Цитата, использованная нами в качестве эпиграфа, нуждается в некотором пояснении, поскольку понятие «дух времени», и так, по свойству всех гуманитарных понятий, неоднозначное, несло еще и разную смысловую нагрузку в те или иные периоды истории человечества. В конце XVIII – начале XIX в. определяющим для всех европейских (и не только европейских) стран явлением стало мощное влияние Великой французской революции. События во Франции потрясли многие европейские монархии, нарушили хитроумные планы политиков, перепугали ретроградов и, наоборот, воодушевили радикалов, привели к долгим кровопролитным войнам, что заставило европейцев дважды на протяжении короткого времени перекраивать карту своего континента.

Велико искушение дать той или иной эпохе жизни человечества короткое и точное определение, и с чего бы XIX столетию являться в данном случае исключением? Английский историк Эрик Хобсбаум предложил называть его веком революций, империй и капитала. Вроде емко и кратко, но вот беда – Россия никак не укладывается в рамки этой симпатичной формулы. И мощных революционных потрясений в XIX в. она не испытывала, и влияние капитала (то есть развитие капитализма) начинает ощущаться в ней как явление, определяющее жизнь страны, только с 1870-х гг., лишь имперский характер России XIX в. сомнений не вызывает. Что же из себя представляла наша страна на рубеже XVIII и XIX столетий, чем она была непохожа на своих западных соседей?

В те годы Российская империя была крупнейшей страной мира с территорией свыше 18 млн кв. км и населением около 40 млн человек. Ее международный престиж не подвергался сомнению, он успешно возрастал на протяжении последней трети XVIII в., и дело дошло до того, что Екатерина II всерьез подумывала об изгнании турок из Европы и восстановлении Византийского государства. Его корона предназначалась второму внуку императрицы вел. кн. Константину Павловичу. Однако исторический процесс не есть поступательное движение от хорошего к лучшему, на его пути случаются и заминки, и отступления.

Скажем, Павлу I, как бы ни оценивать его царствование, удалось разрушить многое из того, что было создано матерью и ее предшественниками и предшественницами на троне. Невнятная внешняя политика – заключение союзов то с Австрией и Англией против Наполеона, то – с Наполеоном против Австрии и Англии. Явственная, пусть не антидворянская, но политика, направленная на отмену важных для первого сословия привилегий (восстановление обязательной государственной службы для дворян, телесных наказаний для тех из них, кто совершил уголовные преступления, урезание прав дворянских собраний и т. п.). Самое же, быть может, главное заключалось в том, что Павел I вел себя не как просвещенный монарх, но как деспот древних, а потому вроде бы прошедших времен, что в первую очередь почувствовало на себе его ближайшее окружение.

Участь же деспотов всех времен и народов чревата гибелью в результате заговора недовольных придворных и родственников правителя. Судьба Павла I не стала исключением из правил. 11 марта 1801 г. император был убит в ходе последнего в России дворцового переворота, в котором принял участие и наследник престола, его старший сын Александр (он, правда, настаивал лишь на отречении отца от трона и не помышлял о его убийстве). Смерть Павла I потрясла его старшего сына до глубины души. Однако дело не только в факте убийства императора, но и в том, что наследник впервые почувствовал, как хрупка и беззащитна верховная власть, насколько она зависима от придворного и гвардейского окружения. После гибели Павла Александр Павлович невзлюбил Петербург и ощущал себя гораздо свободнее и спокойнее вне его, а лучше всего – за границей.

Для современников и исследователей Александр I навсегда остался тайной, загадкой, «северным Сфинксом». Шведский посланник Лагербьелк писал афористично, но одновременно претендуя на некий анализ личности нового царя: «Александр в политике тонок, как игла, остер, как бритва, и фальшив, как пена морская». Наполеону Бонапарту он казался русским Тальма, то есть гениальным актером, блистающим на сцене, но не совсем естественным в жизни. Единомышленникам в России – человеком, искренне отстаивающим дело реформ в стране, но всегда готовым отречься от выбранного им самим политического курса. Ревнителям старины монарх представлялся источником опасных идей и действий, но в то же время – единственной надеждой на сохранение порядка в государстве.

В подобной многоликости русского императора не было ничего удивительного. Александр с детства был вынужден скрывать свои истинные мысли и чувства, вращаясь в четырехугольнике: Зимний дворец (бабушка Екатерина II) – Гатчина (отец Павел I) – воспитатель-наставник Ф. Лагарп – друзья молодости. Может быть, пытаться выяснить, каким был Александр на самом деле – занятие бесполезное, он и был таким – многоликим актером, актерство – каждый монарх в той или иной степени по необходимости, из-за того, что вынужден исполнять совершенно разные роли, лицедей – и являлось его настоящим «Я».

Лишь на занятиях с Лагарпом наследник позволял себе приоткрываться, видимо, поэтому последнему и удалось заронить в душу Александра сомнение в справедливости и практической ценности крепостничества и абсолютизма. Лагарп же позже обратил внимание молодого монарха на то, что готовых союзников реформ в России не существует, а значит, принципиальное значение приобретает просвещение общества, поскольку только образованная и проникшаяся духом времени молодежь может поддержать царя в его смелых начинаниях. Пожалуй, еще в разговорах и переписке с друзьями он чувствовал себя достаточно раскованно.

Однако до реальных перемен было еще далеко. Александру пришлось спешно разбираться с той путаницей во внешних и внутренних делах, которую ему оставил отец. Первые действия молодого монарха несомненно усилили тот единодушный энтузиазм, с которым общество восприняло его воцарение. Александр импонировал людям своей молодостью, красотой, манерами, умением очаровывать собеседника. Помнили и о его разногласиях с Павлом I, приверженности памяти бабки, Екатерины II – все это внушало оптимизм тем, кому надоела непредсказуемость зигзагов павловского правления. Не будем забывать и о том, что начало каждого царствования постоянно вселяло в души россиян странные и чаще всего безосновательные надежды на перемены к лучшему.

Первые мероприятия Александра I носили совершенно естественный характер, а зачастую казались просто неотложными. Был отменен приказ Павла о походе казаков, которые на страх англичанам должны были вместе с французской пехотой совершить набег в Индию. Из тюрем и ссылок были возвращены все жертвы тайной экспедиции последних четырех лет (всего вернулось к своим обязанностям около 12 тысяч офицеров и чиновников, несправедливо репрессированных Павлом I). Отменены необъяснимые запреты на французскую моду и слова («гражданин», «республика» и т. п.). Конечно же, дворянству были возвращены все его права, дарованные Екатериной II.

Надо отметить, что в политической истории нашей страны XIX в. занимает особое место. Именно в это время начинаются наиболее острые столкновения между противниками и сторонниками перемен и реформ. «Первые, – отмечает очевидец событий начала нового столетия, – которых можно назвать правоверными… – сторонники древних обычаев, деспотического правления и фанатизма, а вторые – еретики, защитники иноземных нравов и пионеры либеральных идей. Эти две партии находятся всегда в своего рода войне». Император Александр I принял активное участие в столкновении «правоверных» и «еретиков», он еще до своего воцарения говорил о необходимости отмены крепостного права и установления конституционного правления. Уже одно это свидетельствовало о необычности ситуации в стране и наступлении для нее новых времен. Борьба сторонников и противников перемен велась, конечно, внутри одного класса (дворянства), но это не означало ни того, что оно раскололось лишь на два лагеря, ни того, что на противостояние внутри этого класса не влияло недовольство существующим положением других слоев населения.

Вернемся, однако, к повседневной, политической, по своей сути, жизни императора. Для того чтобы выработать проекты реформ, Александр I собрал кружок «молодых друзей», получивший название Негласного комитета. В него вошли четыре человека, знакомых императору с юношеских лет и пользующихся его доверием настолько, насколько монарх вообще может доверять окружающим его людям. Комитет заседал с 1801 по 1803 г. и сыграл немаловажную роль в царствовании Александра I. Участниками его были граф П.А. Строганов, граф Н.Н. Новосильцев, князь А.А. Чарторыйский и граф В.П. Кочубей.

Перед четырьмя членами Негласного комитета сразу встали две задачи: явная и тайная, и каждая из них была весьма сложной. Первая заключалась в обсуждении и выработке ряда реформ, в которых остро нуждалась страна. Решение этой задачи затруднялось яростным сопротивлением приверженцев старины, к которым относились и екатерининские вельможи, и гатчинские служаки Павла I, и просто масса косного поместного дворянства. Тайная же задача определялась тем, что «молодые друзья» (особенно Строганов и Чарторыйский) хорошо изучили особенности характера императора и боялись, что те помешают осуществлению замыслов Комитета. Поэтому Строганов попытался составить своеобразный заговор с целью поддержания реформаторского энтузиазма Александра I и борьбы с его нерешительностью. Цель этого заговора Строганов сформулировал следующим образом: «Так как из-за неопытности он (Александр Павлович. – Л.Л.) не имеет веры в себя, надо внушить ему эту веру и дать возможность узнать, с чего начать». Проще говоря, граф надеялся подчинить императора влиянию Негласного комитета, оградить его от давления ретроградов или, во всяком случае, максимально ослабить это давление.

Однако разговаривали «молодые друзья» гораздо смелее, нежели действовали, и винить их за это вряд ли разумно. Человек делает то, что позволяет ему его воспитание, образ мыслей, среда обитания (даже если он пытается противостоять этой среде). Речь же на заседаниях Комитета шла о вещах очень опасных: о необходимости постепенно отменить крепостное право и реорганизовать систему управления страной, то есть о вопросах, затрагивавших в России всех и каждого. Однако в Негласном комитете не было ни одного человека, который бы отчетливо представлял себе расстановку сил в обществе, количество в нем сторонников и противников реформ. Поэтому крепостное право и политический деспотизм осуждались ими, скорее, с этических позиций, что делает честь подобным взглядам, но далеко не всегда влечет за собой конкретные деяния.

Кстати, коли уж речь коснулась союзников «молодых друзей», то следует отметить, что Александр I твердо усвоил слова Лагарпа о том, что решительные преобразования подготавливаются прежде всего широким распространением просвещения. Поэтому император сделал многое для расширения сети учебных заведений в стране, иными словами, он, как мог, попытался вырастить армию просвещенных сторонников реформ. В 1804 г. появились новые школьные уставы, разрешавшие детям разных сословий переходить из училищ низшей ступени в училища ступени высшей. За годы правления Александра I открылись новые университеты – Казанский, Харьковский, Виленский, Дерптский, Петербургский, лицеи в Царском Селе, Нежине, Ярославле, наделенные правами высшего учебного заведения. Это было также время расцвета частных пансионов, готовивших своих питомцев к поступлению в университеты.

Однако наиболее решительные проекты переустройства России связаны не с работой Негласного комитета, а с деятельностью Михаила Михайловича Сперанского, о котором надо сказать несколько слов особо, тем более что его имя достаточно тесно связано с движением дворянских революционеров. Жизнь Сперанского напоминает излюбленный детьми и взрослыми сказочный сюжет о том, как крестьянский сын вдруг превращается в царевича. Царевичем Михаил Михайлович, правда, не стал, но, будучи сыном небогатого сельского священника, со временем сделался статс-секретарем императора России, кавалером многих отечественных и иностранных орденов, затем – ссыльным, а после – вновь одним из видных сановников империи и, наконец, графом. Превращения, согласитесь, достаточно сказочные.

С другой стороны, происшедшее с ним не приходится считать чем-то сверхъестественным, поскольку стремительное возвышение поповича обусловлено развитием событий в стране, тем самым духом времени, о котором упоминалось выше. Сперанский, безусловно, был человеком уникальной широты взглядов, энциклопедических знаний и выдающихся способностей. Однако, надо честно признать, что ему еще и повезло оказаться в нужное время в нужном месте. В начале XIX в., в соответствии с духом времени, и замыслами императора, Зимнему дворцу вдруг, сразу потребовались не просто грамотные, но талантливые чиновники; не слепые исполнители, но люди с идеями; не бездумные переписчики, но реформаторы.

Именно эта волна поднимает и выносит Сперанского к самому подножию престола. «Дерзкий попович», при поддержке и по инициативе монарха, осмелился предложить проекты, грозившие перевернуть традиционную жизнь империи. Он решительно осуждал крепостное право, особенно в записке «Еще нечто о свободе и рабстве», а в 1809 г. предложил коренным образом изменить государственный строй России («Введение к Уложению государственных законов»). Это сочинение и стало основным пунктом обвинения против Михаила Михайловича, когда дело дошло до подобных обвинений.

Согласно его проекту, в России должен был восторжествовать основной принцип устройства современного государства – принцип разделения властей. Для этого учреждались три коллегиальных органа: Государственная дума (законодательная власть), опиравшаяся на развитую систему местного самоуправления; Сенат (власть судебная); министерства (исполнительная). Деятельность всех трех ветвей власти координировалась Государственным советом, по мысли Сперанского, он должен был впоследствии стать верхней палатой некого представительного органа. Самодержец при этом сохранял значительную власть, но постепенно переставал быть абсолютным монархом. Законы утверждал император, но он делал это вместе с Думой; управление страной курировал он же, но министры были ответственны не перед ним, а перед Думой; в судебной области он лишь утверждал решения Сената. По справедливому замечанию современника событий, Сперанский пытался привить на российской почве те учреждения и порядки, которые выдвинули послереволюционную Францию в число законодательниц мод в Европе.

Как оказалось, Михаил Михайлович заглядывал на многие десятилетия вперед. Его реформы во многом предвосхитили не только реформы 1860—1870-х гг., но и вынужденную уступку обществу Николая II (Манифест 17 октября 1905 г.). Однако тогда эти мероприятия заметно запоздали, одни на 50, другие на 100 лет. Нет, недаром Наполеон, прекрасно разбиравшийся в людях, так высоко ценил Сперанского и, то ли шутя, то ли всерьез, предлагал Александру I: «Не угодно ли Вам, государь, променять мне этого человека на какое-нибудь королевство?»

К 1811 г. Сперанский добился того, что своими проектами напугал и ретроградов, и все родовитое дворянство, и чиновничью массу. В итоге, силы противоборствующих сторон оказались неравны, особенно когда к числу недругов набравшего нешуточную силу статс-секретаря присоединился и сам Александр I, не нашедший нужным противостоять мнению двора и сановников. Говорят, он даже прослезился, прощаясь с талантливым помощником, горько сетовал в последнем разговоре с ним на людскую зависть и злобу. Как бы то ни было, 17 марта 1812 г. Сперанского обвинили в превышении служебных полномочий, а злые языки – еще и в тайных сношениях с Наполеоном (чему не было и нет никаких подтверждений) и отправили в ссылку.

Не решившись защитить статс-секретаря, Александр I, тем не менее, не оставил надежд на преобразование страны. В 1818 г. по его распоряжению создается Секретный комитет по крестьянскому делу, который подготовил проект освобождения крепостных. Как отреагировал на этот проект император, неизвестно, архивные документы хранят по данному поводу глухое молчание. Объяснить такое равнодушие Александра I к работе созданного им же самим органа можно или его страхом перед сопротивлением сплотившихся противников перемен, или тем, что его в это время больше занимала иная проблема.

В марте 1818 г. император выступил в Варшаве на открытии польского сейма (парламента). В своей речи он заявил о введении в Польше конституции и о том, что вслед за ней подобный документ получит и вся Российская империя. Слова Александра I не разошлись с делами. В канцелярии старого друга царя Н.Н. Новосильцева к 1820 г. был подготовлен документ, получивший название «Государственная уставная грамота Российской империи». Согласно «Грамоте», законодательная власть в стране по-прежнему принадлежала монарху, при котором учреждался двухпалатный совещательный орган. Исполнительная власть передавалась Государственному совету, состоявшему из Общего собрания и Комитета министров. «Грамота» не была конституцией в полном смысле этого слова, но могла стать ощутимым шагом на пути к ней.

Конституционные устремления Александра I не встретили в России одобрения ни справа, ни слева. Передовая часть дворянства была оскорблена тем, что Польша, давний недруг России, воевавшая в 1812 г. на стороне Наполеона, получила политическую свободу (пусть и в урезанном виде) раньше россиян. К тому же дворянский авангард во второй половине 1810-х гг. уже не слишком доверял свободолюбию императора, да и знал об Уставной грамоте лишь понаслышке (страна познакомилась с ней воочию только в 1830 г.). Ретрограды же, по природе своей, воспринимали в штыки даже слухи о политических или социально-экономических нововведениях.

Столкнувшись с упорным сопротивлением традиционалистов освобождению крестьян и ограничению власти монарха, оставленный передовым дворянством, которое теоретически могло бы стать его союзником, император испытал новый приступ страха перед возможностью заговора, очередного дворцового переворота. Все чаще ему на ум приходили мысли о судьбе отца, и Александр I даже подумывал о переносе столицы империи в Варшаву, поближе к Западной Европе. Его страхи еще более усилились, когда он позволил дезинформировать себя осведомителям, наблюдавшим за становлением декабристских организаций. В 1824 г. царь, опираясь на сведения, полученные из разных источников полицейского характера, писал: «Есть слухи…что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах есть по разным местам тайные общества или клубы, которые притом имеют секретных миссионеров для распространения своей партии. Ермолов, Раевский, Киселев, Михаил Орлов, граф Гурьев, Дмитрий Столыпин и многие другие из генералов, полковых командиров; сверх сего большая часть разных штаб– и обер-офицеров…»

Положение складывалось угрожающее и, поверив в реальность существования столь сильной оппозиционной партии, разочаровавшись во всех начинаниях, исполнение которых Александр I считал своим историческим предназначением, он оставляет занятия реальной политикой. Монарх начинает вести странный для самодержца образ жизни. Он старался избегать людей, не являлся на официальные приемы, даже не принимал верительных грамот новых послов, «забывал» посещать протокольные празднества, много путешествовал по стране, вывозил на юг жену, больную туберкулезом. В новых заботах и разъездах заглохли последние отзвуки «дней александровых прекрасного начала».

Первую четверть XIX в. можно назвать временем неосуществленных надежд отечественных просветителей сверху. Все замыслы Зимнего дворца так и остались замыслами, а многочисленные проекты преобразований без всяких последствий постепенно превратились в архивные документы. В первые годы царствования Александр I, относившийся к крепостничеству и деспотизму с брезгливостью истинного европейца, никак не мог отважиться на решительные действия. После же Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов момент для начала преобразований был упущен. Россия, вышедшая победительницей в борьбе с Наполеоном, с революционной Францией, не ощущала нужды в кардинальных переменах своей жизни, они казались ей неуместными и странными.

Однако было бы неверным на этом основании не обращать внимания на попытки Зимнего дворца изменить социально-политические порядки в стране. Прежде всего важно понять, насколько верховная власть, все еще остававшаяся ведущей политической силой в стране, осознавала противоречия между российской действительностью и ходом мирового исторического развития. Кроме того, слухи о готовящихся преобразованиях постоянно будоражили общество, в первую очередь передовое дворянство. Упорно циркулировавшие по столице слухи вселяли в сторонников перемен ободряющие надежды на серьезность реформаторских задумок Зимнего дворца, побуждали составлять собственные проекты социально-экономических и политических преобразований страны.

Исчезновение надежд на верховную власть катастрофически ускорилось с введением в России военных поселений – учреждения, ставшего своеобразным символом реакции. Самое странное заключалось в том, что Александра I привлекла к этой идее не только возможность постоянно иметь под рукой развернутую и в целом самоокупавшуюся армию, но и некая гуманная мечта. Император искренне верил, что если солдата посадить на землю с семьей, то он будет легче переносить тяготы армейской жизни. К тому же военные поселения, то есть расширение государственно-крестьянской системы, означали сокращение численности частновладельческих крестьян, давали возможность «нечувствительно» приступить к решению крепостнической проблемы. Идея, теоретически весьма заманчивая, на деле обернулась чрезвычайно мучительной для поселян утопией. Повторим хорошо знакомое: «добрыми намерениями вымощена дорога в ад».

Во главе военных поселений были поставлены генералы А.А. Аракчеев и И.О. Витт. О втором из них речь пойдет позже, а о графе Аракчееве стоит поговорить именно сейчас. В сознании многих поколений с этим именем связаны самые гнусные человеческие качества и не менее отвратительные поступки. Граф и впрямь немало потрудился для того, чтобы вторая половина царствования Александра I оценивалась историками как один из самых мрачных или, по крайней мере, тусклых, периодов в жизни России, однако записным злодеем он не был. В многочисленных исследованиях Аракчеев предстает этаким злым гением императора, фактическим правителем государства в 1822–1825 гг., человеком, подтолкнувшим Александра I к мракобесию и реакции. Подобные утверждения явно преувеличивают влияние Аракчеева на царя.

Граф не мог быть ни наперсником, ни даже советником монарха, да он никогда и не претендовал на эту роль. Аракчеев оставался лишь верным и не рассуждающим исполнителем воли Павла I и Александра I. Готов он был верой и правдой служить и Николаю I, но у последнего оказались свои любимцы. В гербе Аракчеева значится девиз: «Предан без лести». Если слова о лести вызывают обоснованные сомнения, то предан монарху Алексей Андреевич был безусловно. Совершенно неверно считать его, как это иногда делается, невежественным солдафоном, ведь он закончил Артиллерийский Шляхетский корпус в Петербурге, дававший серьезную подготовку, особенно в области точных наук, да и его библиотека в Грузино насчитывала более 10 тысяч томов. Не будем забывать, что при активном участии графа русская артиллерия в начале XIX в. выделилась в отдельный род войск и быстро вышла на одно из первых мест в Европе, что и доказала в битве при Бородино и других сражениях Отечественной войны 1812 г.

Умел Аракчеев грамотно и логично излагать свои мысли на бумаге, правда, обладал при этом странной особенностью мышления. Новые, иногда весьма радикальные идеи появлялись у него только по распоряжению императора. Так, в 1815 и 1818 гг. граф, по приказу Александра I, представил записки об изменении в государственном управлении и об освобождении крепостных крестьян. Его соображения оказались дельными и порой неожиданно смелыми, но они, как уже говорилось, никаких последствий не имели, если не считать того, что частично были использованы во время подготовки отмены крепостного права в 1861 г.

Вместе с тем граф Алексей Андреевич был беспощаден, честолюбив, любил грубую лесть и сам льстил не слишком тонко, распоряжения начальства были для него выше человеческого достоинства, а то и жизни. Он небезуспешно участвовал в придворных интригах и своих противников преследовал беспощадно, добиваясь их падения и удаления от двора. Однако иногда граф совершал поступки, вроде бы не свойственные людям его толка. После войны 1812 г., когда на армию хлынул поток наград, он отказался от орденов, предлагавшихся ему, мотивируя это тем, что не участвовал в боевых действиях. Аракчеев согласился принять лишь миниатюрный портрет императора на ленте для ношения на шее. Это была уже не боевая награда, а знак особого внимания монарха. С этим портретом Александра I граф не расставался до самой смерти.

Между тем с введением военных поселений колесо истории России, как казалось прогрессивному дворянству, повернулось вспять. В 1822 г. помещикам возвращено право ссылать крестьян без суда в Сибирь, продажа крепостных приняла невиданные ранее масштабы. Ответом на эти распоряжения и указы правительства стал взрыв возмущения крестьян и солдат, протестовавших против усиления своего бесправия. Недаром около половины крестьянских выступлений в первой четверти XIX в. приходится на девять лет – 1816–1824 гг.

Особенно опасными, с точки зрения властей, были бунты солдат (заметных беспорядков в армии в послевоенное время насчитывается более двадцати). Одно из крупнейших восстаний поселян произошло в Чугуеве – центре украинских военных поселений в 1819 г. (что называется, на глазах декабристов). Восставшие убили начальников, выбрали из своей среды руководителей, но ничего не сделали для организации серьезной обороны Чугуева, уповая на справедливость царя. Расправу с восставшими чинил сам Аракчеев: 52 человека получили 12 тысяч ударов шпицрутенами (гладкий лозовый прут, вершок в диаметре, сажень в длину), 25 из них умерли.

Самым известным выступлением солдат в этот период стала так называемая «Семеновская история». Все началось со смотра гвардейского корпуса в 1819 г. Александр I, недовольный выправкой Семеновского полка, издал приказ, в котором говорилось: «Семеновский полк прошел… не чисто, у многих взводов левые фланги были позади, надлежащей тишины в шеренгах не было, много колен… согнутых, ногу поднимали не ровно, носки были не вытянуты… офицеры не чисто шли и шпаги дурно и неровно держали…»

Следствием этого приказа явилась отставка старого командира полка генерала Потапова и замена его полковником Шварцем. По словам будущего декабриста А. Поджио, Шварц в своей деятельности опирался на циничные афоризмы вел. кн. Константина Павловича: «Убей двух, оставь одного», «Плох тот солдат, который доживает свой срок двадцатипятилетний до отставки». Новый командир полка, недовольный учениями, мог поставить одну шеренгу лицом к другой и заставить солдат плевать в лицо друг другу. Он бил по щекам георгиевских кавалеров, вернул в полк палочную расправу и вскоре прославился погостом своего имени, где хоронили умерших от издевательств семеновцев.

Не выдержав новых порядков, первая рота Семеновского полка подала на Шварца жалобу начальству. В ответ ей приказали отправиться в крепость в полном составе, и солдаты, возмутившись несправедливостью командиров, подняли бунт. Они попытались самочинно расправиться со Шварцем, но тот благоразумно спрятался от разъяренных гвардейцев. Когда первую роту все же отправили в крепость, остальные солдаты полка тоже перестали повиноваться офицерам. Волнения грозили перекинуться и на другие гвардейские полки, «верхам» с большим трудом удалось справиться с ситуацией. После подавления бунта напуганное правительство разбросало офицеров полка по армейским частям, рядовых же отправили на Украину, на Кавказ и в Сибирь. Расправа с семеновцами не прекратила глухого, но постоянного брожения в гвардии, армии и военных поселениях, что имело заметное значение для движения декабристов.

Политические перипетии первой четверти XIX в. явились серьезным, но не единственным следствием «духа времени». Не менее важно то, что в последней трети XVIII в. началось неудержимое шествие капитализма по странам Европы и Америки. Уцелевшие после наполеоновских войн традиционные порядки вынуждены были (даже в странах – победительницах Наполеона) шаг за шагом отступать под натиском нового в экономике и социальных отношениях. В значительной степени это касалось и России, остававшейся в то время одним из главных оплотов старого строя.

Присоединение во второй половине XVIII в. черноземных земель на юге и юго-западе страны позволило ей в короткий срок стать житницей Европы. На переломе веков свыше 90 % подданных империи были крестьянами, бесправие которых достигло своего апогея. Указы Елизаветы Петровны и Екатерины II, предоставлявшие помещикам полные права над личностью крестьянина, завершили процесс превращения крепостничества в рабство нового времени. Заметим, что крестьянам, естественно, было запрещено жаловаться на своих господ.

После этого вряд ли стоит удивляться и постоянным волнениям крепостных (вспомним хотя бы казацко-крестьянское движение под предводительством Е. Пугачева), и неизбывным заботам правительства о мерах по удержанию крепостных в повиновении, и тому чувству стыда, которое испытывали за свою страну просвещенные люди России. На рубеже веков уже нельзя говорить о крестьянстве как единой и однородной массе. Во-первых, в правовом отношении оно распадалось на несколько групп: от помещичьих крепостных до вольных однодворцев на юге страны и государственных – в центре и на севере (напомним, что Сибирь вообще не знала крепостного права). В имущественном отношении эти группы также значительно отличались одна от другой, поскольку вольные и государственные крестьяне жили свободнее (по крайней мере, экономически), чем частновладельческие.

Во-вторых, дифференциация крестьянских хозяйств зависела от занятия селян (барщина, отходничество, промыслы). Широкое распространение получает перевод помещиками части крестьян с барщины на оброк, развитие промыслов и отходничества. Уплата денежного оброка предоставляла крестьянам более широкий выбор хозяйственной деятельности, поощряла их предприимчивость и энергию. Ведь помещик, озабоченный только получением денег от крестьянина, совершенно не интересовался, каким способом его крепостной добывает эти деньги и сколько он их добывает. Недаром богатые владельцы мануфактур и купцы из крестьян, ставшие известными позже на всю Россию, оказались выходцами из оброчного Нечерноземья. Появились и целые промысловые села, жители которых числились крестьянами лишь номинально, добывая средства к существованию отнюдь не работой в поле (наиболее известные из таких сел: Палех, Жостово, Хохлома, Гжель).

В Черноземье ситуация сложилась несколько иная. Здесь помещик получал основные прибыли от продажи сельскохозяйственной продукции, а потому стремился повысить личный доход с помощью расширения барской запашки за счет крестьянских наделов и увеличения барщинных дней. Именно в Черноземье появилась «месячина» – система, вообще лишавшая крестьян земли и заставлявшая их работать на помещичьем поле за еду и одежду. Подчеркнем наиболее важное для нас – «месячина», как и оброчные работы, символизировала распад самого традиционного способа производства, основанного на существовании собственного крестьянского земельного хозяйства. Парадоксы российской социально-экономической жизни: крестьяне – владельцы крупных капиталов, торговых и промышленных предприятий, наконец, крестьяне – владельцы (через подставных лиц) других крестьянских душ – все это начинает становиться обычным на просторах империи именно в конце XVIII – начале XIX в.

Не осталось в стороне от перемен и помещичье хозяйство. Дворянство всячески пыталось повысить доходность своих имений, усилить эксплуатацию крепостных, искало нетрадиционные пути для получения денег, столь необходимых в новые времена. В наиболее трудном положении оказались помещики черноземных губерний, поскольку они не могли до бесконечности выжимать соки из крестьян, так как это привело бы к разорению последних и лишило бы их хозяев какой бы то ни было прибыли. Иных же методов повышения доходов большинство владельцев имений не знало и не хотело знать, хотя им и пытались подсказать «сверху» нечто новое. В 1810-х гг. в Москве продолжало действовать Экономическое общество, которое знакомило дворян с передовым отечественным и зарубежным опытом, издавало журнал, заводило опытные хозяйства. Однако масса помещиков шла по пути наименьшего сопротивления, предпочитая всевозможным новшествам знакомое увеличение барщинных дней и оброка.

Самой отвратительной чертой русского крепостничества было даже не злоупотребление помещиков своей властью, а юридическая неоформленность этой власти, то есть подчинение крестьян ничем не стесненному произволу дворянства. В таких условиях легко могли появиться не только салтычихи, что все-таки было достаточно редким явлением, но и возникнуть более прозаические, зато чаще повторявшиеся коллизии. Например, в 1850-х гг., ожидая отмены крепостного права и желая сократить количество крестьян, которым будут выделены земельные наделы, помещики перевели в разряд дворовых (не землепашцев) более 500 тысяч крепостных, и сделали это «по закону», точнее, воспользовавшись отсутствием оного.

Эта же юридическая неопределенность положения явилась причиной того, что крестьянство считало любую власть чуждой и враждебной себе. Оно ей повиновалось частью из страха, частью по привычке, но признавало над собой главенство только общины. В качестве защитной реакции крестьянство разработало целую программу поведения с господами. По словам Ю.Ф. Самарина, славянофила и экономиста: «Умный крестьянин, в присутствии господина, притворяется дураком, правдивый бессовестно лжет ему в глаза, честный обманывает его, и все трое называют его своим отцом».

Значительные изменения произошли и в жизни российских городов. Их население на протяжении XVIII в. выросло в четыре раза (правда, и после этого оно составило лишь 3 % всего населения страны). Бурный рост мануфактур, внутренней и внешней торговли увеличил спрос на рабочие руки и техническую интеллигенцию. Русская буржуазия конца XVIII – начала XIX в. мало напоминала свой европейский аналог. Издавна определенная прослойка людей была связана с торговлей и ремесленно-промышленной деятельностью. Иногда ее представителям удавалось создать значительные состояния, но они имели тенденцию к распылению, а не к росту, а потому кристаллизация собственно буржуазных взглядов и требований у владельцев крупных капиталов задерживалась.

Причиной такого положения дел были те социально-политические условия, в которых пребывали российские торговцы и промышленники. Государство (в лице монарха) было монополистом в важнейших областях промышленности и во всех отраслях коммерции. К тому же дворянство зорко охраняло свою монополию на владение заселенной крестьянами землей и крепостными. У русских предпринимателей, воспитывавшихся в условиях постоянного прессинга, долго отсутствовали традиции политической борьбы, чувство классового самосознания, сословная программа действий и т. п. Сокровенным желанием каждого российского буржуа являлось достижение дворянского звания, а идеалом – знаменитые Строгановы или Демидовы. Думается, понятно, что в дворянство буржуазию гнало не тщеславие и не жажда постов и наград, а голый расчет – страх перед возможностью остаться без необходимой для торгово-предпринимательской деятельности земли и рабочих рук.

Отметим, что и российский работный люд был далек от классического пролетариата. Вряд ли можно говорить о появлении в конце XVIII – начале XIX в. профессиональных рабочих, рабочих династий и прочее. Перепись населения показала, что в конце столетия вольнонаемные рабочие составляли около 2 % от общей массы работных людей. Единственное, что достаточно устоялось в мануфактурном деле на грани веков, – это нищета тружеников предприятий и их абсолютная социально-политическая незащищенность.

Таким образом, на рубеже XVIII и XIX вв. в России складывалось весьма симптоматическое противоречие. Дух времени, с особым нетерпением улавливаемый передовым дворянством, требовал перемен и в экономике, и в политике, и в социальных отношениях. Однако трон, слышавший эти требования, всегда шедший в России на полшага впереди общества (может быть, потому, что сверху виднее, а скорее, потому, что самого общества, а значит, и общественного мнения в стране еще не сложилось), не решился произвести необходимые перемены, счел, что население империи к ним еще не готово. Правы были высокопоставленные реформаторы или нет, трудно сказать, но своим решением они уступили инициативу только еще нарождавшемуся общественному движению.

С последним дело обстояло тоже совсем не просто. Слабость буржуазии, зависимое от государства положение церкви, общая хилость городов и традиционная неорганизованность крестьянства выдвинули на первый план представителей просвещенного дворянства. Именно им предстояло сказать свое слово в деле реформирования традиционных порядков империи, приведения их в соответствие с многозначным и бескопромиссным духом времени. Как и какое слово будет сказано передовым дворянством, зависело от многих и многих обстоятельств.

Росту самосознания дворянства во многом способствовали те громадные сдвиги, которые произошли в его правовом положении в последней трети XVIII в. Указы 1762 и 1785 гг. освободили первое сословие от обязательной государственной службы, телесных наказаний, предоставили ему начатки местного самоуправления. Иными словами, самодержавными правительствами были созданы формальные предпосылки для возникновения в России политически свободного сословия. Следует, однако, сказать, что Зимний дворец и дворянство совершенно по-разному понимали суть этих государевых распоряжений.

Правительства рассчитывали на сознательность первого сословия, т. е. пытались заменить принудительную службу дворянина его нравственной обязанностью трудиться на благо страны. Причем касалось это не только офицерства или представителей бюрократического племени. Те из членов первого сословия, кто выбирал для себя вольную жизнь в имениях, по замыслу Зимнего дворца могли отправляться в провинцию. При этом правительство надеялось, что они смягчат мрачные нравы российского «Пошехонья», донесут до самых «медвежьих углов» новое понимание отношений между помещиками и крестьянами, властью и обществом. Не будем идеализировать картину, делать из помещиков этаких культуртрегеров. Зимний дворец прекрасно понимал, что неслужащие дворяне станут в деревне прежде всего новым отрядом правительственных агентов, наблюдающих за настроениями крестьян, а также выполняющих полицейские и фискальные (обеспечение сбора налогов) функции. Правительство действительно получило слой своеобразных «добровольных» чиновников, но ведь и надежды «верхов» на просветительскую миссию дворянства в деревне тоже со счетов не сбросишь.

На роль правительственных агентов в провинции первое сословие согласилось безропотно. Однако оно, по большей части, оказалось не готово выступить в роли просветителей народных масс и восприняло Манифест о вольности дворянской и Жалованную грамоту дворянству лишь как свободу от всех и всяческих обязанностей перед обществом и государством. При таких условиях появление Простаковых и Скотининых, как заметных общественных типов, вполне закономерно. Они и им подобные использовали послабления, сделанные правительством, для усиления личной власти над крестьянами, увеличения бесправия и нищеты основной части сельского населения. Однако подобный тип существовал всегда, в условиях же большей свободы дворянства он стал только заметнее, откровенно бросался в глаза. К сожалению, крупные перемены приводят не только к изменениям позитивным, не только открывают дорогу к прогрессу, но и поднимают массу мути и пены. К тому же далеко не простаковы и скотинины определяли, к счастью, лицо российского дворянства.

Дух времени и появившийся у дворянства досуг приобщили лучшую его часть к интеллектуальным занятиям, увлечению философией, политэкономией, историей, журналистикой, литературой. Зарождавшийся дворянский авангард очень быстро обнаружил стремление к просвещению, а значит – к выработке собственного мировоззрения. Немалую роль в этом сыграл интерес императрицы Екатерины II к европейским идеям, который она всячески старалась привить своему окружению, а оттуда эта мода расходилась волнами, захватывая сначала столичное, а затем и провинциальное дворянство.

Не стоит сбрасывать со счетов и уроков «переворотного» XVIII в., в котором многочисленные дворцовые перевороты дали дворянству понять, что долг перед сюзереном – вещь важная и нарушать присягу вроде бы грешно. Но, как оказалось, если монарха убирают, дабы осчастливить страну, вернуть на трон его законного владельца (а оправдания заговорщиков всегда звучали именно так), то в нарушении присяги нет ничего страшного и греховного. Тем самым был положен раскол в душах и умах дворянства, для которого царь и отечество переставали быть единым целым.

Участившиеся и укрепившиеся контакты с Западом, постоянное воздействие европейских идей на образованное общество, разрешение правительства заводить частные типографии, несомненно, способствовали взрослению передовой части первого сословия. Его развитие, упорная погоня за европейским опытом привели к возникновению в России общественных (покамест сугубо дворянских) группировок, отличавшихся друг от друга, прежде всего, нравственно-политическими пристрастиями. Не менее важно и то, что теперь острейшие вопросы русской жизни обсуждались не только в дворцовых покоях и тиши министерских кабинетов, но и в столичных салонах или провинциальных гостиных.

Тип дворянского революционера, будущего декабриста формировался в России в первой четверти XIX в. постепенно, хотя внешне этот процесс выглядит яростным взрывом оппозиционности. Декабристы имели своих предшественников, без существования которых трудно себе представить возникновение дворянской революционности или любого другого общественного течения. Среди этих предшественников нужно упомянуть не только о Н.И. Новикове и А.Н. Радищеве, обычно фигурирующих в исследованиях, но и о многих других представителях поколения «отцов» декабристов, испытавших на себе тяжесть духовного взросления российского дворянства. О тяжести этого взросления сказано совсем не для красного словца, ведь уже Петр I поставил перед первым сословием трудноразрешимые задачи.

Великий император требовал от представителей первого сословия невозможного, желая, чтобы оно одновременно было активным, энергичным, профессиональным и в то же время оставалось полностью покорным трону. Первое требование предполагало, что дворяне во главе с «птенцами гнезда Петрова» должны были превратиться в сознательных помощников монарха-реформатора, государственных деятелей в полном смысле этого слова. Второе, вопреки первому, оставляло дворянство бесправными, хотя и привилегированными, подданными престола. Идея о выращивании инициативных рабов – любимая мечта монархов, однако мечта совершенно утопическая.

Единственным реальным ее следствием стала все углублявшаяся раздвоенность сознания первого сословия, которое на протяжении XVIII в. так и не смогло четко определить свое место в политической жизни страны. Оно временами проникалось чувством собственной значимости в ходе дворцовых переворотов или в годы правления Екатерины II, то впадало в мрачную апатию, уходя с головой в хозяйственные заботы или ворчливую оппозицию правительству, как это было в царствование Павла I. Так или иначе, мысль о политическом значении своего сословия, о более активном его участии в государственных делах, об ответственности перед обществом и народом упорно сверлила головы просвещенной части дворянства задолго до появления декабризма. Пика же раздвоенность сознания дворянства достигла к началу XIX в. Дело не только в том, что со времени петровских преобразований прошел достаточный срок, позволивший взвешенно оценить итоги начинаний царя-реформатора.

Главное заключалось в необычной насыщенности последней трети XVIII в. политическими событиями как в Европе, так и в России. Пугачевский бунт, большие и малые дворцовые перевороты, просвещенный абсолютизм Екатерины II, упорные, но мучительные духовные поиски «отцов», противоречивые мероприятия Павла I, звучавшие явным диссонансом, либеральные посулы Александра I, оскорбительное господство крепостничества во всех сферах жизни страны – все это питало рост чувства собственного достоинства дворянства, способствовало превращению этого чувства в гражданственность, помогало ощущать себя необходимой для блага страны общественной силой. Идеи Вольтера, Монтескье, Руссо и других европейских мыслителей, Французская революция последней трети XVIII в., наполеоновская эпопея – усугубляли и без того осознававшееся «прогрессистами» несоответствие духа времени и российской действительности.

Они дали теоретическую основу для практического выражения недовольства передового дворянства, заставили его вести споры о целях и методах переустройства страны, поставили перед ним серьезные нравственно-политические проблемы. Среди этих проблем были и такие, над решением которых бился не только дворянский авангард России, но и многие мыслители Европы (и не только в конце XVIII – начале XIX в.). Их можно сформулировать следующим образом: могут ли революционные перевороты не просто способствовать необходимому социальному и политическому преобразованию общества, но и обойтись без крайностей «царства террора»; обязательно ли эти перевороты заканчиваются установлением диктатуры одного лица или группы лиц; есть ли морально безупречные средства достижения целей революционеров, а если нет, то можно ли в данном случае пренебречь моралью? Действительно, опасения того, что их деятельность приведет к развязыванию гражданской розни, спровоцирует бессмысленный и кровавый крестьянский бунт; постоянные подозрения в бонапартистских замыслах Орлова, Пестеля, Трубецкого преследовали декабристов на протяжении всего периода их деятельности.

Эти опасения и подозрения то ускоряли процесс созревания и организации дворянских революционеров, то тормозили его. Вся их активная общественная жизнь прошла, можно сказать, между двумя полюсами: необходимостью и оправданностью революционных действий для достижения прогресса во всех областях жизни России и опасностью превращения благих намерений в свою противоположность. Окончательного решения этих действительно сложнейших проблем они не сумели найти даже в 1825 г., и кто знает, есть ли вообще удовлетворительное решение подобных проблем? Довершили процесс становления дворянской революционности Отечественная война 1812 г. и заграничные походы русской армии в 1813–1815 гг. Для истории общественной мысли в России победа над Наполеоном и вступление русских войск в Париж – события жизненной важности.

Они породили у солдат и офицеров сознание национального единства, самоощущение граждан великой европейской державы, признанной в этом качестве и другими народами. Более того, поскольку долгие годы войны с Наполеоном способствовали росту патриотического воодушевления, а вслед за тем – как результат причастности к единому делу – и ширящегося ощущения равенства всех сословий, в рядах молодого прогрессивного дворянства последовало неизбежное возникновение чувства собственной ответственности за хаос, убожество, нищету, грубость российской жизни. Эта моральная уязвленность, с одной стороны, и ободряющий пример европейской жизни, с другой, звали молодых дворян к решительным действиям, заставляя их пересматривать многие устоявшиеся представления дедов и отцов о сути термина «великая держава».

Именно в эти годы происходит решающее уточнение понятий долга гражданина, дворянской чести (как явления не только сословного, но и общечеловеческого). В свою очередь, знакомые слова «император» и «отечество», ранее составлявшие для дворян неразрывное целое, начинают как бы двоиться, а для авангарда первого сословия вообще распадаются на два самостоятельных понятия. Недаром позже, на следствии по делу декабристов многие из них уверенно заявляли, что присягали Отечеству, а не государю, что явилось для Николая I весьма неприятным сюрпризом.

Честь дворянина для прогрессистов александровского царствования – это, прежде всего, гарантия независимости мысли и действий; долг гражданина – честное служение стране и народу, а не отдельному лицу. Эти понятия будто вырастали одно из другого и, поддерживая друг друга, не давали человеку опуститься до уровня холопа, льстеца, лукавого царедворца. В процесс становления общественных позиций передового дворянства немалую лепту внес и сам Александр I. Император, с одной стороны, постоянно будоражил общественное мнение намеками на реформы, позволял себе резкие вольнодумные пассажи. С другой стороны, Александр Павлович не решился ни на отмену крепостного права, ни на смягчение политического гнета в стране.

Наоборот, с 1821–1822 гг. начался заметный поворот политики Зимнего дворца в сторону консерватизма, чувствовалось, что победа ревнителей традиционных порядков не за горами. Общество вновь оказалось в привычном, но надоевшем ему положении опекаемого властями несмышленыша. Чем более охладевал либеральный пыл императора, тем решительнее, радикальнее становились дворяне, видевшие спасение России в коренной переделке существующего строя. Несколько сотен юношей 1792–1795 гг. рождения образовали в 1815–1816 гг. особый тип русского человека, резко отличавшийся своим поведением от всего, что знала предшествующая история страны. Они-то и повели отчаянную борьбу с защитниками старых обычаев и традиционных устоев. Чего-чего, а недостатка в противниках они не испытывали.

В 1810-х гг. жило еще достаточное число вельмож, вздыхавших о временах «матушки Екатерины» и ее блистательных «орлов». Как-то Александр I решил отблагодарить А.Л. Нарышкина за праздник, устроенный старым сановником в Петергофе, и прислал ему книгу, в которую были вплетены 100 тысяч рублей. Нарышкин почтительно принял подарок императора и добавил, что присланное сочинение настолько интересно, что желательно было бы получить его продолжение. Монарх, посмеявшись, прислал ему второй том, вновь со 100 тысяч вплетенных в текст рублей, но велел передать, что «издание закончено».

А.И. Анненкову – мать будущего декабриста – в Петербурге называли «королевой Голконды» (из-за собранной ею великолепной коллекции драгоценных камней). В ее столичном особняке жило до полутораста слуг. При спальне состояли особые горничные, которые должны были сидеть всю ночь на диванах и вполголоса разговаривать – в тишине старухе не спалось. Специальные служанки держались для согревания своим телом платья или кресел барыни. А на кухне круглосуточно сменяли друг друга четырнадцать поваров, хозяйка могла ночью потребовать свежих пирогов.

Персонажи, подобные только что упомянутым, оказывались на достаточно высоких служебных постах и при Александре I. Рассказывали, что обер-полицмейстер Москвы Александр Павлович Шульгин в 1820 г. в служебном раже требовал, чтобы пожарные команды выезжали как минимум за четверть часа до начала пожара. С воцарением Николая I Шульгин, гордившийся тем, что был полным тезкой предыдущего императора, потребовал, чтобы теперь его переименовали в Николая Павловича. Под властью подобных чиновников жилось временами весело, но по большей части хотелось, наверное, завыть.

Сотрудник Министерства просвещения М.Л. Магницкий, проводивший ревизию Казанского университета и оскорбленный царившим в нем вольнодумием, предложил наказать это учебное заведение «публичным стен оного разрушением». Правительство, не решившись на столь радикальные меры, нашло более цивилизованный выход, назначив Магницкого попечителем проревизированного им университета. После этого никаких стен разрушать не потребовалось. Две трети профессоров оказались изгнаны из Казани, а лекции стали начинаться и кончаться молитвами, причем каждый преподаватель должен был прежде всего убеждать слушателей в бездоказательности и ненужности той науки, которую он собирался преподавать. За нарушение университетского устава студента отныне во всеуслышание нарекали «грешником», облачали в армяк, лапти и сажали в карцер.

Когда «грешника» выпускали, он исповедовался у священника и должен был карандашом обозначить место на картине Страшного суда, которое ему было бы уготовано в загробной жизни, если бы не бдительность и попечение начальства. Чем-то средневековым веяло и от торжественной церемонии захоронения экспонатов и учебных пособий анатомического театра, устроенной по приказу неугомонного Магницкого. В ней участвовали все профессора, лаборанты и студенты медицинского факультета. Впрочем, начиная с 1817–1818 гг. подобным образом дела обстояли не только в Казанском университете, да и вообще не только с просвещением.

В борьбе с защитниками мракобесия будущие декабристы далеко не сразу стали приверженцами революционных действий. Дворянский авангард, в который они входили, никогда не был монолитным. Прежде всего, он состоял из так называемых свободолюбцев, хотя и настроенных более или менее радикально, но иногда проявлявших свою оппозиционность самым экзотическим образом. Это и понятно, ведь индивидуальное возмущение достаточно ограничено в своем выражении и зачастую напоминает, скорее, человеческие слабости и чудачества.

Именно поэтому до поры до времени дворянский авангард проявлял себя в нарочитом молодечестве, «гусарстве», нарушении общепринятых норм поведения. В качестве примера такого поведения поэт и ближайший друг А.С. Пушкина и многих декабристов П.А. Вяземский приводил лихачество неких братьев С. В 1806 г., находясь на военной службе, они попали в один из губернских городов, где накануне дня рождения императора то ли выпили, то ли скупили все шампанское как в самом городе, так и в его окрестностях. Тем самым братья поставили в неловкое положение губернское начальство, которому пришлось испрашивать «сверху» специальное разрешение пить здоровье государя не шампанским, как диктовала традиция, а малагою. Конфуз!

Немногим от «подвига» братьев С. отличались коленца, выделываемые, скажем, М.С. Луниным. То он с товарищами за ночь поменял местами вывески на Невском проспекте, то на пари проскакал по улице нагишом. Снимая квартиру с С.М. Волконским, они держали у себя двух медведей и девять собак, наводя ужас на соседей и квартальных надзирателей. Стоило генералу Депрерадовичу рявкнуть при разборе учений: «Штабс-ротмистр Лунин, вы спите?» – как тут же последовал ответ: «Виноват, ваше превосходительство, я спал и видел во сне, что вы бредите».

Замечательный знаток александровской эпохи Ю.М. Лотман давно заметил, что никогда в России не было столько дуэльных историй, как в 1810-х гг. В них участвовали и записные дуэлянты (так называемые бретеры), и люди, не склонные к крайним мерам, в том числе и многие будущие декабристы. Для одних дуэль была очередным проявлением молодечества, «гусарства», для других – вынужденным способом защиты своей чести и достоинства. Необходимо при этом заметить, что эпидемия дуэлей 1810-х гг. являлась протестом против попыток правительства присвоить себе право вмешиваться в частную жизнь дворянина, запретить ему распоряжаться своей судьбой. Посредством дуэли человек защищал свое с таким трудом обретенное «я», отстаивал ценности равенства внутри сословия (перед барьером дворяне равны), выражал собственное отношение к всепроникающему контролю власти, ее деспотизму во всех областях жизни россиян.

После войны 1812 г. и заграничных походов многое начинает меняться внутри дворянского авангарда; его радикальное крыло все более обособляется и, пропитываясь революционными идеями, становится заметным общественно– политическим событием. Как известно, История считается полем проявления не только различных закономерностей, но и, в значительной степени, результатом деятельности людей. Поэтому есть смысл уточнить, что из себя представлял тип дворянского революционера, чем он отличался от свободолюбца.

Каждый декабрист, безусловно, боролся за свободу народа и свою личную независимость, и в этом смысле являлся свободолюбцем. Но далеко не все свободолюбцы автоматически становились декабристами. И те и другие отстаивали свое право на свободную мысль, не подверженную мелочному контролю, на частную жизнь, выстроенную в соответствии с собственными понятиями и представлениями. Но все же именно декабризм явился верхним этажом общего здания дворянского авангарда. В чем это ощущалось? Денис Давыдов и Лунин, Вяземский и Батеньков, генералы Ермолов и Орлов – не правда ли, все это близкие по взглядам, но отличные по политическим позициям люди; не похожие по готовности бороться до конца, ради отстаивания этих взглядов, выказывающие не одинаковую потребность заявить публично то, что считали нужным. И те и другие были готовы идти до некого предела, вот только предел этот им виделся слишком по-разному.

Первое отличие, которое бросается в глаза, – исключительная общественная активность декабристов, их желание проповедовать, просвещать, ораторствовать в любой аудитории. Конечно, Ермолова или Давыдова тоже трудно назвать молчунами, но они «ворчали», то есть критиковали власть с позиций умеренного Просветительства и традиционной для дворян конца XVIII в. тяги к независимости суждений и действий. Декабристы же, поддерживая тайные планы реформ, обсуждавшиеся в Зимнем дворце, пропагандировали свои убеждения с суровой последовательностью и редким пылом. Подчеркнутая серьезность, прямота суждений, склонность к ораторству и учительству стали нормой поведения, родовыми чертами дворянских революционеров.

Для декабристов, как и для всех свободолюбцев, было характерно обостренное чувство собственного достоинства. Однако первые более последовательно отстаивали новое понимание чести дворянина и долга гражданина. Недаром в их разговорах, письмах, литературных произведениях постоянно упоминаются подвиги высоконравственных героев Древнего Рима и эпизоды защиты республиканского строя Великого Новгорода – символа древнерусской свободы. Может показаться, что дворянские революционеры постоянно читали скучные проповеди, а от их поведения веяло театральными подмостками, ложным классицизмом или проходившим ему на смену доморощенным романтизмом.

Впрочем, почему доморощенного? Декабристы, представлявшие, по словам Ю.М. Лотмана, «особый тип русского человека», были если не детьми, то, во всяком случае, любимыми воспитанниками романтизма. Романтизм же как художественный стиль, а в еще большей степени как образ жизни далеко не прост, прежде всего потому, что деятельно героичен и разочарованно циничен одновременно. Человек дворянского авангарда, строивший свою жизнь в соответствии с требованиями этого стиля, мог следовать за позитивной его составляющей и посвятить себя борьбе с несправедливостью, отсталостью существующих порядков и правил как в частной, так и в общественной жизни.

Мог молодой (обязательно молодой! Из осужденных по делу 14 декабря только двенадцать человек имели 34 года от роду, значительному большинству осужденных не исполнилось и 30 лет) романтик пойти и по другому пути. На нем его поджидали старость души, недовольство всем и вся, презрительное безразличие к окружающей жизни с ее радостями и огорчениями. Так называемые «лишние люди» среди российских романтиков уже встречались, а вот времена Арбенина (из лермонтовского «Маскарада»), убивающему жену только потому, что она – ангел и не должна быть отравлена ядом окружающей ее духовной пустоты света, в первой четверти XIX в. еще не настали. Среди передового дворянства царствовала героика истории и современности (наполеоновские войны!), рождавшие неутолимую жажду действовать на благо Отечества.

Именно героическая и деятельная сторона романтизма приводила к страстной влюбленности прогрессистов в те идеалы и представления, которые казались достойными поддержки, с точки зрения передовой дворянской молодежи. Проникшись этой любовью, преклоняясь перед новыми идеалами и приняв их в качестве жизненных ориентиров, романтик в полной мере ощущал ценность собственной личности, поскольку она естественным образом сочеталась для него с чувством ответственности за судьбу страны. Поэтому он считал себя защитником идей независимости и свободы как политического идеала всех сограждан. Таким образом, по наблюдениям исследователей, чувство собственного достоинства и правила чести становились для прогрессистов понятиями действительно важнейшими. Причем это мироощущение оказалось для его носителей весьма суровым – романтизм воспринимался как игра по определенным правилам, и если за проигрыш надо было платить даже самую высокую цену, то платили, не торгуясь, по всем счетам.

В.О. Ключевский со свойственной ему точностью подметил: «…этот тип (прогрессиста. – Л.Л.) …стоит перед нами в неугомонной и говорливой, вечно негодующей и непобедимо бодрой, но при этом неустанно мыслящей фигуре Чацкого». Тут все прямо в точку, особенно «мыслящий», «говорливый» и «бодрый». Следует лишь отметить, что говорливость являлась для прогрессистов формой, пусть и своеобразной, их оппозиции, т. е. все-таки действия. Причем эта разговорчивость носила нарочито резкий, прямой характер, казавшийся, с общепринятой точки зрения, не совсем приличным, а то и опасным. Однако в «своем» кругу именно такое поведение считалось «спартанским» или «римским», т. е. соответствующим передовым взглядам. Иными словами, романтизм, с одной стороны, раскрепощал личность, позволял ей думать, чувствовать и действовать достаточно свободно. С другой – оказывалось, что речь у романтиков шла не столько о живом, реальном человеке, сколько об идеальном образе, из жестких границ которого прогрессисты не имели права выходить. Подобное мироощущение позволяло не интересоваться сословной или бюрократической иерархичностью. Единственно важной делалась оценка людских поступков с точки зрения гражданственности и морали.

Подобное поведение неизбежно отдавало театральщиной. Не будем, однако, забывать, что, во-первых, игра масок вообще была характерна для людей первой четверти XIX в. Во-вторых, местом выступления прогрессистов была все-таки не сцена, а гражданская трибуна, и в-третьих, по принятым романтиками понятиям, они рассчитывали не столько на реакцию увязших в скучной повседневности современников, сколько на суд потомков, т. е. истории, и ничуть не меньше. Насаждая культ дружбы, даже экзальтированного братства, прогрессисты не умели жить в состоянии душевной раздвоенности, когда со «своими» человек был совершенно откровенен, а с «чужими» заковывался в броню светских приличий. Иными словами, как писал Ю.М. Лотман: «Для того, чтобы понять декабризм, необходимо вновь превратить формулы в поведение, увидеть жест, услышать интонацию. Слова сохранились – исчезла атмосфера. Но смысл слов будет нам до конца ясен лишь в том случае, если возродить атмосферу».

С точки зрения человека начала XXI в. все это очень сложно, да и нужно ли вникать в игру актеров-романтиков? Но давайте вспомним, как часто кажутся смешными, несовременными или ультрасовременными для умудренных и отягощенных собственным опытом взрослых молодые люди любой эпохи. Их позы и маски – это и эпатаж «правильных» старших, и протест против устоявшейся скучной обыденности, и поиск своего места, своей модели поведения в сложном и несовершенном мире. В общем, если говорить коротко – все это необходимые муки самоопределения нового поколения граждан. Потом позы и маски забываются, и из странной, многократно критиковавшейся молодежи вырастают интересные государственные и общественные деятели, звезды искусства, науки, литературы. Оказывается, что поиски юности – вещь необходимая, но отнюдь не единственно определяющая суть выросшего, взрослого человека.

Декабризм же был молодостью российского общественного движения, той порой, когда особенно важно и суровое отрицание опыта старших, и заграничные веяния, и не поддающаяся рациональному объяснению мода, влекущая глубина мысли, и вызывающая позже смех, но такая своя, такая дорогая сию минуту поза. Что же касается черт характера дворянских революционеров, то их как раз отличала редкая простота в общении, готовность прийти на помощь нуждающимся в ней, вызывающая скромность в быту – все это и называется настоящим, а не показным демократизмом.

Кстати, это признавали и их идейные оппоненты, многие из которых были связаны с декабристами родственными и приятельскими узами. До поры столь удивительные для нас узы и связи, такая разница во взглядах близких людей никому не мешали и не казались странными. Наоборот, они придавали некую остроту и, если хотите, пикантность российской общественной жизни.

В человеческой истории довольно часто важные явления и события начинаются с вещей внешне незначительных, а то и вовсе малозаметных. Одним из первых симптомов общественного пробуждения в России стало изменение форм приятельских отношений. Возникавшие в начале XIX в. кружки, салоны, артели, литературные общества (в первую очередь «Арзамас») противопоставляли себя сословно-феодальному неравенству, чиновной иерархии, приучали своих членов и участников заседаний к новому типу отношений между людьми. За отсутствием свободных журнальных, университетских, адвокатских и иных кафедр, эти кружки и общества являлись, безусловно, и общественно значимым явлением. Дело заключалось в том, что благодаря им рождалась и крепла чуждая традиционному мышлению идея о том, что личные привязанности и симпатии людей выше, важнее родовитости и служебного положения приятелей и знакомых.

Иными словами, все сказанное подчеркивает весьма значимую для нашего разговора идею: декабризм являлся образом жизни настолько же, насколько и образом мысли. Его представителю было трудно, если не невозможно, переделать себя, подстроиться под господствующие порядки, манеру поведения. Те из декабристов, кто побывал в сибирской ссылке, и те, кто выжил в ней, так и не сумели приспособиться ни к России Николая I, ни к более свободной России Александра II. И та и другая казались им слишком официальными, тесными, не отвечающими их идеалу.

Что же касается образа мыслей декабристов, то, хотя основная речь о нем впереди, сделаем небольшое уточнение. В научной и учебной литературе до сих пор употребляется удачный термин В.И. Ленина «дворянская революционность», «дворянские революционеры». К сожалению, четкой расшифровки этого термина в работах историков не содержится, что зачастую приводит к невнятице спора и путанице понятий. На наш взгляд, дворянская революционность – это оппозиционная абсолютизму идеология и практика последних лет XVIII – начала XIX в., в которых революционные и либеральные идеи и действия оставались тесно переплетенными. Причиной такого переплетения являлось то, что дворянская революционность базировалась на философии французских просветителей, которая, в силу своего характера и ориентации, с успехом использовалась и просвещенными монархами, и передовой частью общества. Кроме того, отрицая абсолютизм, революционеры первой четверти XIX в. признавали за троном реальную государствообразующую силу, а при определенном стечении обстоятельств и силу реформаторскую. Декабристы предложили или применили на практике различные методы политической борьбы: от дворцового переворота до пропаганды своих идей в обществе и военной революции.

Зарождение в России дворянской революционности знаменовало собой усиление принципиальных отличий «внуков» начала XIX в. от их «дедов» и некоторых «отцов» предыдущего столетия. Отчетливое понимание передовой молодежью своего предназначения, смутные видения картин светлого будущего, нежелание мириться с действительностью, оскорблявшей чувства просвещенного человека, привели к созданию в России объединений, которые в научной литературе принято называть преддекабристскими и первыми декабристскими организациями. Однако прежде чем проанализировать их состав, программные документы, деятельность, давайте поближе познакомимся с некоторыми из наших будущих героев.

Становление Николая Ивановича как общественного деятеля началось, скорее всего, в годы его учебы в Германии. Мало того что знаменитый Геттингенский университет (помните Владимира Ленского из «Евгения Онегина»?) был в то время признанным рассадником просвещения, романтизма и гуманизма, так еще и время оказалось весьма тревожным и многообещающим. Тургенев попал в Германию в 1808–1811 гг., в период расцвета деятельности Тугенбунда – общества, боровшегося не только против французских захватчиков, но и за освобождение крестьян от власти помещиков. Огромное значение для Тургенева имела работа в качестве российского комиссара-наблюдателя в Пруссии в 1813–1816 гг. Восстановление национальной государственности, подготовка и принятие новых законов, острые политические дискуссии – все это разворачивалось пусть и на чужбине, зато перед его глазами и давало богатую пищу для размышлений.

Короче говоря, Николай Иванович вернулся в 1816 г. домой, переполненный самыми высокими патриотическими чувствами, достаточно отчетливо сознавая, что именно надо менять на родине. В Петербурге он с радостью убедился, что далеко не одинок в своих устремлениях. «Гвардейские офицеры, – записывает Тургенев, – в особенности обращали на себя внимание свободой и смелостью, с которой они высказывали свои мнения, мало заботясь о том, где они говорили, – в общественном месте или в частном доме, были те, с кем они говорили, приверженцы или противники их мнений». Сам Тургенев оказался тем человеком, который немало способствовал образованию и становлению офицерских кружков и артелей, организуя для их членов лекции по политическим наукам и составляя списки книг для самообразования.

Работа в Германии, упорные слухи о скорых преобразованиях в России заставили Николая Ивановича закончить начатое еще в Геттингене сочинение под названием «Опыт теории налогов». Не будем пугаться академического названия и политэкономической сути книги. Ни первое, ни второе отнюдь не отталкивали любознательного читателя начала XIX в. Может быть, это происходило потому, что в те годы ученые еще не научились писать свои трактаты языком, доступным пониманию лишь их немногочисленных коллег.

О чем же рассказывал Тургенев в названном произведении? Политическая экономия была для него наукой, которая, прежде всего, приучала людей ненавидеть всякое насилие и в особенности «методы делать людей счастливыми вопреки их желанию». «Все благое, – писал наш герой, – основывается на свободе, а злое происходит оттого, что некоторые… берут на себя дерзкую обязанность за других смотреть, думать, за других действовать и прилагать о них самое мелочное и всегда тщетное попечение».

Однако предоставление самостоятельности регионам и отдельным гражданам еще не гарантирует процветания страны в целом. Не менее важно справедливое распределение налогов между различными слоями населения. Что означает, с точки зрения Тургенева, справедливость налоговой политики? Прежде всего – «отклонение тяжести налогов от простого народа». Николай Иванович довольно ехидно напоминал дворянству: «Древние римляне поставляли себе за честь платить тем более, чем знатнее они были; знатные люди нового времени… находят честь свою совсем в противоположном».

Но не эти слова вызвали гнев подавляющего большинства завсегдатаев великосветских салонов. Их шокировали необычайно резкие и научно аргументированные нападки Тургенева на крепостное право. По мнению автора «Опыта теории налогов», благоустроенное государство не может быть создано на несправедливости. Более того, угнетение одного класса граждан другим ведет страну к неминуемой катастрофе. После выхода книги Екатерину Александровну Тургеневу в обществе издевательски-сожалеюще называли «матерью бунтовщика», а самого Николая Ивановича постоянно спрашивали, почему он, имея такие гуманные взгляды, у себя в имении не решился ни на что большее, чем перевод крестьян на оброк? На самом деле ответ был достаточно прост – имение составляло собственность всего семейства Тургеневых, а не одного Николая Ивановича. Екатерина же Александровна, и без того напуганная скандальной известностью сына, категорически отказывалась освободить своих крестьян.

Как бы то ни было, «Опыт теории налогов», написанный легким, изящным слогом, нашел своего читателя. В 1819 г. потребовалось переиздание книги. С этого момента борьба с крепостничеством захватывает Николая Ивановича целиком. В том же 1819 г. он пишет графу Милорадовичу записку о крепостном праве в России. Через адъютанта графа, своего приятеля Ф. Глинку, Тургенев узнал, что Милорадович хочет представить такое сочинение императору, и решил воспользоваться удобным случаем. Однако в те годы Николай Иванович уже не был одиночкой, пытавшимся действовать исключительно через сильных мира сего. Еще в 1815 г. он вместе с братьями и М.Ф. Орловым обсуждает вопрос о необходимости создания тайного общества. Речь шла об «Ордене русских рыцарей», который, по словам его активнейшего члена М.И. Дмитриева-Мамонова, должен был: «Греметь против тирании, греметь против злоупотреблений… взывать к потомству, к теням Шуйских и Пожарских об установлении закона спасения нации».

Чуть позже Тургенев, вступив в «Арзамас», безуспешно пытался начать издание журнала этого литературного общества. Не оставлял он идею о создании журнала и присоединившись к Союзу благоденствия. Николай Иванович успел даже определить круг авторов для будущего издания. Во всяком случае, доносчик А. Грибовский сообщал властям: «Тургенев, дававший главное направление (издания. – Л.Л.), брался с профессором Кунициным издавать журнал по самой дешевой цене для большего расхода (распространения. – Л.Л.), полагая издержки за счет общества относящиеся».

