести. А честь наша — это наша страна. Много невзгод пришлось испытать ей, и многое она еще испытает. Но эта земля — наша земля, и только мы ее подлинные хозяева. Для нас, Сева, Родина — не футболка, ее не сменишь. И жить надо не для себя — для нее, для всех людей — братьев своих и товарищей».

Вырос Всеволод Бобров на ленинградском футболе.

В двадцатые годы ленинградские футболисты выступали блестяще, в их игре страстный напор сочетался с филигранной техникой и изощренной точностью передач. Беззаветно смелая острота их атак способна была сокрушить любую защиту. Лишь к 1940 году москвичи — их извечные соперники — догнали ленинградцев по числу побед в матчах между этими городами.

Ленинград — родина нашего футбола. Первая, зафиксированная в печати игра состоялась именно здесь. Азартная схватка с англичанами окончилась убедительной победой русских футболистов. Но успехи далеко не всегда сопутствовали им. Скверным анекдотом обернулась поездка на Олимпиаду 1912 года, где игроки в оранжевых футболках с изображением государственного герба на груди и синих трусах (форма сборной России) не выиграли ни одного матча. «Русским в футболе не повезло, так же как во всем остальном», — с горечью писала тогда газета «Новое время».

Однако на смену первым энтузиастам футбола явилось новое поколение, достойно пронесшее уже красный флаг по стадионам Европы. Младший брат Василия Бутусова, капитана дореволюционной российской сборной, Михаил, герой многих спортивных легенд, один забил в ворота зарубежных команд мячей в несколько десятков раз больше, чем вся команда его брата.

Как-то Всеволод Михайлович заметил, что наибольшее влияние на него как на футболиста оказали Михаил Бутусов, Павел Батырев и Валентин Федоров. Выбор имен, ничего не скажешь, логичен.

Неисчерпаема была воля М. Бутусова к победе. В совершенстве владевший всеми приемами обработки мяча, великолепный мастер завершающего удара, тонкий тактик, умело руководивший атакой, он больше всего любил в футболе борьбу.

Мощным атлетом был и Павел Батырев, капитан сборной РСФСР, впервые после Октября выехавшей за рубеж. Батырев мог в одиночку нейтрализовать трех противостоящих ему форвардов противника.

К Федорову у Боброва было особое отношение. С шестнадцати лет Сева играл в хоккей в первой мужской команде своего завода. Встречи мужских команд на первенство города — настоящий, большой хоккей. Особенно запомнился Севе матч с динамовцами, среди которых было немало прославленных хоккеистов и футболистов. Юный нападающий забил динамовцам три мяча, доставив немало неприятностей их авторитетнейшей защите. Однако динамовцы не обиделись, а тут же пригласили Севу в сборную города, которая готовилась к матчу с Москвой. Тогда и произошла знаменитая встреча юного Боброва с признанным лидером ленинградского футбола, о которой спустя четверть века вспоминал Всеволод Михайлович:

«Нужно ли говорить о том, какая это была для меня высокая честь. Собрал свой нехитрый инвентарь и поехал в город. Но чем ближе я подходил к стадиону, тем все больше и больше мною овладевали робость и смущение. Я не знал, как войти, что сказать, как меня встретят. В нерешительности сел на запорошенную снегом лавку, смотрю, мимо меня один за другим проходят игроки сборной. У всех в руках красивые и, как мне казалось, только что купленные чемоданчики. Красивые клюшки в специально сшитых сумках. А у меня… Посмотрел я на сверток, в который мать уложила коньки и лыжный костюм, на старую, повидавшую виды клюшку и… пошел к выходу.

У самых ворот чуть не столкнулся с Валентином Васильевичем Федоровым. В то время это был прямо, можно сказать, великолепный мастер обводки и в футбол и в хоккей, игрок большого диапазона. Слава его гремела по всей стране, а Валентин Васильевич оставался для всех, кто его знал, кто находился рядом с ним, удивительно простым, душевным, предельно скромным человеком. Он страстно любил детей и детский спорт и в свободное время по собственной инициативе безвозмездно занимался с юношеской сборной города. Там-то впервые мы и познакомились. Увидев меня, и, видимо, с первого взгляда поняв мое состояние, Федоров подошел, молча обнял меня.

— Пойдем на тренировку, Сева, — сказал он как ни в чем не бывало. Сказал так, как будто мы уже с ним играем вместе лет десять.

В раздевалке он помог мне найти удобное место, познакомил с товарищами, рассказал, как выходить на поле, какой установлен в сборной порядок. С ним я сразу почувствовал себя иначе. Да, как важно, чтобы на пути молодежи, на пути тех, кто делает свои первые шаги в спорте, нашелся умный, тактичный, добрый старший товарищ. Таким оказался для меня Валентин Васильевич Федоров».

Вечером в пятницу, 23 ноября 1956 года, в первый день олимпийских состязаний в Мельбурне, участники советской делегации были радостно возбуждены — впервые советский стайер поднялся на высшую ступень олимпийского пьедестала. Победителя горячо поздравляли товарищи, а он, утомленно улыбаясь, благодарил… Победа на Олимпийских играх — великая честь для любого спортсмена, а этот заслужил ее, как, пожалуй, никто иной…

На Северной Украине, в Тростянецком районе Сумской области есть небольшое — дворов двести — село Алексино. Здесь 7 февраля 1927 года родился Владимир Куц.

Лес, овраги, речушка Боромля — вот и все достопримечательности Алексина. С ранней весны до глубокой осени плещутся в речке ребятишки, как когда-то делал это и Володя Куц. Плавал и нырял он отлично, но все же в детстве не отличался ни быстротой, ни ловкостью: был здоровяком, что называется, увальнем. Отсюда и прозвище — Пухтя.

В Алексине только четырехклассная школа. А с пятого класса Володя ходил за несколько километров в соседнее село. В весеннее половодье приходилось добираться в обход; набиралось до 15 километров ежедневно. Неблизко и до райцентра — Тростянца, куда Володя с ребятишками бегал в кино.

Зимой (они здесь снежные и не слишком холодные) он катался на санках, играл в снежки. Лыжи тогда для деревенских ребятишек были роскошью. Однажды во время соревнований около Алексина красноармеец сломал лыжу и бросил ее. Мальчик подобрал обломок, дома отпилил сломанную часть. Получилась лыжа поменьше, но для Володи в самый раз. Вторую лыжу он сделал из доски от бочки: распарил ее, просушил, отшлифовал, пропитал смолой.

Но научиться ходить на лыжах оказалось непросто. Поначалу друзья-ребятишки без лыж легко обгоняли и поднимали на смех новоявленного спортсмена. Много раз он падал, а однажды, спускаясь с горки, ударился спиной так, что врач приказал долго лежать в постели.

Но, видимо, у мальчика уже и в то время были важные для спортсмена качества: настойчивость, упорство. Из тех же досок от бочки он, имея уже опыт, быстро смастерил новые лыжи и по возвращении из школы пользовался любой возможностью, чтобы убежать в лес.

В шестом классе Володя испытал свое лыжное мастерство в настоящем походе на двадцать километров. Так как соревновались учащиеся старших классов, то Володю сначала не хотели брать. Организаторов удалось упросить с трудом.

С километр Володя держался рядом со всеми, но вскоре понял свой просчет: слишком тяжело и тепло оделся, даже полушубок натянул. Как ни старался, угнаться за другими не мог. Пришлось пойти на крайнюю меру: скинуть полушубок. После этого он догнал основную группу лыжников, но силы уже кончались… И все же до финиша Володя дошел!

Жилось в довоенной деревне нелегко. Отец и мать Володи работали на сахарном заводе. Володя присматривал за младшими, колол дрова, топил печь.

Как и все деревенские дети, он рано познакомился с нелегким крестьянским трудом. Вместе с другими школьниками помогал колхозникам в поле, познал, как непросто, шагая по вспаханной земле, вести лошадь точно по борозде… Зато рос Володя крепким, сильным, выносливым парнишкой.

Пятнадцатый год шел ему, когда в октябре 1941 года в Алексино вступили фашисты. Началась жизнь, полная страха и страданий.

Когда же в феврале 1943 года, после освобождения Харькова, передовые советские части дошли и до Алексина, то у мальчишки не было иного желания, как вступить в Красную Армию, чтобы немедленно, сейчас же мстить врагам. Все необходимое, как считал Володя, у него для армейской службы имелось: отцовская гимнастерка, тщательно заштопанные солдатские штаны и — самое главное — немецкий автомат, найденный в лесу.

В военкомате отказали — возраст не тот. Тогда Володя стал убеждать командира батальона, стоявшего в селе, что год-другой в данном случае значения не имеют. И тут вдруг Красной Армии пришлось покинуть Алексино: гитлеровцы нанесли мощный контрудар, Харьков вновь был оставлен советскими войсками. Когда батальон красноармейцев уходил из Алексина, Володя Куц с товарищем присоединились к нему.

Затем Володя попал в запасной полк, где и стал проходить суровую воинскую школу. «Вечером, лежа на нарах, — вспоминал он, — подолгу не могли заснуть: ломило руки и ноги, будто по ним с утра били палками. Валенки, еще свои, домашние, у многих развалились и в оттепель были вечно мокрые — не высыхали за ночь. Днем во время занятий ноги начинали коченеть. Казармы отапливались плохо. Мы прижимались друг к другу, стараясь согреться, но все равно зуб на зуб не попадал. Однако никому в голову не приходило скулить. Все мы здесь были добровольцами».

В ту суровую пору пополнение обучали недолго, и вскоре Володя Куц был уже на фронте, связным в штабе полка. Много раз приходилось ему под пулями ползком пробираться с донесениями, лежа в воронке, пережидать бомбежку. Был и в настоящем бою, ходил в атаку.

Возраст свой Володя старательно скрывал, но командир полка видел, что связной совсем еще мальчишка, и пожалел его. Вскоре, снабженный документами, деньгами и продуктами, Володя на попутных машинах ехал на Урал в артиллерийское училище. Но в Курске, на станции, попав под жестокую бомбежку, потерял все документы и продукты.

В конце августа 1943 года советские войска окончательно освободили Тростянец, и Володя немедленно направился домой.

Здесь его уже считали погибшим. Вновь пошел Володя в военкомат, просился на фронт, но ему наотрез отказали: придет время — возьмем. Тогда он стал работать в колхозе.

Работали в основном женщины да такие подростки, как Володя. Его назначили бригадиром, зимой он пошел на курсы трактористов с тайной надеждой: когда заберут в армию, станет танкистом.

Всю зиму и лето 1944 года он работал на тракторе, а в октябре его взяли наконец в армию и направили в снайперскую школу в Пирятине.

Война шла к концу, солдат теперь обучали обстоятельно, и не только снайперскому делу. Особенно налегали на физическую подготовку. Силы у него хватало, и гранату он бросал умело и далеко. Но кросс на тысячу метров, составлявший обязательное требование для получения значка ГТО, никак не давался. Выносливость у Володи была — он пробегал тысячу метров несколько раз подряд, — а уложиться в норму никак не мог. Тогда он стал тренироваться в беге на эту злополучную дистанцию и сумел-таки выполнить норму.

На фронт Володя Куц больше не попал — война кончилась.

Осенью 1945 года он был уже на Балтике, служил на флоте.

…Небольшой островок в Балтийском море; крохотная полоска земли, мох, редкий кустарник, причал для кораблей, несколько зданий, кругом серое, осеннее море, откуда всегда дует пронизывающий ветер, — как все это отличалось от привычных украинских пейзажей!

Нелегка служба в уединенном морском гарнизоне. Куц стал артиллеристом, впоследствии — командиром расчета 12-дюймового орудия. Во время Лоевых учений приходилось поднимать и переносить немалые тяжести.

Каждый день начинался с зарядки, а свободное время матросы и офицеры уделяли тем видам спорта, которые больше нравились. Поначалу Володя взялся за штангу. Потом он решил заняться боксом. Увлекался плаванием, греблей, лыжами, легкой атлетикой — имел спортивные разряды по десяти видам спорта! Но особо высоких результатов в большинстве из них не добился.

Всерьез Володя намеревался заняться лыжами. Условия для этого здесь, на Севере, были получше, чем на Украине: снег выпадал рано, лежал долго. Зимой на первом же занятии он сумел выполнить норму третьего разряда. Это взбодрило Куца, лыжи вновь стали его страстью.

В честь Дня Победы в гарнизоне проводился кросс. Куц попал в один забег с пехотинцами, и те перед стартом посмеивались: «Куда это матрос в клешах бежать собрался?» Но смех прекратился, когда начался кросс. Куц с азартом устремился вперед. Правда, по дороге ему пришлось остановиться, закатать брюки и подвязать их разорванным платком выше коленей. В таком «спортивном» виде Володя умудрился закончить бег первым.

Спустя несколько месяцев он вновь попал на беговую дорожку. Состязались в беге на 5 тысяч метров. Командир попросил Володю заменить заболевшего товарища — не получать же команде «баранку». Куц никогда не бегал этой дистанции, но согласился.

Едва занял место среди бегунов — дали старт. Володя рванулся вперед, и тут впервые в жизни услышал он голоса болельщиков:

— Володька, жми, давай, давай!

Много раз на протяжении следующего десятилетия будет слышать он приветственные и ободряющие возгласы болельщиков на стадионах мира от Бергена в Норвегии до Мельбурна в Австралии, и всегда эти возгласы будут подстегивать его, звать к победе…

Командир части переживал больше других. Как только кончился первый круг, он на вираже перехватил своего подчиненного и что-то сунул ему в руку:

— Сыночек, Куц, глотай, а то сил не хватит добежать!

То был кусочек сахара. И после каждого круга Володя видел взволнованное лицо командира и каждый раз получал кусочек сахара.

Поначалу Володя держался в основной группе бегунов, но затем поднажал, и впереди у него остался лишь один соперник. Позднее, много позднее, прославленного чемпиона и рекордсмена корреспонденты будут допытывать: «Почему вы всегда стремитесь вести бег?» И тот ответит: «Потому что я не люблю видеть перед собой чужие спины!» Начинающий спортсмен Куц был точно таким же: на девятом круге он обошел соперника. Диктор хотел объявить фамилию нового лидера, но, поскольку Володя не был заявлен предварительно и в списке не значился, то и чести этой не удостоился. Более того, он, как и все зрители, услышал голос диктора, забывшего выключить микрофон:

— Что за черт! Кто составлял списки? Как фамилия этого белобрысого толстяка, что идет впереди?

«Толстяк» тем временем рвался к финишу. Товарищи встретили его радостными криками, качали, обнимали, опять качали. А у победителя с непривычки болели мышцы живота, отваливались руки и ноги…

Впечатления от забега были ошеломляющими: оказывается, это исключительно интересно, предельно азартно — состязаться на длинных дистанциях. Володя без колебаний решил тренироваться в беге.

Понятия о планомерных тренировках он не имел, о графике бега не слышал. Стал он почаще заглядывать в «Советский спорт», выбирал по крупицам необходимые сведения о стайерском беге, искал литературу о тренировках известных спортсменов. Особенно запомнилась Куцу статья в «Советском спорте» о тренировках рекордсмена страны Никифора Попова.

Тут же Володя решил испытать рекомендации статьи. Попробовал — и убедился: для него, новичка, рекомендации не годятся, он просто не в силах выполнить нагрузку подготовленного стайера. Через несколько лет спортсмены всего мира будут интересоваться его тренировками и удивляться нагрузкам Куца. Но это будет много позднее.

Все же одно последствие усиленные тренировки для Куца имели: он похудел килограммов на пять. Поскольку самостоятельные тренировки не ладились, Куц обратился к молодому офицеру Завалко, отвечавшему за физическую подготовку в части. Завалко предложил начинающему бегуну посещать занятия по общефизической подготовке, которые тот проводил с матросами. Это показалось Володе несколько странным: ведь он намеревался стать бегуном, при чем же тут общефизическая подготовка? Но занятия посещал аккуратно.

Когда пришла зима, Куц возобновил и лыжные тренировки, был включен в сборную команду лыжников гарнизона. Тянуться за опытными спортсменами оказалось тяжело, но самолюбие подстегивало Володю, он занимался не только с командой, но и в выходные дни; в конце зимы смог показать результаты первого спортивного разряда в гонках на 10 и 30 километров.

Пришла весна, пришлось расстаться с лыжами, но Куц не прекратил тренировок: раз за разом бегал кроссы в лесу. Утренняя зарядка стала теперь естественной потребностью. К его удивлению, наметился какой-то прогресс и в беге: на очередных соревнованиях он победил в беге на 1500 метров и показал при этом время третьего спортивного разряда. Через несколько дней расхрабрившийся Куц стартовал на 5 тысяч метров — и снова победил!

Срок службы на флоте подходил к концу. Следовало подумать о том, что делать дальше. Можно возвратиться в родное село, работать механиком или трактористом. Но Владимир решил остаться в армии.

Регулярные годичные занятия дали эффект. Он вновь бежал 5 тысяч метров и показал результат выше нормы второго разряда — 15 минут 44,4 секунды.

В воспоминаниях Владимир Петрович Куц будет сожалеть, что поздно начал заниматься спортом регулярно и целенаправленно: «Мне было уже 23 года, а я еще плутал в потемках, твердо не решив, на каком виде спорта остановиться. В моем возрасте венгерский бегун Шандор Ихарош владел мировым рекордом, чех Эмиль Затопек заявил о себе на международной арене, англичанин Гордоп Пири имел двенадцатилетний стаж бегуна. Хорошо, что я об этом узнал много позже. Ведь я-то лишь собирался стать мастером спорта. Слава богу, возраст совсем не казался мне помехой. Мешало другое. Я не знал толком, с чего начать целенаправленные тренировки, как перейти к мастерским нагрузкам».

Тем не менее в 1950 году его показатели в беге на 800, 1500, 5000 метров, на 3000 метров с препятствиями неуклонно улучшались. И все это без тренера, без плана тренировок, даже без ясного представления о путях работы над собой. Объяснить этот прогресс можно лишь феноменальной одаренностью, исключительными природными данными Володи Куца.

Весной 1951 года он отдыхал в Сочи и наблюдал за тренировкой бегунов сборной команды СССР, куда входили Никифор Попов, Феодосий Ванин, Иван Семенов, Владимир Казанцев, Иван Пожидаев. Куц получил возможность убедиться, как нелегко давалась слава, сколько нужно иметь терпения и настойчивости, даже мужества, чтобы выносить те нагрузки, которые добровольно возложили на себя эти люди. В день они пробегали десятки километров в темпе, который Куцу даже и не снился.

В это время Володя познакомился с Леонидом Сергеевичем Хоменковым — государственным тренером по легкой атлетике. Две недели Куц тренировался под его наблюдением. Этого было достаточно, чтобы убедиться: бегать, как прежде, в равномерном темпе — значит ничего не достигнуть. Надо разнообразить тренировку, работать и над скоростью, и над выносливостью, и над техникой, и над тактикой бега.

Главное же, что усвоил новичок, — это необходимость соблюдения последовательности в увеличении нагрузок. Он понял: как ни стремись к достижению высоких результатов (в тот период он думал только о норме мастера спорта), их не добьешься быстро, скажем, через полгода. Требуется время, необходимо запастись терпением.

Сам Куц весну 1951 года считал началом своей биографии стайера. Возвратившись из Сочи с месячным плавном тренировок, составленных Хоменковым, спортсмен чувствовал себя вооруженным если не навечно, то по крайней мере на несколько последующих месяцев.

Для начала положил предел на этот год: достичь нормы 1-го разряда в беге на 5 тысяч метров. Отстояв вахту, Володя не шел, как все, отдыхать в кубрик, а надевал спортивный костюм и спешил на тренировку. Никаких послаблений — скидок на плохое настроение, на погоду. Тренировочный план теперь для него закон.

Осенью Куцу представилась возможность испытать свои силы на первенстве ВМС. В городе Ейске он впервые стартовал на 5 тысяч метров с мастерами спорта. Среди них — прославленный Никифор Попов. И здесь, так же как и на гарнизонных соревнованиях, Владимир с самого начала рванулся вперед, чтобы повести бег.

К удивлению Куца, никто не стремился его обойти; это придало уверенности и сил. Он пошел быстро, насколько мог, радуясь, что возглавляет бег. Два круга, четыре, шесть… Дышалось легко, и ощущение близкой победы подгоняло вперед. Но круга за полтора до финиша спортсмен почувствовал, что силы на исходе, что скорость гаснет… Вот тут-то Попов и обошел новичка с легкостью. Куц был на финише вторым. Все же успех, хоть и незначительный, был налицо, это ободрило спортсмена.

Ни сил, ни времени для тренировки он не жалел. Зимой 1951/52 года Владимир впервые начал тренироваться круглый год, и это вскоре отразилось на результатах. Товарищи и командиры с пониманием отнеслись к стремлению Владимира совершенствоваться в спорте. Врач части, в которой служил Куц, помог ему в разработке режима дня. План Хоменкова годился только для летнего периода, а посоветоваться было не с кем. Порывшись в спортивной литературе, кое-что нашел, что-то придумал сам. Постепенно складывалась собственная система тренировок. Некоторые детали в ней были ошибочными, но основное Владимир интуитивно угадал.

По-прежнему он участвовал почти во всех лыжных состязаниях части; так, в феврале гонку на 30 километров он выиграл со временем 2 часа 30 минут. Только гораздо позже Куц понял, что частые лыжные соревнования при одновременных тренировках в беге чрезмерно изматывали его. К тому же есть существенные различия в динамике движений лыжника и бегуна.

В эту зиму произошло событие, сказавшееся впоследствии на здоровье спортсмена. Много дней в марте бушевала пурга, остров не имел связи с берегом, кончился свежий хлеб. Но с этим можно было бы мириться, тяжелее воспринималось отсутствие писем. Когда ветер немного утих, с разрешения командира четверо матросов во главе с Куцем пошли по льду за почтой. К вечеру добрались, получили письма. Но к ночи северный ветер усилился, однако, несмотря на явную опасность, Владимир, уже один, решил возвращаться. Взял мешок с письмами, которых так ждали товарищи, встал на лыжи… В пути разыгралась буря, и даже мастерство лыжника мало помогало, силы иссякли. Все же он добрался до острова, но у самого берега попал в полынью и спасся лишь благодаря помощи прибежавших матросов.

Ледяная ванна поставила под сомнение возможность продолжения тренировок — так считал врач. Но Куц не собирался расставаться со своей мечтой. Попробовал — боли в ногах, предсказанные доктором, не появились — и стал бегать по-прежнему.

Однажды, будучи в отпуске в Таллине, он пошел на стадион и без размышлений обратился за помощью к тренеру общества «Калев» Александру Александровичу Чикину. Тренер был внимателен, познакомился с записями о тренировках, которые аккуратно вел спортсмен, посмотрел его в беге. Весь отпуск Куц пробыл на стадионе, а возвращаясь в гарнизон, вез драгоценный документ — составленный Чикиным план тренировок на год. Новый тренер считал, что для достижения высоких результатов необходима постепенность: от меньших нагрузок в тренировках к большим. Владимир стал активно переписываться с Чикиным. А когда удавалось, ездил в Таллин, чтобы при встрече посоветоваться с тренером, поделиться мыслями, сомнениями, опасениями. Благодарность к Чикину он сохранил навсегда.

Вскоре представился случай испытать правильность избранного пути: в Таллине проходило первенство Балтийского флота. Здесь Куцу довелось состязаться в беге на 5 тысяч метров с неоднократным чемпионом флота С. Протониным. С первых же шагов Владимир пошел вперед, считая, что с таким сильным противником надо бежать как можно быстрее. И снова был удивлен — соперник покорно следовал сзади. «Он меня на финише обгонит», — промелькнуло в голове. Но Протонии так и не обогнал его. Результат победителя оказался выше нормы первого разряда. Сбылась давняя мечта.

Вернулся Владимир в часть победителем. Что делать дальше? Посоветовался с Чикиным и решил продолжать работать, так как чувствовал: можно еще в этом году повысить свои результаты. И верно — на первенстве Вооруженных Сил в Одессе он улучшил свои достижения в беге на 5 и на 10 тысяч метров. Поездка в Одессу была важна еще и потому, что руководители армейского спорта обратили внимание на новичка и включили в сборную команду для выступления на первенстве страны в Ленинграде. Так Куц спустя всего год после начала регулярных тренировок выходит в большой спорт.

Кто же ждал его на старте в Ленинграде? В стайерском беге советские спортсмены имели достаточно давние традиции. Еще в 1928 году на Первой всесоюзной спартакиаде Алексей Максунов в беге на 10 тысяч метров победил будущего олимпийского чемпиона В. Исо-Холло. В 30-х годах на дистанциях 1,5, 5 и 10 тысяч метров блистали братья Георгий и Серафим Знаменские. Последний из них 21 раз улучшал рекорды страны. В послевоенное время сильнейшим на дистанции 10 тысяч метров долго был Ф. Ванин. Владимир Казанцев прекрасно бегал пятикилометровую дистанцию: накануне Олимпийских игр в Хельсинки он установил рекорд СССР — 14.08,8, а на Олимпиаде завоевал серебряную медаль в беге на 3 тысячи метров с препятствиями. Александр Ануфриев хорошо бегал и на 5, и на 10 километров. В июне 1952 года он установил всесоюзный рекорд на дистанции 10 тысяч метров — 29.31,4; на Олимпийских играх он был третьим. Вот с какими сильными соперниками предстояло встретиться Куцу, недавно познавшему тонкости стайерского бега.

…Только раздался выстрел стартера в беге на 10 тысяч метров, как никому не известный спортсмен попытался возглавить бег. Однако здесь эта дерзость не сошла — А. Ануфриев на правах сильнейшего сразу же установил порядок бега на дистанции и повел его. Пытался Владимир тянуться, удержаться вторым, но и это не удалось — Г. Басалаев обошел новичка. Большую часть дистанции он все же прошел третьим. Но на девятом километре ноги бегуна налились свинцом, в горле пересохло. Это значило: скорость чрезмерна для него, а тут еще сзади стали настигать другие бегуны. Финишировал он только седьмым… Чуть лучше закончил бег на 5 тысяч метров — здесь он добился шестого места.

Из Ленинграда Владимир возвращался в скверном настроении. В Таллине встретился с Чикиным. Причины неудачного выступления лежали на поверхности: слабая техника бега, малая скорость, тактическая подготовка и вовсе плоха. Работать есть над чем, и Куц стал работать.

Спортивный сезон 1952 года Куц завершил достойно. В конце октября в Таллине проходила Спартакиада Прибалтийских республик; на стадионе «Динамо» в парке Кадриорг состоялся бег на 5 тысяч метров. Главный соперник Владимира — чемпион Эстонии Эрик Веетыусме хорошо известен зрителям, они поддерживают «своего» спортсмена. Однако армейский бегун не позволяет обойти себя. Теперь он опытнее, и когда Чикин, стоящий у дорожки, показывает, что график бега превышен на восемь секунд, то спортсмен сбавляет скорость: надо сохранить силы для финиша, ведь более двух лет он упорно, — кропотливо готовился к этому дню, отказывая себе и в отдыхе и в развлечениях…

Веетыусме настиг было Куца, но на четвертом километре последовал рывок, решивший все. Результат — 14.34,2 — превышал мастерскую норму и на целую минуту превосходил прошлогоднее достижение. В один сезон спортсмен одолел рубежи и первого разряда, и мастера спорта! Шаг вперед огромный.

Зимой 1953/54 года старшину перевели в Ленинградский порт. В первый свободный вечер он отправился на Зимний стадион. «Вот это да! — подумалось ему. — Здесь можно тренироваться и добиться кое-чего даже зимой!»

Главное — повезло Куцу и с тренером: Григорий Исаевич Никифоров был опытным, знающим и мыслящим специалистом. Новому ученику он поставил нелегкие условия — заниматься два раза в день, утром пробегать 10 километров, а затем в манеже отрабатывать скорость и технику. В заключение сказал:

— Я не согласен также с тактикой, которой вы придерживаетесь. Она прямолинейна, нельзя бежать как бог на душу положит, надо научиться укладываться в график, иметь план бега. Без этого не может быть классного стайера… Смотрите, будет очень нелегко. Выдержите?

— Не беспокойтесь, выдержу! — отвечал Куц, и Никифоров почувствовал, что это не просто слова.

Опытный тренер видел, какие возможности крылись в этом спортсмене. Никифоров был требователен к ученикам, а этот исполнял все, что ему предлагали. Но… с одним ограничением: Куца никакими силами нельзя было заставить отказаться от раз избранной им тактики — с самого начала и до конца возглавлять бег. Тренер убеждал: иногда очень полезно позволить противнику вести бег, следовать за ним, а уж на финише, когда он израсходует силы, обойти. Но балтийский матрос не соглашался: если могу лидировать — значит, лидирую, а нет — так что тут поделаешь? На этой почве у Владимира с тренером позднее не раз происходили конфликты.

Никифоров предупреждал строптивца, что такая тактика чревата неожиданными и обидными поражениями, но Владимир был непоколебим. То, к чему принуждали спортсмена, противоречило самой его природе, характеру. Бежать иначе, жить в спорте по-другому он просто не мог.

Действительно, не раз соперники «наказывали» Куца, обгоняя на финише. Но, с другой стороны, поведение выдающегося бегуна на дорожке очень импонировало зрителям, их восхищало предложение бескомпромиссной борьбы, которое каждый раз он делал своим соперникам: если есть силы, обходи меня, но знай, что я буду сражаться до последнего! Именно поэтому в памяти сотен тысяч людей, видевших его на беговых дорожках, сохранился образ замечательного спортсмена, не искавшего компромиссов, сражавшегося до последнего метра дистанции. Каким появился Куц на первых соревнованиях, таким он и закончил свою спортивную карьеру — лидером, борцом до конца. Ныне, спустя четверть века, думается, что в споре с тренером о тактике (Никифоров был не первым и не последним, кто хотел изменить стиль Куца) прав был спортсмен.

В конце марта 1953 года на Зимнем стадионе в Ленинграде состязались легкоатлеты. Забегов на 3 тысячи метров была два, и в первом в отсутствие А. Ануфриева легко, со временем 8.26,8, победил Д. Пятайкин. Во втором забеге Куц, отбросив свой график, попытался превзойти этот результат и начал бег очень быстро. Публика, еще незнакомая с ним, поддержала усилия спортсмена: зрителям нравится смелость. Подхлестываемый криком трибун, Куц одно время превышал график рекорда на этой дистанции, но сильно финишировать не смог. «Последние два круга В. Куц пробежал очень плохо, — сообщал «Советский спорт», — и, хотя сумел сохранить первое место в забеге, показал время 8.34».

Никифоров сурово отчитал ученика и за то, что тот нарушил график, и за то, что снова бежал по-своему. Но, разобрав ошибки, счел необходимым сказать:

— Работать надо, и тогда будешь пробегать пять тысяч за время, близкое к четырнадцати минутам…

Такие предсказания в марте 1953 года смахивали на фантазию. И все же Владимир Куц будет бегать гораздо быстрее 14 минут. Но до этого еще далеко…

Следующим серьезным испытанием было личное состязание с А. Ануфриевым на московском стадионе «Динамо» 6 июня в матче трех городов — Москвы, Ленинграда, Киева.

Ануфриев находился в великолепной форме, настолько великолепной, что пошел на штурм мирового рекорда. Еще в 1942 году, когда советским спортсменам было не до рекордов, швед Гундер Хэгг пробежал 5 тысяч метров за 13 минут 58,2 секунды. С тех пор никто не мог преодолеть дистанцию быстрее 14 минут.

Полтора километра Куц пытался бороться с Ануфриевым, но отстал… Лидер показал в этот день второй результат в мире, выйдя из 14 минут и всего на 0,6 секунды не дотянув до рекорда Хэгга. Хотя время Куца — 14.28,8 — было вполне приличным и финишировал он вторым, удовлетворения не было. Оставалось только одно: упорно тренироваться.

Спустя месяц с небольшим, 12 июля, он уже в состоянии дать бой Ануфриеву, правда, на дистанции 10 тысяч метров во время состязаний сильнейших легкоатлетов РСФСР. Вот что писал об этом «Советский спорт»: «Интересно прошел бег на 10 000 м. Ануфриеву пришлось встретить настойчивого соперника в лице участвовавшего вне конкурса В. Куца (Ленинград). Ануфриев финишировал первым, пробежав дистанцию за 30.02,2. Время В. Куца 30.12,0 — это четвертый результат для советских бегунов вообще!»

А через неделю, во время празднования Дня физкультурника, он бежит 5 тысяч метров. Вот отрывок из отчета: «Отлично выступил ленинградец Владимир Куц. Этот молодой спортсмен в течение одного года сумел настойчивым трудом достигнуть высоких результатов в беге на длинные дистанции. Состязаясь с сильнейшими бегунами — Семеновым, Поповым, Басалаевым, Куц пробежал 5000 м за 14.14,6. Результат — один из лучших в этом сезоне не только у нас, но и за рубежом».

На спортсмена обратили внимание. Через некоторое время его включают в сборную команду страны.

IV Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Бухаресте открылся 2 августа 1953 года; через день на беговую дорожку вышли участники забега на 5 тысяч метров.

На этот раз спортсмен строго придерживался графика; легко и равномерно, в выверенном темпе делал круг за кругом. Смущало только то, что преследовать лидера никто не пытался. Советский бегун вызывал все большие симпатии зрителей, они начали поддерживать, как это часто бывает, неизвестного спортсмена, так уверенно и, по-видимому, легко лидировавшего в забеге.

Три километра Куц преодолел за 8.26. То, что его не догоняют, начинало казаться странным. Он вспоминал: «На пятом, последнем километре я не выдержал: оглянулся, убедился, что никакой злой шутки мировые знаменитости со мной не сыграли, и припустил дальше. Бегуны шли метрах в сорока-пятидесяти от меня. Впереди Затопек. Мне было в диковинку, что они не борются, не обгоняют меня, а бегут себе друг за другом — и все тут. Для меня их поведение было загадкой, но им виднее, наверное, есть какой-то скрытый смысл в таком маневре. И вот последний круг…»

«Мировые знаменитости» все же сыграли злую шутку с Куцем. На последних сотнях метров Затопек и Ковач резко усилили скорость. При выходе из поворота перед последней прямой они настигли советского бегуна. Спортсмены упорно, из последних сил боролись за первенство. Выжимая буквально на каждом шаге по сантиметру, Затопек на финише обходит Куца. Ковач — третий, Ануфриев — четвертый.

Время советского бегуна — 14 минут 4 секунды — блестящее. Десять секунд сбросил он с результата, показанного всего две недели назад, но все же был вторым! Затяжной финиш соперников лишил его казавшегося таким прочным преимущества. Но на поражениях настоящие бойцы учатся, надо и Владимиру отрабатывать финиш, чтобы не лишаться плодов прекрасно распланированного бега.

Впрочем, есть еще дистанция в 10 тысяч метров, можно попробовать отыграться. Новое состязание через неделю.

На этот раз публика, памятуя о первом соревновании стайеров, ждала борьбы и не ошиблась. Со старта вперед вышел Ануфриев и, развив довольно большую скорость, смог оторваться на 50–60 метров. Примерно три километра спортсмены так и шли, но потом Затопек стал подбираться к лидеру. За ним — Куц. На пятом километре они обошли Ануфриева и повели борьбу за лидерство. Раз за разом спортсмены менялись местами, не желая уступать, и одновременно отрывались от остальных бегунов. Мировой рекордсмен делал ускорение на больших отрезках. Куц, видимо понимавший, что не готов еще вести решительный спор, стал придерживаться намеченного графика. Интервал между двумя лидерами к финишу достиг 50–60 метров. Владимир был вторым со временем 29.41,4; третьим финишировал Ануфриев.

Само по себе время советского бегуна было хорошим: он сбросил с результата, показанного в День физкультурника, более полминуты! Что и говорить, исключительный прогресс, причем достигнутый в кратчайший срок. На пьедестале почета, хоть и на второй ступени, Куц стоял со спокойной душой: ведь оба раза он до последнего сражался на дистанции и оба раза уступил только сильнейшему в мире стайеру.

Через две недели на стадионе «Динамо» в Москве открылось 34-е легкоатлетическое первенство страны. Бег на 10 километров едва начался, а уже от группы отделился спортсмен в голубой майке. Его сразу же узнают по неукротимому стремлению вперед. Такой настрой нравится зрителям, привлекает их и то, что бегун не обращает внимания на тактические перетасовки, происходящие среди товарищей по забегу, а методически, круг за кругом наращивает преимущество. На протяжении пяти сезонов, с лета 1953 года, будут наслаждаться советские зрители бегом Куца…

К середине дистанции разрыв между лидером и ближайшими его конкурентами достиг 200 метров. В одиночестве он и завершает бег; скорость в конце несколько снизилась, но все же результат — 29.49,4. Второй раз за месяц бегуну удалось преодолеть 10 километров быстрее 30 минут. Куц впервые стал чемпионом Советского Союза.

Через несколько дней вопреки ожиданиям не было борьбы и на пятикилометровой дистанции. Никто, даже Ануфриев, не стал тягаться с новым лидером. Владимир бежал в отличном темпе.

Увеличив на последнем километре скорость, он показывает 14.02,2, что ставит его на третье место в мире! Никифоров был прав: Куц пробегает 5 тысяч метров за 14 минут, но даже тренер вряд ли предполагал, что это случится так скоро.

Поскольку до мирового рекорда Хэгга оставалось всего лишь четыре секунды, резонно было бегуну, находившемуся в столь отличной форме, попытаться атаковать рекорд одиннадцатилетней давности. Близость к рекорду разжигала азарт спортсмена, лишала его осторожности.

На дорожку будапештского стадиона 20 сентября он вышел с одной мыслью: пробежать 5 тысяч метров быстрее 14 минут. Впоследствии Куц признавался, что плана бега по кругам у него не было. Тем не менее круг за кругом бегун проходил с высокой скоростью и 4 километра преодолел на 11 секунд быстрее графика Хэгга. Сильный соперник — И. Ковач отстал метров на сто. Затем было вот что: «На пятом километре такая тактика жестоко меня наказала. Неумолимо гасла скорость, свинцом налились ноги, никакими усилиями воли я не мог справиться с уставшим телом. Все завоеванное ранее преимущество на последних двух кругах было потеряно. На последней прямой без особых усилий меня обошел Ковач. Вслед за ним еле-еле доплелся до финиша и я…» Первая попытка атаковать рекорд сорвалась.

Несомненно, причиной проигрыша стала несовершенная тактика и неумение правильно распределить свои силы. Здесь Куцу было над чем подумать.

Пока же он стартовал раз за разом и… побеждал.

2 октября в Осло на знаменитом «Бишлете» Куц выиграл бег на 5 тысяч метров с хорошим результатом — 14.05,2.

9 октября в Мальме он преодолел 3 тысячи метров за 8.11,8.

11 октября в Упсале бегун вновь выходит на эту дистанцию. Задача осложнялась тем, что вместе с ним стартовал швед С. Карлсон, сильный бегун на 1500 метров. Чтобы гарантировать себя от финишного броска шведа, советский бегун уже на первых кругах ушел далеко вперед, несмотря на тяжелую осеннюю дорожку. Карлсон не выдержал и сошел с дистанции… Время Куца — 8.10,6 — было выше всесоюзного рекорда. Так он впервые установил рекорд СССР.

Сезон 1953 года был очень успешным для спортсмена, еще весной пребывавшего в безвестности: две серебряные медали на IV фестивале молодежи, две золотые на первенстве страны, всесоюзный рекорд к концу сезона.

Он понимает, что если с весны будущего года удастся поддержать и развить успех, то надо рассчитывать на состязания с самыми выдающимися спортсменами, которые вовсе не склонны уступать медали и рекорды. Далее, если думать об установлении рекордов, то надо разработать свою собственную систему тренировки.

…В послевоенные годы сильнейшие бегуны мира считали идеальной так называемую систему интервального бега немца Гершлера. Это была система монотонной тренировки, в которой главным критерием являлась сумма километров, преодоленных спортсменом, а не воздействие на организм, которое достигалось тренировкой. Такая система нередко приносила успех наиболее старательным и пунктуальным спортсменам, доводившим свои тренировочные нагрузки, казалось, до предела человеческих сил. Затопек был наиболее последовательным приверженцем этой системы и как-то даже заявил: «Меня побьет тот, кто будет тренироваться больше, чем я. А больше, чем я, тренироваться невозможно».

Но оказалось, что имеются средства, которые позволяют побеждать последователей системы Гершлера. И средства эти впервые нашли и применили Куц и его тренер. В те годы была создана новая система подготовки стайеров, качественно отличающаяся от интервальной — ее называют вариативной. Суть этой системы известный советский бегун и тренер П. Г. Болотников, также тренировавшийся тогда у Никифорова, охарактеризовал вкратце так: «Смысл ее заключается в повышении общей выносливости спортсмена с помощью многолетних длительных пробежек в относительно невысоком темпе, а на этом фоне — к повышению скоростных кондиций, которые достигаются многократными пробежками в высоком темпе на ограниченных отрезках».

Тренируясь, Куц видел, что вряд ли он сможет набегать больше километров, чем его заграничные и отечественные соперники. Но, посоветовавшись с тренером, он стал пробегать те же отрезки (200 и 400 метров) быстрее и делать меньшие интервалы для отдыха. Вскоре выяснилось, что такой метод более подходит ему, Владимиру Куцу, да, кроме того, позволяет сократить общий объем беговой тренировки.

Затем стали включать в план тренировок бег на 600, 800, тысячу и даже 1200 метров. Разумеется, спортсмен все время бегал кроссы, но в более медленном темпе. Кросс в лесу давал ему и эмоциональную разрядку, отдых от однообразия дорожек стадиона.

На 1954 год у него была одна цель — первенство Европы по легкой атлетике. Предполагалось, что там, особенно в забеге на 5 тысяч метров, соберутся все сильнейшие спортсмены. Их тактику, стиль, методику подготовки, даже черты характера изучали, насколько это было возможно, Куц и его тренер. Анализировались последние выступления видных стайеров.

Совокупность сведений мало радовала: вроде бы шансов на победу совсем и не оставалось, выиграть же хотелось! Прикладывали, примеряли — выходило только одно: надо подготовиться на результат, близкий к мировому рекорду или выше, самым тщательным образом распределить силы и не дать обойти себя на финише. Но для этого надо готовиться, готовиться…

Первой прикидкой стал кросс «Юманите», проводившийся 21 марта в Венсеннском лесу под Парижем. В забеге асов на 10 километров участвовало 33 человека, и с первых метров Куц впереди.

В конце первого километра советского стайера настигает Затопек. Темп бега очень высок, и лидеры отрываются от остальных бегунов. На дистанции, кроме искусственных барьеров, несколько раз приходится преодолевать затяжные подъемы, бежать по заболоченному участку. Впрочем, дорожка везде мокрая после вчерашней грозы. Из-за этого на пятом километре Куца постигает неудача — прыгая через барьер, он подворачивает правую ногу. Бег советского спортсмена, до того уверенный и легкий, с каждым шагом становится затрудненнее. Сойти с дистанции? А командное первенство? И Куц продолжает, прихрамывая, бежать. Некоторое время ему еще удается удержаться вплотную за лидером, но затем разрыв увеличивается… На последнем километре поляк Ежи Хромик становится вторым, и к финишу Владимир — третий. Командное первенство все же за советскими бегунами.

Форму после травмы, однако, он набирал медленно, и это отражалось на результатах: 6 мая в эстафете 10 по 1000 метров на стадионе «Динамо» Владимир свой этап проиграл; спустя несколько дней во время подготовки к матчу трех городов В. Окороков победил его в забеге на 3 тысячи метров.

Тем временем из-за рубежа приходили ошеломляющие вести: Затопек в конце мая в Париже побил наконец рекорд Хэгга, пробежав 5 тысяч метров за 13.57,2, а через несколько дней и рекорд на 10 километров: теперь он равнялся 28.54,2. С этого момента началась увлекательная и ожесточенная борьба за рекорды на стайерских дистанциях, приведшая к немалому скачку результатов. Продолжалась эта борьба более трех лет.

Результаты, которые Куц показывал в это время на соревнованиях в Хельсинки и Варшаве, были значительно скромнее. Правда, в Турку в начале июля Владимиру удалось улучшить всесоюзный рекорд в беге на 3 тысячи метров (8.05,8), что соответствовало третьему результату в мире.

Все же Куц с нетерпением ждал конца августа — к этому времени он рассчитывал набрать полную форму и дать бой соперникам. Оставалось решить, как вести этот бой.

Тактических приемов поведения спортсмена на дистанции немало. Каждый стайер, если он хочет достичь постоянных и высоких результатов, начиная забег, должен располагать заранее подготовленной тактикой. В ту пору наиболее распространенными у спортсменов были два приема, условно именуемые «тактикой рекордов» и «тактикой чемпионов».

Первая из них заключается в том, что высокотренированный спортсмен, заранее тщательно распределив свои силы на дистанции, лидирует с самого начала и достигает заранее определенного результата. «Тактика чемпионов» состоит в том, что бегун стремится выиграть первое место независимо от того, какой результат будет достигнут: высокий результат вовсе не обязателен. Бегун позволяет лидировать сопернику, пристально наблюдая за его действиями, и на финише обходит лидера. Как правило, «тактика чемпионов» приносит победу стайерам с хорошей скоростной подготовленностью.

Свое мнение на этот счет Куц позднее формулировал так: «Я не раз слышал, как спортсмены говорили: «Медаль выиграл — она твоя. А рекорд рано или поздно отберут». С этим спорить трудно, но такой расчет попахивает крохоборством. По-моему, настоящий спортсмен должен ставить перед собой максимальные задачи: и медаль и рекорд! Выбирая то, что дает потом, после ухода из спорта, более весомый процент, мы становимся суетливыми, невольно заражаемся микробом сомнения в своих силах, ищем путей полегче. Но эта мизерная арифметика чаще всего мстит, не давая ни рекорда, ни медали. Я точно знаю: пойдешь на рекорд — возрастут твои шансы и на победу. Она любит дерзких…»

Пятое легкоатлетическое первенство Европы открывалось в Берне 25 августа 1954 года. Советские спортсмены выехали в Швейцарию заблаговременно, за две неделя, чтобы акклиматизироваться. Поскольку на предыдущих первенствах (в 1946 и 1950 годах) спортсмены нашей страны блистали высокими результатами, то и ныне они оказались в центре внимания публики и прессы. Однако среди признанных фаворитов в беге на 5 тысяч метров Куц не числился. Его как-то не принимали в расчет, обозреватели писали о более именитых соперниках. Это, как оказалось, было на руку советскому стайеру.

Состоялось три предварительных забега на 5 тысяч метров; из каждого в финал выходили по пять спортсменов. Владимиру не повезло — в забеге по воле жребия собрались основные соперники (Затопек, немец Шаде). Поначалу темп был невысок, спортсмены думали только о том, чтобы не остаться шестым. Все, кроме одного: Куц лидировал весь бег и пришел первым. Журналисты назвали это «чудачеством» русского бегуна. Действительно, казалось бы, разумнее экономить силы…

Финальный забег на 5 тысяч метров ожидался в заключительный день соревнований, 29 августа. Вечером предыдущего дня тренерский совет решал вопрос о том, какой тактики придерживаться Куцу на состязании. Спортсмен на совете не присутствовал, его интересы представлял Никифоров. Тренер продемонстрировал график, согласно которому Куц должен был превзойти мировой рекорд. График вызвал возражения: специалисты опасались, что сильные соперники сумеют удержаться за его спиной и на финише вырвутся вперед. Возвратился Никифоров с совета и говорит:

— Володя, дело плохо. Бежать велели не на рекорд, а на выигрыш.

Куц впоследствии вспоминал, что вспылил. Сказал, как отрезал:

— Все равно побегу на рекорд!

Никифоров ушел уговаривать коллег. По возвращении сказал:

— Сейчас с тобой никто не хочет спорить. Но, если не выиграешь, — берегись!..

Несмотря на баснословно дорогие билеты, стадион «Нейфельд» переполнен. Забег, в котором участвует столько знаменитостей, чреват сенсацией. Ее ждут, но только не от Куца…

Четырнадцать спортсменов на старте. Замолк стадион. Владимир привык уже: так бывает каждый раз перед началом. Затем постепенно начнет нарастать гул, одинокие восклицания сольются в мощный, поддерживающий «своего» бегуна шум, чтобы наконец перед финишем слиться в сплошной рев трибун.

Пошли! Спортсмены бегут вместе первый круг, но не больше: Куц выходит вперед и после первого километра между ним и соперниками разрыв метров в двадцать. Трибуны спокойны: зрители не верят в успех русского спортсмена. Спокойны и соперники — мол, догоним.

Первый километр Владимир пробежал за 2.44, на секунду быстрее графика. Как бы не повторилась прежняя ошибка. Он чуть сбавляет скорость, но разрыв все растет: в этом бегун убеждается, когда позволяет себе оглянуться на отметке 1500 метров.

Тем временем трибуны начинают подгонять других спортсменов.

— За-то-пек! За-то-пек!

— Ша-де! Ша-де!

После второго километра лидер проигрывал своему графику две секунды. Это плохо, нельзя сбиваться, надо думать только о графике. Если выдержать график, никто из бегунов, оставшихся где-то сзади, не страшен… Пройден третий километр, и теперь потеряно уже три секунды. Трибуны начинают поддерживать лидера. Тем временем на четвертом километре соперники, видимо, поняв, что дали уйти Куцу чересчур далеко, увеличивают скорость. Но поздно, это всего лишь борьба за второе место.

Куц отвечает ускорением и на четвертом километре не только отыгрывает упущенное, но и на полторы секунды улучшает график. Теперь только одно: сохранить темп, ведь впереди целый километр. И Куц рвется к финишу, а на стадионе лавина возгласов, выкриков, воплей:

— Куц! Куц! Куц!

Зрителей словно подменили, они понимают, что им посчастливилось присутствовать при исключительном событии.

Не сбылись надежды соперников: советский бегун не «умер» на финише. Более того, он начинает устанавливать мировые рекорды: по ходу бега судьи фиксируют мировое достижение на три мили (4827 метров), а когда Владимир рвет финишную ленточку, то огромный секундомер на стадионе показывает меньше 14 минут. Неужели?..

Куц стоит на пьедестале почета, на второй ступени — Кристофер Чатауэй, он на финише обошел Затопека. Время победителя еще не известно, и трибуны глухо гудят. А когда диктор объявляет результат, стадион будто взрывается: советский спортсмен установил мировой рекорд на стайерской дистанции: 13 минут 56,6 секунды. Так Куц сделал свой первый вклад в увлекательное состязание за рекордное время на этой дистанции. Трудно передать словами его счастье.

На следующее утро пресса на все лады обсуждала бег и его результаты. Один из обозревателей писал: «Моцяк Куц рванулся вперед. Те, что бежали позади, сочли Куца сумасшедшим. Никто, даже Эмиль Затопек, не думал, что белокурый советский спортсмен сможет выдержать до конца».

Торжественно встречали советских спортсменов на Родине: они привезли 17 золотых медалей из 35 разыгрывавшихся. От Куца теперь все ждали наивысших результатов, и он был полон желания их добиваться.

Для начала решено было атаковать всесоюзный рекорд А. Ануфриева на 10 тысяч метров. Забег на эту дистанцию в день открытия первенства страны в Киеве воспринимался как праздник — ожидалась борьба. Но сразу же после старта Куц вышел вперед, сделав первый круг за 62 секунды и оторвавшись от конкурентов на 20–30 метров. Стало очевидным: сражаться на дистанции ему придется с незримым соперником — рекордом, хотя хозяин последнего, А. Ануфриев, участвовал в беге. Это невидимое соревнование захватило зрителей и держало их в напряжении целых полчаса, так как до последних метров не было ясно, удастся ли стайеру побить рекорд.

Первую половину дистанции он прошел слабее, чем Ануфриев в рекордном забеге; после восьми километров отставал на пять секунд. Приунывший, казалось, стадион вдруг бурно реагирует: диктор сообщает, что Куц резко усиливает темп, после 22-го круга он уже сравнивается с графиком Ануфриева. Громом аплодисментов ответили на это зрители…

Красив бег спринтера. Красив, но скоротечен: всего-то около 10 секунд длится состязание на 100 метров, неопытный зритель может и не успеть прочувствовать этой красоты. Победителя не всегда в состоянии определить и знатоки, только специальное, и очень сложное, устройство с точностью фиксирует это.

Бег на стайерские дистанции — дело другое. Времени у зрителя, чтобы присмотреться, определить фаворита, увидеть, кто как ведет себя на дистанции, кто бежит красивее, вполне достаточно. В этом отношении с Куцем было трудно соперничать. Правда, техника ого бега не самая совершенная, с теоретической точки зрения. В ту пору и позднее в нашей стране и за рубежом встречались спортсмены, двигавшиеся на дистанции изящнее, грациознее. Но с первых же движений спортсмена в глаза зрителям бросалась его мощь, устремленность вперед.

На девятом километре он «отыграл» сразу пять секунд и под несмолкаемые рукоплескания завершил дистанцию. Пока судьи тщательно проверяли время, Владимир с букетом цветов пробежался еще раз по дорожке. Наконец по радио объявили: улучшен всесоюзный рекорд. Время — 29.21,4 — четвертый результат в мире.

В составе делегации советских легкоатлетов Куц выехал в Великобританию, чтобы участвовать 13 октября 1954 года в матче Москва — Лондон.

После блестящей победы советских легкоатлетов в Берне буржуазная пресса оказалась перед необходимостью как-то объяснять успех советских спортсменов: за годы «холодной войны» чего только не писали западные газеты о нашей стране! Хоть и со скрежетом зубовным, но английские газеты вынуждены были сообщать о быстром и всестороннем развитии легкой атлетики в СССР. Высказывались надежды на достижение высоких результатов, в частности в беге на 5 тысяч метров.

Соперник Куца в этом состязании, Кристофер Чатауэй, «рыжая лиса», как прозвали его за цвет волос и хитрость на дистанции, обладал высоким уровнем специальной выносливости, зрелым тактическим мышлением, умел «сидеть на пятках» у противника и наносить удар на финише. 1500 метров он пробегал на 10 секунд быстрее Куца, и это давало ему определенные преимущества на финише. Оставшись вторым в Берне, он недвусмысленно высказывал намерение взять реванш.

Матч с самого начала складывался в пользу советских спортсменов. С большим волнением ждали 60 тысяч зрителей, заполнивших «Уайт-сити», состязания Куца и Чатауэя на 5 тысяч метров. В 20.40 дали старт. Куц решил не менять своей тактики и пошел вперед. Но если в Берне его беспрепятственно «отпустили», то здесь англичанин словно прилип, приклеился сзади. Трибуны неистово вопят:

— Ча-та-у-эй! Ча-та-у-эй!

Как поведет себя преследователь, если бежать в предельно возможном темпе? Первый километр пройден за 2.41, на три секунды быстрее, чем в Берне; никогда еще Владимир не начинал так, а Чатауэй здесь, сзади.

Чем выше скорость на дистанции, тем больше шансов у советского спортсмена и меньше у его соперника. Куц продолжает бежать столь же быстро. К половине дистанции он, однако, убеждается, что англичанин не отстанет. Тогда Владимир отказывается от равномерного бега и делает первый спурт — 200 метров в спринтерском темпе, словно уже финиширует. Спурт прекращается, но сзади отчетливо различим шорох шагов Чатауэя.

Движения Куца мощны, он резко отталкивается от дорожки, в нем чувствуется огромный запас сил и энергии. Чатауэй бежит легко, расслабленно, даже полузакрыв глаза, и трудно понять, что же дает ему возможность держаться вплотную за советским спортсменом.

Второй спурт — 300 метров! Он стоит Куцу огромных усилий. Теперь уже нечего думать о графике рекорда — надо побеждать! Несколько метров вроде бы отыграно у англичанина. Но нет, шаг за шагом Чатауэй наверстывает упущенное. Тогда в третий раз советский спортсмен пытается оторваться, однако сказываются сила и редкая скоростная выносливость соперника — он не отстает. Как велосипедист за лидером-мотоциклистом, катится Чатауэй по дорожке. Скорость настолько велика, что по ходу Куц бьет мировой рекорд на три мили!

Финишная прямая. Куц устремляется к ленточке. Рев трибун оглушительный, но и сквозь него прорывается пронзительный вопль:

— Ты взял его, Крис!

Это Роджер Баннистер, знаменитый бегун на 1500 метров, поддерживает товарища. После бега Чатауэй скажет, что, как ни странно, расслышал крик одного человека в шуме многотысячной толпы и из последних сил рванулся… Еще за пять метров он сзади Куца, но финишная ленточка на груди английского стайера.

Мировой рекорд превысили оба. Время Чатауэя — 13.51,6, а Куцу согласно правилам прибавляют 0,2 секунды. Чатауэй — рекордсмен. Но в списке мировых достижений в беге на 5 тысяч метров его фамилия значится только однажды, и победы этой он добился за спиной советского бегуна…

Настроение Куца не требует комментариев. Чатауэй, чуть передохнув (на финише он упал в изнеможении на руки друзей), счел необходимым сказать:

— Спасибо, Куц! Один бы я не смог!

— А я смогу!

Слова эти тут же подхватили корреспонденты и сами установили срок: через десять дней в Праге, куда отправляется советская сборная. Советскому бегуну, однако, ясно, что его тактика уже разгадана, утрачен элемент неожиданности. Поэтому следует разнообразить тактику. Но это потом, зимой и весной, сейчас же Куц думает лишь об одном: вернуть рекорд.

23 октября он выходит на дорожку пражского стадиона?. Погода прохладная, но сухая, дует сильный ветер. Но Владимир не замечает ни холода, ни ветра, ни шума переполненного стадиона. Спортсменом овладевает ощущение предстоящего сражения: ему приказано взять высоту, и, он, солдат, эту высоту возьмет, вернет рекорд Родине.

Стартовали — и напряжение спало. С первых же кругов видно, что здесь Куцу придется вести спор с рекордом в одиночку. Тысяча метров пройдена за 2.38,5; еще никто не начинал так рекордного забега. Соперники сразу отстали, и с каждым кругом разрыв возрастал.

Стадион на некоторое время приумолк, а затем все громче и громче стал подбадривать советского спортсмена. Победа его не вызывала сомнения, речь шла только о том, сумеет ли он превзойти рекорд. Долгое время шансы на это колебались, ветер явно мешал. Волновался, стоя у дорожки, Никифоров: чем он может сейчас помочь ученику?

По окончании бега ликуют зрители, обнимают Владимира друзья. Он достиг желаемого: на четыре десятых секунды, да, только, на 0,4 секунды, но побил рекорд Чатауэя! Титул чемпиона Европы и два мировых рекорда за сезон, да еще две золотые медали первенства СССР — неплохой результат. Теперь Куц — всемирная знаменитость. Но у спортсмена и его тренера есть план — побить и рекорд на 10 тысяч метров. Надо несколько перестроить тренировки.

Вся зима и весна 1955 года уходят на это. Дело идет не так гладко, как хотелось бы, — стайер медленно набирает форму. 27 марта 1955 года в кроссе «Юманите» он лишь тринадцатый. В конце апреля в Нальчике рекордсмен побеждает в беге на 10 тысяч метров, но результат невысок, и корреспонденты отмечают, что бег Куца не отличается легкостью.

21 мая в Минске он терпит поражение. Дорожка была мягкой, но первый километр Владимир прошел в хорошем темпе. К двум километрам он превышал свой же прошлогодний график уже на 11 секунд. Публика начала волноваться, предвкушая высокое достижение. Но рядом с Куцем, а иногда и опережая его, бежал А. Ануфриев. От других спортсменов их уже отделяло значительное расстояние. Не один раз Владимир пытался уйти от соперника, но тот не отставал, а затем и обошел чемпиона Европы. К половине дистанции Ануфриев был уже впереди на 45–50 метров. К финишу Куц настолько снизил скорость, что его обошли еще Г. Басалаев и В. Кривошеин. Ануфриев установил новый всесоюзный рекорд — 29.10,6.