В 1820 г. Николай Иванович пытался связаться с представителями оппозиционной аристократии, чтобы с их помощью решить часть задач, стоявших перед Союзом благоденствия. Тургенев не только активно боролся за распространение прогрессивных идей в обществе, он отличался в Союзе благоденствия, а позже и в Северном обществе той непримиримостью к компромиссам, которая и помогает, и, порой, мешает революционным деятелям достигнуть своей цели. Во всяком случае, Николай Иванович и слышать не хотел о частичном сохранении крепостного права в России. Вопрос уничтожения рабства для него был гораздо важнее споров о форме политического правления в послереволюционной стране. Наверное, именно с Тургенева начинается многолетняя дискуссия о приоритете политических или социальных вопросов в ходе революционных преобразований, имевшая огромное значение для российского общественного движения.

С 1823 г. Николай Иванович стал чувствовать недомогание и проситься за границу для лечения. Заодно он мечтал лучше ознакомиться с английской судебной системой и подумать о применении ее в России. Александр I, не желая расставаться с талантливым чиновником и считая, что все дело в недостаточном жаловании, передал через Аракчеева, что Тургенев может просить о денежной прибавке, но должен оставаться в России. Однако в 1824 г. здоровье Николая Ивановича настолько ухудшилось, что его отпустили на воды в Карлсбад. Уезжал он на несколько месяцев, а остался за границей на 33 года.

После восстания 14 декабря правительство пыталось вызвать его из-за границы, чтобы осудить, как одного из важнейших «государственных преступников». Однако Тургенев, не надеявшийся на гласный и справедливый суд, вернуться отказался. На приговор, вынесенный товарищам, он откликнулся замечательной книгой «Россия и русские», в которой не только объяснил побудительные мотивы движения декабристов, но и изложил программу обширных реформ, необходимых для оздоровления жизни России, ее полноправного вхождения в семью европейских народов.

Иногда обстоятельства складываются таким образом, что историки не сразу могут исправить несправедливость, допущенную судьбой по отношению к тому или иному человеку. В полной мере это относится к Михаилу Александровичу Фонвизину, чья истинная роль в движении декабристов и российском общественном движении начала выясняться относительно недавно. Даже с источниками ему не повезло: не считая формулярного списка, мы узнаем о жизни Михаила Александровича до 1825 г. лишь из «Записок» его ближайшего друга И.Д. Якушкина.

Племянник знаменитого драматурга Д.И. Фонвизина, Михаил Александрович получил прекрасное образование, а вместе с ним стремление и любовь к свободе и справедливости. «Свободный образ мысли, – показывал он на следствии, – получил не от сообщества с кем-либо, но когда мне было 17 лет, из прилежного чтения Монтескье, Рейналя и Руссо, также древней и новейшей истории, изучением которой занимался с особой охотою».

В боевых действиях Фонвизин начал участвовать задолго до 1812 г., а в Отечественную войну вступил адъютантом А.П. Ермолова. Войну он провел в арьергарде при отступлении русской армии, прикрывая ее тылы, и в авангарде, когда она наступала, то есть всегда одним из первых встречался с противником.

Был эпизод, когда Михаил Александрович прискакал в село Марьино Московской губернии, чтобы предупредить родных о приближении французов. Из имения он выбирался уже на глазах французского авангарда, переодевшись в крестьянскую одежду. Позже он еще успел перехватить бригаду русских войск, в неведении двигавшуюся к столице, уже занятой противником.

Из Тарутинского лагеря Кутузов послал Фонвизина с казачьим отрядом партизанить в тылу французов. Ко времени сражения под Малоярославцем Михаил Александрович вновь успел присоединиться к Ермолову, на долю которого выпала задача взять город. Малоярославец шесть раз переходил из рук в руки, и в первых шеренгах сражавшихся неизменно оказывался Фонвизин.

Позже он прошел с армией всю Европу, в битве при Кульме под ним было убито пять лошадей, но присутствовать при капитуляции Парижа ему не довелось. В сражении под одним из бретонских городков Михаил Александрович, раненный пулей в шею, попал в плен. Оправившись от ранения, Фонвизин организовал военнопленных и захватил сначала арсенал, а потом и весь городок. Такое «самоуправство» весьма не понравилось Александру I, что на время задержало производство Фонвизина в генералы. Так или иначе, он к 27 годам стал полковником, и перед ним открылась неплохая карьера.

Но странный полковник не захотел, по его словам, удовольствоваться «пошлою полковою жизнью… и подробностями строевой службы… угождая врожденной склонности Александра и братьев к фрунтомании». Двукратное пребывание за границей открыло Фонвизину мир таких политических идей, о которых он, по его словам, «прежде не слыхивал». Зато он хорошо знал о других вещах, распространяя среди друзей «Рассуждение» дяди, Дениса Ивановича, где доказывалась противоестественность и безнравственность самодержавия и необходимость твердых законов.

Контраст между крепостнической Россией и Европой, между возможностями страны и ее далеким от этих возможностей реальным положением стал настолько невыносимым, что Михаил Александрович всерьез задумался об организации тайного общества или участии в затеях уже существовавших заговорщиков. В 1816 г. Якушкин принял его в Союз спасения, причем сделал это по настоятельной просьбе самого Фонвизина.

В тайное общество Михаил Александрович вступил зрелым человеком, героем войны 1812 г., командующим полком, личностью с устоявшимися взглядами на задачи и методы действий тайных обществ. Уже в 1817 г. Фонвизин работал над уставом Союза спасения. Он первым опомнился, услышав отчаянное предложение Якушкина о цареубийстве, и попытался отговорить его, ссылаясь на то, что ограничение абсолютизма не требует таких варварских мер. В конце концов, все согласились с доводами Фонвизина, хотя, как будет сказано ниже, дело оказалось не только в них.

Еще более возросла его роль в Союзе благоденствия. Это общество полностью отвечало тогдашним мыслям и планам Михаила Александровича. Недаром в списке членов Коренного совета Союза благоденствия, составленном на следствии, его имя значится первым. Именно с этим тайным обществом связан расцвет его политической деятельности. В 37-м и 38-м егерских полках, где он служил, запрещается употребление палок, открываются ланкастерские школы для солдат. В 1819 г. Фонвизин создает в Москве тайное общество, видимо, один из филиалов Союза благоденствия.

В 1821 г. по его инициативе в Москве созван съезд представителей управ Союза, чтобы решить дальнейшую судьбу тайного общества. Выступая на нем, Фонвизин предложил новую структуру декабристской организации. Ее члены должны были делиться на три разряда: главный совет, исполнители и нововводимые, причем последние не могли знать тайных целей общества и занимались чисто филантропической деятельностью. Предложения Фонвизина съезд не принял, но идея создания конспиративной организации в декабризме, как мы знаем, победила.

Правда, сам Михаил Александрович новой организации почти не увидел. Он не выдержал, как уже упоминалось, усиливавшейся в армии муштры и в 1822 г. вышел в отставку. К этому времени относится его последний разговор с бывшим командиром А.П. Ермоловым. Встретив Фонвизина, прославленный генерал воскликнул: «Пойди сюда, великий карбонари! Я ничего не хочу знать, что у вас делается, но скажу тебе, что он (царь. – Л.Л.) вас так боится, как я бы желал, чтобы он меня боялся».

В 1822 г. Михаил Александрович женился на Наталии Дмитриевне Апухтиной (одна из возможных прототипов Татьяны из «Евгения Онегина»). Уехав с женой в поместье, Фонвизин, вышедший в отставку генералом, исчезает с политической арены до декабря 1825 г. Узнав о восстании в Петербурге, он спешит в Москву, чтобы возглавить выступление декабристов в старой столице. Когда Михаил Александрович прибыл в город, там уже знали о разгроме товарищей в Петербурге. Поднять восстание в Москве не удалось, дело ограничилось разговорами.

Во время следствия от арестованного генерала не узнали ни одного нового для следователей имени, не добыли никаких подробностей о заговоре. Потом было двадцать семь лет тюрьмы и ссылки, во время которых Фонвизин, как никакой другой декабрист, продвинулся в своем идейном развитии. Усердно занимаясь изучением работ французских утопических социалистов, он пришел к важному для будущего российского революционного движения выводу. По его мнению, Россия, в отличие от Западной Европы, может быть преобразована на социалистических началах посредством крестьянской общины. Этот вывод опережает сходные мысли А.И. Герцена и Н.Г. Чернышевского, то есть тех деятелей, которые считаются родоначальниками «русского общинного социализма».

Фонвизин никогда не жалел о пройденном пути. М.И. Муравьев-Апостол рассказывал, что покидая Сибирь и расставаясь с остающимися там товарищами: «М.А. нас всех дружески обнял. Ивану Дмитриевичу (Якушкину. – Л.Л.) поклонился в ноги за то, что он принял его в наш т(айный) с(оюз)».

Странные иногда встречаются натуры, вернее, загадочные. Вот, например, Михаил Федорович Орлов, внебрачный сын Федора Григорьевича, младшего брата в семье знаменитых екатерининских Орловых. От предков Михаил Федорович унаследовал стать, силу, рост, чеканный профиль мраморного Командора и веру в то, что историю, судьбу каждый человек, как и народы вообще, может сломать к своей выгоде. Он и ломал ее, пока была такая возможность.

Военная карьера Орлова складывалась достаточно успешно и, что немаловажно, проходила на глазах императора. Войну 1812 г. он начал в чине штабс-ротмистра, а закончил в 1815 г. генералом, получив за три года четыре чина. Капитуляция Парижа, документ о которой Орлов составлял вместе с представителем французской армии, стоила ему четырех бессонных ночей и принесла чин генерал-майора.

После войны 28-летний генерал стал одним из доверенных лиц Александра I и выполнил ряд серьезных дипломатических поручений, в том числе и по урегулированию конфликта между Норвегией и Швецией. С 1818 г. Михаил Федорович становится начальником штаба корпуса в Киеве, а с 1820 г. командует дивизией в Кишиневе. Он всегда рассчитывал только на себя, на свои силы и собственный интеллект. Это качество не может не вызывать уважения, но иногда оно подводит человека, внушая ему излишнюю самоуверенность, убеждение, что все остальные не правы или просто недостаточно подготовлены к серьезной деятельности.

Он и в своей общественной полулегальной – полунелегальной деятельности стоял как-то особняком, выглядел, хотя и могуче, но одиноко. Сначала (еще до образования Союза спасения) Михаил Федорович вместе с генералом Дмитриевым-Мамоновым мечтал поднять солдат против царя и крепостного права. Услышав об этом, поэт-партизан Денис Давыдов насмешливо, но с грустью писал: «Как он (Орлов) ни дюж, а ни ему, ни бешеному Мамонову не стряхнуть самовластие в России. Этот домовой долго еще будет давить ее, тем свободнее, что… она сама не хочет шевелиться».

Орлов был близок со многими членами Союза спасения и… и ничего. Он становится членом Союза благоденствия, но, кажется, только затем, чтобы приехать на съезд Союза в Москве и произнести громоподобную речь о необходимости немедленного революционного выступления. Для его успеха он предлагал завести типографию, где начать печатать прокламации и фальшивые деньги, чтобы привести страну к финансовому краху. Речь Орлова вызвала всеобщее удивление и замешательство, но не имела никаких последствий. Хотя нет, одно последствие она имела. Декабристы и позднейшие исследователи долго спорили, зачем Михаил Федорович выступил с такими, прямо скажем, провокационными предложениями?

Создается впечатление, что он намеренно сторонился существующих тайных организаций, хотя формально продолжал числиться членом Союза благоденствия. Видимо, Орлова привлекала возможность единолично направлять революционную работу, быть и в ней самому по себе. Такая возможность ему представилась в 1820 г., когда он стал командовать 16-й дивизией, расквартированной в Кишиневе. Здесь Орлов принялся за поголовное обучение солдат грамоте и счету по ланкастерской системе. Скоро в его школах обучалось 1800 человек. В Кишиневе он отдает свои знаменитые приказы по дивизии, запрещающие жестокое обращение с солдатами и грозящие наказаниями нерадивым командирам полков и рот. Здесь его боготворят молодые офицеры, а рядовые называют «отцом». Корпусной командир генерал Сабанеев, завидуя и сердясь на вольнодумца, нарекает 16-ю дивизию «орловщиной».

Как Михаил Федорович рвался на помощь грекам, восставшим под предводительством князя Ипсиланти против турецкого ига! Не пустили. Более того, в 1822 г. его отстранили от должности командира дивизии с приказом «оставаться по армии». Так Орлов и жил сам по себе, не сближаясь с товарищами по тайным декабристским организациям и не соглашаясь на повышение по службе. В свое время его прочили на пост начальника штаба гвардии. «Что мне делать в Петербурге? – пишет в ответ на эти слухи Михаил Федорович А.Н. Раевскому. – Как я возьму на себя должность, которую оставить можно только вследствие опалы, занимать только по милости? Вы меня знаете: похож ли я на царедворца и достаточно ли гибка моя спина для раболепных поклонов?»

Кажется, сама судьба оставляла Орлова рядом с событиями, не давая ему активно вмешаться в них. 13 декабря 1825 г. С.П. Трубецкой, диктатор восставших, отправляет в Москву, где живет Михаил Федорович, кавалергарда Свистунова с письмом. Но последний, узнав о крахе заговора, послание уничтожает. Орлов же пытается еще что-то сделать: грозит правительству, благославляет Муханова на убийство нового императора… 21 декабря 1825 г. следует арест Орлова. Он готов, казалось, ко всему, на следствии молчал или отговаривался незнанием, не подозревая, что его брат Алексей – один из спасителей Николая I на Сенатской площади вымолит ему прощение.

А что ему было с ним делать? Все последующее: легкая ссылка, прощение, жизнь – представляли собой кошмар медленного умирания. А.И. Герцен, видевший эту агонию, вспоминал: «От скуки Орлов не знал, что начать. Пробовал он и хрустальную фабрику заводить, на которой делались средневековые стекла с картинами, обходившиеся ему дороже, чем он их продавал, и книгу принимался писать “О кредите”, нет, не туда рвалось сердце, но другого выхода не было. Лев был осужден праздно бродить между Арбатом и Басманной, не смея давать волю своему языку».

Вообще-то дело обстояло еще хуже. Михаил Федорович стал мишенью для насмешек (правда, в хорошей компании, но от этого не легче) городских острословов. По Москве поползли стишки:

«Декабрист без декабря» метко бросил кто-то в адрес П.А. Вяземского, друга многих революционеров 1825 г. С еще большим основанием эту фразу можно отнести на счет Михаила Федоровича Орлова. До конца жизни он вспоминал друзей и знакомых, томящихся в Сибири.

И никто не знал, что те из них, кто вернется после амнистии, переживут Орлова на 20–25 лет. Поистине – бездеятельность убивает вернее каторги.

Читая роман «Война и мир» и памятуя о том, что ему предшествовала работа Л.Н. Толстого над несостоявшимся произведением о декабристах, невольно начинаешь гадать, кто из реальных дворянских революционеров мог бы стать прототипом героев известной эпопеи. На роль Пьера Безухова, на мой взгляд, существует лишь один претендент – Никита Муравьев. Может быть, это и покажется кому-то спорным. Безухов не был военным, не очень ловко чувствовал себя в салонах, отдал дань лихому гусарству, всем этим отличаясь от Муравьева.

Но какая-то внутренняя, психологическая связь между ними есть. Во всяком случае, решительность и патриотизм, мягкость и образованность, желание понять причины событий, этакое жизненное любопытство – у них совершенно одинаковые. В августе 1812 г. 16-летний юноша, Никита Муравьев, получивший блестящее образование, бежал из дома, чтобы примкнуть к авангарду русской армии и драться с французами.

В нескольких десятках верст от Москвы в нем заподозрили французского шпиона. Действительно, молодой человек, разглядывавший карту, на которой была нанесена примерная дислокация русских войск, вызывал у крестьян обоснованные подозрения. Бдительные селяне связали «лазутчика» и доставили в Москву. Приключение могло закончиться совсем уж трагически, если бы Никита не успел прервать своего гувернера, который, случайно встретив странную процессию, вздумал обратиться к воспитаннику по-французски. А так, после допроса у генерал-губернатора Москвы Ф. Растопчина и объяснений матушки, недоразумение было исчерпано. Никиту даже поблагодарили за проявленный патриотизм.

Муравьев позже все-таки попал в армию, дошел с ней до Парижа, и здесь ему необыкновенно повезло. Он жил в доме герцога Коленкура, известного политического и общественного деятеля Франции. В этом доме собирались виднейшие политические умы страны и просто интересные люди. Их споры и беседы стали отличной школой для молодого прапорщика. Он впервые воочию увидел столкновение различных общественных взглядов, понял, что идеи просветителей отлились на их родине в четкие политические программы.

После этого Муравьеву гораздо яснее стали видны беды послевоенной России. В общем-то, они видны были и «верхам». Один из корреспондентов Аракчеева писал еще в 1813 г.: «Чем далее идут военные действия, тем чувствительнее становятся общие тяготы. Со всех сторон пишут и говорят со вздохом». Вздыхать было от чего: российское крестьянство за годы войны потеряло более 1 млн человек, только в Московской губернии сгорело 400 деревень. Дороги стали небезопасны из-за дезертиров, разбойных шаек, нищих.

В 1816 г. Никита Михайлович вошел в кружок офицеров, складывавшийся в казармах Семеновского полка, где познакомился с Трубецким, Сергеем и Матвеем Муравьевыми-Апостолами. К этому времени относится начало его напряженных занятий общественными науками. Судя по библиотеке Муравьевых, переданной позже Московскому университету, Никита Михайлович «перелопатил» огромное количество самой разнообразной литературы. Он, как и его единомышленники, был членом Союза спасения и Союза благоденствия, но оказался одним из немногих, кто уже на ранних стадиях декабризма стал писать теоретические и агитационные работы.

Муравьев был сторонником, а позже и главой тех, кто стоял не за «насилия кровавой революции», а за политический прогресс страны и общества в любых его формах. Путь жестокой кровопролитной революции очень привлекателен своей ясностью и прямотой, быстротой исполнения задуманного. Но он настораживает негибкостью, обязательными цивилизационными потерями, тем, что заставляет идти к идеалу, не прислушиваясь к мнению большинства населения, а то и подавляя это мнение. И главное, очень трудно взять на себя ответственность за боль и страх сограждан.

Путь постепенного прогресса, наоборот, открывает простор для маневра, позволяет безболезненно реагировать на временное недовольство различных слоев населения. Но он – извилист, сложен, долог. Борьба между сторонниками революции и радикальных реформ в значительной степени определила расстановку сил внутри движения и его характер.

Неоднозначность ситуации хорошо понимали сами дворянские революционеры. Не случайно именно Никита Муравьев, единственный из декабристов, избирается и членом Директории Южного и правителем Северного общества. Не случайно так же то, что именно он стал автором одной из двух важнейших программных документов революционного движения первой четверти XIX в. С конца 1821 г. составление Конституции становится важнейшим делом Никиты Михайловича. Эта работа отбирает у него все время и силы. Он отходит от практической революционной деятельности, тем более, что чем дальше, тем громче звучали голоса сторонников вооруженного выступления при первом удобном случае и невзирая на возможные негативные последствия.

14 декабря застает Муравьева в поместье за работой над очередным вариантом Конституции…Только в 1835 г. он был освобожден от каторжных работ и «обращен на поселение» в Иркутском округе. Он и здесь пишет работу о необходимости проведения сети каналов в России, записку о значении тайного общества декабристов, ставит опыты по внедрению прогрессивного земледелия в Сибири. На поселении Муравьев прожил всего семь лет. Весной 1843 г. он простудился и через четыре дня умер.

Попробуем вкратце суммировать те обстоятельства, которые привели к созданию первых кружков и артелей преддекабристского толка, а затем – и ранних декабристских организаций. Просвещение начало широкое «вторжение» в Россию в последней трети XVIII в., а в результате, как заметил историк и писатель Н.Я. Эйдельман, родители просвещались, а дети подняли восстание против рабства и деспотизма – цепь выстроилась логичная. Помогло дворянским революционерам и хорошее знание ими крестьянских и солдатских бед и нужд. О реальной жизни народа молодые офицеры имели большее и лучшее представление, чем позднейшая демократическая интеллигенция, поскольку и в гражданском, и в армейском быту дворянин имел дело с крестьянином, вынужден был так или иначе вникать в обстоятельства его жизни, знакомиться с чертами характера, привычками крестьян и солдат.

«Гроза 1812-го года» всколыхнула не только будущих декабристов, но и значительную часть менее общественно активного дворянства, пробудила его к политической жизни, заставила каждого почувствовать себя не просто русским, но и думающим, страдающим русским. Более того, война с Наполеоном поневоле вела ищущие умы от 1812 г. к воцарению Бонапарта, а от него – к событиям Великой французской революции. Над этими событиями, их причинами и последствиями стоило задуматься, попытаться извлечь из них уроки и сравнить их с тогдашней ситуацией в России.

1812 г. заставил обсуждать не только события недавней истории, он требовал от начавшего ощущать свое значение дворянства переоценки текущих мировых событий. Тем более что история явно ускорила свой бег, давая возможность увидеть крушение традиционных режимов в разных концах Европы, появление новых политических идей и форм, которые немедленно примеривались дворянской молодежью к России (причем далеко не всегда лестным для Европы образом).

Об обстоятельствах и причинах образования декабристских организаций лучше всех, пожалуй, сказал Д.И. Завалишин: «Либеральные гуманные идеалы были заимствованы от Запада, а революционные были свои, доморощенные». Вот эти-то «доморощенные» идеалы пока еще робко, не всегда умело и старались отстоять, соединив со своей повседневной деятельностью, некоторые офицеры, вернувшиеся из заграничных походов. В первое время в военной среде возникали просто тесные дружеские группы, в которых обменивались достаточно дерзкими мечтаниями, обсуждали острые вопросы внутренней и внешней политики России. Позже появились и офицерские артели в Семеновском полку, Генеральном штабе. Еще чуть позже возникли Каменец-Подольский кружок В.Ф. Раевского и «Орден русских рыцарей» М. Орлова и Дмитриева-Мамонова, а также «Общество любителей природы» Борисова.

Вообще-то создание хозяйственных офицерских артелей было для России делом привычным. Режим полковой жизни легко соединял военных в кружок с общим распорядком дня и одинаковыми потребностями; дороговизна же гвардейской жизни еще более подталкивала офицеров к подобному «кооперированию». Однако новые артели разительно отличались от прежних объединений тем, что в них пропали карты и вино, даже курить офицеры стали умереннее. «После обеда, – вспоминал Якушкин, – одни играли в шахматы, другие читали громко иностранные газеты и следили за происшествиями в Европе…» Александр I вынужден был выразить свое недовольство командиру Семеновского полка тем, что после войны «господа офицеры непростительно поумнели». Императору было от чего прийти в недоумение, даже разгневаться – дошло до того, что на придворные балы в качестве танцоров гвардейцев приходилось назначать как в караул, чуть ли не приказом по полку.

«Война, – по словам вел. кн. Константина Павловича, – вообще портит армию», разрушает ее «железную» дисциплину, ухудшает бравость внешнего вида войск, их готовность к плацпарадным «подвигам». Действительно, после событий 1812–1814 гг. в гвардейских и армейских казармах говорили не столько о выпушках и петличках, сколько о политических происшествиях в Европе и дома, гонялись не за удовольствиями и отличиями, а за новинками литературы и журналистики. Все это настораживало императора, и он, в конце концов, запретил создание артелей и кружков в вооруженных силах.

Однако эта мера вряд ли могла помочь в борьбе с духом времени. В столичных гарнизонах и в провинции, среди стоявших в глухих городках армейских частей продолжалось стихийное брожение, грозившее вылиться в организацию политических обществ. Правда, до этого, а в какой-то мере для этого, передовая молодежь должна была «переболеть» масонством. Из шести учредителей Союза спасения пятеро были масонами, членами ложи «Трех добродетелей». Что же искали будущие революционеры в масонстве – движении мистическом, таинственном и, по крайней мере внешне, малодейственном?

Наверное, масоны привлекали их высокой нравственностью своих целей, чисто внешним демократизмом (в ложах все называли друг друга: «братья» – хотя сами ложи были организациями строго иерархическими), загадочностью обрядов. Кроме того, у будущих декабристов теплилась надежда с помощью «братьев», имевших в обычной жизни большие чины, убедить императора не сворачивать с пути реформ. Далее, масонство, благодаря своей строгой организации, теоретически вполне подходило для решения тех задач, которые ставили перед собой прогрессисты: защита добрых начинаний правительства и противостояние общественному злу. Наверное, они надеялись в ложах найти и единомышленников, расширить круг активных оппозиционеров. Наконец, революционеров, как и некоторых представителей Зимнего дворца, привлекала всемирность масонской организации, ее идейное единство, не раскалываемое ни религиозными конфессиями, ни партийными пристрастиями.

Были у некоторых будущих декабристов и личные причины влиться в ряды масонов. Те из них, кто не имел за спиной знатной родни или нужных знакомств, могли найти в ложах покровителей, необходимых для успешной карьеры молодого офицера, желавшего быстро продвинуться по служебной лестнице. Иными словами, влияние масонов на дворянских революционеров, послужив, скорее, толчком к началу самостоятельной деятельности, не было ни определяющим, ни долговременным. Вскоре молодежь вновь вернулась к идее создания собственной политической организации и приступила к ее осуществлению.

В 1816 г. поручик Якушкин навестил своих товарищей по Семеновскому полку братьев Сергея и Матвея Муравьевых-Апостолов. Потом к ним присоединился А.Н. Муравьев и его троюродный брат Н.М. Муравьев, которые предложили организовать тайное общество, на что все присутствующие легко согласились. Общество, названное Союзом спасения (или Союзом верных и истинных сынов Отечества), начало быстро расти, но некоторое время не имело четкой политической цели. Некоторые из офицеров, вступивших в него, думали даже, что главная его задача заключается в противодействии успехам иностранцев на русской службе, а об изменении государственного строя и не помышляли.

Ясную политическую цель Союза предложил П.И. Пестель, который считал, что революционеры должны добиваться конституционной формы правления в России. Правда, Устав нового общества, написанный Пестелем, до нас не дошел, он был сожжен в 1818 г., когда Союз спасения был преобразован в Союз благоденствия. В Европе к тому времени были известны две формы тайных обществ: одна более мирная, культуртрегерская, типа немецкого Тугенбунда, другая воинствующая, типа итальянского общества карбонариев или греческой Этерии. Последние являлись обществами с ярко выраженной заговорщической окраской, они ратовали за смену политического строя. Вряд ли можно утверждать, что декабристы сделали окончательный выбор между этими формами нелегальной деятельности. Это и неудивительно, поскольку среди них были и радикалы, и либералы, и отвлеченные теоретики, и мечтатели-мистики. К тому же многим из них было всего от 20 до 24 лет от роду, что многое объясняет в пестроте позиций и невнятице идеалов будущих декабристов.

Устав, написанный Пестелем, как вспоминали его товарищи, изобиловал ужасными клятвами, которые должны были давать желающие вступить в общество. Принятые в него располагались по определенным степеням: «бояре», «мужи», «друзья». Хотя члены Союза отвергли эти клятвы и ритуальные жесты, но прямые политические цели, записанные в Уставе, сохранили. Всего в Союз спасения входило около 30 человек, и сам его численный состав подсказывал революционерам направление их деятельности. Одним из них могла стать попытка опереться на народные (крестьянские) массы. Ведь их недовольство существующим положением сомнений не вызывало, да и обещание отменить крепостное право должно было сыграть свою роль.

Однако в этой очевидности была, с точки зрения декабристов, и сомнительная сторона дела. Они прекрасно помнили, что революционный Париж сумел справиться со многими своими врагами, однако ни якобинцам, ни Наполеону не удалось привлечь на свою сторону крестьянскую Вандею, которая так и осталась верна свергнутому королю. Если революции не удалось сломить монархизма французского крестьянина, то какие могли существовать гарантии того, что это удастся сделать в России? Кроме многовековой и неистребимой веры крестьян в справедливость и законность власти монарха, существовала еще одна трудность. Радикалам, тем более дворянам, вряд ли удалось бы быстро и доходчиво объяснить крестьянам суть таких понятий как республика, парламент, конституция, разделение властей и т. п.

Зимний же дворец мог просто и надежно использовать привычное: «За Бога, царя и Отечество!» – чтобы увлечь за собой крестьянство на борьбу с разрушителями традиционных устоев. Контрреволюционность крестьянских масс, как и их монархизм, была вполне стихийной, но декабристам от этого легче не становилось. Правда, они могли попытаться использовать крестьянство «втемную»: ничего не объясняя массам, воспользоваться размахом и силой их недовольства в своих интересах. Однако это, во-первых, противоречило нравственным принципам дворянских революционеров, во-вторых, могло спровоцировать гражданскую рознь, чреватую людскими, культурными и экономическими потерями, которым в их глазах не было оправдания и которые могли лишь помешать вывести страну на путь прогресса и процветания.

Иными словами, когда много позже А.И. Герцен, а за ним и В.И. Ленин писали, что декабристам на Сенатской площади не хватало народа или что они были страшно далеки от него, то на это трудно что-либо возразить. Однако, на наш взгляд, это была простая констатация факта, не более того. Не стоит забывать о том, что у революционеров имелись достаточно веские причины для сомнений в необходимости и целесообразности привлечения народных масс к политическому движению. Как справедливо озвучил подобные сомнения наш современник, поэт Ю. Ряшенцев:

В данном случае все взаимосвязано: малочисленность радикалов, темнота народных масс, различие идеалов просвещенного дворянства и крестьян, отсутствие у России опыта общественно-политической жизни. Объективные обстоятельства ставили в невыгодное положение не только революционеров, они корректировали и реформаторские усилия Зимнего дворца. Для успешного проведения коренных преобразований мало желания верховной власти, недостаточно и наличия значительного числа сторонников реформирования страны среди образованных слоев населения. Необходимым условием является востребованность страной преобразований, то есть осознание их необходимости и поддержка большинством населения.

В противном случае реформы выливаются, как правило, в подновление фасада обветшавшего здания. Раз и навсегда отказавшись от привлечения крестьянских масс к политическому движению, декабристы выбрали единственно доступный для себя вариант действия – заговор, дворцовый переворот с революционными целями. К осени 1817 г. у них возникает мысль о возможности и необходимости ускорить ход событий, говоря языком радикалов более позднего времени, «подтолкнуть колесо Истории». Если смена монархов на престоле является наиболее удачным моментом для изменения общественного строя, то почему бы не посодействовать этой смене, не ускорить ее? Так возникает Московский заговор 1817 г., созреванию которого способствовали известия из Польши.

Однажды, собрав товарищей у себя на московской квартире в Хамовниках, Александр Муравьев зачитал им письмо Сергея Трубецкого, сообщавшего последние петербургские новости. В столице же тогда только и говорили, что о речи императора в Варшаве и о даровании Польше конституции. Это известие взорвало декабристов, почувствовавших себя оскорбленными не только тем, что Александр I в столь важном деле предпочел Польшу России, но и тем, что он больше доверял шляхте, чем родному дворянству. Вскоре Лунин и Якушкин, независимо друг от друга, представили товарищам два варианта устранения монарха от престола. Важно подчеркнуть, что речь шла не об отказе радикалов от надежд на реформаторские возможности престола вообще, а лишь об их неверии в искренность планов именно Александра I.

Лунин предлагал создать «партию в масках», то есть группу заговорщиков, целью которых стало бы убийство императора во время одной из его регулярных верховых прогулок в окрестностях Петербурга. После этого покушавшиеся, дабы не дискредитировать общество, должны были бы эмигрировать за границу. Якушкин же собирался провести своеобразную дуэль с Александром I: исполнитель должен был убить не только царя, но и себя, имитируя тем самым исход поединка на самых жестких условиях (обычно такие условия встречались, когда один из дуэлянтов нанес другому смертельное оскорбление).

Здравомыслящие члены Союза спасения не согласились с идеей Лунина – Якушкина, и дело здесь было не только в нежелании проливать кровь царя. Убийство Александра I не являлось для декабристов сколько-нибудь сложной задачей. Они не раз несли караул в Зимнем дворце или в Кремле, и инцидент, со смертельным для монарха исходом, в покоях или коридорах царских резиденций вряд ли требовал длительной подготовки. Однако дворянские революционеры – люди, достаточно искушенные в истории и политике, – прекрасно понимали, что захватить власть и удержать ее – это далеко не одно и то же. Возможность овладеть властью у них была, надежд же на ее удержание оказывалось до смешного мало. Может быть, именно это обстоятельство и заставило радикалов пересмотреть свои тактические, а затем и организационные позиции.

В 1818 г. Союз спасения преобразуется в Союз благоденствия, и это преобразование, так же как и переход к Северному и Южному обществам, требует некоторых пояснений. Отказавшись от тактики узкого заговора, проведения революционного дворцового переворота, с революционными целями, радикалы вынуждены были искать иные методы действий. Воспитанные на философии Просветительства и уроках французской революции, они, естественно, обратились за ответом именно к ним и, надо сказать, нашли удовлетворявшее их решение.

По убеждению философов XVIII в., миром людей правит мнение, то есть каждой эпохе в истории человечества соответствует господствующее в ней умонастроение, которое, в силу огромного количества приверженцев, определяет политический, социально-экономический и нравственно-культурный облик своего времени. Таким образом, главная задача декабристов менялась кардинальным образом. Ею становилась не организация заговора и дворцового переворота, а воспитание созвучного эпохе общественного мнения (естественно, совпадающего с основными требованиями революционеров). После того как большинство политически активного населения страны проникнется духом прогресса, традиционные устои рухнут сами собой, произойдет, выражаясь языком начала XIX в., «общее развержение умов», сопровождающееся установлением более справедливого строя.

Воспитание общественного мнения – это не заговор с целью цареубийства, оно требует долгой и кропотливой работы большого числа людей. Именно поэтому декабристы поставили себе целью создание разветвленной сети тайных и легальных организаций, среди которых – литературные, педагогические, научные кружки, экономические общества и т. п. Новый Союз открывал свои двери не только дворянам, но и купцам, мещанам, духовенству, всем желающим просвещаться и просвещать. Радикалы предполагали открыть филиалы своей организации во многих городах империи и надеялись, что воспитание общественного мнения займет около 20 лет, то есть к 1840 г. в России должен произойти бескровный социально-политический переворот.

За основу устава Союза благоденствия («Зеленая книга») был взят соответствующий документ Тугенбунда – германского тайного общества. В его начальных параграфах говорилось о необходимости «доброй нравственности» как оплоте благоденствия государства, о необходимости борьбы «со злом и завистью», о том, что «Союз надеется на доброжелательство правительства». Иными словами, с точки зрения властей, Союз являлся вполне благонамеренным обществом и вроде бы мог не опасаться репрессий со стороны правительства. Хотя, с другой стороны, эти цели могли быть лишь камуфляжем, маскировавшим истинные, революционные замыслы декабристов.

Члены Союза группировались по управам, деятельностью которых руководила Коренная управа и Коренной Совет. Вся деятельность прогрессистов распадалась на четыре «отрасли»: филантропическую, просветительскую, улучшения правосудия и экономическую, – и каждый из радикалов должен был выбрать соответствующее направление для своей дальнейшей работы. Каждый из вступавших в Союз благоденствия давал подписку о неразглашении тайны и платил членские взносы в размере от 4 до 10 % своего годового дохода. Открытость организации, ее полулегальность быстро сделали свое дело – число членов Союза превысило 200 человек, если считать только зарегистрированных в нем людей. Две сотни организованных, общественно активных молодых офицеров и чиновников, каждый с десятками знакомых – это по меркам России первой четверти XIX в. немало.

Свидетельством сложности ситуации, в которую попало правительство, является доклад царю М.Я. Фон-Фока, в будущем одного из основателей печально известного III отделения С. Е.И.В. канцелярии. В докладе говорилось: «Первоначально составленный ими (декабристами. – Л.Л.) Союз Благоденствия был в нравственном отношении извинительнее последовавших заговоров и покушений; но в отношении государственном, политическом – гораздо опаснее». Действительно, карательные органы России Александра I никак не могли взять в толк, как им поступить с обществом, которое занимается филантропией, просвещением, поддерживает реформаторские замыслы Зимнего дворца, но все же является полулегальным, неразрешенным властями. И допускать развития его деятельности нельзя, и преследовать, тем более арестовывать его членов не за что. Обидно!

А будущие декабристы, не подозревая о затруднениях властей, не собирались терять времени даром. Они попытались организовать свой журнал или хотя бы завести нелегальный печатный станок (из этих попыток ничего не вышло). М. Орлов собрал несколько тысяч рублей для организации среди солдат ланкастерских школ. Ланкастерский метод состоял в том, что учитель давал урок группе наиболее способных и подготовленных учеников, а те, занимаясь каждый с группой менее подготовленных товарищей, доносили до них содержание урока. Декабристы активно участвовали в выкупе на волю талантливых крепостных: поэта Сибирякова, будущего профессора Никитенко и других. Н. Тургенев и А. Муравьев написали записки императору о вреде крепостного права, за что Муравьев удостоился следующей Высочайшей резолюции: «Дурак, не в свое дело вмешался». В голодном 1820 г. Союз благоденствия накормил тысячи людей в особенно пострадавшей от природного бедствия Смоленской губернии.

Александр I, острее других чувствующий силу не столько радикалов, сколько идей, отстаиваемых ими, говорил одному из приближенных: «Ты ничего не понимаешь, эти люди могут кого хотят возвысить и уронить в общем мнении». Монарх был совершенно прав, поскольку влияние прогрессистов в петербургском и московском обществах становилось все более заметным. Их популярности несомненно способствовало то обстоятельство, что они попытались охватить пропагандой как можно большее количество сфер жизни России. 1818–1819 гг. – это время массового выхода в отставку будущих декабристов. И. Пущин поступил в Московский уголовный суд, куда, по словам его современников, «не ступала нога человека» (а хотел вообще стать квартальным надзирателем, родные еле упросили его не позорить фамилию). Примеру товарища пытался последовать К. Рылеев. В. Кюхельбекер искал место библиотекаря, А. Грибоедов просил генерала Ермолова о месте учителя или библиотекаря.

Помните пушкинские строки:

«Тихая слава» – может быть, как заметил Н. Эйдельман, это о незаметной ежедневной работе Союза благоденствия, и она, «тихая» по форме, действительно представлялась грандиозной по своему размаху. Но почему же Пушкин упомянул об «обмане»? Безусловно, надеяться на то, что двум сотням дворян удастся изменить сложившуюся веками систему, было утопией. Однако их деятельность свидетельствовала о том, что довольно значительная часть дворянства оказалась недовольна существующим положением, требовала от правительства более радикальных действий во имя прогресса страны.

Вряд ли мечты декабристов следует считать плодом неуемной фантазии романтически настроенной молодежи. Их надежды разделяли самые разные, в том числе и не подверженные безосновательным восторгам, люди: братья Перовские, один из которых стал позже министром, другой – генерал-губернатором; А.П. Ермолов, командующий Кавказским корпусом; Н.С. Мордвинов, адмирал, сенатор, член Государственного совета, экономист; М.М. Сперанский – «светило российской бюрократии». Декабристы были очень неплохо осведомлены обо всем, происходившем в «верхах», поскольку адъютантом петербургского генерал-губернатора являлся Ф. Глинка, около Аракчеева сначала находился И. Долгоруков, а позже – Г. Батеньков. Последний поддерживал близкие отношения и со Сперанским, возвращенным к тому времени в Петербург.

И все-таки – «обман»… Внутри Союза благоденствия чувствовалось какое-то подспудное брожение, невыраженное до поры словами недовольство. «Сокровенная цель», намеченная декабристами, все более заслонялась повседневной деятельностью, и это устраивало далеко не всех. Рост числа членов Союза делал его заметным фактором общественной жизни, но сама организация становилась от этого внутренне рыхлой. Н. Тургенев, выражая недовольство части радикалов, записывал в дневнике: «Мы теряемся в мечтаниях, в фразах. Действуй, действуй по возможности! – и тогда только получишь право говорить… Словам верить нельзя и не должно. Должно верить делам». В жизни каждого тайного общества наступает момент, когда ему необходимо, отвлекшись от повседневности, оглянуться на пройденный путь, выбрать лучшие, с точки зрения его членов, решения, после чего с новыми силами приступить к достижению поставленных целей. В истории декабризма время раздумий и выбора дальнейшего пути пришлось на 1820–1821 гг. К этому моменту стало ясно, что Союз не выполнил и сотой доли задуманного, и продолжение воспитания общественного мнения вряд ли принесет ему большие дивиденды.

Управы (филиалы Союза) удалось создать лишь в четырех-пяти местах: в Петербурге, Москве, на Украине и в Кишиневе. Третье сословие, робко нарождавшееся в России, не желало или опасалось объединяться с протестующим дворянством, да и в самом первом сословии радикалы по-прежнему выглядели «белыми воронами». Общественное мнение в империи если и менялось, то крайне медленно, незаметно для глаза. Успехи же противников перемен выглядели более впечатляющими: Союз освободил десятерых крепостных, Аракчеев, с помощью военных поселений, закабалил тысячу; декабристы обучили грамоте 3000 солдат, а полковник Шварц за пять месяцев 1820 г. определил 44 солдатам 14 250 ударов шпицрутенами; в стране появился десяток честных судей – членов Союза, но им приходилось биться с сотнями несправедливых устаревших законов.

Очень сильно повлияло на дворянских радикалов то обстоятельство, что один день возмущения в Семеновском полку смягчил режим для солдат-гвардейцев реальнее, чем двухлетняя деятельность членов Союза благоденствия. К тому же ясно ощущалось, что реакционеры набирали силу и в Европе, и в России – в таких условиях ждать еще 20 лет казалось ошибочным и опасным. В этот переломный для декабристов момент и подоспела своевременная «подсказка» истории.

В начале 1820 г. в Испании началась революция под предводительством полковников Риего и Квироги. Они подняли полк, и через несколько месяцев мятежные войска, поддержанные народом, вступили в Мадрид. Напуганный король подписал манифест о созыве парламента, и абсолютистская Испания стала конституционной. Согласитесь, тут было о чем подумать. Конечно, Россия – не Испания, но ведь и декабристы могли рассчитывать на поддержку не одного полка. К ним вполне могла присоединиться половина гвардии, часть 2-й армии на Украине, обстрелянный в боях на Кавказе корпус генерала Ермолова, на худой конец, вечно бурлящие военные поселения. Недаром М. Орлов пророчествовал в письме к С. Волконскому: «Время теперь такое, везде под пеплом огонь, и я думаю – наш девятнадцатый век не пробежит до четверти без того, чтобы не случились какие-нибудь происшествия».

В начале 1820-х гг. на квартире Ф. Глинки в Петербурге состоялось собрание Коренной управы Союза благоденствия. На нем обсуждался единственный вопрос – какая форма правления наиболее предпочтительна для будущей России. Доклад по этому вопросу делал Пестель, который к тому времени стал ярым сторонником республики. Итог долгим прениям (а выступал каждый из присутствующих) подвел энергичный возглас Н. Тургенева: «Президент, без дальних толков!» Иными словами, Союз благоденствия являлся той организацией, которая впервые приняла решение бороться за республиканскую форму правления в России. Правда, как показали дальнейшие события, это намерение не было окончательным, вернее, признанным всеми декабристами

Решение Коренной управы Союза было вызвано естественным ходом событий в империи, военными революциями в Европе, радикализацией самого движения декабристов. Оно потребовало изменения программы и тактики прогрессистов, а значит, поставило перед ними ряд сложнейших вопросов: представители каких групп и слоев населения примут участие в республиканских органах власти, что делать с царской фамилией, как наделить землей бывших крепостных и, главное, как достичь установления нового строя в стране. Недаром 1820 г. стал временем активнейшей работы П. Пестеля и Н. Муравьева над программными документами Союза.

Любимая идея революционеров всех времен и народов о подталкивании Истории в 1820–1821 гг. оказалась вывернутой наизнанку. Создавалось впечатление, что История, казалось, сама подталкивала, торопила декабристов. Европа полыхала огнем мятежей и восстаний. «От одного конца Европы до другого, – вспоминал на следствии Пестель, – видно везде одно и то же, от Португалии до России, не исключая ни одного государства… Дух преобразований заставляет, так сказать, везде умы клокотать». Не будем забывать, что декабристы были «в родстве» не только с французским Просвещением, но и являлись людьми по большей части военными, для них европейская «подсказка» звучала особенно призывно. Волнения военных поселян в 1819 г., «Семеновская история» 1820 г. лишь довершили обращение пропагандистов в мятежников. У них появилась твердая уверенность в том, что армия «зашевелилась» и времени терять нельзя.

Резкая активизация радикалов расколола Союз благоденствия и заставила его членов то ли искать приемлемый компромисс, то ли вырабатывать условия для цивилизованного «развода». Съезд Союза состоялся в январе 1821 г. на московской квартире братьев Фонвизиных. Он проходил в тревожное время, декабристам стало известно о том, что правительство решилось разгромить их Союз. Дебаты на съезде выдались куда более напряженными и горячими, чем год назад в Петербурге. Свою роль сыграла не только угроза разгрома, но и раскол в самом движении. К этому времени в нем наметились по крайней мере три направления: сторонники немедленного выступления, приверженцы выступления в наиболее удобный момент (междуцарствие или проведение больших маневров, на которых можно было арестовать императора и его братьев), сторонники продолжения филантропической и просветительской работы с целью воспитания общественного мнения.

Хотя на съезде много говорили о том, как уйти от полицейской слежки, главным, но невысказанным было совсем другое. Чувствовалось, что все согласны с тем, что прежний Союз изжил себя. Сторонники пропаганды надеялись воспользоваться его роспуском, чтобы отсечь от движения наиболее радикальных его членов (Пестеля, С. Муравьева-Апостола на юге, Н. Муравьева, Пущина, Якушкина на севере). И. Бурцов брался, например, «привести в порядок» Тульчинскую управу на Украине. Те же, кто настаивал на подготовке вооруженного восстания, тоже желали избавиться от менее решительных коллег. Как бы то ни было, все сошлись на необходимости создания нового общества.

Были утверждены его отделения: в Петербурге, Москве, Тульчине, Смоленске. Общество должно было разделиться на членов первой ступени (руководителей) и второй (исполнителей). Цель его определялась несколько расплывчато: «ограничение самодержавия силой военного выступления». То есть непонятно, что планировалось обществом: революция или кардинальные реформы под эгидой «ограниченного самодержавия»? Главным для умеренных членов бывшего Союза благоденствия становилась изоляция Пестеля и его сторонников. Бурцов, приехав в Тульчин, объявил о роспуске Союза и надеялся после ухода оппонентов провозгласить создание нового общества. Надежды его оказались тщетными. Обстоятельства продолжали подталкивать декабристов к открытой схватке с самодержавием.

В ноябре 1825 г. Пестель поделился с единомышленниками по Южному обществу довольно странной идеей. Он собирался отправиться в Таганрог к Александру I и предложить ему помощь тайного общества в деле проведения в России необходимых реформ. А.Е. Розену и С.Г. Волконскому еле удалось отговорить полковника от этого неловкого шага – ведь другие декабристы могли подумать, что Пестель отправился к императору, чтобы предать товарищей. Однако неужели декабристы и впрямь могли подумать такое о Павле Ивановиче? А если да, то почему?

Пестель получил прекрасное образование: четыре года учился в Дрездене, два – в Пажеском корпусе. В формулярном списке сказано: «…особенную имел склонность к политическим наукам и много ими занимался». Действительно, в 1816–1817 гг. он прослушал курс политических наук у профессора К.Ф. Германа. Тяжелая рана в Бородинском сражении, 8 лет, проведенных в качестве адъютанта у генерала от кавалерии П.Х. Витгенштейна. Тот, кстати, дал своему подчиненному следующую характеристику: «Он на все годится: дай ему командовать армией или сделай его каким хочешь министром, он везде будет на своем месте».

Затем Кавалергардский полк – самый привилегированный в гвардии, 2-я армия на Украине, откуда Павел Иванович трижды успешно выезжал в Бессарабию для сбора разведовательных данных о турецких вооруженных силах. В 28 лет он становится полковником и командиром Вятского пехотного полка, имевшего репутацию самого плохого и распущенного во всей армии. Причиной тому был отвратительный подбор офицеров, среди которых своими садистскими наклонностями выделялся некий майор с говорящей фамилией Гноевой. Избавившись от приверженцев палки и зуботычин, Пестель в короткий срок коренным образом изменил положение солдат. Уже через несколько месяцев Вятский полк был отмечен во время царского смотра как один из лучших.

Ум, логика, организаторские способности, решительность были неоднократно проявлены Пестелем – деятелем тайных обществ. Однако здесь на первый план выходил и экстремизм его мышления. За цареубийство как меру, гарантирующую успех переворота, Павел Иванович высказался одним из первых. Именно он сделал доклад на собрании Союза благоденствия о будущем республиканском устройстве России, причем республика в его изложении выглядела немногим более демократичной, чем прежняя империя. Пестель одним из первых поддержал идею военной революции, более того, стал организатором Южного общества декабристов, ориентированного именно на переворот силами армии. Отметим, что не без влияния Пестеля Южное общество отличалось от Северного бóльшим единомыслием и подчинением рядовых его членов распоряжениям руководства. До обязательного подчинения меньшинства решениям большинства дело, правда, не дошло, зато о заключении довольно странных союзов говорить уже можно. Такой странностью явились контакты Южного общества с польскими революционерами, ведь цели тех и других разнились достаточно сильно.

Но если у Пестеля-заговорщика все обстояло благополучно, тогда откуда у него эта неожиданная идея явиться к императору в Таганрог для откровенного разговора? А почему, вернее, насколько неожиданная? Чтобы выяснить это, нам необходимо ответить на основной вопрос: в чем заключалась цель этой несостоявшейся поездки, чем она могла быть – ультиматумом или капитуляцией? Размышляя над поведением Пестеля, логикой развития декабризма, убеждаешься, что возможная таганрогская встреча не была ни тем ни другим. То, что случилось с Павлом Ивановичем в ноябре 1825 г., было не только его бедой. Подобное настроение миновало мало кого из тех, кто стоял у истоков декабристских обществ. Дважды отходил от их деятельности И. Якушкин, в 1818 г. ушел от товарищей А.Н. Муравьев, в 1821 г. – И. Бурцов, в 1824 г. «устали» Матвей Муравьев-Апостол и М. Лунин, к 1825 г. Н.М. Муравьев и П. Пестель.

Кстати, и переговоры с императором Пестель пытался начать не первым. Еще в 1820 г. Фонвизин и Якушкин хотели обратиться к Александру I с письмом, указав в нем на неисчислимые беды России и предложив выход из создавшегося положения в реформах. Европейские революции, успешные и относительно бескровные, заставили на время забыть об этой идее, но перенос революционных боев на русскую почву пугал непредсказуемостью последствий и подталкивал к переговорам с верховной властью.

Конечно, каждый объяснял подобное изменение своих взглядов по-разному. Одни уходили потому, что не были согласны с радикализацией движения, пытались действовать в соответствии с традициями Просвещения. Другие «уставали» от того, что дело двигалось слишком медленно, а с приближением решающего шага декабристам вообще и радикалам особенно становилось все труднее. Груз сомнений, ответственности давил на всех, и именно радикалам приходилось воодушевлять, подталкивать своих единомышленников. У Пестеля таковых, абсолютно веривших ему, готовых идти за ним до конца товарищей было явно недостаточно.

Слишком многое в Павле Ивановиче отталкивало и настораживало его коллег. Родственные связи Пестеля, ведь его отец – самодур и, по слухам, оказавшимися ложными, взяточник, десятилетиями управлявший Сибирью из Петербурга, довел край до разорения, сделал его рассадником взяточничества, неправосудия, раболепия; брат Павла Ивановича, хладнокровно делавший карьеру и не помышлявший о заговорах – все это невольно наводило на размышления. Манера Пестеля вести себя с окружающими – рассудочно-логическая, наставнически-академическая, странно выглядела в обстановке культа дружбы, насаждавшегося декабристами. Наконец, его идеи о строжайшей дисциплине в тайном обществе, решающей роли руководителя, учреждении в будущей России диктатуры Временного правительства наталкивали на мысль об установлении революционной тирании и появлении в стране диктатора «от революции». Претендентов на эту роль хватало, но Павел Иванович был одним из первых. К тому же он, словно в насмешку, в профиль был необыкновенно похож на Наполеона. Формула «Пестель – Бонапарт», опасение замены одного деспотизма другим следовали за ним (и кто знает, сколь безосновательно?) и при жизни, и после смерти. Сам он дошел до того, что предлагал товарищам поклясться в том, что откажется от любой политической деятельности сразу после переворота. Никто такой клятвы от Пестеля требовать не захотел, то ли считая это неудобным, то ли опасаясь, что в горячке революции будет не до выполнения клятв, то ли еще почему-то…

Неудивительно, что в вакууме, в котором оказался наш герой, ему в голову стали приходить мысли о компромиссе с верховной властью: она идет на реформы, декабристы поставляют ей грамотные и честные кадры для проведения преобразований. В противном случае… Что случится в противном случае, не знал никто, в том числе и сам Пестель. Разве мог он предвидеть и полный крах выступления декабристов, и, главное, что товарищи на следствии попытаются сделать именно из него «козла отпущения»?

Пестелю долго не везло и после смерти. Его знаменитая «Русская Правда» увидела свет полностью только в 1958 г., то есть спустя 132 года после гибели декабриста. Едва не потерялось его следственное дело, которое в годы революции самым необъяснимым образом исчезло из архива, и столь же необъяснимо нашлось несколько лет спустя. Даже в своей посмертной судьбе Павел Иванович оказался оригинален и несчастлив.

Даже среди непростых судеб декабристов жизненный путь Батенькова уникален. «Декабристы без декабря» – это тяжело, но понятно. Но чтобы не декабрист (а Батеньков, судя по всему, формально им не был) пострадал сильнее иных декабристов… Впрочем, вопрос о принадлежности Гавриила Степановича к тайному обществу до сих пор остается спорным. Во всяком случае, на Сенатской площади во время восстания он точно замечен не был.

Странности постучались в дверь Батенькова в 1821 г., когда он из Сибири перебирается в Петербург. Можно было полагать, что ему уготовано место в окружении Сперанского, с которым они сошлись во время работы в Сибири. Гавриил Степанович действительно поселился в доме своего покровителя, но работать стал у… Аракчеева, назначенного главой Сибирского комитета. Вполне естественно, что для декабристов он являлся фигурой не просто важной, а, скорее, бесценной. Положение Батенькова можно сравнить лишь с постом Ф.И. Глинки, служившего адъютантом генерал-губернатора Петербурга графа Милорадовича.

Но ситуация, в которой оказался Гавриил Степанович, была предпочтительней, поскольку он поддерживал близкие отношения с двумя вельможами, по словам Пушкина, стоявшими «в дверях противоположных царствования Александра I, как гении зла и блага». Дело не только в том, что Батеньков мог добывать какие-то «разведданные из стана врага». Хотя дом Сперанского оказался вторым, после Зимнего дворца, по степени осведомленности пунктом в столице и накануне 14 декабря служил революционерам одним из главных источников информации.

Дело еще и в том, что Батеньков имел уникальную возможность постоянно наблюдать за поведением одного из кандидатов во Временное революционное правительство. Планировалось даже сделать Гавриила Степановича делопроизводителем нового государственного органа, чтобы он контролировал поведение Мордвинова, Киселева, Ермолова и Сперанского, которых при всей их любви к прогрессу трудно было назвать революционерами.

А декабристом, в формальном смысле этого слова, Батеньков все-таки не был. Вернее, он стал им после 14 декабря 1825 г. Все началось 28-го числа, когда его прямо с бала увез в крепость фельдъегерь. Батеньков успел сказать окружавшим: «Господа! Прощайте! Это за мной» – и после этого на 20 лет, 1 месяц и 18 дней наступило полное молчание. Точнее, относительно полное, поскольку от «секретного узника № 1» Алексеевского равелина уже 18 марта 1826 г. поступило письменное объяснение на имя Николая I. «Тайное общество наше, – говорилось в нем, – отнюдь не было крамольным, но политическим… Покушение 14 декабря не мятеж… но первый в России опыт революции… Чем менее горсть людей, его предпринявших, тем славнее для них… глас свободы раздавался не долее нескольких часов, но и то приятно, что он раздавался».

В крепости в течение 20 лет у Гавриила Степановича не было ни собеседников, ни книг, кроме Библии. Единственным занятием или, если хотите, отдушиной, оставалась односторонняя переписка с императором. Она, как и поступки узника, говорит сама за себя, не требуя комментариев. В 1826 г. Батеньков объявляет голодовку и держит ее пять дней, отказываясь даже от воды. Тогда же он начинает изображать сумасшествие, но на Николая I это не производит ни малейшего впечатления. Всерьез ни сам узник, ни его царственный тюремщик в болезнь не верят.

В 1835 г. Батеньков, издеваясь, пишет императору: «Меня держат в крепости за оскорбление царского величия… Ну что, если я скажу, что Николай Павлович – свинья – это сильно оскорбит царское величие?» Чуть позже от него поступили стихи с такими строчками:

Понятно, почему император так упорно пытался забыть о Батенькове (он был осужден на 15 лет заключения в крепости, Николай I «забыл» его там еще на 5 лет). Семь лет его не выпускали на прогулки даже в коридор, 19 лет он сличал тексты Библии на разных языках. В очередном письме императору в 1845 г. Гавриил Степанович писал: «Библию я прочел более ста раз… Для облегчения печальных моих чувств желал бы я переменить чтение». Это желание узника исполнилось в 1846 г., когда он был освобожден из крепости и отправлен в ссылку в Томск. Здесь Батеньков заново учится говорить, переписывается с друзьями юности, знакомится с женами и сестрами декабристов, приехавшими в Сибирь следом за своими мужьями и братьями.

В 1859 г. Гавриил Степанович впервые после 23-летнего расставания посетил Петербург. В столице как раз открыли памятник Николаю I. По этому поводу Батеньков пишет в письме к другу о своем не изменившемся отношении к покойному императору: «При мне было и открытие памятника; торжество вполне официальное и холодное. Сам я там не был, ибо едва ли не пришлось бы самому стать возле статуи и тем, может быть, заинтересовать толпу».

Он еще успел высказаться по поводу крестьянской реформы 1861 г., и критические оценки 70-летнего старца чуть ли не дословно совпали со словами вождей революционной демократии – А.И. Герцена и Н.Г.Чернышевского. До конца своих дней Батеньков оставался государственным человеком, полностью подтверждая собственные слова: «Законодатели бывают редки. Призвание их составляют кульминационные моменты истории».

Писать об одном из Бестужевых, отрывая его от пяти братьев, очень сложно. Они с детства были дружны, едины при всех внешних различиях, да и обстоятельства позаботились о том, чтобы их жизненные пути оказались почти неотличимы. Из пятерых братьев Бестужевых четверо были 14 декабря на Сенатской площади, а трое принимали активнейшее участие в подготовке восстания. Наказания им выпали тоже практически одинаковые: двое – в Сибирь, на каторгу; трое – на Кавказ, в солдаты. В результате Александр бесследно исчез в битве с горцами в 1837 г., Петр заболел и умер в 1840 г. в больнице для душевнобольных, Павел, чьей единственной виной было чтение журнала «Полярная звезда» и недонесение на братьев, настолько подорвал здоровье на Кавказе, что умер в 1846 г. 38 лет от роду. До амнистии дожил лишь один из Бестужевых, Михаил, оставивший обширные и очень ценные воспоминания.

Все братья были по-своему незаурядны, даже талантливы. Сегодня, видимо, надо пояснять, насколько популярен был писатель Бестужев-Марлинский, но для читателей 1820—1830-х гг. это не составляло секрета. Авторы роскошного трехтомника «100 русских литераторов», вышедшего в 1845 г., не смогли обойтись без этого имени, чем вызвали негодование Николая I.

Михаил Бестужев стал изобретателем знаменитой тюремной азбуки, с помощью которой перестукивались узники российских камер-одиночек и через многие десятилетия после декабристов. Ему же принадлежала идея изготовления «на память» железных колец, сделанных из оков мятежников. Дело оказалось настолько выгодным, что мастеровые Петровского завода достаточно долго изготовляли и удачно сбывали подделки под эти кольца. Павел во время службы на Кавказе изобрел весьма эффективный «бестужевский» прицел для артиллерии, за что был награжден аннинским крестом. Николай… Впрочем, о нем и пойдет дальше речь.

Почему именно о нем? Но ведь младшие братья сами ставили Николая на первое место в своей семейной «команде». Да и позже он был всеобщим любимцем. В многочисленных мемуарах декабристов в его адрес нет ни одного не то чтобы упрека, но даже ни одного раздраженного слова. «Николай Бестужев, – восклицал Н. Лорер, – был гениальным человеком, и, боже мой, чего он только не знал, к чему только не был способен!»

После окончания Морского корпуса Николай Александрович оставлен в нем же воспитателем и вскоре сделался одним из лучших преподавателей корпуса. Интересно, что в числе его воспитанников оказался будущий герой Севастополя адмирал П.С. Нахимов. В Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах Бестужеву участвовать не довелось, а вот к тайному обществу они с братом Александром стали близки с 1821 г. Интересны цепочки приема в члены Северного общества декабристов: Рылеева к организации привлек Пущин, Кондратий Федорович принял Николая и Александра Бестужевых, а те – своего брата Михаила. Вскоре Николай Александрович становится одним из трех директоров общества, заменив на этом посту Никиту Муравьева.

Именно он узнает через Батенькова о дне переприсяги гвардии Николаю I и, может быть, его позиция оказалась решающей для начала восстания 14 декабря. Слова Николая Бестужева: «Действовать!» – были последним аргументом, прервавшим колебания Рылеева. В день восстания братья вездесущи: Московский полк вывел на площадь Михаил Бестужев, Гвардейский морской экипаж – Николай и Александр.

Их единственных не коснулась «милость» императора, снизившего сроки каторги другим декабристам. Николай I прекрасно помнил, кто взбунтовал гвардию, и не мог простить этого братьям. В Сибири товарищей не раз выручали «золотые руки» Николая и Михаила Бестужевых. Николай сам соорудил токарный станок, резал по кости и по янтарю, стал прекрасным краснодеревщиком, часовщиком, мастерски переплетал книги, слесарил и рисовал, рисовал, рисовал. Откройте любую книгу о декабристах, обязательно встретите в ней портреты революционеров, виды сибирских мест, где они отбывали каторгу, жили на поселении. Почти все эти полотна написал Николай Бестужев, создавший целую галерею портретов товарищей и сибирских пейзажей.

Натурой он был безусловно художественной. Его литературные опыты: «Гибралтар», «Записки о Голландии» знающие люди ставили выше произведений его брата, знаменитого Александра Бестужева-Марлинского. Н.М. Карамзин – высший авторитет в тогдашней литературе – полагал, что если кто-то и мог продолжить его «Письма русского путешественника», то только Николай Бестужев. Черновиками и набросками Николая Александровича к «Истории Российского флота» до сих пор пользуются исследователи. Экспозиция Морского музея, когда в нем директорствовал Бестужев, считалась образцовой. В Кронштадте он устроил театр, где был режиссером, актером, дирижером, музыкантом.

Мать Бестужевых двадцать лет безуспешно дожидалась возвращения сыновей. Пережила Александра, Петра, Павла, а в 1846 г. умерла сама. Три сестры Бестужевых продали все свое петербургское имущество и уехали в Селенгинск к двум остававшимся в живых братьям.

Умирал Николай Александрович в разгар Крымской войны, столь несчастливой для России и особенно ее флота. Последние слова его, обращенные к брату Михаилу, были о Севастополе: «Скажи, нет ли чего утешительного?»

Многие десятилетия историки ведут спор о том, кого считать первым декабристом: А.Н. Муравьева или В.Ф. Раевского. Один из них стоял у истоков Союза спасения, другой оказался первым арестованным по делу о тайных дворянских организациях. Понятно, что речь идет не о действительном первенстве, а о своеобразном почетном титуле, более важном для исследователей, чем для самих декабристов.

Так уж получилось, что Владимир Федосеевич Раевский был отмечен печатью необычности с самого детства. В большой семье Раевских (пять дочерей и пять сыновей) он стоял несколько особняком. Мать и отец относились к нему почему-то не так, как к другим детям, во всяком случае, постоянно напоминали именно ему о смирении, опасности гордыни и т. п. Может быть, Владимир Федосеевич действительно с детства отличался большей, чем братья и сестры, духовностью, выказывал зачатки литературного таланта, а это расценивалось родителями как признак не столько расположения Судьбы, сколько опасной непохожести на других? Как и его братья, Раевский получил очень неплохое образование: Московский университетский пансион, где он познакомился и подружился с Батеньковым, затем дворянский полк (в более поздние времена называвшийся юнкерской школой). Прямо отсюда Владимир попал на поля сражений Отечественной войны 1812 г.

После ее завершения началась обычная офицерская служба на Украине и в Молдавии, где в 1816 г. Раевский организовал офицерский кружок. Но по-настоящему его жизнь изменилась, когда в Кишиневе появился М.Ф. Орлов. С этого времени Раевский становится правой рукой генерала-бунтаря. По словам самого Владимира Федосеевича, за повседневной, будничной жизнью офицера, состоявшей в отправлении служебных обязанностей, теперь скрывалась таинственная деятельность члена тайного общества. Декабристом он стал с момента возникновения Союза благоденствия. Заехав в 1818 г. по служебным делам в Тульчин, Раевский примкнул к филиалу Союза, возглавляемому Пестелем. 1818–1819 гг. – это для него период усиленной самоподготовки, внимательного изучения работ Вольтера, Монтескье, Руссо.

Вскоре Орлов отзывается о Раевском как «человеке с необыкновенной энергией, знанием дела, очень образованном… с умом, сведениями». При этом Владимир Федосеевич прославился на Юге, по свидетельству начальника штаба 2-й армии П.Д. Киселева, «вольнодумством совершенно необузданным». Вот как он, к примеру, комментировал солдатам на плацу официальное сообщение о событиях в Семеновском полку: «Придет время, в которое должно будет, ребята, и вам опомниться» (по правде говоря, весьма двусмысленное наставление).

Хочется верить, что читатель не забыл, что Орлов придерживался собственной тактики в революционном движении. Они вместе с Раевским не приняли в тайное общество ни одного человека, считая это излишним. Все их усилия были сосредоточены на солдатах, которых они пытались поднять до понимания сложнейших задач, стоявших перед страной. Революция представлялась им делом буквально завтрашнего дня, нужно было торопиться с ее подготовкой и организацией сил. Естественно, что при таких условиях главным становилось налаживание отношений с солдатами. Для выполнения этой задачи лучшей кандидатуры, чем Раевский, найти было трудно. Недаром Орлов, задумывая открыть при своем дивизионном штабе ланкастерскую школу для солдат, сразу предложил Владимиру Федосеевичу преподавать в ней.