Причиной поражения Владимира была болезнь. Через несколько дней его оперировали. Можно представить удивление лечащего врача, когда через неделю он увидел пациента, совершающего в пижаме пробежку на аллее парка! Но надо понять и пациента: пока он готовился к установлению нового рекорда на 10 тысяч метров, пока болел, венгерский спортсмен Шандор Ихарош стал подбираться к рекорду на 5 тысяч метров. Летом 1955 года он показал целую серию мировых рекордных результатов: на 3 тысячи метров в Будапеште, на 2 мили в Лондоне, на 1500 метров в Хельсинки… В Варшаве Ежи Хромик победил на дистанции в 5 километров с очень хорошим результатом (13.55,2), Ихарош был вторым. Как тут не волноваться Куцу! Он спешит возвратить утраченную форму.

22 августа во Львове на Спартакиаде Вооруженных Сил он побеждает на 5 тысяч метров с достаточно высоким результатом (14.03,6), а 26 августа там же штурмует всесоюзный рекорд Ануфриева на десятикилометровой дистанции. Его время — 29.06,2. Это второй результат в мире. Но чтобы быть и здесь первым, надо сбросить тринадцать секунд!

Следующая попытка — 11 сентября в Москве на матче СССР — Великобритания. От Великобритании в беге на 10 тысяч метров участвовали Г. Пири и К. Норрис. Гордон Пири, высокий, худощавый, с легкой и красивой манерой бега, главный соперник. Чуть ли не с десяти лет Пири участвовал в соревнованиях бегунов. Он умел готовиться к выступлениям и не терялся в любой обстановке. Правда, скромность не была свойственна Пири, его хвастливые заявления не раз вызывали насмешки журналистов и соперников.

Но на этот раз он помалкивал, и не напрасно. Куц, конечно, повел бег; первый километр 2.48,8; два километра — 5.42,0. Это быстрее, чем в забеге на 5 тысяч метров, состоявшемся до этого и закончившемся победой Чатауэя. Напряжение спортсменов растет, это чувствуют трибуны, сопровождающие бегунов неумолкаемым рокотом.

Несколько раз Куц делает ускорения, но соперники «достают» его и следуют точно по пятам, желая, видимо, повторить прием Чатауэя прошлой осенью. После шестого километра трибуны становятся свидетелями необычайного эпизода: советский бегун на прямой отходит немного вправо, освобождая бровку для Пири. Но тот не принимает лидерства и продолжает бежать вторым, хотя в других соревнованиях, особенно на родине, прославился тем, что любил и умел возглавлять бег.

Спортсмены нервничают, каждый ждет рывка противника. Владимир, опасаясь ловушки, сбавляет скорость. Первым теряет самообладание Норрис: на 8-м километре он пытается выйти вперед. Сразу картина бега меняется, как будто кто-то подстегнул спортсменов. Все рванулись вперед. И тут Куц мощным спуртом опережает всех.

Пири пытается бороться, но советский стайер отвечает удивительным по силе и красоте рывком. Восхищенные зрители видят, как спортсмен все дальше и дальше уходит от соперников. Вот он уже впереди почти на полкруга. Результат — 29.08,2.

В раздевалке, однако, знакомый журналист сообщает победителю новость: только что в Будапеште Ихарош установил мировой рекорд на 5 тысяч метров — 13.50,8.

— Ну что же, я ждал этого, — ответил Владимир.

А раз ждал, то, значит, и готов бороться за возвращение рекорда.

Через несколько дней небольшая группа советских легкоатлетов выехала в Югославию. 18 сентября, всего лишь через неделю после рекордного забега Ихароша, на стадионе «Партизан» в Белграде Куц вышел на старт пятикилометровой дистанции.

Десятки тысяч зрителей предвкушали необычное зрелище. Гавриил Витальевич Коробков, известный советский тренер, за день до этого сообщил журналистам: «Если будет хорошая погода и дорожка окажется подходящей, то Куц улучшит мировой рекорд Ихароша». Естественно, такое заявление разожгло страсти зрителей.

Дорожка была неважной — недавно прошел дождь. Стемнело, когда дали старт, и при непривычном тогда для советских спортсменов искусственном освещении Куц повел бег. Соперники не были очень сильными; следовало лишь выполнять график.

Ёоробков с листочком-графиком стоял прямо у дорожки и в конце каждого круга сообщал бегуну результат. На тренировках время, отведенное на каждый круг, тщательно выверено, и Владимир бежит спокойно, точно, расчетливо, не нарушая графика. Последние круги он совершает под нарастающий рев зрителей: диктор информирует их, что советский бегун превышает график Ихароша. Коробкову приходится кричать во весь голос, иначе бы Куц его и не услышал.

Когда бегун пошел последний круг, все на стадионе поднялись с мест. Только на завершающих 400 метрах Куц нарушил график: пробежал на 1,2 секунды быстрее намеченного. Шум на трибунах не умолкает, а когда диктор объявляет, что советский бегун установил новый мировой рекорд — 13.46,8, то происходит нечто необычное: болельщики устраивают из газет факелы, и стадион озаряется их светом. Рекордсмен поднимается на пьедестал почета и приветствует зрителей. Их восторгу нет предела, тысячи людей устремляются на поле, спортсмена поднимают на руки, торжественно выносят со стадиона и, несмотря на его просьбы, долго не отпускают.

Наутро все газеты Югославии и мира сообщали о рекорде. «Фантастический результат» — вот господствовавшая оценка.

Успех, как известно, окрыляет, и 24 сентября в Загребе Куц устанавливает всесоюзный рекорд на 3 тысячи метров (8.02,6). Но планы его идут еще дальше. Третьего октября в Бухаресте он вновь пытается овладеть рекордом на более длинной дистанции. День холодный, идет дождь, ветер сильный. Соперники слабые и не могут способствовать достижению высокого результата. Вот как писала об этом забеге газета «Экип»: «Собравшиеся на стадионе Республики в день закрытия Восьмых легкоатлетических международных соревнований в Румынии явились свидетелями одного из самых замечательных в истории современной легкой атлетики подвига, но, увы, бесполезного. Взяв старт, Владимир Куц знал, что не добьется цели: сила ветра на стадионе доходила до трех метров в секунду. И тем не менее энергичный украинский спортсмен с похвальной настойчивостью пробежал свои 10 тысяч метров при серой и мрачной погоде за 28 минут 59,2 секунды, не «дотянув» пяти секунд до мирового рекорда…»

Куц — второй человек в мире, преодолевший эту дистанцию быстрее 29 минут. Но все же второй! Сезон тем временем подходит к концу, и улучшить свои результаты Владимир уже не может.

А. вот другие спортсмены могут! 23 октября Ихарош бьет рекорд Куца на пятикилометровой дистанций. Надо все же отметить, что соперники Ихароша по забегу, сильнейшие стайеры Сабо и Ковач, здорово ему помогли на дистанции. Несколько раз поочередно они лидировали в забеге, давая тем самым Ихарошу возможность накопить силы для нового броска. Как бы то ни было, но результат Ихароша оказался очень высоким — 13.40,6.

Так как Ихарош обладал исключительной скоростью на 1500 метров, Куцу, как казалось, трудно было рассчитывать на победу в состязании на пятикилометровой дистанции. Подобное мнение не раз высказывалось тогда в зарубежной прессе. Та же «Экип» задавалась вопросом: «Откажется ли Куц от борьбы на 5 тысяч метров? По плечу ли ему теперь эта дистанция? Весьма возможно, что откажется. Нужно думать, что советский чемпион сосредоточит свои усилия в беге на 10 тысяч метров, где ему пока нечего опасаться венгерской коалиции».

Итак, несмотря на старание и ряд выдающихся результатов, сезон 1955 года Куц закончил, лишившись рекорда на 5 тысяч метров и не побив рекорда на 10 километров. Наступающий год обещал многое, и главное — XVI Олимпийские игры в Мельбурне. Это ставило перед Куцем, как и перед другими спортсменами, серьезные проблемы.

Во-первых, удастся ли акклиматизироваться в Австралии? Ведь условия там весьма отличны от средней полосы России, где привык тренироваться Куц. Во-вторых, соревнования легкоатлетов состоятся в конце ноября. Как сохранить к тому времени форму? И не только сохранить. Ведь Олимпиада соберет всех сильнейших стайеров. К тому же вероятно, что кое-кто из зарубежных спортсменов попытается воспользоваться его тактикой и выиграть на финише. Словом, было о чем подумать.

Но главное — работать. И по заснеженным аллеям парка день за днем бегает плечистый человек в синей шерстяной шапочке: Владимир Куц тренируется.

У него уже стало обыкновением испытывать свою весеннюю форму в Венсеннском лесу. Когда советская делегация прибыла в Париж, корреспонденты сразу же отметили: «Куц приехал худой». Действительно, вопреки обыкновению на этот раз ему удалось рано достичь «боевого веса» — 67–68 килограммов. Это отразилось и на результате кросса. Никто — Затопек, Ковач, Хромик — в этот мартовский день не смог с ним состязаться. Лидер победил с отрывом в 80 метров.

Весенние соревнования 1956 года Владимир неизменно выигрывал и, как правило, без борьбы. Острым, правда, было его состязание с А. Ануфриевым 23 мая в Киеве.

Куц повел бег, метрах в 15–20 сзади до середины дистанции за ним шел Ануфриев. Затем, к восторгу зрителей, Ануфриев сделал попытку обойти лидера, и остаток дистанции они прошли, пытаясь попеременно оторваться друг от друга. Все же победил Куц; его время — 29.18,2 — было лучшим в сезоне среди бегунов мира.

Вскоре после этого Куц в составе советской делегации выехал в Скандинавию. В Дании в соревновании с сильнейшим средневиком этой страны Гуннаром Нильсеном, несмотря на размокшую от трехдневного дождя дорожку, он показывает на трехкилометровой дистанции 8.03. Три дня спустя в Осло, состязаясь с Саксквиком, повторяет всесоюзный рекорд на этой же дистанции…

В Берген советские спортсмены приехали по просьбе местного легкоатлетического союза: болельщики Бергена еще никогда не видели советских легкоатлетов. И бергенцам крупно повезло.

В гостинице Владимир, к величайшему удивлению, увидел Гордона Пири — тот тоже собирался бежать на бергенском стадионе, жил здесь уже больше недели, освоился. В разговоре уверял, что думает о рекорде на 10 тысяч метров, но бежать может и на 5 тысяч.

Еще до состязания Пири случайно получил некоторое преимущество: пока английский спортсмен отдыхал и готовился к забегу, Куц несколько часов просидел в клетке лифта гостиницы, застрявшего между этажами. Естественно, изнервничался, боясь не успеть к началу соревнований. Лифт исправили, и в семь часов Владимир был на стадионе.

Под аккомпанемент небольшого дождя Куц и Пири начали бег; три местных стайера в расчет, конечно, не брались.

Первый круг преодолели быстро — за 60 секунд. Начальный километр пройден на предельной скорости — 2 минуты 36 секунд, второй — на 6 секунд быстрее рекордного графика Ихароша. Пири идет вплотную за спиной советского спортсмена. Тогда в начале третьего километра Владимир, как и прошлой осенью в Москве, переходит на вторую дорожку. Но, оказавшись впереди, Пири резко снижает скорость. Это не устраивает нашего бегуна, он думает о рекорде и вновь возглавляет бег.

Куц идет быстро, но выдерживает график. Однако и на десятом и на одиннадцатом кругах он слышит прямо за спиной характерное громкое дыхание соперника (Пири за эту манеру громко выдыхать воздух даже прозвали «Мистер Пуф-Пуф»).

После одиннадцатого круга график рекорда Ихароша превышен уже на восемь секунд. И бегунам и зрителям ясно: победитель становится мировым рекордсменом! Когда стайеры пошли последний круг, от шума на стадионе не было слышно удара колокола. Возможно, что ни Куц, ни Пири поодиночке не смогли бы в дождь поддерживать такую скорость, но ярость борьбы придавала бегунам силы. Советский бегун борется до последней возможности, но… за двести метров от финиша Пири обходит Куца!

Результат победителя — 13.36,8, у Владимира — 13.39,6. Оба показателя выше рекорда мира, но советскому спортсмену остается только поздравить англичанина.

Из поражения надо, конечно, извлечь урок: ведь второй раз английские стайеры сыграли с ним такую злую шутку.

…Предолимпийский сезон в разгаре, результаты стайеров мира растут. Следует торопиться… 1 июля 1956 года на спартакиаде Москвы Владимир атакует рекорд на десятикилометровой дистанции. Несмотря на сильный ветер и отсутствие конкуренции, он показывает 29.01,4 — лучший результат сезона в мире. Но через четыре дня из Будапешта приходит сногсшибательная весть: Ихарош на этой дистанции добился 28.42,8, побив прежний рекорд сразу на 11,4 секунды!

Завоевать рекорд Куц пытается в конце июля в Киеве, где показывает 28.59,8…

Вторая пристрелка — 5 августа, в день открытия Спартакиады народов СССР. Около двадцати спортсменов начали бег.

День выдался ярким, солнечным. Дорожка, правда, оказалась мягковатой, да и соперники сразу же отстали. По ходу бега Владимир то опережал график мирового рекорда, и сообщения об этом будоражили зрителей, то отставал. Превзойти удалось только рекорд СССР. С результатом 28.57,8 Куц становился единственным стайером, трижды выходившим из 29 минут.

Очень высокий результат (13.42,2), один из лучших за всю историю, показал он спустя несколько дней в беге на 5 километров и завоевал вторую золотую медаль спартакиады. Такие результаты, достигнутые при отсутствии конкурентов на дорожке, говорили но блестящей форме, и об огромных возможностях бегуна. Комментаторы с удивлением отмечали то, казалось бы, странное обстоятельство, что на дистанциях Куц все время менял темп, делал ускорения, хотя бороться с соперниками ему не приходилось. Так отрабатывался новый вариант тактики, которая должна была обезоружить соперников на Олимпийских играх.

Наконец произошло то, что должно было произойти. 11 сентября 1956 года в Лужниках состоялся праздник, посвященный дружбе народов СССР и Индонезии. Забег начался с опозданием из-за футбольного матча, над Москвой опускались сумерки. Погода подходящая: сухо, не слишком прохладно.

Пять лучших советских стайеров на старте: Владимир Куц, Иван Чернявский, Евгений Жуков, Александр Ануфриев и Петр Болотников. Петр постепенно становится чуть ли не постоянным спутником Куца на соревнованиях.

Со старта вперед вышел Болотников, но не более чем на полкруга. Владимир занимает свое обычное место во главе цепочки спортсменов и ведет бег на очень высокой скорости. Болотников пытается поддержать темп, но после четырехкилометровой отметки отстает. Теперь Куц в одиночестве, относительном, разумеется, так как сто тысяч зрителей, как один человек, переживают за него, поддерживают.

— Куц, Куц, Куц! — непрерывно несется с трибун.

После 5 тысяч метров спортсмен имел преимущество перед графиком Ихароша в шесть секунд, но затем темп снизился.

Зрители требуют поднажать, и Куц выполняет их волю. Шум совершенно стихает, когда диктор торжественно произносит:

— После девяти километров Владимир Куц идет впереди графика Ихароша на четыре с половиной секунды!

Общий крик сотрясает стадион, зрители встают. Наконец последняя прямая. Все!

На финише, как всегда, Владимир победно поднимает руку, его забрасывают букетами цветов. Сверяются секундомеры: установлен новый мировой рекорд — 28.30,4. Прежний превзойден сразу на 12,4 секунды! Не прошло и пяти минут, а победитель, надев свитер, делает круг почета по дорожке. Скорость — 65 секунд, как и на дистанции! Запас сил у спортсмена, видимо, не исчерпан…

Этим рекордом Куц на длительное время как бы подвел черту в споре стайеров за обладание высшим достижением: только в 1960 году Петру Болотникову удается улучшить результат товарища.

Рекордсмен обнародовал свое намерение претендовать на Олимпиаде на две медали: в беге на 5 и 10 тысяч метров. Надо теперь готовиться.

Наиболее сильными из возможных соперников перед Олимпийскими играми следовало считать венгров Ковача и Сабо, австралийцев Лоуренса и Стивенса и, конечно, Пири и Чатауэя. Можно было предположить, что английские спортсмены, да и не только они, постараются идти прямо за спиной у лидера, а затем решить все на финише. Понимая, что он обладает приблизительно одинаковой с основными конкурентами тренированностью и выносливостью, Куц решил обыграть их тактически и подготовил новый вариант бега. Намереваясь по-прежнему лидировать на старте, советский спортсмен предполагал затем резко и неожиданно менять скорость, переходить от равномерного движения к бегу рывками, что должно было выматывать силы противника, не имевшего специальной подготовки.

До отъезда в Мельбурн в течение четырех месяцев спортсмен и тренер отрабатывали этот тактический вариант. К отъезду Куц находился в отличной форме: весил 67–68 килограммов, пробегал 400 метров быстрее 60 секунд и по нескольку раз. При этом на дистанции, не сбивая дыхания, он делал рывки, ускорял, когда хотел, и замедлял бег.

— Одного умения мало — надо, Миша, иметь еще немного счастья, — старался утешить и себя, и своего друга Михаил Иткис.

Оба они — и Умаров и Иткис — вполне могли считать себя неудачниками.

На Римской олимпиаде 1960 года им отчаянно не везло. Однако нередко в спорте, как, впрочем, и в других сферах деятельности, неудачники достойны не меньшего признания, чем победители.

Случайно завоеванная медаль — и так ведь бывает в спорте — не делает владельца великим, и, наоборот: случайно неполученная медаль не способна повредить репутации большого спортсмена. И все-таки самому спортсмену нужна медаль. И чем значительнее притязания на эту медаль, тем болезненнее переживается неудача. Таким неудачником быть не стыдно. Не стыдно, но больно.

Все это имеет прямое отношение к стрелку Умарову.

И Умаров, и его друг Иткис возлагали на Римскую олимпиаду большие надежды. Для Иткиса, который к тому времени уже лет десять ходил в лучших винтовочниках мира, эта Олимпиада была первой. В 1952 году в Хельсинки его не взяли потому, что он был слишком молод. В 1956-м — опять-таки по всем показателям — он должен был попасть в Мельбурн, однако угодил в госпиталь. Вот и получалось, что обладатель золотых медалей чемпионатов страны. Европы, мира — наград, которых с лихвой хватило бы десятерым спортсменам, только в тридцать лет дебютировал на Олимпиаде. Его первый шанс мог стать и последним. И потому он должен был выиграть медаль.

По жребию Иткису выпало стрелять на правом фланге. На правом так на правом, какая разница. А разница, оказывается, была. На стрельбище «Чезано» разыгралась настоящая песчаная буря. Стрельбище было построено совсем недавно, молодая трава не могла схватить как следует грунт. Огневой рубеж покоился на трехметровых бетонных столбах. Боковой ветер задувал с такой силой, что образовал на правом фланге мощные песчаные заносы. Порой мишени совсем исчезали из поля зрения. Было из-за чего беспокоиться: шесть часов — и ни секундой больше — отводится на 120 выстрелов.

Иткис остался пятым, и слабым утешением могло быть лишь то обстоятельство, что четыре первых места заняли стрелки с левого фланга, который был довольно надежно прикрыт от ветра небольшой горкой. А его друг пистолетчик Умаров получил серебряную медаль, пропустив вперед своего соотечественника Алексея Гущина.

Да, Иткис прав: одного умения мало — надо еще иметь немного счастья.

Что же ответил тогда Умаров? Искренне утешая друга, он меньше всего хотел утешить самого себя. Он не искал успокоительных слов. Наверное, как и четыре года назад, он решил продлить свою жизнь в спорте. Жаль, конечно, что нельзя поставить точку сейчас, потому что в Токио ему будет уже сорок… Но не останавливаться же, не дойдя до цели. Он получит наконец свою золотую медаль и вот тогда сможет уйти.

Иткису помешал правый фланг. Свой «правый фланг» был и у Умарова. У каждого есть свой «правый фланг» — нужно только не забывать о нем.

Обычно журналисты щедры на гиперболы да на авансы: такая у них работа. Свой брат стрелок не семь — семьдесят раз отмерит, прежде чем отрезать. И все-таки генеральный секретарь Международного союза стрелкового спорта К. А. Ларссон на вопрос о лучшем стрелке XXXVII чемпионата мира не колеблясь ответил: «Пистолетчик Умаров». Чемпионат этот состоялся в 1958 году. Через год он выиграл чемпионат Европы. Кстати, тогда, перед Мельбурном, Умаров тоже выиграл чемпионат Европы. В Мельбурне он мог победить, а мог и не победить: бухарестская победа дала ему первый чемпионский титул. В Риме, считалось, он не мог не победить. Между Мельбурном и Римом он выиграл не только чемпионаты Европы и мира, что не менее важно — выиграл все четыре чемпионата страны.

Начало в Мельбурне было более чем обнадеживающим. Первая серия: 95 очков. Рядом только американец О. Пиньон, у которого на очко меньше. Олимпийский чемпион швед Т. Ульман и чемпион мира американец X. Бэннер еще дальше.

Умаров скосил глаза на своего корректировщика Б. Переберина, который спокойно разглядывал в трубу его, Умарова, пробоины. С Перебериным, первоклассным винтовочником, земляком-ленинградцем, ему было спокойно. Да и работают они не впервые: чемпионат Европы в Бухаресте он выиграл, когда помогал ему Переберин. Вроде бы простое это дело — корректировать стрельбу: смотри, докладывай о характере пробоин стрелку, вноси поправки. Но это только на первый взгляд. Иные из корректировщиков любят, как говорят стрелки, «темнить». Это означает, что, преследуя, разумеется, самые благие цели, они называют «девятку» «десяткой», дабы успокоить ведомого, либо, напротив, — «восьмеркой», чтобы спортсмен был более сосредоточен. Умарову такого рода помощь не требовалась: он должен был знать истинную картину и всегда интересовался, как идут дела у его конкурентов.

— Девятка на шесть, — объявил Переберин, что на языке стрелков означает пробоину достоинством в девять очков примерно там, где на часовом циферблате находится шестерка. «Девятка на шесть» означала для Умарова, что и вторая серия началась нормально.

— Десятка грязная на шесть. Поправка правильная.

Умаров должен был понять Переберина таким образом, что «десятка»-то у него — «десятка», но в рискованной близости от «девятки».

— Девятка снова на шесть.

Нет худа без добра. Переберин приехал в Мельбурн первым номером среди стрелков из малокалиберной винтовки. На тренировках дома, перед отъездом, из своего «вальмута» он регулярно выбивал 1180 очков. Тренировка — это, конечно, не соревнование, но 1180 — выше мирового рекорда.

«Вильямстоун», мельбурнское стрельбище, представлял собой более чем скромный армейский полигон, в сравнении с которым стрельбища во Львове и Мытищах казались верхом совершенства. Не хватало кабин, ежедневные тренировки были возможны только в весьма необычных условиях: в каждой кабине по два стрелка одновременно. Но самое неприятное заключалось в том, что «Вильямстоун» был открыт сильному ветру с океана. Трудно сказать, был ли этот ветер причиной, но, хотя и выиграл Переберин все пять прикидок, места ему в команде не нашлось. Вот тогда-то и подошел Умаров к Переберину: «Помоги, Борис!» Переберин, конечно же, согласился. Да, нет худа без добра.

— Девятка на половине седьмого.

Обычно Переберин говорил спокойно, но иногда раздражался, подолгу смотрел в трубу, отыскивая пробоину, которую он давно нашел, ругался. Все это не без умысла, он не хотел, чтобы Умаров подумал, что стрельба идет очень уж хорошо.

Вторая серия прошла хуже, но тоже достаточно уверенно — 91 очко. Третья началась двумя десятками, которые Переберин в обоих случаях определил одним словом — «неплохо». К умаровской кабине потянулись зрители и журналисты. Переберин понимал, как может сказаться на результатах повышенное внимание публики — даже такой спортсмен, как Умаров, может на минуту расслабиться. Конечно, хорошо бы сориентировать его на какого-то одного конкурента. Переберин хотел найти кого-то одного, но соперников было много. Нет, пусть лучше Миша скрипит зубами, сосредоточиваясь на каждом выстреле.

Три последних выстрела были неудачными: три «восьмерки», только одна из которых, да и то в лучшем случае, может задеть «девятку». Да и кучность посредственная. Переберин еще раз взглянул на часы: из трех часов, отведенных на все упражнение, прошло меньше часа, а Умаров уже заканчивал третью серию. Переберин отлично знал, что в стрельбе, как нигде, труднее всего догонять. Любому, но не Умарову, который как раз и хорош в таких ситуациях. Но, как назло, некого догонять — Умаров стреляет быстрее всех. Переберин решил: Мише надо отдохнуть, успокоиться.

— Мне не нравится это сборище вокруг тебя. Расслабься, без меня не стреляй.

Переберин вышел из кабины, вытащил ленинградскую «беломорину», закурил. Среди стрелков курящих сыскать трудно. Оно и неудивительно. Часа три-четыре ежедневно проводит человек на стрельбище, где курить строжайше запрещено. Переберин был исключением. Он пришел в стрелковый спорт, когда ему было уже без малого тридцать. На Ленинградском фронте даже снайперы с уважением называли его фамилию. К концу войны на его счету было 128 фашистов.

Не успел Переберин сделать несколько затяжек, как до его слуха донесся выстрел.

И сейчас, рассказывая мне о давних событиях, Переберин заметно волнуется:

— Я подумал тогда, неужели Миша?

И сам себе: не мог он. Успокаиваю себя и не верю, понимаю, что он. И знаю почему. Из-за этого проклятого ветра. Мы тогда буквально исползали все стрельбище утром и днем и пришли к выводу: самый слабый ветер утром. Вот Миша и поторопился отстреляться пораньше, пока ветер не поднялся. Вбегаю, а он мне спокойно: «Ищи в «девятке на половине четвертого». Я к трубе — не вижу пробоины. Еще раз смотрю, еще и еще — нет ее, нет пробоины. На половине четвертого не только «девятки», но и «восьмерки» нет. Миша почуял неладное, но продолжает настаивать: «Я твердо отметил хорошее попадание!» Ну, думаю: может, пробоина в пробоину. Утешаю себя и сам не верю: такое бывает редко. Пришлось мне связаться с траншеей по телефону.

Это был тот редкий случай, когда правы оказались оба. Умаров — потому, что пробоина и впрямь была в «девятке на половине четвертого». Переберин — потому что пробоины в умаровской мишени не было. Кодекс стрелков строг: выстрел в чужую мишень засчитывается, но допустивший оплошность стрелок штрафуется двумя очками. Так та «девятка» обернулась для Умарова «семеркой».

А произошло это так. Сосредоточив все свое внимание на прицеливании, Умаров упустил из виду, что его рука с пистолетом была направлена в чужую мишень. Почему решили организаторы повесить номера не как обычно, над мишенями, а под ними, никто не знает. Но факт остается фактом: поднятая рука стрелка закрывала номер, мешала ему сделать контрольную проверку.

Произошло то, что и должно было произойти с таким человеком, как Умаров: он стрелял так, как будто ничего не произошло. Наградой ему были последующие серии — в 94, 93, 92 очка.

Результата Умаров, разумеется, не знал, но готов был к худшему. Когда же его начали поздравлять, подбежал к Переберину:

— Ничего не пойму, Борис! В чем дело?

— Видимо, не так уж плох твой результат.

Позже Переберин говорил:

— Уверен, что шел Миша на 559–560, если бы не та оплошность…

Практически победить Умарова мог лишь молодой финский офицер Пентти Линносвуо. Он не значился в числе фаворитов, не удивлял результатами на прикидках, что позволило ему избежать повышенного интереса к собственной персоне. Удачной последней серией он догоняет Умарова: у обоих по 556 очков — олимпийский рекорд, который засчитывается обоим. У рекорда могут быть два автора, золотая медаль вручается только одному. Судьи считают «десятки»: у Линносвуо их 26, у Умарова — на две меньше. Все ясно — золотая медаль достается Линносвуо.

Умаров не пытался даже намеком дать понять другим, что, если бы не та оплошность, он стал бы чемпионом.

Об этом он написал четырьмя годами позже в книге «Особенности психологической подготовки стрелка»: «…Линносвуо, ставший чемпионом XVI Олимпийских игр в стрельбе из матчевого пистолета, по-видимому, сумел скрыть на тренировках истинный уровень своей хорошей подготовленности, в силу чего до самого конца соревнований оставался вне поля зрения всех заинтересованных лиц, в том числе зрителей, фоторепортеров, корреспондентов. Он выступал совершенно без помех, оставаясь все время в тени. А это, как известно, в стрелковом спорте имеет большое значение».

Своей неудаче Умаров оправданий не искал — он искал объяснение, которое могло принести пользу другим. Поэтому он и написал. Только поэтому. Ему было ясно только одно: свою жизнь в спорте нужно продлить еще на четыре года. А Галя поймет. Поймет и одобрит. Она не только жена, но и друг, а стало быть, единомышленник. Она знает, что нельзя останавливаться, не дойдя до цели. А в медицине он еще свое возьмет: 40 лет еще не возраст. Конечно, лучше бы уже сейчас целиком переключиться на науку, нельзя же разбрасываться.

Умаров рано выбрал свой жизненный путь: окончив с отличием в 1940 году школу, он поступил на рабфак медицинского института. Начинается война — Умаров обивает пороги военкомата. Он рвется на фронт, а его направляют на учебу в Военно-медицинскую академию имени С. М. Кирова, которая в ту пору эвакуировалась из Ленинграда в Самарканд. Затем весь курс переводят в Харьковское военное медицинское училище, которое тоже находилось в Средней Азии. Лето 1943 года военфельдшер Умаров встретил в воздушно-десантных войсках. Свой первый прыжок в тыл врага он совершил под Курском. А потом было много таких прыжков. Героизм в ту пору был будничным. С медицинской сумкой, а то и с автоматом в руках Умарова видели в партизанских отрядах, в составе специальных армейских соединений, действовавших в глубоком тылу противника.

Вот тогда он и стал Мишей. Видимо, Умаров и впрямь был похож на медведя: невысокий, коренастый, в меховой шапке. Вначале он привык, а затем и полюбил это русское имя — Миша. И потом всегда при знакомстве назывался Мишей.