До 1821 г. школа занималась привычным делом – просвещала солдат, знакомила их с основами различных наук. Однако уже через год все круто изменилось. В преподавании стали преобладать политические предметы, а значит, и официальные прописи оказались непригодными для преподавания. Солдаты занимались теперь по пособиям, написанным Раевским, основная суть которых состояла в объяснении демократически-республиканских понятий и терминов. Эти прописи напоминали своеобразные прокламации, предназначенные для малограмотных людей.

Скажем: «а) Большие буквы пишутся в начале каждой строки. В стихотворении:

б) Знак вопросительный ставится после вопросов. Например: «Доколе римляне будут рабами?»

в) «Демократическая (народная) власть есть та, где верховная власть зависит от всего народа». «Конституционное правление есть то, что народ под властью короля или без короля управляется теми постановлениями, кои сам себе назначил».

Занятия по новым прописям и программам продолжались недолго. Раевский был арестован 6 февраля 1822 г. С его арестом связано несколько прямо-таки детективных историй. Так, обыск на квартире Владимира Федосеевича проводился под руководством его хорошего знакомого И.П. Липранди. Когда Липранди спросили, брать ли книги, а среди них были устав Союза благоденствия, брошюра «Воззвание к сынам Севера», тот ответил, что нужны не книги, а только бумаги. После ухода незваных гостей Раевский, естественно, сжег опасные документы. При обыске все-таки обнаружили список всех тульчинских членов общества, забытый Владимиром Федосеевичем в бумагах. Список попал к Киселеву, а тот вызвал своего адъютанта Бурцова – тоже, как мы помним, члена общества – и дал ему какие-то бумаги к исполнению. Дома Бурцов обнаружил между листами бумаг злополучный список и, конечно, его уничтожил.

В результате следствию осталось заниматься только делом о пропаганде среди солдат. Но и тут следователи столкнулись с трудностями. Вся 9-я егерская рота, которой командовал Раевский, как и ученики его ланкастерской школы, не показали ничего против Владимира Федосеевича. Единственным обвинителем стал рядовой Платонов, да и тот дал показания только после обещания начальства произвести его в унтер-офицеры. Власти подобное положение устроить не могло. Киселев, по приказу императора, объявил Раевскому, что ему будет возвращена свобода, если он откроет, какое тайное общество существует в России под названием Союза благоденствия. Раевский ответил, что ничего не знает о таком обществе, а если бы и знал, не стал бы возвращать себе свободу ценой бесчестия.

Потом будут многолетние мытарства по крепостям, Сибирь, где он, брошенный братьями и сестрами на произвол судьбы, станет испытывать постоянную нужду. Иными словами, начнется то, о чем сам Раевский в 1863 г. написал: «Арестом кончилась моя светлая общественная жизнь, – началась новая, можно сказать, подземная, тюремная».

Бурцов приехал в Тульчин в марте 1821 г., и сразу же на квартире Пестеля было созвано совещание членов местной управы. Выслушав посланца «умеренных», Пестель заявил, что Московский съезд не имел права ликвидировать Союз благоденствия. Он произнес страстную речь, в ходе которой «увлек всех силой своих рассуждений». Осознав свой проигрыш, Бурцов покинул собрание, а оставшиеся решили немедленно сформировать новое тайное общество, поскольку прежнего Союза было уже не вернуть. В момент своего учреждения общество, получившее название Южного, подтвердило верность принципам 1820 г., то есть лозунгу республики, подчеркнув, что «…сим не новая цель вводилась, но старая, уже принятая продолжалась».

Тогда же Пестель вернулся к требованию цареубийства, поскольку находил необходимой казнь бывшего монарха со всей семьей для того, чтобы лишить контрреволюционеров их знамени. Затем генерал Юшневский предложил остаться в обществе только тем, кто согласен с революционным способом действия, всем остальным было разрешено покинуть совещание, однако колеблющихся не обнаружилось. Практически сразу же за первым собранием было созвано второе, на котором решались организационные и тактические вопросы. На нем был избран руководящий орган Южного общества – Директория, в который вошли Пестель, Юшневский и Н. Муравьев. Появление в составе Директории Муравьева было отнюдь не случайным.

Южане остановили свой тактический выбор на методе военной революции, а он, как показывал опыт Испании и других «мятежных» стран, требовал победы восставших в первую очередь в столице государства. Да, Риего и Квирога подняли бунт в провинции, но без поддержки жителей и гарнизона Мадрида их локальный успех ничего бы не стоил. В России судьба восстания также решалась в столице, как выразился В. Давыдов: «Без Петербурга ничего сделать нельзя». Именно поэтому авторитетный декабрист, петербуржец Никита Муравьев и был введен в состав руководящего органа Южного общества.

Дворянские революционеры менялись буквально на глазах. После выборов Директории прояснился вопрос о диктаторской власти избранных руководителей. Общество дисциплинировалось, организационно сплотилось, признав необходимость повиновения своих членов приказу «сверху», во всяком случае, мнению большинства (заметим, что не всегда безоговорочного подчинения). Изменились и условия приема новых членов в Южное общество. Речь уже шла не о привлечении к его работе представителей разных сословий, а об участии в нем только военных, причем желательно военных с «густыми» эполетами, таких, за которыми могла пойти крупная воинская часть (на офицерских эполетах от капитана и выше имелась бахрома, поэтому они назывались «густыми»).

Для удобства действий и управления Южное общество разделилось на три управы: Центральной считалась Тульчинская под руководством Пестеля; Левой – Васильковская во главе с С. Муравьевым-Апостолом и М. Бестужевым-Рюминым; Правой – Каменской руководили С. Волконский и В. Давыдов. Таким образом, в 1821 – начале 1822 г. южане были заняты одновременно и организационной работой, и обсуждением основных программных положений.

На Севере, в Петербурге и в Москве дело обстояло несколько иначе. Здесь образование нового тайного общества было задержано внезапным походом гвардии на зимние квартиры в Литву. Александр I, обеспокоенный известиями о существовании заговора в войсках, надеялся этим походом «проветрить головы» гвардейским вольнодумцам. Никита Михайлович Муравьев – поручик Гвардейского генерального штаба – успел после Московского съезда переговорить с Н. Тургеневым о создании нового тайного общества. Знал он и о том, что Южное общество избрало его в состав своей Директории, но такого единства, как на Юге, в Петербурге не наблюдалось.

Северное общество первоначально возникло в виде двух независимых друг от друга центров – группы Муравьева, который к тому времени завершил работу над первым проектом своей Конституции, и группы Н. Тургенева, опиравшегося на офицеров Измайловского полка и занимавшего более умеренные позиции, чем Муравьев. К тому же организационные неурядицы на Севере в начале 1822 г. были дополнены опасными для всех декабристов известиями с Юга. В феврале 1822 г. там был арестован В.Ф. Раевский, много знавший о тайных обществах и их членах. Никто не мог предположить, как он поведет себя на следствии. В довершение М.Ф. Орлов был отставлен от командования дивизией, на которую заговорщики возлагали большие надежды.

Однако и в этих условиях дворянские радикалы продолжили свою деятельность. Во всяком случае, именно в 1822–1823 гг. они создают два важнейших и интереснейших программных документа, которые, по большому счету, и являются вершиной декабристской мысли и вообще вершиной их движения. Речь идет о «Русской Правде» Пестеля и Конституции Н. Муравьева. «Русская Правда» была плодом многолетнего труда, занявшего почти десять лет жизни Пестеля. Он назвал свой проект в память о древнем законодательном сборнике, желая подчеркнуть преемственность идей революционного движения с историческим прошлым России.

В такой же мере «Русская Правда» оказалась и плодом коллективных усилий, поскольку ее основные положения обсуждались южанами на собраниях и в дружеских беседах. Однако мысли и воля Пестеля выражены в ней в полной мере. Конституция же Никиты Муравьева являлась его личной заслугой, на ее создание у него ушло тоже около десяти лет. «Русская Правда» и Конституция стали во многом выражением двух основных тенденций в декабристском движении: радикально-тоталитарной и радикально-конституционной. Это условное деление отражает различия между программами Пестеля и Муравьева не столько в их конечных целях, сколько в средствах достижения этих целей.

В своем труде Н. Муравьев исходил из того, что: «Опыт всех народов и всех времен доказал, что власть самодержавная равно губительна для правителей и для обществ…», что источником верховной власти является народ, которому давно пора превратиться в подлинных граждан Российского государства. По Конституции гражданином новой России мог стать человек, достигший 21 года, имеющий постоянное место проживания, находящийся в здравом уме и исправно несущий общественные повинности. Однако избирательные права получали те жители России, кто обладал недвижимостью в 500 руб. серебром или движимой собственностью стоимостью в 1000 руб. (т. е. люди достаточно обеспеченные).

Крепостное право отменялось, и все граждане объявлялись равными перед законом, в стране вводился суд присяжных. Само государство состояло из тринадцати держав и 2 областей, то есть становилось федеративным. Каждая ее часть управлялась правительственным собранием. Для выполнения властных функций на местах избирались тысяцкие и волостные старейшины, а высшей властью в стране обладали Народное вече и император. Народное вече, состоявшее из Верховной Думы и Палаты представителей, являлось высшим законодательным органом, император же наделялся высшей исполнительной властью.

Иными словами, он объявлялся высшим чиновником России и имел право отправить закон на вторичное рассмотрение (но не отклонить его окончательно), являлся верховным главнокомандующим, вел переговоры с иностранными державами. Однако монарх не мог самовластно распоряжаться жизнью и имуществом граждан, объявлять войну и заключать мирные договоры без согласия Веча. При желании император мог содержать двор, на что ему выделялось 8 млн руб. в год, но, оставаясь монархом, он не имел права покидать пределов России. Короче говоря, в стране вводилась конституционная монархия по одному из европейских образцов.

Основной для России вопрос – аграрный – Муравьев решал довольно незатейливо. Каждый крестьянин получал от правительства по 2 десятины земли (что было совершенно недостаточно для ведения независимого хозяйства). Помещичье же землевладение при этом сохранялось, то есть Конституция обрекала крестьян на продажу своего труда прежним хозяевам. Другими словами, аграрный вопрос Муравьевым не столько решался, сколько переводился в совершенно иную плоскость, оставаясь при этом главной проблемой российской жизни.

В отличие от академически спокойного начала Конституции, «Русская Правда» Пестеля с первых же строк заявляла о необходимости уничтожения старого общества с его традиционным делением на повелевающих и повинующихся. Это свободолюбивое заявление оказывалось несколько смазанным последующим требованием введения после переворота революционной диктатуры. В «Русской Правде» Россия объявлялась единым и неделимым (унитарным) государством. В основу такого решения было положено соображение, что «право народности должно брать верх для тех народов, которые могут самостоятельною политическою независимостью пользоваться», а остальные «непременно должны состоять под властью какого-либо сильного государства». Будущая единая Россия делилась Пестелем на области, губернии, уезды и волости.

Права населения Павел Иванович делил на три категории: политические, личные и гражданские. С политической точки зрения, прежнее сословное деление отменялось (а значит, уничтожалось и крепостное право) и российские подданные превращались в полноправных граждан. Их политические права, по мнению автора документа, были связаны прежде всего с земледелием. Аграрный вопрос решался Пестелем весьма необычно. Дело в том, что лучшие умы XVIII – начала XIX в. не могли связать два равно справедливых, но, казалось бы, взаимоисключающих тезиса. Согласно одному из них, земля являлась собственностью общественной, а потому не могла находиться в частном владении. Согласно другому, человек, работающий на земле, окультуривает ее, заботится о плодородии почвы, борется с силами природы, а потому и имеет полное право на владение земельным участком.

Желая разрешить столь вопиющее противоречие, Пестель просто-напросто делил фонд пашенной земли на общественный и частный. Общественная земля принадлежала волости и не могла быть ни продана, ни заложена тем, кому она выдавалась, обеспечивая держателя необходимыми продуктами. Частной же землей должна была распоряжаться казна или отдельные граждане, которые имели возможность своими силами обработать больший участок земли, чем тот, который был им выдан из общественного фонда. Эта земля, по мысли Пестеля, служила для образования частной собственности или «изобилия». В общественный фонд входили бывшие крестьянские наделы, казенные и монастырские земли, а также земли, конфискованные у помещиков, владевших более чем 5000 десятин (у них отбиралась половина владений). Земля же частного фонда находилась в свободном рыночном обращении. Подобная система, согласно логике «Русской Правды», с одной стороны, служила гарантией от возникновения в России пролетариата, а значит, и «аристокрации богатств» (буржуазии), с другой – позволяла развиться свободному фермерству.

В гражданском и личном отношениях население России обладало священным правом собственности, единым и справедливым судом, свободой слова, печати, собраний, совести и предпринимательства. Основными обязанностями граждан являлось несение прямых и косвенных денежных повинностей, повиновение законам и представление рекрутов в армию. Говоря о системе политического управления страной, отметим, что «Русская Правда» учреждала в России республику достаточно авторитарного типа. Император не только отстранялся от власти, но и должен был быть казнен вместе со всей семьей. Высшая законодательная власть в стране принадлежала Народному вечу в составе 500 человек, избранному на 5 лет. Исполнительная власть осуществлялась избираемой Вече Державной думой в составе пяти человек. Высшая контролирующая власть принадлежала Верховному собору, состоящему из 120 человек, избиравшихся пожизненно.

Однако в течение первых десяти лет после переворота вся полнота государственной власти передавалась Временному правлению (правительству), учрежденному самими революционерами. Перед ним стояли задачи подавления контрреволюционных выступлений и проведения в жизнь основных положений «Русской Правды». На этот период гражданам запрещалось организовывать союзы и общества, устанавливалась жесткая цензура над печатным словом. Позже Временное правление должно было осуществлять контроль за деятельностью тех высших государственных органов, о которых было сказано выше, т. е. оставалось фактическим главой страны.

Как уже отмечалось, Конституция и «Русская Правда» являлись достаточно точным выражением двух основных тенденций в декабризме, поэтому сравнение их черт, хотя бы самых главных, для нас не просто небезынтересно, но и необходимо. Н. Муравьев успел завершить свой документ полностью и даже создать несколько его вариантов (историки насчитывают три или четыре варианта этого документа). «Русская Правда» должна была состоять из 10 глав, но до нас дошли только пять из них, а закончены полностью лишь три первых. Различными оказались и адресаты двух конституционных проектов, ведь «Русская Правда» являлась наказом, наставлением, которым должно было руководствоваться Временное правительство. Для утверждения же новых порядков, предлагавшихся Муравьевым, промежуточных форм правления не требовалось. Положения Конституции должны были быть введены в жизнь сразу же после победы восставших.

И Н. Муравьев, и Пестель не слишком доверяли политическому разуму и чутью народных масс. Впрочем, в том, что касалось возможностей народа, у каждого из них имелись свои соображения. Оба автора прокламировали учреждение своеобразного института наставничества над основной массой населения страны (что, впрочем, характерно для революционеров любых направлений): у Пестеля такую функцию выполняло Временное правительство, у Муравьева – грамотное, материально обеспеченное меньшинство. Здесь мы подошли к одной из самых болевых точек в споре сторонников «Русской Правды» и Конституции. Разные политические формы правления, предлагавшиеся в проектах идеологов декабризма, сами по себе не вносили особого раскола в движение и принципиальной роли не играли. Дело в том, что результатом реализации и одного, и другого проекта стало бы развитие в России относительно демократических (на самом деле буржуазных) институтов, которые успешно обслуживаются и республиканским, и конституционно-монархическим устройством. Англия и Франция, например, невзирая на различие форм правления в них, являлись ведущими буржуазными странами мира.

Другое дело, что Муравьев и Пестель выбрали совершенно разные классы и слои населения в качестве опоры (если не движущей силы) будущих преобразований. Пестель считал, что лучшим средством против контрреволюции и гарантией проведения необходимых преобразований является наделение крестьян землей. У Муравьева было иное мнение. Зимний поход с гвардией в Литву (помните «проветривание голов», устроенное Александром I?) окончательно убедил его, что солдаты (а значит и крестьяне) не представляют себе России без Богоизбранного монарха и что единственной политически грамотной, действующей осознанно силой в стране является дворянство. Трезвый взгляд на исторически сложившуюся ситуацию подсказывал, по его мнению, единственное решение – опору мятежников на те слои дворянства (мелкое и среднее), которые могут поддержать реформаторов. Нейтралитет крупного дворянства обеспечивался сохранением помещичьего землевладения, пусть оно сохранялось и в урезанном виде. Именно в этом и таилась причина столь разного подхода Пестеля и Муравьева к решению аграрного вопроса в России и к проблеме будущего образа политической власти.

Завершая сравнение основных черт двух декабристских программ, необходимо оценить их характер и жизнеспособность, то есть возможность практического применения в конкретной стране и в конкретный исторический период. Отметим, что и данная проблема не нашла единого решения в историографии. Советские историки подчеркивали то, что Пестель пытался преодолеть «дворянскую ограниченность», отдаленность дворян от народа, а потому считали «Русскую Правду» проектом более прогрессивным, более отвечающим интересам населения России. Конституция же служила для них иллюстрацией «половинчатости» идеологии дворянских революционеров, их неумения и нежелания проникнуться народными чаяниями и интересами.

В работах последних лет, наоборот, говорится о тоталитарном характере (или тоталитарных нотах) «Русской Правды», о ее недемократичности, всепроникающем контроле (да еще и с помощью добровольных фискалов) Временного правительства, русификации всех народов страны, циничном отношении Пестеля к политическим правам граждан. Конституцию же, с их точки зрения, отличает от «Русской Правды» попытка установить в России пусть и ограниченную, но демократию, дать возможность общественному мнению ощутить себя полновластным хозяином в стране, превратить империю в федеративное государство, уважающее права всех народов, населявших его.

На наш взгляд, многое из сказанного в работах Н. Эйдельмана, С. Экштута, Я. Гордина, М. Давыдова, О. Киянской совершенно справедливо. Однако хотелось бы перевести наш разговор в несколько иную плоскость. Создается впечатление, что до сих пор у историков речь большей частью шла о предпочтительности того или иного общественного устройства, того или иного программного проекта декабристов, а не о его жизненности, соответствии российским реалиям. С этой точки зрения, «Русская Правда» явно проигрывает в сравнении с Конституцией. Однако, с другой стороны, жесткость, авторитарность режима, провозглашение главенства «больших» народов над «малыми», государственных интересов над частными – все это соответствовало традициям России, во всяком случае, ее тогдашним политическим традициям. Кроме того, как показали события более позднего времени, раздача земли крестьянам способна обеспечить правительству неожиданно мощную поддержку широких слоев населения. Казнь же монарха и его семьи действительно вносила растерянность в лагерь контрреволюции, вела к его расколу и поражению.

В свою очередь, Конституция Н. Муравьева предлагала россиянам нечто симпатичное и демократическое, но принципиально новое для них, небывшее в их историческом опыте. Фигура монарха, хотя и сохранялась, приобретала иной, «испорченный» контролем дворянско-купеческого парламента вид. Крестьянству и городским «низам» не было особого резона поддерживать новую власть, она им ничего, кроме малопонятных гражданских свобод, не обещала. Поддержка же заговорщиков средним и мелким дворянством также выглядит проблематичной. Как известно, дворянство конца XVIII – начала XIX в., в массе своей, не стремилось к ограничению самодержавия, наоборот, оно больше опасалось усиления влияния аристократии на монарха, а потому поддерживало единодержавие. Стоит напомнить и о том, что первое сословие имело перед правительством определенные обязательства, поскольку именно власть обеспечивала помещиков даровой рабочей силой и защищала от недовольства крестьян. Слой же передового, истинно просвещенного дворянства был слишком тонок и реальной силой не обладал.

Так что же, «Русская Правда» оказалась бы в России более жизнеспособной, реалистичной, чем Конституция? Не будем торопиться. Рассматривая и сравнивая два проекта, мы в общем-то сравниваем две утопии. Дело не только в том, что инициатива преобразования шла, как обычно, «сверху», игнорируя желания «низов», но и в том, что Россия 1820-х гг. вообще не была готова к столь радикальным переменам. Причем к этому не были готовы все сословия и слои населения империи. Ощущение духа времени, желание прогресса любой ценой, стремление идти в ногу с ведущими странами Европы явно пьянили и слепили первых русских революционеров, заставляя их иногда принимать желаемое за действительное. И дело было, наверное, не только в том, что они были первыми, но и в том, что подобный близорукий энтузиазм является характерной чертой радикального движения вообще.

Однако вернемся к событиям, происходившим в Северном и Южном обществах. Проект Муравьева, в отличие от «Русской Правды», хотя и обсуждался очень широко, не стал программой Северного общества. Это произошло потому, что в обществе назревали коренные изменения, к нему присоединились люди, которых заметная умеренность и осторожность Конституции никак не могли удовлетворить. В 1823 г. Пестель организовал в Петербурге ячейку Южного общества в Кавалергардском полку, чтобы через нее попытаться влиять на настроения и решения северян.

В свою очередь, в 1824 г. на юг отбыл С.П. Трубецкой, имевший тайное задание как-то умерить буквально гипнотическое влияние Пестеля на своих соратников, найти недовольных им и склонить Южное общество к принятию более умеренных планов северян. Эта обоюдная «контрдеятельность» не прибавляла единства движению декабристов, но была совершенно объективным явлением. Идеология, в силу особенностей развития российской интеллигенции, начинала принимать для последней характер священной истины, единственной и безоговорочной. Никто не хотел и не мог уступать своего обдуманного, выстраданного и, как казалось, единственно правильного решения. Представлялось, что планы твоих оппонентов ведут к гибели революционного дела, направлены против истинного прогресса страны, а проверить эти предположения можно было лишь практикой. Слишком короткий срок существования радикального движения в России не дал ему возможности накопить сколько-нибудь значимый опыт борьбы с властью.

Все же следующим шагом Северного и Южного обществ явилась попытка выработки ими единой идейной программы. Это оказалось делом далеко не легким. Южане настаивали на принятии «Русской Правды» в качестве будущей конституции страны. Север, соглашаясь, в принципе, на учреждение республики, сомневался в необходимости и реальности пестелевского дележа земель и выступал непримиримым противником даже временной диктатуры какого бы то ни было типа. Поскольку же демократическим путем добиться того, что она требовала, не представлялось возможным, то это сводило на нет самую суть «Русской Правды».

В Петербурге полагали, что дела пойдут следующим образом: в результате переворота царская власть свергается, руководители заговора немедленно созывают Учредительное собрание, которое и решает вопрос о будущем политическом устройстве России. Такой поворот событий не мог устроить их оппонентов из Южного общества, итоги свободного выбора россиян вызывали у них обоснованные сомнения. В марте 1824 г. Пестель приезжает в столицу и выступает на собрании членов Северного общества, разъясняя свою позицию. Он настоятельно рекомендует принять «Русскую Правду» в качестве программы, чем укрепляет северян в их подозрениях по поводу Пестеля – диктатора. Добиться своего Павлу Ивановичу не удается, но его приезд в столицу не прошел бесследно. Споры вокруг будущей формы правления и способа решения аграрного вопроса вспыхнули в Северном обществе с новой силой и способствовали окончательному выделению в нем радикального крыла. Его составили К. Рылеев, Е. Оболенский, А. и Н. Бестужевы и ряд других «молодых» декабристов.

Именно они начинают играть роль первой скрипки в революционном подполье Петербурга. Особенно это становится заметным к осени 1825 г. Так, 27 сентября им удалось превратить чуть ли не в политическую демонстрацию похороны поручика Чернова, убитого на дуэли с флигель-адъютантом Новосильцевым. За гробом Чернова шли тысячи людей, а Петербург несколько недель только и говорил, что об этой демонстрации общественных симпатий к скромному поручику, который не спустил оскорбления своей семьи аристократу и любимцу императора.

История, обстоятельства российской жизни продолжали между тем подталкивать революционеров к решительным действиям. Летом 1826 г. в Белой Церкви, что на Украине, намечался царский смотр войск, на котором должен был присутствовать император вместе со своими братьями. Упускать такой момент для начала восстания казалось преступным, но для успешного его проведения надо было согласовать свои позиции. Северное и Южное общества договорились о проведении совместного съезда в начале 1826 г. На нем окончательно должен был решиться вопрос о программе движения, однако и без этого было ясно, что идея республики начинает побеждать идею конституционной монархии, а идея Учредительного собрания – идею Временного революционного правительства. Именно в этот момент Южному обществу удалось значительно пополнить свои ряды.

В конце лета 1825 г. его члены с удивлением узнали о том, что по соседству с ними давно существует другая тайная организация – Общество Соединенных Славян, – основателем которой был юнкер Петр Борисов. С 1823 г. целью организации стала борьба за объединение всех славянских народов: России, Украины, Белоруссии, Польши, Богемии, Моравии, Венгрии, Сербии, Молдавии, Валахии, Далмации и Кроации – в одну демократическую республиканскую федерацию. Каждый из объединившихся славянских народов должен был иметь свою конституцию, отвечавшую национальным традициям и условиям. Вступившие в Общество Соединенных Славян давали клятву бороться «для освобождения себя от тиранства и для возвращения свободы». Революцию «славяне» понимали как движение народных масс, то есть рассчитывали в своей деятельности опереться на крестьянство. Иными словами, они не были согласны с идеей военной революции, полагая, что последние «бывают не колыбелью, а гробом свободы, именем которой свершаются». Члены славянского общества отличались от декабристов не только своими идейными и тактическими установками, но и имущественным положением. Они, как правило, не владели ни поместьями, ни крестьянами, являясь безземельными дворянами.

Активному декабристу-южанину М.П. Бестужеву-Рюмину, в конце концов, удалось уговорить Соединенных славян примкнуть к Южному обществу. Это произошло в военных лагерях близ местечка Лещин. Бестужев-Рюмин провел со славянами несколько собраний, на которых обсуждалась «Русская Правда». Бурные дебаты на них вызвал курс декабристов на военную революцию и диктатуру Временного революционного правительства. В результате переговоров разногласия были не то чтобы сняты, скорее, отложены «на потом». «Соединенные Славяне» согласились на время забыть о своей неудовлетворенности «Русской Правдой», ради свержения самодержавия и отмены крепостного права. Целая группа «славян» дала особую клятву, обязуясь, по сигналу центра, принять участие в цареубийстве.

«Соединенные Славяне» составили в Южном обществе особую «славянскую управу» и стали деятельно готовиться к открытой схватке с Зимним дворцом. Тем же, несмотря на разногласия по частным и не совсем частным вопросам, были заняты и остальные декабристы Севера и Юга. Тогда никто не мог предположить, что момент решающего столкновения с властью гораздо ближе, чем им представлялось. История продолжала играть с дворянскими радикалами в понятную только ей игру, подбрасывая России все новые неожиданные вопросы и проблемы.

Одной из причин того, что Северное и Южное общества так и не объединились, было, помимо всего прочего, видимо, еще и полное различие характеров их руководителей. Многое, присущее Рылееву, совершенно не просматривалось у Пестеля, и наоборот, многое, что составляло натуру Пестеля, не было характерно для Рылеева. Один – горячий фанатик идеи, принимавшийся за дело с неизбывным энтузиазмом, привыкший руководствоваться чувствами и уже поэтому не умевший холодно, со стороны взглянуть на свои теории, возможности организации, оценить силы сторон.

Другой – энциклопедический ум, блестящий теоретик, человек волевой и редко увлекавшийся. Все его речи, проекты, планы просчитаны и обдуманы до последней мелочи. Двух этих людей тянуло друг к другу, видимо, в силу закона о притяжении противоположностей, но забыть о смутном, не имевшем четкого объяснения недоверии, внезапно возникавшем холодке в отношениях, они не могли. Вряд ли стоит подробно говорить, насколько не совпадали их манеры поведения, разнились отношения с окружающими, насколько непохожие друг на друга образы Рылеева и Пестеля запечатлелись в воспоминаниях современников. Пестель главным образом, что называется, уламывал людей, побеждал собеседника силой логики, нежели обвораживал его. Нрава он был властного, требовал безоговорочного подчинения членов общества приказу центра. Его окружали единомышленники, покоренные сильной личностью поклонники, но никак не задушевные друзья.

Рылеев был совершенно иным. «Я не знавал другого человека, – вспоминал А.В. Никитенко, – который обладал бы такой притягательной силой, как Рылеев… Стоило вам самим поглубже взглянуть в его удивительные глаза, чтобы… всем сердцем безвозвратно отдаться ему». В дружбе Кондратий Федорович был откровенен и доверчив, считая ее одним из величайших человеческих богатств. Вообще он очень легко сходился с людьми, но чутье на «своих» и «чужих» у него совершенно отсутствовало. Стоило человеку выказать недовольство правительством или позлословить насчет нецивилизованности российских порядков, как Рылеев верил, что перед ним отчаянный либерал, готовый на все ради блага Отечества. Выручало его в таких случаях только безошибочное чувство правды. Ложь Кондратий Федорович не переносил и ощущал криводушие с полуслова (недаром Н. Бестужев называл его «мучеником правды» задолго до его мучительной кончины).

По общему признанию никто другой в Северном обществе не смог бы так сыграть роль детонатора выступления, энтузиаста революции, как Рылеев. Само восстание 14 декабря во многом было делом его рук. При участии Кондратия Федоровича принималось решение о дне приведения войск к новой присяге как начале выступления революционеров. Он передал функции диктатора на 14 декабря С.П. Трубецкому. Дом Рылеева в период междуцарствия стал местом постоянных совещаний декабристов. В эти решающие дни и часы Кондратий Федорович всячески пытается увеличить число членов Северного общества. В «Алфавите декабристов» перечислены 11 человек, принятых Рылеевым в тайное общество в дни междуцарствия, причем большинство из них были офицерами Московского и Гренадерского полков – основной силы будущего восстания. Может быть, предыдущие строки создали у читателя впечатление, будто Кондратий Федорович накануне восстания не осознавал опасности действий декабристов, будто его поэтическая натура была готова лишь к впечатляющей победе над врагом. Это совсем не так.

13 декабря Кондратий Федорович и Трубецкой разработали окончательный план восстания и сформировали состав Временного правительства. Даже во время восстания, когда стало ясно, что диктатор не явился на площадь, Рылеев пытался спасти положение, метался по казармам и караульным, чтобы набрать больше военной силы, не возвращаться на площадь без подкрепления. Слова, сказанные им в тот день Н. Бестужеву, могут стать эпитафией поэта-революционера: «Предсказание наше сбывается, последние минуты наши близки, но это минуты живой свободы; мы дышали ею, и я охотно отдаю за них жизнь свою».

Вечером после разгрома восстания на квартире Рылеева состоялось последнее совещание членов Северного общества. На нем присутствовали И. Пущин, П. Каховский, Н. Оржицкий и хозяин дома. Потом были арест и следствие, во время которого даже специально подобранные судьи не смогли устоять против обаяния личности Рылеева. Правитель дел Следственной комиссии А.Д. Боровков вспоминал много лет спустя: «Рылеев, в душе революционер, сильный характером, бескорыстный, честолюбивый, ловкий, ревностный, резкий на словах и на письме…Рылеев был пружиною возмущения; он воспламенял всех своим воображением… действовал не из личных видов, а по внутреннему убеждению в ожидаемой пользе отечества».

Один из самых страшных моментов в своей жизни Сергею Петровичу Трубецкому, полковнику, потомку Гедиминовичей, пришлось пережить в 1826 г. Тогда он, уже каторжник, встретился со своими товарищами, также осужденными по делу 14 декабря. Всех, конечно, интересовали мотивы поведения князя в день восстания. Члены Южного общества и молодежь, плохо знавшие Сергея Петровича, поговаривали о его нерешительности, приведшей к поражению, старые декабристы разводили руками, а сам Трубецкой отмалчивался.

Так и закрепился за ним в последующей литературе ярлык человека то ли нерешительного, то ли в революционном деле случайного. Самая лестная оценка происшедшего 14 декабря звучит следующим образом: декабристы, выбирая диктатора, «недостаточно различили военную храбрость от политического мужества». И это говорилось о человеке, который не только храбро воевал, но и имел за плечами 10-летний опыт подпольной работы, политической деятельности. Странно, хотя к странностям, когда речь заходит о том или ином декабристе или об их движении в целом, не трудно привыкнуть.

Трубецкой завершил домашнее образование слушанием курса лекций в Московском университете, из стен которого вышло более 60 будущих декабристов. Следуя семейной традиции, он выбрал военную карьеру и стал офицером лейб-гвардии Семеновского полка. В годы Отечественной войны 1812 г. Сергей Петрович принимал участие в сражениях при Бородино, Тарутино, Малоярославце, под Люценом, Бауценом, Кульмом. «Под Бородино, – читаем у очевидца, – он простоял под ядрами и картечью с таким же спокойствием, с каким он сидит, играя в шахматы…» После окончания войны служил в гвардейских полках, став в 1822 г. полковником.

В 1821 г. Трубецкой женился на Екатерине Ивановне Лаваль. Их брак был счастливым, принеся к мужу еще и приличное состояние, а также прочное положение в обществе. По складу характера, как свидетельствуют люди, близко его знавшие, Сергей Петрович был человеком серьезным, крайне сдержанным, он обладал глубоким умом, интересовался новинками литературы, живописи, политики. Н. Тургенев особо отмечал в Трубецком патриотизм, честность и скромность. Действительно, Сергей Петрович входил в руководящие органы всех декабристских обществ, но везде занимался незаметной, но крайне необходимой организаторской работой. Он, как говорили товарищи, «сливался» с жизнью общества настолько, что его роль, как руководителя, становилась малозаметной.

В то же время нельзя сказать, что Трубецкой не имел собственной точки зрения на проблемы, волновавшие всех декабристов. Так, во время споров о слиянии Северного и Южного обществ он подверг резкой критике основные положения «Русской Правды». Личная встреча Трубецкого и Пестеля не дала результата, по словам первого из них: «…остались мы друг другом недовольны». Далеко не во всем Сергей Петрович был согласен и с Конституцией Н. Муравьева.

В феврале 1825 г. Трубецкой приехал в Киев, чтобы познакомиться с новым местом службы. Заодно он становится связующим звеном между южанами и северянами. В Киеве он занимался поисками приемлемой платформы для объединения декабристских обществ и выработкой плана совместного их выступления летом 1826 г. В Петербург же Сергей Петрович вернулся 10 ноября, но тут события стали развиваться столь стремительно, что все пришлось решать буквально на ходу.

Когда декабристы узнали о смерти Александра I и отказе вел. кн. Константина от престола, именно Трубецкой выразил общее мнение, заявив: «…мы не можем никакой отговорки принести обществу, избравшему нас… мы должны все способы употребить для достижения цели общества». Он взял на себя разработку нового плана восстания, а в это время его товарищи решали вопрос о координации действий всех управ, то есть вопрос о необходимости поста диктатора и о том, кто должен им стать.

Выбор Трубецкого диктатором восстания ни в коем случае не был случайным. Он являлся старейшим членом тайного общества, одним из его руководителей, боевым офицером в чине полковника, а декабристам так не хватало «густых эполет». Кроме того, Сергей Петрович имел обширные связи в Главном штабе, во дворце, в правительстве. Не надо забывать, что незадолго до этого он приехал из Киева и был в курсе всех событий на Украине и дел Южного общества.

К 10 декабря новый план действий декабристов Петербурга был разработан. Он включал в себя: 1) собственно план восстания; 2) оповещение Южного общества и Московской управы о начале военных действий против Зимнего дворца; 3) подготовку политической программы восставших – Манифеста к русскому народу. Во всем, предписанном планом, Трубецкой принимал самое активное участие. Письма его на Юг и в Москву повезли Ипполит Муравьев-Апостол и П. Свистунов. Правда, непосредственно помочь Северному обществу единомышленники уже не успевали, но известить их о выступлении в Петербурге было необходимо, тем более что трудно было сказать, как именно развернутся события.

В столице никто (в том числе и заговорщики) не представлял достаточно ясно силы и средства восстания. Когда мы говорим о расчетах декабристов, то приходится постоянно оговариваться: «по словам Рылеева», «по докладам Бестужевых», «по заверениям Сутгофа, Оболенского» и т. д. Может быть, с этого «по словам», «по докладам», «по заверениям» – все и началось в непростой и болезненной истории с Трубецким? Что точно знал сам диктатор? Да ничего. За последний сумасшедший месяц пребывания в Петербурге он, естественно, не мог лично сосчитать силы заговора, да и не собирался этого делать, доверяя товарищам. Народ, правда, вокруг был для него новый, из «стариков» остались лишь Пущин да Оболенский.

Трубецкой в своих расчетах исходил из того, что восставшие смогут, во-первых, повести за собой не менее 6 тыс. солдат; во-вторых, четко выполнят план восстания. Кое-что неладное он заподозрил утром 13 декабря после разговоров с Рылеевым. Надо сказать, что Сергей Петрович, как человек совершенно определенного склада, не мог проникнуться мрачной восторженностью некоторых своих товарищей. Рассуждения Рылеева о необходимости их жертвы, ради будущего освобождения родины, восклицание А. Одоевского: «Ах, как славно мы умрем!» – для офицера Трубецкого звучали странно, каким-то непонятным оправданием еще не случившегося поражения.

Ему все стало окончательно ясно лишь в самый день восстания. Трубецкой, живший рядом с Сенатом, узнал, что в семь часов утра там уже происходит переприсяга сенаторов Николаю I. Войск же восставших на площади не было. Сергей Петрович бросился к Рылееву и там выяснилось, что помощники диктатора Якубович и Булатов отказались действовать по плану, то есть занимать Зимний дворец и Петропавловскую крепость.

Чуть позже Трубецкой услышал, что Измайловский полк и Коннопионерский эскадрон присягнули императору. К девяти часам утра Сергей Петрович уверился, что восстание провалено. Что-то могло измениться только в результате случайного ареста царской фамилии. Трубецкой переходит в Главный штаб на Дворцовой площади, чтобы выяснить, есть ли возможность захвата Зимнего дворца. Заметим, кстати, что мы до сих пор не знаем полномочий диктатора декабристов. Во всяком случае, было высказано предположение, что диктатор избирался восставшими не столько для руководства войсками, сколько для проведения последующих шагов по укреплению победы и организации новой власти. Войсками же во время переворота должны были руководить его помощники, прежде всего Булатов.

Почему же Трубецкой все-таки не появился среди восставших на Сенатской площади? На это было несколько причин. Первой из них стало его тактическое чутье. Когда Сергей Петрович понял, что около Сената ничего не решается, он перешел к Зимнему дворцу, где что-то могло произойти, хотя бы случайно. Во-вторых, интересно, как бы вы решили дилемму, вставшую перед Трубецким: войти в каре восставших и уговаривать их сложить оружие или возглавить их атаки на верные царю войска? Он уже знал, как солдаты и офицеры обошлись с теми, кто пытался уговорить их решить дело миром: Милорадович, митрополиты, вел. кн. Михаил Павлович… Трубецкой знал также и то, что 3 тысячи восставших солдат окружены 12–15 тысячами правительственных войск, а в подобном случае атака подобна массовому самоубийству. Иными словами, любая его команда означала пролитие крови, отсутствие его на площади давало пусть и слабую надежду на то, что все кончится без жертв.

Из записок Трубецкого, написанных в 1830—1860-х гг., мы узнаем, какие мысли овладели им в этот трагический день. Его раздавило чувство страшной ответственности за судьбу «всех несчастных жертв моей надменности; ибо я могу почти утвердительно сказать, что если бы я с самого начала отказался участвовать, то никто бы ничего не начал». Сергей Петрович явно преувеличил свое влияние на ход событий, но даже если и сознавал это, легче ему не становилось. «Меня убивала мысль, что я… мог предупредить кровопролитие». В Сибири товарищи быстро поняли сложность положения Трубецкого: чтобы оправдаться, он должен был переложить вину на других, в том числе и уже умерших членов Северного общества (А.М. Булатов покончил жизнь самоубийством в январе 1826 г., разбив голову о стену своей камеры. Якубович в Сибири медленно, но верно сходил с ума и кончил в больнице для умалишенных). На каторге и в ссылке к нему относились с уважением, дружеской привязанностью, никак не выделяя из среды других революционеров.

До конца, упорно отстаивали версию об измене, нерешительности, отсутствии гражданского мужества у Сергея Петровича только император Николай I, великий князь Михаил Павлович и барон Корф – автор сверхверноподданнической книги «Восшествие на престол императора Николая I». Их версия оказалась необычайно живучей, видимо потому, что крайние, пусть и противоположные общественные течения являются одинаково утилитарными, прагматичными. Человеческая жизнь, репутация для них значат очень мало по сравнению с теми целями, к которым стремятся ультрареакционные или ультрареволюционные политики.

Правильно или нет поступил Трубецкой 14 декабря – вопрос очень сложный, поскольку здесь дело не в политике, вернее, не только в ней. А решения нравственные каждый выбирает в соответствии со своим пониманием моральных норм и установок. Но понять, что клеймить Сергея Петровича, по крайней мере, недостаточно, что это обедняет наше осознание сложности движения декабристов, необходимо.

Если попытаться совместить суровый романтизм героев произведений Джорджа Гордона Байрона с восторженной приподнятостью персонажей Фридриха Шиллера, то можно получить некоторое представление о характере и манере поведения Александра Ивановича Якубовича. Сейчас для нас диковинны и его мефистофельский облик, и демонические манеры; в XXI в. его фигура и речи отдают карикатурой, в которой обычные человеческие качества утрированы до смешного или пугающего.

Однако в свое время над Якубовичем никто не смеялся (и вовсе не из-за его репутации бретера). Он вызывал искреннее восхищение молодежи и желание подражать ему во всем. Еще раз скажем: каждой эпохе – свое. Кроме того, свободомыслие, декабризм – это не только цепь отчаянных поступков, не только сумма определенных фактов, биографий, но во многом и особое состояние души. Оно рождалось из тех чувств, ощущений, образа действий, которые определяют принадлежность человека к своей эпохе, заставляя его выбрать ту или иную модель поведения. Для образованного общества, особенно передового дворянства первой четверти XIX в., романтизм был свойственен как особый стиль существования. Он порождал зачастую не только критику режима, но и презрение к людям, порожденных этим режимом и не желавших с ним бороться, а также – поверхностный атеизм, цинизм. Только такой своеобразный и многообразный романтизм мог взрастить людей типа Якубовича.

Впервые «всероссийская известность» пришла к Александру Ивановичу после нашумевшей «четвертной» дуэли, во время которой у барьера сошлись Завадовский с Шереметевым и Якубович с Грибоедовым. Повод был необыкновенно серьезный – благосклонность известной столичной балерины Истоминой. На первом поединке в 1817 г. в Петербурге Шереметев был убит, а в следующем году, уже на Кавказе, стрелялась вторая пара дуэлянтов. Дело кончилось раздробленной кистью левой руки известного драматурга. Позже Якубович не упускал случая напомнить всем и каждому об этом дуэльном подвиге.

Человек отчаянной (но, по словам современников, какой-то нарочитой, показушной) храбрости, он отличился в боях с горцами и получил тяжелую рану в лоб, который с этого момента всегда прикрывала черная повязка. Якубович и без того ненавидел Александра I за перевод из гвардии в армию, и ранение вряд ли улучшило отношение капитана к императору. Вообще декабризм вобрал в себя целую группу людей, у которых были личные счеты с Александром I, что зачастую усиливало их антицаристскую активность, но придавала ей какой-то сугубо частный вид. Александр Иванович был одним из них.

В 1824 г. он получил отпуск для лечения своей раны у столичных хирургов. Летом 1825 г. Якубович оказался в Петербурге, где буквально окунулся в кипящий котел Северного общества, уже наслышанного о нем. Дело в том, что за несколько месяцев до этого Александр Иванович встретился с С.Г. Волконским и поведал ему о существовании на Кавказе тайного общества, во главе которого якобы стоял генерал Ермолов – командир Кавказского корпуса.

Теперь в столице заслуженного воина встретили с распростертыми объятиями. Еще бы! В недавнем прошлом кумир гвардии, посланец самого Ермолова, пропахший порохом офицер и пламенный оратор – он стал для декабристов настоящей находкой.

К тому же Якубович выразил горячее желание немедленно сразить Александра I, дабы отомстить ему за все свои обиды. «Я не люблю никаких тайных обществ, – говорил он Рылееву, – по моему мнению, один решительный человек полезнее всех карбонариев и масонов». Странное, заметим, заявление для посланца тайного офицерского общества на Кавказе!

Вот только диктатором восстания осенью 1825 г. предложили стать не ему, а Трубецкому. Выбранный его помощником, Якубович и здесь не растерялся. Он уговорил полковника Булатова, другого помощника диктатора, провести 14 декабря в жизнь свой план, в корне отличавшийся от того замысла, что выработали Трубецкой и Рылеев. План этот заключался в том, что военно-революционная операция по захвату столицы (Зимний дворец, Петропавловская крепость, Сенат) превращалась в демонстрацию военной силы восставших для последующих переговоров с императором. И вести эти переговоры должен был, по их мнению, отнюдь не Трубецкой.

Логика действий Якубовича 14 декабря подчинена попыткам провести свой план в жизнь, не дать диктатору захватить власть. Мелькнув с утра в стане восставших, он вскоре оказался в окружении Николая I. После короткого разговора с царем Якубович стал парламентером между ним и своими товарищами. Началось что-то вроде переговоров. Декабристы требовали прибытия великого князя Константина и отмены второй присяги. Николай Павлович предлагал амнистию в случае, если они немедленно возвратятся в казармы. Судя по всему, Якубович играл роль «испорченного телефона», а потому парламентерская деятельность едва не закончилась для него плачевно.

Ко времени его второго или третьего визита к восставшим они, видимо, раскусили бывшего товарища. Князь Щепин-Ростовский грубо оскорбил Якубовича, а солдаты чуть не подняли его на штыки. Записной дуэлянт вынужден был скрыться, после случившегося ему нечего было делать возле Николая I. Он отправился зачем-то в конногвардейские казармы, куда незадолго до этого принесли раненного на Сенатской площади Милорадовича.

Здесь он впервые поведал сагу о том, как накануне, совершенно случайно попав на собрание заговорщиков, ужаснулся и предал их анафеме. Особенно Якубовича возмутили разговоры, которые будто бы вели бунтари о разделе казенных денег, особняков знати, царских дворцов и т. п. Теперь, после того как он был парламентером царя, мятежники, по его словам, рыщут в поисках доблестного кавказца по городу (других проблем у них, видимо, не осталось) и однажды якобы уже в него стреляли.

На первом же допросе Якубович совершенно серьезно показал: «Возвратясь домой и опасаясь бунтовщиков, зарядил ружье и не велел никого пускать к себе». Всю жизнь его сопровождали роли: романтический герой, член несуществующего тайного общества, несостоявшийся цареубийца, неудавшийся русский Риего, противник мятежа, парламентер от царя к бывшим единомышленникам, жертва заговорщиков… А может быть, свое начало брала болезнь, которая уже в Сибири сведет Якубовича сначала с ума, а затем и в могилу?

Случайные попутчики общественных движений всегда начинают играть всерьез лишь тогда, когда задето их самолюбие или благополучие. В эти моменты они наносят непоправимый вред общему делу, особенно если получают возможность влиять на его ход.

Петр Григорьевич Каховский был полной противоположностью А.И. Якубовича. Поклонник Байрона и Шиллера, романтик, живущий страстями, готовый на все ради освобождения родины, он не играл никаких ролей, а действительно жил в неком выстроенном собственным воображением мире. Каховский не был ни теоретиком, ни вождем, ни организатором декабристского движения. Если уж искать какой-то образ, характеризующий его, то можно вспомнить, что Петра Григорьевича называли «курком восстания 14 декабря».

Служба его, да и вся жизнь, очень скоро пошла наперекосяк. Птенец гнезда Каховских – известных вольнодумцев XVIII в. – он трудно приспосабливался к четко выстроенному военному порядку, ершился, разговаривая с коллегами, огрызался на замечания начальства. Вспыльчивый характер и подвел его: за юношескую шалость Петр Григорьевич был разжалован в рядовые, изгнан из гвардии и отправлен на Кавказ. В результате первый офицерский чин он получил только в 1819 г., а через два года оказался вовсе уволенным из армии по болезни. Шестеро братьев Каховских не могли рассчитывать на родительскую помощь и должны были сами пробиваться в жизни.

Однако Петр Каховский, распрощавшись с армией, на остатки жалования уехал за границу, где познакомился с новейшей европейской литературой и общественно-политическими идеями. Из-за отсутствия средств Петр Григорьевич вынужден был вскоре вернуться в Россию, тут и произошло событие, омрачившее его и так небогатую личную жизнь. В 1824 г. он горячо влюбился в Софью Михайловну Салтыкову, ответившую ему взаимностью. Никаких перспектив их отношения не имели, материальное положение Каховского не позволяло ему даже мечтать о женитьбе. Салтыкова вскоре утешилась, выйдя замуж за А.А. Дельвига, друга Пушкина с лицейских времен. Каховскому же оставалось переживать разлуку с ней и строить планы мести тем, кто был виноват во всех его несчастьях.

В конце 1824 – начале 1825 г. Петр Григорьевич вернулся в Петербург, который он покидал, надеясь утешиться вдали от любимой им женщины. Здесь старый знакомый Каховского К. Рылеев принял его в Северное общество, и новоиспеченный заговорщик с головой окунулся в деятельность северян. Правда, его мало интересовали споры декабристов вокруг программных документов, способа и цели выступления. Он жаждал деятельности, и чем ближе становился день восстания, тем внимательнее к нему присматривались руководители декабристов. Рано или поздно, но Рылеев стал вести с Каховским разговоры о необходимости для «дела» цареубийства, которое должно было обеспечить успех восстания.

Петр Григорьевич после некоторых размышлений согласился играть такую уникальную роль, и с ним был заключен своеобразный договор. В изложении Н. Бестужева «договор» выглядел следующим образом: «Мы сказали ему (Каховскому. – Л.Л.) на всякий случай, что с этой поры мы его не знаем и он нас не знает и чтобы делал свое дело, как умеет». Трудно сказать, как бы все повернулось, но за день-два до восстания то ли А. Бестужев, то ли Якубович растолковали Каховскому, что из него хотят сделать слепое орудие убийства. Петр Григорьевич рассвирепел (а может быть, и вздохнул с облегчением) и заявил Рылееву, что «он не ступенька для умников» и не желает быть отщепенцем, вынужденным после казни тирана покидать родину.

На Сенатской площади, когда рушился план восстания, разработанный Трубецким, Каховский жаждал наверстать упущенное, не хотел сознаваться даже себе в том, что восстание выдыхается, старался пресечь любую попытку властей повлиять на солдат, стоявших в каре. Петр Григорьевич действительно сделал все от него зависящее, чтобы восстание продолжалось и победило.

После ареста он попытался скрыть умысел на цареубийство, понимая, что одно это может привести его на эшафот. Каховский, видимо, очень хотел обмануться, уйти от реальности в привычный выдуманный мир, во всяком случае, Николаю I ни с кем не удавалось играть так успешно, как с ним. Здесь было все: и взволнованный рассказ декабриста о неурядицах в России, и уверения в том, что восставшие желали блага Отчизне, и умиленные слезы императора, и «искреннее» его огорчение от того, что он, Николай Павлович, ничего не знал о благородстве и патриотизме мятежников, и пожелание, чтобы Каховский откровенно написал о причинах восстания 14 декабря, и обещание Петра Григорьевича ничего не скрывать от монарха.

Само его письмо вряд ли доставило Николаю I какое-либо удовольствие. Оно содержит подробный, продуманный и страстно написанный анализ внутреннего положения страны. Красной нитью через него проходит следующая мысль: несовершенство закона, судопроизводства, антиобщественная деятельность чиновничества, несправедливо распределенные налоги, невнятная социальная политика правительства – все это истинные причины восстания 14 декабря. А заканчивалось письмо следующим пассажем: «Свобода, сей светоч ума, теплотвор жизни, была всегда и везде достоянием народов, вышедших из грубого невежества. И мы не можем жить подобно предкам нашим ни варварами, ни рабами».

Откровенность декабристов на следствии больнее всего била именно по Каховскому. Признания товарищей чем дальше, тем больше выводили его из себя. Иногда создается впечатление, что на следствии в нем жили два человека. Один считал, что в действиях для общей пользы не бывает ничего преступного. Другой боялся сознаться, что именно он является причиной смерти Милорадовича и Стюрлера. В конце концов, Каховский не выдерживает и в письмах в Следственную комиссию начинает униженно каяться в содеянном…

По результатам следствия для Николая I была составлена сводка показаний Петра Григорьевича. «По решительности его характера, – говорилось в ней, – он предназначался в случае переворота для нанесения удара покойному императору. Он оказывал особую деятельность и принял нескольких членов. На совещаниях перед возмущением 14 декабря предлагал действовать решительно и занять дворец ночью и вообще являлся неистовым и кровожадным… Вечером накануне возмущения поручено было ему убить ныне царствующего императора… По утру он был в гвардейском экипаже и возмущал нижних чинов, откуда явясь на площадь, присоединился к Московскому полку; там застрелил Милорадовича и полковника Стюрлера и ранил свитского офицера».

Составители этого документа, желавшие заклеймить и унизить декабриста, не подозревали, что на самом деле составляли эпитафию несчастному человеку, которого обстоятельства личной и общественной жизни толкали к страшным, но вполне объяснимым поступкам. Каховский, конечно, не был ни закоренелым злодеем, ни низким негодяем. «Курком восстания» беспричинно не становятся, но в данном случае своекорыстные или иные неприглядные мотивы лучше отбросить сразу.

До поры до времени события не то чтобы обходили Сергея Ивановича стороной, скорее поворачивались к нему как-то боком. В 1820 г. он служил в Семеновском гвардейском полку и во время возмущения солдат удержал свою роту от бунта, для чего ночевал в казарме с гренадерами, отговаривая их от безрассудных поступков. Он участвовал в совещании-заговоре 1817 г. в Москве, Петербургском совещании 1820 г., но его голос в них почти неразличим. И вдруг с 1822 г. Муравьев-Апостол становится деятельнейшим членом Южного общества. Причем со своей программой действий, своим видением ситуации. Кратко их можно выразить так: «Не ждать удобных обстоятельств, а стараться возродить оные». То есть не надеяться на Петербург и северян, а начать восстание самим, на Украине. Дело доходит до того, что Пестель, авторитетный и хладнокровный стратег, начинает всерьез опасаться конкуренции со стороны ретивого полковника и вынужден считаться с ним.

На изменение поведения Муравьева-Апостола повлияли, вероятно, многие обстоятельства. Однако создается впечатление, что до поры ему не хватало какого-то «чуть-чуть». На юге он это «чуть-чуть» нашел в виде братства-дружбы с Михаилом Бестужевым-Рюминым. «Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин, – говорил на следствии Пестель, – составляют, так сказать, одного человека». Не надо забывать и о том, что добрый человек особенно опасен в гневе, а вызывает этот гнев чаще всего вопиющая несправедливость. Муравьев начинал как мирный реформатор, романтический правдоискатель. В результате Семеновский полк разогнан, сам он оказался в глуши, хотя не только не виноват перед правительством, но должен был бы получить от него награду. Выбор вырисовывался совершенно ясный: или смолчать и смириться, или ужесточить борьбу за правду. Сергей Иванович выбрал второе, тем более что его все сильнее угнетала неопределенность, возможность нанесения нового оскорбления со стороны властей.

Отсюда родилась идея Муравьева и Бестужева о захвате императорской фамилии на маневрах в Бобруйске, хотя, рассуждая здраво, не было никаких гарантий того, что солдаты послушаются команд заговорщиков, да и сам захват императора решал далеко не все. Доводы противников плана – прежде всего Пестеля – были очень серьезны, и южане его отбросили. Так случалось, по крайней мере, трижды: Муравьев требовал начинать, организация успокаивала нетерпеливого полковника.

Его день пришел 27 декабря 1825 г., когда он, уже зная о поражении восстания в Петербурге, впервые услышал о том, что отдан приказ о его аресте. Прежде чем Сергей Иванович начал активно действовать, его, вместе с братом Матвеем, сумели-таки арестовать. Однако власти не успели отпраздновать эту небольшую победу, так как узники вновь оказались на свободе. Более того, 30 и 31 декабря роты Черниговского полка избивают и сажают под арест наиболее ненавидимых солдатами офицеров, среди которых были и те, что арестовывали братьев Муравьевых-Апостолов. В этот совершенно неподходящий для себя момент на окраине городка Василькова появилась пара жандармов, посланных для конвоирования опальных братьев в столицу. Жандармов, естественно, задержали, ордер на арест Муравьевых сожгли, 900 рублей прогонных денег поделили между собой солдаты.

А затем на площади Василькова началась удивительная церемония: священник торжественно провозгласил царем Вселенной Иисуса Христа, после чего Сергей Иванович прочитал специально написанный им для этого случая Катехизис. Правда, текст Катехизиса не произвел на солдат ожидаемого впечатления. Идея призвать религию на помощь революции оказалась неплодотворной; для рядовых царь земной оставался более важной персоной, чем владыка Небесный, а может быть, они сливались в сознании народа в единое целое.

Для нас главное все же не попытка декабристов опереться на авторитет религиозных текстов, а их реальные планы и надежды. В данном случае расчеты от мечтаний отделить очень трудно. По мнению декабристов Юга, Черниговский полк должен был поднять весь 3-й корпус и другие воинские части Украины. Далее – захват Киева, поднимается Польша. Сергей Муравьев-Апостол командует всей революционной армией и идет на Петербург, отправив 3-й корпус во главе с Бестужевым-Рюминым на Москву. На Кавказе следит за событиями и готовится выступить генерал Ермолов. Николай I вступает в переговоры с арестованными декабристами, стремясь найти компромисс. В конце концов, император эмигрирует, открыв путь для установления республики.

Реальность же такова, что Бестужев-Рюмин не смог проехать в ближайшие полки и вернулся в Васильков ни с чем. Артамон Муравьев отказался поднять своих ахтырских гусар. Соединенные славяне ждали сигнала к выступлению, как и роты окрестных полков, где служили члены тайного общества. Черниговцам же надо было идти на соединение с ними на Киев, Белую Церковь или Житомир. Муравьев-Апостол выбрал третий путь. Здесь их и поджидал последний бой. При встрече с верными правительству войсками офицеры-черниговцы вышли вперед. Дальше все развивалось по петербургскому сценарию: картечь, кровь, разгром. Сергей Муравьев-Апостол ранен, его младший брат Ипполит застрелился.

А потом было последнее свидание с отцом, уже в крепости, в Петербурге. Иван Матвеевич, увидев сына в изорванном, окровавленном мундире, воскликнул: «Зачем ты… не написал, чтобы прислать тебе все, что нужно?» Сын с хладнокровием, достойным древнего спартанца или римлянина, ответил: «Для жизни моей достаточно будет!» Упомянем еще четверостишие, написанное им в каземате:

В ноябре 1825 г. в Таганроге, куда он повез на лечение больную туберкулезом супругу, неожиданно умирает император Александр I. Сыновей у него не было, и наследником престола, по существующему законодательству, должен был стать брат умершего монарха вел. кн. Константин Павлович. В магазинах уже выставили его портреты, подорожные подписывались его именем, успели даже отчеканить рубли с соответствующим профилем и надписью (предмет вожделения сегодняшних нумизматов), но все оказалось не так просто.

Дело в том, что еще в 1818 г. Константин Павлович, панически опасавшийся всходить на престол, помня об участи своего отца, и женатый на польской дворянке отнюдь не королевской крови, отказался не только от престола, но и от всяких намеков на него. Правда, его отречение было устным, то есть не имело юридической силы. Однако тогда же Александр I написал секретное распоряжение о передаче после своей смерти престола их следующему брату, Николаю Павловичу. Распоряжения императора в запечатанных конвертах были переданы в Государственный совет и Синод. Вроде бы все прояснилось, теперь власть переходила к Николаю, но беда заключалась в том, что о его правах на престол не было объявлено заранее.

В России создалась юридическая путаница, результатом которой стал следующий парадокс: бесспорных прав на престол не имел ни один из претендентов. Путаница еще более усилилась из-за действий ближайшего окружения Николая Павловича и поступков самого великого князя. Новый наследник не пользовался никакой общественной поддержкой, а в гвардии его откровенно не любили из-за грубости и педантичной приверженности параграфам уставов. В этой ситуации генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович и командующий гвардейским корпусом генерал Воинов, желавшие воцарения Константина Павловича, то ли открытыми угрозами, то ли прозрачными намеками заставили Николая присягнуть брату Константину, а после привести к присяге Государственный совет и часть гвардии.

Если генералы думали тем самым как-то прояснить ситуацию, то они глубоко заблуждались. По-английски корректная лондонская «Таймс» так оценивала тогдашнее положение: «Российская империя очутилась в странном затруднении, имея двух императоров, отрекшихся от престола, и ни одного полноправного правителя». Вообще о логике и законности действий «верхов» в этот момент говорить вряд ли приходится. Александр I распорядился престолом, но не сделал дальнейших необходимых шагов, чтобы его распоряжение можно было назвать законным. Николай, под давлением военных не признав распоряжений Александра, уступает корону по старшинству Константину. Тот, в свою очередь, не считаясь с реверансом младшего брата и помня о распоряжении умершего старшего, вновь устно отказывается от престола.

Однако после того, как ему присягнули Государственный совет и часть гвардии, устного отказа от трона оказалось недостаточно. Но ведь Константин являлся наместником императора в Польше и находился в Варшаве, Николай же оставался в Петербурге. Переписка между ними заняла как минимум три недели, что и дало декабристам возможность подготовить свое выступление в столице. Переприсяга новому императору была назначена на 14 декабря, однако показалась странной и сомнительной, с точки зрения традиции, как населению Петербурга, так и солдатам столичного гарнизона. Вспомним, что революционеры еще в 1817–1818 гг. считали момент междуцарствия наиболее удачным для восстания. И вот этот момент наступил.

Был ли у дворянских радикалов план выступления на 14 декабря? Конечно, и мы о нем уже упоминали. Теперь давайте вглядимся в него подробнее. План предусматривал создание трех отрядов, перед каждым из которых была поставлена ясная задача. Один из них, под командованием Якубовича, должен был захватить Зимний дворец и тем самым изолировать Николая Павловича и его семью от верных престолу сил. Второй, под руководством Булатова, должен был взять Петропавловскую крепость, являвшуюся гвардейским арсеналом. К тому же артиллерия крепости держала под прицелом весь центр столицы. Наконец, третий, во главе с Трубецким, предъявлял ультиматум Сенату и заставлял его подписать Манифест, составленный диктатором восстания.

В Манифесте провозглашалось «уничтожение бывшего правления», крепостного права, рекрутчины, объявлялось введение суда присяжных, уравнивание всех граждан в правах, устанавливались свобода слова, печати, занятий, всеобщая воинская повинность, отменялась подушная подать. Все чиновники в государстве уступали место выборным народом лицам. Естественно, что монарх не мог произвести всех этих изменений, поэтому учреждалось правление из 2–3 человек, которые и должны были обеспечить свободные выборы высшего законодательного органа. Именно этот орган – Великий собор (или Учредительное собрание) – и решал вопрос о форме будущего государственного устройства и о земле как важнейшей проблеме российской жизни.

Короче говоря, Трубецкой разработал план военного захвата Петербурга, причем план совершенно реальный. В этих условиях положению Николая I трудно было позавидовать. Он уже изучил бумаги покойного императора, в которых содержались доносы Шервуда, Бошняка-Витта и Майбороды. Пользуясь анализом ситуации, проведенным декабристом Розеном, можно сказать, что «Николай видел в одном краю России брата своего Константина… во главе лучшей армии… по устройству и обучению, в другом краю А.П. Ермолова с обстрелянными и порохом пропитанными своими кавказцами, в Петербурге напрасно заподозрили К.И. Бистрома, идола гвардейских солдат, и еще Н.С. Мордвинова и М.М. Сперанского… на юге он видел в Тульчине и Белой Церкви генералов и полковых командиров Пестеля, Бурцова, Абрамова… А.З. Муравьева… Такие сведения… заставляли невольно призадуматься…».

Не только призадуматься, но и впасть в полупанику-полуотчаяние. В ночь с 13 на 14 декабря Николай отправил в Таганрог начальнику Генерального штаба Дибичу достаточно характерное послание: «…завтра поутру я – или государь, или без дыхания. Я жертвую собой для брата. Но что будет в России? Я вам послезавтра, если жив буду, пришлю… с уведомлением, как все сошло». Помимо прочего, интересно, которого из братьев имел в виду Николай – умершего Александра или здравствующего Константина?

Как же обстояло в этот день дело у декабристов? Восстание 14 декабря оказалось в основном развалом принятого руководством общества плана выступления. Начался этот развал накануне восстания, вернее, в ночь перед ним. Винить в этом только Якубовича, Булатова или Трубецкого совершенно бессмысленно. Северное общество подошло к моменту восстания с планом выступления, но без какого бы то ни было единодушия по поводу послереволюционного устройства страны. Победа, как это ни странно, страшила многих декабристов не меньше поражения. В таких условиях на точное выполнение самых блестящих планов заговора рассчитывать трудно.

Приведем краткий перечень мнений, циркулировавших среди северян: Рылеев поддерживал республиканское устройство России; В.И. Штейнгейль предлагал бескровное отстранение Николая от власти и возведение на престол вдовствующей императрицы Елизаветы Алексеевны; к такому же исходу выступления склонялся и Трубецкой; Батеньков был сторонником правления некой новой аристократии; Оболенский (начальник штаба восстания!) размышлял, вправе ли декабристы «покушаться на переворот, не зная мнения большинства населения»; Якубович, претендовавший на роль главы переворота, называл все последующее за вооруженным столкновением с властью «дурачеством». При таких обстоятельствах выполнение плана восстания и победа мятежников могли быть только чудесной случайностью.

Днем 13 декабря заговорщики узнали от Батенькова (сведения из дома Сперанского!), что на следующий день назначена переприсяга правительственных учреждений и войск Николаю I. После этого ими овладело чувство, лучше всех выраженное И. Пущиным: «Ежели мы ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов». Началось судорожное сколачивание рядов заговорщиков в некий ударный кулак, повлекшее за собой и первые потери. Полковники Миллер и Тулубьев не решились поддержать восстание, а ведь первый из них был ни много ни мало начальником караула Зимнего дворца. В шесть часов утра 14 декабря Каховский категорически отказался взять на себя роль цареубийцы, и одновременно Якубович предупредил, что он не поведет моряков на Зимний дворец, так как боится прослыть в глазах сограждан палачом. Это и было началом конца.

В 7.30 Петр Бестужев, Каховский, Оболенский, Михаил Бестужев покинули квартиру Рылеева, чтобы попытаться поднять распропагандированные декабристами роты и батальоны столичного гарнизона. В Сенате в это время уже читали завещание Александра I и отречение Константина от престола. К 8.00 Сенат и Синод закончили присягать новому императору, члены их разъехались по домам, началась присяга Николаю I в полках.

В десятом часу становится окончательно ясно, что план восстания исполнен не будет. Трубецкой понял, что бой проигран, началась импровизация на заданную тему, вернее, не продуманный захват города, а бунт, мятеж в их классически российском варианте. В 10.30 Московский полк, оставив за собой раненного Щепиным-Ростовским командира полка генерала Фредерикса и командира одного из батальонов полковника Хвощинского (они пытались удержать солдат от участия в восстании), двинулся на Сенатскую площадь. Его вели Александр и Михаил Бестужевы и Щепин-Ростовский.

К 11.00 не присягнули Николаю, кроме московцев, Финляндский и лейб-гвардии Гренадерский полки, да Морской экипаж. С этого момента руководство восстанием сосредоточилось в руках Рылеева, Пущина и Оболенского, так как Трубецкого декабристы нигде не могли найти. Когда Московский полк выходил на площадь, провалилась попытка поднять измайловцев. Капитан Богданович, командир 2-й роты этого полка, попытался увлечь за собой солдат, но безуспешно, и в ночь с 14 на 15 декабря он покончил жизнь самоубийством.

Около 12.00 Рылеев, Оболенский, Пущин и А. Бестужев собрались возле московцев, выстроившихся в каре. Пока Бестужев заверял солдат, что к ним на помощь вот-вот подойдет Морской экипаж, перед каре появился генерал Милорадович. Он напомнил гвардейцам о славе русского оружия, показал шпагу с дарственной надписью Константина и поклялся, что тот действительно отрекся от престола. Солдаты прекрасно знали генерала, героя Отечественной войны 1812 г., и его слова могли смутить их. Момент складывался критический для обеих сторон. Мотивы поведения генерала ясны: он, ранее затеявший присягу Константину и подтолкнувший к этому Николая, или в одиночку должен был прекратить мятеж, или потерять лицо, как генерал-губернатор столицы. Его прежнее поведение могло быть расценено императором как одна из причин смуты.

Ситуацию разрядил выстрел Каховского, который смертельно ранил Милорадовича, и удар штыком Оболенского, подстегнувший лошадь генерала. Вскоре после этого на Сенатскую площадь вышел в полном составе (1100 человек) Морской гвардейский экипаж. Вел его Николай Бестужев в расстегнутом мундире и саблей наголо. Чуть ранее подоспела 1-я рота Гренадерского полка, выведенная Сутгофом, – силы восстания росли.

Но теперь заговорщики уже имели против себя один пехотный и два кавалерийских полка, которые успел собрать Николай I. К началу второго часа пополудни император рискнул попробовать против декабристов кавалерийские атаки. Конная гвардия попыталась охватить каре восставших с двух сторон: от Адмиралтейства и от Сената. Но атака сорвалась главным образом потому, что солдаты и с той, и с другой стороны не хотели стрелять и рубить друг друга.

Около 14.00 Панову удалось вывести из казарм три роты лейб-гвардии Гренадерского полка. Путь их на Сенатскую площадь был весьма любопытен и заслуживает особого упоминания. Складывается впечатление, что когда Оболенский принял руководство восстанием на себя, то на захват Зимнего дворца вместо Морского экипажа он отрядил именно лейб-гренадер. Им удалось прорваться во двор Зимнего, и судьба восстания могла измениться в последний раз, ведь под угрозой оказалась царская семья. С такими заложниками можно было вести переговоры с Николаем I. Однако Панову не удалось захватить дворец, этому помешали гвардейцы-саперы, шефом которых был сам новый император. Он специально не взял их с собой на Сенатскую площадь, поручив тысяче саперов защищать Зимний дворец.

Лейб-гренадеры, подойдя от Зимнего дворца к Сенатской площади, с примкнутыми штыками пробились через оцепление кавалергардов, не слишком-то сопротивлявшееся этому, и присоединились к восставшим. Была уже половина третьего дня, каре стояло около 4 часов при температуре воздуха –8 градусов. Оно разрослось до 3000 человек, но держать строй становилось все труднее, солдаты, одетые лишь в мундиры, замерзли. Полковник Стюрлер попытался уговорить своих гренадер вернуться в казармы, но был ранен сначала легко Оболенским, а затем, смертельно, Каховским.

Весы еще качались. Николай по-прежнему не решался подавить восстание силой: и позиция была невыгодной для кавалерийской атаки, и уверенности в поддержке столь решительных действий гвардией не было никакой. В шахматах такое положение на доске называется цугцванг – любой ход ведет к ухудшению позиции той стороны, которая проявила активность. К восставшим по очереди выезжали петербургский митрополит Серафим и его киевский коллега Евгений, великий князь Михаил Павлович (в него стрелял В.К. Кюхельбекер, но пистолет дал осечку), генерал Левашов, командующий Гвардейским корпусом генерал Воинов. Переговоры каждый раз заходили в тупик. Четыре часа одни полки стояли против других. Правда, генерал Сухозанет привел Николаю артиллерию, но император не решался пустить ее в дело.

Конечно, ждать темноты для властей было опасно, но и последствия приказа расстрелять из пушек мятежников представлялись непредсказуемыми. Ведь стоило артиллеристам отказаться исполнять это распоряжение, или любому правительственному полку возмутиться стрельбой по «своим» – все могло рухнуть. Так и продолжалось странное «стояние»: 3 тысячи солдат на площади, 12 тысяч – вокруг нее. Восставшие могли только ждать, их бездействие было обусловлено неразберихой в руководстве восстанием и превосходящими силами противника. У Николая же еще оставался, пусть и трудный, но выбор.

Монарх продолжал колебаться, послав к декабристам еще одного парламентера – командующего артиллерией генерала Сухозанета. Трудно сказать, зачем это было сделано. Сухозанет имел устойчивую репутацию человека настолько морально нечистоплотного, что ожидать от его миссии что-либо, кроме криков: «Подлец!» – и беглого огня по генералу, было очень трудно. Вернувшись от каре восставших, взбешенный парламентер предложил Николаю решиться на артиллерийский обстрел мятежников.

В пятом часу дня Николай, наконец, отважился отдать приказ открыть огонь из трех орудий по каре на Сенатской площади. Солдаты-артиллеристы действительно отказались стрелять «в своих», и к орудиям были вынуждены встать офицеры. Их отделяло от восставших всего несколько сотен шагов, и залпы картечи сразу смешали боевые ряды декабристов. Солдаты побежали в окрестные дворы, на невский лед. Вдогонку за ними бросилась кавалерия…

В Петербурге все было кончено. Оставалось подвести итоги этого дня. 14 декабря в столице погиб 1271 человек: 1 генерал, 18 офицеров, 262 солдата и 903 человека, из числа, как говорилось в полицейских отчетах, «черни». Обычная история – от вооруженных столкновений, особенно в крупных городах, больше всего страдают не его участники, а мирное население.

В то время как в Петербурге и Москве разворачивалась массовая охота за революционерами, на Украине все еще только начиналось. Правда, Пестель к тому моменту был уже арестован. 13 декабря ему вручили приказ дежурного генерала по 2-й армии Байкова немедленно прибыть в штаб. Когда Пестель явился к генералу, тот объявил его арестованным и запер у себя на квартире, приставив к дверям караул.

Здесь же, у Байкова, Пестель виделся с С. Волконским. «Будь спокоен, – сказал глава Южного общества, – я ни в чем не сознаюсь, хотя бы на кусочки меня изорвали, только спасайте “Русскую Правду”». Пестель оставался на юге до 26 декабря 1825 г., отвечая на вопросы следствия полным отрицанием. Он убеждал допрашивающих в своей непричастности к тайному обществу, даже старался вызвать у них сомнения в самом существовании такового.

Почему Павел Иванович не отдал приказа о начале восстания на Украине? Видимо, потому, что ждал сигнала из Петербурга. Мы уже говорили о том, он не видел самостоятельного значения восстания в провинции, власть нужно было брать в столице. 23 декабря до Тульчина дошла весть о разгроме декабристов в Петербурге. С точки зрения Пестеля, все планы радикалов рухнули, их движение потерпело сокрушительное поражение.

Так, правда, думали далеко не все декабристы, и многое теперь зависело от решительности руководителей Васильковской управы. Вторую половину декабря Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы провели в разъездах с целью выхлопотать у генерала Рота отпуск в Москву для Бестужева-Рюмина. Заезжали они и к Артамону Муравьеву – члену Южного общества, командиру Ахтырского гусарского полка. О разгроме восстания в Петербурге братья узнали в дороге, но это известие их не смутило. Тем временем 25 декабря на балу у командира Черниговского полка полковника Гебеля члены тайного общества Сухинов, Кузьмин, Щепило, Соловьев услышали о приезде жандармов, у которых был приказ об аресте братьев Муравьевых-Апостолов. Они поняли, что настал момент для выступления, и решили арестовать Гебеля. Однако по случаю Рождества солдаты разбрелись по деревням, и начать восстание немедленно не было никакой возможности, а без этого арест полковника представлялся глупой авантюрой.

Тогда они предложили Бестужеву-Рюмину постараться обогнать жандармов и предупредить Муравьевых о грозящей опасности, а Обществу Соединенных Славян начать готовиться присоединиться к южанам. Бестужеву-Рюмину действительно удалось настичь братьев у Артамона Муравьева и сообщить им о готовящемся аресте. Сергей Муравьев-Апостол решил как можно быстрее добраться до своего полка и, «скрывшись там, узнать все обстоятельства…». Однако они доехали только до деревни Трилесы, где квартировала 5-я рота Черниговского полка. Здесь братья и были арестованы Гебелем и посажены под караул.

Офицеры-декабристы Черниговского полка, узнав о происходящем, бросились в Трилесы и с помощью верных им солдат освободили Муравьевых-Апостолов (полковник Гебель был при этом ранен). Вот в таких условиях 29 декабря 1825 г. Сергей Муравьев-Апостол решил начать восстание на юге. Прежде всего, следовало поднять весь Черниговский полк, находившийся в городке Василькове. Сделать это удалось достаточно просто – пропаганда декабристов среди солдат начинала давать свои плоды. Дальнейший маршрут мятежного полка напоминает восьмерку, что позволяет проникнуть в планы и расчеты восставших. Зигзаги и неожиданные повороты его движения были предопределены одним – попыткой перетянуть на свою сторону новые воинские части. В то же время надо отметить, что члены Общества Соединенных Славян требовали привлечь к восстанию крестьян, а Муравьевы-Апостолы и другие офицеры всячески этому противились. Иными словами, единства в мыслях и действиях не было и у южан.

В результате метания Черниговского полка, так и не нашедшего сторонников в других частях, закончились около села Ковалевка. Здесь восставших встретил отряд генерала Гейсмара, высланный властями для усмирения мятежа. Черниговцы, как и их собратья в Петербурге, были расстреляны из пушек. На поле боя арестовано 869 солдат и пять офицеров. Следует, наверное, отметить, что восстание на Украине было во многом жестом отчаяния. После поражения декабристов в Петербурге даже частичный успех революционеров на юге ничего не решал.

Что же сказать в заключение данной главы? Во-первых, декабристы, конечно, не были мечтателями-романтиками, променявшими карьеру и вполне обеспеченную жизнь на каторгу и эшафот исключительно из соображений высокой филантропии. Слов нет, среди мотивов их действий присутствовали и любовь к народу, и отвращение к несправедливости и деспотизму. Но прежде всего декабристов вело ясное понимание гибельности пути, по которому продолжала шествовать Россия. Иными словами, речь для дворянских радикалов шла о спасении родины и ее будущего.

Во-вторых, силы восстания 14 декабря (да и Черниговского полка) собирались наспех, из-за этого не только среди рядового офицерства, но и среди людей, призванных играть важную роль в событиях, оказались лица явно случайные. Достаточно назвать имена Якубовича или Булатова, которые сорвали одновременное выступление восставших войск и их четкое взаимодействие. Эти люди кружили вокруг Сенатской площади, пока туда не подвезли пушки, утверждая, как Булатов: «Итак, гнусное дело быть заговорщиком, но если бы они не обманули меня числом войск и открыли бы видимую пользу отечеству и русскому народу, я сдержал бы свое слово, и тогда было бы труднее рассеять партию». Объясняя свое бездействие, Булатов явно хитрил, он просто попал не в свою компанию, потому и стоял 14 декабря в растерянности на углу бульвара и площади, не зная на что решиться.

В-третьих, в рядах декабристов не было единства не только по вопросу о дальнейшем политическом устройстве России, но и вообще по поводу того, что будет после победы. Недаром Н. Тургенев, имея в виду жертвы якобинского террора во Франции, говорил: «Англичане научили нас любить свободу, а французы ненавидеть ее». Из этой двойственности проистекала особая тяга дворянских революционеров к жертвенности: им было легче отдать свою жизнь и свободу, чем заставлять платить за победу и после победы кого-то другого.

Ведь речь пошла бы не о судьбах отдельных людей, а о будущем народа и страны в целом. Далеко не все декабристы были готовы к тому, чтобы взвалить на плечи такую ответственность, во всяком случае, многие из них не считали себя вправе пренебречь желаниями и надеждами большинства населения. Об этих же надеждах они, и не только они, имели весьма смутное представление, так как осознание массами своей силы, выработка ими своих требований было делом далекого будущего.

Ронов Александр Никитич (?—?), корнет, затем поручик и штабс-капитан пехотного полка, заседатель Санкт-Петербургской судебной палаты.

Грибовский Михаил Кириллович (?—?), правитель канцелярии Инвалидного комитета, правитель канцелярии Комитета о раненых, с 1837 г. – харьковский губернатор.

Шервуд Иван Васильевич (1798–1867), унтер-офицер. С 1826 г. – прапорщик лейб-гвардии Драгунского полка, в 1827 г. прикомандирован к штабу Отдельного гвардейского корпуса, с 1833 г. – полковник. С 1841 по 1851 г. – заключенный Шлиссельбургской крепости. В 1851 г. выпущен под надзор полиции.

Бошняк Александр Карлович (1786–1831), литератор, ботаник, вице-президент Молдаво-Валашского правительства. В 1830–1831 гг. участвовал в подавлении польского восстания. По слухам, умер от горячки в городе Баре.

Майборода Аркадий Иванович (?—1844), капитан. С 1826 г. – в гвардии, затем опять в армии. С 1833 г. – полковник, участник войн против горцев на Кавказе.

Чернышев Александр Иванович (1785–1857), светлейший князь, председатель Государственного совета и Комитета министров. Участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов. В 1826 г. – член Следственной комиссии по делу декабристов, занимал пост военного министра.

Позволим себе не согласиться с автором эпиграфа. Известны были далеко не все шпионы и доносители, во всяком случае, некоторые из них находились, до времени, вне подозрений. Первый донос на тайное общество (Союз благоденствия) поступил от корнета Уланского полка А. Ронова. В секретные агенты его завербовал в 1820 г. тогдашний командир Гвардейского корпуса генерал Васильчиков. В том же году Ронов узнал о существовании Союза благоденствия и донес об этом Милорадовичу. Ангелом-хранителем заговорщиков в этом случае выступил адъютант генерал-губернатора Петербурга Ф. Глинка, который и сам был членом тайного общества.

Он сумел убедить Милорадовича, что донос Ронова – это пустые фантазии юного корнета, желающего выслужиться перед начальством. В результате Ронов получил отставку и был выслан под надзор полиции в имение матери. Двадцать шесть лет спустя, в 1846 г. Ронов решил напомнить о себе и попросил Николая I «за донесение о существовании тайного общества» пожаловать его 7-м классом по Табели о рангах. Просьба была императором отклонена, видимо, доносчики хороши каждый в свое время. В деле сыска Ронов выглядел совершенным дилетантом и действовал, скорее всего, из идейных соображений, что оказалось не совсем понятным петербургским властям.

Чуть позже за дело взялись люди, которые хорошо знали, какую личную выгоду можно извлечь из выверенной подлости. В феврале – марте 1821 г. последовал донос члена Коренной управы Союза благоденствия Михаила Грибовского. Этого никто из декабристов ожидать не мог. Грибовский был для них абсолютно «своим» человеком. Он получил докторскую степень в Харьковском университете, издал книгу «О состоянии крестьян господских в России», где развивал мысль о необходимости освобождения крепостных. Кстати, эта книга не раз упоминалась декабристами в следственных анкетах как один из источников их вольнодумства.

К 1821 г. Грибовский, состоявший библиотекарем Гвардейского генерального штаба, постоянно находился в центре событий и в курсе всей деятельности тайного общества. В своем доносе он назвал фамилии 40 членов Союза благоденствия, специально выделив 12 «важнейших». Более того, он раскрыл правительству, что роспуск Союза на Московском съезде был фикцией, целью которой являлось создание более законспирированной организации.

Ф. Глинке вновь удалось предупредить товарищей об опасности. «Доктор обоих прав» позже жаловался на свою «незначительность», которая, по его мнению, помешала развитию карьеры. Жалоба была совершенно безосновательной, поскольку Грибовский повредил своей карьере собственноручно. Сначала он исполнял обязанности организатора тайной полиции в гвардии, был на хорошем счету у начальства. Однако, когда его назначили, по рекомендации А.Х. Бенкендорфа, харьковским губернатором, Михайло Кириллович развернулся так, что вскоре не знали даже, за что его судить в первую очередь. В конце концов, Грибовский был отдан под суд, как было записано в постановлении, «по разным предметам». Но он и тут не пострадал, видимо, сработали его связи в III отделении, и дело послали на доследование, где оно благополучно сгинуло.

Говорят, что Александр I, ознакомившись с доносом Грибовского, задумчиво произнес: «Не мне их судить». По поводу этой фразы поговорим чуть позже, а пока заметим, что если император не стал немедленно карать декабристов, то следить за ними приказал с удвоенным вниманием.

Весной 1825 г. унтер-офицер Украинского уланского полка Иван Шервуд познакомился с членом Южного общества Ф. Вадковским. Шервуд действовал уже с помощью умелой провокации, уверив декабриста, что военные поселения на Украине охвачены недовольством и среди офицеров в них давно составилась тайная организация. Вадковский рассказал доносчику о существовании такого же общества во 2-й армии, и в мае 1825 г. Шервуд отправил в Петербург знакомому лейб-медику Я. Виллие запечатанный конверт на имя императора. Александр I немедленно вызвал доносчика в столицу, встретился с ним, но тот ничего не мог добавить к изложенному в письме.

Начальник Генерального штаба Дибич попытался успокоить императора, уверяя его, что все, написанное унтер-офицером, выдумка. Царь ответил: «Ты ошибаешься, Шервуд говорит правду, я лучше знаю людей». Дальнейшая провокация была придумана в Петербурге и получила Высочайшее одобрение. Притворившись непримиримым противником правительства, Шервуд должен был внедриться в тайное общество. Одновременно было дано указание перлюстрировать всю корреспонденцию Вадковского.

Вновь встретившись с декабристом в сентябре, Шервуд бодро отрапортовал ему, что лично принял в тайное общество в военных поселениях 47 штабс– и обер-офицеров, а также двух полковников. Однако дальнейшего развития провокация не получила, отчасти потому, что в связи с болезнью императора декабристам стало не до новых членов тайного общества, отчасти потому, что южане настороженно отнеслись к чересчур удачливому унтер-офицеру.

После разгрома восстания Шервуд особым указом Сената получил титул «Верный» и был переведен в лейб-гвардии Драгунский полк. Появился у него и герб, на котором в верхней половине красовался вензель Александра I в солнечных лучах под двуглавым орлом, а в нижней – рука, выходящая из облаков со сложенными для присяги пальцами. Несмотря на сверхпатриотическую символику, герб не вызвал у современников особо теплых чувств к его обладателю. Однополчане прозвали Шервуда – Скверный, а потом и вовсе дали собачью кличку Фиделька. Он был вынужден срочно перевестись в жандармы, получил инспекционное задание на Украине, но наломал там таких дров, пытаясь сколотить тайное общество под эгидой Корпуса жандармов, что вскоре был уволен.

Однако Шервуд на этом не остановился. Он, видимо, по привычке направил донос вел. кн. Михаилу Павловичу, в котором обвинил Корпус жандармов вообще и заместителя начальника III отделения Л.В. Дубельта, в частности, в непрофессионализме. По классическим канонам бюрократических дебрей его донос было поручено разобрать… именно Дубельту. В результате Шервуд 10 лет провел в Шлиссельбургской крепости и получил помилование почти одновременно с декабристами, которых сам же и предавал. Умер он в Петербурге в крайней бедности, почти в нищете.

По роду своей деятельности доносчика-провокатора Шервуд был тесно связан с генерал-лейтенантом графом Виттом, о котором необходимо упомянуть особо. Иван (Ян) Осипович Витт – сын польского генерала и гречанки, фаворитки знаменитого Потемкина-Таврического, не знал толком ни своей национальности, ни то, какого он вероисповедания. Граф возглавлял полицию в южных губерниях и руководил украинскими военными поселениями. Характеристика, данная Витту современниками, по-своему уникальна: малограмотный, ленивый, интриган с организаторскими способностями, донжуан, карьерист, мастер провокации и к тому же нечист на руку.

Именно ему удалось в 1825 г. завербовать в тайные агенты Александра Бошняка, натуру художественную, одноклассника В.А. Жуковского. Бошняк был знаком с Карамзиным, владел несколькими иностранными языками и слыл за «своего» в кругу передовых людей. В своем новом качестве он действовал теми же провокационными методами, что и Шервуд.

В Южное общество ему помогло проникнуть знакомство с подпоручиком В. Лихаревым. Бошняк стал вести с Лихаревым и Давыдовым переговоры о присоединении к тайному обществу самого Витта, который «гарантировал» выступление в заранее обговоренное время 40 тысяч военных поселенцев. Однако у Ивана Осиповича была настолько устоявшаяся репутация негодяя, что руководство южан с ужасом отвергло любое сотрудничество с ним. Бошняка «раскусили», сведения к нему перестали поступать, и тогда родилась «сага», авторами которой можно считать Лихарева, Бошняка и Витта.

Дело в том, что пылкий подпоручик-декабрист в разговорах с провокатором сильно преувеличил мощь тайного общества, говоря, что в него входят десятки генералов, полковников и адмиралов. Бошняк, приукрасив в свою очередь этот рассказ, передал его Витту, тот – в Таганрог императору. В результате Александр I оказался лицом к лицу с «могучим» заговором. Не будем забывать, что он и без того уже был выведен из равновесия рассказом Шервуда. Поэтому в его фразе: «Не мне их судить», – звучит не только покорность судьбе (не мне, сыну, участвовавшему в заговоре против отца, судить заговорщиков), не только признание собственной губительной нерешительности (он сам обещал России реформы, вплоть до конституции), но и признание того, что он не в силах подавить столь мощный заговор.

После расправы с декабристами Бошняк, распоясавшись, просил себе в награду два гражданских чина сразу. Сошлись на чине коллежского асессора в Иностранной коллегии и премии в 3 тысяч рублей. Известно, что летом 1826 г. Бошняк отправился в Псковскую губернию с открытым ордером на арест А.С. Пушкина. Арестовать поэта было приказано в случае хотя бы одного достоверного известия о его вольнодумных разговорах с окружающими. Однако войти в историю рядом с именем Пушкина Бошняку так и не пришлось. Позже он успел еще поучаствовать в подавлении польского восстания 1830–1831 гг. Возвращаясь из этой экспедиции, Бошняк умирает при невыясненных обстоятельствах.

Последним доносом, поступившим в Таганрог, было сообщение о деятельности Южного общества, полученное от капитана Вятского полка Аркадия Майбороды. До этого он служил в лейб-гвардии Московском полку, откуда из-за предосудительных поступков был переведен в армию и попал в полк к Пестелю, где вскоре стал его любимцем. Майборода сумел многое узнать о Южном обществе, но до поры почему-то молчал. В 1825 г. Пестель отправил его в Москву для получения полковых денег и кое-какого имущества. Промотав казенные деньги в старой столице, Майборода решился на донос. В нем он назвал 46 фамилий декабристов, упомянул и о двух зеленых портфелях, в которых хранилась «Русская Правда». Донос Майбороды не многое добавлял к тому, что уже было известно правительству, но он явно ускорил арест Пестеля.

По восшествии на престол Николая I предатель в награду переводится в лейб-гвардии Гренадерский полк. Из-за бойкота однополчан Майборода вскоре вновь оказывается в армии, попадает на Кавказ, где дослужился до чина полковника. Человек этот, видимо, страдал клептоманией, поскольку, являясь уже командиром полка, в 1844 г. вновь растратил полковые деньги и, желая избежать суда, покончил жизнь самоубийством.

Доносы упомянутых выше предателей и провокаторов сыграли зловещую роль во время следствия над декабристами. Часто именно с них начиналось обвинение революционеров, именно они позволяли следователям делать вид, что властям известно о тайных обществах очень и очень многое. Из всех членов Следственной комиссии лишь один – А.И. Чернышев – имел дело с доносчиками до конца января 1826 г. Об этом человеке стоит сказать подробнее, ведь о судьях декабристов, как о личностях, мы знаем не так уж и много. Он мог бы войти в историю России как удачливый дипломат или умелый и дерзкий офицер, но… Что настораживает при первом же знакомстве с карьерой светлейшего князя? Наверное то, что Александр Иванович не брезговал никакими средствами для перескакивания со ступеньки на ступеньку служебной лестницы.

Как известно, ступенями карьеры с одинаковым успехом могут служить как собственные знания и способности, так и головы окружающих. Чернышев явно предпочитал последние. Известность пришла к нему, когда он сделался «почтальоном» между Александром I и Наполеоном. С 1806 по 1812 г. Чернышев без устали сновал между Петербургом и Парижем, Мадридом или Веной, передавая пакеты одного императора другому. Между делом пронырливый красавец нашел дорогу во французское военное ведомство и, подкупив одного из служащих, оказался в курсе мобилизационных секретов французской армии. В 1811 г. Чернышев отправился в Швецию для того, чтобы удержать от выступления против России шведского наследного принца, бывшего французского маршала Бернадота. Здесь он проявил особую «находчивость» и ловкость, перлюстрировав письма, доверенные ему принцем для передачи Наполеону. Не подкачал Чернышев и в годы Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов, представ отчаянным партизаном и командиром казачьего отряда.

Конец 1825 г. стал переломным в жизни Александра Ивановича, именно тогда он решил проявить себя на стезе сыска и следствия. Обнаружив после смерти Александра I в его бумагах донос Майбороды, Чернышев спешно выехал на Украину, где тайно встретился с доносчиком. Затем он лично руководил арестом Пестеля и отправкой арестованного в Петербург. После разгрома восстания 14 декабря Николай I назначил Чернышева членом Следственной комиссии, где тот и развернулся во всей своей красе.

Подавляющее большинство декабристов в своих воспоминаниях с ужасом и отвращением описывают поведение недавнего дипломата и воина на следствии. «Из всех членов тайной Следственной комиссии, – отмечал М.А. Фонвизин, – всех пристрастнее и недобросовестнее поступал бывший после военным министром кн. Чернышев: допрашивая подсудимых, он приходил в яростное исступление, осыпал их самыми пошлыми ругательствами…»

Действительно, в выражениях будущий светлейший князь не стеснялся. «Вы, сударь, – орал он на Басаргина, – не имеете понятия о чести… Вас закуют в кандалы и заставят говорить, если не хотите признаться добровольно!» Тут не выдержал даже начальник Генерального штаба Дибич, воскликнувший: «Нельзя же, Александр Иванович, всех заковывать в кандалы!» Однако 40-летний щеголь, который допрашивал декабристов, покачиваясь в кресле и крутя то ус, то жгут аксельбанта, уже не думал ни о логике, ни о приличиях. «Что же, князь, – встретил он странным обвинением приведенного на очередной допрос С.Г. Волконского, – прапорщики показывают более вашего!» В поведении генерал-майора Волконского на следствии он, видимо, почувствовал нарушение некой субординации, согласно которой старшие офицеры должны были во всем быть впереди прапорщиков даже в оговоре товарищей. Во время комедии суда над декабристами Чернышев откровенно разъяснил П. Свистунову суть царского правосудия: «Вы здесь не для оправдания себя, а для обвинения».

Побывав сыщиком и следователем, вполне оправдав высокое доверие, Александр Иванович сыграл еще и роль сановного палача. Именно он руководил казнью пятерых декабристов и, не задумываясь, повесил троих из них повторно. Совершенно прав был А. Поджио, который тридцать лет спустя негодовал так, будто все происходило только вчера: «Итак, двигатель и, можно сказать, единственный всего дела, был кто же? – Чернышев! Достаточно одного этого имени, чтобы обесславить, опозорить все это следственное дело… Нет хитрости, нет коварства, нет самой утонченной подлости… которых бы не употреблял без устали этот непрестанный двигатель для достижения своей цели… он знал, что только с нашей погибелью он и мог упрочить свою задуманную им будущность».

Действительно, что-что, а это Чернышев знал прочно и не ошибся. Его рвение, наглость, пошлость были оценены Николаем I в полной мере. Не будем говорить о постах, должностях, званиях, поговорим о наградах. Нет, нет, не об орденах и прочих знаках отличия, поговорим о вещах более материальных и более значимых для «светлейшего» Александра Ивановича. Чтобы не утомлять читателя, просто перечислим эти награды по годам:

1829 г. – аренда в 8 тыс. руб. серебром на 12 лет.

1830 г. – 300 тыс. руб. ассигнациями.

1835 г. – аренда в 8 тыс. руб. серебром на 50 лет.

1839 г. – пожалован майорат (то есть большое неделимое владение).

1848 г. – пожалован портрет Николая I, украшенный бриллиантами.

1852 г. – пожалован казенный дом в Петербурге, занимаемый Чернышевым по должности военного министра. Содержание дома (15 тыс. руб. в год) возложено на Министерство финансов.

1856 г. – парный портрет Николая I и Александра II, украшенный бриллиантами.

Николай I отлично понял, с кем он в данном случае имеет дело. Поэтому и получился такой точный прейскурант бесчестия, жадности, зависти и подлости.

Вообще же, замечательны, на мой взгляд, отзывы о доносчиках великого князя Константина Павловича, который умел быть неожиданно проницательным и по-солдатски откровенным. «Унтер-офицер… Шервуд, – говаривал он, – должен быть большой плут, и за ним нужно весьма крепко и близко поглядеть, также и капитан Майборода… должен быть такой же плут»; «Генерал Витт такой негодяй, каких свет не производил: религия, закон, честность для него не существуют. Словом, это человек… достойный виселицы». Комментарии здесь, как говорится, излишни.

При желании можно воспользоваться еще и прекрасной древнеримской эпитафией, написанной как будто нарочно для предателей и провокаторов: «Не был. Был. Никогда не будет».

Что же знало правительство о заговоре в момент разгрома восстания? Имена нескольких десятков революционеров и смутные очертания тайных обществ в Петербурге, на Украине и на Кавказе. Кроме того, у Николая I были очень серьезные опасения по поводу принадлежности к заговору некоторых высших гражданских и военных чинов империи: Сперанского, Мордвинова, Ермолова, Н.Н. Раевского, Киселева. Теперь, с точки зрения властей, многое зависело от скорейшего ареста участников восстания 14 декабря и тех сведений, которые удастся у них получить.

О том, что правительство ничего не сумело выжать из схваченных на юге Раевского и Пестеля, уже упоминалось. 12 декабря Николай отдал распоряжение об аресте Никиты Муравьева, но его удалось отыскать только 25-го числа, поскольку он находился в 4-месячном отпуске и проводил его в своем имении. Зато 14 декабря, во время преследования восставших, отступавших с Сенатской площади, удалось задержать Д. Щепина-Ростовского, Н. Панова и А. Сутгофа – активных членов Северного общества. Отсюда и начал разматываться весь клубок. Первые арестованные указали на десяток других декабристов, среди которых упомянули и о Рылееве, как руководителе общества. Поздним вечером того же дня Кондратий Федорович был арестован и на допросе упомянул о диктаторе восстания Трубецком. Следствие успешно набирало ход.

14—15 декабря было схвачено 56 человек. Показательно и поучительно то, как нарастающая волна арестов подействовала на людей, заставляя их забыть и родственные чувства, и дружеские связи, и просто милосердие. Впрочем, здесь надо вспомнить о различном понимании чести и долга «отцами» и «детьми». Для первых главной чертой честного гражданина были верность присяге и государю, для вторых долг честного человека заключался в защите свободы граждан и прогресса страны от деспотизма властей. Как бы то ни было, сенатор Д. Ланской и генерал-адъютант Щербатов поспешили выдать правительству своих племянников, а генерал Депрерадович сам привел в Зимний дворец сына-декабриста.

Основная масса революционеров была арестована во второй половине декабря 1825 – первой половине января 1826 г. Власть действовала масштабно, предпочитая арестовать десяток невиновных, чем оставлять на свободе хотя бы одного виновного. Стоило на следствии прозвучать имени юнкера Скарятина или поручика Красносельского, как в Петербург тут же доставили двух братьев Скарятиных и троих Красносельских. Взяли и некого регистратора Васильева, который, вернувшись домой вечером 14 декабря в сильном подпитии, хвастал, что дрался за неведомого «государя-цесаревича». Оказалось, что, проходя в день восстания мимо Сенатской площади, он был смят и потоптан толпой, в панике бежавшей после артиллерийских залпов. Так что его участие в «драке» было весьма односторонним, но со службы Васильева все-таки выгнали, то ли за пьянку, то ли на всякий случай.

Хватание виновных и невиновных налево и направо привело к тому, что 64 человека из числа арестованных вскоре были отпущены на свободу. По разным соображениям освобождались и некоторые члены тайных обществ. А.С. Грибоедов – по ходатайству его родственника фельдмаршала И.Ф. Паскевича; внуки Суворова и Витгенштейна – за заслуги дедов; сын личного секретаря императрицы Марии Федоровны – по ее просьбе; М.Ф. Орлов – по слезному ходатайству брата Алексея.

В руки следствия, несмотря на все старания, попало очень мало конспиративных документов декабристов. Тому было несколько причин. П.Д. Киселев и А.П. Ермолов, скажем, получив приказы об аресте Н.В. Басаргина и А.С. Грибоедова, предупредили их об этом и дали возможность сжечь компрометировавшие их бумаги. В Петербург же Ермолов о Грибоедове докладывал следующее: «Он взят таким образом, что не мог истребить находившихся при нем бумаг, но таковых при нем не найдено, кроме весьма немногих, кои при сем препровождаю».

Кроме того, немало конспиративных документов было уничтожено декабристами задолго до ареста (при ликвидации Союза спасения – его устав, при роспуске Союза благоденствия – списки «Зеленой книги»). Тексты своей Конституции тщательно ликвидировал Н. Муравьев. Начало арестов мятежников заставило их родственников и друзей заняться «чисткой» личных архивов, что было вызвано не только страхом, но во многих случаях и стремлением не подвергать арестованных еще большей опасности. Так или иначе, Николай I, по его собственному выражению, проиграл битву за бумаги декабристов. Жаль, что в ходе этой битвы оказались навсегда утраченными ценнейшие свидетельства о движении декабристов.

После первых допросов арестованных препровождали к коменданту Петропавловской крепости А.Я. Сукину. В записках, присылаемых ему Николаем I, оговаривались условия содержания того или иного заключенного. Большим разнообразием эти условия не отличались: «посадить по усмотрению под строгий надзор», «содержать строжайше, дав писать, что хочет», «заковать и содержать строжайше», «заковать в ножные и ручные железа, поступать с ним строго и не иначе содержать как злодея» и т. п.

Однако, несмотря на прокатившуюся волну арестов, власти не сразу сумели взять всех действующих лиц событий 14 и 29 декабря. Так, до конца января 1826 г. они ничего не знали о существовании Общества Соединенных Славян, а потому приступили к аресту его членов лишь спустя некоторое время. Кроме того, трое из активных участников восстаний: Н.А. Бестужев, В.К. Кюхельбекер и И.И. Сухинов – предприняли попытки бежать за границу. Бестужев был задержан в Кронштадте, переодетый в тулуп и с поддельными документами на имя матроса Василия Ефимова. Кюхельбекер был взят в Варшаве, где разыскивал своего лицейского друга С.С. Есакова, надеясь с его помощью перейти границу. Сухинов же арестован в Кишиневе в партикулярном платье и с подложным паспортом.

Надо сказать, что все три попытки бегства могли бы и увенчаться успехом, если бы не нерешительность и колебания декабристов, вызванные, скорее всего, чувством долга и товарищества, желанием разделить судьбу единомышленников. Этим же можно объяснить и отказ И.И. Пущина воспользоваться заграничным паспортом, который 15 декабря ему привез лицейский товарищ А.М. Горчаков. Могли бежать Н.В. Басаргин, бывший старшим адъютантом П.Д. Киселева, и М.С. Лунин, которого вел. кн. Константин Павлович, не желавший выдавать своего адъютанта, в апреле 1826 г. даже посылал на Силезскую границу «поохотиться на медведей». Удалось же избежать ареста только Н. Тургеневу, который с 1824 г. находился за границей, а с 1826 г. перешел на положение эмигранта.

Первые допросы декабристов начались 14 декабря и продолжались 17 часов без перерыва. Власти очень торопились, опасаясь начала восстания на Украине и выступления Кавказского корпуса. А.П. Ермолов тянул с присягой новому императору так долго, что слух об этом дошел до иностранных посланников. Один из них даже обратился к брату императора вел. кн. Михаилу с бестактным вопросом: «Какие новости от Ермолова? Правда ли, что он со своей армией движется на Петербург?» Уже вечером 14 декабря Николай I составил Тайный следственный комитет, в который вошли: военный министр Татищев, новый петербургский генерал-губернатор Голенищев-Кутузов, вел. кн. Михаил Павлович, Бенкендорф, Голицын, Левашев, Потапов, Чернышев и Дибич. Иными словами, 8 генералов и один штатский (Голицын).

По поводу состава следователей негодовал в конце XIX в. даже вел. кн. Николай Михайлович, написавший, что при взгляде на комитет: «Поражаешься ничтожности этих следователей, за исключением весьма немногих». Однако дело даже не в ничтожности избранников императора. Михаил Павлович, например, оказался судьей в собственном деле, ведь восстание 14 декабря было направлено против семейства Романовых, к которому принадлежал и он. Граф Захар Чернышев был осужден только потому, что носил ту же фамилию, что и следователь А.И. Чернышев. Дед Захара учредил в своих владениях огромный майорат, на который упорно претендовал Чернышев-следователь. Узнав об этой истории, А.П. Ермолов резонно заметил: «Нет, это не беззаконно: ведь по древнему обычаю в России шуба, шапка и сапоги казненного принадлежат палачу». И уж совершенной бестактностью видится включение в состав Следственной комиссии П.В. Голенищева-Кутузова, бывалого забулдыги и одного из убийц Павла I. Однажды он попытался пристыдить Н. Бестужева, спросив: «Скажите, капитан, как вы могли решиться на такое гнусное покушение?» Бестужев моментально парировал: «Я удивляюсь, что это вы мне говорите». Больше Голенищев никого из декабристов стыдить не отваживался.

Первоначально Николай I хотел дать следствию широкую огласку. Однако чем дальше, тем яснее становилось, что речь идет не о бунте и покушении на цареубийство, а о широком и серьезном политическом заговоре, и император пошел на попятный. Арестованные допрашивались дважды, сначала в Зимнем дворце, а затем в Следственном комитете. В Зимнем их обычно встречала яростная брань императора: «Мерзавцы, негодяи, злодеи, дрянь!» Не брезговал монарх и угрозами смертной казни, разыгрывая целые пантомимы расстрелов или повешения, ожидавших узников. Правда, иногда, для разнообразия, он принимал позу отца Отечества. Тогда он выражал сожаление, что не знал об ужасном состоянии дел в стране, обещал внимательно ознакомиться со всеми показаниями декабристов по данному предмету.

Подобной позой Николаю I удалось обмануть кое-кого из арестованных. Каховский, например, считал, что император помилует его, а Д. Завалишин вообще был уверен: «…что по раскрытию всего дела будет объявлена амнистия». Государь действительно обещал, что «удивит милосердием Россию и Европу». Но гораздо чаще случалось иное. В актерском запале, видимо не разобравшись в человеке, Николай заявил тому же Н. Бестужеву, что все в его императорской воле и он может простить декабриста. «Государь, – с сожалением посмотрел на него тот, – мы как раз и жалуемся, что император все может и для него нет закона».

Следственный комитет тоже придерживался изощренной тактики. Получив в свои руки материалы первых допросов, он имел возможность оказывать сильное давление на арестованных. Ведь еще до начала работы Комитета выявились состав и структура тайных обществ, их цели и задачи, нащупывались связи с лицами, не являвшимися членами организаций, но сочувствовавших им. Иными словами, следствие получило возможность, что называется, припереть к стенке каждого допрашиваемого показаниями его же товарищей или обманывать их своей мнимой осведомленностью по делу.

В результате Трубецкой назвал фамилии 79 членов тайного общества, Оболенский – 71, Бурцов – 67, Пестель – 17 и т. д. Уже в начале января 1826 г. Чернышев смог доложить Николаю I об истории создания и деятельности декабристских организаций, о том, как и почему сменяли друг друга Союз спасения, Союз благоденствия, Северное и Южное общества, и имена главных «зачинщиков». После ряда совещаний с императором Следственный комитет решил сосредоточить свое внимание на выяснении следующих вопросов: расследование заграничных влияний и связей декабристов; расследование связей их с польскими революционерами; кавказские и малороссийские тайные общества; причастность к заговору Сперанского, Мордвинова и некоторых других лиц; вопрос о замыслах и планах цареубийства.

Анализируя перечень проблем, интересовавших следствие, можно заметить, что его мало занимали причины возникновения декабризма как политического течения, не собиралось оно углубляться и в историю создания тайных обществ и их внутренней жизни. Будущие исследователи могли только пожалеть об этом, ведь следователи имели полную возможность узнать ответы на столь важные вопросы из первых рук, но… Как бы то ни было, к лету 1826 г. Следственный комитет сумел в основном выяснить то, что интересовало его и нового хозяина Зимнего дворца.

В свое время академик М.В. Нечкина предложила свое решение проблемы «странного» поведения наших героев перед членами Следственного комитета. «Хрупкая дворянская революционность, – писала она, – легко надламывалась перед лицом победы царизма, общего разгрома движения, полной гибели планов и массовых арестов участников». Ключевое слово в этой оценке, конечно, «дворянская», т. е. социально незрелая, неустойчивая, легко оборачивающаяся либерализмом, а то и возвращением к признанию незыблемости монархического строя. Слово «дворянская» действительно является в данном случае центральным, но вовсе не в том смысле, который придавала ему Милица Васильевна.

Романтическое, как уже говорилось, по своему характеру и мироощущению движение декабристов делало их на следствии почти беззащитными в двояком плане. Во-первых, у многих из них чувство гражданской ответственности и дворянской чести перед лицом Следственного комитета проявилось в служебном чинопочитании, привычке повиноваться старшим по званию, тем более – монарху. Во-вторых (и это более важно), те же чувства заставляли другую часть прогрессистов быть откровенными с властями, поскольку гражданская ответственность подразумевала необходимость отвечать за свои действия, чем бы ни грозила расплата за них. Кодекс же дворянской чести в понимании декабристов требовал не только самим не прятаться за спины других, но и не выгораживать этих «других». Ведь дело, ради которого они подняли восстание, не терпело не только лжи, но и никакой маскировки целей выступления радикалов, никакого флера, мешающего ясно видеть их всей России.

К тому же от революционеров последующих десятилетий декабристов отличало особое отношение к верховной власти. Они были гораздо ближе к ней, чем народники, марксисты или эсеры, а потому ощущали не только гнет трона, но и его полумистическое очарование. Их преемникам власть представлялась далекой и грубой силой, которая угнетала страну, подобно чужеземному захватчику. Поэтому они и боролись с ней, не зная сомнений и не ожидая благодеяний «сверху». Перед лицом следователей и судей они вели себя как перед заклятыми врагами, в схватке с которыми все средства хороши. Декабристы же относились к происходившему с ними во многом иначе.

Чтобы понять, что заставило декабристов раскрыть свои карты, вести себя перед Следственной комиссией именно так, а не иначе, следует внимательно приглядеться к тем обстоятельствам, в которых были сделаны признания радикалов. Вряд ли нам удастся нащупать одну-две причины, объясняющие случившееся, скорее, можно говорить о целом комплексе таких причин, тем более что некоторые декабристы сдались далеко не сразу и защищались зачастую весьма изобретательно.

Поговорим прежде всего о том, что именно столкнулось во время следствия. Силы кажутся совершенно неравными. С одной стороны, стоял вековой опыт властей в деле дознания и сыска, с другой – абсолютная неопытность революционеров, еще не выработавших единых правил поведения на следствии и в суде. К тому же данный тип радикалов (дворянские революционеры) совершенно не был подготовлен, вернее, приспособлен к борьбе с царизмом, с государственной системой один на один, в мертвящей тишине крепостных казематов, перед лицом равнодушно-враждебных членов Следственной комиссии.

Заключение в тюремно-бюрократический вакуум, отсутствие заинтересованных слушателей довольно быстро привели к увяданию романтического воодушевления декабристов и возрождению у них тех норм морали и поведения, которые они вроде бы уже изжили. Речь идет о долге офицера перед старшими по званию, слепом подчинении их приказам, верности букве присяги, а не ее духу, о чести дворянина в старом понимании этого слова. Естественно, все это вносило раскол и дискомфорт в души революционеров, заставляло их метаться, терять почву под ногами.

Способствовали признаниям арестованных и постоянные угрозы следователей применить к ним пытки. О таких угрозах в своих воспоминаниях рассказали Розен, Лорер, Митьков, Андреевич, Цебриков, Борисов. И.Д. Якушкин впоследствии признался: «Угрозы пытки в первый раз смутили меня». Пытки, как таковые, к декабристам, правда, не применялись, но их с успехом заменили ручные и ножные кандалы, в которые периодически заковывали подследственных.

Длительное (от двух до четырех месяцев) содержание в кандалах сломило Андреевича, Оболенского, Якубовича, Семенова, Волконского. Добавим к этому лишение сна, темноту и сырость казематов (из казематов Петропавловской крепости ежедневно вычерпывали по 20 тазов воды), а также то, что в таком положении декабристы находились в течение полугода. После всего сказанного мы в полной мере можем оценить справедливость слов Н.В. Басаргина, который писал: «Тот, кто не испытал в России крепостного ареста, не может вообразить того мрачного, безнадежного чувства, того нравственного упадка духом, скажу более, даже отчаяния, которое не постепенно, а вдруг овладевает человеком, переступившим порог каземата».

Но даже в таких условиях многие декабристы старались не сдаваться на милость победителей. Великий князь Михаил Павлович, в шутку конечно, но все-таки просил не приглашать его на допросы Н. Бестужева, боясь, как он говорил, обратиться в «бестужевскую веру». М. Орлов вызывающе показывал на следствии: «К несчастью, их (декабристов. – Л.Л.) обстоятельства созрели прежде их замыслов, и вот отчего они пропали…» Слова «к несчастью» Николай I дважды подчеркнул и поставил после них одиннадцать (!) восклицательных знаков, а закончил чтение показаний Орлова огромным двенадцатым.

Трудно сказать, как и почему выбрал свой способ защиты Д. Завалишин, но способ этот был уникален. Сначала ему удалось уверить следователей, что он не состоял в тайном обществе, и его отпустили на свободу. Будучи арестован вторично, Завалишин упорно стоял на том, что проник в общество, чтобы выдать его правительству, и свернуть его с этих показаний оказалось невозможно. Более традиционной, но тоже эффективной была защита Г. Батенькова, который постоянно то признавал, то отрицал одни и те же факты, окончательно запутав следователей. Свою линию вел и И. Пущин, непрерывно выдумывая мифических капитанов, якобы принявших его в тайное общество, а затем переходя к полному запирательству. Когда в мае 1826 г. он начал давать чистосердечные показания, те уже не могли ничего прибавить к сказанному его товарищами гораздо ранее. Очень неприятными для следствия стали допросы М.С. Лунина, но об этом мы поговорим в свое время.

Если же вернуться к тем, кто с самого начала был искренен с императором и Комитетом, то надо принять во внимание еще несколько обстоятельств. Кто-то из декабристов, особенно в начале следствия, надеялся открыть глаза властям предержащим на злоупотребления во всех сферах жизни России и ее общее бедственное состояние. Кто-то из них считал ниже своего достоинства лгать, изворачиваться даже перед следователями (а может быть, особенно перед следователями). Пестель, судя по всему, вел разговор уже с нами, потомками, вел через голову Комитета и императора, губя тем самым и себя, и товарищей. Ответы Рылеева на «вопросные пункты» похожи на продолжение линии жертвенности («Ах, как славно мы умрем!»), отстаивание того убеждения, что человек, участвовавший в восстании, взявший на себя ответственность за судьбу народа, должен отвечать за свои поступки до конца.

Думается, что разговоры о растерянности, слабости, а отсюда излишней откровенности декабристов сильно преувеличены, во всяком случае, явно нуждаются в уточнении. Можно говорить об идеализме, неопытности, тактических ошибках, но поведение их на следствии выглядит вполне объяснимым, а иногда и строго продуманным. Показательно, что полную картину по всем интересующим его эпизодам Следственный комитет составил только в апреле – мае 1826 г., то есть спустя четыре-пять месяцев после начала допросов. Так или иначе, к лету 1826 г. документы по делу декабристов были подготовлены и направлены императору. В приложениях к столичным газетам 12–13 июня опубликовано «Донесение Следственной комиссии», вслед за ним были составлены «Свод показаний членов злоумышленного общества о внутреннем состоянии государства» и «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ» – документы, предназначавшиеся для «внутреннего пользования».

1 июня 1826 г. учрежден Верховный уголовный суд для вынесения приговора декабристам. Следствию не удалось представить восстание 14 декабря как выступление цареубийц и приглушить политическое значение этого события, а значит, теперь эта обязанность возлагалась на судей. По распоряжению Николая I в состав суда вошло 72 человека, среди которых оказались Мордвинов и Сперанский. Это была подловатая месть монарха людям, которые разделяли многие взгляды декабристов и намечались ими в состав нового правительства.

Верховный уголовный суд работал в течение сорока дней. На вынесение всех приговоров отводилось всего четыре заседания, то есть декабристов судили практически заочно. 12 июля императору был представлен приговор, подготовленный, по заданию суда, Сперанским. Все осужденные, согласно этому документу, были разбиты на 11 разрядов и одну внеразрядную группу. Суд рекомендовал императору приговорить 36 человек к смертной казни; 19 – к пожизненной каторге; 40 – к каторге (от 4 до 20 лет); 18 – к пожизненной ссылке; 9 – разжаловать в солдаты.

Император, как и обещал, проявил «милосердие», согласился на казнь «лишь» пятерых декабристов и заменил им четвертование повешением. Николай I оказался не только тюремщиком, следователем, судьей, но и палачом дворянских революционеров. Он собственноручно расписал, как должна выглядеть церемония наказания мятежников. Ранним утром 13 июля 1826 г. над осужденными был совершен обряд «экзекуции». В соответствии с разработанным императором ритуалом осужденных ставили на колени и профос (полицейский чин в воинских частях) ломал над их головами подпиленную шпагу в знак разжалования. Делалось это настолько в спешке и грубо, что нескольким декабристам поранили головы. После исполнения «экзекуции» всех, подвергнутых ей, одели в арестантскую одежду и вновь разместили по казематам Петропавловской крепости. Мундиры же и знаки отличия, сорванные с декабристов, сожгли на костре.

Надо отметить, что уже тогда, во время обряда «экзекуции», стало заметно, что Николаю I не удалось сломить дух своих противников. Осужденные, впервые увидевшие друг друга после долгих месяцев заключения, находились в приподнятом настроении, выражали равнодушие, а то и презрение к ритуалу их разжалования. Взбешенный император написал матери, нисколько не заботясь об истине: «Презренные и вели себя как презренные, – с величайшей низостью». Долг, честь гражданина и обязанности верноподданного никак не хотели примириться друг с другом.

В 4 часа утра следующего дня во двор Петропавловской крепости вывели приговоренных к повешению. По приказу Николая I пятерых осужденных на казнь (Пестеля, Рылеева, С. Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина и Каховского) заживо отпели в крепостной церкви, а после отвели к месту казни. Они были одеты в длинные белые рубахи или саваны, на груди у каждого висела дощечка с надписью: «Государственный преступник». Перед виселицей осужденные в последний раз обнялись, а затем «обряд казни» пошел в соответствии с предначертанным Николаем I порядком…

Однако случилось непредвиденное. Когда выбили скамьи из-под ног осужденных, веревки оборвались, и трое рухнули в яму. Якушкин позже писал, что один из них, кажется, С. Муравьев-Апостол при падении сломал ногу, но все же сумел пошутить: «Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют!..» Другой, Каховский, «просто выругался по-русски». Запасных веревок не оказалось, пришлось посылать в ближайшие лавки, которые из-за раннего времени были закрыты. В конце концов, обряд казни был повторен еще раз, а в ходе исполнения его каждые полчаса в Царское Село, где находился император, отправлялся фельдъегерь с известием, что все обстоит «благополучно».

Днем 14 июля 1826 г. Николай I устроил «очистительное молебствие» в Петербурге на Сенатской площади, возле памятника Петру I. Выведенные на площадь войска построили так же, как они стояли в день 14 декабря 1825 г. После окончания молебна войскам был зачитан приказ, в котором говорилось: «Ныне суд над ними и казнь, им подлежащие, исполнены, и очищены верные полки наши от заразы, нам и всей России угрожавшей». Воспоминания о «друзьях 14-го», казалось, навсегда были стерты из памяти народа.

Однако для того, чтобы выяснить, так ли это, нам придется обратиться к вопросу о том резонансе, который вызвали в России события 1825 г. Как это ни парадоксально, тема отношения образованного общества и «низов» к восстанию декабристов оказалась и достаточно запутанной, и не слишком популярной среди исследователей. Произошло это, скорее всего, потому, что реакция России на 14 декабря была действительно неоднозначной, пестрой, иногда сбивающей с толку. Попробуем последовательно разобраться в калейдоскопе мнений и действий родственников декабристов, их друзей, знакомых и просто современников событий. Нам, естественно, не удастся решить проблему во всей ее полноте, но обозначить главные подходы к ней, ее болевые точки попытаться стоит.

В первые дни после восстания людям было не до анализа событий и взвешенных к ним подходов. В крестьянской толще восстание декабристов преломилось, как обычно, по-своему, вызвав рождение новых слухов и мифов, на которые всегда была щедра российская деревня. Ее мало интересовали истинные причины выступления дворянских революционеров (да она и не смогла бы их осмыслить), крестьянство попыталось «примерить» события 14 декабря на себя, представить, какую выгоду могли бы извлечь из них селяне. В некотором смысле прав был сенатор Дивов, заявивший: «Ходят слухи о возмущении крестьян; они отказываются платить подати помещикам, говорят, что покойный император дал им свободу, а ныне царствующий император не хочет этого исполнить. Подобные слухи несомненно являются последствиями заговора 14 декабря».

Сенатор прав в том, что восстание декабристов, конечно, спровоцировало крестьян на подобные заявления и действия. Он только недоговаривает, что толчком к этим заявлениям совсем не обязательно должно было стать 14 декабря. Любое неординарное событие в империи немедленно отзывалось в деревне волной слухов «о воле», коварстве чиновников и помещиков и добрых намерениях умершего или взошедшего на престол царя. Думается, что именно тема крепостного права оказалась центральной в отклике крестьян на восстание декабристов. Потребовался даже специальный Манифест Николая I от 12 мая 1826 г., чтобы попытаться успокоить разволновавшуюся деревню. Манифест, как это ни странно, лишь подлил масла в огонь. В нем говорилось о ложности слухов о грядущей отмене крепостного права, а также подтверждалась необходимость повиноваться властям в установленном порядке. В заключение приказывалось читать Манифест в общественных местах в течение шести месяцев. У крестьян сразу же возникло убеждение, что: «Только шесть месяцев господа будут владеть нами, а там мы будем вольные». Впрочем, что бы ни заявляла в этот момент власть, успокоить крестьян было не в ее силах.

Крестьянский отклик на события не исчерпывался «обсуждением» проблемы крепостничества. Было в нем и вполне понятное злорадство: «Начали бар вешать и ссылать на каторгу. Жаль, что не всех перевешали. Хоть бы одного кнутом отодрали и с нами поравняли. Долго ли, коротко ли, не миновать этого». Были, правда, редкие, но все же попытки подняться до осознания случившегося в столице. Сапожник, работавший в лавочке рядом с Сенатской площадью, рассказывал односельчанам: «Господа офицеры волю крепостному народу требовали. Пришли они не с просьбою, а с грозьбою и полки с собой привели; полки привели с ружьями, а пушки забыли; пушки их и перестреляли». В целом же, подчеркнем еще раз, в крестьянских откликах черт собственно событий 14 декабря очень мало, они явно служили селянам лишь поводом для того, чтобы вновь заявить о своих нуждах и чаяниях.

Сложнее, многомернее оказалась оценка восстания дворянским обществом. Первым чувством, охватившим его, был страх, перемешанный со злобой на «мальчишек-злодеев», посягнувших на вековые устои. Лучше всего эти чувства выразил некий сановник, который, встретив арестованного Е. Оболенского, воскликнул: «Что вы наделали, князь! Вы отодвинули Россию по крайней мере на пятьдесят лет назад». Безымянному сановнику вторил граф Д.Н. Толстой: «Посягательство на ограничение царской власти и на перемену образа правления казалось нам не только святотатством, но историческою аномалиею». В том же духе, но гораздо резче высказалась жена министра иностранных дел России М.Д. Нессельроде (урожденная Гурьева): «…эти негодяи, при составлении заговора считавшие себя римлянами, оказались ничтожествами…» Итог отзывам подобного рода подвел Николай I с удовлетворением писавший брату Константину Павловичу: «Здесь все усердно помогали мне… все желают показать пример и, главное, хотят видеть свои семьи очищенными от подобных личностей и даже от подозрений этого рода».

Действительно, страх или неизбывные верноподданнические чувства заставляли людей идти на неординарные, если не сказать сильнее, поступки. Великий князь Михаил Павлович приехал к старику Шереметеву, чтобы выразить ему соболезнования по поводу ареста сына. Тот заявил князю: «Если мой сын в этом заговоре, я не хочу более его видеть, и даже первый прошу вас его не щадить. Я бы пошел смотреть, как его будут наказывать». Когда сына привели прощаться с отцом перед отправкой в ссылку, то старик отказался его видеть, и только вмешательство Николая I, потребовавшего, чтобы отец попрощался с сыном, принудило Шереметева выйти к осужденному.

Такие случаи бывали, но все же не они стали правилом. Гораздо больше в поведении дворянства оказалось другого – страха, панического ужаса перед правительственным террором, от которого первое сословие России уже давно отвыкло. Михаил Чаадаев, брат знаменитого П.Я. Чаадаева, был очень далек от теоретизирования по поводу политики и реальных политических движений. Однако с 1834 по 1856 г. он безвыездно прожил в деревне и до конца жизни боялся звона ямщицкого колокольчика, думая, что к нему едут с обыском. В первые дни и недели после восстания по России, как уже говорилось, прокатилась волна уничтожения личных архивов. Образно выражаясь, над страной стоял дым от сжигаемых писем, альбомов, дневников, записок. Уничтожили свои документы «Любомудры» – кружок, весьма далекий от реальной политики. Автор интереснейшего «Дневника» А.В. Никитенко сжег те его страницы, что были посвящены декабристам. В.А. Жуковский, обращаясь к П.А. Вяземскому, выражал надежду, что теперь-то его друг убедился в бесплодности прежних идей, оппозиции, попытках что-либо изменить в образе и духе правления. Известный писатель И.А. Гончаров вспоминал: «Все испуганные масоны и не масоны, тогдашние либералы… приникли, притихли, быстро превратились в ультраконсерваторов, даже шовинистов…»

Гончаров явно сгустил краски, далеко не все изменили свои взгляды, согнулись, одобряя деятельность правительства. Позиция этих людей представляется наиболее интересной, сложной, значимой. Н.М. Карамзин, проведший день 14 декабря возле Сенатской площади, отмечал: «Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятеж». Главным для него являлся, конечно, не расстрел восставших, а то, «чтобы истинных злодеев между ними (декабристами. – Л.Л.) нашлось не много», чтобы они не ввергли страну в пучину гражданской розни. П.А. Вяземский, друг многих декабристов, человек, разделявший их главные идеалы, вторил великому историку: «Я всегда говорил, что честному человеку не следует входить ни в какое тайное общество… Всякая принадлежность тайному обществу есть порабощение воли своей волей вожаков».

Иными словами, собственно восстание 14 декабря не было поддержано ни одним из слоев российского общества, более того, сама идея такого выступления не получила одобрения со стороны близких декабристам по духу и образу мыслей людей: П. Вяземского, А. Грибоедова, П. Киселева. А. Ермолова, Д. Давыдова и др. В их глазах декабристы-инсургенты оказались не серьезными общественными деятелями, а людьми, плохо обдумавшими свои действия и их последствия; романтиками и мечтателями, но не политиками. Для широких же слоев дворянства они и вовсе представлялись преступниками, разбойниками, подлецами, гнусными злодеями и прочее. Отношение к декабристам (во всяком случае, в столичных кругах) начало меняться, когда из инсургентов они превратились в подследственных, и окончательно переломилось после вынесения им приговора.

Вяземский и Карамзин, Мордвинов и Сперанский, Пушкин и Чаадаев, не одобряя методов действия декабристов, не могли приветствовать их казни и ссылки. Именно следствие и приговор заставили думающую часть русского общества сделать акцент не на самом выступлении 14 декабря, а на его причинах и уроках. По свидетельству агента III отделения: «Казнь заставила… многих, особливо женщин, кричать: “Какой ужас! И с такою стремительностью!”» Не менее эмоционально воспринял гибель пятерых декабристов Вяземский. «Для меня Россия, – писал он, – теперь опоганена, окровавлена; мне в ней душно, нестерпимо… Я не могу, не хочу жить спокойно на лобном месте, на сцене казни!..» Даже принц Евгений Вюртембергский считал, что государю следовало бы сказать восставшим: «Я исполню то, что было бы сделано императором Александром. Я прощаю вас. Удалитесь! Вы не достойны России! Не переступайте более ее пределов». Переход декабристов из разряда заговорщиков на положение «сирых и убогих» кардинальнейшим образом повлиял на отношение к ним общества.

Одновременно пришло время немногочисленных, но глубоких и интересных оценок происшедшего. Чаще всего они встречаются в письмах и дневниках современников событий. Не раз упоминавшийся нами Вяземский весной 1826 г. писал Жуковскому: «… выход на Сенатскую площадь – естественная реакция людей, которых власти стремятся довести до судорог. И если судить декабристов, то перед тем же судом в роли обвиняемого должно предстать и самодержавие». С данным утверждением можно соглашаться или не соглашаться, но совершенно понятно, что внимательные наблюдатели отказались воспринимать 14 декабря лишь как «злодейское покушение на жизнь императора». Более того, в начале 1826 г. Николай I услышал от Н.М. Карамзина грозные и пророческие слова: «Заблуждения и преступления этих молодых людей суть заблуждения и преступления нашего века». Слова историка звучали грозно потому, что ситуация для Зимнего дворца складывалась не слишком благоприятная. Мало того что, осуждая декабристов, он вольно или невольно осуждал многие намерения александровского царствования, но еще, оказывается, пытался безоглядно осудить и свой век, не отделяя благо, которое он нес, от его заблуждений и преступлений.

А.Х. Бенкендорф в свое время писал о том, что дворянство не поддержало декабристов, так как личные интересы большинства представителей первого сословия оказались сильнее. Он был прав и не прав одновременно. Дворянство, в массе своей, действительно не оказало ни активной, ни пассивной поддержки попытке декабрьского переворота. Однако к самим декабристам проявило явное сочувствие. Уже то, что с 1827 г. в печати появляются произведения Рылеева, А. Бестужева, Кюхельбекера, Одоевского (публиковавшиеся, естественно, под псевдонимами), свидетельствует об этом. Известны случаи, когда люди давали краткий приют декабристам, бежавшим с Сенатской площади, снабжали их штатским платьем и деньгами. Если же оценивать последствия разгрома декабристов в целом, то, во-первых, следует прислушаться к мнению А.И. Герцена.

«Тон общества, – писал он, – менялся наглядно, быстрое нравственное падение служило печальным доказательством, как мало развито между русскими аристократами чувство личного достоинства. Никто (кроме женщин) не смел показать участия, произнести теплого слова о родных, друзьях… Напротив, являлись дикие фанатики рабства, одни из подлости, а другие хуже – бесплатно». Во-вторых, дело не только в нравственном аспекте происшедшего. Пользуясь выражением А.С. Пушкина, правительство и после 14 декабря оставалось единственным европейцем в России. «И сколь бы грубо и цинично оно ни было, – писал поэт, – от него одного зависело бы стать во сто крат хуже».

Иными словами, восстание декабристов дискредитировало в глазах общества идеи либерализма, лишило Россию, пусть и на время, существования стихийного оппозиционного мнения. Как это ни печально, оно способствовало усилению в российской монархии черт восточной деспотии, которая, хотя и приняла европейские формы, стала, по словам маркиза де Кюстина, посетившего Россию в 1839 г., «еще опаснее». Диалог с властью на языке мятежей и восстаний отнюдь не смягчает эту власть, не делает ее более цивилизованной. Он ведет к радикализации общественного движения, к росту социально-политических антагонизмов, то есть к увеличению степени непредсказуемости будущих столкновений власти и общества. Странно было бы упрекать за это одних декабристов, перед судом истории (прав Вяземский) они должны предстать вместе с самодержавием, и каждая из сторон обязана получить по заслугам.

Встречаются натуры, поглощенные одной-единственной идеей, а потому совершенно неукротимые. Иван Иванович Сухинов был как раз из их числа. Уже в ходе восстания Черниговского полка он пользовался среди восставших не меньшим авторитетом, чем Сергей Муравьев-Апостол. Представить его на поселении или отбывающим долгие годы в тюремной камере совершенно невозможно, не того склада была эта личность. Он и сам старался избежать подобного исхода. Скрываясь после разгрома Черниговского полка, Сухинов дважды пытался застрелиться, но оба раза пистолеты давали осечку.

Судили Сухинова и двух его товарищей по несчастью, Соловьева и Мозалевского, в Могилеве в марте 1826 г. Суд приговорил их к смертной казни, и три с половиной месяца осужденные ждали четвертования. В конце концов, Николай I заменил им смертную казнь вечной каторгой. В отличие от других декабристов, трое черниговцев шли на каторгу пешком, в кандалах, прикованные к железному пруту вместе с убийцами и ворами. Причем во время перехода Сухинов ни разу не присел на телегу, пройдя пешком от Киева до Нерчинска.

В феврале 1828 г. осужденные достигли Читы. Здесь, в пересылочной тюрьме их навестили Трубецкая, Волконская и Муравьева. Женщины передали товарищам деньги, попытались ободрить их. Что касается Сухинова, это было совершенно излишним. Его буквально трясло от ярости и жажды мщения. По воспоминаниям декабристок, перед глазами Ивана Ивановича постоянно стоял Сергей Муравьев-Апостол и его казнь.

«Это все он… – скрежетал зубами Сухинов, – его величество… будь он проклят! Он будет мучить наше отечество… Этого нельзя допустить!». Женщины пытались успокоить декабриста, советовали подождать, осмотреться, но все было напрасно. Прощаясь с ними, Сухинов пообещал: «Я подниму Сибирь… и тогда он ответит мне!» Как показало дальнейшее, это были не пустые слова. В марте 1828 г. осужденные черниговцы добрались до Большого Нерчинского завода, находящегося в 20 верстах от границы с Китаем. От Киева они шли 1 год, 6 месяцев и 11 дней.