Он был третьим ребенком и первым сыном в семье рабочего алма-атинской обувной фабрики Бедалджана и домашней хозяйки Магинур Умаровых. Тот день — 10 сентября 1924 года — в доме молодой уйгурской семьи был настоящим праздником. На Востоке вообще любят сыновей. Сын приносит в дом счастье. Долго выбирали имя, пока не остановились на Махмуде.

Он рос смышленым ребенком, помогал матери ухаживать за маленькими сестренками и братом (в семье потом родились еще четверо ребятишек). Махмуду не было и восьми, когда он выучился играть на дутаре — щипковом инструменте, очень похожем на мандолину. Чтобы прокормить большую семью, Бедалджан по вечерам и в выходные дни сапожничал дома. Но стоило Махмуду взять первые аккорды, как отец откладывал в сторону свой нехитрый инструмент. В мечтах он уже видел сына в музыкальной школе, а потом и в консерватории. Этим надеждам не суждено было сбыться, однако Махмуд, обладавший абсолютным слухом, пронес через всю свою жизнь любовь к музыке, научился играть на многих музыкальных инструментах.

Отец умер рано, и Махмуд, старший мужчина в семье, помог матери поставить на ноги сестер и брата. Бедалджан Умаров, сам ставивший вместо подписи незамысловатый крестик, мечтал увидеть своих детей грамотными. Его мечта осуществилась: только старшая, Шамаснур, не получила высшего образования.

…День Победы застал старшего лейтенанта медицинской службы коммуниста Умарова в поверженной Германии. Он рвался домой, в родную Алма-Ату, проведать мать, сестер, брата. Но в середине июля 1945 года был получен приказ откомандировать всех офицеров, которых призвали в действующую армию из медицинских вузов, на учебу в Военно-медицинскую академию имени С. М. Кирова. Так Махмуд стал ленинградцем.

— Если бы это зависело только от тебя, — частенько смеялась Галя, — то у нас уже было бы десять детей. — Умаров только улыбался в ответ. Это был как раз тот случай, когда доля правды в этой шутке была изрядной. Своему первенцу, который родился в 1947 году, он долго выбирал имя. Рылся в каких-то книгах, выбирал одно, другое, пока не остановился на Арислане, что в переводе с уйгурского означает «тигр». Правда, в загсе сочли более правильным имя Арслан. В это время Умаров был на седьмом небе от счастья. Он стирал пеленки, укачивал младенца, купал его, укладывал спать, рассказывал сказки.

А как он волновался в Мельбурне!

Когда они уже направлялись домой, ему казалось, что «Грузия» слишком медленно идет к родным берегам. Ему и праздник Нептуна, который традиционно отмечается при переходе экватора, был не в праздник. «Нептуном» был заслуженный мастер спорта Борис Назаров. А главным героем — баскетболист Янис Круминьш, добродушный гигант 218 сантиметров роста. Он упорно не хотел купаться в одежде. Пришлось призвать на помощь борцов.

А через два дня, при подходе к Японскому морю, персональный праздник был у Умарова. Впрочем, не персональный: текст радиограммы с радостным сообщением, что у Умарова родилась дочь, тут же стал известен всем.

Вынужденный рано расстаться с отчим домом, Умаров крепко привязался к Бегоулевым, родителям Гали. Всю свою семейную жизнь с первого до последнего дня он прожил с ними. Его тесть Б. П. Бегоулев тоже был военным медиком. В 1938 году он первым из советских военврачей был удостоен звания Героя Советского Союза. Да и вообще весь род Бегоулевых — Умаровых был тесно связан с медициной: Галя — физиотерапевт, Арик окончил со временем ту же академию, что и отец. И только Иринка выбрала другую стезю — стала историком.

Виды спорта можно условно разделить на известные болельщикам (а точнее говоря, якобы известные) и на те, о которых непрофессионалы остерегаются судить. К первым, как нетрудно догадаться, относятся такие избалованные прессой и, что особенно важно, телевидением виды, как футбол, хоккей, фигурное катание. Обилие информации позволяет многим болельщикам считать себя специалистами ранга чуть ли не Лобановского, Тихонова, Чайковской. К видам спорта, о которых даже самый самоуверенный болельщик помалкивает, относится и тот, которым занимался Умаров. Можно даже сказать, что о стрельбе у подавляющего числа людей складывается весьма туманное представление. Зрелищным видом спорта стрельбу не назовешь, и большинство из нас о стрельбе и стрелках получают информацию — и весьма обильную — из… кинофильмов. Что касается эффектов и эмоций, то тут все в порядке: зритель получает то, что он желает видеть. Правда, его уже не устраивают стрелки, которые вторым или третьим выстрелом поражают находящийся на изрядном удалении пятак, пресноватым кажется и точное попадание и с первой же попытки, даже если цель величиной с копейку. В кино мы видим стрельбу из кармана, от живота, от локтя, двумя руками и т. д. Создатели каждого нового фильма стараются перещеголять своих предшественников, и уже герои стреляют-стреляют, падая с дерева, в кромешной темноте, стоя спиной к цели, на бешеном скаку, корчась в предсмертных судорогах… Но то в кино. В спорте же все иначе. Здесь стрелять надо по возможности не торопясь, тщательно прицеливаясь, желательно одной рукой, потому что если ухватился за пистолет двумя руками, то к дрожи одной руки прибавляется дрожь другой. И, между прочим, «зоркий глаз» тоже скорее от кино и литературы, чем от жизни. В стрелковом спорте отличались люди и с хорошим и с плохим зрением, которые стреляли в очках (чемпион мира Н. Калиниченко).

В стрельбе есть свои секреты, и Умаров — не сразу, конечно, — постиг их. Немало времени, сил, энергии затратил он на то, чтобы стать пистолетчиком экстракласса.

На память приходит гимн Куприна стрелковому спорту:

«Одним из самых благородных и полезных спортивных упражнений (если не самым лучшим) считаю стрельбу в цель, пулькою.

В самом деле — искусство стрельбы в цель вовсе не легкое искусство. Оно требует от стрелка много данных: спокойствия, хладнокровия, уверенности, душевного и физического равновесия, внимания, зоркости взгляда, находчивости, терпения, тщательного изучения оружия и, наконец, умения аккуратно, даже если хотите, любовно, ухаживать за ним.

Замечательно, что люди неумеренно пьющие и развратные никогда в искусстве стрельбы не поднимаются выше среднего уровня, также неряхи и рассеянные субъекты».

Право же, будь один из лучших писателей России нашим современником, можно было бы подумать, что моделью идеального стрелка послужил ему Умаров.

Вот как характеризуют спортсмена люди, близко знавшие его.

Алексей Васильев, первый тренер Умарова:

— На первой тренировке передо мной предстал щегольски одетый старший лейтенант. Белоснежный подворотничок, до блеска начищенные ботинки и пуговицы, отутюженное обмундирование, гладко выбритый. И позднее иным Мишу я никогда не видел.

…В то время, когда Умаров уже стрелял, он стрельбой еще «не заболел», он стрелял из моего пистолета. А потом, когда по-настоящему увлекся, брал личное оружие домой, подолгу копался в нем. Все, что он делал, он делал основательно и в конце концов изготовил весьма сложную рукоятку для произвольного пистолета. Рукоятка эта получила распространение у многих стрелков.

Михаил Иткис, заслуженный мастер спорта, кандидат педагогических наук, полковник:

— Баллистику он изучал всерьез. Было время, когда он не расставался с изданными еще до войны книгами Пономарева, и Булыгина. А с моим тренером Юрьевым, автором серьезного исследования «Спортивная стрельба из винтовки», Миша спорил чуть ли не на равных. Мне кажется, что с баллистикой он даже переборщил — знал больше, чем надо знать стрелку.

Виктор Шамбуркин, заслуженный мастер спорта, олимпийский чемпион:

— Уходу за оружием Махмуд Бедалович уделял, наверное, не больше и не меньше времени, чем любой аз нас, но делал он это намного тщательней. Он очень верил себе, своему умению. Я не припомню случая, чтобы он причину какой-то своей неудачи видел в оружии. А уж к оружейным мастерам с претензиями он никогда не бегал, причину искал он только в самом себе.

…Махмуд Бедалович всегда нацеливался только на первое место.

Борис Переберин, заслуженный мастер спорта:

— Мне он частенько говорил: «Я удивляюсь твоей внутренней борьбе. Если испытываешь повышенное волнение, полежи, подумай о чем-нибудь другом, доведи себя до полусонного состояния и только потом стреляй». Сейчас это называется аутогенной тренировкой.

Илья Френклах, мастер спорта международного класса, подполковник:

— Накануне соревнований он, конечно же, как и каждый из нас, нервничал, но никаких признаков волнения заметить было нельзя. Он не мог понять, как это кто-то не может справиться с собой.

Галина Борисовна:

— Он умел веселиться без вина. С рюмкой водки я вообще его никогда не видела. А бокал вина или шампанского он мог выпить два-три раза в году по большим праздникам.

…В 1956 году наши олимпийцы летели в Мельбурн, они остановились в Рангуне, и там какой-то экзотический комар укусил Мишу в шею. Шея опухла, покраснела, краснота полезла к лицу. Болезненные явления оставались у него и во время той злосчастной стрельбы. Как-то, когда у нас были гости, я высказала предположение, что из-за этого комара Миша и остался с серебряной медалью. Миша ничего не сказал, и лицо его не изменилось, но я-то догадалась о том, что он недоволен.

Антон Ясинский, заслуженный мастер спорта, экс-рекордсмен мира по стрельбе из пистолета:

— Миша был моим постоянным соперником на соревнованиях разного ранга, начиная с первенств города и округа до мировых чемпионатов и Олимпийских игр. Меня поражали две черты его характера — уверенность и терпение. Он мог часами нажимать курок, не послав в ствол ни единого патрона. А на соревнованиях? Он по нескольку раз вскидывал руку, прежде чем раздавался зачетный выстрел.

Владимир Столыпин, заслуженный мастер спорта, дважды чемпион мира по стрельбе из пистолета:

— Махмуд Бедалович опекал меня с первого посещения тира. Ничего не ускользало от его внимательного и зоркого взгляда. Он говорил: «Будь внимателен ко всему. К оружию, к одежде, в которой стреляешь, к погоде, к своему самочувствию, к своим конкурентам». Это помогло мне добиться успехов.

А вот что писал сам Умаров: «Мне часто приходилось слышать, что у меня «особые нервы», «медвежье спокойствие» и т. п. Мне удается показывать на соревнованиях высокие результаты (как, впрочем, и многим другим стрелкам) вовсе не потому, что я имею «железные нервы». Я подвержен спортивному волнению, как и все люди. Я даже никогда этого не пытался как-то скрывать, но и не демонстрировал специально, разумеется. Но мне, как правило, постепенно удается побороть волнение настолько, что оно не мешает делать качественные выстрелы».

Качествами, необходимыми первоклассному снайперу, Умаров был наделен, конечно же, и до того дня, когда впервые пришел в армейский тир на улице Марата; и потом еще долгие годы он не считал стрельбу главным делом своей жизни. Умаров стрелял тогда в свое удовольствие. И тем не менее достиг очень многого: стал мастером спорта.

Гроссмейстером стрельбы ему еще предстояло стать. И в этом ему помог тренер. Впрочем, А. Васильев однажды сказал: «Не думаю, что Мише нужен был тренер. Такие в тренерах не нуждаются».

Умаров, как и все члены сборной, на различных соревнованиях и при подготовке к ним работал с различными тренерами, но всегда подчеркивал, что его тренером является А. Васильев. Именно Васильев угадал в равнодушном к стрельбе офицере незаурядного спортсмена и, по существу, заставил его стать таковым.

«Ленинградский тренер А. А. Васильев, — писал Умаров в своей книге, — сделал интересное наблюдение. Он заметил, что из большого числа лиц, обучающихся стрельбе из пистолета и никогда раньше не имевших дела с оружием, с самого начала выделяется некоторое количество людей, обладающих хорошей устойчивостью руки. В дальнейшем, по мере тренировки эти люди прогрессируют в меткости огня гораздо быстрее, лучше и легче, чем все другие. Отсюда А. А. Васильев пришел к логическому выводу, что люди отличаются друг от друга способностью управлять своей рукой, придавать ей желаемую неподвижность, иначе говоря, диктовать своим мышцам собственное желание».

Рассказывает А. Васильев: «В 1951 году Умаров занял второе место в первенстве Ленинградского гарнизона по стрельбе из пистолета ТТ. Произошло это так. В день зачетной стрельбы команды академии Умаров приехал в тир очень расстроенный и сказал, что выступать не может, так как у него болит правый глаз. Смотрю — действительно, правое глазное яблоко налито кровью и слезится. Видимо, это был конъюнктивит. Было ясно, что без Умарова команда выступит намного слабее. Поэтому я предложил ему попробовать стрелять, целясь не, как обычно, правым, а левым глазом, правый же — закрыть повязкой. Несмотря на то, что спортсмену пришлось стрелять необычным способом и здорово понервничать, результат оказался отличным — 91 очко, столько же, сколько и у победителя. Сказалось его умение владеть собой, чувство ответственности, внутренняя дисциплинированность. Уверен, что мы могли бы рассчитывать на результат 90–92 очка, если бы Умаров стрелял в нормальных условиях».

А. Васильева, который встретился с Умаровым в 1949 году, можно упрекнуть лишь в том, что он не сумел в течение целых четырех лет разбудить умаровское честолюбие. Впрочем, этого не смог бы сделать никто. Человек в высшей степени цельный, Умаров ни в коем случае не хотел, чтобы стрельба оттеснила науку в его жизни на второе место.

Только в 1953 году, после защиты кандидатской диссертации, Умаров, вняв уверениям Васильева, решил проверить, чего же он стоит как стрелок. И произошло то, что и должно было произойти с таким человеком, как Умаров. Высокая результативность заставила его заняться стрельбой всерьез.

Умаров выиграл немало состязаний. К Олимпу он не шел, а буквально бежал, перепрыгивая через две ступеньки.

1953 год. Васильев рекомендует взять в сборную Умарова. Видимо, его аргументы были настолько убедительны, что уже немолодото (29 лет), известного лишь в Ленинградском военном округе стрелка берут сначала в армейскую сборную и почти одновременно в сборную страны.

1954 год. Умаров в основном составе сборной. Он едет в Каракас на чемпионат мира, где команда советских пистолетчиков завоевывает первое место в командной стрельбе, а вместе с ним «Лионский кубок», самый почетный приз у пистолетчиков.

1955 год. Чемпионат Европы. Из Бухареста Умаров возвращается с золотой медалью.

1956–1961 годы. Шесть чемпионатов страны, чемпионат Европы. Чемпионат мира. Две Олимпиады. Результат — семь золотых медалей, две серебряные. К тому же Умаров пятикратный чемпион Европы и трехкратный чемпион мира в командных соревнованиях.

Умаров был широко образованным человеком. Кроме русского и уйгурского, знал немецкий и латынь. Читал он много и быстро. Любимые писатели: Куприн, Достоевский, Л. Толстой. Почти все спортсмены возят на сборы книги, но не все читают. А Умаров не только читал. На сборах он писал научные статьи. Музыку он чувствовал превосходно. По первым тактам музыкальной фразы он мог назвать исполняемое произведение и его автора. Не было случая, чтобы, находясь за границей, Умаров не посетил картинную галерею.

Среди большого количества книг о спорте одна из самых интересных — книга Умарова «Особенности психологической подготовки стрелка». Написана она сочным, образным языком, с использованием живых примеров, представляющих интерес не только для профессионалов, но и для всех любителей спорта.

В спорах со специалистами Умаровым двигало не чувство противоречия и не желание самоутвердиться. Был он прав или нет — это другой вопрос. Но всякий раз, когда выдвигал какую-то гипотезу, это означало, что вопрос им изучен досконально. Он все делал основательно, не торопясь и серьезно. Он мог работать по двадцать часов в сутки.

В Умарове-стрелке органично сочетались глубокая теоретическая подготовка с умением добиваться значительных практических результатов. Один из его товарищей говорил: «Михаил вначале побеждал в мыслях».

Спортсмен любил стрелять в последней смене, когда были известны результаты главных конкурентов. Это давало ему, по его собственному выражению, чувство рубежа. Обычно же многие стрелки бт такой информации стараются всеми силами уберечься. Такой уж вид спорта стрельба, здесь главный противник каждого спортсмена — он сам. Многие предпочитают стрелять, если можно так выразиться, вслепую, ориентируясь на свой тренировочный результат, а не на реальный, уже показанный конкурентом. Михаил нацеливал себя только на первое место. Но двигало им при этом не только честолюбие, но и трезвый учет всевозможных обстоятельств. В своей книге Умаров писал: «Необходимо подчеркнуть то, что… под словом «победа» подразумевается не только завоевание призового места. Всякий успех спортсмена в том масштабе, на который он способен, является его победой. Например, если перед ним ставилась задача удержаться на состязаниях в числе первых двадцати лучших стрелков, или выполнить какую-либо разрядную норму, или удержаться в пределах «восьмерки», «девятки» на мишени, или, наконец, обойти того или иного противника, то во всех этих случаях выполнение задачи должно рассматриваться как безусловная победа».

Сейчас по поводу и без повода в спортивной периодике вспоминают психологию. Выиграл один — помогла психология, проиграл другой — виновата психология. Читателю даже не всегда объясняют, как она помогла одному и почему она помешала другому. Умаров же в своей книге отвечал на эти «как»? и «почему?». Книга называется «Особенности психологической подготовки стрелка». То обстоятельство, что все примеры взяты из жизни стрелков, ни в коей мере не мешает ей быть полезной, скажем, легкоатлетам, гимнастам, боксерам…

Во время работы над книгой Умаров по просьбе одного из своих друзей прочел кое-какие выдержки. Был там, в частности, тезис о том, что в спортивной стрельбе действуют законы, общие для всех видов спорта. Приятель — человек весьма эрудированный и умелый спорщик — начал возражать. Умаров от дискуссии ушел и, несмотря на просьбы, о будущей книге больше не говорил. Всякий раз он переводил разговор на другую тему. Книга Умаровым уже, по существу, была написана. Все было обдумано и передумано. Умаров опасался, что опытный полемист посеет в нем какие-то ненужные сомнения, лишит его необходимой уверенности, и он отказался от уже ненужной, запоздалой помощи.

Он умел создавать у себя нужное настроение и умел сохранять его. Не только на стрельбищах.

На шестом курсе академии Умаров увлекся психиатрией. Хотя он был одним из лучших слушателей, предложение остаться в адъюнктуре застало его врасплох. Все же желание серьезно заняться наукой взяло верх. Так он приступил к работе над кандидатской диссертацией.

Научный труд Умарова «Невроз навязчивых состояний и психастения» получил высокую оценку ученого совета Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова, единодушно присудившего ему ученую степень кандидата медицинских наук. На многочисленных примерах Умаров доказал существование невроза навязчивых состояний как самостоятельного заболевания, существующего наряду с психастенией. Были исследованы причины его возникновения, в частности, воздействие чрезвычайного раздражителя — сильной психической травмы. За этими выводами стояли судьбы многих людей. В связи с тем, что психастения является стойким патологическим состоянием, а невроз навязчивых состояний, как удалось доказать Умарову, остро возникающим и кратковременно текущим заболеванием, вопросы трудоустройства, перевода на инвалидность и годности к военной службе больных должны решаться совершенно по-разному.

После Мельбурна семья Умаровых приобрела автомобиль. С семьей и друзьями Умаров объездил чуть ли не пол-России. Он очень любил возиться с машиной.

…Последнее воскресенье 1961 года было довольно морозным. Несколько поворотов ключа зажигания не дали результата Умаров взял в багажнике заводную ручку и стал проворачивать тяжелый двигатель. Эту операцию он всегда проделывал с удовольствием. На этот раз он почувствовал какую-то неизвестную доселе боль и присел на деревянный ящик.

…Врач «скорой помощи» зафиксировал внезапную смерть Махмуда Умарова от острого сердечного приступа. Ему было 37 лет.

Тридцатисемилетним он и остался в памяти друзей, коллег, поклонников — врач, ученый, спортсмен…

В Ташкент мать, Руфина Васильевна, привезла Валерия, чтобы определить в суворовское училище.

Долго ехали, семь дней. Руфина Васильевна коржей напекла, круг колбасы завернула, но их припасы быстро кончились, и на станции выбегали за картошкой с грибами, которую на листах из ученических тетрадей раскладывали приземистые старушки, за простоквашей, за семечками и квасом. Как-то мать принесла в вагон копченую рыбину, потом — дыню невиданную, похожую на пудовую зеленобокую рыбу.

Однажды проснулись, а в окне до горизонта пески, белесовато-желтые увалы с крутым сгибом подветрия. И несколько суток пути тянулись сплошные пески. Все это время, чуя конец утомительной дороги, чем бы они ни занимались: в окошко ли глядели, чай пили, в «дурачка» играли с соседями, они мысленно прощались друг с другом. И верно, больше жить им вместе в крохотной комнате на Трубной со скрипучей половицей не пришлось — Валерий приезжал туда только в отпуск.

…И вот он стоит, вымытый и наголо остриженный, одетый в новенький мундирчик с надраенными пуговицами и пряжкой, на плацу, где поротно вытянулось все училище на торжественном построении по случаю начала нового учебного года. Скоро Валерий узнает, что все они, шестьсот стриженых голов, — сироты войны, безотцовщина, и это очень сблизит его со всеми, на ком синяя шинелька с алыми погонами, и особенно с товарищами по третьей роте, куда он был зачислен.

Начальник училища произнес краткую речь. Обращаясь к новеньким, посоветовал скорее привыкнуть к распорядку дня. Валерию показалось, что начальник прямо указывает на него. Егоза, он и в строю не мог сдержать себя, все вертелся. И он знал, что ему ох как нелегко будет приучить себя все делать по часам. А привыкать придется надолго: он с армией будет связан почти всю жизнь. А через несколько месяцев Валерия захватит спорт, и тут уж без распорядка, дисциплины, режима никуда…

В семь тридцать — подъем. В трусах и майке во двор на физзарядку. Трусцой по плацу и восемь солдатских упражнений. После завтрака на занятия. Развод на обед поротно, под оркестр. В училище любили духовую музыку, и трубачи старались вовсю. Послеобеденный отдых. Два часа личного времени, потом самоподготовка. Ужин. Отбой. Потянулись дни, похожие один на другой.

Два часа личного времени — кто же мог удержаться и не побежать на воздух? Офицеры, мало сказать, поощряли все роды занятий, способствующие укреплению здоровья и мускульной сноровки ребят, — в училище спорт превозносили! Никого не надо было уговаривать заниматься. Мальчишки слишком навидались истощенных лиц, печальных глаз, худосочных тел. Минуло всего четыре года, как закончилась Великая Отечественная. Имена довоенных кумиров, которые, вернувшись с фронтов, надевали вновь гетры или перчатки и выходили на публику, становились легендарными. Они как бы воплощали наше возрождение. Мы победили!

И первыми среди первых героев войны и спорта называли, конечно, Николая Королева, Сергея Щербакова. Абсолютный чемпион страны по боксу Королев партизанил в Брянских лесах и однажды, как повторялось во всех очерках о нем, чтобы взять «языка», нокаутировал немецкого часового. Щербаков впервые после войны появился на ринге с перебинтованной ногой. Это была не спортивная травма: голень прошила пуля… Фотографии улыбающихся спортсменов печатались в газетах: они спешат на тренировку с фибровыми чемоданчиками в руках…

Еще в Москве Валерка прочел книгу Константина Градополова о профессиональных боксерах, и кое-что уже знал о непробиваемом Джеке Демпси, о Бобе Фитцсимонсе, средневесе, сокрушавшем тяжеловесов, который добился звания абсолютного чемпиона мира. С той поры у Валерия укрепилось уважительное отношение к современным гладиаторам. Через несколько лет, когда он впервые попадет за рубеж, то накупит их рекламные изображения и будет хранить у себя дома. Профессиональные боксеры, бывает, что и лукавят на ринге, а бывает — умирают; зарабатывают миллионы, но хлеб их горек…

Валерий пока не знает, что в нескольких кварталах от него живет один из них — бывшая знаменитость, видевший своими глазами великий бой Джонсона с Джеффрисом в 1910 году. Тогда впервые черный боксер отнял звание чемпиона мира у белого — и от него потянулась цепочка выдающихся негритянских боксеров, среди них прославленный Джо Луис и многие другие. Но тому, первому, было трудно: в него стреляли, когда он появился на ринге… Джек Лондон, приехавший специально на этот матч, подошел пожать ему руку… Пройдет совсем немного времени, и Попенченко узнает имя очевидца этих событий и познакомится с ним: Сидней Лео Джаксон.

…В пять часов пополудни ребята с визгом высыпали во двор училища. Кто спешил на футбольное поле, кто на волейбольную площадку, кто накачивал бицепсы на турнике, поднимал штангу, прыгал в яму с опилками. Третья рота — младшие, носилась без цели и всякого порядка. Это тоже не возбранялось. Так продолжалось до тех пор, пока не появился моложавый капитан, Юрий Бориславович Матулевич. «Я буду преподавать в училище бокс, — сказал он. — Кто хочет заниматься у меня в секции — шаг вперед!» И вся рота сделала шаг вперед, хотя далеко не все ясно себе представляли, что это такое — бокс.

Первое занятие состоялось в широком коридоре на третьем этаже. Мальчишек поставили парами друг против друга. Юрий Бориславович показал простейший выпад: прямой левой, защита — подставка правой. «Сначала один атакует, другой защищается, по команде меняемся ролями. Начали!»

Леньке Стародворову и Валерке выпало стоять в паре друг против друга. Они были из одного взвода, но Стародворов только теперь внимательно разглядел противника. Пацан неуклюжий. Ленька прицелился и не в лад, а в передых, чтобы не успел перехватить удар, врезал по сопатке.

Нельзя сказать, что Валерку не били раньше. Ой-ой как доставалось: мальчишки на Трубной дрались часто. Размазывая юшку, захлебываясь от злости, бросался под кулаки. Валерка не был увертлив в драке, и его колотили здорово. Такое бывает, и нередко: знаменитые силачи в детстве страдают рахитом, прыгуны не умеют влезть на стул…

Но там были хоть ненавистные, но теплые, живые кулачки! А тут шершавая, холодная, чужеродная перчатка — в ее ударе было что-то унижающее. Валерка покраснел от обиды, набычился и очертя голову ринулся вперед…

— Эй, кто там!.. — прикрикнул тренер. — Не драться!

Как ни странно, Валерий довольно быстро привык к тому простому, суровому и однообразно-правильному укладу жизни училища, которого, видимо, ему не хватало дома. И хоть оставался он суматошлив и вспыльчив и мог извести учителя въедливыми вопросами, подчас с ехидным вывертом, на что был мастак, норов его постепенно выравнивался, сглаживался. Учился отлично, но без того блеска, в котором угадывается дерзость состязания с учителем, а плавно и полно выполняя программу.

Юрий Бориславович получил квартиру при училище. Ученики его скоро привыкли заходить к нему запросто, в любое время. Тренер в закрытом учебном заведении, да к тому же живущий рядом, скоро становится по-родственному близок ребятам. Вместе со всеми и Попенченко ходил. И быстро привязался к семье Юрия Бориславовича — стал прибегать и один. Дочка тренера, немного старше Валерия, дразнила его: «Попеня. Пап, опять твой Попеня пришел!.. Ну чего стоишь, Попеня, в холодильнике арбуз… А может, есть хочешь?» Он и ел, и арбуз на всю семью резал, и скоро стал совершенно своим человеком в доме Матулевича. И оттого с еще большей охотой посещал тренировочный зал и встречал там Юрия Бориславовича уже не просто как преподавателя, а как близкого человека.

О Матулевиче, открывшем Попенченко, писали в свое время немало: наставник, воспитатель, педагог. Слова эти лишь в малой степени передают то, чем стал тренер для новичка курсанта. В училище он обрел друзей, которые делили с ним кров, работу, хлеб. Он видел в них почти братьев, и все же тоска по семье не оставляла его. По семье, где был бы отец: глава, мужчина, старший друг. Вот почему он бегал к Юрию Бориславовичу. Переписывал заявки, обедал, рассказывал о ребятах из взвода. Но их связывали еще и особые, не всем понятные отношения. Учитель всегда немножко отец — хороший учитель для доброго ученика. Тренер и подопечный связаны общим делом. Серьезным, которому оба отдают много труда и нервов. И это общее дело, которое их неразрывно друг с другом связывает, они делают как бы на равных началах (что для мальчика имеет огромное значение). Потому что, как бы ни был велик авторитет тренера, что значат его знания и опыт, если они не воплощены в ученике? Один без другого не существует. Чем серьезнее становились успехи Валерия, тем сильнее укреплялось между ним и Юрием Бориславовичем то труднообъяснимое взаимное понимание, которое всегда устанавливается в спорте между учителем и его учеником, когда их совместная работа приносит удачу. Наставник чувствует настроение подопечного, угадывает даже, отчего образовалось такое настроение (письмо, ссора, свидание, нездоровье), и, душевно откликаясь, сочувствуя, меняет нагрузки или план боя, находит слова одобрения. И ученик привыкает понимать тренера с полуслова, с одной фразы, которая чужому уху останется чужда и непонятна; да ведь больше-то за минуту перерыва между раундами и не успеешь сказать: «Прибавь!.. Не трись!.. С ума сошел?.. Не ввязывайся!.. Попал — добавь!..» — и так далее.

Юрий Бориславович, когда ехал в Ташкент, много размышлял о том, как ему воспитывать будущих боксеров. Предстояло самому создать секцию и повести ребят, что называется, с нуля. Общепризнанная система подготовки юного бойца во многом не удовлетворяла тренера. Она казалась ему далекой от жизни, потому что рассчитана была на создание некоего идеального типа боксера. Но такого быть не может, думал Матулевич. И он решил с самого начала обучать ребят такой технике бокса, которая значительно отличалась бы от общепризнанной. В классической модели принято распределять вес тела равномерно на обе ноги. Матулевич стал приучать ребят к небольшому отклонению туловища назад, так что оно своим весом давило на отставленную правую ногу (гели боксер правша). В таком случае работа левой руки напоминает помахивание хлыстом перед носом противника. Боксер наносит джебы, а не полновесные удары прямой левой. Надо сказать, что техника нанесения джебов была освоена Попенченко в совершенстве. Движение почти все время наступательное, а корпус и голова отклоняются в это время назад или покачиваются из стороны в сторону. Правая рука несколько освобождается от оборонительных функций и в любой момент готова к нанесению удара. Причем поскольку удар сопровождается резким переносом тела на левую ногу и разворотом корпуса, то те несколько сантиметров, на которые корпус отклонен от центра тяжести, удлиняют дистанцию и придают удару дополнительную мощь.