В Нерчинском заводе их не оставили, отправив в Зерентуйский рудник. Место отбывания каторги не имело для Сухинова никакого значения, потому что отбывать ее он вовсе не собирался. Прежде, чем продолжить изложение событий, скажем несколько слов о характере Ивана Ивановича, хотя он и так неплохо вырисовывается из предыдущих строк. Близко знавший его Соловьев вспоминал: «Как теперь смотрю на него: высокий, стройный… Смуглое выразительное лицо, глаза быстрые, проницательные… Но кто знаком с Сухиновым, тот… неохотно с ним расставался. Он отличался особенной простотой… неуклонным постоянством в делах, приветливостью».

Действительно, этот человек, несмотря на неукротимость натуры, поглощенность идеей, умел завоевывать сердца людей. Поселившись в Зерентуе, Иван Иванович на редкость быстро собрал вокруг себя и подчинил своей воле вожаков местной каторги – уголовников-рецидивистов: Голикова, Михайлова, Бочарова. С их помощью Сухинов тайком от начальства купил себе ружье и кинжал, достал пороху, свинца и по ночам на свече лил пули. Вскоре он завел единомышленников и среди каторжников Нерчинского завода.

План восстания, разработанный декабристом, был прост и надежен. Собрать 20 верных людей, ночью напасть на солдатскую казарму, обезоружить караул, арестовать начальство и идти на Нерчинский завод, а дальше – острог за острогом должны были присоединиться к восставшим. Был ли план Сухинова реален? Генерал-губернатору Восточной Сибири А. Лавинскому пришлось собрать в Чите, вокруг которой разместилась основная масса сосланных декабристов, большую часть подчиненных ему воинских частей. Остальные рудники и заводы охранялись из рук вон плохо недисциплинированными инвалидными командами и караулами с неисправным оружием. В рядах же восставших могли оказаться люди, привычные к ратному делу, в том числе солдаты-семеновцы, отправленные в Сибирь. При удачном ходе восстания под Читой и в Чите к нему могли присоединиться офицеры-декабристы. Тогда бы собралась такая сила, справиться с которой в Восточной Сибири было просто некому.

Начало восстания намечалось в ночь с 24 на 25 мая 1828 г. Однако уже в три часа дня 24-го каторжник Казаков выдал планы заговорщиков управляющему рудником. Голиков и Бочаров, перед которыми предатель похвастался своей «верноподданностью», успели расправиться с ним, но изменить уже ничего не могли. В тот же день Голиков был арестован, а Бочаров скрылся. Арестованного пытали несколько дней, но он все отрицал. Затем поймали Бочарова и взялись за него, заодно арестовав и Сухинова. В конце концов, пытки сделали свое дело, и планы заговорщиков стали известны начальству во всей полноте.

Наскоро собравшийся военный суд постановил: наказать Сухинова тремястами ударами кнутом, поставить на лице клейма, а затем повесить. Лепарский, комендант Нерчинских рудников, изменил приговор: «Ивана Сухинова расстрелять». Иван Иванович за несколько дней до казни узнал о приговоре военного суда. О решении Лепарского узнать ему было не суждено.

Для офицера, дворянина, семь раз раненного в битвах с Наполеоном, кнут и клейма являлись неслыханным оскорблением. У Сухинова давно был заготовлен на крайний случай мышьяк. Теперь этот случай наступил, Иван Иванович попытался отравиться в камере, но жизнь не хотела отступаться от этого человека. То ли яда оказалось мало, то ли вышел срок его годности, но отравиться Сухинову не удалось. Тогда он сделал петлю из кожаного ремня, которым подтягивались к поясу кандалы, и повесился. Сокамерники вынули его из петли, но было уже поздно, и Иван Иванович умер в лазарете рудника…

Николай Бестужев, вспоминая о первых годах каторги, писал: «Я сделал все, чтобы меня расстреляли, я не рассчитывал на выигрыш жизни, – и не знаю, что с ним делать. Если жить, то действовать». Он выразил не только свои чувства, но и чувства многих других декабристов. И прежде всего – Ивана Ивановича Сухинова.

Более двадцати лет Лунин был живой легендой, кумиром, примером для подражания дворянской молодежи. Может быть, поэтому его жизнь, как никакая другая, наполнена мифами, слухами, анекдотами настолько, что почти скрыта ими. Когда-то, то ли в 1815, то ли в 1816 году французская гадалка напророчила Михаилу Сергеевичу, что он будет повешен. Лунин, как галантный гусар, ответил, что постарается, чтобы предсказание почтенной дамы сбылось. И действительно, в начале 1826 г. он старался не огорчить гадалку изо всех сил. Великий князь Константин Павлович, привязавшийся к подполковнику гродненских гусар, всячески пытался не допустить его ареста. Когда же стало ясно, что избежать этого не удастся, он отпустил Михаила Сергеевича на силезскую границу, чтобы тот в последний раз поохотился на медведей. Может быть, великий князь и питал надежду, что Лунин сбежит, но тот, разочаровав его, вернулся в Варшаву.

На следствии, пожалуй, только Н. Бестужев и Лунин позволяли себе так шутить над высокими особами, окружавшими их здесь. Вначале Лунин гордо заявил: «Я никем не был принят в число членов тайного общества, но сам присоединился к оному». Далее в ответ на требование назвать имена других заговорщиков Михаил Сергеевич громко возмутился безнравственностью подобного предложения. Он наставительно пояснил, что «в интересах власти» не допускать такого падения дворянской чести. Совершенно добил следователей лунинский ответ на вопрос, откуда он позаимствовал вольный образ мыслей. Подполковник, не задумываясь, отрапортовал: «Из здравого смысла!»

Он лишь усмехнулся, подкручивая усы, услышав приговор: «Осужден на 20 лет в каторжную работу». Когда же объявили, что после ее отбытия он, Лунин, останется в Сибири навечно, только покачал головой и сказал, прибавив себе несколько лет: «Хороша вечность – мне уже за пятьдесят лет от роду». Необходимо подчеркнуть, что Михаил Сергеевич был осужден за очень давние дела, даже не за дела, а за намерение, высказанное за 10 лет до ареста. Однако он никогда не заострял на этом внимания, считая себя полноценным декабристом и желая разделить судьбу товарищей.

1826 год разрезал жизнь Лунина на две неравные части: 39 лет до ареста и 19 лет – после. Но сам он нисколько не изменился, оставаясь и в светских салонах, и в Сибири одним и тем же. Может быть, на каторге на первый план вышло то, чего раньше не замечали: острый ум, логика исследователя, литературный талант. В 1826–1828 гг. эти качества еще не успели ярко проявиться – казематы Свеаборгской и Выборгской крепостей мало способствовали творческой работе. Тогда еще продолжались «чудеса», сопровождавшие Лунина всю жизнь.

Даже отступничество, когда оно было связано с именем Михаила Сергеевича, приобретало оттенок какой-то чертовщины. Муж его сестры Ф. Уваров отрекался от шурина так истово, что вызвал недовольство самого Николая I. Уж очень хотелось Уварову получить лунинское поместье. И вот, когда цель была совсем близка, Уваров исчезает, бесследно растворяется. То ли покончил жизнь самоубийством в каком-то чересчур укромном месте, то ли превратился в странника (по версии некоторых историков, Уваров и есть знаменитый старец Федор Кузьмич).

С 1828 г. Лунин оказывается на каторге в Петровском заводе. Он и здесь удивляет и восхищает людей. Невзлюбив роман В. Гюго «Собор Парижской богоматери», Михаил Сергеевич с редкостным упорством сжег все объемистое произведение по листочку на свече. Смотритель каторжных работ каждый день уходил из штольни, держась за живот от смеха. Это Лунин, прикованный к тачке под землей, ободрял и веселил товарищей.

От цинги Михаил Сергеевич потерял почти все зубы и говорил, что у него остался один зуб, и тот против правительства. Лунин часто помогал товарищам деньгами, но нуждавшиеся этого не знали. Все обставлялось по-лунински. Он говорил, что отпускает эти деньги в долг Господу Богу, который воздаст ему сторицей, но эта сделка может не состояться, если имя дарителя станет известно всем. Кстати, на добровольные пожертвования – они были гласными – Лунин никогда не подписывался. То ли готовясь к тяготам побега, то ли укрощая взрывной темперамент, Михаил Сергеевич приучал себя очень мало есть и совсем не употреблял в пищу мясо и рыбу. Товарищам же он говорил, что боится, как бы без такого поста не перепрыгнуть через стену и не убежать раньше времени.

В 1836 г. Лунина перевели на поселение в село Урик, близ Иркутска. Вокруг – знакомые лица: Волконские, Муравьевы, Трубецкие. Здесь и открылся неведомый многим прежде Лунин. За пять лет он создал «Письма из Сибири», «Разбор Донесения Тайной Следственной комиссии», «Взгляд на русское тайное общество с 1816 по 1826 года». В его работах прежде всего звучит неизбывный оптимизм и гордость человека, причастного к важным для страны событиям. По мнению Лунина, декабристы вычленили и так объяснили вопросы конституционного порядка, что решение их в будущем стало неизбежным. Тайное общество «рассеяло общественный предрассудок» о невозможности другого, кроме существующего, порядка и убедило народ, что «раболепство перед лицами» должно смениться повиновением закону.

Лунин считал, что в переходные эпохи должны существовать люди, выходящие из общего ряда, «пробуждающие правительство». Когда эти люди принадлежат к высшим сословиям, тогда подобные действия есть их обязанность, обязанность умственными усилиями платить за выгоды, которыми эти люди пользуются в жизни. Декабристы выполнили свой долг, их влияние было так сильно, что Александр I обязался даровать стране конституцию (явное, но понятное преувеличение!). По мнению революционера, вопросы, поднятые тайным обществом, чувствуются в каждом событии «последнего десятилетия».

Конечно, и декабристы были не безгрешны. Лунин внимательно разбирает их ошибки, отмечая, что эти промахи и привели к поражению революционеров. Движение декабристов вначале было слабо «небольшим количеством своих основателей»; позже его дробила разноголосица во мнениях, что и привело к распаду Союза благоденствия и образованию Северного и Южного обществ. Далее ошибок наделали и южане, и северяне, которые не смогли договориться ни о целях движения, ни о сроках выступления. Этими ошибками воспользовались ретрограды, объявившие, что целью общества являлось цареубийство и безначалие, анархия и хаос.

Постоянно и неуклонно Лунин отстаивал мысль, что декабризм не случаен, более того, исторически обусловлен, закономерен, а значит, находится в «природе вещей». Михаил Сергеевич не только обвинял правительство в обмане, но и собирался широко рассказать правду о декабристах, подготовив переводы своих работ на английский и французский языки. Но и знакомый всем Лунин в Урике не исчез. За опасные письма, отправляемые им сестре по почте, ему запретили переписку на год. Генерал-губернатор вызвал декабриста к себе и потребовал ознакомиться с соответствующим приказом Бенкендорфа. «Что-то много написано… – заметил тот, – я читать не буду». Затем перечеркнул весь лист крест-накрест и на обороте написал: «Государственный преступник Лунин дает слово целый год не писать».

Тогда же, заметив в кабинете генерал-губернатора 40 томов Российских законов, а рядом скромный томик Кодекса Наполеона, Лунин не смог удержаться от шутки: «Как смешны эти французы; все свои права имеют в такой маленькой книжке! Кто только посмотрит на эти полки, сейчас же предпочтет наше законодательство». Пикировка с властями, издевательство над «белым медведем» не могли продолжаться долго или кончиться для ссыльного чем-то хорошим. В ночь с 26 на 27 марта 1841 г. Лунин вновь арестован и отправлен в Акатуйскую тюрьму – самое страшное и гиблое из всех сибирских мест заключения.

Друзья провожали Михаила Сергеевича, не надеясь больше увидеться. Он их успокаивал: «Я говорил вам, что готов… Пилюля была хороша!» Власти распустили слух, будто декабристов собирались помиловать в связи с бракосочетанием наследника, а теперь «из-за Лунина» не простят. Однако в подобные чудеса никто из ссыльных не поверил.

Из Акатуя Лунин написал несколько писем Волконским. В последнем из них чувствуется, что это место, по словам Н. Эйдельмана, более таинственное для тогдашних россиян, «чем истоки Нила или полярные пустыни», начинало брать свое. «Темница сыра, – пишет декабрист. – Занятия умирают… Мое здоровье… сносно, несмотря на все принимаемые меры к его разрушению… Кусок мяса – редкость в этой стране. Чай без сахара, хлеб, вода, иногда каша – вот моя ежедневная пища». Сенатор И.А. Толстой, объезжавший Восточную Сибирь и знакомый многим декабристам, последним из «своих» видел Михаила Сергеевича живым. Лунин поприветствовал его с манерами светского человека, но так, что сенатору стало не по себе: «Позвольте мне вас принять в своем гробу». Он еще успел написать в своей страшной камере-одиночке удивительные слова: «В этом мире несчастливы только глупцы или скоты».

3 декабря 1845 г., за одиннадцать дней до очередной годовщины восстания декабристов, Лунин умер в Акатуе, согласно официальной версии, от апоплексического удара. Однако мало кто поверил заключению тюремных медиков, слухи говорили о том, что власти наконец отважились расправиться с дерзким и непокоренным человеком.

Нет, нет, женщин по делу 14 декабря не привлекали. Хотя в «Алфавите декабристов» можно отыскать имена сестер Корнелии и Ксаверии Рукевич. Когда их брат был арестован как организатор восстания Литовского пионерного батальона, сестры скрыли, а затем уничтожили все его бумаги. За это они поплатились заточением в монастырь, где Корнелия провела полгода, а Ксаверия – год. Но это так, к слову.

У нас же речь пойдет о другом, об одной из жен и сестер, которые поехали в Сибирь за своими родными и тем поддержали честь российского дворянства и, что еще более важно, веру в необоримость любви и милосердия. 25 декабря был арестован Никита Муравьев, а 30 декабря в Петербурге уже появилась его супруга, встревоженная и решительно настроенная Александра Григорьевна. Было ей в ту пору 22 года. Она сразу же наладила переписку с мужем, узнала из нее, что он был членом тайного общества, попыталась поддержать Муравьева и успокоить его. Однако не забыла при этом уничтожить бумаги мужа как в Петербурге, так и в имении отца – Тагино, что в Орловской губернии.

Еще шло следствие, еще столичное общество и сами декабристы надеялись на снисхождение нового императора, а Александра Григорьевна уже подала Николаю I прошение, желая следовать за мужем туда, куда властям будет угодно его выслать. Видимо, сердце подсказало ей, что прощения мятежников от монарха ждать не приходится. Она была третьей декабристкой, получившей Высочайшее разрешение следовать в Сибирь. 2 января 1827 г., после душераздирающего прощания со своими тремя маленькими детьми, остававшимися на попечении свекрови, Александра Григорьевна, вслед за Трубецкой и Волконской, покинула Европейскую часть России. Прощаясь с Муравьевой, Пушкин передал ей для товарищей свое «Послание в Сибирь» и персональный привет И. Пущину, старому лицейскому другу.

В Иркутске, куда она добралась спустя 16 суток, губернатор края Цейдлер взял у Александры Григорьевны подписку устрашающего содержания: «&1. Жена, следуя за мужем своим и продолжая с ним супружескую связь, сделается, естественно, причастной его судьбе и потеряет прежнее звание, то есть будет уже признаваема не иначе, как женою ссыльнокаторжного, и с тем вместе принимает на себя переносить все, что такое состояние может иметь тягостного…

&2. Дети, которые приживутся в Сибири, поступят в казенные заводские крестьяне…»

Приезд Муравьевой в Читу стал для декабристов настоящим праздником. Я совсем не хочу задеть, тем более принизить роль других женщин, приехавших в Сибирь к мужьям и братьям, но именно Александра Григорьевна являлась действительной утешительницей всех ссыльнокаторжных. По словам Пущина: «Непринужденная веселость с доброй улыбкой на лице не покидала ее в самые тяжелые минуты первых годов нашего исключительного существования».

А ведь улыбаться хотелось далеко не всегда. Однажды пьяный начальник караула грубыми издевками довел Александру Григорьевну до истерики и обморока. Подоспевшие декабристы схватили пьяницу за руки. Тот приказал солдатам примкнуть штыки и подавить «бунт». Лишь случайно все закончилось миром. А в Европейской России умирают сын и дочь Муравьевых, вторая дочь сходит с ума, слепнет от горя свекровь, мать Н. Муравьева…

Однако изменить характер и привычки Александры Григорьевны не могут даже такие страшные испытания. Она стареет раньше срока, но по-прежнему: «Довести до сведения Александры Григорьевны о каком-нибудь нуждающемся, – записывал Якушкин, – было всякий раз оказать ей услугу и можно было оставаться уверенным, что нуждающийся будет ею успокоен». Муравьевой принадлежит мысль устроить в Чите больницу, она сама выписывает из Москвы для нее лекарства и хирургические инструменты.

В Сибири у Муравьевых рождается дочь Софья (Ноннушка) – первый ребенок у политических ссыльных, любимица всех декабристов. Ей недолго довелось ощущать заботу матери. 22 ноября 1832 г. Александра Григорьевна Муравьева умирает, не дождавшись выхода декабристов с каторги на поселение. Она просто истаяла, взвалив на себя непосильную ношу забот не только о своей семье, но и обо всех, окружавших ее. Когда в Петербурге узнали о кончине Муравьевой, то разрешили, чтобы жены «государственных преступников не жили в казематах и чтобы мужья отпускались ежедневно к ним на свидания». Даже смертью своей Александра Григорьевна облегчила участь друзей, реально помогла им.

Деревянный и свинцовый гробы сделал для нее Н. Бестужев. Над могилой поставили памятник и часовню с лампадой. Как свидетельствовал И. Горбачевский, не пожелавший уезжать из Петровского после амнистии, лампада светилась даже 37 лет спустя после смерти Муравьевой. В 1849 г. он встретил на могиле Александры Григорьевны молящегося человека. Тот представился генералом Черкасовым и сказал: «Счастлив, что имел возможность преклонить колени перед могилой, где покоится прах женщины, перед которой я давно в душе преклоняюсь».

Доброта и святость… Может быть, это и в самом деле синонимы.

В повседневной жизни Иван Дмитриевич был прямодушен и доверчив, как ребенок. Он никогда не жаловался на обманы окружающих, оправдывая их слабостями человеческой натуры, прощал и более серьезные прегрешения знакомым и незнакомым людям. Единственное, чего он не терпел и не спускал окружающим, так это подлости и взяточничества. И еще, как бы это мягче выразиться, упрямством Иван Дмитриевич обладал редкостным. В Ялуторовске он 20 лет прожил на прескверной квартире, оставаясь в ней именно потому, что все наперебой советовали ему переменить местожительство. Так же обстояло дело и с купанием в Тоболе до ноября. Якушкин личным примером пытался убедить товарищей, что зимнее купание приятно и полезно, пока жестокая горячка не прервала этот опасный эксперимент. Видимо, в те годы время «моржей» еще не пришло.

Это, конечно, не главное. Но он и в занятиях более серьезных был так же настойчив, особенно интересуясь техникой и естествознанием. Здесь, в Ялуторовске, он даже написал учебник по географии. Этому в немалой степени способствовало то, что в библиотеках декабристов к тому времени насчитывалось до 6 тысяч книг, а они выписывали еще и 22 периодических издания. Якушкин был прекрасным физиком, математиком и, конечно, лучшим ботаником среди ссыльнопоселенцев. С местным населением отношения складывались трудно, даже из-за мелочей, как вспоминала А.П. Созонович: «…за катанье на коньках в отдаленной от города местности за р. Имбирею, так как он, позднею порой, при лунном свете, неожиданно вылетал стрелой из развалин водяной мельницы и исчезал из вида случайных наблюдателей. При подобной обстановке, в высокой, почти остроконечной шапке, в коротенькой шубейке, перетянутой кожаным ремешком, весь в черной одежде, при его худобе, он должен был казаться народу колдуном, стремительно летевшим на пир или на совет к нечистой силе». В Ялуторовске во дворе своего дома он построил достаточно сложный прибор – ветромер, после чего прослыл среди местных жителей “чернокнижником”. Однажды ему даже грозили расправой, так как, по мнению горожан, машина Якушкина отпугивала тучи, усугубляя засуху.

От родных Иван Дмитриевич получал достаточное содержание и поэтому мог жить в Ялуторовске, при тогдашней дешевизне, ни в чем себе не отказывая. Но Якушкин довольствовался только необходимым, смеясь над непостоянством и, зачастую, бессмысленностью моды. Сам он всегда ходил в одежде неизменного покроя, может быть, и в этом проявляя свое редкостное упрямство. В личной жизни Иван Дмитриевич не был счастлив. В Европейской России осталась его жена с двумя маленькими детьми, и он не знал, увидит ли их когда-нибудь еще (оба сына посетили отца в Сибири). Услышав о приговоре мужу, Анастасия Васильевна решали ехать за ним в Сибирь. В 1828 г. она даже получила разрешение на это, но он, представляя трудности жизни здесь жен и детей ссыльнокаторжных, запретил ей и думать об этом. К началу 1840-х гг. одиночество стало давать о себе знать особенно часто и остро.

Тогда-то Ивану Дмитриевичу и пришла в голову мысль об открытии школы. Заручившись поддержкой местного протоиерея С.Я. Знаменского и купца И.П. Медведева, он начал добиваться разрешения на открытие школы для мальчиков. Это оказалось далеко не легким делом. Сначала городничий Ялуторовска не дал разрешения на постройку школьного здания. Когда же с помощью местной интеллигенции его удалось уломать, в бой вступил смотритель уездного училища, некто Лукин. Местный «Песталоцци», то ли испугавшись конкуренции, то ли желая быть «святее папы римского», явился в школу, наговорил Якушкину массу гадостей и приказал ему удалиться из здания. Он явно не знал, с кем связался. Иван Дмитриевич, разгорячившись, не только высказал ему все, что думает о нем и его приказах, но и вытолкал Лукина из класса взашей.

Вообще-то якушкинская школа была далеко не безобидным учреждением, как это может показаться в наши дни. Поначалу декабристы жили в Ялуторовске особняком. Городская интеллигенция и чиновники боялись сближаться с ними, так как власти категорически запрещали это делать. Поселенцы состояли под особо строгим надзором полиции, поэтому даже переписка их перлюстрировалась в Тобольске самим губернатором.

Якушкинская школа тоже оказалась под строжайшим надзором полиции, в результате другие декабристы бывали в ней редко, не желая привлекать лишний раз внимание начальства и к себе, и к школьникам. А вот жизнь Ивана Дмитриевича она определила на 12–13 лет вперед. Он приходил в училище в начале девятого утра и просиживал в классах до двенадцати дня, а после обеда – вновь с 13 до 16 был с учениками. Якушкин сам учил их истории, географии, математике, ботанике; наблюдал за преподавателями, помогал им, так как оказался в Ялуторовске единственным специалистом по ланкастерскому обучению.

В 1842 г. школа начиналась с 44 учеников, а в 1846 г. в ней обучалось уже 198 человек. В том же году (1846) до Ивана Дмитриевича дошла весть о смерти его супруги. В память о ней Якушкин открыл в Ялуторовске женское училище. Пример декабриста оказался заразителен. Вскоре в Тобольске и Омске начальство также открыло женские учебные заведения. Конечно, деньги, высылаемые Якушкину родными, практически все шли на его школы. Вообще сердоболен и щепетилен он был удивительно. Иван Дмитриевич первым из декабристов уехал из Ялуторовска. После отъезда он ежегодно присылал своей квартирной хозяйке плату за квартиру, а когда умер, его дети, по завещанию отца, продолжали высылать ту же плату до самой смерти хозяйки.

Приехал Якушкин в Москву тяжело больным. Еще в походах 1812 г. к нему прицепилась злокачественная лихорадка, от которой он не мог избавиться до конца жизни. Иван Дмитриевич пытался подлечиться в старой столице, но по требованию из Петербурга генерал-губернатор Москвы Закревский выслал его за пределы Московской губернии. Якушкин остановился в Тверском имении своего друга И.Н. Толстого – месте сыром и нездоровом. Болезнь усилилась. В Москву Ивана Дмитриевича пустили уже умирать.

Удивительный он был человек, и жизнь прожил удивительную. Как ни сопротивлялась судьба, Иван Дмитриевич все-таки добился своего. «Если можно назвать кого-нибудь, – вспоминал о своем друге Е.П. Оболенский, – кто осуществил своей жизнью нравственную цель и идею Общества, то, без сомнения, его имя всегда будет на первом месте».

Около 170 человек, привлеченных по делу декабристов, но оправданных в ходе следствия, были административно, то есть без суда, высланы на Кавказ.

Чуть позже к ним присоединились и те, кто, по мнению Зимнего дворца, должен был смыть свою, пусть и минимальную, вину перед властью кровью. В середине 1830-х гг. вернулись домой чуть более тридцати отправленных под пули горцев революционеров. Дорога же осужденных в Сибирь началась летом 1826 г.; преступники препровождались туда в основном в повозках, закованными, в сопровождении специальных фельдъегерей. Власти очень торопились (на 6050 верст отпускались 24 дня), почему и рисковали не довести благополучно всех ссыльных и каторжных до места заключения. Михаил Бестужев вспоминал фельдъегеря, который так безжалостно избивал эфесом сабли ямщика, что, когда лошади добрались до Суксонского перевала, тот, бросив вожжи, крикнул: «Ну, барин, теперь держи сам!»

Фельдъегерь вцепился в вожжи и направил коней прямо на повозку ехавшего впереди Барятинского. Тот еле спасся, успев перескочить из телеги на свою коренную. Затем вся масса шести сцепившихся лошадей помчалась на телегу Горбачевского, лошади которого в испуге понесли под гору и опрокинули на обочину повозку М. Бестужева. Хорошо, что это произошло уже в конце спуска, и никто не пострадал. Не без приключений добирался на каторгу и Иван Якушкин. «При переезде через Сильву, – вспоминал он в “Записках”, – лед проломился под моей повозкой; меня вытащили и спасли чемодан мой, плававший в воде».

До сих пор бытует мнение, что декабристы, за редким исключением, довольно спокойно восприняли свою участь и смирились с ней. Да, конечно, Лунин или Сухинов сопротивлялись активно, но большинство их товарищей вроде бы были поглощены бытовыми заботами, просветительской деятельностью, мелкими стычками с местным начальством. Это абсолютно неверно.

Первым из декабристов задумал и совершил побег унтер-офицер Московского полка Александр Луцкий, отправленный в 1827 г. в Сибирь в составе этапной группы. Вскоре по дороге он совершил побег, но был пойман. Вновь побег – арест – одиночка, и вновь побег! Циркуляры о поисках и арестах этого неугомонного человека осели в архивах многих городов страны. Имя Луцкого стало настолько популярным, что беглые каторжники с удовольствием его использовали. В результате во многих концах Сибири в разные годы одновременно вылавливали по нескольку «Луцких».

Это был дерзкий одиночка, но необходимо отметить, что и центральные, и сибирские власти живо ощущали опасность возможного организованного побега декабристов. Первый вопрос, который после оглашения приговора дворянским революционерам задал Николай I генерал-губернатору Восточной Сибири Лавинскому, звучал так: ручается ли тот за безопасность края? Лавинский честно ответил, что никакой гарантии спокойствию Сибири нет, и потребовал не расселять декабристов по краю, а собрать их на одном заводе, до предела усилив его охрану. Это было первой удачей для ссыльнокаторжных революционеров. Живя по одному – по два на разных заводах – они быстро пропали бы, как Сухинов или позже Лунин.

Второй удачей был выбор коменданта места их каторги. Станислав Романович Лепарский не был тюремщиком в обычном смысле этого слова. Генерал-майор, в прошлом адъютант фельдмаршала Румянцева, он оказался человеком благородным, умным и достаточно добрым. Нельзя сказать, что декабристы благоденствовали под его началом, но, во всяком случае, он далеко не всегда действовал в соответствии с бестолково-жестокой инструкцией. Достаточно помянуть о его отношении к декабристкам, по поводу которых он говорил: «Для них у меня нет закона, и я часто поступаю против инструкции».

Третьей удачей для декабристов был выбор места их содержания. Начальник сибирских заводов Бурнашев предлагал собрать их всех в Акатуе – самом гиблом месте Восточной Сибири. Лепарский настоял на Петровском заводе, близ Читы, здесь ему легче было организовать охрану «государственных преступников». После Высочайшего утверждения места каторги под Читой были выстроены новые казематы, учреждена особая канцелярия, назначен комендант. Но и тщательно обустроенная клетка – это всего лишь клетка.

О побеге декабристы думали постоянно, начиная с момента своего ареста. Трубецкой позже признавался, что строил фантастические «прожекты» бегства еще в Петербурге – то с пути к коменданту крепости, то по дороге в Следственный комитет или в баню. Реальные контуры побег приобрел в Сибири весной 1827 г., когда начальство собрало в Чите и близ нее около 70 декабристов. План его, разработанный совместными усилиями к осени того же года, был четок и взвешен. Разоружение караула, захват Читы, овладение баркой достаточной вместимости и плавание по рекам Имгоде, Шилке, Амуру, до океана. Там надежда была на американское китобойное или торговое судно, которое могло доставить беглецов в Северную Америку, или, как ее называли декабристы, «матерь свободы».

Насколько этот план можно считать реальным? Уже упоминалось о том, что, собрав со всего края солдат и офицеров, Лепарский совершенно его оголил. Для того чтобы перебросить из Иркутска в Читу воинскую часть, требовался по меньшей мере месяц для кавалерии и еще больший срок для пехоты. При самом неблагоприятном развитии событий риск для декабристов содержался только в первых 5–6 днях от начала восстания, дальше путь был более или менее свободен.

Реализация плана больше всего затруднялась отсутствием денег, которые понадобились бы беглецам на подготовку побега, да и вряд ли капитан американского судна согласился бы везти их бесплатно. Добыть деньги можно было только у родных, и вот за Урал отправляется горничная Е. Трубецкой Аграфена Николаева. О ее путешествии в столицу и обратном пути, уже вместе с дворовым человеком графа Потемкина Данилой Бочковым, надо писать отдельный рассказ, что вряд ли здесь уместно. Скажем вкратце: несмотря на противоборство о чем-то пронюхавшего III отделения, деньги удалось доставить в Читу к лету 1828 г., но к тому времени ситуация в Восточной Сибири резко изменилась.

После разгрома заговора Сухинова колебания охватили даже самых горячих приверженцев побега. Бдительность тюремщиков утроилась, да и непременные репрессии по отношению к товарищам, которые отказывались участвовать в побеге, удерживали декабристов. Так или иначе, пришлось расстаться с надеждами на освобождение собственными силами.

Конечно, не только обсуждением планов побега были заняты наши герои. Пришлось им работать в шахте, разбивать молотами руду. Молодые кое-как справлялись с установленной нормой, но Трубецкому, Волконскому и некоторым другим «ветеранам» это было не под силу (несмотря на постоянную помощь уголовных преступников), тем более что очень скоро дали о себе знать старые раны. В 1827 г. декабристов перевели работать на поверхность, стало легче, но ненамного. Теперь они должны были носить руду на склад. Каждые носилки тянули на 4–5 пудов, а перенести пара каторжников за день должна была 30 таких носилок на расстояние 200 шагов. Даже в этих условиях Бурнашев – антипод Лепарского – удивлялся: «Черт побери, какие глупые инструкции дают нашему брату: содержать преступников строго и беречь их здоровье! Без этого смешного прибавления я бы выполнил инструкцию и в полгода вывел бы их всех в расход!»

В общем-то многое в Нерчинске способствовало заветным желаниям Бурнашева. «Прибыв туда (к месту отбывания каторги. – Л.Л.), – писал Е.П. Оболенский, – поселили нас в острог, лучше сказать в тюрьму, в которой для каждого поделаны клетки в 2 аршина длины и в полтора ширины. Нас выпускали из клеток, как зверей, на работу, на обед и ужин и опять запирали…» Вскоре начались столкновения с местным начальством. Горный инженер Рик, приставленный Бурнашевым к декабристам, запретил им совместные обеды и чаепития. Те в ответ объявили голодовку – первую голодовку политических узников в России. Начальник заводов, вызванный испуганным инженером, примчался на шахту в полной уверенности, что начался бунт. Выяснив в чем дело, он, привычно ворча на «глупые инструкции», сменил Рика.

Декабристов и в Сибири не оставляли в покое полиция и провокаторы. Самым известным из провокаторов был Роман Медокс. В начале 1830-х гг. он втерся в доверие иркутского городничего А.Н. Муравьева, притворившись влюбленным в проживавшую в доме городничего В. Шаховскую. Прежде всего, Медокс выяснил способы сообщения декабристов с их родными в России. Но этого показалось ему мало, в посылках и письмах не содержалось ничего крамольного. Тогда Медокс сам выдумывает «заговор» и извещает о нем Николая I и Бенкендорфа. По его словам, центром «заговора» стал дом Е.Ф. Муравьевой в Москве. С этим центром декабристы сносятся через В. Шаховскую, пересылающую письма, не проходящие перлюстрации. Сибирским же филиалом центра «заговора», по словам провокатора, является дом городничего Иркутска Муравьева, который втянул в антиправительственную деятельность ряд сибирских купцов и обывателей.

Провокация Медокса причинила декабристам много неприятностей. Прежде всего, она затруднила их связи с Европейской Россией, замедлив получение почты, каждое прибытие которой было для ссыльных праздником. Разобравшись в том, что заговор оказался фикцией, и желая примерно наказать Медокса, Николай I приказал в 1834 г. заточить его в крепость, так что сыщик кончил плохо. Впрочем, и начинал он не лучше. Еще в 1812 г. Александр I сажал Медокса в крепость «на всю жизнь» за то, что тот под видом адъютанта министра полиции разъезжал по Кавказу и собирал деньги на «организацию ополчения» для борьбы с Наполеоном.

Огромной поддержкой для декабристов оказался приезд к некоторым из них жен, сестер и невест. Их сначала было одиннадцать, тех, кто проделал путешествие, именуемое самими властями «ужасным», одиннадцать героинь, совершивших то, что под силу не каждому мужчине. Однако не преувеличиваем ли мы, считая поступок женщин подвигом? Возки, сделанные лучшими столичными мастерами, в багаже – по два десятка чепчиков и шляпок, по три десятка перчаток и тому подобного. Да и в Сибири через год-другой женщины устроились прочно: собственный дом, кое-какая прислуга. Кстати, и сами они не считали свой поступок геройским. «Что же тут удивительного, – говорила М.Н. Волконская, имея в виду жен уголовных ссыльнокаторжных. – Пять тысяч женщин каждый год добровольно делают то же самое».

И все же… Вспомним, что все эти княгини, генеральши, просто дворянки, поехав за мужьями, во-первых, становились женами ссыльнокаторжных, лишались сословий и званий. Их дети, рожденные в Сибири, записывались в разряд государственных крестьян. Кроме того, оказывая поддержку государственным преступникам, женщины переходили в оппозицию к власти, их поведение оказывалось формой общественного протеста против запрета императора вспоминать о декабристах. К тому же, разрешив женам ехать к мужьям, Николай I запретил им брать с собой детей, родившихся до 14 декабря. Оставаться в Сибири уехавшие должны были до смерти мужей, а то и своей кончины. Нет, все-таки это был действительно подвиг и человеческий, и гражданский…

Первой, уже в июле 1826 г., уехала за мужем Е.И. Трубецкая, за ней – М.Н. Волконская и А.Г. Муравьева. Далее с 1827 по 1837 г. на каторгу приехали: Нарышкина, Давыдова, Фонвизина, Гебль, Розен, Юшневская, Ледантю. Первые месяцы были особенно трудными. Деньги у жен преступников отбирались, и начальство выдавало их по своему усмотрению «на прожитие». Мизерная сумма держала женщин на грани нищеты. Приготовленные обеды они отправляли в тюрьму, от ужина отказывались, чтобы сэкономить денег на еду для узников. Аристократки ограничивались супом и кашей, а то и вовсе сидели на черном хлебе и квасе.

Княгиня Трубецкая ходила в Благодатском руднике в настолько истрепанных башмаках, что в результате обморозила ноги. Зато из новых теплых башмаков она сшила шапку одному из товарищей. Мария Николаевна Волконская приобрела для уголовных преступников холст и одела их в новые рубахи. Бурнашев рвал и метал, заподозрив в этом возможность подкупа уголовников или сговора их с политическими. Но сделать ничего не мог, так как княгиня заявила ему, что одела людей из соображений элементарного приличия, ведь до этого они ходили полуголыми.

В 1830 г. декабристов перевели в Петровский завод. Церемония переселения была обставлена весьма торжественно и своеобразно. Впереди шли вооруженные солдаты, затем – государственные преступники, за ними подводы с поклажей, и, наконец, арьергард – опять вооруженные солдаты. А по бокам кортежа, видимо, для местного колорита, расположились буряты с луками и колчанами стрел. За всем этим великолепием наблюдали офицеры, ехавшие верхом. Легче на новом месте заключенным не стало.

П. Анненкова (Гебль) вспоминала: «Петровский завод был в яме, кругом горы, фабрика, где плавят железо, – совершенный ад. Тут ни днем, ни ночью нет покоя, монотонный, постоянный звук молота никогда не прекращается, кругом черная пыль от железа». К тому же, торопясь с постройкой новой тюрьмы, начальство забыло об окнах в ней, а потом, спохватившись, приказало прорубить их в коридор. В маленьких душных комнатах стояли полумрак и вечная сырость. Только письма женщин родным в Петербург, наполненные отчаянными просьбами, помогли к маю 1831 г. решить вопрос с окнами, их все-таки прорубили, как следует, на улицу.

Огромна заслуга декабристок также в том, что узников не удалось изолировать от внешнего мира. Запретив революционерам переписку, Николай I хотел заставить всех забыть о своих «друзьях 14-го». Не удалось. Женщины пишут за товарищей письма от своего имени, получают ответы, посылки, выписывают газеты и журналы. Каждой из них приходилось писать по 10–20 и более писем в неделю. Корреспонденция плутала и проверялась месяцами, но все-таки доходила до адресата.

С декабристками связаны две довольно известные романтические истории, получившие развязку именно в Сибири. Уже в конце 1825 г. в Петербурге энергичная француженка Полина Гебль подкупает унтер-офицера, служившего в Петропавловской крепости, и организует переписку со своим гражданским мужем Иваном Анненковым. Она разрабатывает план побега, от которого приходится отказаться из-за нехватки средств. После отправки осужденных в Сибирь Гебль едет за Николаем I на маневры в Вязьму и там подает ему прошение, желая разделить ссылку с мужем. На успех прошения рассчитывать было трудно, так как Полина была иностранкой, да и отношения их с Анненковым не были узаконены.

Однако все кончилось благополучно. Николай I удовлетворил просьбу Гебль, и в апреле 1828 г. она уже была в Чите. Необходимо отметить, что подоспела она крайне вовремя. Анненков, подавленный разгромом восстания и условиями каторжного существования, находился, по мнению товарищей, на грани самоубийства. Венчание счастливой пары состоялось в Чите. «Это была любопытная и, может быть, единственная свадьба в мире, – вспоминал Н. Басаргин, – на время венчания с Анненкова сняли железа и сейчас же по окончании обряда опять надели и увели обратно в тюрьму».

Осенью 1831 г. еще одну свадьбу сыграли в Петровском заводе. К Василию Ивашеву приехала другая француженка – Камилла Ледантю. Женитьба на ней была для Ивашева истинным счастьем, поскольку незадолго до этого он замыслил совершенно безнадежный побег. Поддаваясь уговорам своего друга Басаргина, Ивашев откладывал побег со дня на день, но от своей авантюры никак не хотел отказываться. Свадьба Ивашева и Ледантю была несколько пышнее, чем у Анненковых, в роли посаженого отца невесты выступал сам Лепарский.

Конечно, с приездом женщин в жизнь декабристов вошли новые заботы, тревоги, а то и трагедии. Княгиню Трубецкую караульный солдат однажды ударил кулаком, что чуть не вызвало восстания заключенных, а 22 ноября 1832 г. умерла А.Г. Муравьева, и ее муж, Никита Муравьев, поседел в день похорон жены. В 1839 г. умирает Камилла Ледантю. Ивашев, убитый горем, пережил ее ровно на год, скончавшись в 1840 г. в день ее смерти.

Все это пока впереди. После же отказа от идеи побега декабристы открывают «каторжную академию». Никита Муравьев «из головы» читает лекции по стратегии и тактике; Ф. Вольф – «личный врач декабристов» – по физике, химии, анатомии; А. Корнилович и П. Муханов – по истории России; П. Бобрищев-Пушкин 2-й – по высшей математике; А. Одоевский – по русской словесности. Каторжники активно изучают иностранные языки: Бриген обучает желающих латыни, Оболенский и З. Чернышев – английскому.

Возникает уговор – читать все, что тот или иной написал в Сибири. Вскоре уже звучат стихи Одоевского, Бестужев знакомит друзей со своими морскими повестями. Начинаются спевки хора, которым руководили А. Беляев и П. Свистунов, музицирование. Н. Крюков и А. Юшневский оказываются неплохими скрипачами, П. Свистунов – виолончелистом. Открывается знаменитая школа Якушкина для местной детворы.

Обстоятельства и время позже развели декабристов, им выпали разные дороги и судьбы. С. Семенову и А. Муравьеву удалось попасть на гражданскую службу, А. Бестужеву, А. Одоевскому, Н. Лореру и другим пришлось отправиться на Кавказ. На поселении, когда декабристов приравняли к государственным крестьянам, С. Волконский и В. Раевский искренне увлеклись земледелием, М. и Н. Бестужевы, И. Пущин, Якушкин, Фонвизин занялись просветительской деятельностью. Бобрищев-Пушкин, Е. Оболенский вступили на путь религиозного смирения. Но до конца оставалось в них нечто общее, объединяющее.

«Каждый из них в отдельности, – вспоминал сибиряк Н.А. Белоголовый, – и все вместе взятые они были такими живыми образцами культуры, что естественным образом поднимали значение и достоинства ее в глазах всякого, кто с ними приходил в соприкосновение, и особенно в тех, в ком бродило смутное сознание чего-то лучшего в жизни, чем то животное прозябание и самоопошление, какими отличалась жизнь тогдашнего провинциального захолустья…»

Начались 1850-е годы. Заканчивался предпоследний этап одиссеи декабристов, приближалась амнистия… Она пришла, когда ее почти перестали ждать, и совсем не такая, какой ее хотелось бы видеть дворянским революционерам. Через 30 лет после восстания, из-под пера николаевских «орлов»: В. Долгорукова, Д. Блудова, А. Орлова – вышел достаточно куцый коронационный Манифест взошедшего на престол Александра II «с тощей, скупой, бедной и жалкой», по словам А.И. Герцена, амнистией. Согласно этому документу, возвращавшимся в Европу декабристам запрещалось жить в столицах, и они попадали под гласный надзор полиции. Как иронично, но справедливо заметил Басаргин, полное прощение получил только Н. Тургенев: «…и именно потому, что в продолжение ссылки жил очень спокойно в чужих краях, принял даже иностранное подданство и на призыв покойного императора к суду отказался явиться, предоставив очень справедливую причину – отсутствие правосудия в этом деле».

По распоряжению нового императора Манифест об освобождении декабристов привез в Сибирь сын С.Г. Волконского, Михаил, служивший в Иркутске и оказавшийся по делам в Москве. Амнистии дождались немногие, в Сибири оставалось в живых 34 декабриста и 8 декабристок (не дожила до этого дня и Е.И. Трубецкая, умершая в 1854 г.). Восемь человек из 34 отказались возвращаться в Европейскую Россию – кого-то оскорбили условия освобождения, кому-то не к кому и не к чему было возвращаться.

Те же, кто тронулся в путь, вскоре почувствовали пристальное внимание к себе со стороны правительства. Начальник III отделения В.А. Долгоруков незамедлительно информировал Александра II о маршруте движения каждого декабриста. Оскорбленный этой слежкой Н. Басаргин подумывал о возвращении обратно в Сибирь, однако Европейская Россия тянула к себе, оттуда веяло постниколаевской «оттепелью», ощущались подспудные колебания и толчки, звало оживление общественной жизни. Путь большинства освобожденных лежал через Нижний Новгород, где их радостно приветствовал старый товарищ А.Н. Муравьев.

Вскоре полицейские власти начали испытывать растерянность и некоторую досаду в связи с образом жизни и поведением амнистированных. Начальник корпуса жандармов генерал Перфильев с удивлением сообщал императору: «Они (декабристы. – Л.Л.) не выказывают никаких странностей, ни унижения, ни застенчивости; свободно вступают в разговор, рассуждают об общих интересах…; словом сказать, 30-летнее их отсутствие ничем не выказывается, не наложило на них никакого особого отпечатка».

Действительно, все шло, как встарь. Не успел С.П. Трубецкой прибыть в Москву, а агенты уже донесли начальству о том, что он и Волконский позволяют себе «…входить в самые неприличные разговоры о существующем порядке вещей». Петр Андреевич Вяземский, давно разошедшийся с товарищами 1820-х годов, распрощавшийся и с собственными тогдашними взглядами, после нескольких встреч с декабристами раздраженно бросил: «Ни в одном из них нет и тени раскаяния и сознания, что они затеяли дело безумное, не говорю уже преступное… Они увековечились и окостенели в 14 декабря». Нет, было что-то, если не магическое, то притягательное в цифре – 14 декабря.

Выслушаем и противоположную оценке Вяземского точку зрения. «Довелось мне видеть, – вспоминал Л.Н. Толстой, – возвращенных из Сибири декабристов, и я знал их товарищей и сверстников, которые изменили им и остались в России и пользовались всякими почестями и богатством. Декабристы, прожившие на каторге и в изгнании духовной жизнью, вернулись после 30 лет бодрые, умные, радостные, а оставшиеся в России и проведшие жизнь в службе, обедах, картах были жалкие развалины, ни на что никому не нужные, которым нечем было и помянуть свою жизнь».

Это не просто приговор российской действительности 1830—1840-х гг. Льву Николаевичу Толстому, как всегда, удалось подметить то главное, что иллюстрировал случай с декабристами. Жандармский генерал Перфильев был абсолютно не прав: 30-летнее отсутствие декабристов, конечно, наложило на них особый отпечаток. Состоял он в том, что эти люди, окостеневшие, по словам Вяземского, в 14 декабря, оказались готовыми к переменам, происходившим в России в конце 1850-х гг. Они были более терпимы и к разночинной демократии, которая начинала определять в то время общественную жизнь страны (хотя сама эта демократия не всегда казалась декабристам такой уж демократичной), нежели многие прежние их товарищи.

Иными словами, они были более живыми, чуткими, гибкими, чем их сверстники, добровольно или из-под палки служившие Николаю I. Утопия николаевского режима, искалечившая души двух поколений российских людей, забросив революционеров в Сибирь, обошла их стороной, больно зацепила, но не изувечила. Осудившая их власть коснулась наших героев лишь своей карательной дланью, и они, естественно, сопротивлялись ей, как могли. Николаевская действительность не сумела развратить декабристов идейно, купить их совесть или испачкать их руки. Те, кто выжил и вернулся, быстро доказали это.

Дворянские радикалы были и остались отрядом единомышленников, хотя возвращение в Россию проходило у них по-разному. Трубецкой, оставив свою библиотеку Восточно-Сибирскому отделу Русского географического общества и Иркутскому девичьему институту, поспешил в Киев, к замужней дочери. В свои 67 лет он вел в Киеве очень деятельный образ жизни: переписывался с друзьями, родными, возобновил работу над своими записками, готовил замечания и рецензии на воспоминания товарищей. Переписывался Трубецкой и с И.А. Гончаровым, с которым познакомился и подружился в Иркутске, куда писатель заехал после воспетого им позже путешествия на фрегате «Паллада». Через своего зятя Н.Д. Свербеева, который в 1858 г. побывал в Лондоне, Сергей Петрович установил связь с А.И. Герценом.

Совсем иначе выглядело возвращение домой В.И. Штейнгейля. Радости оно ему не принесло, поскольку в доме сына Вячеслава (инспектора Александровского лицея) он оказался чужим человеком. Еще в Сибири Владимир Иванович уничтожил свои записки – сын, навестивший там отца, их не понял и счел опасными для своей карьеры. Прошедшие с того времени годы ничего не изменили – В.В. Штейнгейль считал жизнь отца растраченной впустую, «злополучной». Чтобы избежать восторженной встречи старого декабриста учащейся молодежью, он привез его в свой дом поздней ночью, тайком. Да и хоронил отца тайно, без публичного объявления о смерти. Видимо, полученные на похороны от правительства 541 руб. 50 коп. обязывали инспектора «соблюдать приличия».

Все это не значит, будто В.И. Штейнгейль после возвращения в Россию погряз в семейных неурядицах. Нет, как и другие его товарищи, он пером продолжал затянувшуюся войну с правительством. 1 февраля 1858 г. Штейнгейль просит жандармское начальство снять с декабристов «остаток кары». В.А. Долгорукову поручено «пристращать Штейнгейля нотациею». Но нотации на старых мятежников не действовали, вернее, подвигали их на новые прошения. В конце этого же года декабрист обратился непосредственно к императору и добился того, что с некоторых его товарищей сняли полицейский надзор, кроме того, им разрешили проживать в столицах.

Владимир Иванович тоже был связан с герценовским «Колоколом». Ничего странного в этом нет, недаром он называл ближайшего сотрудника Чернышевского Н.А. Серно-Соловьевича «внуком по духу»… Как бы ни были различны частные обстоятельства жизни вернувшихся декабристов, общего в их поведении было гораздо больше. Прежде всего, они жадно набросились на новинки русской и европейской литературы и публицистики. Завели личные знакомства с Некрасовым, Аксаковыми, Гончаровым, Кавелиным, Салтыковым-Щедриным и, конечно, с Герценом, деятельность которого считали необычайно важной для России.

По крайней мере, восемь декабристов были связаны с Вольной русской типографией в Лондоне. Они печатали в ней исторические работы («Записка о происхождении Павла I» А.Ф. Бригена, труды Лунина), воспоминания и отрывки из мемуаров (Пущин, Якушкин, Цебриков). А. Поджио гостил у Герцена в Лондоне и в своих работах называл себя сторонником крестьянской революции. В 1860 г. знаменитый М.А. Бакунин, отец русского анархизма, встречался в Сибири с В.Ф. Раевским и записал: «По всему образу мыслей он демократ и социалист».

Не будем преувеличивать, далеко не все декабристы приветствовали идею крестьянской революции. Проблема «управляемости» народных масс, направления их энергии не к бунту, а к строительству новой России, оставалась и в 1850—1860-х гг. не только необычайно актуальной, но и самой сложной. Однако все без исключения декабристы активно участвовали в решении крестьянского вопроса в стране во второй половине 1850-х гг. Этот вопрос являлся экономической и социально-политической проблемой номер один. От его успешного решения зависело будущее России, и наши герои отлично это понимали.

Декабристы, так или иначе, были связаны с подготовкой и проведением крестьянской реформы 1861 г. Известны проекты освобождения крепостных А.Е. Розена и М.А. Назимова, адреса дворянства императору, подготовленные по инициативе и при участии А.Н. Муравьева, П.Н. Свистунова, М.И. Муравьева-Апостола, Е.П. Оболенского. Еще четверо их товарищей служили мировыми посредниками, стояли у истоков Крестьянского банка, открывали школы для крестьянских детей. Весьма критически отнеслись старые революционеры к Манифесту и Положению 19 февраля 1861 г. Условия освобождения крестьян, предложенные правительством, их явно не устроили.

Все же главным делом жизни вернувшихся декабристов стал правдивый рассказ о своем движении, о восстании на Сенатской площади и на Украине. Нельзя было позволить, чтобы Донесение Следственной комиссии, где отражалась официальная версия событий и искажалось их реальное течение, стало единственным рассказом о первом политическом выступлении в России. По свидетельству Д.И. Завалишина, замысел коллективной истории 14 декабря возник еще в Читинской тюрьме в 1828 г. Многие из декабристов уже тогда начали писать мемуары, но эти записи, к сожалению, до нас не дошли. Позже работа над воспоминаниями продолжалась. Сегодня любой человек, даже не занимающийся историей декабризма, слышал об этих записках. Историки же просто не могут обойтись без работ П. Анненкова, М. и Н. Бестужевых, Н. Басаргина, Г. Батенькова, А. Беляева, А. Бригена, М. и С. Волконских, И. Горбачевского, Д. Завалишина, Н. Лорера, М. Лунина, А. Муравьева, М. Муравьева-Апостола, М. Назимова, А. и И. Поджио, В. Раевского, С. Трубецкого. Боюсь, что утомил читателя перечнем фамилий, но упомянуты далеко не все мемуаристы-революционеры первой четверти XIX в.

Обнародование воспоминаний декабристов оказалось делом отнюдь не простым. Скажем, с «Записками» А.Е. Розена произошла совершенно детективная история. В 1869 г. они сначала выходят в Германии и во Франции, подборка из них появляется также в Англии. В том же году они отпечатаны в России, но арестованы в типографии обер-полицмейстером Петербурга по распоряжению Александра II. Правда, когда через год вскрыли опечатанный типографский склад, там, вместо 2 тысяч экземпляров, оставалось штук 10 книг. Так или иначе, в отрывках, искореженные цензурой воспоминания декабристов доходили до читателя. И в этом огромная заслуга двух журналов, двух издателей: «Русского архива» и «Русской старины»; П.И. Бартенева и М.И. Семевского.

Время не щадило декабристов. «Ряды наши редеют, – сетовал С.П. Трубецкой. – Смерть косит и здесь, и в Сибири». Особенно несчастливыми выдались конец 1850-х – начало 1860-х гг., когда умерли: Якушкин, Пущин, Басаргин, М. Нарышкин, Штейнгейль. Но и сама смерть декабристов зачастую становилась общественным событием, то есть продолжением их борьбы.

Жандармский полковник Воейков, успокаивая начальство, докладывал, что похороны Трубецкого в 1860 г. в Москве прошли спокойно. Какое там! Они вылились в настоящую политическую демонстрацию. Была вызвана рота солдат, которая сопровождала процессию на кладбище (даже в могилу Трубецкого провожали под конвоем). Около сотни студентов, участвовавших в похоронах, 7 верст несли гроб на руках. После Трубецкого хоронить декабристов с охраной стало для правительства, видимо, хорошим тоном. На похороны Басаргина начальство прислало переодетого квартального и четырех жандармов. К тому же у родственников покойного тайная полиция произвела тщательный обыск. Декабристы и через 35 лет после своего восстания оставались для прогрессивной России символом свободомыслия. Они сумели передать гражданские идеалы своего движения следующему поколению революционеров. К сожалению, многим и многим из последних не хватило ни осмотрительности, ни духовной зрелости декабристов, ни их этико-политических сомнений; но мужество дворянских революционеров, их энергия передались молодежи, будто по наследству.

«Избранный мною путь, – писал 70-летний С.Г. Волконский, – привел меня в Верховный уголовный суд, в Сибирь, в каторжную работу и к тридцатилетней жизни в ссылке, и тем не менее ни от одного слова своего и сейчас не откажусь». Под этим простым и гордым заявлением с удовольствием подписался бы отнюдь не один Сергей Григорьевич.

Иногда приходит в голову мысль: почему, когда речь заходит о декабристах, многие и сегодня вспоминают прежде всего имя Пущина? Ну, друг Пушкина, ну, активный участник восстания 14 декабря, но ведь он не совершал ничего запоминающегося, выделяющего его из числа других декабристов. Не был лидером тайных обществ, не выказывал задатков крупного государственного деятеля, ничем особым не отметился на поприще литературы или науки. Так почему же Пущин?!

Конечно, немалую роль в этом сыграло беспредельное обаяние его личности. Он очаровывал всех, кто встречался с ним, начиная с юношеских лет, с лицея. Даже Н.И. Греч, человек суховатый и революционерам, скажем мягко, не симпатизирующий, писал: «Иван Иванович Пущин… благородный молодой человек, истинный филантроп, покровитель бедных, гонитель неправды…»

Ссыльные поляки, боготворившие всех декабристов, выделяли именно Пущина, называя его «бриллиантом» среди них.

Значит, дело не только в личном обаянии и дружбе с Пушкиным. У Ивана Ивановича был человеческий талант, который, как и любой талант, редкость. Он заключался всего-навсего в доброте и надежности – в любые времена эти качества ценятся особо, ведь в жизни не так уж часто встречаются по-настоящему добрые и надежные люди. В начале 1825 г. Пущин, невзирая на грозившие ему неприятности, посетил в Михайловском опального Пушкина. И позже ни время, ни обстоятельства не могли изменить этого человека. Он переживал чужие беды, обиды, горе острее, чем свои. Может быть, поэтому Пущин и был притягателен для самых разных людей, которые в критические минуты искали у него поддержку. А.Е. Розен вспоминал, что даже перед объявлением приговора декабристам вокруг Пущина, который был по обыкновению весел, хохотал целый кружок товарищей.

В лицее однокашники прозвали Пущина «Большой Жанно» за его рост и стать. В Сибири товарищи по несчастью нашли ему другое имя – «Маремьяна», идущее от пословицы: «Маремьяна-старица обо всех печалится». Имя настолько прижилось, что Иван Иванович даже произвел от него глагол – «маремьянствовать», то есть оказывать кому-то помощь. Вот этим самым маремьянствованием он и занимался в последние 30 лет своей жизни.

В Сибирь, где начались его испытания «каторжными норами», Пущин попал в 1828 г., после того, как более года провел в Шлиссельбургской крепости (аукнулись его игры со Следственной комиссией). В Читинском остроге, куда он угодил по воле начальства, кандалы с декабристов были сняты только в августе 1828 г., и после этого мало-помалу начала налаживаться жизнь каторжников.

У них возникло артельное хозяйство, выработался устав, согласно которому избирались: хозяин, закупщик, огородник, комиссия для контроля за расходованием артельных средств. Деньги в кассу вносили главным образом имущие декабристы, чтобы облегчить жизнь товарищей, не получавших помощи от родных. Хранителем этой артели, ее душой стал Пущин.

Ялуторовская жительница О.Н. Балакирева вспоминала: «Пущин был очень отзывчив к чужим нуждам, чем часто злоупотребляли. Он почти всегда раздавал просящим все имеющиеся у него деньги и сам оставался без гроша…» Это, безусловно, печально, но что поделаешь – совершенно другие были у человека радости. Вот, скажем, в том же 1828 г. А.Г. Муравьева передала ему послание Пушкина, чем доставила Ивану Ивановичу истинное наслаждение:

Когда декабристы вышли на поселение, деятельность Пущина стала еще более разнообразной. Артель распалась, но многие товарищи продолжали нуждаться. Помогать им стало труднее, для этого приходилось связываться с различными городами и весями Восточной Сибири. Однако Иван Иванович поддерживал переписку практически со всеми декабристами-поселенцами. Сейчас выявлена целая библиотека пущинских «добрых листков», около 1000 штук. Только у П.Н. Свистунова хранились три тома пущинских писем. Когда декабристам надо было разузнать о ком-то из товарищей, они обращались к своей «Маремьяне», и та их не подводила.

Е.И. Якушкин, сын декабриста, познакомился с Пущиным в 1850 г., во время приезда к отцу. «В Сибири, – писал он, – я думаю, нет человека, который бы не знал Ивана Ивановича хоть по имени». Пущин ничего сверхъестественного действительно не совершал, просто заботился о друзьях и окружающих, как мог: высылал деньги семьям умерших, помогал их детям. Он редактировал записки М. Фонвизина по крестьянскому вопросу, искал возможность переправить их в Россию. То же самое происходило с переводом П. Бобрищевым-Пушкиным философских сочинений Паскаля.

Так было до конца жизни. В марте 1858 г. Пущин отправил 430 рублей дочери Рылеева, Настасии Кондратьевне, а в сентябре, уже смертельно больной, поехал в Тулу, чтобы повидаться с ней. Иначе и не могло быть, как мы отмечали ранее, характер Ивана Ивановича с годами не менялся. «Пущин, – писал Е.И. Якушкин, – несмотря на то, что ему теперь 57–58 лет, до такой степени живой и веселый человек, как будто он только вышел из Лицея… В то же время это человек до высочайшей степени гуманный… он готов для всякого сделать все, что может, он одинаково общается со всеми: и с губернатором… и с мужиком… и с чиновником…»

Гуманизм, доброта по-пущински оказываются чувствами весьма действенными, неплохим компасом в сложном мире общественного движения в России 1850-х гг. Пущина-старика поразило равнодушие ко всему происходящему в стране молодого поколения чиновников. Он вернулся в Европейскую часть России таким же яростным противником крепостничества, какими были все декабристы от юности до самой смерти. Пущин быстро связался с Вольной русской типографией в Лондоне и начал поставлять Герцену материалы для печати. Весьма современно звучит лекарство, которое Иван Иванович предписывал для лечения России. «Я думаю, – писал он, – другого нет, кроме мнения и гласности, которые, к сожалению, до сих пор в русском царстве считаются преступными, как будто дело общее… не есть дело каждого».

Гуманизм и доброта помогли ему, пусть и в письменном виде, отвесить полновесную пощечину бывшему лицейскому однокашнику Модиньке (Мордану), а теперь сенатору Модесту Андреевичу Корфу. Тот, как упоминалось, написал до неприличия верноподданническую книгу «Восшествие на престол императора Николая I». По поводу этой книги Пущин и заметил: «Убийственная раболепная лесть убивает с первой же страницы предисловия – истинно жаль нашего барона».

О себе он впервые вспомнил за два года до кончины, когда в 1857 г. женился на вдове своего друга М. Фонвизина – Наталье Дмитриевне. Именно тогда у Пущина появился дом, прочное материальное положение, и он смог взяться за написание чудесных «Записок о Пушкине».

Муравьевых в декабристском движении было более чем достаточно, как говорили в их время – «целый муравейник». Но даже на этом фоне семейство, к которому принадлежал А.Н. Муравьев, выделялось особо. У нашего героя было четыре брата. Первый – Николай Николаевич Муравьев-Карский – знаменитый полководец, герой Карса и Эрзерума. Второй – Михаил Николаевич Муравьев-Виленский – член Союза спасения и Союза благоденствия, затем министр государственных имуществ и польский наместник, задушивший восстание 1863 г. Он гордо говорил о себе: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают». Третий – Андрей Николаевич – известный в свое время духовный писатель, ханжа и мракобес, герой одной из пушкинских эпиграмм и, в свою очередь, автор эпиграммы на Пушкина. Четвертый из братьев – Сергей Николаевич – был не так знаменит и спокойно делал карьеру, служа в различных министерствах. Наконец, пятый брат – Александр Николаевич, о котором дальше и пойдет речь, стал, на наш взгляд, первым декабристом. Не только его родня, но и судьба этого человека не совсем обычна. От блистательного гвардейца до ссыльного, а затем – от Сибири к генеральским эполетам и сенаторскому креслу – таков жизненный путь Александра Николаевича. Организаторские способности, как и свободомыслие, были у него, видимо, в крови. Его отец, Николай Николаевич, известен как либерал, основатель и глава Математического общества при Московском университете, директор училища колонновожатых, откуда, кстати, вышли 23 декабриста.

Самое интересное произошло с Александром Николаевичем после приговора. Недаром именно этому периоду его жизни посвятили большие очерки В.Г. Белинский, а позже и В.Г. Короленко. Именно тогда Муравьев стал известен как непримиримый борец с крепостничеством. Точнее, стал широко известен в этом качестве, потому что бороться с российским позором он начал гораздо раньше. В 1850-х гг. он мог бы сказать о себе словами А. Розена: «Во мне таится сила и стремление 120 товарищей, которые желали содействовать освобождению крестьян, но были сосланы… и не дожили». Подготовку к этой борьбе Муравьев начал давно. Еще в 1818 г. он написал «Ответ сочинителю о защитительности права дворян на владение крестьянами».

В 1826 г. Муравьев привлечен к следствию по делу 14 декабря и 8 месяцев провел в казематах Петропавловской крепости. Он был осужден по IV разряду и сослан в Сибирь без лишения чинов и дворянства. Начались его административные мытарства. Городничим в Иркутске и тобольским губернатором Александр Николаевич пробыл недолго. Зимний дворец не слишком доверял первому декабристу и предпочитал держать его подальше от товарищей. Вскоре ему предложили переехать в Вятку, чтобы занять пост председателя палаты уголовного суда.

Позже последовали челночные, логически труднообъяснимые перемещения с севера на юг и обратно: председатель палаты уголовного суда в Таврической губернии, гражданский губернатор в Архангельск… С 1855 г. Муравьев участвовал в Крымской войне и дослужился до звания генерал-майора, честно и профессионально выполняя обязанности начальника штаба пехотного корпуса. Решающая схватка Александра Николаевича с крепостничеством и крепостниками началась в 1856 г., когда Александр II назначил его военным губернатором Нижнего Новгорода. После того как император в 1857 г. разрешил дворянству западных губерний освободить крестьян, губернатор Нижнего Новгорода яркой речью вырвал у местных помещиков согласие на составление адреса правительству, одобряющего грядущее освобождение крестьян.

Вскоре, правда, очарование красноречием Муравьева прошло, и в Петербург полетели доносы и пасквили на него. Появились, конечно, и проекты «освобождения» крестьян, изготовленные нижегородскими крепостниками. Александр Николаевич неустанно боролся против грабительских притязаний губернского дворянства. Эти столкновения, приобретая характер открытых военных действий, набирали силу месяц от месяца. Их апогеем стала схватка Муравьева с богатейшим землевладельцем края С.В. Шереметевым. Губернатор, в конце концов, добился того, что Шереметев выехал из имения, и оно было взято в опеку государственными органами.

Скажем прямо, нижегородским помещикам не позавидуешь. Александр Николаевич Муравьев не был ни прекраснодушным мечтателем, ни робингудовским типажом. За годы ссылок и административных перефутболиваний с места на место из него выработался опытный боец, изучивший врага изнутри и боровшийся с ним его же оружием. Он умел выждать, притаиться, но безошибочно выбирал время и место для нанесения удара. Настоящие трудности у него начались, когда либерального С.С. Ланского на посту министра внутренних дел сменил П.А. Валуев.

Дело, естественно, закончилось отставкой Муравьева, крепостники своего добились. Провожали Александра Николаевича с почетом: дали орден, назначили сенатором в московском департаменте Сената. Он не обманывался наградами и назначениями, помня, что на бюрократическом языке такие вещи назывались: «Поставить в стойло». В сенатском «стойле» доживали свои дни, радуясь приличным окладам, верные царедворцы и слишком ретивые администраторы. Голоса и предложения последних неуклонно тонули в трясине сенаторского большинства. Последнее, чем Муравьев сумел уколоть крепостников, был его прощальный обед в Нижнем Новгороде. Обед губернатор дал для всех сословий, а на прием пригласил восемь бывших крепостных крестьян.

Но ведь он не вернулся в Европейскую Россию… Нужно ли вообще в главе о возвращении декабристов упоминать о тех из них, кто до конца жизни оставался в Сибири? Наверное, нужно, если под возвращением подразумевать не переезд через Уральский хребет, а нечто большее – возвращение в Европейскую Россию, в общественную мысль и жизнь идей дворянских революционеров, памяти об их надеждах и делах как до 1825 г., так и после него.

Отец Ивана Ивановича Горбачевского был чиновником в провинциальном Нежине и в 1818 г. вместе со своими коллегами попал под следствие, которое неспешно тянулось до конца его жизни. Семья Горбачевских, и до того не позволявшая себе никаких излишеств, впала в крайнюю нужду. Нужда – штука прилипчивая, и Иван Иванович так и не смог выбраться из нее, несмотря на все ухищрения, до самой смерти.

В 1825 г., когда в острых спорах шло объединение Южного общества декабристов с обществом Соединенных Славян, Горбачевский, отвечая на призыв Бестужева-Рюмина, внес свою фамилию в список потенциальных цареубийц. На следствии именно этот факт сыграл роковую роль в его судьбе. За умысел на цареубийство Иван Иванович был отнесен к первому разряду и осужден в каторжную работу вечно. Бестужева-Рюмина и С. Муравьева-Апостола Горбачевский видел еще дважды: мельком 12 июля во время объявления приговора и 13 июля, когда пятерых декабристов вели на казнь мимо каземата, где сидел Горбачевский. Может быть, тогда-то он и вспомнил, как летом 1825 г. в военных лагерях Муравьев-Апостол, словно предчувствуя будущее, взял с него слово написать правдивые записки о тайном обществе.

В Читинском остроге Иван Иванович, как и другие «Славяне», держался несколько особняком, входя в кружок, по словам Якушкина, «атеистов-материалистов». Кружок этот выделялся к тому же крайней нетерпимостью к любым распоряжениям верховной власти, что иногда приводило к парадоксальным ситуациям. Так, в 1828 г. «Славяне» бурно протестовали против царской милости, требуя, чтобы на них по-прежнему оставили кандалы. Однако и Горбачевский, и его единомышленники активно участвовали в ежевечерних разговорах-диспутах, во время которых обсуждались различные эпизоды движения декабристов, и особенно восстания 14 декабря и Черниговского полка. Здесь ярче всего проявлялось главное отличие «Славян» от членов Северного и Южного обществ. Оно заключалось в пагубной уверенности, будто цель оправдывает любые средства, что, начиная революцию, нельзя бояться жертв и крови. Это убеждение Горбачевский пронес через всю жизнь.

В 1839 г., когда декабристы вышли на поселение, Иван Иванович остался в Петровском заводе, где до того отбывал каторгу. Не слишком роскошное артельное житье все-таки позволяло ему сводить концы с концами, помогали этому и разные приработки. После амнистии 1856 г. Горбачевский не смог сразу тронуться с места, так как деньги, высланные ему на дорогу, украл кто-то из иркутских чиновников. Позже, в 1863 г., племянники выхлопотали Ивану Ивановичу разрешение жить в Петербурге или Москве и звали к себе, обещая взять дядю на полное обеспечение. Однако Горбачевский, остававшийся к тому времени на Петровском заводе единственным из декабристов, отказался от предложения родственников. Он боялся оказаться в Европейской России более чужим и одиноким, чем в Сибири. В переписке с друзьями Иван Иванович скрывал опасения за нехитрыми шутками: «Что я туда поеду? Там прогресс, все идет вперед, а я засиделся в этом медвежьем углу и отстал». Так до конца жизни он и оставался в Петровском заводе, то есть провел там в общей сложности сорок лет.

Заботиться теперь приходилось прежде всего о хлебе насущном. Чем только Горбачевский не занимался! Пытался организовать извоз бревен в казну, для чего держал 14 лошадей, но понес 900 рублей убытка и бросил. Намеревался открыть мыловаренный завод, в результате потерял 2 тысячи рублей и остался почти без средств. На последние деньги завел мельницу, но мельник из него получился странный. Иван Иванович молол зерно чаще всего в долг, легко давая крестьянам себя разжалобить и обмануть… До конца жизни, при самых скромных потребностях Горбачевский вынужден был приниматься то за одно, то за другое, тяготясь своим хозяйством и проклиная его.

На заводе и в его окрестностях он пользовался всеобщим уважением. Заводские инженеры и мастера, местный священник, купцы, молодежь тянулись к нему. Здесь, в этой точке Сибири, Горбачевский выполнял нелегкую просветительскую миссию. Его дом превратился в публичную библиотеку, где петровчане регулярно брали книги и журналы. Иван Иванович познакомил их с «Полярной звездой» и «Колоколом» Герцена, «Правдой о России» П.В. Долгорукова и другими заграничными изданиями. Особенно притягателен Горбачевский был для молодежи, которая ездила «на поклон» к нему даже за 200 верст.

Одинокий холостяк, Горбачевский любил детей, охотно давал им уроки, а с некоторыми проходил весь курс уездной гимназии. Часто помогал он и уголовникам, выходящим на поселение, брал их, когда мог, в работники, старался приучить к труду. Реформу 1861 г. Иван Иванович встретил скептически, вернее, не принял ее условий вовсе. Однако с этого времени он активнее участвовал в жизни завода, выступал посредником между рабочими и заводской администрацией, разработал примерный договор рабочих с заводом. Нет ничего удивительного, что в 1865 г. Горбачевский стал мировым посредником Петровского горного округа (дворянство было возвращено ему в 1856 г.).

Иван Иванович считался домоседом и однолюбом, а поэтому с друзьями-декабристами у него установились не совсем обычные отношения. Редко он выбирался в Селенгинск, к оставшимся в Сибири Бестужевым. Ко всему прочему Горбачевский наотрез отказывался понимать, как его друзья могли увлечься новыми делами, уйти в семью или религию. Сам Иван Иванович до конца дней весь был обращен в далекое прошлое, постоянно возвращался к пережитому в юности. Может быть, и в 1860-х гг. он продолжал старый спор между «Славянами» и членами Северного общества о том, что есть прогресс и какова его подлинная цена.

Его очень волновала обязанность сохранить для истории, для потомков правду о событиях 40-летней давности, рассказать о людях, пытавшихся обогнать время или не отстать от него. Память на давние события у Ивана Ивановича, по его словам, была «чертовская», и он действительно является одним из лучших летописцев декабризма. Слово, данное летом 1825 г. Сергею Муравьеву-Апостолу, Горбачевский сдержал…

Все чаще он прихварывал, донимал старый ревматизм. Жизнь становилась все труднее, особенно после того, как уральские заводы своим дешевым железом задушили сибирские предприятия, подобные Петровскому. На пороге дома Горбачевского, вместо привычной бедности, замаячила нищета. Умер Иван Иванович легко, в одночасье, и судьба оставшихся после него вещей и бумаг до сих пор неизвестна.

Декабристом он стал в 20 лет и к моменту ареста еще не успел ни как следует разобраться в хитросплетениях общественного движения, ни выработать собственных взглядов на важнейшие проблемы российской жизни. Блестящий кавалергард, однополчанин Ивана Анненкова, красавец Петр Свистунов представлял восстание веселой прогулкой, заканчивающейся обязательной победой «спасителей Отечества». Поэтому разгром, арест, крепость настолько ошеломили его, что в 1826 г. Свистунов сначала пытался броситься в Неву, а когда сделать этого не удалось, умудрился раздобыть толченое стекло и глотать его, чтобы покончить жизнь самоубийством. Случай этот настолько запомнился, что и в 1870-х гг. Л.Н. Толстому о нем рассказывали старые служители Петропавловской крепости.

Очень трудно пришлось Петру Николаевичу поначалу и в Сибири. Резкий переход от богатства к нищете, от знатности к каторжному бесправию привел к тому, что он стал на глазах опускаться. Трудно сказать, что случилось бы со Свистуновым, если бы не «каторжная академия» и не поддержка товарищей. Его настоящее образование началось и закончилось в Петровском заводе, где он ежедневно общался с умными, высокообразованными и нравственно чистыми людьми. Те понятия и знания, которые Свистунов получил в Сибири, он сохранил на всю жизнь.

К началу 1830-х гг. Петр Николаевич ничем не напоминал обреченного, опустившегося человека. По свидетельству очевидцев: «…Свистунов был… замечательно умный человек; у него в характере было много веселого…что делало его необыкновенно приятным в обществе. Он воодушевлял… ум у него был серьезный; непоколебимая честность, постоянство… привлекали к нему много друзей». При переходе в Петровский завод, во время 600-верстного пути декабристы пели «Марсельезу», «Отечество наше страдает», русские народные песни, а дирижировал их хором Свистунов.

После амнистии Петр Николаевич выехал сначала в Нижний Новгород, где губернаторствовал А.Н. Муравьев. Они не были раньше знакомы, но сразу приглянулись друг другу. Это немудрено, оба готовились к одному делу – борьбе за освобождение крестьян. Для Свистунова кульминация этой борьбы пришлась на время, когда он жил в Калуге. Здесь подобралась неплохая компания «эмансипаторов»: Е.П. Оболенский, сам Свистунов, петрашевец Н.С. Кашкин, единомышленник Чернышевского Н.А. Серно-Соловьевич, один из авторов «Козьмы Пруткова» А.М. Жемчужников и губернатор-антикрепостник В.А. Арцимович.

Матвей Муравьев-Апостол сообщал друзьям: «Свистунов и Кашкин закабалили себя на обязательную работу уже не по 3 дня в неделю, а, кажется, по 30 часов в сутки». Дебаты в калужском губернском комитете по крестьянскому делу шли достаточно бурно, «эмансипаторы» старались как можно более облегчить участь крестьян. Подобно деяниям А.Н. Муравьева, вершиной успехов Свистунова была схватка с местным «мастодонтом» С.И. Мальцевым. Этот земельный магнат предлагал добиваться послушания крестьян силой оружия. В ответ Петр Николаевич потребовал взять калужское имение Мальцева в опеку. В результате помещик и его единомышленники предпочли выехать из губернии и переждать «грозу» в столичном далеке.

Условия реформы 1861 г., а особенно отставка после нее реформаторов показали Свистунову, что дальнейшая борьба с ретроградами пока бесполезна. В 1863 г. он переехал в Москву, где вскоре начал одно из главных дел своей жизни – защиту в печати памяти декабристов и их движения. Свои статьи и рецензии Петр Николаевич писал, можно сказать, под одним девизом: «Для меня это святыня!» Трудность его положения заключалась в том, что к тому времени он остался практически единственным из когорты декабристов. Уже без поддержки товарищей ему пришлось доказывать, что: «Лишь пламенная любовь к Отечеству и желание возвеличить его, доставив ему блага свободы, могут объяснить готовность жертвовать собой и своей будущностью». Интересно, что в своих статьях Свистунов совершенно точно наметил направления будущего научного изучения движения декабристов: причины возникновения тайных обществ, деятельность их в течение 10 лет, «видоизменения обществ», превращение «обществ в заговор», изучение духа времени, подвигшего декабристов на выступление в 1825 г.

Этот маленький, сухой старик с белой бородой, одетый в серый костюм, до конца жизни оставался бойцом и притягивал к себе лучших людей России. В 1860-х гг. с Петром Николаевичем близко сошелся Л.Н. Толстой, работавший над романом о декабристах. Рассказ Свистунова о Лунине вставил в роман «Бесы» Ф.М. Достоевский. К нему часто ездили историки Бартенев и Семевский…

Умер Петр Николаевич в 1869 г., оставшись к тому времени последним из когорты деятелей 14 декабря.

Народничество достаточно часто считают специфически российским явлением, но с этим можно согласиться лишь отчасти. По большому счету, оно является одной из разновидностей популизма, характерного в свое время для США, Японии, Аргентины, а позже – для стран так называемого «третьего мира». Популизм в том или ином виде возникал в период модернизации этих стран, точнее тогда, когда противоречия модернизации проявлялись наиболее болезненно, принимая вид откровенной несправедливости: город начинал беззастенчиво эксплуатировать деревню, плоды модернизации доставались немногим «избранным», традиционная система рушилась, а буржуазные структуры еще не утвердились в полной мере. Необходимо также учитывать и социально-психологическую инерцию населения, которое не успевало, да и не могло успеть приспособиться к быстро меняющимся условиям существования. Не забудем и о сложности переоценки привычных ценностей, усиливавшей для людей психологический дискомфорт.

Популизм (а значит, и народничество) был призван амортизировать, облегчить для широких масс тяжесть пугающей новизны. В этих условиях многое зависело как от конкретных исторических условий, так и от того, насколько ответственно, с пониманием ситуации подойдут лидеры популизма к решению выдвинутых историей задач. Русское же народничество, являясь частью мирового общественно-политического движения, имело достаточно яркий национальный колорит. Во многом, на мой взгляд, данный колорит объясняется тем, что народничество в период своего зарождения и развития опиралось на нигилизм. Если пока совсем коротко, то суть нигилизма заключалась в том, что критика радикалами всего и вся в 1850-х – начале 1860-х гг. заставила мальчиков середины 1860-х – начала 1880-х гг. стыдиться и ненавидеть самодержавие так же, как десятилетием ранее их отцы и старшие братья стыдились и ненавидели крепостничество во всех его проявлениях.

Народничество расцвело в России в один из самых переломных моментов ее дореволюционного существования. 1860—1870-е гг. разворачивались под грохот и рокот великих реформ и под клики, то радостные, то протестующие, вызванные этими реформами. Причем сами преобразования 1860—1870-х гг. совершенно по-разному воспринимались властью, образованным обществом и народными массами. По мнению властей, наступало время устроения жизни всех слоев населения на новых основаниях, определенных свершавшимися преобразованиями. Что же это были за основания? На этот вопрос четко и внятно не могли, судя по всему, ответить ни Зимний дворец, ни правительство, ни общество. Не подлежало сомнению лишь одно – старый фундамент, если хотите, скелет империи был разрушен бесповоротно.

Ведь до 1861 г. буквально все сферы жизнедеятельности Российского государства: экономика, социальные отношения, государственное управление, культура – зиждились на крепостном праве. На смену этим по-варварски прочным, но отжившим свой век скрепам пришло нечто, ничем не напоминавшее точно распланированный и всесторонне рассчитанный проект. Его заменяла всего лишь надежда на то, что освобожденная энергия крестьян, предпринимателей – промышленников и торговцев, а также дворянства, вынужденного отныне заботиться о своем благополучии в новых условиях, придаст стране мощное ускорение. На бумаге, а также в умах государственных мужей все выглядело пусть и не слишком внятно, но достаточно логично и даже порой лучезарно.

На деле же… Образованное общество, отстраненное правительством и от разработки реформ, и от проведения их в жизнь, чем дальше, тем больше относилось к ним как к очередной «затейке» очередных «верховников». Энтузиазм, с которым общество встретило весть о начале преобразований, угасал на глазах и к середине 1860-х гг. от него уже мало что оставалось. Большинство же россиян проведение серьезных, поистине структурных реформ застало врасплох и привело в замешательство, чем не преминула воспользоваться оппозиция разных политических оттенков. Тем более что вопрос о границах, пределах реформ оставался открытым (официально их окончания никто не декларировал).

В теоретическом плане надежды власти на общее успокоение и занятие устроением жизни на новый лад казались вполне обоснованными. Однако маховик структурных преобразований, пусть и в меньшей степени, чем колесо революций, всегда делает несколько никем заранее не просчитанных оборотов, заставляя власть, общество, страну в целом выйти за рамки, очерченные реформаторами. Короче, когда в Зимнем дворце сочли, что все самое трудное осталось позади, так называемая передовая, политически гиперактивная часть общества, в виде ее радикального крыла, была уверена, что все только начинается. Вернее, должно начаться, и совсем не по лекалам реформаторов от правительства.

Многие из важнейших для нашей темы вопросов в свое время были блестяще исследованы авторами знаменитого сборника публицистических статей «Вехи». Они не без успеха, хотя и несколько односторонне, попытались проанализировать роль и значение радикальной интеллигенции в годы первой русской революции 1905–1907 гг., показать определенную преемственность различных поколений революционеров, их, так сказать, родовые черты.

Один из авторов «Вех», С.Н. Булгаков, полагал, что: «Известная неотмирность, эсхатологическая мечта о Граде Божьем, грядущем царстве правды (под различными социалистическими псевдонимами) и затем стремление к спасению человечества – если не от греха, то от страданий и составляют… неизменные и отличительные особенности русской интеллигенции». Причиной всего этого, по его мнению, была и доля наследственного барства, смотревшего на остальных сограждан свысока, и свойственная русскому барину доза некультурности, вернее, верхоглядства, и непривычка к упорному, дисциплинированному труду, презрение к размеренному укладу жизни, и бессознательное отвращение к духовному мещанству с его пошлым самодовольством.

При этом, продолжал мысль коллеги П.Б. Струве, «когда интеллигент размышлял о своем долге перед народом, он никогда не додумывался до того, что выражающаяся в начале долга идея личной ответственности должна быть адресована не только к нему, интеллигенту, но и к народу, т. е. к всякому лицу, независимо от его происхождения и социального положения. Аскетизм и подвижничество интеллигенции, полагавшей свои силы на служение народу, несмотря на всю свою привлекательность были, таким образом, лишены принципиального морального значения и воспитательной силы». Впрочем, заметим по ходу дела, проблема не только в моральном воздействии и попытках воспитания образцового гражданина.

Русский интеллигент (и если бы только он!), пытаясь диктовать согражданам правила жизни, весьма пренебрежительно относился к праву-канону, то есть обязательному порядку исполнения законов. Он предпочитал говорить о каком-то праве-правде, являвшейся невнятным симбиозом закона и справедливости. Подобный симбиоз оказался понятием чрезвычайно субъективным, опасно разъедавшим формальное законодательство и автоматическое законопослушание населения. Поэт-сатирик Б.Н. Алмазов вложил в уста среднестатистического интеллигента следующую сентенцию, верную, к сожалению, для всех времен:

Одиночество интеллигенции, ее зажатость между властными структурами сверху и темными народными массами снизу, осознание ею себя единственным носителем идей прогресса приводили не просто к явной переоценке интеллигенцией собственных сил, но и к завышенной оценке выработанных ею планов дальнейшего развития страны. Для нее эти планы, доставшиеся огромным напряжением сил, всегда являлись единственно верными, а их критики представлялись врагами прогресса, «гасильниками» и мракобесами. Поэтому дискуссии, постоянно вскипавшие в образованной среде, имели целью не услышать, оценить доводы оппонентов и выработать на этой почве некий компромисс, а разгромить противника полностью и окончательно. Неудивительно, что подобные дискуссии напоминали поле брани в прямом и переносном смысле этого выражения. Вообще-то мало чем от них отличаются и политические дискуссии нашего времени.

Еще пара замечаний. Как справедливо заметил в «Вехах» М.О. Гершензон: «Нигде в мире общественное мнение не властвует так деспотично, как у нас, а наше общественное мнение уже три четверти века неподвижно зиждится на признании… верховного принципа: думать о своей личности – эгоизм, непристойность; настоящий человек лишь тот, кто думает об общественном…работает на пользу обществу… люди совершенно притерпелись к такому положению вещей, и никому не приходит на мысль, что нельзя человеку жить вечно снаружи, что именно от этого мы и больны субъективно, и бессильны в действиях».

Еще более печальный вывод на страницах того же сборника делает Н.А. Бердяев: «…интеллигенция наша дорожила свободой и исповедовала философию, в которой нет места для свободы; дорожила личностью и исповедовала философию, в которой нет места для личности; дорожила соборностью человечества и исповедовала философию, в которой нет места для соборности человечества». Что стало первопричиной столь неутешительного положения вещей? Здесь стоит вернуться к вопросу, заданному ранее: действительно ли то обстоятельство, что интеллигенция была вынуждена не только разрабатывать планы развития страны, но и пыталась претворить их в жизнь, оказалось опасным для России?

Начнем с того, что интеллигенция всегда являлась и является, если можно так выразиться, материально безответственным слоем населения. Если перефразировать знаменитые слова К. Маркса о бессребничестве пролетариата, которому нечего терять, кроме своих цепей, то получится, что интеллигенту тоже нечего терять, кроме своей пишущей ручки (пишущей машинки, компьютера). На Западе интеллектуалы, конечно же, разрабатывали планы развития своих стран (это являлось и является их прямой обязанностью), но проводили (или не проводили) эти планы в жизнь те, кому было что терять, те, кто всесторонне, не торопясь, анализировал предложенные интеллектуалами проекты. Интеллигенция же, ничего не теряя и надеясь приобрести многое, разрабатывала и пыталась претворить в жизнь планы, ограниченные лишь ее собственной фантазией и представлениями о справедливости. Иными словами, речь зачастую шла об утопиях, не считавшихся с экономическими, социально-политическими и культурно-историческими реалиями.

Утопия же не может и не должна быть понята как некое движение от одного этапа истории к другому. Она представляет собой желание выпрыгнуть из истории ради достижения некого идеала. Для веры в возможность такого прыжка необходима полная зачарованность теорией, придуманной в тиши кабинетов. Противостояние интеллигенции не только правительству, но и народу (который ее чаще всего не понимал, но от имени которого она выступала) приводило к тому, что, по словам Г.П. Федотова, для нее оказались характерны «идейность задач и беспочвенность идей». Причем и то и другое оказались поистине безграничными.

Перейдем от более или менее теоретических размышлений к фактической стороне дела. Эпоха великих реформ стала временем не только значимых перемен, но и периодом переломов, разрывов, непримиримых идеологических баталий, а затем и идейно окрашенных террористических актов. В эти годы разрыв между прошлым и будущим сделался, казалось бы, непреодолимым, а настоящее в умах радикальной молодежи не имело никакой связи ни с мрачным прошлым (в меньшей степени), ни тем более с прекрасным будущим. Неприглядность действительности абсолютно не способствовала воспитанию и развитию уравновешенного патриотизма у «передовой» разночинной интеллигенции. Ее созревание тесно переплеталось с усилением привычки ругать все отечественное, начиная, конечно же, с правительства и монарха.

У правительства, переживавшего не то чтобы кризис «верхов», но явный период разброда и шатаний, вполне объяснимый во время структурных реформ, не оказалось ни аргументов, ни внятной общей идеи, ни желания для того, чтобы всерьез полемизировать с радикальными воззрениями. Арестовать же всех радикалов скопом оно тоже не могло себе позволить, да это было невозможно и с чисто технической точки зрения. Начиналась эпоха не только критики всех прежних авторитетов, но и неверия во всякую власть. Над правительством насмехались и в разговорах, и в периодической печати. Самое печальное, что происходило это в тот самый момент, когда власть, проводившая реформы и от этого находившаяся в некотором разброде, как никогда нуждалась в поддержке образованного общества. Она даже была готова прислушаться к его мнению, но общество лишь оппонировало власти. Диалога сторон вновь не получилось, слишком по-разному обе стороны представляли себе будущее России.

Отметим и еще одно обстоятельство. Если раньше власть принципиально не желала разговаривать с подданными, требуя от них беспрекословного послушания, то теперь «молодая Россия» столь же принципиально не хотела иметь ничего общего с властью. Оно и неудивительно, поскольку властные структуры ориентировались на медленное, трудное врастание в новое, а радикалы – на скорейшее разрушение старого, включая в старое и то «здание реформ», что возводилось правительством в 1860-х гг. Ведущий лозунг правительственной идеологии: «Православие, самодержавие, народность» – заменялся в головах радикалов новым: «Наука, республика, общинные крестьянские идеалы».

Только ли нетерпение и нетерпимость молодежи тому виной или для возникновения подобной ситуации имелись серьезные объективные причины? Великие реформы изменили в России многое, но очень многое, к сожалению, оставили прежним. К примеру, разночинная молодежь, во всяком случае, большая нерадикальная ее часть, искренно стремилась поработать на благо народа. Но и в новых, созданных реформами учреждениях явный перевес оказался на стороне людей старого закала, а новое поколение было вынуждено или смириться с этим и ждать своего часа, или искать иные объекты приложения сил. Уже к середине 1860-х гг. обнаружилось пугающее перепроизводство образованных кадров (не по количеству их на душу населения, а по количеству рабочих мест для них).

Это оказалось весьма опасно для традиционной социальной модели. Правительство попало в предсказуемую ловушку: с одной стороны, государство, если не прямо сейчас, то в ближайшей перспективе, нуждалось в просвещенных работниках, с другой – пыталось удержать подданных от влияния разрушительных идей Запада, проникавших в Россию вместе с просвещением. Подобная двойственность задач несла в себе неприятные последствия, поскольку, как заметили историки В.П. Булдаков и Т.Г. Леонтьева: «Если слой образованных людей не находит естественного применения своим способностям к лидерству и управлению, то из него неизбежно сложится сообщество, руководствующееся постулатами, изначально противными существующей государственности».

Кроме того, «безместность» значительной массы разночинцев означала для большинства из них полуголодное существование и вела к крушению юношеских надежд. Если бы условия существования в России были иными, то из молодых интеллигентов скорее всего выросли бы технократы, менеджеры, инженеры. А так, разочарование, высокая самооценка и деклассированное, по сути, положение рождали обиду «несостоявшихся» на существовавшую образованную элиту, членами которой они искренне хотели, но не могли стать. За этим совсем не обязательно следовала радикализация взглядов разночинца, существовали и иные, более традиционные пути преодоления обиды.

Появилась, скажем, целая когорта «лишних», спивающихся интеллигентов, к примеру, заметные в свое время писатели Н. Помяловский и Ф. Решетников умерли от злоупотребления алкоголем в 29 и 30 лет соответственно. Но значительная часть разночинцев, ощущавшая все большую несовместимость с традиционным укладом жизни, не собиралась мириться со своим положением и становилась отрицателем прежних авторитетов. Оказавшись без горячо желаемого дела, молодежь охотно пристрастилась к разного рода играм в конспирацию, льстившим ее самолюбию и усиливавшим отторжение ею старого, привычного. Все это привело к тому, что в 1860-х гг. в образованной среде (особенно в радикальной ее части) возник политический и культурно-психологический образец (парадигма), в соответствии с которым люди осознавали свое место в жизни и объединялись в те или иные общественные группировки. Что же представлял из себя данный образец?

Главным героем этих лет сделался нигилист, строивший свое мировоззрение на безусловном отрицании старого со всеми его верованиями. В «переделку» пошло все: философский идеализм, теология, христианская мораль, либерализм, эстетика романтизма. Им на смену пришли: материализм и позитивизм (главенство чувственного опыта), антропология Л. Фейербаха (с ее человекобогом или богочеловеком), английский утилитаризм, политический радикализм, эстетика реализма. Последняя была особенно важна, так как соединяла в себе практически все, перечисленное выше. Причем реализм понимался «новыми людьми» достаточно своеобразно, он описывал и препарировал не тот мир, который существовал на деле, а тот, который должен быть выстроен деятелями, мыслившими разумно и современно, то есть нигилистами и их сторонниками.

В символ веры для подобной молодежи превращалась наука, но при этом она в их понимании не столько расчищала дорогу новому, сколько, как это ни парадоксально, отстаивала традиционные общинные крестьянские идеалы. «Новый человек» думал о мире, упорядоченном наукой, мире точно установленных причин и наперед рассчитанных следствий, мире без трудно предсказуемых перепадов и совершенно непредсказуемых чудес. Успехи естествознания первой половины XIX в. заставили радикалов мечтать об открытии общественными науками таких же четких и ясных законов развития стран и народов, а значит, и о выстраивании в соответствии с ними жизни общества. Уже одно это настораживало людей, мысливших иначе, чем нигилисты. Попытки выстроить мир по некой логической схеме означали победу веры в возможность написания единого для всех плана действий, единого для всех образа мыслей и стиля поведения. После этого людям оставалось бы строиться в шеренги и дружно маршировать в заданном кем-то направлении. Далеко не всем хотелось жить, руководствуясь подобной перспективой.

Между тем, подобно членам средневековых цехов, нигилисты даже внешне старались разительно отличаться от остальных групп населения. Пледы, длинные волосы у мужчин, коротко стриженные у женщин, синие очки, тяжелые трости-посохи, обязательное отращивание бород (поскольку их запрещалось носить чиновникам, по выражению «новых людей», – «чинодралам»). Добавим к этому подчеркнутое отсутствие манер, шокирующую публику проповедь «свободной любви». Кроме того, нигилисты ратовали также за полную откровенность в общении с окружающими, видя в этом особую связь с реальностью, вернее с понимаемым ими по-своему реализмом. Кружки, вечеринки, «журфиксы» – эти формы общения новой интеллигенции по-своему повторяли традиции салонов русского дворянства, однако наполняли их новым содержанием. Здесь проводились литературные чтения и научно-популярные лекции, затевались дискуссии по насущным вопросам жизни страны.

С психологической точки зрения, самой яркой чертой нигилизма являлось неприятие сложностей, тонкостей и оговорок. Отрицание отстаиваемых ими примитивных истин или попытки каким-то образом усложнить эти истины «новые люди» воспринимали как предлог для ничегонеделания или признак умственной лени. У них имелась универсальная формула, претворение которой в жизнь должно было коренным образом изменить судьбу страны. Действительно, с точки зрения радикалов, все казалось совершенно ясным – стоит людям познать истину (а главная ее черта состоит в том, что существует только материя и ничего кроме нее), как все пойдет по-другому. Конечно, нигилисты, по сути, мечтали создать новую разновидность людей. Эти люди должны были быть исключительно практичны (даже утилитарны), свободны от религиозных и идеалистических заблуждений и в то же время искренно преданы интересам общества, являясь борцами за справедливость в самом элементарном ее понимании.

Результатом подобных верований и подобного стиля поведения стал целый ряд последствий, имевших серьезное политическое значение. Как вспоминала активная шестидесятница XIX в. Е.Н. Водовозова: «Общество представляло тогда две диаметрально противоположные группы – прогрессивную и консервативную. К первой преимущественно принадлежала молодежь… К представителям консервативной группы обыкновенно причисляли всех, державшихся старых порядков… Диаметрально противоположные воззрения этих двух поколений сделали совместную жизнь невозможной. Этот разлад давал себя чувствовать во всех классах русского общества… сыновья дворян отказывались занимать… должности своих отцов… сыновья чиновников находили зазорным для себя сидеть в канцеляриях и департаментах… даже сыновья очень многих купцов находили… что нельзя заниматься торговлею».

Итак, назрел конфликт поколений, носивший отнюдь не только семейный или психолого-педагогический характер. Если бы дело ограничилось семьей и школой, то вряд ли бы этот конфликт получил столь громкий общественный резонанс. Ведь родители во все времена хотят, чтобы дети жили лучше, чем они сами, а дети всегда желают жить иначе, чем родители. Причем, что значит «лучше», сказать трудно, а вот «иначе» – совершенно понятно. В случае с «новыми людьми» все было гораздо серьезнее, поскольку «дети» в самом деле уверовали, что в отсталости России, вообще во всех ее бедах виноваты исключительно «отцы». Это они своей покорностью, безграничным терпением, граничащим с трусостью, довели страну до катастрофического, чуть ли не варварского состояния.

Вообще-то, подобное было вполне в духе наших не самых лучших традиций. Как справедливо говорилось в одной газетной статье 1880-х гг.: «Мы, может быть, единственный в мире народ, который каждое десятилетие или проклинает предыдущие, или с особенной любовью и вниманием доказывает, какие же это были дураки». Как бы то ни было, «новые люди» действительно стремились отрешиться даже от собственного коротенького прошлого. Так, Н. Ножин, сын управляющего конторой двора великого князя Константина Николаевича, окончил Царскосельский (Александровский) лицей, но неожиданно для всех отказался от выгодной должности и уехал учиться в Гейдельбергский университет, заявив родным, что «жить так, как живут они, позорно и преступно». В решительном отказе от наследия «отцов» он был далеко не одинок. Радикалы 1860-х гг. сообща пытались найти альтернативу существующему обществу и видели ее в деятельности «новых людей».

Свою лепту в превращение нигилизма из молодежной фронды в политическое явление внесло и правительство. Запретительные меры, принятые им против «тлетворных идей», чуждых произведений философов, экономистов и писателей, а также против внешнего вида радикальной молодежи, отнюдь не отличались тонкостью и разумностью. Поэтому они имели обратный эффект, в чем можно было заранее не сомневаться. Скажем, в Нижнем Новгороде стриженых барышень в синих очках, круглых шляпах, башлыках и платьях без обязательного кринолина предлагалось препровождать в полицейское управление и брать с них подписку о «не ношении» в дальнейшем столь «вызывающего наряда». В противном случае «преступницам» грозила немедленная административная высылка из города и учреждение над ними строгого контроля (видимо, с заглядыванием под юбки в поисках кринолинов).

Все это спровоцировало усиление нелояльности радикальной молодежи по отношению к существующей власти. Уже в начале 1860-х гг. заметная часть нигилистов открыто стремилась к полному и скорейшему уничтожению традиционного государственного строя, а то и государства вообще. Один из отчетов III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии свидетельствовал: «Из гадкой шалости небольшого числа молодых людей обоего пола, видевших в непризнании наружных общепринятых приличий способ доказать свою самостоятельность, он (нигилизм. – Л.Л.) перешел в положительное учение, преследующее определенные социальные и политические цели. Он уже не только отрицает, но утверждает». Вывод жандармского ведомства дополняет отнюдь не поклонник «голубых мундиров» профессор А.В. Никитенко. В своем дневнике он записывает: «Наши доморощенные либералы виноваты не тем, что думают и составляют предположения о различных свободных учреждениях, о радикальном уничтожении разных аномалий и злоупотреблений, накопившихся у нас издавна, а тем, что считают возможным немедленное осуществление того, что выдумал их ум и желает их либерализм».

Все это имело далеко идущие последствия, во всяком случае, нигилистическое движение и в 1870-х гг. продолжало оказывать сильное влияние на общество, а автономная (вернее альтернативная) культура продолжала закрепляться на российских просторах. Однако прежде чем двигаться дальше, нам предстоит обратиться к еще одной теме, необычайно популярной для конца 1850-х – начала 1860-х гг., теме, взбудоражившей русское общество и имевшей заметное влияние на жизнь страны в последующие десятилетия.

А.И. Герцен, говоря о перспективах движения радикалов конца 1850-х – начала 1860-х гг., использовал следующий образ: «Офицеров авангарда должен вести за собой апостол». Подобным апостолом для «офицеров»-нигилистов стал Дмитрий Иванович Писарев. Он родился в 1840 г. в дворянской семье, окончил историко-филологический факультет Петербургского университета и с 1859 г. начал печататься в различных столичных журналах. Арестованный в 1862 г., четыре с половиной года провел в Петропавловской крепости. Его мать, пользуясь высокими знакомствами, добилась для него права писать и печататься, находясь в заключении. В 1868 г., 28 лет от роду, Писарев утонул во время купания, и до сих пор существует мнение, что это был не несчастный случай, а самоубийство человека, доведенного до отчаяния.

Сделавшись в 1861 г. ведущим сотрудником журнала «Русское слово», Писарев превратился во властителя дум молодого поколения. Почему именно он? О чем, собственно говоря, писал этот апостол нигилизма? В одной из первых наиболее значимых своих статей «Идеализм Платона» Дмитрий Иванович подверг яркой и острой критике всевозможные доктрины идеализма, подчеркнув их оторванность от действительности, высмеивая настойчивое требование ими аскетизма, ведущее к подавлению естественных стремлений человека, а значит, к деформированию его индивидуальности. Именно этой статьей Писарев начал борьбу за свободное развитие личности, избавление ее от религиозных и философских предрассудков.

Со ставшим чуть позже привычным для читателей жаром он в ней писал: «“Это принято”, “это не принято” – вот те слова, которыми в большей части случаев решаются житейские вопросы; редко случается слышать энергическое и честное слово: “я так хочу” или “не хочу”… Принято и не принято, значит другими словами, согласно и не согласно с модным идеалом; следовательно, идеализм тяготеет над обществом… Ведь пора, наконец, понять, господа, что общий идеал так же мало может предъявить прав на существование, как общие очки или общие сапоги, сшитые по одной мерке и на одну колодку…» Одна колодка на всех автора статьи явно не устраивала.

Дмитрий Иванович предстал горячим сторонником самоопределения молодого поколения, естественного развития всех здоровых сил общества, достижения народного равноправия и благосостояния. В литературе тех сложных и порой сумбурных лет он прежде всего искал героя нового времени, не «лишнего человека» периода дворянской культуры, а рационально мыслящего деятеля. И он нашел его в Базарове из романа И.С. Тургенева «Отцы и дети», увидев в нем не карикатуру на нигилистов, а непримиримого борца с отжившими традициями. «Из Базаровых, – писал молодой критик, – при известных обстоятельствах, вырабатываются великие исторические деятели; такие люди долго остаются молодыми, сильными и годными на всякую работу». Базаров навсегда сделался для Писарева тем мерилом, с которым он подходил к другим образам и типам русской литературы. Чем же так привлек скромный разночинец Базаров апостола нигилизма?

Видимо, тем, что отрицал традиционные условия, в которых жила основная масса россиян, считая эти условия неестественными и нелепыми. Базаров собственным примером, ничуть не рисуясь, показывал и доказывал, что человек, желающий существовать дельно, должен совершенно оторваться от привычных условий проживания, не делать им ни малейшей уступки, отвергая и высмеивая устоявшиеся ценности и взгляды везде и всюду. По мнению Писарева, Базаров являлся ярким подтверждением важного тезиса, гласившего: «Кто в России сходил с дороги чистого отрицания, тот падал». Еще более четко критик сформулировал свое требование к «новым людям» в статье «Схоластика XIX века»: «Вот ultimatum нашего лагеря: что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть».

Исходя из этого правила, Дмитрий Иванович не признавал особой общественной значимости произведений даже А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова. Более того, он отождествлял их с Онегиным или Печориным, которые под его пером превращались из людей, страдавших от невозможности приложить свои силы и способности на благо общества, в бездельников-барчуков, отстаивавших привилегии дворянства. Самих же их прототипов (то есть Пушкина и Лермонтова) Дмитрий Иванович считал вполне отжившими представителями «чистого» искусства, то есть искусства для избранных.

И вообще, в мире, по мнению критика, побеждает тот, кто без устали идет вперед, а «кто устал идти, тот может сесть в стороне от дороги и помириться с тем, что его обгонят». Жить по-своему, в соответствии с требованиями науки и собственного здравого смысла, следовало прежде всего ради себя самого. Но вот когда дело доходило до выяснения позиции народных масс, то здесь уверенность и бескомпромиссность покидали Писарева. «Проснулся ли он (народ. – Л.Л.), – писал критик, – просыпается ли, спит ли по-прежнему, – мы не знаем. Народ с нами не говорит, и мы его не понимаем». Это совсем не означает, что стоило отчаиваться и впадать в депрессию. «Чтобы пробудить народ, – продолжал Дмитрий Иванович, – дать толчок народной жизни, необходимо сформировать молодое поколение демократической интеллигенции, осознавшей невозможность жить по-старому». То есть главной задачей радикалов, по его мнению, являлось расшатывание традиционного мировоззрения, безоговорочная критика всего старого, отжившего, подчеркивание гнилости и уродливости прежних порядков.

Грядущая революция, в которую Писарев, несмотря ни на что, верил, являлась для него справедливым событием, подобным оборонительной войне народа против иноземных захватчиков. «Если война или переворот, – утверждал он, – вызваны настоятельной необходимостью, то вред, наносимый ими, ничтожен в сравнении с тем вредом, от которого они спасают…» Каким образом и почему совершится революция, Дмитрия Ивановича не интересовало. Для него социально-политический переворот и освобождение народа были лишь продолжением борьбы с традиционными, а потому ненавистными устоями самодержавного государства, борьбой за свободное развитие личности.

В написанном им с полемическим задором ответе на направленную против А.И. Герцена книжку барона Фиркса, спрятавшегося за псевдонимом Шедо-Ферроти, он писал: «Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть…То, что мертво и гнило, должно само собою свалиться в могилу. Нам останется только дать последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы». Такое вот мрачное предсказание от властителя дум радикальной молодежи.

Но вот что интересно и для нас необычайно важно. Во многих своих статьях Писарев выступал критиком традиционных отношений, господствовавших в «патриархальной» семье. Он даже свою журналистскую карьеру начал в журнале «Рассвет», который имел забавный подзаголовок: «Для взрослых девиц». Уже в этом журнале Дмитрий Иванович проявил себя сторонником эмансипации женщин и защитником их прав. Женщинам, утверждал он, должна быть открыта «область сознательного труда». Только тогда она, по его мнению, сможет достойно выполнять роли матери и жены, поскольку будет жить интересами, волновавшими современное ей общество.

Откуда такой живой интерес к женскому вопросу, и только ли Писарев был увлечен этой проблемой? Давайте прислушаемся к одному из его советов: «Отношения между мужем и женой, отцом и сыном, матерью и дочерью, между воспитателем и воспитанником – все это должно быть обсуждаемо и рассматриваемо с самых разнообразных точек зрения». Почему же указанные отношения потребовали внимательного рассмотрения именно в начале 1860-х гг.? Дело в том, что самым угнетенным, после крепостных крестьян, слоем населения Российской империи были, конечно же, женщины, не имевшие никаких прав и полностью зависевшие от своих родителей или мужей. В отличие от далекого и во многом таинственного сельского люда, женщины были рядом, что называется «под рукой», а потому радикалы активно принялись за улучшение участи представительниц прекрасного пола.

Семья в середине XIX в. продолжала считаться главной ячейкой общества, что лишь подогревало интерес к ней «новых людей». Именно в семье, как в мини-копии общества, с их точки зрения, упорнее всего гнездились пережитки прошлого. Именно ее надо было очистить от мусора отживших понятий и заново выстроить на разумных основаниях. Семья создается и держится на супружеской любви, а значит, следовало придать этой любви иной, «прогрессивный» характер. Задача необычайно дерзкая, но дерзость исканий никогда не смущала «новых людей». Они исходили из нехитрой аксиомы, гласившей, что если человек что-то ясно понимает и принимает, то он имеет все шансы осуществить понимаемое им на деле. Иными словами, разум начал исполнять для них еще и функцию чувства, что имело далеко идущие последствия.

Программа радикалов в женском вопросе была очень проста. В семье, как и в обществе, не должно оставаться места для деспотизма мужа и родителей, а значит, для рабства жены и детей. В ее основу необходимо положить равенство и свободу полов. Только в этом случае семья превратится в искомое прогрессистами зерно социализма, ту ячейку, где воспитываются и формируются действительно «новые люди». Ради этого женщина прежде всего должна была получить право на образование, в том числе и высшее, на работу по специальности, а в идеале – и на избирательные права.

Сама постановка женского вопроса и борьба вокруг него вызвали яростные стычки между «новыми людьми» и их оппонентами из различных лагерей. Первые проповедовали, конечно же, не разгул безнравственных оргий, а искренность чувств, не стесненных никакими домостроевскими запретами и религиозными догмами. Вторые же в свободе чувства видели проповедь разврата, а в равноправии женщин – уничтожение семейных устоев. Оно и понятно, большинству мужчин трудно было смириться с мыслью, что женщины такие же люди и граждане, как они, и потому должны пользоваться теми же правами.

Защитники устоев встречали любые нововведения в данном вопросе, что называется, в штыки. Язвительный поэт-консерватор Н.Ф. Щербина, скажем, писал:

С устоявшимися понятиями вообще очень трудно бороться, что в полной мере почувствовали на себе женщины России, пытавшиеся сделаться ее полноправными гражданами. Работающая и получающая за свою работу деньги женщина воспринималась в 1860-х гг., что характерно для любого традиционного сословного общества, как нарушение всех норм приличия, как ходячий скандал. Скажем, офицер российской армии (тем более гвардии) не мог и мечтать жениться на трудящейся женщине, это противоречило устоявшимся среди военных понятиям чести.

И все-таки стоит прислушаться к словам радикального публициста тех лет Н.В. Шелгунова. «С шестидесятых годов… – писал он, – семейные отношения испытали полную революцию: все стало в них гуманнее, порядочнее, чище, а главное – правдивее. Правдивость, искренность и свобода сделали русскую семью ровнее, ближе, счастливее и создали ей внутренний мир, какого она прежде не знала». Интересно было бы проследить за этими революционными, чуть ли не тектоническими сдвигами.

Солидаризируясь с определением Шелгунова, историк С.А. Экштут справедливо назвал происходившее в России в 1860—1870-х гг. «сексуальной революцией, которую мы не заметили». Что же произошло в этой интимной, но важной для общества сфере в указанные годы? Сторонники Писарева и Чернышевского были убеждены, что поскольку в течение долгих веков мужчины лишали женщин всех прав, то в новейшее время они обязаны «перегнуть палку» в другую сторону и предоставить женщине максимальную свободу как социальную, так и сексуальную. На ревнивца отныне следовало смотреть как на варвара, пытавшегося получить в личную собственность чужие душу и тело.

«Новые люди», выполняя завет учителей, намеренно ставили себя в зависимое от женщины положение. Они предоставляли ей столько свободы, сколько она желала взять, и в соответствии с этим строили свою частную жизнь. Наиболее решительные поклонники романа Чернышевского «Что делать?» вообще ратовали за «жизнь втроем», то есть венчанный муж отныне не должен был считать для себя зазорным жить со своей фактически уже бывшей женой и ее новым гражданским мужем (вспомним знаменитый «треугольник» романа: Кирсанов – Вера Павловна – Лопухов). Ярким примером подобного «союза» в реальной жизни могут считаться Н.В. Шелгунов и Л.П. Шелгунова, которые жили втроем с любовником Людмилы Петровны поэтом М.Л. Михайловым.

Трудное и спорное это было дело. Но, как исключение из правил, случались и здесь идиллии. Вот, скажем, М.А. Обручева, желая освободиться от власти родителей, вышла замуж за П.И. Бокова. Однако, слушая лекции известного физиолога И.М. Сеченова, она увлеклась не только лекциями, но и самим лектором. Ее муж скромно самоустранился, сохранив дружбу с ними обоими, а позже встретил другую женщину, искренно полюбившую его самого. Мария же Александровна, став гражданской женой Сеченова, прожила с ним всю жизнь, сделавшись одной из первых женщин-докторов не только в России, но и в Европе. Жизнь на глазах общества с Сеченовым вне церковного брака потребовала от Боковой гораздо больше мужества, чем рискованные похождения О.С. Чернышевской или Л.П. Шелгуновой (об этих дамах поговорим чуть позже).

Следует заметить, что «жизнь втроем», став фактором российской культуры, не получила широкого распространения в быту. Другое дело – фиктивные браки, спасавшие молодых женщин от гнета родителей, открывавшие им дорогу к высшему образованию и получению профессии. Правда, и здесь иногда не обходилось без курьезов. Софья Корвин-Круковская (будущий блестящий математик), выйдя фиктивно замуж за В.О. Ковалевского, просила его найти такого же «мужа» и для своей старшей сестры Анны. Когда из этих хлопот ничего не получилось, Софья искренно жалела, что в России не разрешено многоженство (а то как славно бы зажили Софья, Анна и Ковалевский!).

Необходимо отметить, что в полемике по поводу женского вопроса чувствовался явный общественный подтекст, она соединяла в себе стремление к свободе, требование равенства полов в правах, а также перспективы общественного переустройства. В ходе эмансипации женщина начинала ориентироваться не на частное, «женское», а на «общечеловеческое», в центр ее интересов выдвигалась идеальная личность, нарисованная теоретиками нигилизма. «Новыми людьми» отвергались как женское кокетство, так и мужская галантность. Скажем, целование рук у дам презрительно называлось «облизыванием» и символизировало, с их точки зрения, не вежливость, а господство мужчины над женщиной (в чем тут скрывался столь гадкий символ, нам, видимо, понять не дано). От мужчины теперь ожидались не мелкие услуги и знаки внимания, а товарищеское отношение к женщине при решении важных жизненных вопросов.

За высшим образованием передовые женщины 1860-х гг. устремились из отдаленных уголков империи в университетские города, а получив его и возвратившись в провинцию, они оказывались участницами формирования нового «прогрессивного» сознания молодежи. Так это или не нет, сказать трудно, но в отчете III отделения за 1877 г. все гимназистки были безоговорочно объявлены политически неблагонадежными, а доля женщин среди лиц, связанных с антиправительственной пропагандой, достигла 25 %. Вот и церковный брак в 1870-х гг. перестал расцениваться как таинство, а гражданский не воспринимался как экстравагантность. Он получил широкое распространение, превратившись в своеобразный социальный институт.

Постепенно вопрос: легальная или нелегальная у кого-то жена – сделался бессмысленным и невозможным, поскольку ничего не объяснял и ни на что не влиял. Даже закон о браке переставал работать. Да и закон о разводе вместо того, чтобы укреплять законный брак, все больше способствовал упрочению незаконного сожительства. В понятиях и нравах общества произошел заметный перелом – целесообразность решительно потеснила традиционную нравственность. Так или иначе, женщина пореформенного времени стала настоящей героиней своего времени. Ее возраставшее участие в общественной и производственной деятельности сопровождалось отторжением вековых нравственных норм.

С другой стороны, в 1860-х гг. процесс эмансипации женщин проходил в основном, что естественно, путем подражания. Женщина хотела лишь во всем быть похожей на мужчину – стригла косу, затягивалась папиросой, всячески доказывала, что она может то же, что и «прогрессивный» представитель сильного пола. Однако в массе своей женщины не могли сразу превратиться в «новых людей» Основная причина этого, по словам поэта, переводчика и радикального публициста М.Л. Михайлова, заключалась в том, что «существование в обществе рабства ведет к деморализации эксплуатируемых». Иными словами, испорченный многовековым рабством разум женщины не мог сразу усвоить основной постулат «разумного эгоизма», гласящий, что «расчетливы только добрые поступки».

Обратимся к весьма яркому примеру, подтверждающему вышесказанное. Когда в 1853 г. Николай Гаврилович Чернышевский женился на Ольге Сократовне Васильевой, то он позволил ей самой решать, как жить, вплоть до пошловатых развлечений и эротических связей, которые доставляли муки мужу, но все же не заставляли его требовать от жены соблюдения приличий. Более того, «…если моя жена, – писал Николай Гаврилович, – захочет жить с другим, это для меня все равно. Если у меня будут чужие дети, это для меня все равно, я скажу ей только: когда тебе, друг мой, покажется лучше вернуться ко мне, пожалуйста, возвращайся, не стесняясь нисколько…»

Ольга Сократовна и не думала стесняться. Вопреки ожиданиям мужа, она оставалась равнодушна к своему умственному развитию, понимая свободу весьма упрощенно, и не столько пользовалась, сколько злоупотребляла ею. Она упорно и неизменно проявляла большую склонность к туалетам, балам, театрам, недешевым дачам, породистым лошадям, собственным прогулочным лодкам и т. п. Кроме того, она окружала себя молодыми поклонниками, с которыми, по ее собственным словам, порой «переступала границы кокетства», совершенно не считаясь с чувствами мужа. Чернышевская не отправилась вслед за Николаем Гавриловичем в ссылку, и сделала это вовсе не ради заботы о детях. Их дети после ареста главы семьи жили и воспитывались у ближайшего друга Чернышевского А.Н. Пыпина.

Сосланный же вождь радикалов считал виноватым только себя, поскольку не сумел заинтересовать жену высшими материями, а главное, не удосужился предвидеть последствий своей литературной и общественной деятельности для будущего семьи. Особых лишений его жена и дети, правда, не испытывали, поскольку неплохо жили на гонорары от изданий работ их мужа и отца. Сам же Чернышевский незадолго до смерти признавался: «Вы думаете, что в Сибири мне жилось нехорошо? Я только там и счастлив был». Не потому ли столь неожиданное и горькое признание вырвалось у Николая Гавриловича, что в сибирском далеке он оказался защищен от фортелей и капризов своей ветреной супруги?

Судьбу этой женщины трудно назвать завидной. Впрочем, судьбы близких к ней мужчин оказались почему-то еще более неудачными. Людмила Петровна Михаэлис родилась в 1832 г. в Перми, а образование получала уже в Петербурге в английском пансионе Лоу. Незадолго до его окончания она познакомилась с подпоручиком Лесного департамента Н.В. Шелгуновым, пробующим себя в журналистике.

Николай Васильевич слыл человеком вдумчивым, обладавшим аналитическим умом, серьезно подходившим к обсуждению разных вопросов, в том числе и женского. Он ничуть не обманывался насчет умственного развития и нравственных качеств большинства представительниц прекрасного пола. «Средняя цифра женщин, – писал он, – не умеют отличить добра от зла, все происходит в них бессознательно, рядом со светлою мыслью стоит глупость, с благородным чувством – подлость, с любовью – мстительность, злость и коварность, с постоянством – ветреность и тщеславие». Жестко, но, согласитесь, трезво, пусть и с чрезмерной долей цинизма.

Шелгунов попытался заранее узнать характер и степень умственного развития Людмилы, для чего просил ее вести и присылать ему дневник, чтобы в спокойной обстановке взвесить «за» и «против» женитьбы на ней. Однако все благие начинания и задумки пошли прахом, поскольку Николай Васильевич, в конце концов, безоглядно влюбился в свою 18-летнюю избранницу. Замечательное, но слепое чувство помешало глубине и ширине трезвого анализа. Поэтому у Шелгуновых получилось не семейное равноправие, а полное главенство жены, которой супруг, в соответствии с новомодными взглядами, предоставил абсолютную свободу.

Первые два года после заключения брака Шелгуновы спокойно жили в тихой Самаре, где Николай Васильевич служил по Лесному ведомству. В 1853 г. они переехали в Петербург, здесь-то и началась настоящая, общественно значимая история их семьи. Пользуясь литературными связями своего мужа, а также брата, Е.П. Михаэлиса, Людмила познакомилась с Н.Г. Чернышевским, Н.А. Добролюбовым, Д.И. Писаревым. Она начала печатать в «передовых» журналах как переводы, так и собственные произведения. И вообще, круговорот столичных удовольствий затянул и закружил нашу героиню.

Самое же главное, что рядом с ней появился завсегдатай литературных журфиксов и «междусобойчиков», талантливый поэт, переводчик и публицист М.Л. Михайлов. Чувство к Людмиле Петровне захватило его целиком и заставило изменить богемный образ жизни, свойственный Михайлову ранее. Довольно легкомысленные интересы и отношения уходят для поэта в прошлое. В 1861 г. Шелгунова ушла от мужа, а через год родила любовнику сына Михаила. Николай же Васильевич предоставил жене возможность наслаждаться жизнью с другим, отстранился, сохранив не только нежность к супруге, но и дружеские чувства к Михайлову. Более того, существуют обоснованные подозрения, что эта дружба оказалась более прочной, чем любовь Людмилы Петровны к поэту.

Во всяком случае, именно Шелгунов настоял на том, чтобы поехать вслед за другом в Сибирь, куда тот был сослан на каторгу за написание прокламации «К молодому поколению» (кстати, вторым ее автором был как раз Шелгунов). Формально супруги ехали проведать и поддержать друга, на самом же деле надеялись каким-то образом устроить ему побег. Жизнь на Нерчинском прииске оказалась для Шелгуновых ожидаемо безотрадной, в чем Николай Васильевич винил только себя. Позже он писал жене: «Мне ужасно стыдно перед тобой, я упросил тебя ехать, ты согласилась, и вот теперь столько терпишь через меня».

Арестовали Шелгуновых прямо на прииске, как-то прознав про их тайные планы. После короткого следствия в Иркутске Николая Васильевича отправили в столицу, в Петропавловскую крепость, а Людмилу Петровну отпустили. Она тут же забыла о несчастном Михайлове и уехала вслед за мужем в Петербург. Здесь она недолго радовала супруга свиданиями в стенах крепости, поскольку поспешила скрыться от российских треволнений в Швейцарии. Тем более что там ее ждал давний (с 1862 г.) любовник, А.А. Серно-Соловьевич. Шелгунова спустя год выслали в Вологодскую губернию, в уездную Тотьму, а Людмила Петровна продолжала блистать среди русской эмигрантской молодежи. От Серно-Соловьевича у нее родился сын Коля, однако счастливый отец, давно отличавшийся неуравновешенностью и нервозностью, постепенно довел себя до серьезного психического заболевания, и их связь с Шелгуновой прервалась на этой печальной ноте.

Лишь через полтора года она отваживается вернуться в Россию, но жизнь с мужем в скучном Кадникове (куда его перевели из Тотьмы), а затем в чуть более шумной Вологде ее абсолютно не устраивала. Она переезжает в Петербург, и супруги продолжают жить порознь не год и не два. Лишь в конце 1870-х гг. Шелгунову разрешили вернуться в столицу, где он стал не только сотрудником, но и редактором журнала «Дело». Однако уже в 1883 г. его вновь арестовали, на этот раз за связь с народовольцами. Хотя это обвинение доказано не было, Шелгунова выслали в Выборг, а Людмила Петровна продолжала развлекаться в Петербурге.

Его письма из ссылки порой напоминают глас вопиющего в пустыне. Судите сами, вот 1885 г.: «Читала ли ты мои воспоминания? Если да, отчего ты мне о них не написала ни слова?» 1887 г.: «Теперь я не знаю, куда тебе писать, в Подол или в Петербург». И опять 1887 г.: «Друг Люся. Ничего не понимаю, точно все умерли. Истомился я весьма этими неизвестностями и ожиданиями страшно». Шелгунов вернулся в Петербург лишь в 1891 г., за несколько месяцев до своей смерти. Людмила Петровна описала возвращение мужа следующим образом: «Я действительно была поражена. Ничего подобного я не ожидала. Передо мною сидел не Николай Васильевич, а покойник». А ведь именно о своей тяжелой болезни муж постоянно писал ей из ссылки.

Людмила Петровна так до конца и не поняла, за кем она более тридцати лет была замужем. Умирающего публициста-демократа посещало множество знакомых, полузнакомых и вовсе незнакомых людей. А его жена написала по этому поводу в воспоминаниях: «Я… никак не могла понять, почему стали приходить целые толпы студентов и дам». Чувствуется, что главным огорчением для нее было то, что все эти посетители приходили не к ней.

Софья Васильевна – дочь генерала от артиллерии В.В. Корвин-Круковского и Е.Ф. Шуберт – родилась в Москве, где ее отец исполнял обязанности начальника арсенала. Позже она говорила, что страсть к науке получила от своего предка, венгерского короля Матея Корвина; любовь к математике и музыке – от деда по материнской линии астронома Шуберта; стремление к свободе – от польской родни; любовь к бродяжничеству, неумение подчиняться принятым нормам – от прабабки цыганки; остальное – от России. Остается понять, что в это «остальное» входило – умение терпеть, трудолюбие, литературный дар?

В 1856 г. генерал Корвин-Круковский вышел в отставку, и семья поселилась в своем родовом имении в Витебской губернии. Здесь Соня и стала получать домашнее образование. Забавно, но единственный предмет, к которому девочка поначалу не проявила никакого интереса, оказалась арифметика. Однако чуть позже именно математика сделалась любимым занятием Сони. Перед завершением образования девочки преподаватель даже прошел с ней курс по знаменитому двухтомному труду Бурдона, который использовался при обучении студентов в Парижском университете.

Если бы очерк о детстве Ковалевской попал в руки психоаналитика, то он обязательно обратил бы внимание на то, что из-за нехватки обоев стены детской комнаты Софьи и ее старшей сестры Анны были оклеены листами лекций известного математика Остроградского. Постепенно взрослея, Соня разбирала и запоминала написанное на стенах комнаты. Правда, останется непонятным, почему на одну девочку эти «обои» произвели неизгладимое впечатление, в другую оставили совершенно равнодушной.

С юных лет Софья прониклась горячей симпатией к борьбе поляков за независимость своей отчизны, и когда их сосед, некто Буйницкий, воспевавший повстанцев, был арестован и выслан, то это происшествие подвигло девочку на первое общественное выступление. На вечере, даваемом родителями, она выразила явное неуважение военному губернатору края Яковлеву. Позже Софья признавалась, что мечтала убить этого чиновника, а затем отправиться в ссылку вслед за Буйницким. Чтобы покончить с вопросом об отношении нашей героини к политике, отметим, что во время учебы в Петербурге сестры Корвин-Круковские намеревались присоединиться к одному из нигилистических кружков, но затем Софья отказалась от этого намерения. Погружению ее в политическую деятельность помешала тяга к науке (о чем она впоследствии порой сожалела). Однако ее участие в становлении в России альтернативной культуры сомнению не подлежит.

В 1863 г. при Мариинской гимназии в Петербурге открылись женские курсы со словесным и естественно-математическим отделениями. После их окончания Софья и Анна решили продолжить обучение в одном из европейских университетов. Однако женщины – подданные Российской империи – должны были получить разрешение на это от отца или мужа. Человек старой закалки, Корвин-Круковский считал излишним и опасным дальнейшее обучение дочерей. Софье, желавшей серьезно заниматься математикой, оставался один выход – фиктивный брак. Первым кандидатом в подобные «мужья» для нее стал И.Г. Рождественский, однако отец отмел кандидатуру безродного разночинца. Тогда Софьей был найден обедневший дворянин, известный палеонтолог и геолог В.О. Ковалевский.

В 1869 г. чета Ковалевских выехала в Вену, так как только там обнаружились необходимые Владимиру Онуфриевичу специалисты-геологи. Софья же Васильевна в Вене хороших математиков не нашла и решила отправиться в Гейдельбергский университет. Прослушав курсы лекций по физике, математике и химии, она перебралась в Берлин, где работал крупнейший в то время математик Карл Вейерштрасс. Тот без особого восторга принял странную русскую девушку и, чтобы отделаться от нее, дал несколько задач, с которыми не смогли справиться самые продвинутые студенты Берлинского университета.

Спустя две недели Ковалевская вновь предстала перед профессором и сообщила, что задачи успешно решены. Потрясенный способностями девушки, Вейерштрасс попытался пробить для нее разрешение посещать лекции, но Берлин – это вам не Цюрих, здесь женщинам запрещалось становиться даже вольнослушателями университета. Пришлось Софье Васильевне удовлетвориться частными занятиями с Вейерштрассом… А затем была напряженная научная работа и целый букет открытий, за которые Геттингентский университет присудил ей степень доктора философии по математике (такие странные существовали тогда степени) и звание магистра изящных искусств «с наивысшей похвалой» (математика в те годы, видимо, считалась изящным искусством).

Тем временем их фиктивный брак с Ковалевским превратился в законный, а осенью 1878 г. у них родилась дочь, названная по матери Софьей. Русские нигилистки, обучавшиеся за рубежом (в том числе и ее сестра Анна), крайне негативно отнеслись к изменению семейного статуса Ковалевских, сочтя их венчание предательством передовых идеалов. Однако судьбу семьи решили вовсе не эти оценки. Супруги в основном жили в разных городах, а главное, оказались слишком разными людьми. В конце концов, Владимир Онуфриевич так запутался в своих финансовых проблемах, что в апреле 1883 г. покончил с собой.

Софья же Васильевна, оставив на время математику, занялась литературным трудом и со временем опубликовала роман о 1860-х гг. «Семья Воронцовых», семейную хронику «Воспоминания детства», повесть «Нигилистка», драму «Борьба за счастье». Столь крутой поворот судьбы нашей героини объясняется тем, что в 1874 и 1880 гг. она попыталась получить место профессора математики в Петербургском и Московском университетах, но ее усилия оказались тщетными. Научную и преподавательскую карьеру Ковалевской спасло то, что по рекомендации Вейерштрасса ей предложили занять место профессора в Стокгольмском университете.

Именно здесь она получила неофициальное, но весьма лестное прозвище «принцесса науки». За новые открытия в области определения алгебраического интеграла Парижская академия наук в 1888 г. присвоила ей премию Бордена (за 50 лет существования премии ее присуждали всего 10 раз). Тогда же она полюбила однофамильца своего бывшего мужа Максима Ковалевского, но их чувства вскоре разбились о научное честолюбие Софьи Васильевны.

Европейская слава женщины-математика заставила пошевелиться и российские власти. В ноябре 1889 г. Ковалевскую избрали членом-корреспондентом физико-математического отделения Российской академии наук. В Петербурге она дважды побывала у президента Академии великого князя Константина Константиновича и даже мило завтракала с ним и его женой. Однако, когда Софья Васильевна захотела поучаствовать в заседании академии, ей твердо заявили, что появление женщин на заседаниях «не в традициях» этого серьезного научного заведения.

В январе 1891 г. Ковалевская, обиженная до глубины души и без того не отличавшаяся богатырским здоровьем, умерла от паралича сердца. Ей исполнился всего лишь 41 год, и она была в полном расцвете сил. Похоронили Софью Васильевну на Стокгольмском кладбище.

Причины возникновения нигилизма, его цели и задачи, пусть и в самом общем виде, надеемся, становятся понятны. Понятно также и то, что на месте отрицания традиций и привычных ценностей очень быстро начинает проклевываться социальный утопизм. Он вообще присущ переломным моментам в жизни общества. В такие периоды он становится отчетливо заметен не только в России, но и на Западе, начиная с ересей времен Реформации и кончая утопическим социализмом первой половины XIX в. Необходимо выяснить, утопизмом какого рода и в какой степени были очарованы молодые российские радикалы-«шестидесятники».

Во второй половине 1850-х гг. Россию ждал очередной для нее перелом, истоки которого делаются заметны еще десятилетием ранее. Именно тогда вопрос о путях и средствах дальнейшего развития страны начал переплетаться с проблемой просвещения общества и народа. Просвещение же (в его классическом, французском варианте) являлось течением чрезвычайно сложным, которым долгое время руководствовались и консерваторы, и либералы, и радикалы. Первые из них надеялись с помощью просвещения укрепить основы традиционного режима, убедив сограждан осознанно, исходя из достижений науки и подсказок здравого смысла, поддержать ценности самодержавной монархии.

Либералы желали убедить общество в том, что прогресс и наука призывают все страны и народы ориентироваться на ценности либерально-демократические, а потому России в перспективе предназначен тот же путь, что и ведущим государствам Западной Европы. Радикалы же стремились вывести из просвещения совершенно иное. Они разделяли интерес либералов к достижениям науки, поддерживали их призывы к отмене крепостного права и появлению в стране представительного правления, но главное для радикалов заключалось все же в другом.

Они проповедовали просвещение не только и не столько в смысле освоения и передачи знаний, сколько видели в нем средство, которое должно было способствовать становлению свободной личности. Недаром именно о проблемах воспитания молодежи неоднократно писали знаменитые публицисты и литераторы Н.Г. Чернышевский, Н.В. Шелгунов, М.Л. Михайлов, известный хирург Н.И. Пирогов, педагог К.Д. Ушинский. Вроде бы и здесь особой разницы в желаниях либералов и радикалов не наблюдалось. Однако понимание ими свободы личности было далеко не одинаковым. Один из основоположников классической немецкой философии И. Кант писал: «Просвещение – это выход человека из состояния своего несовершеннолетия… Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого… Имей мужество пользоваться собственным умом! – таков, следовательно, девиз Просвещения». В общем-то под такими словами, пусть и с осторожными оговорками, подписались бы самые заядлые либералы.