Матулевич был до войны чемпионом Ленинграда, но спортивная карьера, о которой он мечтал, не состоялась; неутоленное спортивное честолюбие — превосходная основа для тренерского поприща! Юрий Бориславович был аккуратен, на работу азартен и зол, привязывался к своим воспитанникам.

В начале 50-х годов даже в хоккей играли спокойно, так что и неискушенному зрителю, впервые заглянувшему в популярный учебник, было ясно: это дриблинг, это пас, это удар. С тех пор скорости возросли неимоверно. Голы забиваются молниеносно; чтобы разглядеть, как это произошло, приходится по нескольку раз просматривать замедленную видеозапись. В боксе тоже все шло к ускорению, а потом и к сверхускорению действий. Но это не сразу поняли.

Три раунда по три минуты. Боксеры 50-х годов не слишком торопились. Можно было «побегать» — поманеврировать, чтобы запутать противника, финтовать, обманывать ложными выпадами, подгадывая момент для нанесения решающего удара. Опробовать разные варианты атак, чтобы остановиться на одном. Комбинации состояли из трех-четырех ударов. Зрелищно бои между большими мастерами были очень красивы. Специалисты выделяли две стилистические разновидности: «игровой» бокс и «силовой». Сторонники «игрового» говорили: защититься можно от любого удара. Лучше нанести один удар и не получить ни одного, чем нанести десять, а в ответ получить семь. «Силовики» утверждали, что нужно деморализовать противника с первых секунд боя и держать его постоянно в страхе перед нокаутом.

Появлялись на ринге и темповики. Тактика их чаще всего была незамысловатой, они осыпали соперника градом ударов. О качестве их не очень заботились. Разумеется, классные бойцы, как и во все времена, не укладывались в рамки направлений и школ. Они умели вести маневренную игру, бить сильно и точно и взвинчивать или сбавлять темп в зависимости от выбранной тактики.

Матулевич хотел исключение сделать правилом. Его ребята должны были всегда держать темп. Но есть темп — и есть ложный темп, как говорят боксеры. Видимость активности. Воспитанники Матулевича должны были уметь проводить слитные, массированные атаки. Термин «уплотнение боя» появился позже. Как и другие, рожденные в профессиональной среде, он образно точен. Бокс в дальнейшем развивался под знаком уплотнения боя. Можно спорить, хорошо это или плохо. Думается, что однозначного ответа не существует. Кое-что современный бокс потерял по сравнению со старым. Но как бы то ни было, его реальное совершенствование приняло такую форму. Юрий Бориславович предугадал это одним из первых. Здесь он проявил себя, конечно, тренером-новатором. Возможно, не он один тогда думал об усилении темпа боя, раз эта тенденция реализовалась. Но он один из первых начал осуществлять ее в жизни. Ему нужен был подходящий «материал».

В суворовском мальчишки сыты-кормлены, обуты-одеты и спортивным инвентарем не обделены. Словом, «материал» превосходный, решил Матулевич. Надо только работать.

В коридоре на третьем этаже повесили мешки. Тренировались четыре раза в неделю. Бегали. Разучивали приемы. Шлифовали удары на снарядах. Матулевич «таскал на лапах», есть такой род боксерских упражнений, способствующий выработке точного и кратчайшего удара. Кроме того, посещали тренировки в других секциях — гимнастики, баскетбола, легкой атлетики. Валерию Матулевич посоветовал толкать ядро. Движения при этом положи на удар прямой справа. Работают те же группы мышц.

«Система» Матулевича начинала приносить свои плоды. Мускулатура у ребят заметно окрепла, они научились от раунда к раунду наращивать темп и боксировали как-то непохоже на других. Про них говорили: «корявые». Но эта «корявость» доставляла много хлопот их соперникам на ринге. Она обескураживала, потому что нельзя было предугадать, какой удар за каким последует. Да и сами удары были ни на что не похожие: прямой не прямой, апперкот не апперкот.

Валерий выигрывал один бой за другим. Теперь в его боевом списке было больше двадцати побед. Чем успешнее выступали он и его друзья по команде, чем чаще их приглашали на соревнования, проводимые, в городе. И скоро они поняли, что своими победами зарабатывают право гораздо чаще бывать в городе, чем их однокашники. Теперь они могли иногда и послоняться по улицам, разглядывая витрины магазинов и выпивая у каждой стойки по паре-тройке стаканов газировки. Они бывали и в отдаленных районах города, в Ходре, например, где находился стадион «Спартак». Там нередко устраивались соревнования. Ехать надо было нескончаемой улицей Навои, где по одной стороне тянулись трех-четырехэтажные, вполне современного городского вида здания, а по другой — мазанки-кибитки, в просветах между которыми открывались узенькие, в локоть шириной закоулки, где, продирая бока, с тонким блеянием бегали бородатые козлы и лежали, зарывшись в пыли, угрюмые вислозадые бараны. На плоских глиняных крышах кибиток всходила трава, весной алели тюльпаны, осенью на разостланных газетах сушился урюк…

Бывали они и на Асакинской, где высился заброшенный костел с почерневшими запалами окон, страшноватый, беззвучный. Под ним текла грязная река Салар, на противоположном берегу которой давно построен был уютный стадион, и в одном из уголков его тоже частенько натягивали канаты… Был еще летний театр в парке Горького — как можно забыть? На сцене его бои проводились по вечерам. Днем на солнце зрители не выдержали бы и пары коротких раундов. Судьям тоже пришлось бы несладко. Боксеры, годами тренировок приученные ко всему, наверное, продолжали бы молотить друг друга, не обращая внимания на палящие лучи, — успевай только увертываться от ударов, — однако боязно было, что число взаимных нокаутов резко бы подскочило… Чаще же всего они заходили на Коммунистическую улицу. Она хоть и недалеко от центра, но была неширокой, одноэтажной, на ней стояли особняки, окруженные палисадами; на скамеечках сидели важные старухи в линялых сарафанах. Они с подозрением оглядывали вечно спешащих прохожих. А большую часть их и составляли спортсмены. Они шли в зал «Динамо».

Там был своего рода боксерский клуб. Приходили ребята из других обществ поразмяться, постучать на снарядах, узнать новости.

К крылечку, ведущему в зал, подъезжал на своем стареньком велосипеде Сидней Львович Джаксон. Он терпеть не мог праздносидящих людей, а уж тем более спортсменов! Все свободное от работы и домашних забот время боксер должен уделять тренировкам. Прямо он этого никогда не говорил и как будто бы склонен был снисходительно относиться и к отдыху и к развлечениям, но все это было, по его мнению, недостойным времяпрепровождением для истинного атлета. «В строй, в строй! — командовал он. — На первый-второй рассчитайсь!» Он любил церемонию построения и расчета.

Сам вставал впереди и вел группу. Бег, подскоки, наклоны… Трудно было поверить, что тренировку проводит семидесятилетний старик. Валерию и его друзьям из училища не раз приходилось участвовать в этом и выслушивать (с неизменным восторгом) по ходу дела рассказы Джаксона — бесконечно занимательные, надо сказать! — о тренировках великих профессиональных боксеров прошлого, их излюбленных приемах и всяких штучках, не всегда дозволенных правилами, которые они применяли в боях… Сам' старик Джаксон сохранил изумительную юношескую сноровку. Однажды Валерию пришлось наблюдать такую сцену.

Какой-то боксер лениво тюкал пневматическую грушу. Сидней Львович долго ходил вокруг, с явным неудовольствием посматривая на ленивца. Вдруг не стерпел, подбежал, отпихнул.

— Смотри!

И продемонстрировал тридцатисекундную феерию. Чуть покачиваясь на крепких ногах, старик выбрасывал с легким верхним напуском ставшие шаровидными кулачки. Груша вдруг перестала быть видна. Платформа над ней дрожала, взвизгивала, ревела… вдруг, не перебивая дроби, он послал грушу вбок: она мелькнула прозрачным силуэтом, забилась, взмолилась… Плечи его неторопливо поднимались, опускались, седая голова покачивалась, лицо оставалось безучастным.

— Вот… понимаешь…

И сердито отошел.

Невысокий старик с нежной сединой и перебитым носом; на самом горбыле его выступали две крохотные косточки, словно обнажился сустав… Охотно рассказывая о людях, с которыми сводила его судьба, он о себе помалкивал, и Валерий долгое время думал, что его знание подробностей жизни знаменитых в прошлом зарубежных спортсменов вычитано из книжек и газет. Каково же было его удивление, когда ему рассказали, что Сидней Львович сам в молодости был профессиональным боксером, одним из лучших «мухачей» Соединенных Штатов Америки, отличным техником, «файтером», темповиком, противостоять напору которого на ринге удавалось немногим… В 1914 году Джаксон гастролировал в Европе, выступал на аренах Ливерпуля, Глазго, Марселя. А когда контракт был выполнен, ему захотелось попутешествовать, воспользовавшись пребыванием в Старом Свете, и он отправился на север Европы, останавливался в городах Норвегии, Швеции, приплыл на пароходе в Петербург. Отсюда на поезде покатил в Москву: как же побывать в России и не повидать ее древнюю столицу? Здесь его застала весть о войне.

Западная граница оказалась закрыта. Плыть морем из Мурманска ему в консульстве рассоветовали: опасно, германские подводные лодки топят пассажирские суда. Оставался один путь: через Афганистан. Но денег у боксера хватило, только чтобы добраться до Ташкента. Здесь ему пришлось остановиться в ожидании перевода из Америки.

Ташкент в те времена был местом ссылки. Многие из ссыльных революционеров знали английский язык, и боксер подружился с ними. Он немало изумлялся тому, что эти честные, образованные и благородные люди оказались в немилости у своего правительства. Вечерами подолгу беседовал с ними, сидя под виноградником и привыкая глотать чай из низкой широкой чашки. Они учили его читать и писать по-русски. Разговаривали, конечно, о войне, о ее жертвах, о газовых атаках. О бедности и богатстве, о рабочем люде, которому везде трудно.

Перевод все не приходил (позже он узнал, что тяжело заболел брат и все деньги ушли на его лечение), война продолжалась. Однажды он прочитал в газетах: царь отрекся от престола. В Петербурге революция. Вскоре ею охвачены были города и села Средней Азии. Его друзья стали собираться в дорогу. Они спешили присоединиться к восставшим. «Я с вами», — сказал он.

Так американский боксер стал участником русской революции. Его зачислили в Казанский полк. Состав его был интернациональным: чехи и венгры из числа бывших военнопленных, татары, русские, украинцы, немцы.

Полк воевал в пустыне. Наступал. Штурмовал форты. Бойцы нередко страдали от жажды. Отражали атаки в наскоро вырытых окопчиках. Снова шли вперед…

…Валерий слушал восторженно, будто ему пересказывали приключенческую книгу.

Сиднея Львовича Джаксона он встречал в тренировочном зале, видел сидящим в центре стола судейской коллегии на соревнованиях или в белоснежной форме рефери с галстуком-бабочкой на ринге. К семидесятилетнему юбилею Джаксона молодежная газета напечатала очерк «О человеке судьбы необычной…».

…Кончилась гражданская война, и Джаксон вернулся в Ташкент.

Княжеский дворец в центре города, которым Сидней Лео любовался в первый день своего приезда в Ташкент, после революции был отдан детям. И стал Дворцом пионеров. Джаксон организовал здесь одну из первых в стране детских секций бокса. Десятки выпускников ее воевали на фронтах Отечественной войны; четверо были удостоены звания Героя Советского Союза (среди них известный писатель Владимир Карпов). 37 присуждены звания кандидатов и докторов наук. На юбилейном вечере, посвященном 70-летию Сиднея Львовича, кто-то пошутил, что таким количеством «остепененных» учеников может похвастать разве что академик. А он на это ответил, что его не это волновало, «а лишь бы все его ученики были здоровенькие».

Валерий добивается успехов и в других видах спорта. Юрий Бориславович посоветовал ему толкать ядро — и вот, пожалуйста, выполнены нормативы третьего разряда. Знай наших. Бегает на 400 метров с барьерами — и результаты подбираются к нормативам второго разряда. Плавает брассом неплохо. И по гимнастике разряд. А по шахматам так даже первый.

Он благодарен боксу. Прежде всего за физическое развитие. Вон какой вымахал! Рост — 180 сантиметров. Весит 75 килограммов. По боксерской градации это второй средний (отныне это его боевой вес, и он будет, как говорят боксеры, его «держать»). У него сильная и равномерно развитая мускулатура. Бокс не дает преимущественного развития какой-либо группе мышц, в схватке все участвуют. Но больше всего он благодарен боксу за то, что познакомился с интересными людьми и близко узнал многих из них.

Весна и начало лета 1955 года были у Валерия трудными. Шли выпускные экзамены в училище. Но нельзя было пропускать и тренировки: его включили в сборную юношескую команду республики, она готовилась выступить на первенстве СССР в Грозном. Сколько раз потом в его жизни повторялась подобная ситуация: ответственные экзамены (или работа) и ответственные соревнования совпадали по времени. Можно было бы позволить себе некоторые послабления в тренировочных нагрузках — кто бы упрекнул? Но он и помышлять о том не может. Ему впервые доверили защищать честь республики.

С экзаменами было покончено. В аттестате одни пятерки. Ему вручили золотую медаль. При распределении он выбрал для дальнейшей учебы Ленинградское высшее военно-морское пограничное училище.

В августе он выехал в Грозный. Тренером сборной команды был назначен Матулевич.

Дебют оказался удачным. Предварительные бои Валерий выиграл легко.

Выход в финал всесоюзных соревнований всегда считается успехом для молодого спортсмена. Для многих этот успех Валерия был неожиданным. Его манера боксирования производила даже на специалистов странное впечатление. Атаки были внушительными, и нередко он валил противников на помост, но стиль… Движения резкие. Грубовато-порывистые, корпус слишком откинут назад… Наступает прямолинейно, азартно и тяжеловесно одновременно. Голова дергается взад-вперед, сам он часто припадает на правую ногу… Словом, манера его производила смешанное впечатление и далеко не всем нравилась.

В финале ему противостоял москвич Ковригин, чемпион прошлого года, боец хорошо тренированный, опытный и владеющий поставленным ударом (то есть умеющий наносить удары технически грамотно). Драматически сложившийся поединок этот имел впоследствии большое значение для Валерия. Это был его тридцатый по счету бой. Он еще не знал горечи поражения!

Первый раунд. Оба нервно кружат по рингу и сходятся в коротких схватках. В довольно сумбурном обмене ударами, который при этом происходит, похоже, Валерий действует сноровистей. Матулевич считает, что первый раунд за ним.

Второй раунд. Ковригин, будто что-то про себя решив, осмотрительнее вступает в короткие схватки и не старается выглядеть в них расторопнее соперника, хотя очков ему это не добавляет. Попенченко, естественно, игры не меняет, она приносит ему пусть малоощутимый, но все же перевес. Зал «болеет» за чемпиона. Попенченко никто тут не знает. А Ковригину аплодируют за каждый выпад. И вдруг…

Как передать ощущение полученного тобою сильного удара? Иногда его вовсе не видно (но сразу лихорадочно начинаешь прикидывать, откуда же он, и почему ты его не увидел и не перехватил?), иногда видишь, но какие-то силы мешают защититься… а мешает вот это осознание, то есть если уж увидел, значит, опоздал, пропустил; удар, от которого успеваешь уйти, — его не видишь, его угадываешь, предугадываешь, провоцируешь. Онемение в подбородке и сотни стальных проволочек пронзают мозг… Понимаешь это, к сожалению, только на полу.

Попенченко вскочил сразу. Судья счета не остановил, тогда уже действовало правило, что до «восьми» счет обязателен, на ногах спортсмен или нет. И Ковригин, как говорят, пошел на добивание… Валерий, вероятно, соображал, откуда этот удар прошел, а может, и видел, что это был хук слева и надо посматривать теперь за левой. Удары между тем сыпались на него, и ему было худо… Он поднял обе руки, прикрывая лицо… самого его мотало по канатам — и вдруг… Опять вдруг, как это и бывает всегда в бою…

Ковригин пригнулся, его правая рука мелькнула в воздухе. Валерий почувствовал, что не может дышать. Хватает ртом воздух, а он не идет, будто уплотнился у рта и его надо кусать. Он лежал на боку и слушал, как судья ведет счет. Слышен ему был также, но как сквозь вату, рев на трибунах…

Он получил страшный апперкот в солнечное сплетение. Он заставил себя все-таки встать и продержаться до конца раунда. Гонг! Наконец-то… Матулевич торопливо подсовывает под канаты табурет; Валерий плюхнулся на него и открыл рот. Матулевич вынул назубник и оттянул резинку трусов. «Дыши глубже, дыши! — сказал он. — Сейчас для тебя главное — дыхалка!»

Теперь, для того чтобы было понятно дальнейшее течение событий, нужно объяснить, какой удар в боксе называется «кроссом».

Общеизвестно другое значение этого слова: бег по пересеченной местности. Кулак при таком ударе как бы тоже взбирается на холм и спускается с него — его траектория не прямая, а параболическая. Но общее движение фронтальное, а не с фланга, то есть как при прямом ударе. Удачно посланный кросс огибает сверху перчатку и плечо, прикрывающее подбородок противника. Еще более мастерское, если можно так выразиться, его применение: через бьющую руку соперника поверх ее, навстречу. Тогда он приобретает чудовищную силу! Однажды на тренировке несколько лет назад Юрий Бориславович, прищурившись, бросил Валерию: «Ну-ка, ну-ка… У тебя пойдет кросс…» И через некоторое время в училище заговорили: «У Попенченко пошел кросс!» Матулевич подолгу на лапах отрабатывал все нюансы этого сложного движения и в конце концов поставил удар!

…Гонг. Третий раунд.

— Осторожней, он сейчас бросится — смотри! — крикнул вдогонку Матулевич и убрал табурет.

Так и вышло.

Можно было попытаться вести тяжелый вязкий бой, а в мелких и острых стычках, как в первом раунде, набирать очки. Что-то удержало Валерия от этого. Он отклонился, Ковригин промазал и раскрылся. Попенченко ответил кроссом…

Правда, у него и кросс был не «классическим», напоминал и боковой удар, и даункот (крюк сверху); Попенченко все делал чуточку «не по правилам»; «правильных» ударов у пего было куда меньше, чем «неправильных». Но тогда еще не понимали, что в нестандартности и непохожести и кроется громадное его преимущество.

Все было кончено. Ковригин лежал на помосте.

Валерий вскочил на верхнюю ступеньку пьедестала почета и принял из рук главного судьи соревнований золотую медаль. Это была его первая золотая медаль за спортивные достижения.

Ковригин первым поздравил его; видеть его сейчас на ступеньке ниже себя было и странно, и даже как будто немножко стыдно. Четверть часа назад он казался таким недоступно-грозным, высокомерным — сейчас был растерянным, поникшим… Но к победе над Ковригиным Валерий не мог отнестись так же беззаботно, как к предыдущим своим двадцати девяти победам. Он дважды побывал в нокдауне — такого с ним никогда не случалось! — и во втором раунде сам был на волосок от поражения.

Сколько раз тренер внушал ему, что не надо бояться поражения (Юрий Бориславович понимал, что для честолюбивого юноши, которому успехи даются пока легко, поражение может обернуться душевной травмой). Немало одаренных ребят бросали бокс после первого поражения! Но только теперь Валерий осознал его правоту. Есть благотворный смысл в поражении. «Силен тот, который валит, но сильнее тот, который поднимается», — любил повторять Матулевич. Сегодня его дважды свалили — он поднимался. Может случиться, что не поднимется. Ну что ж. Если ты все отдал победе, проиграть не стыдно. Характер воспитывается нелегкими победами. Сегодня он многое понял.

Валерий спрыгнул с пьедестала и попал в объятия друзей. Только сейчас он по-настоящему ощутил радость победы…

Но к радости победы в этом самом трудном, тридцатом бою примешивалась грусть расставания. Предстояло расстаться с Юрием Бориславовичем и его семьей, к которой Валерий так привязался. Оба сильно переживали близкую разлуку. И оба старались скрыть это. Они пожали друг другу руки в Москве. Юрию Бориславовичу предстоял путь на юг, Валерию — на север. В Ленинграде его уже ждали друзья Игорь Демух и Эдик Балашов.

Без всяких проволочек всех троих медалистов зачислили, как они и хотели, в Высшее пограничное. Однако полюбоваться городом, о котором столько читали и слышали, в тот раз не удалось. Новобранцев, не задерживая, отправили на учебную базу на берег Финского залива. В одно прекрасное утро они проснулись раньше, чем дежурный прокричал: «Подъем!» — от легкого сноровистого переплеска волн и с отчетливостью, какая и возможна только на рассвете, поняли, что Азия далеко — тут совсем другая сторона и что началась новая жизнь…

Чаек здесь было великое множество. Крики их напоминали когда тявканье щенят, когда поросячий визг, а когда и рык взрослой собаки… Людей они вовсе не боялись. Кок выносил им остатки обеда, подбрасывал куски вверх, они хватали их на лету и гонялись друг за другом. Море иногда гремело ровно и тяжело, как горный водопад, иногда журчало как лесной ручей. Задувал пронзительный ветер и сутки мог гудеть на одной ноте, и тогда вспоминались герои Диккенса, которые жаловались, что норд-ост изматывает им нервы. Вот он какой, оказывается, норд-ост…

Составлялись шлюпочные команды. Эдика Балашова посадили рулевым, Валерия — грести. Ему нравилось налегать на гладко обструганную ручку, ощущая спиной и ногами податливую твердь воды, в которую падало с размаху перо весла, улавливать такт этих падений, усилий и отдыха и подгадывать так, чтобы твои рывки точно совпадали бы с рывками соседей… Проводились гонки, соревновались ребята с большим азартом. Месяц минул быстро, их перевезли в училище, начались занятия. В расписании значились лекции по высшей математике, начертательной геометрии, сопромату, физике…

И с тем чувством долга, которое было у него уже выработано, подобно кроссу, до автоматизма, Валерий взялся конспектировать лекции, обдумывать формулы, наблюдать осаждение раствора в пробирке и строить диаграммы на чертежной доске. Он должен быть и в высшем училище отличником.

Спорт? Что ж, спортивные занятия командование поощряет. Рядом с расписанием лекций висит расписание тренировок. Работают разные секции. Баскетбол, легкая и тяжелая атлетика, плавание. Валерий приходил в зал, брал баскетбольный мяч, разминался, бросал по кольцу. Качал мышцы на гимнастических снарядах. Вместе с Игорем Демухом вставали еще до подъема, выходили на улицу Герцена, по-утреннему еще безлюдную, бегали. Игорь уговаривал всерьез заняться легкой атлетикой. Сам он был неплохим «средневиком». Бегал на полторы и три тысячи метров. Но у Валерия, уверял он, лучше пойдет барьерный бег. Валерий послушался. Пошел к завхозу, выпросил шиповки. Приходил на стадион рядом с училищем. Учился перепрыгивать (говорили: переходить) барьеры.

По воскресеньям друзья брали увольнительные, шли в город. У них появились знакомые девушки. Одной из них Валерий даже посвящал стихи. Ведь среди прочих своих достоинств он числил и дар стихотворца. Конечно, в шутку. Но пыхтел над строфами всерьез. Выходило не совсем складно, хотя размер соблюдался и рифма какая-никакая была. Тут крылся какой-то секрет, и очень хотелось его разгадать. Отчего это у него количество ударных и безударных слогов какое нужно, а музыки нет? Он полюбил поэзию. Брал в библиотеке книги. Наизусть выучил «Мцыри», поэмы и стихи Пушкина, Блока, много стихов Петефи и Маяковского.

Друзья продолжали знакомиться с Ленинградом. По-прежнему в воскресные утра, получив увольнительные, они выходили из училища, шли по улице Герцена к Исаакиевской площади, оттуда к Неве. Ждали, когда ударит пушка в Петропавловской крепости. Садились на скамейку. Подолгу любовались панорамой правого берега. Ростральные колонны… Академия наук… Университет… Попенченко позже рассказывал, выступая перед любителями спорта, что Ленинград произвел на него ошеломляющее впечатление. Долго не верилось, что он здесь живет и учится и много-много раз еще будет гулять по его улицам.

И еще Валерий признавался в том, что не оставляло его в это время искушение оставить бокс. И потом оно время от времени возвращалось.

Одарен он был разносторонне, знал, что если лениться не будет, то добьется успехов в науке, которая привлекала его куда больше, чем бокс. Живо интересовали его политические новости и книжные новинки, он до хрипоты спорил о них с сокурсниками. Не опасался ли Валерий, что спорт, поглощая слишком много времени и энергии, ограничит его, не оставит времени для углубленного чтения и обыкновенного, нормального отдыха, которым, не задумываясь, пользовались все курсанты, когда появлялась возможность. Занятия продолжались (вместе с самоподготовкой) восемь-девять часов в день. Отдых бывал ой как нужен! Что же ему должно быть тяжелее всех?

В училище работала секция бокса. Валерий раз-другой заглянул в зал во время тренировок, даже перчатки натягивал, но с тренером у него как-то не заладилось. В представлении Валерия тренер должен был быть не холодным советчиком, а почти родным человеком. Позднее, осенью 1955 года, в Ленинграде разыгрывалось первенство ЦС общества «Динамо». Тренер предложил Валерию выступить. Отказаться было неудобно. Его включили в состав команды училища. И Валерий потерпел первое в своей жизни поражение. И довольно жестокое. Его побил москвич Соснин. Немудрено было Попенченко проиграть: он был совсем не в форме. Как недолго пришлось ждать первого испытания поражением! И трудно сказать, что Валерий его выдержал безукоризненно. Дав себе слово не выступать не подготовившись, он перестал и выступать и… готовиться!

…Григорий Филиппович Кусикьянц до тонкости знал гимнастику, легкую атлетику, бокс. Между прочим, первый вопрос, с которым он обратился к Попенченко, когда высмотрел его на стадионе, был такой: «Может, показать тебе, как брать барьер?» Только что закончился забег на 400 метров, во время которого наш незадачливый, но очень старательный барьерист оцарапал шипом руку, когда перемахивал через препятствие. И, заметив растерянность на лице парня, Кусикьянц добавил: «Вот я и думаю… Не твое это дело. Ты для другого рожден!» Валерий неожиданно для себя послушно отправился за незнакомым человеком, они под трибунами подошли к помосту, над которым были натянуты канаты. Так состоялось возвращение Попенченко к боксу.

У Григория Филипповича были прекрасные ученики, но для спортивной судьбы Валерия важнее было не то, что он умел неотесанных новичков превращать в первоклассных мастеров, а то, что Кусикьянц, как редко кто другой, умел работать с «чужими» боксерами.

Опыт у Кусикьянца был огромный; то, что ему приходилось на протяжении тренерской своей жизни работать и с легкоатлетами и с гимнастами, сослужило в конце концов добрую службу. Он научился тонко понимать душевные переживания своих подопечных, их психофизиологические особенности. Одна деталь из его практики пояснит это. Вскоре после начала совместной работы с Попенченко он заметил, что длительная разминка перед боем только вредит ему. И перестал его «нагружать», чтобы не перегорал. «Для возбудимых, как Валерий, — говорил он, — достаточно несколько упражнений. На лапах гонять ни к чему!»

Работу с Валерием Григорий Филиппович начал не в спортзале, а у себя на кухне, где они расположились попить чайку. Кусикьянц был сторонником сверхвысоких тренировочных нагрузок. «Без них, уверял он, — нынче в большом спорте делать нечего». Валерий попытался было сослаться на свою природную выносливость. «Этого теперь мало!» — отрезал Кусикьянц. Заспорили. Убедил. Схватил карандаш, набросал на полях газеты распорядок дня.

Утром до завтрака Валерий преодолевал пятикилометровый кросс (на сей раз слово применено в его первом значении: бег по пересеченной местности), который заканчивался близ больницы, неподалеку от училища. Кусикьянц договорился с завхозом, и для Попенченко с вечера оставляли топор и ключ от дровяного склада. Двадцать минут он бухал топором по поленьям. В полдень в училище приходил сам Григорий Филиппович. Час тренировки на снарядах. Мешок. Груша. Лапы. Скакалка. В шесть часов вечера тренировка на стадионе «Динамо». Работа с партнером. Спарринг. Вольный тренировочный бой. Бой с тенью.

Три раза в день. Шесть раз в неделю.

Но ведь ежедневно по восемь-девять часов продолжаются лекции, семинарские и практические занятия в училище! Начальство вовсе не собирается кому-то делать поблажки. Да и сам Валерий во всем, что касается учебы, никаких поблажек себе не делает. Его будущее — наука. Он помнит об этом. Он должен успевать по всем предметам. Когда же отдыхать? На лекциях отдыхать от тренировок, на тренировках — от лекций. Необходимо освоить еще одну науку — науку отдыхать.

Нужно было убедить Валерия ввести в свой рацион питания разного рода ограничения, резко сократить потребление жидкости и так далее. Без этого, считал Григорий Филиппович, наилучшей формы не достичь, даже повышая тренировочные нагрузки. Он нашел воспоминания старого жокея и принес Валерию показать место, где говорится, чем кормят скаковую лошадь, готовя ее к забегам: «В день: 2 килограмма свеклы, 200 граммов овса, гоголь-моголь из пяти яиц и 5 бутылок боржоми».

— Лошади! — Он поднимал к виску трясущуюся щепоть пальцев. — Пять! Бутылок! Боржоми! А ты выхлестываешь сколько? А суп? А чай? А кисель?