Однако для радикалов новая, если хотите, сущность Просвещения заключалась не только в распространении знаний и пользовании ими по собственному разумению, а в развитии активности человеческого разума. Он, с их точки зрения, должен не просто усваивать преподнесенные ему истины, но осознавать свое суверенное положение, свое естественное право судить, принимать или отбрасывать предлагаемые ему истины. Вот что имели в виду наиболее интересные представители радикального лагеря, когда призывали не доверять безоглядно авторитетам. Наступало время сочетания борьбы против невежества, желания сеять «разумное, доброе, вечное», с одной стороны, и развития самостоятельности ума и критики существующего строя, существующего миропорядка – с другой. На российской почве клубок неоднозначных просветительских идей заматывался все туже, а сама тяга к просвещению делалась все актуальнее.

Оставивший далеко позади социалистические идеалы юности Ф.М. Достоевский писал: «Наше время – время роста и воспитания, самосознания, время нравственного развития, которого нам еще слишком недостает. Просвещения, просвещения во что бы то ни стало, как можно скорее». Революционеры, ратовавшие внешне за то же, что и великий писатель, рассматривали просвещение как фактор, имеющий непосредственное общественное значение, ведущий в конечном итоге к радикальному преобразованию общества. С их точки зрения, эпоха ждала не просто просветителя, но просветителя-деятеля, просветителя-преобразователя, который начертал бы программу коренной перестройки общественных отношений и сформулировал новую систему ценностей. Таким образом, вопросы: что делать? как жить? как переделать саму жизнь? – приобретали для них характер проблемы дальнейшего существования страны.

Вот и Н.В. Гоголь задолго до Достоевского то ли сетовал, то ли призывал: «Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: вперед? Кто, зная все силы и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановением мог бы устремить на высокую жизнь русского человека?» Он возлагал свои надежды то на правительство, то на промышленников, но те не спешили оправдывать их. Революционеры же, ничтоже сумняшеся, выдвинули собственную концепцию просвещения сограждан, превратившуюся для них в план перестройки социально-политических основ России. Остановимся на позициях лишь основных авторов этой концепции.

Общественно-политической деятельности и теоретическим взглядам А.И. Герцена и Н.Г. Чернышевского посвящено огромное количество научной и научно-популярной литературы. Поэтому в данной книге есть смысл поговорить лишь о теории «русского (общинного) социализма», разработанной ими в 1850-х – начале 1860-х гг., и оказавшей решающее влияние на становление народнического движения. Основные ее постулаты первоначально сформулировал Герцен в статьях «Россия», «Русский народ и социализм», «О развитии революционных идей в России», изданных за границей. Правда, пришел он к этим постулатам далеко не сразу.

На Александра Ивановича, как известно, огромное впечатление произвела революция 1848 г. во Франции. Подобно многим социалистам Восточной Европы, Герцен в 1840-х гг. напряженно ожидал «света с Запада». Иначе говоря, по его мнению, население ведущих стран Европы имело все шансы осознать не только социальную несправедливость капиталистического строя, но и его экономическую несостоятельность. Поэтому очередная революция в этих странах просто обязана была носить социалистический характер, показав тем самым пример остальным народам континента. На деле же оказалось, что революции могут быть не только антифеодальными или социалистическими, но и буржуазно-демократическими. В ходе последних к власти в стране приходят более широкие слои буржуазии, а социально-политическая составляющая режима при этом практически не меняется.

Итоги французской революции 1848 г. заставили Герцена отказаться от выстраданных надежд и убеждений. Он, конечно, остался социалистом и революционером, однако решил, что ждать от «мещанской», частновладельческой Европы больше нечего. Говоря шире, Александр Иванович разуверился в значимости политических переворотов вообще. Для него они превратились в удобное оружие в руках буржуазии, то есть в хитроумный обман чаяний народных масс, являвшихся лишь «пушечным мясом» подобных революций. Теперь Герцен приветствовал только социальные перемены, считая их единственно действенными, ведущими к установлению подлинно справедливого строя. Его ощущения тех лет чуть позже точно выразил один из идеологов народничества 1870—1880-х гг. публицист Н.К. Михайловский: «…свобода – великая и соблазнительная вещь, но мы не хотим свободы, если она, как было в Европе, только увеличит наш вековой долг народу».

Отбросив прежние верования, в поисках не то чтобы идеала, но хотя бы зародыша справедливого социального порядка, Герцен обратил свой взор к России, и, как это ни парадоксально нынче звучит, нашел такой зародыш в крестьянской общине. «Мы, – писал он, – русским социализмом называем такой социализм, который идет от земли и крестьянского быта, от фактического надела и существующего передела полей, от общинного владения и общинного управления… навстречу экономической справедливости, к которой стремится социализм вообще…» Каким образом Александр Иванович пришел к такому выводу и насколько он считал русского крестьянина готовым к переходу на социалистические позиции?

Первотолчок его мыслям был дан, конечно же, работами западноевропейских социалистов-утопистов предшествующего периода. Принципы коллективности (общинности) производства, эгалитаризма (равенства) распределения продуктов и других благ, реального демократизма лежали в основе каждой социальной теории, появившейся в свое время на Западе. Они указывали человечеству общую цель, а имеющийся в России институт крестьянской общины давал, по мнению Герцена, средство для достижения заветной цели. Получалось так, что, следуя по стопам европейских радикальных мыслителей, Россия имела шанс не только обогнать более развитые страны, но и стать своеобразным маяком для всего цивилизованного мира.

Герцена нисколько не смущало то, что Россия, будучи самодержавно-крепостнической державой, осмеливается претендовать на построение социалистического общества. По его словам: «История весьма несправедлива, поздно приходящим дает она не оглодки, а старшинство опытности. Все развитие человеческого рода есть не что иное, как хроническая неблагодарность». Или еще более афористично: «Хорошие ученики часто переводятся через класс». Иными словами, он был уверен в том, что переход России к социализму, минуя капиталистическую стадию развития, нисколько не противоречит законам истории. Что же представляла из себя теория «русского социализма»?

По мнению ее автора, Россию надлежит считать юной страной, чьи граждане полны сил и энтузиазма. Россияне не могли похвастать глубоким осознанием своего богатого прошлого, но зато перед юным народом, только в начале XVIII в., благодаря Петру I, вышедшим на общеисторическую дорогу, открывалось блестящее будущее. По словам Герцена, нет никаких оснований для того, чтобы наша страна в обязательном порядке проходила все те стадии развития, которые прошли «старые» народы Европы. Те на долгом историческом пути наконец-то доработались до понимания необходимости признания определенных социальных идеалов, а в России эти идеалы, не заявляя о себе громогласно, существовали издавна.

Поэтому для нее главной задачей делается развитие начал (общинных порядков), заложенных в русском быте. Для этого их необходимо освободить от контроля старой администрации, начиная с помещика и кончая чиновником. Вот каким непредсказуемым образом аукнулась идея «молодости России», высказанная в середине 1830-х гг. в «Философических письмах» П.Я. Чаадаевым. Впрочем, данная идея оказалась настолько «богатой», что ее разрабатывали не только радикалы, но и либералы. Да и консерваторы без внимания ее также не оставляли.

Антагонистическая социальная структура, характерная для стран Западной Европы, по словам Герцена, изначально не была свойственна нашей стране. Она явилась результатом закрепощения крестьян и реформ великого государственника Петра I, окончательно оторвавших и отгородивших дворянство от остальных сословий. Поэтому российский политический режим не имеет глубоких исторических социальных корней, является искусственным, а значит, никак не связан с требованиями народной жизни. Отсюда главной задачей революционеров является восстановление связи между «двумя Россиями». Сделать же это возможно, только превратив крестьянина в свободного сельского обывателя. В результате тот, не имея традиций частной собственности, станет собственником общинным, коллективным, то есть, по крайней мере внешне, сделается человеком социалистического образа мыслей.

Почему же только внешне? Потому, пишет Герцен, что само по себе наличие общины не гарантирует перехода страны на новые рельсы. Буржуазные порядки Европы России заимствовать, конечно, не нужно, но наука Запада дает средства для того, чтобы осмыслить пути русского развития как в прошлом, так в настоящем и будущем. Иными словами, необходимо соединить быт русского крестьянина, являющегося покамест лишь стихийным социалистом, с европейской наукой (социалистическим учением). Только таким образом можно будет превратить русского крестьянина в социалиста идейного, отчетливо понимающего неоспоримые преимущества нового строя.

Второй (или третьей?) бедой общины Александр Иванович считал подавление (он предпочитал термин «поглощение») общиной личности каждого отдельного ее члена; отсутствие у того возможности жить своим умом и в соответствии с собственными желаниями, возможностями и представлениями. Однако и это, по мнению Герцена, было поправимо. Внесение социалистических (вернее, социальных) идей в освободительное движение в России заметно меняло вектор последнего. Теперь уже недостаточно было требовать осуществления политического переворота. Основной делается жажда социальных перемен, уравнивавших людей не только в правах, но и в их состояниях. В ходе такого переворота должно было разрешиться и указанное выше противоречие: свобода личности крестьянина, с одной стороны, и подчинение ее общинным порядкам, с другой. По словам Герцена: «Вся задача наша теперь состоит в том, чтоб развивать полную свободу лица, не утрачивая общинного владения и самой общины».

Социальная революция в России предполагала уничтожение существующих политических форм, поскольку они противоречили началам общинного самоуправления, были навязаны стране насильно, то есть не являлись органичными, исторически обусловленными. Что должно было прийти им на смену: государство нового типа или вообще некое безгосударственное устройство – Герцен не уточнял. Он в принципе не слишком жаловал законченные схемы, выработанные идеологами в тиши кабинетов, и предпочитал надеяться на коллективное творчество народных масс, проявляющееся в ходе революции. Поэтому его видение будущего политического устройства России выразилось в самой общей формуле: крестьянские общины и рабочие артели в городах должны были объединиться в большие группы, обеспечивавшие прочное экономическое взаимодействие между ними. В политическом же отношении эти группы должны были тем или иным образом соединиться в общем «земском деле».

Итак, для свершения подлинно справедливой революции в России требовалось освобождение общины из-под власти помещика и чиновника, а также соединение общинно-артельного быта трудящихся с европейской наукой, то есть социалистической теорией. Можно ли было достичь этого без кровавого и разрушительного переворота? Теоретически такое развитие событий, при большом желании, можно себе представить. Правительство отменяет крепостное право, чем освобождает помещичьих крестьян из-под власти барина. Оно же проводит широкую реформу местного самоуправления, давая населению право на самостоятельное решение уездных и губернских проблем и освобождая его от власти чиновника. Наконец, верховная власть предоставляет подданным свободу слова, собраний и союзов, что позволяет социалистам открыто вести пропаганду своих идей и добиваться смены режима.

Будучи революционером, Герцен признавал возможность мирного социального переворота, правда, его вооруженный вариант он также не отрицал, но называл его «ultimo ratio» («последним доводом») угнетенных. Действительно, если 90 % населения России окажутся свободными в выборе социально-политических порядков в стране, то можно ли сомневаться в том, какой именно режим существования они выберут? Давайте здесь на время отвлечемся от разговора и реальности или утопичности герценовских планов и поговорим о плюсах и минусах революций и реформ вообще, в принципе.

Революционный путь по-мефистофельски соблазнителен логичностью не слишком хитрых постулатов, прямотой суждений, обещаниями быстрого достижения целей и простотой действий. Да он, собственно, и не спрашивает мнения большинства населения, насильно увлекая его в воронку грозных событий, спровоцированных начавшейся революцией. Этот путь предполагает трудности, муки рождения нового мира, но говорит о них с таким радостным упоением, что невиданные прежде муки кажутся долгожданной наградой за безропотное существование многих поколений, живших и умерших при старом режиме. Ну а уж перспектива возведения нового государственного здания, его справедливость, мессианская гордость за свою отчизну – все эти планы и чувства, подвигавшие революционеров к борьбе с существующим режимом, были расписаны самыми радужными красками, имевшимися в публицистической и ораторской палитре адептов нового мира.

Странно, правда, что прелести окончательной победы над врагом и построение царства справедливости относились исключительно к светлому будущему. Громкие гимны социализма и коммунизма постоянно слышались из-за горизонта, который, как известно, является линией условной и недосягаемой для наблюдателя (недаром один из популярных лозунгов советского времени звучал так: «Коммунизм – на горизонте!»). Существующие же поколения неизменно рассматривались вождями революций как строительный или крепежный материал, подлежащий переделке на новый лад. И в этом уподоблении кирпичам и бетонным блокам или винтикам и гайкам есть, согласитесь, нечто если не унизительное, то сомнительное для достоинства пусть и несовершенных, но все же живых людей. Кроме того, никто и никогда не мог и не может предсказать, где и когда остановится начавшаяся революция, до каких пределов она дойдет.

Да и в бесконфликтное существование коммун и артелей, столь любовно прописанное классиками «русского социализма» верится с трудом. Оно слишком напоминает не земное социалистическое государство, а рукотворное Царствие Небесное, построение которого вряд ли под силу даже самым талантливым и решительным смертным. Не забудем и о гигантских людских, материальных и культурных потерях, которые неизбежно сопровождают вооруженное противостояние классов и сословий в годы революционных переворотов. Многие из этих потерь приходится восстанавливать в течение десятилетий, а некоторые из них оказываются, к несчастью, необратимыми.

Реформы же… Они предполагают долгий, трудный и мало предсказуемый путь. Структурные преобразования являют собой состояние зыбкого баланса между отжившей традицией (которую, собственно, и уничтожают) и неистовой революцией (уничтожающей все традиции вообще). Реформы представляли и представляют из себя ничего не гарантирующие возможности, поверив в осуществление которых общество рискует пересмотреть привычные устои жизни. Серьезные преобразования всегда начинаются на памяти одного поколения, а их конечные результаты зачастую ощущает лишь следующее поколение. Они непременно вызывают в обществе раскол на сторонников и противников перемен, который, как правило, все же не перерастает в гражданскую бойню. Оба лагеря могут настойчиво пугать друг друга недовольством народных масс, опасностью забвения традиций или, наоборот, трагедией непонимания вызовов и требований времени, но не более того.

Вместе с тем и одних и других явно утешает возможность изменить вектор реформ, притормозить или ускорить их ход, сгладить нежелательные последствия незадавшихся перемен. В процессе неспешных или быстротекущих преобразований всегда находится время учесть готовность к ним различных слоев населения, а значит, сделать вместо двух-трех шагов несколько менее решительных телодвижений. Тем самым показать опасающимся, что ничего катастрофически непоправимого не происходит. Совершенно различен общественно-политический статус вождей революций и «зодчих» реформ. Безусловная несменяемость (даже незаменимость) первых подчеркивает суровость ломки всего и вся в заданном ими, а потому единственно возможном и правильном направлении. Внезапное появление на политической арене и незаметное исчезновение с нее вторых символизирует гибкость курса преобразований, возможность при необходимости политического лавирования.

Беда российских реформ заключалась в том, что они всегда проводились «сверху», оставляя общество в качестве стороннего, а потому мало заинтересованного наблюдателя. Правда, и опереться-то правительству долгое время было не на кого. Общественное мнение, общественная поддержка, к которым оно могло бы в принципе обратиться, вызревали в империи медленно, были слишком слабо выражены и чересчур противоречивы, чтобы «верхи» могли видеть в них действительно серьезных союзников. Народные же массы всегда с большим интересом прислушивались к революционерам, чем к реформаторам, что неудивительно. Массы, втянутые в воронку революций, активно способствовали успеху этих «локомотивов истории», и это льстило самолюбию людей, ведь они внезапно превращались из привычного объекта в важных субъектов истории. В разработке же и проведении реформ масса населения участвует весьма опосредованно, что не добавляет в ее глазах популярности мирным преобразованиям.

Однако вернемся к теории «русского социализма». Она стала знаменем радикальной молодежи России 1860-х гг. прежде всего потому, что напрямую была обращена к политически активной части общества, а не к королям и банкирам, как это зачастую случалось с предшествующими теориями европейского утопического социализма. Скажем даже больше – именно она, вкупе с последующими статьями герценовского «Колокола», во многом побудила к общественной политической деятельности разночинный слой революционеров России. Поневоле вспоминается знаменитый пассаж из работы В.И. Ленина «Памяти Герцена»: «Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы…»

Вождь российского пролетариата выразился не совсем точно. Не «подхватили», «расширили» и т. д., а получили ясную и надежную точку опоры для приложения своих сил. К слову, может быть, прав наш современник, поэт Н. Коржавин, который замечательное стихотворение «Памяти Ленина» закончил словами: «Ах, декабристы, не будите Герцена, нельзя в России никого будить!»? Хотя как прикажете этого избежать? Ведь герценовский социализм (как и последующие варианты этого учения), ставивший Россию во главе мирового революционного процесса, делавший ее примером для остального мира, оказался, таким образом, не просто очередной радикальной доктриной, но предметом национальной гордости, если хотите, некой миссией свыше. Вот и попробуй после этого бороться с социалистическими идеями в России рациональными методами, с помощью «голой» логики или с позиций здравого смысла.

На поверку же «русский социализм» оказался очередной утопией. Прежде всего потому, что крестьянин мечтал о том, чтобы сделаться крепким хозяином, а значит, ни в коей мере не являлся стихийным социалистом. Если попытаться сделать более общий вывод, то уровень социально-экономического развития, уровень общей культуры России ни в коей степени не соответствовал мечтаниям доморощенных социалистов. На это надо было или закрыть глаза и продолжать верить в то, во что так хотелось верить, или, признав существующий разрыв между мечтой и реальностью, попытаться как-то сблизить их. Именно последнее попытался сделать другой глава российских радикалов-просветителей, Н.Г. Чернышевский.

Он, в отличие от Герцена, не оставил цельной социалистической доктрины, как не создал, несмотря на свой авторитет среди радикалов 1860—1870-х гг., и собственной школы политического действия. Казалось, будто что-то мешало ему категорически настоять на выдвинутой точке зрения, окончательно утвердиться на ней. Этим «чем-то» было, видимо, осознание сложности и многоплановости проблем, раскрыть всю полноту которых Николай Гаврилович не мог, как не желал и отмахнуться от них с помощью некого одностороннего решения. Он решил начать поиски теории, помогающей разрушить препятствия, стоявшие на пути прежде всего свободного развития человеческой индивидуальности. Препятствия эти были весьма разнообразны, потому в своих статьях, а также крупных произведениях Чернышевский обращался к самым разным сюжетам не только российской, но и зарубежной истории, а также к событиям современной жизни.

В отличие от Герцена, он не отрицал исторической прогрессивности капитализма, разрушавшего феодальную рутину и способствовавшего развитию всех сфер экономики. Вместе с тем он отказывался признать «нормальность» этого строя, поскольку капитализм оставлял в неприкосновенности имущественное (и не только имущественное) неравенство людей. В русской крестьянской общине Чернышевский не видел никакого феномена и не считал ее исконным зародышем социализма. «Трудно вперед сказать, – писал он, – чтобы общинное владение должно было всегда сохранить абсолютное преимущество пред личным… Лучше подождать, и время разрешит задачу самым удовлетворительным образом…Теория в разрешении этого вопроса будет бессильна…» Пока же община, по его мнению, являлась случайно уцелевшим осколком архаических времен, но при этом могла облегчить муки рождения нового строя, предохранить массу земледельцев от «пролетариатства» (для Чернышевского этот термин был синонимом обнищания), то есть ускорить историческое движение России и даже помочь ей миновать капиталистическую стадию развития.

Вообще вопрос о крестьянской общине и перспективах ее развития оказался весьма сложен для вождей российских (и не только российских) радикалов. Недаром К. Маркс несколько позже отмечал: «…община является точкой опоры социального возрождения России, однако для того, чтобы она могла функционировать как таковая, нужно было бы прежде всего устранить тлетворные влияния, которым она подвергается со всех сторон, а затем обеспечить ей нормальные условия свободного развития» (чуть ли не дословный повтор выводов Герцена!). Причем сделать это надо было очень быстро, поскольку, опять-таки по словам Маркса: «Если Россия будет продолжать следовать по тому пути, по которому она следовала с 1861 г., то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу, и испытает все роковые злоключения капиталистического строя».

Иначе говоря, по мнению идеолога мирового пролетариата, община могла способствовать социалистическому перерождению России, но эта возможность казалась ему реальной в течение довольно короткого исторического промежутка времени. Собственно, то же ощущали и российские радикалы, во всяком случае, писатель-народник Г.И. Успенский, вспоминая о начале 1860-х гг., грустно отмечал: «Вот тут-то было наше дело, да только сплыло». В этом непонимании важности момента и промедлении с решительными действиями, по его словам, заключался грех русского общества, совершенный против самого себя. Да и у Чернышевского, остро ощущавшего упущенный момент, что крайне редко отмечается исследователями, интерес к «общинному социализму» достаточно быстро не то чтобы отходит на второй план, но дополняется некими оговорками. Во всяком случае, деревенских сюжетов в его программном романе «Что делать?» вообще не встречается. Видимо, он чувствовал, что время крестьянской революции то ли уже прошло, то ли, наоборот, еще не настало.

Радикалы начала 1860-х гг., выступавшие, в отличие от просветителей начала XIX в., от лица не всей нации, а лишь от трудящейся ее части, попали в сложную ситуацию. Они, конечно, надеялись на всероссийский бунт крестьянства, протестующего сначала против крепостного права, а затем и против правительственных условий своего освобождения от него. Однако наиболее здравомыслящие из них понимали, что выбор покамест приходится делать не между реформой «сверху» и революцией, а между освобождением крестьян «сверху» и отсутствием их освобождения как такового. Однако просто озвучить данный вывод и на этом успокоиться казалось им жалким малодушием.

У Чернышевского не вызывало сомнений то, что реформы «сверху» ни к чему хорошему не приведут, поскольку самодержавный режим слишком озабочен интересами дворянства и бюрократии. Благотворны в истории, по его мнению, только те эпохи, когда народные массы сами поднимаются на борьбу за свои права. Именно таким эпохам общество обязано действительным продвижением вперед. То есть революция для Чернышевского была не просто «последним доводом» угнетенных, но и единственно возможным средством движения страны к прогрессу. Однако подготовка и совершение революции оказывалось, по его словам, очень непростым делом.

В эпохи борьбы народных масс с угнетателями радикалы чаще всего оставались в проигрыше, так как именно в эти годы обнаруживалось отчетливое несовпадение их замыслов и реально свершавшихся событий. В результате революционные массы проводили к власти новых эксплуататоров. К тому же вожди революционеров частенько приступали к делу явно раньше времени, чем только отпугивали народ от себя. Получалось, что, с одной стороны, Чернышевский предрекал неизбежность «аграрных переворотов» (крестьянских революций), с другой, чувствовал иллюзорность надежд радикалов на скорое осуществление подобных предсказаний. Анализируя уроки европейских революций 1848–1849 гг., он видел, что господствующие классы всегда находили поддержку в эгоизме городского мещанства, а главное – в темноте и забитости крестьянства.

Поэтому результат, благоприятный для всех граждан, достигается, по его мнению, не одним ударом, а целым рядом периодов «усиленной работы». Каждый из этих периодов сменяется очередной полосой реакции, а та, в свою очередь, – новым революционным подъемом. Постепенно, в результате смен подобных периодов, страна приходит к конституции, парламентским формам правления, а в отдаленном будущем – к построению социалистического общества. Таким образом, и политические перемены, казавшиеся Герцену бесполезными, по мнению Чернышевского, работали на победу нового строя.

Пока же крестьянское восстание, каким бы мощным оно ни было, таит в себе страшную опасность. В «Письмах без адреса», написанных в Петропавловской крепости уже после своего ареста, Чернышевский прямо и откровенно указал на эту опасность. Он отмечал: «Народ невежественен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем, отказавшимся от его диких привычек. Он не делает никакой разницы между людьми, носящими немецкое платье; с ними со всеми он стал бы поступать одинаково. Он не пощадит и нашей науки, нашей поэзии, наших искусств; он станет уничтожать всю нашу цивилизацию».

Что остается делать в такой ситуации радикалам, Чернышевский попытался показать в знаковом для своего времени романе «Что делать?». Оставим пока в стороне центральные для этого произведения сны Веры Павловны и появление в них «дамы в розовом», олицетворявшей собой революцию, и поговорим о проблемах морали. Ведь именно они оказались для писателя-социалиста необычайно важны не только сами по себе, но и с радикально-просвещенческой точки зрения.

Преклонение перед фетишами официальной морали всегда приводило к незыблемости сословных предрассудков, а в конечном итоге и к укреплению самодержавной государственности. Оно вело к победе своего рода этического тоталитаризма, то есть создавала некую замкнутую систему, не оставлявшую человеку возможности для свободного выбора. Именно против такого этического тоталитаризма, другое дело, насколько осознанно, выступили русские нигилисты. Чернышевский, ратовавший, как просветитель новой формации, за раскрепощение личности, делал то же самое, только гораздо серьезнее, тоньше, убедительнее.

Он писал о том, что антагонистическое общество порождает двойную бухгалтерию, при которой цинизм «верхов», живущих в свое удовольствие, дополняется их призывом к массам потерпеть во имя каких-то не слишком внятно сформулированных абстракций. От имени общества, называя себя его представителем, в подобном случае всегда выступает государственный аппарат. Он, являясь, по сути, коллективным эгоистом, требует от отдельных граждан постоянного проявления альтруизма и карает их в случае отказа от «самопожертвования» во имя якобы блага страны. Именно такое положение дел заставило Чернышевского сосредоточить свое внимание на эгоизме, как нравственно-политическом понятии.

По его словам, в обществе существуют три вида эгоизма и, соответственно, три рода нравственности. Первый из них порожден лишь стремлением к потреблению и удовлетворению собственных, не имеющих никаких границ, желаний. Второй – эгоизм тоже грубый, но обусловленный реальными нуждами и условиями не столько жизни, сколько выживания основной массы населения. Наконец, третий – разумный эгоизм, который позволяет человеку по своей воле и собственному выбору действовать в интересах трудящихся масс. Собственно, по законам разумного эгоизма и живут все герои романа «Что делать?».

Таким образом, Чернышевский строит свою этику не на отрицании эгоизма, а на возведении его в новую степень, делая эгоизм неотъемлемой частью нравственности. Он полагает, что нельзя навязывать декретом добрые чувства, а надо просветлять то, что дано. «Прежде всего в самих себе истребить все следы отжившего, пропитать насквозь себя принципами новой морали, морали будущих людей». И далее следует важнейшая для Николая Гавриловича сентенция: «Расчетливы только добрые поступки, рассудителен тот, кто добр и ровно настолько, насколько добр». Говоря о выгодности добра, Чернышевский имеет в виду не богатство, преуспеяние в жизни, славу и т. п., он ратует за внутреннюю перестройку души. Вождь радикалов начала 1860-х гг. был уверен, что нравственность, основанная на внутренней необходимости, на духовной потребности человека, неизмеримо выше нравственных законов, соблюдаемых из чувства долга или ощущения необходимости жертвы.

Кстати, слово «жертва» в его лексиконе вообще отсутствовало, оно было, по словам вождя радикалов, таким же оксюмероном, как «сапоги всмятку». Из этих представлений вытекало, по крайней мере, два важных обстоятельства. Сам Чернышевский прекрасно понимал и неоднократно упоминал о том, что «нельзя приневолить человека быть счастливым по-нашему». Это, в свою очередь, придавало разумному эгоизму, отстаиваемому им, вид действительно свободного выбора каждого индивидуума.

К сожалению, необычайно важный для понимания нравственно-политической позиции Чернышевского призыв не был воспринят революционерами, считавшими себя его последователями. Они рассуждали примерно так: народ не понимает своей пользы, он забит и темен. А потому для их же пользы массы надо заставлять бороться за светлое будущее. Заставлять любыми средствами, вплоть до: «…не мешает их посечь, чтоб в революцию завлечь». Поэтому ненависть к самодержавию легко соединялась в сознании такого революционера с высокомерным презрением к массе «непросветленных и непосвященных». Отсюда оставался один, достаточно незаметный шаг до радикального авантюризма и экстремизма.

А ведь в романе «Что делать?» Чернышевский доходчиво и ярко рассказал, как должны себя вести и во что верить «новые люди». Роман действительно стал своего рода библией революционеров. Недаром один из его восторженных поклонников говорил, что в мировой истории «было три великих человека на земле: Иисус Христос, апостол Павел и Чернышевский». Молодого читателя подкупало в романе то, что самые запутанные теории в изложении автора этого произведения выглядели азбучно ясными, он сумел предоставить читателям в готовом виде продукты длительного развития европейской мысли. В результате радикальная молодежь получала готовую модель единственно достойного поведения «нового человека».

Подобные люди не просто живут своим трудом, они любят свои занятия, находят в них удовольствие и пользу, причем не только для себя, но и для других. Личные интересы «разумных эгоистов» во всем совпадают с действительно общественными, то есть их эгоизм, вмещая в себя любовь к человеку и человечеству, делался явлением не столько психологическим, сколько политическим. Они свято верили в преобразующую силу мысли, а традиционные грех и раскаяние в таком случае уступали место трезвому размышлению, вернее, расчету. Нетрудно заметить, что добро у Чернышевского естественным образом совмещалось с понятием личной и общественной пользы.

Роман утверждал, что «новое» меньшинство уже осознало несовершенство существующего мира, осталось убедить в этом упорствующее в своих заблуждениях большинство. Произведение Чернышевского преследовало три главные цели: помощь в появлении и становлении когорты «новых людей»; попытку составить план переустройства общества на социалистический манер; провозглашение необходимости создания революционной организации, способной возглавить борьбу народа с самодержавным режимом. Новое общество на страницах романа выглядело следующим образом: происходит соединение труда и собственности в одних и тех же руках; исчезают классы рабочих и нанимателей их труда; уничтожается трехчленное деление конечного продукта: рента, прибыль, оплата труда – они также соединяются в одних руках. Ликвидируются непроизводительные виды труда, распределение всех благ строится по уравнительному принципу. Предусмотрено участие трудящихся как в управлении всеми делами производства, так и в общественной жизни страны.

Вклад Чернышевского в разработку и пропаганду идеологии революционного лагеря России весьма важен, но далеко не прост для понимания. Признавая революцию единственно возможным средством построения справедливого общества, он не абсолютизировал возможности крестьянского восстания, не управляемого и направляемого революционной организацией. Видя в сельской общине важный фактор построения социалистического строя, он не считал ее готовым зародышем социализма. Отстаивая идею создания подпольной организации, Чернышевский никогда не скатывался до заговорщической тактики. Ратуя за «выработку новых людей», он понимал, что этот процесс затронет относительно узкий круг лиц, время триумфа которых настанет еще очень не скоро.

Учитывая все это, посмотрим, как обстояло дело с его непосредственным участием в практической деятельности революционеров? Центром радикального движения конца 1850-х – начала 1860-х гг. становится журнал «Современник» и его редакция, в которой одну из важнейших ролей играл Чернышевский. Именно вокруг редакции журнала сложился кружок, который в начале 1861 г. разработал прокламационный план, подразумевавший написание воззваний, обращенных к разным слоям населения империи. Прокламацию к крестьянам должен был написать сам Чернышевский, к солдатам – Н.В. Шелгунов и Н.Н. Обручев, к раскольникам – А.П. Щапов, к молодому поколению – Н.В. Шелгунов и М.Л. Михайлов.

Возникновение прокламационного плана, по сути, знаменовало собой переход социалистов от узко просветительской к конкретной революционной деятельности. Время действия настало в 1861 г., когда радикалы ожидали начала мощного крестьянского протеста против объявленных условий отмены крепостного права. Прокламация Чернышевского «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» пыталась направить стихийный протест крестьян в русло правильной политической борьбы с царизмом. Выход из сложившейся ситуации автору воззвания виделся не в бунтах, а в серьезной подготовке хорошо организованной народной революции.

Прокламация «К молодому поколению» Шелгунова и Михайлова призывала к консолидации революционных сил и также брала курс на вооруженное восстание. В ней содержалась страшноватая и многозначительная фраза, которая очень скоро сделается необычайно популярной в радикальной агитационной литературе. Она звучала следующим образом: «Если для осуществления наших стремлений пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого». «Эра прокламаций», как назвали современники начало 1860-х гг., помимо прочего, показала, что в революционном движении образовалось несколько центров, каждый из которых с помощью воззваний спешил высказать собственное мнение о происходившем в стране и о ее будущем.

Из Лондона соратник Герцена Н.П. Огарев в прокламации «Что нужно народу?» требовал наделить крестьян всей землей, которой они владели к 1861 г., а при необходимости сделать прирезки из земель, принадлежавших помещикам. В политическом плане он предлагал сохранить монархию, создав при царе некое народное представительство для формирования государственного бюджета и раскладки податей и повинностей. Пожалуй, самым значимым в прокламации Огарева был его ответ на поставленный в ее заголовке вопрос. Автор писал, что народу нужны «земля и воля» – эти слова и стали лозунгом революционного движения на десятилетия вперед.

Некий радикальный центр, назвавший себя «Великорусс», по поводу состава которого историки до сих пор ведут споры, выпустил три листка-прокламации. В них он требовал отдать крестьянам земли и угодья, которыми они пользовались при крепостном праве, а также освободить их от любых платежей и повинностей, выкуп же земли у помещиков оплатить за счет всех сословий. Политические чаяния «Великорусса» заключались в требовании установления представительного строя (сначала в виде конституционной монархии, а затем – республики). Наступившая «эра прокламаций» показала, что мысль о расширении движения и необходимости его организационного объединения возникла в нескольких более или менее оформленных радикальных центрах.

Это было тем более актуально, что объединительные тенденции подстегивались несколькими дополнительными факторами. Во-первых, ростом студенческого движения, заметно увеличившим численность рядов радикалов и давших новых лидеров революционного лагеря. Во-вторых, усилением в стране конституционного движения, захватившего даже некоторых представителей «верхов», вплоть до брата императора великого князя Константина Николаевича. В-третьих, развитием национально-освободительного движения в Польше, вылившимся, в конце концов, в восстание 1863–1864 гг.

Осенью 1861 г. подпольный кружок, сформировавшийся вокруг редакции «Современника», по инициативе братьев Н.А. и А.А. Серно-Соловьевичей, А.А. Слепцова и при участии Чернышевского, Герцена и Огарева взял на себя роль объединительного центра. Название «Земля и воля» новому обществу было дано позже, во второй половине 1862 г. Оно представляло собой временный союз разнохарактерных кружков, объединившихся на основе взаимного компромисса и ожидавших начала крестьянского восстания. Все они надеялись встать во главе этого восстания и, направив его в русло борьбы с самодержавием, превратить стихийное восстание в социалистическую революцию.

Прежде всего «Земля и воля» взяла курс на привлечение к революционной борьбе студенчества, протестовавшего в университетских городах против ужесточения правительственной политики в области образования. Далее с открытием Шахматного клуба, общественных библиотек, народных читален, артельных книжных магазинов и т. п. радикалы заметно расширили свою легальную деятельность. Становилась серьезнее и их полулегальная работа. Привлеченная ими группа литераторов: В.С. и Н.С. Курочкины, Г.З. Елисеев, Г.Е. Благосветов, П.Л. Лавров – должны были ввести разночинного читателя в «определенный цикл понятий и интересов». Объединение радикальных сил на почве деятельного просвещения общества и народных масс находилось в прямой связи с уверенностью в близости крестьянского восстания и желанием социалистов возглавить народный протест.

На втором этапе деятельности «Земли и воли» главным становится лозунг созыва Земского собора, как одного из вариантов введения в стране конституционного правления. Недаром весной 1862 г. Н.А. Серно-Соловьевич написал «Проект Уложения императора Александра II», в котором убеждал царя в необходимости перемен в политической сфере. Новый лозунг «Земли и воли» продержался не долго, поскольку весной – летом 1862 г. правительство перешло от обороны к наступлению. Арест Чернышевского и Н. Серно-Соловьевича привел к тому, что в революционном лагере заметно возрастает роль Герцена и Огарева, то есть лондонского центра радикального движения.

Именно ими в марте 1863 г. была написана прокламация «Всему народу русскому, крестьянскому от людей, ему преданных, поклон и грамота». В ней отсутствует требование обязательного сохранения общинного землевладения, а также бессословности нового общества, защищается только равенство всех перед законом и вообще чувствуется желание воздержаться от провозглашения социалистических лозунгов, дабы привлечь на свою сторону более широкие слои оппозиции. Подобная тактика поначалу признается руководителями «Земли и воли» допустимой, но вскоре она была ими решительно осуждена. Революционеры, находившиеся в России, сочли, что в воззвании из Лондона слышалось «не столько желание земли и воли для народа, сколько желание самим подышать революцией». По их словам, республика в работах лондонских изгнанниках становилась важнее «социального дела» (то есть социального равенства), что было, с точки зрения социалистов-народников, совершенно недопустимо.

Заключительный этап деятельности тайного общества проходил под знаком отказа от надежд на крестьянскую революцию, ожидавшуюся в 1863 г. По свидетельству Н.И. Утина, «Земля и воля» перешла от «открытого боевого шествия» (прокламационных атак) к «заговорному подкопу» (ведению дел строго конспиративно). Идея немедленного осуществления требований социалистов (созыв Земского собора, безвозмездная передача крестьянству большей части пахотных земель и т. п.) заменялась широкой пропагандой этих идей. Поэтому и российский, и лондонский центры стали звать молодежь отправиться «в народ», чтобы донести до него справедливость и привлекательность социалистических требований. Однако эти планы землевольцев, как это ни странно, разрушило появление в «Современнике» в конце 1863 г. романа Чернышевского «Что делать?».

Ознакомившейся с ним радикальной молодежи, жаждавшей непосредственного дела, страстно захотелось попробовать жить «по Рахметову». Она бросилась заводить артели, проповедовать новые виды отношений между мужчинами и женщинами, играть в конспирацию, короче, занялась поиском новых форм революционной деятельности, сочетавшей легальные и подпольные средства борьбы с самодержавием. Позиции Герцена и Огарева сразу сделались для нее слишком пресными, осторожными, чуть ли не либеральными. Тем более что и популярность «Колокола», поддержавшего польское восстание, резко упала в глазах русской оппозиции (прежде всего либеральной). Во всяком случае его тираж с 3,5 тысячи экземпляров упал до 500 экземпляров. Рухнули и надежды радикалов на победу поляков, восстание было жестко подавлено правительственными войсками.

В таких условиях должна была дать о себе знать (что и произошло) разнородность землевольческих кружков. В изменившейся политической обстановке временный союз тайных кружков, ставивший перед собой определенные ближайшие просвещенческие и социально-политические цели, утратил почву для дальнейшего существования. В марте 1864 г. «Земля и воля» самораспустилась, запретив своим членам действовать «от лица целого общества или его округов». Однако и после ее роспуска радикалы продолжили поиск новых организационных форм, но уже в иных рамках и с заметными идейными и тактическими изменениями в своей программе.

В 1857 г. читающая Россия со смехом или с негодованием повторяла строки стихотворения еще неизвестного ей автора:

Кто же посмел в преддверии великих реформ столь непатриотично посмеяться над уважаемым государственным символом? Как дерзкий насмешник поплатился и поплатился ли вообще за столь вызывающие «хиханьки да хаханьки»? Попробуем разобраться.

Почему-то в 1860-х гг. разночинцами (не по социальному происхождению, а по духу и идейным позициям) частенько становились те, кому на роду было написано сделаться священнослужителями или военными. Не стал исключением из этого новомодного правила и герой нашего очерка. Василий Степанович Курочкин родился в 1831 г. в семье дворянина, но его отец оказался далеко не обычным представителем первого сословия империи. Долгое время он являлся дворовым крестьянином князя В.А. Шаховского, но в 1819 г. за верную службу был отпущен барином на волю, а через девять лет упорного труда достиг чина коллежского асессора, дававшего право на получение потомственного дворянства. Так что к моменту появления на свет Василия его родители лишь третий год наслаждались своим привилегированным положением.

Сыну они с малых лет прочили «благородную» военную карьеру, а потому Василий учился в кадетском корпусе и Дворянском полку. В 1849 г. он был выпущен прапорщиком в одно из гренадерских подразделений. Однако уже в 1853 г. Курочкин вышел в отставку и определился чиновником в Главное управление путями сообщения. Вроде бы ничего из ряда вон выходящего не произошло, многие офицеры делались штатскими служащими, поскольку такой переход сулил им заметную выгоду – приобретение следующего чина, а то и двух, согласно не столько закону, сколько издавна установившемуся обычаю. В случае с Курочкиным следует принять в расчет также то, что речь шла о чрезвычайно перспективном месте службы – руководстве строительством железных дорог и надзоре за их эксплуатацией.

Однако меркантильные соображения, когда речь заходит о нашем герое, приходится сразу же отбросить. В 1857 г. он вообще оставил службу и перешел на «вольные хлеба», занявшись литературным трудом. Оказывается, сочинять стихи Василий начал еще в 10-летнем возрасте, а учась в Дворянском полку, наткнулся на «золотую жилу» – стал переводить стихи П.Ж. Беранже. Французский поэт, с неистовой страстью защищавший в своих произведениях «униженных и оскорбленных», яростно клеймивший их обидчиков, пленил Курочкина. Смелая гражданская позиция и острая социальная сатира Беранже не просто повлияли на литературный стиль и манеру его молодого русского коллеги, но во многом определили мировоззрение и судьбу последнего.

Уйдя на «вольные хлеба», Василий Степанович поначалу сотрудничал в журналах «Сын отечества» и «Пантеон», а также пытался писать водевили. Следующими ступенями его литературной карьеры стали журналы «Библиотека для чтения», «Русский вестник», «Отечественные записки». Но окончательно Курочкин нашел себя в «Искре» – еженедельном издании, прославившимся карикатурами и острыми сатирическими произведениями. Здесь Василий Степанович оказался незаменим, созданные им едкие и точные образы надолго запоминались читателями, а то и становились нарицательными.

Вот как рассуждает один из его героев, некий принц Лутоня:

А вот проблема «отцов и детей» в изображении поэта:

Или замечание по поводу очередной реформы системы народного образования:

Были у Курочкина произведения, не имевшие никакой возможности просочиться в печать. Они ходили в обществе, переписываемые от руки, и выполняли функции своеобразных прокламаций:

Работая в «Искре», Курочкин, по свидетельству литературного критика и одного из идеологов народничества Н.К. Михайловского, «топил свой талант в журнальной работе». Дело было не только в количестве строк, постоянно выдаваемых им «на гора» к определенному сроку. Он взял себе за правило работать с другими авторами «Искры»: одному давал мысль, другому подсказывал форму, короче, по собственным словам, «вербовал солдат и сам нес нелегкую солдатскую службу». В результате в наши дни трудно доподлинно определить, что написано Курочкиным, а что другими авторами.

Ясно одно – «Искра» становилась одним из главных рупоров общественного мнения. Читатели буквально набрасывались на каждый новый номер журнала в поиске острых и злободневных статей, карикатур и стихотворений (картина знакомая и знаковая для любой российской «оттепели» или «перестройки»). «Искру» не без оснований считали своеобразным филиалом «Современника» Н.А. Некрасова и Н.Г. Чернышевского, а после запрещения журнала филиалом «Отечественных записок», перешедших в руки Некрасова. По словам плодовитого писателя П.Д. Боборыкина, «Искра» начала играть роль герценовского «Колокола» в Петербурге, а Курочкина называли «председателем суда общественного мнения». Наверное, это было самое счастливое время в жизни Василия Степановича, хотя ему приходилось в те годы постоянно отбиваться не только от цензуры, но и от всевозможных противников справа и слева, прилежно не обходивших «Искру» своим вниманием.

Радикальность его общественной позиции выразилась и в том, что с осени 1861 г. он не просто вступил в организацию «Земля и воля», но и стал членом ее Центрального комитета, наряду с Н.А. и А.А. Серно-Соловьевичами, А.А. Слепцовым и Н.Н. Обручевым. Вскоре после этого Курочкиным начала активно интересоваться полиция. В марте 1862 г. на его квартире производится обыск в связи с делом о распространении портрета недавно арестованного поэта М.Л. Михайлова. В 1863 г. его квартиру снова обыскивают, на этот раз в связи с появлением второго номера прокламации «Свобода». Наконец, с октября 1865 г. Курочкин отдан под «постоянный и бдительный» негласный надзор полиции по подозрению в распространении идей нигилизма.

Вряд ли стоит удивляться тому, что после выстрела Д.В. Каракозова в императора Александра II 4 апреля 1866 г. Василий Степанович был арестован и более двух месяцев провел в Петропавловской крепости. В каракозовском деле он никак не был замешан, но его арест явился частью вспыхнувшей с новой силой войны властей с журналистикой, «вступившей на ложный путь» (в полицейском досье значилось около 100 имен «неблагонадежных» русских литераторов). В полицейском досье, собранном на Курочкина, без обиняков говорилось: «Нигилист и мало дает надежды на исправление».

Действительно, он и в конце 1860-х гг. оставался на прежних позициях и отступать с них не собирался. Уже упоминавшийся Боборыкин вспоминал: «Я помнил его (Курочкина. – Л.Л.) очень свежим, с мягкими блестящими глазами и благообразной бородой, с некоторым изяществом в туалете и той особенной бойкой посадкой головы, какую тогда… имели люди, веровавшие в свою прогрессивную звезду». Вот эта-то вера и была отнята у нашего героя в начале 1870-х гг.

В 1873 г. «Искра» оказалась окончательно запрещена, и от такого удара Василий Степанович оправиться не смог. Он как-то сразу постарел, стал рассеянным, угрюмым, желчным и…сильно пьющим. Умер поэт через два года после закрытия своего любимого детища, не дожив до 45-летия. Говорят, что врач, лечивший его, по ошибке впрыснул больному слишком большую дозу морфия – главного в те годы болеутоляющего средства. Кто знает, кто знает…

Похороны Курочкина, состоявшиеся 17 августа 1875 г., общественным событием не стали. За его гробом шли всего 30–40 человек.

Писать стихов в 10-летнем возрасте Николай Васильевич не удосужился, но в остальном жизненный путь этого нашего героя во многом напоминает судьбу его единомышленника, поэта-радикала Курочкина. Соколов родился в 1832 г. в семье потомственного дворянина, офицера-гвардейца, а потому другой карьеры, кроме военной, отец для своего сына не представлял. Неудивительно, что в 1845 г. Николай становится учащимся Александровского кадетского корпуса, а затем – Дворянского полка в Брест-Литовске. Его-то он и заканчивает в 1853 г. Видимо, Соколов зарекомендовал себя как перспективный молодой офицер, во всяком случае, в 1855 г. его принимают в Академию Генерального штаба. Еще обучаясь в ней, он в 1858 г. участвовал в боевых действиях против Шамиля на Кавказе.

Его карьера военного и в дальнейшем развивалась вполне успешно, так что о каком-то неудовольствии начальства или, наоборот, об обиде на него Николая Васильевича говорить не приходится. В 1859 г. он назначается адъютантом Генерального штаба в войсках Восточной Сибири, а вскоре и вообще отправляется в Пекин в распоряжение генерала Н.П. Игнатьева, выполнявшего важную дипломатическую миссию в Китае. К тому времени Соколов уже выслужил чин подполковника Генерального штаба, и для него на этой стезе все только начиналось. Однако переломы и вывихи судьбы человек, как известно, предсказать не в состоянии. Он может только пытаться противостоять им или безропотно подчиниться тому, что уготовано свыше.

В 1860 г. Николай Васильевич получает 6-месячный отпуск и решает поближе познакомиться с постоянно манящей образованных россиян жизнью Западной Европы. Подобные знакомства, порой граничившие с потрясением, многих из них, как мы знаем, заставляли совершать странные, необъяснимые, с точки зрения житейской логики, поступки. Вот и Соколов не устоял перед то ли соблазном, то ли мороком сравнения России и Европы. Во Франции он близко сошелся с П.Ж. Прудоном и сделался убежденным последователем знаменитого анархиста. После этого военная служба на благо самодержавного государства, давящего независимую мысль и не признающего прав подданных, приходит в непримиримое противоречие с его новыми убеждениями. В 1862 г. Соколов неожиданно для всех вышел в отставку и начал сотрудничать в разных журналах.

Публицистические статьи Николая Васильевича, хотя и были замечены радикальными читателями, знаковым событием в общественной жизни страны не сделались. Публика его имени не запомнила, тем более что с 1863 по 1865 г. он вновь проживает за границей. Даже изданная им там в 1864 г. работа «Социальная революция» мало что изменила. Во-первых, книга была напечатана только в 1868 г., да еще и в далеком Берне. Во-вторых, и это главное, она представлялась вторичной по сравнению с работами того же Прудона или Герцена. О Герцене, в связи с Соколовым, упомянуть не лишне, поскольку во время своего второго вояжа за границу Николай Васильевич не только познакомился со знаменитым русским революционером-эмигрантом, но даже давал уроки его дочерям.

Зато следующее публицистическое произведение, написанное Соколовым совместно с известным журналистом В.А. Зайцевым и названное ими «Отщепенцы», получило среди «новых людей» широкую известность. Что же выделило эту книгу из общего ряда подобных работ? По мнению авторов, история человечества представляла из себя непрерывную цепь борьбы угнетателей и угнетенных. «Угнетатели, – говорилось в “Отщепенцах”, – это рыцари меркантилизма, феодалы торгашества, сеньоры капитала, бездельники и плуты. Угнетенные – те же рабы, крепостные под именем пролетариев… Они работают и ничего не имеют… Они содержат общество и находятся в глубоком презрении».

Кто же активно и по всем пунктам противостоял и противостоит этим «феодалам торгашества»? Авторы дают на данный вопрос недвусмысленный ответ: «Отщепенцы те, которые делали все и ничем не сделались; которые учились всему… и не приобрели ни чина, ни диплома, ни привилегии, ни ученой степени… Отщепенцы – стихийные безумцы, восторженные труженики, которые проедают свои гроши и проживают жизнь, отыскивая причины общественных зол и бедствий, проповедуя вечную республику, блаженное социальное устройство, личную свободу, гражданскую солидарность, экономическую правду…

Отщепенцы все те, кто не думал, не умел, не желал подчиниться общей доле; кто брел неудачу, на произвол судьбы».

Жизненный путь таких неординарных людей был, конечно же, нелегок, но он, по словам авторов книги, является единственно достойным. «Горько, невыносимо горько жить в обществе… хищников! Жить с ними, сходиться, говорить, а тем более действовать с ними заодно – мучение, наказание и нравственная смерть. Да минует всякого молодого неиспорченного человека грязная чаша практической жизни!.. Пусть он знает, что в этой жизни нет жизни, потому что практические люди – мертвецы, которые хоронят друг друга… нет ничего живее Отщепенства, в котором во веки веков искали и находили спасение все честные и разумные люди, начиная с первых христиан и кончая последними социалистами».

Выход этой книги каким-то мистическим образом день в день совпал с покушением Каракозова на жизнь императора, поэтому весь ее тираж был, естественно, конфискован полицией. Однако это только поспособствовало шумному успеху «Отщепенцев». Литографированные отрывки из них, а то и полный их текст широко распространялись среди молодых радикалов, ощутивших в героях книги родственные души, воспринявших «Отщепенцев» как гимн нигилизму. Имя Соколова сделалось повсеместно известным и уважаемым передовой молодежью. Почему, однако, в разговорах «новых людей» и на их сходках звучала только его фамилия, в то время как имя соавтора если и произносилось, то вполголоса, с конспиративной осторожностью? Загадка в этом есть, но не слишком сложная.

После распространения «Отщепенцев» в списках их авторы были арестованы и оказались в одном из казематов Петропавловской крепости. На следствии Соколов, надеясь спасти обремененного семьей Зайцева, всю вину за написание «Отщепенцев» взял на себя. Соавтора ему удалось выгородить, и тот был освобожден из-под стражи, но Соколов на этом не остановился. Он не признал своей вины и категорически отверг утверждение следователей о том, будто в «Отщепенцах» содержатся призывы к неповиновению властям и порицанию христианской веры. Более того, Соколов попытался убедить судей в том, что социалистические идеи ни в малой степени не противоречат постулатам христианства.

Его наивная попытка оправдаться была, конечно же, обречена на неудачу. Николая Васильевича приговорили к 1 году и 4 месяцам заключения в крепости, а затем к бессрочной ссылке в «места не столь отдаленные». Ссылку он отбывал сначала в Мезени, а затем в Красном Яре – заброшенном углу Астраханской губернии. В 1872 г. Соколову удалось бежать из российской глухомани за границу. После трудного во всех отношениях существования в ссылке начались не менее трудные скитания по Европе. Он пытается обосноваться в Локарно, Женеве и, наконец, попадает в Париж. Здесь его семнадцатилетние странствия и заканчиваются. Николай Васильевич начинает пить и в 1889 г. умирает в парижской больнице для бедных.

Его военная карьера длилась девять лет, а литературная – всего пять. От первой из них он не получил никакого удовлетворения, вторая дала Соколову определенную известность, которая продолжалась недолго и о которой знал довольно узкий круг читателей. Однако именно карьера радикального публициста принесла, как оказалось, покой его душе.

Сразу и не определишь, типична судьба Пантелеева как представителя прогрессивной молодежи 1860-х гг. или заметно отличается от жизненного пути большинства его единомышленников. Видимо, не очень типична, если иметь в виду тех, кто до последних дней жизни во всем, каждым словом и действием оставался верен идеалам юности. Или, наоборот, вполне типична, если речь заходит о тех «шестидесятниках», кто, оставаясь верен своим взглядам в главном, сумел освободиться от сопровождавших их утопий, от того максимализма, который обычно свойственен мечтаниям юности.

Лонгин Федорович родился в 1840 г. в городе Сольвычегодске. Его отец Федор Савельевич отслужил положенный срок в армии, а после отставки сделался начальником инвалидной команды Сольвычегодска. Вскоре после рождения сына он заболел и уехал лечиться в Вологду, а инвалидной командой фактически управляла его жена Анна Ивановна, женщина решительная, строгая, живо напоминавшая Василису Егоровну из «Капитанской дочки» Пушкина. Родом она была из когда-то зажиточной, но разорившейся купеческой семьи. Лечение в Вологде мало помогло Федору Савельевичу, и он умер, когда Лонгину не исполнилось и полутора лет. После смерти кормильца семейный бюджет Пантелеевых насчитывал ровно 3 копейки, что не оставляло им никаких перспектив для жизни в Сольвычегодске. Анна Ивановна с сыном и дочерью переезжают в Вологду, где и живут на нищенскую пенсию за потерю кормильца в 28 руб. в год.

Монашки одного из окрестных монастырей обучили Лонгина грамоте, а его сестру мать отдала на воспитание в семью местных бездетных помещиков Одинцовых. С 1848 г. у них стал проводить часть года и Лонгин, получая тем самым приличное домашнее образование. В 1850 г. он был принят на казенный кошт в Вологодскую гимназию, а чтобы поддержать мать и сестру, учил на каникулах детей помещика Пегалина, получая за это полпуда муки в месяц. Успехи Лонгина в науках были замечены окружающими, и в середине 1850-х гг. он, благодаря помощи добрых людей, уехал в Петербург, где поступил на казенный кошт в университет.

К 1861 г. Пантелеев занимает видное место в общественной жизни университета: он делается одним из распорядителей студенческой кассы взаимопомощи, членом совета студенческой библиотеки, а также организатором сходок учащейся молодежи. Когда в 1861 г. в университете начались волнения, вызванные введением новых, более жестких правил для студентов, Лонгин Федорович принял в них активное участие. В результате 28 октября того же года он был арестован и два месяца провел в Петропавловской крепости. Выйдя из нее в начале декабря, Пантелеев становится членом комитета по организации лекций для студентов в здании Городской думы, поскольку университет был временно закрыт властями.

Его общественная активность не осталась незамеченной серьезными радикалами. В первой половине 1862 г. один из создателей «Земли и воли» А.А. Слепцов предложил Пантелееву вступить в подпольную организацию. Тот с восторгом откликнулся на это предложение, более того, став членом «Земли и воли», он принял в ее ряды не менее двадцати знакомых студентов. Он сближается с Чернышевским, имя Пантелеева становится известным и Герцену. Лонгин Федорович участвовал в организации подпольных типографий, сборе средств в помощь революционерам, в написании и распространении землевольческих прокламаций. На этом, можно сказать, закончилась первая часть его жизни, и вскоре началась вторая, мало похожая на первую.

11 декабря 1864 г. Лонгина Федоровича арестовали за принадлежность к революционной организации, поддержавшей польское восстание 1863 г. По приговору суда он был лишен всех прав и сослан на 6 лет в каторжные работы. В середине 1866 г. Пантелеев с сопровождавшей его женой, дочерью богатого золотопромышленника, прибыл в Енисейскую губернию. Нужные связи всегда были вещью в России очень полезной, а порой и незаменимой. Тесть Пантелеева В.Н. Латкин вовремя «подмазал» местные власти, и те заменили родственнику уважаемого золотопромышленника каторжные работы поселением в Енисейской губернии. Вольнопоселенец – это вам вовсе не каторжник.

Поначалу Пантелеев служил в компаниях Латкина, затем – другого промышленника, В.И. Базилевского, проявив при этом редкую хватку и способность к коммерции. Постепенно он дорос до поста управляющего приисками Базилевского, а затем начал и собственное дело, принесшее ему весьма солидное состояние. Вот почему, когда в 1874 г. Лонгин Федорович был восстановлен в правах, то в Петербург вернулся далеко не тот бедный и бесправный студент, который в середине 1860-х гг. под конвоем покидал столицу империи. Теперь Пантелеев считался властями вполне добропорядочным предпринимателем.

Заработанные деньги он тратил на «дело», только само «дело» понималось им несколько иначе, чем в юности. Пантелеев помогает семье Чернышевского, за что получил письменную благодарность как от Ольги Сократовны, так и от самого Николая Гавриловича. В 1877 г. он открыл собственное издательство и возглавлял его вплоть до 1907 г. За тридцать лет издательство Пантелеева выпустило свыше 255 наименований книг общим тиражом в 650 тыс. экземпляров, цифра по тем временам огромная. Среди этих книг были работы ведущих ученых: И.М. Сеченова, А.Н. Бекетова, Н.И. Кареева, В.В. Водовозова, М.М. Ковалевского. Издавал он и публицистику Н.А. Добролюбова, В.А. Зайцева, а также классические произведения мировой науки и литературы: Апулея, Тацита, Спинозы, Паскаля, Монтескье, Гексли, Мицкевича и др.

Иными словами, Пантелеев издал целую библиотеку как работ по философии, истории, социологии, политической экономии, физике, естествознанию, так и произведений русской и зарубежной литературы. Не будем лукавить, коммерческая составляющая играла для Лонгина Федоровича немалую роль, но на первом месте для него всегда оставалась культурно-просветительская сторона дела.

Принимал наш герой и прямое участие в общественной жизни страны. В 1901 г. он подписал коллективное письмо, протестующее против организованного полицией избиения студентов торговцами и дворниками на Казанской площади в Петербурге. После этого в его доме был произведен обыск, на что Пантелеев ответил резким письмом на имя министра внутренних дел Д.С. Сипягина. Последствия такого неординарного поступка не заставили себя долго ждать – Лонгина Федоровича на три года выслали из Петербурга. Правда, в этот момент он и без того находился на отдыхе в Триесте, где благополучно и провел годы высылки.

В 1905 г. Пантелеев сделался членом партии кадетов (конституционных демократов), но особой активности в работе партии не проявлял, занимаясь делами близкого ему Литературного фонда. Через два года после вступления в кадеты он ликвидировал свое издательство, после чего сотрудничал в ряде буржуазно-либеральных изданий, а также занимался коллекционированием живописи (в основном портретов русских мастеров). Умер Лонгин Федорович в декабре 1919 г. на 80-м году жизни, и его смерть на фоне разворачивавшейся Гражданской войны прошла незамеченной.

Такая вот жизнь «шестидесятника» XIX века, и кто может сказать, была ли она типичной для молодежи 1860-х гг. или из ряда вон выходящей?

Вряд ли можно с полным основанием назвать точную дату или определенное событие, говорящие о выходе на первый план в российском радикальном движении экстремизма и деятелей, придерживавшихся крайне левых взглядов. По установившейся традиции за подобную точку отсчета принимают прокламацию «Молодая Россия», авторами которой считаются П.Г. Заичневский и П.Э. Аргиропуло. Она была обнародована в мае 1862 г. и вызвала большой шум в обществе и переполох власть предержащих. Что ж, не будем нарушать традицию и начнем именно с нее.

«Молодая Россия» была издана от имени некого Центрального революционного комитета и рисовала холодящие душу картины. «Мы не страшимся, – говорилось в ней, – хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, невинные жертвы». С точки зрения авторов воззвания, путь революции – единственно возможный для достижения страной прогресса, причем революция обязательно станет кровавой и неумолимой. Только она может сокрушить все без исключения основы современного общества и погубить сторонников традиционного порядка. В прокламации впервые для 1860-х гг. поставлена задача захвата власти партией революционного меньшинства. Переворот рисуется ее авторами в виде успешного восстания в столицах, а об остальном, по их мнению, не стоило беспокоиться, поскольку «массы всегда становятся на сторону свершившегося факта».

«Молодая Россия» взорвалась в российском обществе как петарда и вызвала целый шквал противоречивых откликов. Либеральный лагерь отнес ее к фантазиям «воспламененного воображения» фрондирующей молодежи. Герцен же справедливо заметил, что: «…никакое меньшинство из образованных не может сделать у нас неодолимого переворота без власти или без народа… пока деревня, село, степь, Волга, Урал покойны, возможны одни олигархические и гвардейские перевороты». В свою очередь Чернышевский посетовал на то, что авторы «Молодой России» преждевременно озвучили планы радикалов, и вновь указал на опасности, связанные с совершением неподготовленной и неуправляемой революции.

Он отправил в Москву Слепцова для переговоров с таинственным Центральным революционным комитетом. Никаких следов Комитета Слепцов, естественно, не обнаружил, зато выяснил, что «Молодую Россию» написал находившийся под арестом Заичневский. Времена пока что стояли патриархальные, и он надиктовал воззвание товарищам, свободно посещавшим его в узилище. Те выносили листочки с записями на волю, Аргиропуло редактировал их, а в результате появилась литографированная прокламация. Ничего удивительного в этом не было, поскольку в 1860–1861 гг. в Москве, по слухам, насчитывалось до 150 литографических станков, из которых, по данным полиции, только 96 имели официальную регистрацию.

Между тем появление «Молодой России» имело важные для революционного лагеря последствия. Оно несчастным образом совпало с мощными пожарами, охватившими Петербург, Москву и некоторые губернские и уездные города. Возгорания имели совершенно объективные причины: весна выдалась на редкость засушливая, города, в массе своей, были деревянными, противопожарное оборудование допотопным, – так что последствия виделись совершенно предсказуемыми. Однако властям показалось выгодным связать эти пожары с деятельностью революционеров, в первую очередь со взглядами и высказываниями их вождей. В результате сложной, с элементами провокации и фальсификации интриги полиции удалось не только арестовать, но и отправить в сибирскую ссылку Н.Г. Чернышевского. Революционное движение оказалось обезглавленным, лишившись не просто авторитетного лидера, но и наиболее трезвомыслящего радикала-просветителя.

Свято место, как известно, пусто не бывает. На смену ему пришли люди, называвшие себя последователями Николая Гавриловича, но опиравшиеся только на те его высказывания и выводы, которые полностью совпадали с их собственными представлениями о социалистическом будущем России. Во второй половине 1863 г. в Москве начал складываться кружок поволжских студентов. Посетивший вскоре старую столицу землеволец В.В. Чуйко уверил их в том, что в землевольческих организациях состоит до 8 тысяч человек (согласно исследованиям историков, эту цифру можно смело уменьшить в 40 раз). Поверив его словам, кружок поволжских студентов объявил себя одной из землевольческих ячеек, а во главе его встал Н.А. Ишутин. Тогда же Чуйко посоветовал студентам заводить различные ассоциации и артели.

Момент образования кружка оказался переломным для революционного движения в России. К 1863 г. стало ясно, что вопрос о крестьянской революции самой жизнью отодвинут на неопределенное время. Прокламационные удары и наскоки потеряли всякий смысл – на первое место вышла задача сближения с народом «путем общения и разделения с ним труда и быта». Ради этого предстояло наладить прочные связи с другими объединениями радикальной молодежи как в Москве, так и за ее пределами, вплоть до польского подполья. Таким образом, ишутинский кружок, возникнув как землевольческая ячейка, вскоре сделался центром притяжения московских и периферийных объединений молодежи.

Ишутин оказался человеком решительным, но склонным к фантазиям и мистификациям. Он намеревался добывать необходимые для деятельности кружка средства в виде пожертвований от сочувствующих, а также другими возможными и невозможными средствами, не исключая грабежа и воровства. Ишутин вообще был неистощим на самые немыслимые планы и задумки, предлагая зачем-то подготовить взрыв Петропавловской крепости или отворить двери московских острогов и устроить мятеж с помощью выпущенных из них уголовников. Однако прежде всего он постарался подчинить себе членов кружка, желая бесконтрольно распоряжаться их судьбами. Один из ишутинцев, В.Н. Шаганов, вспоминал, как товарищи «прямо требовали, чтобы я не смел жениться на девушке, которую я люблю, и чтобы совсем оставил ее, а то это измена делу…».

Когда другой кружковец, А.П. Полумордвинов, имел неосторожность возражать на какое-то предложение Ишутина, раздались голоса, требовавшие его убить, так как он, будучи не согласен с лидером, нарушает необходимую субординацию, слишком много знает, а значит, может быть опасен для их общества. Студенты-ишутинцы всерьез обсуждали проблему: должен ли порядочный человек заниматься наукой, поскольку люди, погрузившись в академические занятия, якобы забывают о нуждах народа. Создаваемое ими тайное общество Ишутин назвал «Организацией» и уже на этой стадии подумывал о разделении ее членов на «рыболовов» и «охотников». Первые должны были вести пропаганду и «вылавливать» будущих агентов «Организации», вторые делались террористами-смертниками, готовыми стрелять в «дрофу», то есть в царя.

Во главе «Организации» должен был стоять «президент», наделенный неограниченной властью над ее членами. Общество мыслилось как охватывающее ряд губерний Российской империи (чуть позже у него появилось два центра – Московский и Петербургский. При этом второй все же подчинялся первому). Под началом столичных членов «Организации» состояли члены губернские, ведущие пропаганду в народе и среди молодежи. Все без исключения члены «Организации» находились под сильнейшим влиянием романа Чернышевского «Что делать?», ставшего для ишутинцев подлинным компасом в бурном море жизни. Пытаясь на практике осуществить завещанное мыслителем-социалистом, они начали заводить ассоциации и артели, видя на тот момент именно в них главное средство борьбы с несправедливым социально-экономическим и политическим строем.

Ишутинцы организовали переплетную артель, швейную мастерскую (ну куда же без примера незабвенной Веры Павловны?), ватную фабрику в Можайском уезде Московской губернии. В артелях и мастерских, помимо непосредственной работы, обсуждались книги и журналы, а также читались лекции по различным предметам. В планы ишутинцев входило открытие чугуноплавильного артельного завода в Калужской губернии и создание сельскохозяйственной ассоциации-фермы во Владимирской или Симбирской губерниях. Причем привлекать к своим задумкам они старались не только убежденных нигилистов и нигилисток, но и угнетенный элемент в виде, например, уличных женщин.