И вот, «посадив» Валерия на строжайший режим, Кусикьянц стал хитрить и ловчить, незаметно понуждая его время от времени нарушать этот режим, самим же им введенный. Дело в том, что «режимщики» — это замечено — в какой-то момент начинают сбавлять в своем мастерстве, реакция притупляется. И вот Кусикьянц, встретив Валерия у дверей зала, вдруг объявлял ему, что сегодня тренировка по укороченной программе, ссылался на срочный визит или нездоровье и вел его в кафе-мороженое или в баню попариться. И смотришь, на следующей тренировке Валерий легко исполняет то, чего не мог добиться в предыдущем спарринге.

Разумеется, подобные отклонения от программы допускались чрезвычайно редко. Тренировочный режим был жестким. Кусикьянц проявил практическую сметку и верное понимание особенностей психики своего ученика. Но ему не терпелось посмотреть его в деле. Как раз проводились соревнования в программе Ленинградской спартакиады. Кусикьянц выставил Попенченко. До финала он дошел легко. В борьбе же за первое место против него выступал неоднократный чемпион страны Борис Назаренко. Валерий проиграл по всем статьям. Хотя и в равном бою. Это было его второе поражение.

Интересно, что перед выходом на ринг Валерий не получил от Кусикьянца никаких рекомендаций. «Ты поработай, а я посмотрю. Я тебя еще мало знаю». Он хотел присмотреться к нему, увидеть его поведение в трудной схватке, чтобы определить, какую стратегию тренировки выбрать, обучая тонкостям высшего мастерства.

Он принял Попенченко целиком, таким, каков он есть, понял, что ничего исправлять не нужно, а только шлифовать, отделывать, улучшать движения; понял, что и корявость и странность могут составить основу нового стиля боксирования — и это будет невиданный и грозный бокс!

Летом 1956 года Попенченко пригласили на сборы в Выборг. Там тренировалась команда северо-западной зоны — Федерация бокса в тот год решила отборочные состязания проводить по зонам. Система проведения соревнований тогда менялась довольно часто. Съехалось немало именитых боксеров — и один из них привлек к себе особое, пристальное, ревностное внимание Валерия. Это был Геннадий Шатков. Они были почти ровесники, но он казался Валерию гораздо старше. Шатков был молчалив от природы, тверд и нетороплив в суждениях; крепкий подбородок свой — то ли стесняясь его крупных размеров, то ли по боксерской привычке — пригибал к груди, отчего глядел исподлобья, и казался от этого еще внушительней. Много читал. В чемодане с собой привез книги по юриспруденции, по истории.

Парк, в котором любили гулять боксеры, назывался привлекательно — Монрено, был большой, запущенный и спускался к морю. В этом же парке бегали по утрам, огибая кусты боярышника и ивняка, спрыгивая в ложбины и взбираясь на крутые берега оврагов. А по пляжу гуляли после завтрака и тренировки, слушали, как плещутся волны и ссорятся чайки. Время летело незаметно. Когда сборы закончились, Валерий уехал в Заполярье, где в небольшом городке ему предписано было проходить морскую практику. А Шатков отправился на противоположный конец планеты. В Австралию. В Мельбурне должны были состояться Олимпийские игры.

В Заполярье было уже холодно, и море здесь было другое. По нему гуляли волны, ветер сдувал с изогнутых вершин пену. На сторожевом катере уходили далеко от берега. Сильно качало. Валерий стоял на вахте, работал с приборами. Попросил у командира разрешения спускаться с мотористами в машинное отделение. Двигатели на катере мощные. Записывал, в каких режимах работают. А вечером шел в радиорубку. Около нее собирались все свободные от вахты. Натягивали капюшоны. Засовывали руки в карманы. Радист ловил Москву. Спортивные новости. Когда комментатор произносил: «Бокс. Как сообщают наши корреспонденты, советские боксеры встречались…», у Валерия замирало сердце.

Команда приставала к нему: как считаешь, наш выиграет? И о Шаткове спрашивали: победит? Валерий уверенно отвечал:

— Тут золотая медаль.

Потом передали, что он вышел в финал и встретится с чилийцем Тапиа.

Прошел еще один день, и снова все столпились у радиорубки.

Победа!.. Геннадий Шатков чемпион Олимпийских игр!

Шатков был великолепным, мужественным, изобретательным и жестким бойцом. Его крадущаяся манера передвижения по рингу была восхитительна. Он широко расставлял ноги, пригибался и левой рукой непрерывно подбивал, подталкивал, исправлял движение противника, словно указывая ему, как он должен встать, чтобы его поудобнее было ударить правой! Забавнее всего, что противник действительно вставал так, как того требовал Геннадий. На самом деле, разумеется, своими обходными маневрами он заставлял того принимать невыгодную для себя позицию. Если же противник бросался в этот момент на Шаткова — это наиболее часто предпринимавшаяся попытка выбраться из неудобного положения, — то Шатков мягко отпрыгивал — не назад, а чуточку разворачиваясь правым боком, — ив какой-то момент полета выбрасывал, как ядро из катапульты, правую перчатку. Резко, коротко и страшно.

Таков один из приемов Шаткова, с его помощью он добился немало досрочных побед. А как он проводил ближний бой, как ловким и мощным креном корпуса уходил нырком от удара соперника! Попенченко с Кусикьянцем проделывали эти приемы многократно, разбирали его технику по косточкам, репетировали контрприемы, обсуждали, какую тактику предпочесть.

Шатков был гармонически развитым человеком, тем живым воплощением античного идеала, к которому Попенченко сам стремился. Таким он ему, во всяком случае, представлялся. Валерий преклонялся перед начитанностью Геннадия, знанием театра и кино, его умением держать себя с разными людьми, сохраняя достоинство в проявляя уважение к собеседнику.

Забегая вперед, скажем, что, даже свергнув Шаткова с высшей ступени пьедестала почета, Валерий сохранил к нему самое уважительное отношение. Геннадий Иванович, закончив университет, защитил кандидатскую диссертацию и вскоре занял должность проректора Ленинградского университета. Не вызывает сомнения, что пример Шаткова сыграл свою роль в становлении характера Валерия и в выборе им жизненного пути.

Кусикьянц прекрасно видел, каким ореолом окружено для Валерия имя Шаткова, и это его несколько беспокоило. Григорий Филиппович боялся, что Валерию трудно будет психологически настроиться на бой с Геннадием, что он морально будет подавлен авторитетом Шаткова. И он не упускал случая как бы невзначай поговорить с ним о некоторых слабостях в тактическом рисунке боя Шаткова, о его темповых особенностях, напоминая воспитаннику, что можно подобрать ключик к победе, можно выиграть! Неожиданно ему помог сам Шатков, разумеется, не подозревая о том. После превосходной победы на Олимпиаде, тренируясь без должной тщательности, как это часто бывает, он проиграл посредственному боксеру. «Видишь! — торжествовал Кусикьянц. — И боги смертны!»

Валерий с Кусикьянцем продолжали держать на прицеле именно Шаткова, разрабатывали подробнейший план будущего боя именно с ним. Они тонко разобрали недостатки, присущие Шаткову, решив воспользоваться ими при разработке плана предстоящего боя. Обладая блестящей техникой и мощным нокаутирующим ударом, Шатков, как считал Кусикьянц, не отличался особой физической выносливостью и поэтому вел бой предпочтительно на длинной и средней дистанциях. Была у него еще одна специфическая особенность: замедленная манера боя. Она как бы завораживала противника, усыпляла бдительность, создавая иллюзию, будто Шаткова легко поймать на резкий удар. Но как раз на одиночный удар его поймать было невозможно — он обладал молниеносной реакцией и великолепно отрепетированными приемами защиты. Надо было что-то противопоставить медлительной манере, не поддаваться ее усыпляющему воздействию, втянуть Шаткова в обмен ударами на ближней дистанции и проводить слитные затяжные серии.

Исходя из этого, Валерий с Кусикьянцем разработали основные тактические задачи. Во-первых, нужно было найти способы удачного выхода из ближнего боя. Во-вторых, следовало позаботиться о более емких, чем у Шаткова, запасах физических сил и темповых возможностей.

Шатков был ярким представителем уходящей эпохи бокса, когда действия на ринге еще не были «уплотнены». Массированные атаки Попенченко предвещали появление на ринге нового стиля боксирования. Боксер будет делать все «то же самое», но гораздо быстрее и «слитнее».

Самое любопытное и поучительное в этой истории с разработкой детального плана то, что он — когда Попенченко все-таки «добрался» до Шаткова — основательно провалился. Олимпийский чемпион совсем не хотел подчиняться чужим планам. Попытки прорыва в ближний бой он парировал, атак избегал уклонами корпуса, от сильных ударов защищался своими красивыми и мощными нырками. Более того, к третьему раунду он сохранил силы и выглядел совсем свежим. Победа Шаткова была бесспорной.

И тогда-то Валерий понял, что любые планы, как бы основательны и продуманны они ни были, останутся грубой схемой, если не расцвечены импровизацией. На ринге надо уметь играть, надо уметь меняться, искать, отказываться от привычного. Бой — особое состояние человеческого духа, которое с полным правом можно назвать творческим, и, наверное, поэтому он смотрится с таким интересом. Действия подчиняются интуиции, послушное тело — неосознанным импульсам. Вместе с тем настоящий мастер все-таки действительно «мыслит», то есть как бы видит себя со стороны, умеет контролировать свои эмоции и управлять течением событий. Можно неосознанно ударить, нельзя неосознанно увеличить или сбавить темп. Но это приходит только с опытом.

И, осознав это, Валерий сделал еще один шаг в освоении высшего мастерства. Он понял, что ему придется преодолеть период, в котором огорчений будет больше, чем радостей, а плоды утомительного труда не сразу станут видны. Вчерашний вундеркинд, которому выступления с малолетства приносили одни аплодисменты, решается, стиснув зубы, претерпеть невзгоды и уныние — неизменных спутников поражений, — потому что понимает их неизбежность. Это уже очень много — понять и примириться с необходимостью поражений. Здесь виден сильный характер. И дальновидность. Валерий владел набором технических приемов и тактических навыков, описанных в учебнике. Но есть высшее мастерство. Его составляющие не изложишь в параграфах. В нем есть что-то от искусства. Вот к овладению высшим мастерством и надо стремиться, решает он. На это уйдет несколько лет упорного труда. Что же, он готов.

Возможно, нелегкий период освоения высшего мастерства у Валерия несколько затянулся из-за того, что совпал с периодом трудоемких занятий в училище. Небольшой пример, характеризующий его отношение к учебе. В 1963 году должна была состояться в Москве на первенстве Европы его встреча с замечательным польским боксером Тадеушем Валасеком. Но тот не приехал: сдавал экзамены в институте. Когда Валерию сказали об этом, он со свойственной ему непосредственностью буркнул переводчику: «Чепуха какая! Я тоже сдаю экзамены!» (Он не добавил только, что сдавал в это время не «текущие» экзамены, как его партнер из Варшавы, а кандидатский минимум по философии и механике.) За все время учебы Попенченко ни разу не обратился к начальству с просьбой перенести зачет или экзамен по той причине, что ему, видите ли, необходимо защитить звание чемпиона страны или континента! Зачет есть зачет… Но и к тренерам никогда не обращался с просьбой освободить его от соревнований, потому что сессия… Надо совмещать, приказывал он себе.

На третьем курсе определились, как ему тогда показалось, его научные пристрастия: двигатели. В училище превосходно оснащенные лаборатории и мастерские, все свободное время он теперь пропадает там. Свинчивает цилиндры, разбирает клапаны, нарезает гайки… Когда приходит Кусикьянц — о чем Попенченко извещает дневальный, вырастая в дверях: «На выход! К родственнику!» — он выходит в робе, перемазанный мазутом, вытирает паклей руки, на подбородке у него пятно сажи… Торопливо протягивает руку, так, чтобы Кусикьянц пожал не ладонь, а рукав — вроде бы почище. Ему нравится чувствовать себя мастеровым человеком, который только на минутку оторвался от своих маховиков и поршней. Григорий Филиппович передает то, что не терпит отлагательства: где и во сколько тренировка, утвердили или нет сборную, кто в каком весе боксирует, будет ли поездка и куда…

Нередко Кусикьянц приносил с собой шахматы. Оп был страстным любителем этой игры, и, когда в один прекрасный день ученик и тренер узнали, что подвержены одной страсти и оба поклонники Михаила Таля, они почувствовали еще большую симпатию друг к другу. Играли в гостиничных номерах, в купе поездов, в раздевалке перед боем…

В начале 60-х годов своеобразный стиль Попенченко обретает свою законченность. Каждое движение на ринге, каждый прием становятся осмысленными, неторопливыми и, можно даже сказать, одухотворенными. Однажды один из специалистов бокса, желая коротко охарактеризовать особенности мастерства знаменитого тяжеловеса Шоцикаса, выразился так: «Он умеет делать шаг назад!» То есть в необходимый для Шоцикаса момент он может разорвать дистанцию. Изменить ритм. Стихия боя не властна над ним, он подчиняет ее себе. Этому нельзя научить. Глядя на такого ученика, тренер восхищенно шепчет про себя: «И откуда это? Я не показывал, не объяснял!..» Да еще и добавит честно: «Я и сам этого никогда не умел…»

Признание к боксеру обычно приходит после победы на первенстве СССР. У Попенченко было не так. В 1959 году он наконец выигрывает звание чемпиона страны (через четыре года после победы на юношеском первенстве). Шла Спартакиада народов СССР. Его включили в сборную Ленинграда, Шатков прихворнул и не мог выступать.

В первом же бою Попенченко по жребию достался худой, стройный Джанерян, недавний участник первенства Европы. Стиль Джанеряна был полной противоположностью стилю Попенченко. Его можно определить двумя словами: хитрость и изящество.

Едва прозвучал гонг, Попенченко (позволим себе употребить два словечка из профессионального арго, они выразительны) понес своего партнера и нес его, как хотел, до последнего удара гонга. Это был камнепад, который смел на своем пути все заслоны и дамбы. Джанерян пытался наладить защиту и своим поставленным ударом левой остановить лавину, но тщетно. Джанерян держался достойно, в какие-то моменты ему удавалось избегать ближнего боя, и тогда у его болельщиков вспыхивала надежда. Однако Попенченко вываливал на него очередной вал громыхающих булыжников, и его соперник сразу становился ниже ростом — каждый знает это впечатление, которое зрительно складывается при полном преимуществе одного из противников. Победитель тут был ясен с самого начала. Зато рефери на ринге пришлось попотеть. Удары Попенченко не всегда были чисты по исполнению, что давало Джанеряну возможность апеллировать к судьям и зрителям, он разводил руками: Попенченко, мол, «грязно» работает… В заключение у него оказалась рассечена бровь, и секундант потребовал расследования, ему привиделось, что Попенченко нанес удар головой (за что ему полагалась бы дисквалификация и поражение). Рефери усмотрел взаимное столкновение.

Валерий устремился к финалу. С не меньшим успехом выступал и Феофанов. Схватка между ними во Дворце спорта в Лужниках должна была многое определить. Феофанов был коренастым, мощным, хорошо выученным и прекрасно тренированным бойцом жгучего и злого темперамента. Он уже побеждал Попенченко. У Феофанова была особенность, о которой, впрочем, его соперники были осведомлены. Он был скрытый левша. То есть левша от природы, он с детства был приучен все делать правой рукой, как большинство людей, и в боксе, когда он начал им заниматься, принял левостороннюю стойку, так что незнающий человек мог подумать, что удар справа у него сильнее, чем слева. На самом же деле все обстояло наоборот. Левый боковой у него был такой жуткой силы, что про него говорили: «Как лошадь лягнет!» На такой-то удар и нарвался Валерий в первом раунде. Он рухнул как сноп. Удар был страшный. Валерий поднялся до счета «восемь», но судье, прежде чем подать команду «бокс!», пришлось заглянуть ему в глаза, чтобы убедиться, что он окончательно пришел в себя. Нокдаун был тяжелый.

Так начался бой, который принес Попенченко звание чемпиона страны. Что же произошло дальше? А потом все увидели словно бы другого боксера. Этот другой умел делать «шаг назад». Попенченко стал рвать дистанции и делать мгновенные паузы. Он перестал «ввязываться», кружа на расстоянии дальнего боя, иногда клинчуя. Все это время продолжался плотный бой. Видно было, что оба соперника выносливы. Бой принял затяжной характер, что было выгодно Валерию. Его преимущество незаметно нарастало. Оно оставалось небольшим, но Попенченко и не стремился его с риском для себя наращивать. И судьи отдали ему предпочтение. Он победил.

Предстояли уже в этом году соревнования на первенство Европы в Лозанне, и полным ходом во всех странах велась подготовка к XVII Олимпийским играм в Риме, которые должны были состояться в следующем, 1960 году. Григорий Филиппович требовал, чтобы в Швейцарию поехал его ученик. Были назначены дополнительные отборочные встречи. Валерий опять приехал в Москву и снова поднялся на ринг в Лужниках. В первом же бою ему довелось встретиться с Шатковым. Он проиграл.

Некоторым утешением могло служить то, что бой он провел на равных, к тому же на следующий день Шатков разгромил Феофанова. В отличие от боя с Попенченко Шатков буквально разнес противника. Видя, что первые три минуты боя им чисто проиграны, Феофанов начал второй раунд бурными силовыми атаками, но все они разбились о виртуозную защиту и точные встречные удары олимпийского чемпиона… Этот финальный бой еще раз убедительно подтвердил блистательное боксерское мастерство Геннадия Шаткова. Следовательно, Шатков сильнейший, а Попенченко второй после него.

Шатков отправляется в Лозанну и там вновь берет золотой пояс чемпиона континента.

В следующем году ожесточенная борьба в среднем весе продолжается. Проводятся зональные, потом межзональные встречи: конкуренция очень высока. Шатков, Феофанов, Коромыслов, Позняк, Попенченко… Валерий побеждает всех (даже Шаткова!) и в последнем бою сходится вновь с Феофановым. Оба не могут забыть поражений, полученных друг от друга, и очертя голову бросаются врукопашную. Судье приходится то и дело их останавливать. В конце концов он начинает отсчитывать им предупреждения. Первое Попенченко… Первое Феофанову… Второе Попенченко… Второе Феофанову… Третье предупреждение раньше получил Валерий и был дисквалифицирован. Победа присуждена Феофанову.

В это время своеобразный стиль Попенченко, его своеобразная манера боксирования привлекают внимание специалистов. Зарубежные тренеры пытаются разгадать его тактику. Вот, например, как высказался наставник команды ГДР Рольф Штейнбрехер: «В боксе бывает, что в неказистых и вроде бы неправильных движениях бойца кроется яркая индивидуальность. Пример — Валерий Попенченко. Как долго его талант не находил должного признания, и все потому, что по внешнему впечатлению его действия на ринге совсем несхожи с классическими образцами. Как-то упускались из виду стремительность его мощных ударов, острое чувство дистанции, облеченное, правда, в очень самобытную форму: в передвижениях, в подготовке к атаке он казался каким-то неумелым…» Рольф Штейнбрехер называет Попенченко самородком: «Эти самородки всегда поражали соперников своей не-удобностью, судей — способностью неумолимо в любых ситуациях копить преимущество…»

Специалисты начинают понимать, какая грозная сила кроется в корявом и неуклюжем стиле Попенченко. Все же некоторый оттенок недоверия сохранился. В 1961 и 1962 годах Попенченко был первым на чемпионате страны, однако понадобился еще один год и целый ряд убедительных побед, чтобы ему безоговорочно сказали: ты и только ты будешь представлять нашу страну на следующем чемпионате Европы.

К чести Валерия, надо заметить, что критика нисколько не расслабляла его — напротив, подстегивала самолюбие (хотя он вовсе не оставался к ней равнодушен — бывало, что и тяжело переживал…). Он не позволял себе останавливаться и все время прибавлял в мастерстве. Опыт подсказывал ему: для того чтобы оптимально боксировать в свойственной ему манере, необходимо постоянно заботиться об отменной физической форме. Теперь по утрам спортсмен бегал не привычные кроссы, а с добавочной нагрузкой. Он просил тренера отмерять по секундомеру трехминутные отрезки и преодолевал их с наивысшей скоростью, производя руками бой с тенью. Не просто бежал по холмам и впадинам, перепрыгивая через стволы упавших деревьев, через ручьи и канавы как можно быстрее, но при этом наносил по воздуху удары снизу, прямые, хуки, уклоняясь от воображаемых ударов противника.

Боксер жил в это время ожиданием близких перемен в своей жизни. Скоро он получит назначение на корабль. Начнет свою офицерскую службу. И экипажу корабля — так он думал — будет абсолютно безразлично, кто он — чемпион или не чемпион, а вот как работают дизели, это многих очень даже будет интересовать! И тут, браток, поблажек тебе не будет, не жди…

По странному совпадению репортажи с Римской олимпиады ему опять довелось слушать из радиорубки. Разница, правда, в том была, что корабль стоял у причала — не вышел еще в море, поскольку команда только комплектовалась. Попенченко щеголял в новенькой форме с погонами капитан-лейтенанта. Вместе с двумя другими новоиспеченными морскими офицерами его направили для прохождения службы на сторожевой катер. К нему опять подходили ребята, свободные от вахты. «Как там Сивко? Потянет? А Григорьев?» В этом Валерий не сомневался: потянет. И на золотую потянет (так потом и вышло: Олег Григорьев стал чемпионом в легчайшем весе). «А Шатков?» — спрашивали. «Да отстаньте, черти… Откуда я знаю?» — «Шатков все же… Как же… Небось выиграет». — «Восемьдесят не его вес, — объяснял Попенченко. — Понимаете? Семьдесят пять его вес…»

Потом пришло сообщение — Шатков выбыл. Его победил какой-то Кассиус Клей. «Интересно, как это все там происходит? — пытался представить Валерий. — В какой манере боксируют? Какая обстановка в олимпийской деревне?»

«Будет ли моя Олимпиада?» — вздыхал он про себя украдкой.

Полупризнание, которым пользовался Попенченко и которое вызывало прямо-таки неистовое возмущение среди его поклонников, таило в себе, как скоро выяснилось, одно неожиданное для него преимущество. Для широкой публики он все-таки оставался малоизвестным бойцом, к состязаниям, о которых много писали и показывали по телевизору, его еще не допускали. И поэтому, когда Валерий появился на европейском ринге — уже в полном расцвете сил и мастерства, опытный, отважный, спокойный, насмешливый, — это произвело впечатление разорвавшейся бомбы. В один вечер о нем заговорили все!

Первенство Европы 1963 года проходило в Москве. Впервые соревнования по боксу подобного масштаба проводились в нашей столице, и организаторы постарались придать им особо торжественный и праздничный характер. Из Ташкента приехал Сидней Львович Джаксон. Ему было уже под восемьдесят, и здоровье сильно пошаливало, но не утерпел, прибыл. Его посадили среди почетных гостей. Спортсмены и тренеры с любопытством рассматривали — тогда он был еще внове — значок «Заслуженный тренер СССР», прикрепленный к лацкану его пиджака. Это звание ветеран гражданской войны получил одним из первых. Незадолго до этого вышла книжка о Сиднее Львовиче. В один из вечеров чемпионата он подарил ее с автографом Попенченко.

Для участия в европейском чемпионате советская делегация представила необыкновенную команду. Ричардас Тамулис, Станислав Степашкин, Борис Лагутин, Олег Григорьев, Дан Позняк — мастера самобытные, неповторимые, виртуозы и всяк на свой лад, никто друг на друга на ринге непохож… Отличную дружину привезли и поляки, ее возглавлял знаменитый тренер Феликс Штамм. В команде выделялись Ежи Кулей и Збигнев Петшиковский. Хорош бил венгр Кайди, которого ожидала впереди большая слава…

И вот на этом-то фоне, среди таких звезд суждено было заблистать таланту Попенченко! Потому что, как пи восхищались зрители одухотворенной точностью манеры Лагутина, контратаками Тамулиса, дробными сериями Кулея — все они демонстрировали блистательное исполнение! — сердца их были отданы Попенченко! И не только зрительские сердца — и специалистов, и искушенных ценителей: всех! Без всякого сомнения, Попенченко был лучшим боксером первенства.

Но, прежде чем перейти к описанию его побед, необходимо, вероятно, ответить на вопрос: а как же Шатков? Решающая схватка между ними ожидалась с таким нетерпением… А Феофанов, давний конкурент? К великому разочарованию любителей бокса, захватывающих поединков и решающих схваток не получилось: возмужавший, ставший уже «настоящим» Попенченко легко отодвинул своих соперников в сторону. Шатков, правда, к тому времени занятый учебой в аспирантуре, несколько охладел к боксу и утратил былую мощь, а Феофанову не по силам стало оппонировать в этом жестоком споре…

Первым испытал на себе сокрушительную силу ударов Попенченко итальянец Мурру. Итальянцы на Олимпиаде в Риме добились немалых успехов, и это внушило им огромную уверенность в себе. Все они отличались повышенной агрессивностью и в пекло лезли с первых секунд. Мурру не был исключением — он сразу бросился на Валерия. Сделав два-три маневра, тот ловко и незаметно перехватил инициативу. Шла середина первого раунда. Резкий отклон корпусом, итальянец как завороженный повторяет это движение, Только в симметрично противоположном направлении: дергается вперед. Попенченко почти незаметно отступает, прямой справа, хук слева. Судья бросается к боксерам, Мурру продолжает валиться вперед, все заметнее оседая, и в это мгновение Валерий успевает «дослать» еще один прямой правой…

Секундант Мурру что-то кричит судье. Тот не слушает — да и не имеет права! — сечет кулаком воздух:

— Раз!.. Два!..

Секундант что-то ищет под канатами.

— Семь!.. Восемь!..

Итальянец на ногах, но его шатает. Судья, прервав счет, приближается к нему, пристально вглядываясь в лицо, и в этот момент над рингом, размахивая крыльями, повисает и медленно садится трехметровая белая птица… Проходит еще некоторое время при гробовой тишине — и зал разражается хохотом. Оказывается, не найдя полотенца, секундант выбросил халат Мурру в знак отказа своего подопечного от боя, а халат возьми да вздуйся парашютом. Мурру с плачем бежит в свой угол — впрочем, ноги его заплетаются, несмотря на усилия держаться прямо. Похоже, он умоляет секунданта позволить ему продолжать бой, однако судья уже принял свое решение.

Через день Валерий встречался с югославом Яковлевичем, в боевом списке которого значилось почти 400 поединков. Свой бой с этим опытнейшим мастером Валерий построил совсем не так, как с итальянцем. Подавить, оглушить противника в первых сближениях было бы очень рискованно — можно нарваться на крупные неприятности. Но держать его в постоянной тревоге, заставить почувствовать висящую над ним неотступную опасность было необходимо — стареющему ветерану с каждым раундом все труднее должно было справляться с непрерывной сменой ситуаций. Попенченко малозаметными движениями менял направления беспрестанных атак, в любой момент он готов был отправить противника в нокдаун. Предчувствие того, что это может произойти, что это должно произойти, что это непременно произойдет, охватило зал и самого Яковлевича. Ему уже было не до очков, как говорится, не до жиру, быть бы живу.

В перерыве Кусикьянц посоветовал Валерию не злоупотреблять отклонами назад. Дело в том, что Яковлевич тоже пользовался отклонами, размашистыми и крупными по амплитуде и некрасивыми, следует добавить. Когда отклоны у обоих совпадали, дистанция боя разрывалась, и происходило это довольно часто. Валерий тут же ее восстанавливал, но зачем тратить дополнительные усилия и время? Увеличение дистанции выгодно югославу. Это, между прочим, очень тонкий совет, который мог дать вдумчивый тренер, притом тренер-практик.

Бой сразу же обострился. Преимущество Валерия нарастало. Яковлевич промахивался и запутывался, как новичок. Впечатление было такое, что опыта больше у Попенченко, а не у него. И все же Валерий не форсировал событий, атаковал жестко, но без излишней горячности. К нему пришла боксерская мудрость! Когда судья поднял его руку, югослав сказал: «Я не мог в тебя попасть!» Кажется, это лучший комплимент, который можно получить после плотного темпового боя.

Впереди финал…

По утрам в номер к Валерию поднимался Эдуард Балашов, старый друг. Неожиданно для приятелей у него открылся поэтический дар. Жил он теперь в Москве и мог навещать Валерия ежедневно. Валерий в этом нуждался и не скрывал этого. Садились за шахматную доску. Потом Эдуард спускался в вестибюль, чтобы забрать у администратора письма, приходившие на имя Валерия. Их всегда было много — от знакомых и незнакомых. Часто писал Игорь Демух, он служил офицером далеко от Москвы. Он рассказывал о себе, вспоминал годы учения в Ташкенте и Ленинграде… Потом Эдуард и Валерий шли гулять. Было самое начало июня. Цвели каштаны. Неподалеку от гостиницы Новодевичий монастырь. Свернув за ограду, шли к кладбищу. Оба заметили, что вид могил, надгробных плит, крестов, памятников, рябинок, растущих над холмиками, успокаивает Валерия. Здесь было так тихо. Здесь ничто не напоминало о ревущих трибунах, о страстях, о славе…

Кусикьянц, узнав об их прогулках, одобрил: «Раз отвлекает, очень хорошо. Надо отвлекаться, понимаешь?»

Перед тем как отправляться в Лужники, команда собиралась в холле гостиницы. Главный тренер Виктор Иванович Огуренков коротко разбирал проведенные схватки и давал установки на следующие. Массивный, неулыбчивый, строгий, первое собрание он провел ворчливо, больше распекал за недостатки, чем хвалил. Но раз от разу лицо его светлело, ворчал реже, а перед последним днем так даже не мог скрыть радости. Как бы финальные бои ни закончились, подобного успеха не добивалась еще ни одна команда. Десять боксеров в финале. Выходило, что в финале сборная Советского Союза выступала против сборной Европы!

Валерию в последнем бою выпало боксировать с румыном Ионом Моней. Бил Моня немного разлаписто, но с чудовищной силой и с обеих рук. В румынской, да и в нашей прессе о нем писали как о боксере техничном — это преувеличение. Набор приемов у него не был богат, да и те, какими он владел, не отличались изяществом и точностью исполнения. Однако он был чрезвычайно опасен из-за страшной силы своих ударов.

…Соперники пожали друг другу руки. Бой начался. Не прошло и тридцати секунд, как Моня очутился на полу. Он встал и, наклонив голову, снова ринулся в схватку. Попенченко незаметными подставками локтей и перчаток, разворотами корпуса гасит атаку. Удар! Моня опять на полу. Видно, что нокдаун тяжелый. Моня едва ли оправится. Но при счете «восемь» раздается спасительный удар гонга. В перерыве секунданты стараются привести Моню в чувство. Кажется, им это удается. Во всяком случае, вскакивает румынский боксер бодро и, как будто не было пропущенных ударов, идет вперед. Тут Валерий сначала «вытянул» его на себя и тут же «встретил». Моня медленно стал опускаться, и Попенченко, которого по инерции влекло вперед, чтобы не наступить, пришлось перешагнуть через него. Спортсмены избегают подобных жестов, которые могут выглядеть как пренебрежительные по отношению к противнику, но здесь получилось невольно, и поэтому, никого не унижая, это последнее движение по рингу, которое довелось Попенченко сделать на чемпионате Европы, можно истолковать как символическое: он перешагнул через соперников и взошел на пьедестал почета.

В этот вечер и его друзья по команде: Степашкин, Лагутин, Тамулис, Григорьев и другие — завоевали шесть золотых и четыре серебряные медали. Радость победы Валерий ощущал особенно остро, потому что эта радость сливалась с ликованием всей команды, с ликованием тысяч зрителей, заполнивших Лужники. Никогда он не был так счастлив. Еще бы. Стать чемпионом континента здесь, в Москве!

Между тем служебное положение Валерия изменилось. На корабль пришел приказ перевести его в распоряжение управления, он вернулся в Ленинград. Работал. Стоял вопрос о поступлении в адъюнктуру. Продолжал усердно тренироваться.

Однажды на улице встретил знакомого тренера по плаванию. Разговорились. Посетовал, что приходится тратить много времени на дорогу до стадиона «Динамо». «Позволь, — спросил тот, — ты ж неподалеку от ВИТКУ живешь, а я там работаю. Приходи к нам. Зал приличный, разминайся сколько нужно!» — «А что, правда!» И пришел.

Валерий всегда отличался общительностью, и очень скоро он перезнакомился со многими курсантами и преподавателями ВИТКУ — Высшего инженерно-технического Краснознаменного училища (ныне Высшее военное инженерное строительное училище имени А. Н. Комаровского). Имя Попенченко было в эти месяцы на языке у каждого мальчишки в Ленинграде, и неудивительно, что курсанты во множестве приходили в зал, чтобы посмотреть тренировку чемпиона. Через некоторое время он в этом же зале вынужден был прочесть лекцию, тему которой можно было бы определить так: «Как сочетать учебу и спорт». И здорово прочел — курсантскую жизнь он знал до мелочей. Рассказывал, как организовать свое время, чтобы выделить часок-другой в день для тренировки, и что эти тренировки дают для самочувствия и учебы. Ему задали множество вопросов. Хорошо ли вечером тренироваться, крепко ли потом спишь? Что делать, когда болят мышцы? Штанга закрепощает, а баскетбол раскрепощает — правильно? И все в таком роде. А также, конечно, о его боях и заграничных впечатлениях (он успел побывать в ФРГ).

Знакомство Валерия с коллективом ВИТКУ день ото дня становилось все более близким, и однажды утром полковник Евгений Васильевич Стефанов зазвал его к себе в лабораторию. Он был начальником кафедры, а в лаборатории ставил эксперименты, связанные с очисткой воздуха в специальных аппаратах. С Валерием он познакомился как бы между прочим, но, разговорившись, почуял в нем неподдельный интерес к технике. В лаборатории они рассматривали различные гидроустановки, и Стефанов показывал, где крепится форсунка, каким образом подается струя воды и что получается при изменении давления. Оба сели за поцарапанный стол, на котором лежали шланги, и на клочке бумаги набросали кое-какие формулы, чтобы понятней было, о чем идет речь.

Всю ночь Валерий ворочался, обдумывая параметры, подсказанные Стефановым, и не мог заснуть, несмотря на то, что в недавней лекции подробнейшим образом растолковал, что нужно предпринимать в таких случаях. Что делать, он был увлекающимся человеком! К утру Валерий убедился, что ореол вокруг двигателей внутреннего сгорания, которые до сих пор владели его технической мыслью, несколько померк, зато кондиционеры, как он понял, открылись для него с чрезвычайно привлекательной стороны. И потому после завтрака сам пришел в лабораторию к Стефанову.

А спустя некоторое время Валерий Владимирович сдал необходимые экзамены и был зачислен в адъюнкты ВИТКУ. И со всем жаром, на какой способно было его увлекающееся сердце, он погрузился в расчеты, замеры, которые ежедневно, как оказалось, надо было производить десятками.

…При соприкосновении воздуха с водой происходят сложные физические явления, связанные с теплообменом. Обсуждая с Валерием условия эксперимента, Стефанов порекомендовал ему изучить по этому вопросу данные, полученные английскими и американскими учеными, и, заметив смущение на лице адъюнкта, поинтересовался: «Как у тебя с языком?» — «Средне», — признался Валерий. «Немедленно!.. Слышишь? С сегодняшнего дня! И через два месяца эксперимент будем обсуждать по-английски». Рассказал, как однажды к Вернадскому обратился аспирант с просьбой растолковать неясные моменты в теории номогенеза. «Знаете, — посоветовал Владимир Иванович, — это очень хорошо разработано у испанца…» И назвал фамилию. «Но я не владею испанским!» — чуть ли не возмутился аспирант. «Овладейте! — спокойно ответил Владимир Иванович. — Даю вам две недели». Вернадский в своих лекциях много раз подчеркивал, что не представляет себе ученого, не знающего основных европейских языков. «Так что, дружок, — закончил Стефанов, — две недели, понимаю, нереально, а через два месяца изволь…»

Валерий пошел в библиотеку, выписал словари, учебники.

Итак, направлением его научной работы на несколько лет вперед должно было стать изучение аэрогидродинамических режимов, а результатом — создание аппарата с так называемым орошаемым слоем. Пройдя через него, загрязненный воздух должен очиститься и приобрести необходимую температуру и влажность. Считалось, что существуют определенные режимы движения воды и воздуха в таком аппарате, их надо было изучить при помощи многочисленных экспериментов, другого пути не было. А для этого необходимо создать экспериментальную модель с подключенными к ней измерительными приборами и мерными сосудами. Стефанов и Попенченко сконструировали такую. Получился внушительных размеров параллелепипед с прозрачной стенкой, снизу к нему примыкал воздуховод, сверху поступала вода.

Валерий по утрам садился около аппарата, открывал краны. Раздавался мерный сдавленный свист, он перерастал в гул, на винипластовой сетке появлялась белесоватая кромка. Вода в тысячу раз тяжелее воздуха, но, если воздушный поток увеличить, пленку воды легко сорвать, она придет, как говорят, в возмущенное состояние, начнет турбулезировать — это явление тоже было интересным… Валерий проделал уже около пятисот опытов, когда им с Евгением Васильевичем пришла в голову мысль крепить сетки не горизонтально, а наклонно. Стали отрабатывать новую схему. Она оказалась эффективной. Можно ли на ее основе создать промышленный агрегат? Существует математическая теория подобия, с ее помощью можно лабораторные данные использовать для освоения аппарата в промышленности. Требуется произвести определенные расчеты… Валерий подготовил доклад, выступил на научной конференции. Ученым понравилась методика, по которой они со Стефановым работают.

Время от времени он исчезал недели на две из училища. Все знали — уехал на соревнования, и с нетерпением ожидали, когда его покажут по телевидению. В 1963 году был учрежден Кубок Европы, который вручался лучшей команде. Нашим боксерам довелось встретиться с польскими спортсменами в Лодзи. Валерий был выбран капитаном советской сборной, с польской стороны в этом качестве выступал Збигнев Петшиковский, и на церемонии представления участников они обменялись вымпелами. Но боксировать предстояло не с ним, а с Тадеушем Валасеком.

И тут у Валерия случилась досадная и неожиданная осечка. Он столкнулся с такой системой защиты, преодолеть которую в полной мере не смог. Это была так называемая «глухая» защита. Сама но себе пассивная оборона, заключающаяся в неподвижном перекрытии всех уязвимых точек локтями, предплечьями и перчатками, известна с давних времен и описана в старинных учебниках, ею пользовались бойцы XVIII века. Она всегда считалась несколько унизительным приемом, и принято было прибегать к ней лишь в случаях крайней необходимости, да и то лишь на самый малый срок. Боксер в глухой защите как бы демонстрировал, что ему нечего противопоставить ударам противника, что он исчерпал все свои возможности и отдает себя на милость соперника и судьи.

Со временем этот прием был реабилитирован, однако всегда оставался произведением «низкого штиля». И уж, во всяком случае, никогда не применялся как элемент тактики, никому не приходило в голову основывать на нем целиком боевую задачу. Кажется, первым это сделал Мохамед Али, использовав глухую защиту как своеобразное и действенное тактическое оружие. Это было оригинальное новшество на ринге, еще раз подтверждающее замечательную одаренность негритянского боксера. Особенно показательны в этом отношении его бои с Фрезиером и Форменом. С последним он бился в Уганде на звание абсолютного чемпиона мира — и семь с половиной раундов отсиживался за перекрестием локтей и перчаток, позволяя конкуренту, ярость и мощь ударов которого не ведали границ, попусту растрачивать свои силы. Лишь изредка он переходил в молниеносные контратаки, потрясавшие Формена. А в восьмом раунде, почувствовав, что энергия соперника идет на убыль, незаметно изготовившись, он провел блестящую комбинацию, которую потом бесчисленное количество раз показывали в замедленном изображении все телекомпании мира. Формен был повержен.

Но то на профессиональном ринге! Там бой длится пятнадцать раундов, и есть, следовательно, возможность, проиграв семь раундов (или, выражаясь по-боксерски, отдав семь раундов), взять свое в восьмом. В любительском боксе всего три раунда, и здесь действует правило наказания за пассивность. Если боксер слишком долго избегает боя, каким бы способом это ни производилось: умелой ли работой ног, или сближением, «клинчеванием», или глухой защитой, — ему объявляют предупреждение, что влечет за собой лишение вспомогательных очков. Казалось бы, нет возможности строить свою тактику на пассивной обороне, но именно это и сделал Тадеуш Валасек.

Его план был прост, и он претворил его в жизнь с редкостным самообладанием. Едва Попенченко в своем стремлении обострить игру открывал скорострельный огонь, Валесек «убегал в бункер» — уходил в глухую защиту, обдуманную, статичную и не лишенную изящества, но пребывал в ней ровно столько, чтобы переждать первый вал разрывов, и, угадав легкое замедление в темпе противника, сам переходил в атаку, которую, правда, Попенченко без труда пресекал. Таким образом, у судьи не было повода «наказать» Валасека за пассивность.

Это было воистину захватывающее зрелище. Может быть, оно больше говорило глазу знатока, чем чувству неискушенного зрителя. В бою не было громыхающих падений, эффектных шлепков и тому подобных штук. Было напряженное единоборство двух умных больших мастеров, непрерывно изобретающих все новые комбинации, расставляющих друг другу ловушки, непрерывно наблюдающих друг за другом в вихревом поединке. Атакуя, Валасек не столько заботился о точности попаданий, сколько о быстроте, и мгновенно прекращал активные действия, как только возникала опасность. Атаки Попенченко были весомее и разнообразнее, но самое острие их, которое должно было бы пронзить Валасека, увязало в глухой защите. Раскрыть ее Валерию не удавалось.

Во время одной из схваток Тадеуш шепнул Попенченко: «Что ты бьешь меня так сильно, Валерий, я же не мешок!» Это еще одно свидетельство огромного самообладания Валасека. Он еще находил время шутить! После боя, пожимая друг другу руки, они обменялись следующими репликами: «А все-таки не выиграл!» — сказал Валерий. «Но ведь и ты не выиграл!» — парировал Валасек. Если бы в боксе была ничья, то она была бы самым закономерным судейским решением в этом отличном поединке мастеров мирового класса. Но ничьей в боксе нет. Подсчитав очки и присовокупив к ним личное зрительное восприятие (судейство в боксе субъективно), судьи отдали предпочтение поляку.

— Теперь в Москве через месяц! — крикнул Валерий, пролезая под канатами.

— Теперь у вас! — ответил Тадеуш.

Соревнования на Кубок Европы проводились в два тура, команды встречались на ринге соперников и на своем. Через месяц польские боксеры должны были нанести ответный визит в Москву, и Валерий беспокоился, приедет ли Валасек. Тот обещал и сдержал свое слово. Забегая вперед, скажем, что в Москве Валерий взял реванш. Кусикьянц тревожился, что неудача в Лодзи пошатнет положение Попенченко в сборной, а в преддверии Олимпиады это было крайне нежелательно. Этого не произошло, потому что Валерий быстро и уверенно отыгрался.

Нужно признать, что ему в известной степени повезло. Очень вовремя он познакомился со своеобразной тактикой, примененной Валасеком! Когда на Олимпиаде ее попытался применить Даркей (а потом и сам Валасек еще раз), Валерия она не застала врасплох: он был готов, он знал, как нужно действовать.

Во всех странах ринги одинаковы. Валерий немало уже поездил по разным странам, а что запомнилось? Вокзалы? Как бы здания ни разнились по архитектуре, внутри похожи друг на друга. На вокзалах его всегда охватывало чувство тоски и одиночества, которое однажды пронзило его с такой силой… Это было в детстве, когда они с мамой вошли в ташкентский вокзал и им предстояло расстаться… Отели с их стерильной чистотой? Валерий не любил отели. Что еще успевает увидеть спортсмен во время короткой поездки? Залы для разминки, пропахшие потом, и комнаты для взвешивания? Ревущие, стонущие, ликующие и удрученно-молчаливые трибуны? Все так везде похоже… Ни один город на другой не похож, но всегда не хватает времени их рассмотреть. Конечно, организуют экскурсии, но или во время соревнований, или за день, за два до них, когда мысли заняты предстоящими боями, а едва они закончатся — тебе вручают обратный билет.

Вот он в Токио — встречи с этим городом он ждал, можно сказать, тринадцать лет. А что он видит? Тренировочный зал с кожаными мешками, свисающими с потолка, матами, сложенными горкой на полу и тот же ринг…

Разумеется, и здесь для участников организованы экскурсии, и улыбающиеся девушки-экскурсоводы в салонах автобусов одинаковыми голосами рассказывают о достопримечательностях. Поверните головы налево, поверните головы направо… Дворец микадо с большим парком и прилегающими к нему дворцами аристократии. Обратите внимание на… Теперь перед вами великолепные парки Шиба, которые по планировке и роскоши не имеют себе равных в мире. Шесть зданий, которые вы здесь видите, это гробницы шести сёогунов, правителей Японии. Храм Будды. Его архитектура не блещет оригинальностью, но мы сейчас остановимся, выйдем из автобуса, и я попрошу господ обратить внимание на отделку дверей, жертвенников, окон, на эти изумительные творения безвестных народных мастеров…

Валерий записывался на экскурсии, рассматривал украшения на жертвенниках и драконов на дверях, поворачивал голову направо и налево, и через потоки машин, через их сверкающие крыши, проносившиеся навстречу автобусу, обгонявшие его или отстававшие, через пестроту этих распластанных или горбатых, ужавшихся или разметавшихся автомобильных спин рассматривал дворец или купы деревьев; но больше просто смотрел на уличную толпу или пытался на ходу прочесть мелькающие рекламы. Токио жил Олимпиадой. О ней говорило, пело, кричало все вокруг. Рекламы не гасли и днем. Со стены небоскреба спускалась нога и пинала мяч. По крыше магазина метались страусята. Вдруг на их лапах появлялись перчатки, они принимались тузить друг друга. Опять бокс, о котором так хочется хоть на минуту забыть!

Закончив экскурсию, девушки-экскурсоводы просили Валерия сфотографироваться с ними. С такой же просьбой неоднократно обращались к нему и девушки, обслуживавшие олимпийскую деревню, — он еще до начала игр слыл знаменитостью. «А снимки-то будут?» — спрашивал Валерий по-английски… «О, моментально!» — отвечали ему, и действительно, фотографии выползали из камеры фотоаппарата. Такой способ мгновенного отпечатка изображения был для Валерия внове, он охотно позировал. В его домашнем альбоме сохранилось немало фотографий, привезенных из Токио.

По жеребьевке ему достался № 17. Это означало, что от участия в розыгрыше одной шестнадцатой финала он освобождается и вступит в спор сразу в одной восьмой. Кусикьянцу говорили: «Повезло твоему!» А он озабоченно поджимал губы. С одной-то стороны, на один бой меньше — меньше шансов получить травму, больше возможностей сохранить свежесть и энергию. Но Валерию — он прекрасно это знал — ожидание дается нелегко. Как бы не перегореть… Уже Сорокин выиграл свой первый бой, и Степашкин удачно стартовал… Баранников сломал палец в бою, врачи наложили ему шину. Но он сказал тренерам: «Буду продолжать!» И во второй раз поднялся на ринг. Больную правую руку он берег, бил левой — и выиграл. У боксеров есть такое выражение: «Выиграть одной левой» — это означает на их языке полное преимущество в технике. Его и продемонстрировал Баранников.

Уже вовсю крутилась махина соревнований, уже появились первые герои и неудачники, сенсации и сплетни, а для Валерия продолжалась канитель тренировок — утренних, дневных, вечерних… И Кусикьянц все больше мрачнел.

Они бегали между строениями олимпийской деревни. Тренировались. Отдыхали в шезлонгах, поставленных под деревьями. Ездили смотреть бои в огромный Айс Палас Каракуен, «ледяной дворец», где установлен был олимпийский ринг. Соревнования боксеров самые продолжительные на Олимпиаде, длятся две недели. Разыграли медали легкоатлеты, закончили свои схватки борцы и превратились в обыкновенных болельщиков. Им не надо с тревогой вставать на весы и считать каждый глоток воды. Можно спать сколько захочется. «Ничего, и мы погуляем!» — успокаивал Кусикьянц. «Погуляешь тут!» — махал рукой Валерий.

Но до последнего боя далеко, Валерий не провел и первого. Пока еще только ездил смотреть на бои соперников. Случались забавные происшествия, малоприятные и вовсе безобразные. Африканский и финский боксеры во взаимном обмене мощными ударами нокаутировали друг друга. Оба рухнули в один момент, судья растерялся, не зная, что делать. Такие случаи описаны в специальной литературе, однако они чрезвычайно редки. Поскольку ни один из упавших не подавал признаков жизни, судья открыл счет. При счете «семь» негр привстал на колени, но на большее его не хватило. Заключительное «аут» относилось к обоим. Обоюдный нокаут — такого, кажется, еще не было в истории…

Испанец Лорен вел поединок, используя запрещенные приемы. Судья сделал ему три предупреждения, когда же и они не подействовали, удалил с ринга. Лорен бросился на судью, жестоко избил его… Аргентинский спортсмен, боксируя против Лагутина, тоже действовал недостойно и «схватил» три предупреждения. Тоже бросился на судью! Но тут вмешался Лагутин. Он выбежал наперерез и заслонил собою пожилого человека. Подняв руки и открыв себя для удара, он балансировал ногами и увел аргентинца в сторону, как матадор разъяренного быка. Это было красиво и необычно!

И вот настал для Попенченко день его первого олимпийского боя. Раздевалки в Айс Палас Каракуен разделены перегородками, и Валерий, когда они с Кусикьянцем натянули перчатки и разминались в ожидании вызова, вдруг опустил глаза и увидел огромного размера спортивные туфли своего противника. Его звали Махмуд. Вернее, такая у него была фамилия. Сам он был из Пакистана. Кусикьянц успел посмотреть предыдущие выступления некоторых пакистанских спортсменов и составил впечатление об их технике. Она не отличалась разнообразием, но у всех пакистанцев имелся в запасе крепкий, хрусткий удар, и если на него нарваться, то это могло дорого обойтись. Кусикьянц беспокоился, что Валерий от волнения не сумеет на первых порах сосредоточиться, отрешиться от шума трибун, уйти в себя; реакция его будет не так остра — и этим может воспользоваться Махмуд. Об остальном он не беспокоился, знал, что мастерство Валерия не идет ни в какое сравнение с довольно примитивной подготовкой пакистанца. Он растирал плечи Попенченко, а тот не мог оторвать глаз от ног Махмуда. «Не меньше как сорок пятый размер», — соображал он. Валерий заметил, что ноги эти ни секунды не стояли спокойно, все время двигались, подпрыгивали. «Ага, тоже волнуется!» — подумал он. И почувствовал в себе привычную уверенность.

— Попенченко, Махмуд! — крикнул в коридоре судья. Они вышли, сопровождаемые секундантами. «У нас какой угол?» — спросил Валерий. «Красный!» — ответил Кусикьянц. Они повернули направо, к углу, помеченному красным цветом, а Махмуд с командой повернули налево. Оба поднимались по лесенке одновременно, и тут Валерий увидел наконец лицо своего противника. Кареглазый. С тонкими усиками. Коротко стриженный.

Начался бой. В первые секунды, как и боялся Кусикьянц, движения Попенченко были скованны, удары вялы. «Лишь бы не торопился!» — шептал Кусикьянц. Махмуд сделал резкий выпад, Валерий отошел. «Хорошо!» — отметил Кусикьянц. Махмуд повторил атаку, его перчатки хлопали по предплечьям и перчаткам Валерия. В зале оживились. Валерий перехватывает атаку. Удар. Клинч. «Нормально! — сказал Кусикьянц. — Теперь он расслабится».

— Брэк! — крикнул судья.

Боксеры разошлись. Валерий начинает «вытягивать» пакистанца, «щупает» левой, резко отклоняется и посылает правую. Кружит вправо. Махмуд опять бросается вперед. Следуют подряд две его атаки. Попенченко нейтрализует их. Неожиданно он делает ложный замах, будто собирается бить левой в корпус снизу, — и бьет правой в голову. Пакистанец падает. «Молодец!» — не удержавшись, крикнул Кусикьянц.

Он поднял голову, над рингом висели электронные часы. Шла третья минута первого раунда. Судья вел счет. «Семь!» Махмуд поднялся и стоял покачиваясь. Судья развел руками. «По углам!» Бой закончен.

Олимпийский дебют состоялся! Поединок завершился даже раньше, чем можно было ожидать по самым оптимистическим прогнозам. Впереди теперь четвертьфинальный круг. В автобусе Кусикьянц открыл блокнот, где у него была расчерчена турнирная таблица. «Кто же у нас в четвертьфинале? Так… Так… Даркей!»

Следующую встречу Валерий проводил с Даркеем.

Этому бою суждено было стать украшением Олимпиады.

Валерий готовился к нему, как никогда, тщательно. С Кусикьянцем обсудили каждое положение, которое может создаться на ринге, как действовать на ближней, на средней дистанциях, какие предпочесть защитные приемы. Отрабатывали их на лапах. Григорий Филиппович нашел сходство в манере боксировать у Даркея и у хорошо знакомого Валерию ташкентского средневеса Шерстнева. Имитировал действия Шерстнева и предлагал Попенченко искать наилучшие контрмеры. У Шерстнева Валерий выигрывал, прекрасно помнил его бойцовские особенности и повадки. И аналогия, вовремя найденная Кусикьянцем, помогла ему психологически настроиться на бой с Даркеем.

Даркей — широкоплечий, с выпуклой грудью и длинными мускулистыми руками. По всей видимости, боксер из Ганы прошел выучку в какой-нибудь профессиональной школе либо служил спарринг-партнером у профессионального чемпиона. Во всяком случае, манеры его были явно заимствованы оттуда. Он выскочил на ринг, танцуя, воздевал руки, приветствуя своих поклонников, которых оказалось на удивление много, и они шумно аплодировали, свистели и гремели трещотками. Валерий держался, как всегда, скромно. Когда судья подозвал их для рукопожатия, Даркей протанцевал к середине ринга и довольно небрежно и даже высокомерно протянул перчатки…

И бой он с первой секунды повел с тем самоуверенным и грозным давлением, каким славятся профессионалы. Стойка у него была закрытая, но свободная, он неторопливо и с обманчивой мягкостью наступал, не стремясь легкими ударами набирать очки, такая игра была ему не по нутру. Он хотел сразить сразу — а когда это произойдет, в первом раунде или третьем, не все ли равно? Он нанес длинный свистящий апперкот, даже не пытаясь скрыть его начало, и Валерий его без труда, конечно, блокировал. Но и смягченный перчаткой удар был все-таки настолько силен, что у Попенченко пошла носом кровь! Вот какой стоял перед ним противник.

Интуитивно Валерий сразу понял, как построить план боя. Обмениваться ударами было бы слишком опасно — кто кого раньше испепелит, неизвестно. Быстро сближаясь и удаляясь, появляясь перед Даркеем то справа, то слева, он расстреливает его с дальней дистанции, а в ближнем бою сбивает темп и проводит комбинации коротких ударов. Иногда он переходит в жесткие контратаки — Даркей пытается пережидать их в глухой защите. Но теперь Валерий знает, как ее раскрывать! Глухой защитой его не удивишь.

Во втором раунде один из апперкотов Даркея попадает в цель. Валерию удается смягчить удар отклоном, и все же он чертовски болезнен. Опять идет кровь. Попенченко по-прежнему сдержан и верен своей тактике. Красота и огромное внутреннее напряжение боя захватывают зрителей. Даркей атакует настойчиво и теперь уже не ограничивается одиночными ударами. Кусикьянц в одной из его серий насчитал восемь резких ударов, проведенных без малейшей паузы, — любой из них нес с собой нокаут. Но ни один не дошел до цели. По очкам впереди Попенченко.

Чувствуя, что проигрывает, Даркей в третьем раунде резко взвинтил темп. Валерий принимает единственно правильное решение. Он мог бы постараться дотянуть до гонга, сохраняя преимущество, накопленное в предыдущих раундах. Нет, Попенченко идет на обострение, выдерживая прежний тактический рисунок, опережает Даркея в атаках и непрерывно маневрирует. В процессе боя он заметил, что начальная стадия атаки у Даркея чуточку замедлена, и всякий раз, верно угадывая этот момент подготовки к атаке и ее начало, Валерий обрушивает на противника массированные серии ударов. Гонг! Не может быть сомнения, что победа одержана. Все же Кусикьянц и наши спортсмены с напряжением ожидают объявления результата. Да, все пять боковых судей отдают предпочтение советскому боксеру.

Скоро всем станет известно, что судейская коллегия и Федерация бокса не только признали Попенченко лучшим боксером Олимпийских игр, но и отдали ему титул лучшего боксера-любителя в мире. И великолепная победа над Даркеем сыграла в этом немалую, а может, и главную роль.

Но кого же предстояло одолеть в полуфинале? Валасека! Умного, тонкого и лукавого Тадеуша, которому был знаком вкус победы над Попенченко. Как это ни покажется странным, ни Валерий с Григорием Филипповичем, ни другие боксеры и тренеры нашей команды не проявляли особого беспокойства по поводу результата этой встречи. Нет, конечно, на тренерских совещаниях о предстоящем бое говорили немало, советов и пожеланий было высказано тоже достаточно, но внутреннего беспокойства не чувствовалось. Напротив, в польском лагере волнение было большое. Валасек находился в прекрасней форме. Но… Возьмем на себя смелость утверждать, что он был деморализован победой Валерия над Даркеем. Он видел этот бой и понял, что Попенченко сейчас нет равных. И как ни старался Феликс Штамм вернуть ему былую уверенность в себе, ничего не выходило…

В полуфинальных схватках принимали участие восемь советских боксеров. Это был большой успех. Советская спортивная делегация особенно нуждалась в нем, потому что в неофициальном командном зачете в целом она немного уступала американской делегации. В конечном счете победные очки ей обеспечили именно боксеры. Своих противников в полуфинале одолели Степашкин, Баранников, Фролов, Тамулис, Лагутин, Киселев. Подошла очередь испытать свои силы в полуфинале и Попенченко.

И он сделал это блистательно. Наскоки Валасека в первом раунде имели, кажется, целью не столько испугать Попенченко, сколько самому себе доказать, что он его не боится. Лишь поверхностному наблюдателю могло показаться, что идет равная борьба. Попенченко властвовал на ринге. Однако не стремился форсировать выигрыш. Он понимал, что, стоит допустить хотя бы одну ошибку, Валасек не преминет ею воспользоваться. Опыт у него огромный. Во втором раунде польский боксер как будто бы ужесточает свои атаки… Но… следует почти невидимый встречный удар — Валасек на полу. Он поднимается и идет в бой. Валерий преспокойно отправляет его во второй нокдаун. Впоследствии Попенченко говорил, что у него не было желания нокаутировать своего старого соперника, он ждал, что судья объявит победу «ввиду явного преимущества». Но рефери не решился взять на себя такую ответственность, ведь на ринге сражались действительно дотоле равные противники. Может быть, Валасек оправится и фортуна повернется к нему лицом? Такое случалось не раз. Слышится команда «бокс!» — Попенченко и Валасек сходятся в последний раз…

Валасек был нокаутирован прямым левой — джебом.

В другой полуфинальной паре в этом весе победу оспаривали итальянец Валле и германский боксер Шульц. (ГДР и ФРГ выступали объединенной командой.) Более удачливым был Шульц. Валерий уже встречался с ним однажды в Киеве в матче СССР — ФРГ. Тогда он выиграл. Теперь предстояла еще одна встреча, на этот раз в борьбе за олимпийское золото.

Финальные бои транслировались по советскому телевидению, и миллионы поклонников бокса имели возможность их наблюдать.

С особым нетерпением ожидался выход Валерия Попенченко. Имя его уже тогда было окружено необыкновенной любовью. Казалось, это несокрушимый, небывалый боец. В эти дни и начали складываться легенды о его «чистом» боевом списке (будто он никогда не проигрывал) и замечательном умении «держать» удары. Эти и разного рода иные легенды теперь будут сопровождать его до конца жизни — и даже после конца… И вот он виден на экранах: коротко стриженная круглая голова, «он стоит спиной к центру ринга и на мгновение вдруг оборачивается — оператор как бы ждал этого и «укрупняет» его лицо. Видно, что оно исполнено отваги и жажды боя».

По неписаному правилу телевизионные операторы «укрупняют» лица боксеров в перерывах между раундами в порядке очередности, с какой бойцов представляют судьи-информаторы. На этот раз сделать этого не удалось. Через пятьдесят секунд Шульц был повержен — телезрителям так и не была предоставлена возможность разглядеть черты его лица.

На следующий день Кусикьянц узнал, что заседает судейская коллегия совместно с руководством Международной федерации бокса — обсуждаются кандидатуры на титул лучшего боксера. Но обсуждения в подлинном смысле этого слова не было. Назывались фамилии пре красных боксеров, но все они сразу же отступали перед фамилией, которую можно было и не называть: она и так была на устах у всех. Прошел еще день, и газеты, радио и телевидение передали сообщение о присуждении Валерию Попенченко Кубка Баркера.

Этот приз — наипочетнейший в любительском боксе. Он был учрежден в начале 20-х годов в честь первою президента Международной федерации бокса Уолта Баркера. До Попенченко его вручали всего пятерым мастерам: Лаури, Гюнтеру, Ли, Мактегарту и Бенвенутти. Присуждение Кубка Баркера не приурочивается к определенной дате или определенным событиям в боксерской жизни. Кубок не вручается лучшему боксеру мира за какой-то период времени. Он присуждается спортсмену, чье творчество считается этапным в развитии мирового бокса.

Попенченко и тренеры советской команды получили пригласительные билеты прибыть в банкетный зал на церемонию вручения. Они пришли в костюмах спортивной делегации СССР и застали полный зал оживленной публики: дам в вечерних туалетах и мужчин в смокингах. Кажется, никто из них не имел отношения к боксу! Но это было только первое впечатление. Тут были представители прессы почти всех стран мира, члены Японского олимпийского комитета, представители Международного олимпийского комитета и Международной федерации бокса. Ее председатель лорд Рассел был окружен журналистами.

Наконец он вышел на середину зала. Рассел коротко рассказал о кубке, его статуте и, обращаясь непосредственно к Валерию, закончил:

— Волею международного жюри вам единогласно присуждается звание лучшего боксера мира! Мне очень приятно вручить этот кубок вам в знак признания вашего выдающегося мастерства. Вы заслужили это право своим мужеством и джентльменским поведением на ринге.

Валерий принял кубок, потрогал его и приподнял над головой. Это было довольно тяжелое изделие из серебра.

— Я счастлив, — произнес он. — Сбылась моя самая дерзкая мечта в боксе.

Он говорил по-английски, и, когда кончил, лорд Рассел, подвинувшись к нему, негромко спросил:

— Вы жили у нас в Англии? Вы хорошо владеете английским!

— Я работаю над диссертацией, — ответил Попенченко. — Английский выучил сравнительно недавно.

Рассел покачал головой:

— Я был бы счастлив иметь такого сына, — сказал он.

Таня Вологдина, невысокая веселая девушка с ладной фигурой, к боксу была равнодушна. Она не любила и спортивных передач по телевизору, и, если так совпадало, что во время вечеринок передавали футбол и ребята усаживались напротив «ящика», она прямо негодовала: «Надо же, для чего мы сюда пришли?» Ей хотелось танцевать.

Как-то, когда собрались на дне рождения подружки, с ребятами творилось что-то неописуемое. Передавали бокс, дрался какой-то Попенченко. Таня, конечно, прекрасно знала, что на этом Попенченко с ума сошел весь Ленинград, но не портить же было вечер! Она подошла и выключила телевизор.

Что тут началось! На нее накинулись, телевизор опять включили, гвалт стоял невыносимый. Ребята размахивали руками: третий раунд, третий раунд, как она не понимает, третий раунд. Подумаешь, третий раунд. И, хлопнув дверью, ушла в другую комнату.

…Однажды в воскресный зимний день Таня с подругой пошли в Эрмитаж. Народу здесь, как всегда в выходные дни, было много. В одном из коридоров в сутолоке нос к носу столкнулись с двумя моряками. «Здравствуй!» — воскликнула подруга. Один из моряков оказался ее приятелем. Другой был высоким статным офицером с короткой стрижкой и удивительно знакомым лицом. Таня никак не могла вспомнить, где она его видела. Представились, как положено. Высокий назвался картавя:

— Валерий!

Они прошли, разговаривая и разглядывая картины, галерею 1812 года, «малых голландцев», испанский зал, и только тут, улучив минутку, — подружка шепнула, что это тот самый Валерий, который Попенченко. Таня и виду не подала, что когда-нибудь слышала эту фамилию.

Когда компания вышла на Дворцовую площадь, подруга с приятелем незаметно отделились. Таня с Валерием остались вдвоем. Они бродили по набережной Фонтанки, стояли на мосту и опять куда-то шли. Валерий вспоминал годы учебы в суворовском, первые свои бои. Его словно прорвало, он говорил, говорил и не мог остановиться. Наверное, потому что на него вопрошающе и с ожиданием смотрели голубые глаза и на ресницы их садился снежок… У Апраксина двора, куда неизвестно как вышли, он принялся декламировать стихи. Он читал Есенина, Лермонтова и своего любимого Пушкина.

Прошло три месяца, и молодые сыграли свадьбу. Семья Вологдиных была многоликая, дружная, и Валерия приняла с радостью. Происхождение свое семья вела от крепостного и этим очень гордилась. В первый же свободный вечерок Валерия усадили за стол и раскрыли перед ним семейный кондуит. В нем было нарисовано родословное древо. «Вот, — показали ему, — основоположник фамилии». В XVIII столетии управляющий графа Строганова купил у помещика из Вологодской губернии молодого крестьянина «сообразительности и телесной крепости превосходной» и привез в Пермь. На Урале граф развивал металлургическое дело, и нужны были рабочие руки. Здесь парню, чтобы отличать его от других крестьян, вывезенных из разных губерний России, присвоили фамилию Вологдин. Вот и пошли Вологдины.

Скоро Валерий знал всю историю семьи и охотно рассказывал своим друзьям. Когда они приходили к нему, он сам теперь сажал их за стол и раскрывал кондуит. Внук первого Вологдина, Петр Александрович, обосновался в Куве. Крестьянскую реформу он встретил в двадцатилетием возрасте. Кончил так называемую земледельческую школу, в которой преподавали начатки агрономии и геологии. Работал горным смотрителем, но известность в крае получил как умелец и изобретатель всяких машин и приспособлений. Он сконструировал тележку для откатки руды из шахты, веялку, получившую большое распространение, проводил опытные посадки картофеля и ягодных кустарников, чтобы отобрать высокоурожайные сорта. Самостоятельно выучился играть на разных музыкальных инструментах, рисовать. Собрал обширную библиотеку, попользоваться которой приезжали любители книг издалека. Славу ее дополняла коллекция акварелей, исполненных на сюжеты из жизни пермяков и коми.

В своем городе он разбил парк и построил клуб «для семейных вечеров», а возле него поставил солнечные часы. Они сохранились до сих пор.

У Петра Александровича было шестеро детей. Всем им он дал превосходное образование. Один сын стал профессором металловедения, другой — юристом и деятелем народного образования, третий — выдающимся ученым в области высокочастотной техники. Четвертый, тоже профессор, — Виктор Петрович, Танин дедушка, — создал первую в стране лабораторию электросварки. Виктор Петрович играл на виолончели и скрипке, жена его была профессиональной пианисткой, дети играли в любительском оркестре.

Любовь к технике и музыке унаследовало и младшее поколение Вологдиных. Собирались то у одних, то у других на квартире, пели, играли на фортепьяно. Валерий быстро со всеми сблизился. Инженерные проблемы он понимал, и, когда при нем затевались разговоры на подобные темы (а в основном об этом и велись разговоры), он живо их подхватывал; когда же он рассказывал о своих кондиционерах, его слушали со вниманием и в ника-ли во все мелочи. Он даже пробовал петь на семейных музыкальных вечерах!

Словом, у него появилась семья, о которой он мечтал всю жизнь. Он был счастлив. Работа над диссертацией продвигалась быстро. Вскоре он успешно ее защитил.

Он продолжал работать в Ленинграде. Было несколько предложений переехать на работу в другие города. Одно из таких предложений поступило из Москвы. Валерий с Таней обсуждали его. Ему хотелось переехать в Москву. Там оставалась мать. Руфина Васильевна вышла на пенсию, жаловалась на одиночество. Валерий скучал по ней. Ему хотелось, чтобы они жили вместе. Тем более что появился на свет еще один член семьи, Максимка. Бабушка помогала бы воспитывать его. Ведь сам он теперь много разъезжает, Тане приходится нелегко: она продолжает учиться в кораблестроительном институте…

Поездки эти гораздо реже, чем раньше, были связаны с участием в соревнованиях, хотя приглашения выступить на ринге поступали к нему со всех концов страны и из-за рубежа. Он отказывался, приходилось беречь время, силы. Но гораздо больше предложений выступить приходило от молодежи — всем хотелось увидеть чемпиона. И уже не на ринге, а на сцене, перед ними. На сцене сельского клуба и Дворца культуры, в городке космонавтов, в актовом зале института, в цехе завода… На него обрушилась небывалая слава! Отказывать людям, желающим увидеть и услышать его, он не считал себя вправе. И, поцеловав Таню и Максимку, он садился в поезд и мчал в Сибирь, Калугу, Тбилиси. По приглашению молодежных организаций побывал в Чили, в Италии, во Франции и других странах.

Рассказывал он с юмором, на вопросы отвечал охотно и простодушно. Без преувеличения можно сказать, что он завоевывал любовь всех аудиторий, где ему приходилось выступать, нисколько между тем не думая подлаживаться к ней. Чаще всего его расспрашивали о тренировках, об усталости, им сопутствующей. И он открывал секреты: какие для себя придумал приемы скорейшего восстановления сил, какими тестами определяет, достиг ли пика формы, много ли играет в баскетбол и занимается штангой и как нужно сочетать эти два для боксера вспомогательных вида спорта, чтобы мышцы, наливаясь силой, не утрачивали реакции. То есть рассказывал о тонкостях специфической подготовки, более уместных на первый взгляд на конференции тренеров и спортивных врачей, а его слушали с огромным интересом.

В 1966 году Валерий Попенченко был избран членом ЦК ВЛКСМ. А это не только почет, а прежде всего новые обязанности, заботы…

Многочисленные выступления и встречи очень много давали ему самому и многое определили в его дальнейшем жизни. Он понял, что работа с механизмами и автоматами, как она ни мила ему, не может его полностью удовлетворить. Ему нужно ежедневное общение с людьми, он почувствовал в себе дар организатора.

В 1965 году Валерию исполнилось 28 лет. Он принял участие в двух крупных турнирах: в пятый раз выиграл звание чемпиона СССР (состязания проводились в рамках III Спартакиады народов СССР) и защитил титул сильнейшего боксера континента. На внутрисоюзном ринге против него выступала в основном молодежь.

Шутили, что Попенченко «пронесся по второму среднему весу, оставив после себя пустоту». Как и во всякой шутке, здесь была доля правды. Должно было пройти несколько лет, прежде чем появился достойный преемник Попенченко. Сначала им стал Лемешев, успехи которого, к сожалению, продолжались недолго, а затем Рискиев, также воспитанник ташкентской школы бокса, один из «праправнуков» Сиднея Львовича Джаксона. Руфат Рискиев вернул советским средневесам и олимпийское и мировое золото.

Молодежь наступала азартно, однако всерьез противостоять обладателю Кубка Баркера не могла. Владимир Дубовик из Белоруссии попытался было взвинтить темп, но Валерий быстро охладил его пыл. Продержаться три раунда против Попенченко тоже почетно. В финале против Валерия вышел Игорь Евстигнеев, защищавший цвета «Буревестника». У него был опыт, неплохая техника, но упорного поединка все же не вышло. Герой Токио превосходил противника на всех стадиях боя.

Советская команда почти полностью сохранила свой состав, и «когда Валерий, начав подготовку к первенству Европы, приехал на сборы в Кисловодск, то увидел там своих приятелей: *Тамулиса, тяжеловеса Изосимова, Степашкина, Баранникова, Позняка, Агеева… Забегая вперед, скажем, что все они завоевали золотые медали, журналисты, освещавшие чемпионат, опять называли советскую команду «командой звезд, на фоне которой звезда Попенченко всех ярче».

Действительно, берлинский турнир, собравший цвет европейского бокса, он выиграл необычайно легко, как никакое другое соревнование в своей жизни. Знал ли он, что оно будет последним, и поэтому старался вовсю? Он никому не признавался, что решил оставить бокс, никаких заявлений журналистам не делал. Он хотел сойти непобежденным — этого он не скрывал, да и тренеры его — и Матулевич, который теперь жил в Москве, и Кусикьянц повторяли ему, что уйти надо вовремя. Но в Берлине (да, полагаю, и на Родине) никто не предполагал, что это произойдет так скоро.

Всех своих соперников в предварительных схватках Попенченко нокаутировал. Некоторое опасение тренеру внушал лишь мулат из Англии Робинсон. Про него говорили, что он мастер вводить в заблуждение соперников и зрителей, прикидываясь уставшим, изнемогшим от пропущенных ударов и вообще не заинтересованным в результате боя. Поговаривали, что Робинсон отлично подготовлен, техника у него на высоте, но он желает создать впечатление неумелого и слабо тренированного боксера, чтобы демобилизовать соперника. Такая стратегия не редкость в боксе. Валерий с Кусикьянцем в былые времена тоже ее не чуждались. В 1962 году в Киеве на первенстве СССР Валерию досталось боксировать в предварительном бою с сухопарым «дистанционником» Пешковым. Кусикьянц строго-настрого наказал ученику не стремиться в ближний, а придерживаться дальнего боя. Как будто бы идти на поводу у противника. На другой день против него вышел короткорукий инфайтер «ближневик» Воробец. Кусикьянц приказал не избегать ближнего боя, что в данном случае Валерию было невыгодно. Поэтому оба боя он выиграл с незначительным преимуществом, но цель была достигнута: пошли разговоры, что он не в форме…

— Ах, плуты! — встречал их потом старейший наш тренер заслуженный мастер спорта Никифоров-Денисов. — Ну, хитрецы! Это ж надо, так провести весь свет!..

И вот теперь: не собирается ли провести «весь свет» англичанин? Кусикьянц недоверчиво качал головой…

Финальные бои, как водится, транслировали по телевидению, и многие любители бокса, должно быть, помнят, как выскочил на белое полотнище брезента, ярко освещенное дюжиной прожекторов, жизнерадостный англичанин в красивом халате с капюшоном. Он приплясывал, подпрыгивал, вертелся, кричал и хлопал над головой, выражал бурную радость то ли по поводу того, что он наконец добрался до этого хваленого По-пен-чен-ко и сейчас покажет ему, что такое настоящий бокс, то ли безмерно гордясь тем, что уж серебряная-то медаль у него, во всяком случае, в кармане… Через минуту второе предположение сбудется…

Потому что через минуту он лежал поверженный на сверкающем брезенте, и понять, как это произошло, можно было только после нескольких повторов замедленной видеозаписи. Валерий провел четкую комбинацию в инфайтинге и, чуточку отступив и разорвав дистанцию, прорезал ее молниеносным ударом. Миллионы телезрителей видели, как он недоуменно обернулся к Кусикьянцу и развел руками. Через несколько лет в одном из интервью тренер открыл секрет этого жеста. Прибежав в свой угол, Валерий воскликнул:

— Удара-то не было, чего он упал?

— Был удар, был, Валера! — улыбнулся Григорий Филиппович, мгновенно поняв причину его удивления. — Это был твой лучший прямой в жизни.

И поцеловал его.

Попенченко с такой стремительностью выстрелил прямым справа, что сознание его не успело даже зафиксировать это движение. К тому же удар был произведен настолько чисто («бойком» кулака), что сквозь бинты и слой конского волоса в перчатке был неощутим самому бьющему.

Самое интересное началось потом. Очнувшись (уже после рокового «аута»), Робинсон вскочил на ноги и как ни в чем не бывало продолжил свою пляску! Из чего и можно заключить, что второе место его вполне устраивало. Он ликовал, что так быстро и в известной степени благополучно выполз из-под попенченковского пресса…

«Лучший прямой в жизни» и стал последним ударом, нанесенным Попенченко. Больше он на ринг не выходил…

Боксер хотел остаться в памяти зрителей таким: возвышающимся, как монумент, над поверженным противником. Таким он и останется навсегда в памяти миллионов любителей спорта.

Он по-прежнему ни с кем не делился своим намерением оставить спорт, и как-то так вышло, что ушел он без торжественных проводов, какие в этих случаях обычно устраиваются.

В Ленинград он вернулся, испытывая сложные чувства. Профессор Стефанов советовал ему продолжить работу над развитием технических идей, заложенных в его кандидатской диссертации. Сам Евгений Васильевич трудился тогда над составлением сводной монографии, посвященной воздухоочистительным установкам. Формулы и выводы, сделанные его учеником, вошли в книгу. В науке они остались под названием «формул Попенченко». Ученые пользуются ими при расчетах. Евгений Васильевич не сомневался, что у Валерия Владимировича большое будущее в этой области науки. Но у молодого кандидата паук были другие планы…

Татьяна Игоревна Попенченко вспоминает, что Валерий нередко бывал задумчив в эти месяцы. Может быть, он все-таки сожалел о принятом решении оставить спорт? Его мастерство достигло высшего расцвета, а сил еще хоть отбавляй! Ведь это так больно расстаться с искусством, которому отданы столько лет и столько энергии…

Но нет! С ринга нужно уходить решительно и скромно. Прощай, бокс!..

В Москве, на берегу Яузы, высится группа зданий, обнесенных оградой. Москвичи называют это место коротким словом «Бауманка». Это старейшее в России Высшее техническое училище, основано оно было в 1830 году. Тогда на холме поставили вместительное здание с колоннами и арками. С крыши его, куда студенты любили забираться, открывался великолепный вид на пойму реки, дальние слободки, помещичьи усадьбы, вишневые и яблоневые сады…. Ныне это здание нелегко даже обнаружить, его скрывают пристройки, надстройки, многоэтажные корпуса, связанные переходами. После революции училище было названо именем Н. Э. Баумана. Его окончили в разные годы крупнейшие конструкторы, известные академики, руководители промышленности. Среди них В. Г. Шухов, А. Н. Туполев, С. П. Королев, Б. С. Стечкин…

На третьем этаже старого здания расположена кафедра физического воспитания и спорта. Спорт бауманцы любили всегда. Уже в 1929 году у них была создана футбольная команда, которая многим противникам в розыгрыше первенства столицы доставляла неприятности. Хороша была и баскетбольная команда, действовали кружки тяжелой атлетики и гимнастики. В начале 30-х годов была организована секция бокса. Ею бессменно руководит заслуженный мастер спорта И. С. Богаев, чемпион I Рабочей спартакиады 1924 года. Он воспитал знаменитого Николая Королева. Сразу после окончания войны в училище был создан первый в стране студенческий спортивный клуб. Инициативу бауманцев в этом деле подхватили другие вузы — теперь спортклубы не редкость.

На двери кафедры физвоспитания висит табличка «Заведующий заслуженный мастер спорта, кандидат технических наук В. В. Попенченко». Не без колебаний и долгих размышлений решился он принять предложение ректората и возглавить эту не только старейшую, но и крупнейшую среди себе подобных кафедру. Но, решившись переехать в Москву, он отдался работе, как говорится, весь, без остатка. Около 200 работников входят в штат кафедры. Одних преподавателей 90, среди них есть известные спортсмены, педагоги, кандидаты наук. Кроме них, преподавательскую работу ведут еще полсотни так называемых «почасовиков». Обслуживающего персонала — инженеров, рабочих, лаборантов — тоже при кафедре числится 50 человек. Коллектив немалый. Да еще 10 тысяч студентов, регулярно занимающихся спортом или повышающих физическую подготовку на занятиях! И у каждого из преподавателей и учащихся свой характер, заботы, тревоги, радости… Молодому заведующему, дотоле не имевшему опыта организационной работы, на первых порах пришлось нелегко.

Осмотревшись и освоившись, он пришел к выводу, что начинать ему нужно… со строительства. МВТУ принадлежало 6 спортивных залов. Кроме них, имелась лыжная база в Измайлове, стрелковые тиры, летние и зимние оздоровительно-спортивные лагеря. Казалось бы, немало! И все же спортивных сооружений не хватало, некоторые устарели, нуждались в переоборудовании и ремонте. Попенченко выступил на заседании ректората. Его горячо поддержали — разговоры о строительстве новой спортивной базы велись давно, да все не находился человек, который взялся бы за это трудоемкое дело и взвалил бы на себя связанные с ним хлопоты.

Нужно было оформить соответствующие документы, составить смету, найти участок земли, годный для строительства. Валерий Владимирович отправился в путь. Документы подписали, смету утвердили, участок выделили. В проектных учреждениях и строительном тресте он нашел своих болельщиков. Однажды он обошел извилистые бесконечные коридоры «Бауманки» и развесил объявления: «Завтра субботник». Утром на пустырь неподалеку от института пришли сотни студентов и преподавателей. Попенченко перебегал от группы к группе, раздавал лопаты, носилки, показывал, где копать, куда носить и сваливать. Закладка спортивного комплекса состоялась.

С этого дня Валерий Владимирович частенько приносил с собой на работу морскую робу и брюки. В кабинете переодевался, уходил на стройку. Пропадал там до вечера. На участок пригнали технику. Бульдозер расчищал площадку. Урчал экскаватор. Забивались сваи. Комплекс должен был включать в себя плавательный бассейн, легкоатлетический манеж, залы для занятий гимнастикой, борьбой, штангой, боксом. Работы много. Он уставал, но был счастлив. Рассказывал друзьям о перекрытиях, балках, толковал о разнице между марками бетона.

Он учился составлять «сетку» — график занятий преподавателей со студентами. Приходил на факультеты, советовался с деканами. Кафедра к тому времени вела немалую научную работу — и новый заведующий включился в нее с увлечением. Особой его любовью пользовались, конечно, приборы, в которых сочетание электронных и механических блоков позволяет регулировать нагрузку и контролировать состояние спортсмена. Вместе с другими преподавателями, также увлеченными техникой, он совершенствовал схемы приборов, изготовлял детали и монтировал их.

В последние годы у специалистов спорта популярны так называемые тренажеры. Они позволяют спортсмену успешнее осваивать упражнения, увеличивать скорость выполнения, отрабатывать их комбинации и связки. Попенченко признавал за тренажерами большое будущее. В 1967 году при кафедре был создай научно-методический совет. На его заседаниях, проходивших под председательством завкафедрой, нередко обсуждались- разного рода проблемы, связанные с применением технических средств и методов исследования в спорте. Были рассмотрены схемы, а потом созданы и опробованы тренажеры для толкания ядра и подтягивания, пульсатохометр, баллиокардиограф, ритмолидер и другие приборы.

Много пришлось повозиться с тренажером для обучения комбинационным действиям боксера. Его разработкой занимался инженер О. Л. Иванько. Сочетания ударов в боксе всегда трудны для усвоения, потому что требуют координации разнонаправленных движений. Обычно боксеры осваивают комбинации в паре друг с другом под наблюдением тренера. Неужели возможно заменить живого партнера автоматом? Оказалось, в каком-то смысле можно. На кафедре был создан такой вариант прибора. На макете фигуры человека загораются в разных местах (соответствующих так называемым «болевым точкам») лампочки. Боксер наносит удары по этим точкам в том ритме и в той последовательности, в какой загораются лампочки. А ритм и последовательность определяются тренером в зависимости от индивидуальных особенностей ученика. Для этого тренеру достаточно включать определенные тумблеры.

На кафедре были созданы также приборы, позволяющие легкоатлету тренироваться в беге на короткие и средние дистанции, гимнасту осваивать махи на коне и другие. Все они как образцовые и новаторские демонстрировались на ВДНХ в павильоне «Физкультура и спорт». Попенченко вместе с доцентом кафедры Е. Н. Богоявленским написали брошюру «Технические средства в учебном процессе физического воспитания», в которой обобщили опыт работы с приборами.

Постепенно для него все яснее вырисовывалась тема его будущей докторской диссертации. Технические средства, измерительные и контрольные приборы помогают спортсмену совершенствовать свое мастерство. Но ведь спорт не самоцель! Для Попенченко никогда он не был таковым — ни в высоком нравственном, ни даже в житейском, обыденном смысле. Он должен не заслонять, а помочь раскрытию духовных качеств человека. Учащиеся вуза, ПТУ, техникума, школы должны заниматься спортом, чтобы укрепить здоровье и легче усваивать учебный материал. Но каков должен быть процесс физического воспитания в учебных заведениях, как его построить наиболее эффективно? Тема научной работы Попенченко звучит так: «Пути повышения эффективности учебного процесса по физическому воспитанию студентов».

Юноша или девушка зачислены в вуз, теперь они студенты. Для начала нужно определить физические возможности новичка и степень подготовленности. Попенченко разрабатывает систему тестов, привлекая для этого математические константы. Отбирает контрольные группы первокурсников, проводит с ними эксперименты. Оказывается, комплектование групп по степени подготовленности (или, как он пишет, «по принципу однородности развития определенных физических качеств») помогает быстрее наладить учебно-спортивный процесс.

Разумеется, чтобы нарастить силу и стать выносливым, одних занятий в зале маловато. Нужно заниматься еще и самостоятельно: дома, в общежитии. Валерий по себе мог судить о важности самостоятельных тренировок, но у него были наставники. В любом книжном магазине можно приобрести литературу с рекомендациями, как упражняться с гантелями или бегать трусцой. Но эти книжки рассчитаны на «человека вообще», в этом их недостаток, а к каждому студенту подход нужен особый. Попенченко (в соавторстве с Ф. Я. Верховским) составляет методическое пособие «Самостоятельные занятия студентов физическими упражнениями». Авторы устанавливают, в какое время дня лучше всего студентам проводить физзарядку, как дозировать и чередовать упражнения и как следить за своим самочувствием. В приложении приводятся комплексы упражнений и примерное содержание самостоятельных тренировок. Это пособие также вошло составной частью в текст его диссертации. Описание технических средств, совершенствованию которых он отдал много времени и труда, изложение методики их использования также составляют отдельную главу. Подробно разбираются возможности применения приборов («лидеров») при обучении бегу на 100 метров, прыжкам в длину, толканию ядра. Подробно Попенченко рассматривает вопросы педагогического контроля на занятиях по физвоспитанию, методы массовых обследований состояния здоровья студентов и, наконец, совершенствование организационной структуры учебного процесса с применением вычислительной техники. Как видим, охвачен широкий круг вопросов, связанных и с медициной, и с биологией, и с педагогической наукой.

Нельзя сказать, что эти проблемы не изучались раньше советскими и зарубежными учеными. Однако сводной работы по совершенствованию учебного процесса не было. Попенченко и попытался восполнить этот пробел в спортивной науке. Ему пришлось углубиться в изучение литературы по спортивной медицине и травматологии, психологии и физиологии юношеского возраста — раньше он не слишком часто брал в руки специальные работы по этим темам…

…Каждое утро широким своим шагом, за которым далеко не каждой может поспеть, пересекает он двор института. Уже здесь его окружают люди. Какой-то студент не сдал зачета, просит перенести. Факультет устраивает вечер, просят его прийти и выступить. Директор спортлагеря в Петушках приехал с отчетом. Студентка жалуется, что никак не удается сдать нормативы ГТО.

Он врывается в свой кабинет — что записано на листке календаря? В 10 совещание у ректора — подготовка к сессии. Позвонить в спортмагазин насчет покупки партии лыж. Съездить на завод металлоконструкций, там заказана решетка для штангистов, в 17 часов совещание у прораба. Ах вот что он, пожалуй, сделает в первую очередь! Он сейчас переоденется и сбегает на стройку, чтобы своими глазами посмотреть, как идут дела, и подготовиться к разговору — это он успеет до совещания у ректора, а потом в лабораторию — и…

О Юлии Рябчинской написано немного — всего несколько заметок и репортажей в газетах. По-настоящему же Рябчинской успел заинтересоваться, «разговорить» ее, записать голос Александр Федорович Бойко — тренер по легкой атлетике и журналист.

Из Мюнхена мы прилетели с ним в одном самолете и на следующий день поехали в Шереметьево встречать спортсменов. Ждем прибытия, гуляем, перебивая друг друга, вспоминаем мюнхенские баталии. Наконец самолет приземлился.

Юлю я увидела расстроенной. Тихо спрашиваю:

— Ты чего ревешь?

— Пропало весло, которым я выиграла Олимпиаду.

Тогда Бойко серьезно спрашивает:

— А медаль где?

— Как где? — Юля схватилась за свою сумочку, с которой не расставалась даже ночью, торопливо раскрыла ее и облегченно вздохнула. — Вот!

— Ну так слушай меня. — Он даже понизил голос. — Я здесь самый главный. Твое весло не потерялось, его изъяли в Мюнхене, чтобы покрыть золотом, а затем на специальным самолете отвезти в Одессу. А там выставят для осмотра.

Не знаю, поверила Юля или нет, но она вся расцвела, слезы мгновенно высохли.

Перед Юлиным отлетом в Одессу Бойко сказал:

— Вот так, приедешь в Москву, запираемся втроем в комнате, и ты рассказываешь все о себе.

Потом Юля говорила, как, подлетая к Одессе, она выглянула в иллюминатор и удивилась огромному скоплению народа. Еще подумала: «Кто-то важный прилетает». Стала оглядываться, разыскивая этого человека в салоне. И только когда вышла и все бросились к ней, знакомые и незнакомые, — все с цветами, только тогда и поняла…

А весло ее все-таки я отыскала и потом, когда Юля приехала в Москву, уговорила оставить. Так и стоят у ме~ ня два весла: мое и Юлино. Обоими веслами завоеваны золотые олимпийские медали.

После того как мы с Юлей получили ордена «Знак Почета», опять собрались у нас.

Юля и Бойко сели друг против друга, между ними — магнитофон, а я примостилась на диванчике, в их разговор не вмешивалась. Говорили они долго, иногда выключая магнитофон. Рассказ о Юлиной жизни уместился на двух кассетах.