Кстати, этот слой населения Российской империи имел в XIX в. ряд как весьма оригинальных, так и достаточно банальных названий: «лоретки», «кокотки», «камелии», «погибшие, но милые создания», «Магдалины XIX века», но самое замечательное среди них – «жертвы общественного темперамента». Подобные «жертвы», сначала соблазнившись речами агитаторов-радикалов и придя работать в мастерские, вскоре бросали это трудное и монотонное занятие, предпочитая прежний, более привычный для них способ добывания денег. Так что вклад ишутинцев в решение женского вопроса в России оказался минимальным.

Ведение же коллективных артелей и мастерских оказалось занятием далеко не простым, а порой и скучновато-занудливым. Нужно было учитывать конъюнктуру рынка, искать районы выгодных закупок сырья, места сбыта готовой продукции и считать, считать, считать… Все это мало подходило для радикальной молодежи, обуреваемой жаждой общественно полезной деятельности. Их производственные замыслы были чистой воды утопией, обреченной на неудачу. В условиях становления капиталистической экономики коллективные предприятия неизбежно подчинялись ее законам и превращались не в социалистические, а в обычные капиталистические кооперативы. К тому же средств у ишутинцев хватало на заведение относительно мелких предприятий, постоянно сталкивавшихся с жесткой конкуренцией со стороны крупных производителей. Поэтому чем дальше, тем больше молодежь стала привлекать открытая политическая борьба с царизмом.

Ей льстило и нравилось то, что этот вид деятельности был полон опасностей, своеобразной романтики, жертвенности. К тому же сам Чернышевский писал в своем замечательном романе: «Через несколько лет, очень немного лет, к ним («новым людям». – Л.Л.) будут взывать: “Спасите нас! и что они будут говорить, будет исполняться всеми”». Правда, в его произведении подобное могло произойти лишь после смены целой череды периодов успешной деятельности революционеров и торжества реакции. Но молодежь сочла, что этой «излишней» подробностью не грех и пренебречь. Можно сказать, что, следуя за словом учителя, ишутинцы по-своему «проиграли» весь роман «Что делать?» в жизни – от артельных мастерских и провозглашения свободной любви до появления в их рядах несгибаемых рахметовых.

При этом они не обратили никакого внимания на то, что «женщина в розовом», олицетворяющая в романе успешный социально-политический переворот, в одной из последних глав прощается с героями «Что делать?», покидая их до лучших времен. Иными словами, мимо начинающих экстремистов прошло предупреждение Чернышевского о том, что революции не происходят по желанию стремящихся устроить и возглавить их радикалов. Для успешного свершения социалистических переворотов необходим ряд условий, и прежде всего: мощный экономический или социально-политический кризис, до предела усиливающий бедствия народа, а также наличие разветвленной, готовой к действию подпольной организации, имеющей связи и сторонников в различных слоях общества.

Ишутинцам, видимо, казалось, что учитель перестраховывался, и для совершения социалистического переворота вполне достаточно их желания и решительности. Иными словами, трезвому реализму Чернышевского они противопоставили идеализацию общины, которая, по их мнению, сама по себе являлась образцом искомого гармоничного общественного строя. Просветительство уходило на далекую периферию концепции молодых радикалов. А ведь любая идеализация форм общественного существования, как это ни парадоксально, оборачивается насилием над народом, когда выясняется, что он сам и формы его жизни не отвечают представлениям революционеров об идеале.

Для подготовки переворота Ишутин объединил самых преданных ему членов «Организации» в еще более законспирированную группу, получившую название «Ад». Это был кружок «бессмертных» или «мортусов» (вообще-то обитатели ада обычно называются по-другому), стоявший над «Организацией» и осуществлявший контроль за деятельностью ее членов. Они-то втайне от единомышленников занялись подготовкой цареубийства. «Мортусы» должны были жить под чужими именами, порвать связи с родными и близкими. Им предписывалось «сосредоточить в себе ненависть и злобу ко злу и жить, и наслаждаться этой стороной жизни». К тому времени ишутинцы связались с петербургским кружком И.А. Худякова, и тот стал важной частью «Организации».

Члены «Ада» беззастенчиво мистифицировали непосвященных в их игры товарищей, рассказами о том, что Сибирь может отделиться от России и перейти под покровительство Соединенных Штатов, или что Герцен якобы уже выслал эмиссаров в Казань, чтобы поднять татар на мятеж; что «Организация» изначально является частью мощного бакунинского Интернационала, который Михаил Александрович пока еще только пытался сколотить за границей. При этом «мортусы» планировали ограбить почту, дабы получить необходимые для своей деятельности средства, а также отравить одного из членов «Организации» (В.А. Федосеева), с тем, чтобы унаследованное им от родителей имущество пошло на дело революции. Поговорить с Федосеевым о добровольной передаче имущества в распоряжение «Организации» они почему-то не считали нужным, видимо, это было бы слишком банально, поскольку не несло в себе никакой «героики».

Вот таким образом в радикальном движении начинали вырисовываться, пока что на словах, ростки нечаевщины, вскоре за которыми последовала, как мы увидим, и уже вполне зрелая нечаевщина. Бесчеловечные дела с необычайной легкостью следуют за человеконенавистническими предложениями; это добрые и высокие свершения медлят, десятки раз перепроверяя, действительно ли к ним кто-то взывает. Пока же в действиях ишутинцев присутствовала лишь игра ума, в ходе которой отсутствие дела заменялось буйными фантазиями. Во всяком случае, они разрабатывали достаточно немыслимые планы побега Н. Серно-Соловьевича во время его пересылки из Москвы в Сибирь, а то и освобождения из сибирского далека самого Чернышевского.

Если говорить о делах реальных, то в недрах «Ада» началась активная подготовка к покушению на жизнь императора Александра II. «Мортусы» верили, что чаемого ими переворота можно добиться путем серии цареубийств. После череды насильственных смертей венценосных особ напуганное правительство, по их мнению, поневоле согласится обустроить страну на социалистических основаниях. Внешне новая Россия должна была быть построена по примеру Северо-Американских Штатов, но на иных социальных принципах. Она представлялась радикалам бессословным объединением общин и артелей, издающих собственные законы и живущих в любви и согласии. Во главе общественного управления должно было встать Народное собрание, состоявшее из депутатов, выбираемых всем населением страны сроком на один год.

Для совершения покушения на жизнь царя Ишутин вызвал в Москву своего двоюродного брата Д.В. Каракозова. Тот, еще ничего не совершив, в середине марта 1866 г. размножил в Петербурге написанную им прокламацию «Друзьям рабочим», объяснявшую цель покушения на монарха. В ней, в частности, говорилось: «Удастся мне мой замысел, я умру с мыслью, что смертью своею принес пользу дорогому моему другу русскому мужичку. А не удастся – так все же я верю, что найдутся люди, которые пойдут по моему пути. Мне не удалось – им удастся. Для них смерть моя будет примером и вдохновит их». В последнем Каракозов, к сожалению, не ошибся.

После недолгой и достаточно безалаберной подготовки он 4 апреля 1866 г. у решетки Летнего сада в Петербурге стрелял в императора, но промахнулся. Согласно официальной версии, точный выстрел Каракозову помешал сделать крестьянин Костромской губернии О.И. Комиссаров, подтолкнувший покушавшегося под локоть. С точки зрения правительственной пропаганды, подобный вариант развития событий казался необычайно привлекательным. Комиссаров представал продолжателем дела другого уроженца Костромской губернии Ивана Сусанина, спасшего в свое время от рук поляков первого царя из дома Романовых Михаила Федоровича (костромичи, видимо, умудрились взять подряд на спасение русских монархов). Да и то, что именно крестьянин предотвратил гибель Александра II от рук дворянина, звучало для власти обнадеживающе.

В верноподданническом угаре Святейший синод выступил с удивительной инициативой, предложив ежегодно 4 апреля проводить на месте покушения крестный ход в память о чудесном избавлении монарха от смертельной опасности. Тут не выдержал даже московский митрополит Филарет (Дроздов), справедливо усомнившийся, стоит ли постоянно напоминать россиянам о том, что возможно покушение подданного на жизнь царя.

Задержанный на месте преступления Каракозов вскоре дал признательные показания, и «Организация» Ишутина-Худякова была полностью разгромлена полицией. Покушение Каракозова осудили и Чернышевский, и Герцен. Последний писал в «Колоколе»: «Выстрел 4 апреля был нам не по душе. Мы ждали от него бедствия. Только у диких и дряхлых народов история пробивается убийствами…» Резкие слова Герцена многим молодым радикалам показались обидными и несправедливыми, их отношение к социалисту-эмигранту как к человеку, отставшему, склонному к либерализму, после этого оформилось окончательно и бесповоротно. Оценка же Чернышевского стала известна только его ближайшему по ссылке окружению, а потому не могла повлиять на ситуацию в революционном лагере.

Говоря о надеждах ишутинцев, необходимо отметить, что покушение Каракозова, по их мнению, даже если бы не произвело революции, могло помочь возвести на престол великого князя Константина Николаевича, готового, как они считали, дать России конституцию. В обществе существовало также предположение, что Каракозов стрелял в царя с провокационной целью, дабы поднять народ против дворян, один из которых осмелился в ответ на крестьянскую реформу стрелять в «царя-освободителя». Наконец, третьи говорили о том, что выстрел 4 апреля был местью Александру II за то, что его реформы отстрочили надвигавшуюся революцию. Самое же главное заключалось в изменении психологии российских радикалов, у них, судя по всему, начинал развиваться «комплекс Раскольникова», носители которого считали, будто ради блага одних людей можно и нужно убивать других.

На суде дала о себе знать дремучая наивность многих обвиняемых. Некоторые из них даже не смогли внятно ответить на вопрос: что такое социализм? Для построения справедливого общества им казалось достаточным «заставить или просить правительство ввести социализм», будто он мог возникнуть по распоряжению правительства или «для введения социализма перевести на русский язык некоторые книжки». Тем не менее Каракозов и Ишутин были приговорены к смертной казни. 3 сентября 1866 г. на Смольном поле в Петербурге Каракозова повесили, а через месяц там же Ишутину, подвергнувшемуся омерзительной инсценировке казни, объявили о помиловании и наказании бессрочной каторгой. Скончался он в январе 1879 г. в тюремном лазарете на Нижней Каре от тяжелого психического заболевания.

Давая оценку выстрелу Каракозова и всей деятельности ишутинцев, Г.А. Лопатин справедливо замечал: «Схема так называемого каракозовского заговора отводила на первое время самому народу очень мало места в насильственной перемене его участи». Участники заговора питали искренние симпатии к народу, особенно к его низшим слоям, к «черни». Они готовы были помогать ему материально, распространять в этой среде свои взгляды, но, не доверяя революционному инстинкту народных масс, пытались подменить их собой, считая, что час самостоятельного действия народа еще не пробил.

Зимой 1868 г. на сходках и вечеринках петербургского студенчества появился некто Сергей Геннадьевич Нечаев, учитель закона Божьего и одновременно вольнослушатель Петербургского университета. Худенькому, нервному, с резкими жестами молодому человеку студенческие споры по поводу учреждения касс взаимопомощи, предоставлении права на сходки и заведение общественных кухмистерских казались детским лепетом, игрой, не стоящей внимания серьезных людей. С появлением общественных касс и кухмистерских жизнь студентов, по его мнению, радикально улучшиться не могла. Надо выходить на демонстрации против самого монархического режима. За этим неизбежно должны были последовать репрессии и высылка студентов на родину. В ответ на жестокость правительства волнения распространятся на все учебные заведения империи, за этим последуют новые гонения и еще более сильный протест со стороны молодежи. В конце концов подобная борьба может и должна породить народный бунт, сметающий ненавистный режим.

Высмеянный за пустые и несвоевременные призывы вожаками петербургского студенчества, Нечаев запустил миф о своем крестьянском происхождении, тяжелом труде с малых лет, поздней грамотности, пытаясь таким образом возвыситься над ничего не знающей о жизни народа молодой интеллигенцией. Но и это не помогло, срочно требовалось что-то более действенное. В его голове зрел замысел создания в России многочисленной тайной организации, в которой кружки и отдельные «пятерки» членов подчинялись бы единому центру (Комитету) во главе с решительным руководителем, то есть с самим Нечаевым. Причем Комитет нужно было создать обязательно к началу 1870 г., когда истекал 9-летний срок временнообязанных отношений крестьян с помещиками и когда, по расчетам революционеров, окончательно осознавшие обман реформы селяне должны были подняться «в топоры» против агентов правительства.

Нечаев начал не с поисков единомышленников и объединения их в подпольный кружок, а с выстраивания героической биографии, вернее автобиографии, революционного вожака и создания вокруг его имени ореола героики и таинственности. Прежде всего он отомстил вожакам столичного студенчества, отправив им по почте провокационные письма и прокламации, чем привлек к фигурам своих оппонентов и критиков внимание полиции. Тем самым Нечаев надеялся подвергнуть их репрессиям и «вычеркнуть их из обычной колеи» студенческого движения. Причем делал он это, по его словам, не из пошлой мести, а для пользы самих студенческих лидеров, дабы выковать из них несгибаемых революционеров. А вскоре Сергей Геннадьевич скрылся от всех знакомых, но прежде подбросил им записку о том, что его арестовали и везут в Петропавловскую крепость.

Затем он появился в Москве, утверждая, что ему удалось бежать из крепости, а потому он должен срочно скрыться за границей. В марте 1869 г. Сергей Геннадьевич пребывает уже в Швейцарии, где пытается получить деньги на революционное «дело» из так называемого «бахметьевского фонда», распорядителями которого являлись Герцен и Огарев. Заметим, что после побега за границу он распустил слух, будто бы Нечаева по пути в сибирскую ссылку задушили жандармы, однако волны общественного возмущения сообщение, к его удивлению, не вызвало.

Герцен молодому радикалу не поверил, более того, отверг его рассказы о широком радикальном движении в России и необходимости действовать безотлагательно, справедливо сочтя их ложью. «Дикие призывы, – писал он, – к тому, чтобы закрыть книгу, оставить науку – и идти на какой-то бессмысленный бой разрушения, принадлежат к самой неистовой демагогии… Я не верю в серьезность людей, предпочитающих ломку и грубую силу развитию и сделкам. Проповедь нужна людям, проповедь неустанная, ежеминутная проповедь, равно обращенная к работнику и хозяину, к земледельцу и мещанину».

Зато Огарев и Бакунин, очарованные Нечаевым, предоставили ему значительную сумму из упомянутого фонда. В Швейцарии тот издал несколько прокламаций, выслав их по случайным российским адресам, чем обеспечил ничего не подозревающим людям неприятности с полицией (ситуация нам уже знакомая). Этого настоятельно, по мнению Сергея Геннадьевича, требовало «дело», поскольку «ничто так не революционизирует человека, как ночь, безвинно проведенная в полицейском участке». Главное же, Сергей Геннадьевич издал в Швейцарии две брошюры: «Народная расправа» и «Катехизис революционера». Даже одному из соавторов «Катехизиса» Бакунину тот показался «катехизисом» не революционеров, а «абреков» (что не помешало Михаилу Александровичу до поры поддерживать молодого друга, или, как он его называл, «тигренка», во всех его начинаниях). Впрочем, о «Катехизисе» мы поговорим чуть позже, пока же поинтересуемся политическими целями Нечаева.

Новая, социалистическая Россия, по его представлениям, должна была выглядеть следующим образом. После переворота революционная партия буквально все объявляет общественным достоянием и повсеместно организует рабочие артели. Для тех, кто не захочет в них вступить, будут закрыты общественные столовые, общественные спальни (!) и все виды общественного транспорта. Они остаются без средств к существованию и оказываются перед альтернативой: или труд, или голодная смерть. Каждая артель выбирает оценщика, который фиксирует количество произведенного и потребленного данным коллективом. Все эти сведения стекаются в «Контору», стоящую над группой артелей; обществом же в целом управляет неизвестно как образовавшийся «Комитет». Физический труд становится обязателен для всех, кроме занятых управлением, науками или искусством.

Но и люди, занятые ими, обязаны представлять в соответствующие «конторы» планы своих начинаний и получать одобрение этих планов «свыше». Дети с младых ногтей, ради установления равных возможностей для их развития, оказываются в особых трудовых школах. Матери могут воспитывать их и самостоятельно, но при этом должны отрабатывать определенное количество часов на пользу общества. Основным лозунгом подобного «земного рая» должна была стать следующая сентенция: производить как можно больше, а потреблять как можно меньше. Молодые экстремисты, как мы видим, по-своему «развили» учение Чернышевского о социалистическом обществе.

Проект Нечаева – прекрасный образчик казенного или, по выражению Герцена, «первобытного» коммунизма, но, если вы заметили, – это только набросок плана, абрис будущего общества. Более детально разработанного проекта Нечаев так никогда и не представил, считая подобный труд совершенно излишним, что для экстремистов 1860-х гг. вообще весьма характерно. Они были больше озабочены разрушением существующего строя, подготовкой, так сказать, «стройплощадки» для возведения кем-то после них нового здания всеобщей справедливости и неизбывного счастья. «Мы считаем, – писал в 1869 г. Нечаев, – дело разрушения настолько громадной и трудной задачей, что отдадим ему все наши силы, и не хотим обманывать себя мечтой о том, что у нас хватит сил и умения на созидание. А потому мы берем на себя исключительно разрушение существующего строя, созидать не наше дело, а других, за нами следующих». Поэтому для него было совершенно неважно, каким окажется облик «свободной» России: станет ли она неким государственным зданием или произойдет добровольное объединение общин и артелей, существующих независимо друг от друга и свободно обменивающихся продуктами своего труда без участия каких бы то ни было государственных структур.

Методы же действия самого Сергея Геннадьевича и нечаевцев вообще – это совершенно особая статья. Реванш за петербургскую неудачу он решил брать в Москве. Из-за границы Нечаев вернулся с мандатом некой Всемирной революционной организации (опять отголоски только еще задуманного бакунинского Интернационала). Согласно этому мандату, Нечаев назначался эмиссаром упомянутой Организации в России, то есть руководителем всего революционного движения в ней. В Москве он организовал кружок из двух десятков человек, получивший название «Народная расправа». Сам Нечаев, ради предания деятельности этого кружка большего веса, предпочитал называть его «Обществом». Это мало что меняло на деле, но кое-что объясняло в психологии самого вожака.

Будучи по делам в Петербурге, он рассказывал тамошним радикалам о «могучем» московском Центре революционного движения, а в Москве – о якобы существующей «грандиозной» петербургской Организации. Вообще же основатель «Народной расправы» искал людей не самостоятельно мыслящих, а доверчивых и внушаемых. Ему было некогда убеждать своих соратников, раскрывать перед ними собственные взгляды. Он пытался прежде всего сплотить членов кружка дисциплиной, основанной на неизбывном страхе. Человека, пойманного в капкан, не к чему убеждать и уговаривать, он и так душой и телом принадлежит «делу» и вождю, стоящему во главе этого «дела».

Сергей Геннадьевич, скажем, предлагал знакомым распространять написанные им прокламации. Если же те отказывались, ссылаясь на недосуг или ненужный риск, то он заявлял, что станет присылать им воззвания по почте, и тогда они будут вынуждены избавляться от опасных листков, передавая их «по цепочке». Мысль о том, что получатели его «бессмертных» творений могут их попросту уничтожить, не укладывалась в голове «вождя». Нечаев также собирал подписи людей, желающих участвовать в политических демонстрациях, а потом держал опрометчивую молодежь в кулаке, заставляя ее делать то, что ему нужно, угрожая в противном случае представить эти списки в полицию. Он практиковал также внезапные инспекции подставных ревизоров, якобы присланных «Всемирной революционной организацией», поощрял также и взаимные проверки друг друга членами «Народной расправы».

Иногда на сходки студентов Сергей Геннадьевич являлся в офицерском мундире, делая вид, будто он возвращается с тайного собрания сочувствующих радикалам военных. Стараясь достать средства, всегда позарез необходимые подпольщикам, он организовал наглый шантаж юриста Калачевского. Для этого нечаевцы подбросили ему компрометирующие бумаги, а затем нагрянули к юристу переодетые жандармами и под угрозой ареста вынудили его подписать вексель на 6 тысяч руб. Замечательный писатель Ю.В. Давыдов, тонко исследовавший радикальное движение 1860—1880-х гг., назвал нечаевщину «болезнью» и справедливо заметил, что в радикальном сознании «она сидит глубоко». О том, насколько он прав, поговорим позже. Пока же обратимся к несколько иным сюжетам.

Еще до появления феномена нечаевщины Герцен заметил, что в революционных кругах наличествует «свой национальный, так сказать, аракчееевский элемент, беспощадный, страстно сухой и охотно палачествующий». Говоря о палачестве, Александр Иванович в случае с Нечаевым попал в точку. Вершиной деятельности «Народной расправы» стало убийство собственного члена – студента Ивана Ивановича Иванова. Вся вина несчастного слушателя московской Земледельческой академии заключалась в том, что он осмелился усомниться как в подлинности мандата, выданного Нечаеву «Всемирной революционной организацией», так и в существовании подобной организации вообще. Глава «Народной расправы», считавший жесткое единоначалие одним из главных условий успешной деятельности революционеров, объявил товарищам, будто ему удалось по своим каналам выяснить, что Иванов является осведомителем полиции и может их всех выдать со дня на день.

Заманив студента в грот на берегу пруда в Петровско-Разумовском лесопарке, специально отобранная группа нечаевцев убила его и скрылась, но по неопытности оставила на месте преступления массу улик. Сергей Геннадьевич надеялся, что участие в этом убийстве сплотит ряды его соратников, повяжет их кровью, сделает решительнее, энергичнее, но просчитался. Все исполнители казни Иванова (кроме Нечаева, скрывшегося за границу и позже арестованного в Швейцарии) были вскоре задержаны и предстали перед судом. Тут-то, во время судебных слушаний российское общество воочию познакомилось с феноменом нечаевщины во всей его полноте и неприглядности. Оказалось, что обман, шантаж, убийство «из принципа» считались экстремистами совершенно в порядке вещей, установленном Нечаевым для себя и своих единомышленников. Именно тогда потрясенному обществу стал известен документ, пропитанный цинизмом, абсолютной безнравственностью и каким-то убежденным в своей правоте человеконенавистничеством – «Катехизис революционера».

Пересказывать все положения этого экстремистского произведения бессмысленно, достаточно ознакомиться лишь с небольшой цитатой, раскрывающей его суть. «У революционера, – пишут авторы «Катехизиса», – нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единым исключительным интересом, единою мыслию, единою страстию – революцией. Он… разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, со всеми законами и приличиями… Нравственно для него все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему. Все… чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела…У товарищества нет другой цели, кроме полнейшего освобождения и счастья народа, т. е. чернорабочего люда. Но… товарищество всеми силами и средствами будет способствовать к развитию тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и принудить его к поголовному восстанию…»

Выведение «новой породы» людей – занятие, издавна привлекавшее деспотов и тиранов всех мастей, и, как показали события XX в., не всегда безнадежное. Другой вопрос, как долго действует на человека магия подобных заклинаний, во что в итоге превращается «холодная страсть революционного дела» и каково жить без родства, дружбы, любви и чести? Однако бацилла нечаевщины опасна не только и даже не столько этим. Страсти-мордасти «Катехизиса революционера» потребовались Сергею Геннадьевичу для того, чтобы утвердить в умах и душах своих сторонников новый (на самом деле старый, как мир) вид нравственности. Главный постулат его морали был подхвачен большевиками и звучит, напомним, так: нравственно все то, что способствует торжеству революции, безнравственно все то, что ему препятствует. Нравственность, понятно, здесь совершенно ни при чем, однако безаппеляционность этого постулата освящена, как водится, обещаниями счастливого будущего народных масс, путь к которому известен только революционной партии.

Задачей подобных «хитрых» построений являлось отстаивание правоты лозунга, известного со времен иезуитов и Н. Макиавелли: «Цель оправдывает средства». Вряд ли существует цель более высокая и гуманная, чем обеспечение счастливого будущего для своего народа, а то и всего человечества. Именно на роль пастырей-поводырей России на пути к такому будущему и претендовали социалисты 1860—1870-х гг. Посему любые средства и методы достижения этой цели оказывались в глазах многих и многих из них оправданными и даже необходимыми. Обман, шантаж, убийство врагов и усомнившихся единомышленников – все превращалось, в пусть и крайние, но допустимые меры на пути к желанной цели. Аморальность, возведенная в ранг политики, оказалась средством необыкновенно действенным, чрезвычайно опасным и, как это ни печально, весьма привлекательным.

Послушаем совсем не сторонника Нечаева, одного из народников 1870-х гг. В.К. Дебагория-Мокриевича: «Один из важных принципиальных вопросов, возбужденных показаниями и объяснениями Успенского, которые он давал суду, в частности об убийстве Иванова, был вопрос о средствах, допустимых или недопустимых для достижения известной цели; и хотя мы отрицательно относились к мистификациям, практиковавшимся Нечаевым, так как, по нашему мнению, нельзя было обманывать товарищей по делу, но в вопросе об убийстве Иванова, после размышлений, мы пришли к другому заключению, – именно: мы признали справедливым принцип: “цель оправдывает средства”». Вот этого-то и добивался Сергей Геннадьевич – утверждения в умах молодых радикалов старого принципа иезуитов, позволяющего отбросить всякие «интеллигентские» сомнения.

О чем же размышляла «передовая» молодежь, знакомясь с материалами процесса нечаевцев? Верно, никак уж не о гибельности указанного принципа. Не размышляла она и о природе нечаевщины, беспощадно вскрытой Ф.М. Достоевским в его романе «Бесы», написанном как раз под впечатлением процесса над нечаевцами. Не поняла она и того, что ненависть к несправедливости, неистовость, с которой радикалы боролись с монархическим режимом, их абсолютное неприятие традиций оказывались коварной дорогой не вперед, а назад – к тому злу, от которого они так яростно отрекались. Бесами и нелюдьми в итоге делаются именно те, кто считает себя выше остальных смертных, кто полагает, что может осчастливить человечество, будто бы зная путь к его спасению, кто готов на все, чтобы заставить людей идти именно по указанному радикалами пути.

Позволим себе небольшой отрывок из еще одного мемуарного произведения. В «Истории моего современника» В.Г. Короленко писал: «На небольшой сходке обсуждались нравственные вопросы в связи с растущим революционным настроением… Поставили вопрос конкретно: предстоит, скажем, украсть “для дела”. Можно это или нельзя?.. Когда речь дошла до Гортынского… он подумал и сказал: “Да. Я вижу: надо бы взять. Но лично про себя скажу: не смог бы. Руки бы не поднялись”. Россия должна была пережить свою революцию, и для того нужно было и базаровское бесстрашие в пересмотре традиций, и бесстрашие перед выводами. Но мне часто приходило в голову, что очень многое у нас было иначе, если бы было больше той бессознательной, нелогичной, но глубоко вкорененной нравственной культуры, которая не позволяет некоторым чувствам легко следовать за “раскольниковскими” формулами.

Да, русские руки часто слишком легко поднимались и теперь поднимаются на многое, на что не следовало…»

К сожалению, Короленко абсолютно прав. Нечаевщина заразила многих и надолго. Помните в «Катехизисе революционера» обещание поддерживать то зло и те беды, которые должны были, в конце концов, довести народ до повсеместного бунта? Так вот, будущий народоволец Н.К. Бух рассказывал об одном товарище, который предлагал идти в деревню, чтобы сжигать и помещичий, и крестьянский хлеб. «Вы признаете, – говорил он, – что голод служит одним из факторов революции? Так почему бы не создать его искусственно?» Действительно, почему бы и нет? Подумаешь, страдания и смерть тысяч людей! Ведь нравственно все то, что способствует делу революции…

«Порадовал» Нечаев революционное движение России и утверждением в нем принципа «демократического централизма», согласно которому меньшинство безоговорочно должно подчиняться решениям большинства (которое чаще всего подменялось решениями «центра»). Речь, понятно, идет не о подчинении партии мнению народных масс, а лишь о том, что принятое руководством партии решение является обязательным для всех ее членов. Иными словами, «демократический централизм» обеспечивал и поддерживал жесткое единомыслие в партийной среде, запрещая дискуссии по поводу любых вопросов, решенных большинством (откуда взявшимся? кем собранным?), чего не было и в помине ни у декабристов, ни у деятелей начала 1860-х гг.

Разночинная среда, в чем мы еще не раз убедимся, дала народническому движению прекрасный человеческий материал. Но она же заразила это движение болезнями, связанными с изначально деклассированным состоянием разночинцев. Среди этих болезней – ненависть ко всему, что связано с высокой культурой, подлинной наукой, образованием и действенным просвещением. Ограниченность кругозора, сектантство, как способ мышления, привели к попыткам экстремистов выдать собственную точку зрения за универсальную отмычку, открывавшую любые двери, мешали им слушать иные мнения. Это, в свою очередь, влекло за собой склонность к авантюризму, неразборчивость в средствах, выпячивание собственного «я» в деле революции.

Нечаев же и в заключении остался верен себе. Говорили, что он сумел распропагандировать роту солдат охраны Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Честно говоря, то, что там произошло, пропагандой назвать очень трудно. Убеждая темных солдат в том, что он является то ли представителем части высшего петербургского «света», оппозиционной Александру II, то ли посланником Иисуса Христа на земле, Сергей Геннадьевич полностью подчинил их себе. Они носили ему с воли газеты и кое-какие продукты, попадая во все большую зависимость от узника. В самом начале 1880-х гг. он с помощью «служивых» сумел даже связаться с членами Исполнительного комитета «Народной воли». Нечаев вел с народовольцами переговоры о своем побеге, заодно предложив им захватить с помощью «распропагандированных» им солдат охраны всю царскую семью во время очередного богослужения в Петропавловском соборе. Планы главы экстремистов были разрушены событиями 1 марта 1881 г. После убийства Александра II нечаевский заговор был раскрыт. Солдат, до конца восхищавшихся сумевшим подчинить их себе узником, разослали по отдаленным гарнизонам, самого же Нечаева приковали к стене. Мучиться ему оставалось недолго, просидев в крепости почти 10 лет, он умер в 1882 г. от водянки, осложненной цингой.

Но вот что вызывает удивление. А.И. Успенская (сестра прославившейся позже В.И. Засулич и жена одного из членов «Народной расправы») вспоминала о Нечаеве необычайно тепло и даже с признаками раскаяния: «Мне стыдно было сознавать, что у меня есть личная жизнь, личные интересы. У него же ничего не было, – ни семьи, ни личных привязанностей, ни своего угла, никакого решительно имущества». Соратник Нечаева А.К. Кузнецов писал в автобиографии: «Я все же искренно преклоняюсь перед Нечаевым, как революционером». Им и в голову не приходило, что истинно глубоким психологическим мотивом действий Нечаева было главным образом самоутверждение. Видимо, данный мотив подсознательно оказался близок и понятен многим его поклонникам. Социализм же делался в данном случае лишь удобным, со всех точек зрения, прикрытием личных устремлений.

Среди горячих поклонников Нечаева, что не удивительно, оказались и большевики. В трудные годы становления Советской России В.И. Ленин говорил: «Нечаев должен быть весь издан. Необходимо изучать, дознаваться, что он писал, где он писал, расшифровать все его псевдонимы, собрать воедино и все напечатать». Причем глава Советского государства призывал сделать это не для выявления и лечения страшной болезни. Отнюдь нет. Известный большевик А.И. Гамбаров разъяснял суть ленинского указания следующим образом: «Нечаев был революционер, и революционер такого исключительного масштаба, такого пламенного размаха, аналогичного которому трудно найти в истории нашего движения. История знала немало примеров исключительного революционного героизма. Тем не менее на ее страницах нельзя найти хотя бы одного революционера, сколько-нибудь напоминавшего собою Сергея Нечаева».

Ну что тут скажешь? Как заметил поэт: «Каждый выбирает по себе…»

Он мог бы стать крупным ученым, членом разных научных обществ и академий. Подтверждая это, один из ведущих филологов своего времени И.И. Срезневский горячо убеждал Худякова: «Вы еще молоды: двадцати одного года вы будете кандидатом, двадцати двух – магистром, двадцати трех можете быть доктором, двадцати четырех – академиком». Казалось бы, чего еще желать? Однако судьба и сам Иван Александрович распорядились его талантом совершенно иначе.

Он являлся разночинцем в полном смысле этого слова. Худяков родился в 1849 г. в Кургане в семье учителя, и главный урок, который он вынес из семейного воспитания, – недопустимость делать что-либо вполсилы. Иван был одним из лучших учеников сначала уездного училища, а с 1853 по 1858 г. – Тобольской гимназии. В 1858 г. Худяков поступает в Казанский университет, но, не обнаружив в преподавателях большого интереса к своей любимой филологии, в следующем году переводится в университет Московский. Здесь он живет почти что затворником, анахоретом. Во всяком случае, его участие в знаменитых «студенческих историях» 1860–1861 гг. практически незаметно.

Исключили же его в 1861 г. из числа студентов университета совсем не за революционную деятельность, а как не сдавшего переходных экзаменов. Не сдал же их блестяще одаренный юноша потому, что все его время отнимала подготовка к печати замечательных сборников, сделавших ему имя среди филологов. В 1860 г. вышли подготовленные Худяковым «Сборник великорусских народных исторических песен для юношества» и первый выпуск «Великорусских сказок». В 1861 г. – второй выпуск «Великорусских сказок» и «Великорусские загадки». В 1862 г. он безуспешно пытается экстерном сдать экзамены в Казанском университете, но удается ему это сделать только в Петербурге. В том же году выходит третий выпуск «Великорусских сказок», а в 1863 г. еще один сборник: «Материалы для изучения народной словесности».

За эти труды Иван Александрович был награжден почетной медалью Русского географического общества, которая вдохновила его на новые свершения. В 1864–1865 гг. он издает два выпуска «Рассказов о старинных людях» и «Самоучитель для начинающих обучаться грамоте». Самоучитель, кстати, заслужил высокую оценку Герцена, заметившего: «Превосходно составленный учебник, то есть из ряда вон». В начале 1866 г. в свет вышли «Рассказы о великих людях средних и новых времен». Ученая карьера нашего героя вроде бы шла в гору, но в апреле 1866 г. его жизнь круто изменилась.

Дело в том, что годом ранее, во время очередного визита в Москву Худяков, уже бывший членом небольшой революционной группы, познакомился с Ишутиным и членами его «Организации». На встрече речь пошла об объединении московского и петербургского подполья с целью укрепления революционных сил. Летом 1865 г. Иван Александрович уехал за границу, чтобы установить связи с радикальной эмиграцией. Герцен показался ему малоинтересным представителем либералов 1840-х гг., а вот с «молодой эмиграцией» – Н.И. Утиным, М.К. Элпидиным, А.А. Серно-Соловьевичем – он сразу нашел общий язык. Во всяком случае, прочные контакты с ней были им установлены, и именно от Худякова ишутинцы узнали о существовании Европейского революционного комитета и о том, что они являются его ветвью в России (речь опять шла о бакунинском Интернационале, создаваемом в противовес I Интернационалу К. Маркса).

Итак, отныне, по словам Г.А. Лопатина: «Он (Худяков. – Л.Л.) принадлежал душой и телом московскому кружку заговорщиков и составлял центр петербургского отделения этого общества». Деньги, заработанные изданием книг, Иван Александрович отдавал на дело революции. Он вообще отказывал себе в элементарных удобствах, тратя гонорары на «дело» или предметы, необходимые ему для работы. Скажем, из 150 руб., полученных за первый выпуск «Великорусских сказок», 130 руб. он потратил на покупку научных книг. При этом Худяков достаточно трезво оценивал новых соратников. Об Ишутине он говорил, что тот не годится на роль заговорщика, хотя и обладает некоторыми организаторскими способностями, а также несомненным ораторским талантом. Правда, в вопросе о цареубийстве между ними оказалось много общего.

Возражая одному из товарищей, считавшему, что «всякое убийство само по себе преступление, не оправдывающееся никакими целями», Худяков говорил, что в случае с императором оно «извинительно и необходимо», поскольку «государи и их фамилии не так легко откажутся от своей власти». Поэтому во избежание массового кровопролития «лучше пожертвовать жизнью нескольких царственных особ». С другой стороны, внезапный приезд Каракозова в Петербург все же застал его врасплох, да и само намерение убить царя именно в этот момент показалось Худякову преждевременным и плохо подготовленным.

Подобного мнения придерживался не он один. Есть данные, указывающие на то, что товарищи убеждали Каракозова отказаться от покушения до 1869 г., но он был непреклонен. Видя решительный настрой москвича, петербуржцы оказали ему всю необходимую помощь. Может быть, Худякова вдохновляла надежда на то, что: «Если в Петербурге вспыхнет революция, то ни один государь в Европе не усидит на троне. Варшава отделится, Познань и Галиция тоже. Это поведет за собой революцию в Австрии и Пруссии; другие державы не отстанут…» В общем, такая вот перманентная революция, или говоря проще: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!» На деле же после выстрела 4 апреля 1866 г. следствие быстро вышло на Ивана Александровича и уже 7 апреля он был арестован.

Доказать его активное участие в подготовке покушения Каракозова и вообще в деятельности ишутинского кружка следствию не удалось. Тем не менее он был осужден на вечное поселение в отдаленных местах Сибири. Ивану Александровичу пришлось пережить страшные минуты, когда 4 октября 1866 г. на Смольном поле в Петербурге состоялась мрачная инсценировка гражданской казни революционеров. Ишутин при этом был поставлен на эшафоте в балахоне смертника под петлей виселицы, а остальных привязали к позорным столбам. Ишутину накинули петлю на шею и продержали в таком положении 10 минут. Лишь после этого появился фельдъегерь и огласил «царское прощение», казнь заменили каторгой и пожизненным поселением в Сибири.

Худякову для отбывания наказания был выбран Верхоянск, и якутский губернатор получил приказ о соблюдении строжайшего режима для поднадзорного. Верхоянск – это российский полюс холода, зимой температура здесь доходит до минус 70 градусов по Цельсию. Согласно переписи 1897 г., здесь имелось 59 дворов, в которых проживало 356 жителей, в основном якутов и «объякутившихся» русских. Понятно, что за тридцать лет до этого и дворов, и людей было еще меньше. Почта же в эту глухомань приходила два раза в год и в 1860-х, и в 1890-х гг.

Губительными для Ивана Александровича стала не суровость климата и режима содержания, а отсутствие достойного общества и бездействие, на которое он отныне был обречен. Худяков пытался его преодолеть, составляя русско-якутский и якутско-русский словари; по заданию географа Г. Майделя вел наблюдения за климатом Верхоянска. Позже его записки позволили академику Г.И. Вильду вычислить среднегодовую температуру здешних мест. Однако главными его трудами стали «Краткое описание Верхоянского округа» и «Материалы для характеристики местного языка, поэзии и обычаев», оставшиеся в рукописях.

Между тем условия жизни ссыльного брали свое. С 1869 г. у Ивана Александровича стали замечаться признаки душевного расстройства. После усиленных просьб родственников, поддержанных верхоянским начальством, его в 1874 г. перевели в Якутск, а в 1875 г. – в Иркутск. Ссыльный Н.П. Гончаров, посетивший Худякова в иркутской больнице, писал о том, что увиденное им в больничной палате «было каким-то мучительным переживанием ужаса». Умер Иван Александрович в сентябре 1876 г. и похоронен в одной могиле с двумя неизвестными бродягами.

Самобытный историк, честный чиновник, Прыжов стал не только сторонником Нечаева, но и одним из убийц несчастного студента Иванова. На суде над нечаевцами он оказался чуть ли не вдвое старше (к тому времени ему исполнилось 44 года) остальных обвиняемых. Как же угораздило этого хилого, полуслепого (страдал сильнейшей близорукостью), безусловно не кровожадного человека попасть в компанию убийц «из принципа»? Как и чем он поплатился за верность идеям нечаевского экстремизма?

Иван Гаврилович родился в Москве в 1827 г. Его отец, Г.З. Прыжов, являлся крепостным видного екатерининского вельможи В.А. Всеволожского. За храбрость, проявленную в Бородинской битве, Прыжов был награжден орденом Святого Владимира, дававшим право на потомственное дворянство, и был отпущен барином на волю. Однако оформить дворянство Гавриле Захаровичу удалось только в 1856 г., так что его старший сын Иван родился в семье мещанина. В детстве, по собственным словам нашего героя, он был ребенком «болезненным, забитым и страшно заикался». В общем-то это неудивительно, поскольку отец правил семьей по заветам «Домостроя», не чураясь рукоприкладства за малейшее неповиновение.

В 1849 г. Иван закончил знаменитую Первую Московскую гимназию, что располагалась на улице Пречистенка, но поступить на словесное отделение Московского университета ему не удалось. Формально отказ был объяснен сокращением числа студентов, на самом же деле причиной отказа стало низкое происхождение Прыжова. Пришлось поступать на медицинское отделение, которого сокращение числа студентов не коснулось, и тайком бегать на лекции Т.Н. Грановского, С.М. Соловьева, Ф.И. Буслаева и прочих корифеев истории и филологии. Увлечение их курсами привело к тому, что занятия медициной были запущены, и в 1850 г. Прыжова исключили из числа студентов. Лекции любимых профессоров он дослушал позже, сделавшись вольнослушателем университета.

Пока же вместо учебы пришлось поступить на службу. Иван Гаврилович становится экзекутором Московской палаты гражданского суда, а после ее закрытия в 1867 г. – смотрителем работ на строительстве железной дороги Витебск – Киев. Однако тянуло его совершенно к иному. Главным делом жизни Прыжова становится изучение довольно своеобразных сюжетов истории России. Автором он оказался весьма плодовитым. С 1860 по 1869 г. одна за другой выходят его книги: «Житие Ивана Яковлевича, известного пророка в Москве» (о знаменитом юродивом Корейше и его посетителях-пациентах, безоговорочно веривших в бесноватые выкрики и пророчества своего кумира); «Нищие и юродивые на Руси»; «Малороссия (Южная Русь) в истории ее литературы». Наконец, прославившая Прыжова «История кабаков в России в связи с историей русского народа». Всего же за эти годы Иван Гаврилович издал около 50 книг и статей по русской истории.

Несмотря на огромную работоспособность, жилось ему очень трудно, да и когда жилось иначе завсегдатаям российских кабаков и трактиров? Вот как описывает историю появления главного труда нашего героя писатель и книговед С.Ф. Либрович: «Это было в 1867 г. В книжный магазин М.О. Вольфа вошел невзрачной наружности человек, лет 40–45, одетый в рубище, и, показывая толстую, исписанную крупным почерком рукопись, обратился к Вольфу с вопросом: “Не купите ли вы у меня вот эту “штуку” для издания?” Маврикий Осипович с удивлением посмотрел на странного посетителя и спросил, кому принадлежит рукопись. “Это мой труд, – ответил тот. – Он заключает в себе историю кабаков в России”. Странная тема, равно как и странная личность, заинтересовали Вольфа. Он принял рукопись для просмотра, обещал дать ответ через две недели и спросил у своеобразного историка адрес. “Адрес, – произнес неуверенно тот. – Этого я указать не в состоянии. Сегодня я в ночлежке, а завтра, может быть, выгонят оттуда”».

Между тем названные нами работы были лишь малой частью задуманного Прыжовым. Человеком Иван Гаврилович оказался стеснительным до самоуничижения и одновременно крайне самолюбивым. Не получив высшего образования, он поставил перед собой грандиозную задачу – написать многотомный исторический труд, осветив в нем те стороны жизни народа, от которых признанные историки не просто отворачивались, но которые они, по его словам, презирали. Хватка у Ивана Гавриловича действительно имелась, во всяком случае, в его работах чувствуется живой интерес к тому, о чем он пишет. Кроме того, высказывался он обо всем напористо и напрямик, невзирая на приличия и академическую объективность. В своей самой знаменитой книге «История кабаков в России» он совершенно неистов и когда пытается переложить вину за русское пьянство «на татар, ляхов и жидов», и когда горячо обвиняет в нем правительство.

Прыжов раз за разом проводит мысль о бесчеловечной роли государства в производстве и продаже спиртных напитков. Верховная власть, по его словам, из века в век шла по самому легкому пути для получения денег с населения, повсеместно расставляя таможенные рогатки и собирая тамгу (налог), а также строя всевозможные питейные заведения, куда россияне с горя несли последние копейки. Он собрал огромный фактический материал, позволивший Достоевскому в романе «Бесы» сделать однозначный вывод: «Моря и океаны водки испиваются на помощь бюджету». Надо признать, что и сам Прыжов помог в этом отношении бюджету в немалой степени. Впрочем, об этой его слабости мы уже упоминали, да и касается она совсем другой стороны жизни нашего героя.

В 1869 г. Иван Гаврилович, как ни странно, становится членом «Народной расправы», возглавляемой Нечаевым. Впрочем, что же тут странного? Прыжов со всеми его комплексами стремился «состояться» не только как ученый, но и как активный борец за счастье народа (в очередной раз напомнила о себе «безместность» разночинцев). Кстати, в «Бесах» Достоевский вывел его в образе добряка и фантазера Толкаченко, вербовавшего революционеров среди уголовников и проституток (извините, среди «жертв общественного темперамента»). Прыжов действительно, по свидетельству современников, был в повседневной жизни «прост как дитя», являлся «фантазером, любящим толкаться между народом без всякой определенной цели». Простоту и фантазерство Ивана Гавриловича оставим на совести авторов мемуаров, а вот толкание его «между народом» было далеко не бесцельным.

Дело в том, что Нечаев поручил Прыжову вести пропаганду среди фабричных рабочих, уголовного элемента и прочих завсегдатаев кабаков, трактиров и тайных притонов. Он давно был здесь своим человеком, поскольку именно в этих заведениях, по его словам, можно было познакомиться с жизнью «низов» и собрать материал для задуманного им многотомного исследования их жизни. Что касается радикалов, то у них имелся собственный взгляд и особый расчет на упомянутую часть общества. Как писал в одном из своих воззваний Бакунин: «Разбой – одна из почтеннейших форм русской жизни. Разбойник в России – настоящий и единственный революционер без фраз, революционной риторики, революционер непримиримый, неутомимый на деле, революционер народно-общественный, а не сословный. В тяжелые промежутки, когда весь рабоче-крестьянский мир спит, кажется, сном непробудным, лесной разбойничий мир продолжает свою отчаянную борьбу и борется до тех пор, пока русские силы опять не проснутся».

Как мы уже отмечали, все эти уголовно-революционные игрища привели нечаевцев к убийству своего товарища. Насильно вовлеченный в него Прыжов во время расправы с Ивановым находился в состоянии полнейшего аффекта. Позже, на следствии он ничего не мог вспомнить ни о себе, ни о товарищах, находившихся в роковом гроте. По их же словам, он сначала пытался держать Иванова за руки, а после убийства несчастного стрелял в Нечаева, но промахнулся, что, учитывая его сильную близорукость и темноту в гроте, совсем неудивительно.

Несмотря на все старания адвокатов представить Ивана Гавриловича простецом и фантазером, он в 1871 г. был осужден на 12 лет каторги и вечное поселение в Сибири. Его жена О.Г. Мартос последовала за мужем в Сибирь, пополнив длинный список беззаветно самоотверженных российских женщин. Благодаря в первую очередь ей Прыжов держался в ссылке достойно и пытался продолжить научную работу. Во всяком случае, в его архиве остались рукописи книг: «Собака в верованиях человека», «Записки о Сибири», «Декабристы в Сибири на Петровском заводе», «Граждане на Руси».

Окончательно Ивана Гавриловича сломила смерть в 1885 г. его супруги. Он остался один, кем-то обворованный, без всяких средств к существованию. Вдруг вернулась прежняя болезнь или привычка – он запил. Умер Прыжов в том же 1885 г., пережив жену всего лишь на несколько месяцев. Похоронен на кладбище Петровского завода недалеко от могилы самого любимого им из декабристов – И.И. Горбачевского.

Успенский родился в семье дворянина, служившего казначеем Нижегородского дворянского института. В этом институте Петр Гаврилович и обучался с 1857 по 1864 г., окончив его с серебряной медалью. Желая получить высшее образование, он поступил на естественный факультет Петербургского университета, но, разочаровавшись в академических штудиях, ушел со второго курса. Молодого человека, искавшего настоящего «дела», судьба привела в Москву, где он заведовал библиотекой и книжным магазином А.А. Черкесова. Тогдашние библиотеки и книжные магазины являлись своеобразными молодежными клубами, поэтому неудивительно, что Успенский свел близкое знакомство с членами ишутинской «Организации» и пропагандистского кружка Ф.В. Волховского. Однако их деятельность чем-то не устраивала нашего героя, и по-настоящему он нашел себя чуть позже.

В начале 1869 г. Петр Гаврилович познакомился с Сергеем Нечаевым, и они волей судеб оказались созданными друг для друга. Современник, хорошо знавший и не то чтобы любивший, но уважавший Успенского, писал, что это был человек, убежденный в необходимости жестокости, не обладавший сильным характером, но вместе с тем казавшийся твердокаменным. Он, как и многие молодые люди, писал стихи (конечно, те, что проходили по разряду «гражданской лирики»), был насмешлив, ироничен и бесконечно предан товарищам, разделявшим экстремистско-народнические взгляды. Успенский стал одним из учредителей общества «Народная расправа» и хранителем его документов, в том числе и печально знаменитого «Катехизиса революционера».

Когда встал вопрос о необходимости убийства И.И. Иванова, то Петр Гаврилович оказался одним из самых горячих приверженцев этой страшной расправы. По его словам, подобное убийство носило абсолютно нравственный характер, так как «все среднее, все шаткое надлежит уничтожать, оно должно выжигаться каленым железом». В ходе самого убийства Нечаев в темноте грота по ошибке начал было душить Успенского, но вовремя опомнился. Именно Петр Гаврилович подал руководителю «Народной расправы» револьвер, из которого тот застрелил Иванова. В 1871 г. Успенский был судим на процессе нечаевцев и приговорен к 15 годам каторги и вечному поселению в Сибири. Приговор ему, Прыжову и Кузнецову объявили, привязав к позорным столбам, выставленным на Конной площади в Петербурге.

Сначала наш герой оказался на Александровском заводе, а с 1875 г. его перевели на печально знаменитую Карийскую каторгу. Здесь он впал в депрессию и попытался покончить счеты с жизнью. Товарищи успели спасти Успенского, а излечил его от приступов отчаяния приезд к нему жены Александры Ивановны (сестры Веры Ивановны Засулич) с малолетним сыном Виктором (позже тот стал известным врачом и даже был избран депутатом II Государственной думы). В 1879 г. Петр Гаврилович оказался переведен в «вольную команду», то есть стал вольнопоселенцем, но в начале 1881 г. министр внутренних дел М.Т. Лорис-Меликов отменил «вольную команду» для этого разряда ссыльных.

Помещенные вновь в каторжную тюрьму, заключенные начали готовить побег. Для этого они тайно рыли подземный ход из тюремной кухни, расположенной недалеко от забора тюрьмы. Что они собирались делать «на воле», трудно сказать, им казалось, что главное выбраться из тюремных стен. Успенский в этих замыслах не принимал никакого участия, жил, полностью уйдя в себя, сторонясь товарищей (жена с сыном к тому времени уже уехали из Сибири). Подкоп был открыт начальством совершенно случайно, но заключенные в случайность не поверили. Для них оказалось достаточно того, что Петр Гаврилович мог донести, и эта возможность перевесила отсутствие убедительных доказательств его вины.

27 декабря 1881 г. Успенский был найден повешенным в своей камере. Власти предпочли счесть его смерть самоубийством, но тюремный врач зафиксировал в протоколе вывих у умершего правого плеча, кровоподтеки на его теле и лице, надорванный рот. Иными словами, Петра Гавриловича сначала задушили, а уж потом повесили, неумело имитировав самоубийство. Да и по свидетельствам заключенных, он, заподозренный в предательстве, был убит Ф.Н. Юрковским, И.К. Ивановым и А.М. Беламезом. Эта казнь вызвала бурный конфликт между заключенными на Каре. Для предотвращения дальнейших эксцессов ими был выбран товарищеский суд в составе И.Н. Мышкина, С.Ф. Ковалика и А.И. Зунделевича.

Выслушав свидетелей, суд пришел к выводу о бездоказательности обвинений против Успенского. И все-таки жертвы порой вопиют об отмщении. Вот и Петру Гавриловичу аукнулось его: «Все шаткое подлежит уничтожению»… Провозглашавший справедливость убийства «из принципа», известный нечаевец, в конце концов сам пострадал от того же принципа. Хотя какой там принцип? Один из очевидцев назвал случившееся с Успенским «эпидемическим помешательством на тюремной почве». Да и как могло быть иначе в каторжном зазеркалье, где речка зовется Карой, ближайшая сопка – Арестантской башкой, а две улицы поселения – Говнюшкой и Теребиловкой?

Радикальное движение 1860—1870-х гг., безусловно, не было отражением лишь субъективных настроений «левой» части российской интеллигенции. Во многом оно явилось также откликом на протест трудящихся и питалось их постоянным недовольством. Крестьянскую реформу 1861 г. вряд ли можно назвать выгодной для селян сделкой. По ее итогам в стране в среднем на крестьянскую семью приходилось по 6,2 десятины пахотной земли, на дворянскую – по 2330 десятин. Дело не ограничилось малоземельем. Крестьяне шли на поклон к помещику за пастбищами, лесом, местами для рыбной ловли, сенокосом, так как по реформе их не получили. К непомерному выкупу земли у помещиков (участки пахоты доставались селянам в 3,5–4 раза дороже их номинальной стоимости) добавлялись подати в пользу государства. Этих налогов «низы» деревни платили в 15 раз больше, чем помещики, и они составляли половину того дохода, который крестьянин получал от своего надела, а порой и вообще превышали этот доход.

Попытки крестьян найти защиту от произвола помещиков и чиновников у верховной власти ни к чему не приводили. П.А. Кропоткин рассказывал, как в 1862 г. во время церковного праздника старый крестьянин протолкался сквозь двойную цепь солдат и упал на колени перед царем, протянувши прошение. «“Батюшка-царь, заступись!” – крикнул он со слезами… Но Александр II… прошел… мимо, не обратив внимания на мужика, я заметил в нем легкое содрогание испуга, когда мужик внезапно появился перед ним».

На протяжении 1870-х гг. положение в деревне только ухудшилось. Арендная плата за землю, равнявшаяся ранее 25 копейкам за десятину, взлетела до 3 руб. серебром. Как вспоминал современник, «крестьянин, самый деятельный и трезвый, имеющий в семействе, кроме себя самого, двух или трех работников, не в состоянии есть круглый год чистого хлеба, а принужден в течение нескольких месяцев мешать его с мякиной». Неурожайные, то есть голодные, годы в России становились привычным явлением и повторялись со зловещей периодичностью: 1871, 1875, 1880–1881 гг. Они уносили от сотен тысяч до миллиона жертв не столько непосредственно от голода, сколько от роковых его спутников – тифа, цинги и прочих болезней.

Масла в огонь подлила и Русско-турецкая война 1877–1878 гг. 500 тысяч человек, призванных в армию, были в основном крестьянами, являвшимися главными работниками в семье и ее кормильцами. Страна потеряла убитыми, замерзшими, умершими от ран и болезней до 202 тысяч человек, 33 тысячи солдат и офицеров вернулись домой инвалидами. Итоги же этой войны, озвученные на Берлинском конгрессе, оказались такими, будто Россия вышла из нее не победительницей, а потерпевшей полное поражение. Обычные для военных лет тяготы: реквизиции лошадей для нужд армии, повинности, неурожаи – легли дополнительным грузом на плечи трудящихся.

Неудивительно, что в 1870-х гг. восстания крестьян происходили во всех губерниях европейской части империи. Правда, они были слабее, чем в 1860-х гг., зато стали более упорными и разнообразными по формам. К тому же к этому протесту присоединилось движение рабочих. Недаром московский старожил князь В.К. Ливен с грустью заметил: «Можно сказать, что и на наших часах стрелка подходит к тому моменту, который может прозвучать над нами рабочим вопросом, вопросом антагонизма между трудом и капиталом». Городские же волнения пролетариев (особенно в столицах) оказались более заметны для широкой публики, чем события, происходившие в деревне.

Иными словами, напряжение внутри страны непрерывно росло, подпитывая недовольство радикальной молодежи. Ее настроения прекрасно передал видный народник С.М. Степняк-Кравчинский. «Юноша, – писал он, – теперь знает, что ему делать. Он протянет крестьянину свою руку. Он укажет ему путь к свободе и счастью…Весь поглощенный своей великой идеей… он презирает страданье и самую смерть готов встретить с улыбкой… на лице». Это, конечно, хорошо и благородно «протянуть руку» и «презирать смерть», но что именно юные революционеры должны были нести крестьянину, какими идеями с ним поделиться? Годы-то были уже не 60-е, а 70-е, принесшие с собой много такого, с чем России ранее встречаться не приходилось.

Заметно изменившаяся социально-экономическая ситуация требовала нового ее идейного осмысления революционной Россией. Свои пути радикального решения социально-политических и экономических проблем в начале 1870-х гг. предложили П.Л. Лавров, М.А. Бакунин и П.Н. Ткачев. Чем же их теории отличались от взглядов Герцена или Чернышевского? Лавров, Бакунин и Ткачев, пытаясь обосновать возможность существования справедливого строя, осознанно допускали его пока что мечтательный, не связанный с существующей действительностью характер. Им казалось, что в идеале все можно устроить по желанию революционеров даже вопреки опостылевшей реальности. По сравнению с размышлениями Герцена и Чернышевского это был явный шаг назад. Что, впрочем, имеет свое объяснение.

До 1870-х гг. социализм в России носил в основном умозрительный, просвещенческий характер, сумел стать фактором общественной мысли, социологии, экономической науки, но не представлял собой непосредственно практической задачи. Чтобы сделаться таковой, его, по словам философа и историка В.Г. Хороса, необходимо было сформулировать «как политический и нравственный принцип», только тогда он имел шанс превратиться в формулу непосредственного действия. Программы же прямого действия никак не могут быть идентичны самым привлекательным теориям. Ведь в первых из них основной упор делается не столько на анализе законов общественного развития, сколько на деятельности человека, пытающегося преобразовать неподатливую действительность.

К тому же любая идея (в том числе и социалистическая), претендующая на то, чтобы стать достоянием масс, невольно упрощается, «выпрямляется» и, если хотите, «удешевляется» ради большей своей понятности и доступности. Теоретический взгляд на процессы, происходившие в обществе, конечно, гораздо интереснее, глубже, значительнее, но он не может стать программой действия. Молодые же последователи идеологов народничества не умели, да и не хотели глубоко вникать в тонкости теоретических рассуждений своих учителей, тем более изучать всю «кухню» их размышлений. То, что у тех было следствием знаний и убеждений, для молодежи стало быстро и естественно превращаться в объект истовой веры, не более и не менее.

Для выработки идеологии и последующих практических шагов народников 1870-х гг. большое значение имели две работы П.Л. Лаврова: «Исторические письма» и «Программа российских революционеров», опубликованная в № 1 журнала «Вперед». В первой из них отдавалось решительное предпочтение общественным наукам перед науками естественными, поскольку именно общественные науки занимаются вопросами справедливого экономического, социального и политического развития страны (к тому же именно они, как мы помним, должны были открыть новые законы существования человеческого общества). Будущее России виделось Лаврову во всеобщем равенстве, отсутствии эксплуатации человека человеком, «полной равноправности личности». Только в таких условиях возможно наибольшее «развитие личности в физическом, умственном и нравственном отношении, воплощение в общественных формах истины и справедливости».

Прогресс любого сообщества, по мнению Лаврова, обеспечивает деятельность так называемых мыслящих одиночек. Они представляют собой людей, глубоко осознавших причины существующей несправедливости общественного устройства и нащупавших пути ее устранения. Однако борьба одиночек с традиционной системой отношений вряд ли может привести к успеху. Чтобы сделаться общественной силой, мыслящие личности должны прежде всего объединиться. Кроме того, по словам Лаврова: «Нужно не только слово, нужно дело. Нужны энергические, фанатические люди, рискующие всем и готовые жертвовать всем. Нужны мученики, легенды о которых переросли бы далеко их истинное достоинство и действительную заслугу».

Задача «энергических людей» – служить согражданам нравственным примером, нести в массы идеалы добра и справедливости. Но для этого они должны всесторонне развить собственную личность, пройти основательную научную подготовку, дабы отчетливо представлять, о чем они говорят и что проповедуют. Лишь после этого «мыслящие» и «энергические» личности могут сделаться «коллективной силой», то есть союзом (партией) борцов и привлечь в свои ряды передовую интеллигенцию и широкие народные массы. Только так они в полной мере смогут возвратить народу свой «долг» перед ним. Стоп, а что из себя представлял этот «долг» и откуда он вдруг появился?

Дело в том, что, по мнению Лаврова, прогресс пока коснулся очень узкого круга людей. «Удобствами жизни», то есть плодами «умственного и нравственного развития», могут пользоваться лишь привилегированные слои, к которым принадлежит и интеллигенция. Но это их выгодное положение завоевано и оплачено страданиями многих поколений трудящихся. Именно данный долг интеллигенция и должна искупить перед народом. Каким образом она может это сделать? Партия должна искать пути к справедливости, а затем передать свои знания и открытия народу. Путь же к справедливому устройству общества лишь один – революция, но он связан с огромными трудностями и жертвами. Однако «прямой расчет, – по словам Лаврова, – доказывает, что хронические страдания масс при сохранении прежнего строя… далеко превосходят страдания в случае революции».

«Исторические письма» – документ сложный и очень показательный. Преувеличенная роль личности в истории, революция как следствие духовной деятельности людей, а не результат объективных процессов экономического и социального развития – все это положения, которые трудно назвать в какой-либо степени научными. Однако, как вспоминал очевидец событий, «это небольшое сравнительно произведение имело… успех поразительный… можно смело сказать, что “Исторические письма” скоро сделались и были настольной книгой, евангелием молодежи в течение всех 70-х годов… Одно время мы увлекались Писаревым, который говорил нам о великой пользе естественных наук для выработки из человека “мыслящего реалиста”… И вдруг небольшая книжка, которая говорит нам, что на естественных науках свет не клином сошелся… что есть другие важные вопросы: есть история, есть общественный прогресс, есть, наконец, народ, голодающий, замученный трудом народ… который поддерживает на себе все здание цивилизации… есть наш неоплатный долг перед народом».

Но Лавров не только напомнил радикалам России о возможности помочь страдающим народным массам. В 1873 г. в первом номере журнала «Вперед», выходившим за границей, он развернул программу конкретных действий «передовой молодежи». В ней отмечалось, что конечной целью революционного движения является установление социального равенства и такого государственного строя, при котором ведущей силой делаются добровольные объединения трудящихся. Постепенно государство должно изжить себя и исчезнуть, но путь до этого идеала труден и долог.

Одним из важнейших требований программы стало то, что переустройство общества должно быть осуществлено не только для народа, но и при его непосредственном участии. Ему «нельзя навязать революционные идеи, выработанные в тиши ученых кабинетов». Принципы будущего социалистического строя должны быть поняты, осознаны и одобрены большинством населения. Здесь-то и начинается основная работа передовой молодежи. Малограмотные и забитые трудящиеся массы не в состоянии самостоятельно освоить все богатство социалистических идей. Поэтому образованное меньшинство обязано помочь народу уяснить его потребности, силу и возможности. Программа, предложенная Лавровым, заканчивалась перечислением действий, необходимых для сближения с народом:

– строгая, усиленная личная подготовка молодежи к деятельности в народе;

– завоевание доверия народа;

– постоянное раскрытие перед ним законов развития общества, подготовка масс к самостоятельной деятельности.

Призывать трудящихся к перевороту можно было только тогда, когда в стране сложится благоприятная экономическая и социально-политическая обстановка. Революционная молодежь должна запастись терпением и своей активной работой в народе исподволь подготавливать его к решительным действиям. Последнее напутствие Лаврова молодым революционерам звучало следующим образом: «Идите вперед, чего бы это ни стоило вам, чего бы это ни стоило народу. Какова бы ни была цена этого будущего, оно должно быть завоевано».

Однако единодушного одобрения у молодежи программа Лаврова не получила и вряд ли могла получить. Радикалы рвались в народ, к народу немедленно, они надеялись как можно быстрее помочь ему или, по крайней мере, облегчить его участь, «а Петр Лаврович, – по словам современника, – советовал им, кончив один факультет, переходить на другой, третий… Несогласные ждать ухватились за Бакунина». Что же предлагал им Михаил Александрович?

Из всего богатого политического и публицистического наследия Бакунина на народников 1870-х гг. наибольшее впечатление произвела его книга «Государственность и анархия», особенно помещенное в ее конце «Прибавление А». Как следует из заглавия книги, основной идеей этого труда стало утверждение безгосударственного строя как идеала человеческого общежития. Автор рассматривал государство в качестве явления исторического, но бывшего «с своего рождения…божественной санкцией грубой силы и торжествующей несправедливости». Именно поэтому Бакунин ратовал за его полное уничтожение. На российской почве подобное неприятие государства вообще превратилось в отрицание именно самодержавного государства с его армией, полицией и бюрократическим аппаратом.

Возражая Лаврову, Михаил Александрович писал, что задачей любой социалистической теории и любой революционной программы является выработка некого идеала, отвечающего чаяниям народа. У русского же народа такой идеал существует издавна – это крестьянская община и рабочая артель, поэтому учить его попросту нечему, а значит, и незачем. К тому же вести пропаганду в деревне революционерам не позволит правительство, да и сами крестьяне вряд ли проникнутся доверием к учителям-интеллигентам и всерьез воспримут их слова. Более того, в народе уже существуют необходимые предпосылки для социалистического переворота: нищета и рабство большей части населения, а также незабытый опыт казацко-крестьянских войн под предводительством Степана Разина и Емельяна Пугачева.

Проявить свою силу и волю народу мешает его патриархальное сознание и вытекающие из него вера в царя и подавление личности крестьянина общинными порядками. Причем община – это средоточие народной демократии – сама раздавлена, развращена государством, под гнетом которого даже общинные выборы превратились в обман, поскольку их итоги обычно бывают продиктованы помещиком и чиновником. Борьба с угнетателями за изначальную справедливость народной жизни заключалась, по словам Михаила Александровича, для отдельных личностей в разбое, для всего народа – в революции.

В условиях, когда все решают не месяцы, а недели (с точки зрения Бакунина, дело обстояло именно таким образом), честная и подлинно радикальная молодежь должна идти в народ, но не учить крестьян социализму, а поднимать их на бунт. Революционеры должны сломить замкнутость общин, «провести между этими отдельными мирами живой ток революционной мысли, воли и дела. Надо связать лучших крестьян (неформальных вожаков. – Л.Л.) всех деревень, волостей и по возможности областей… естественных революционеров из русского крестьянского мира между собою и там, где оно возможно, провести такую же живую связь между фабричными рабочими и крестьянством».

Иными словами, Бакунин звал радикальную молодежь к практической безотлагательной работе в деревне. Ее основными задачами должны были стать подготовка вооруженных выступлений крестьян и объединение их во всероссийское народное восстание. Его советы относительно конкретных действий в деревне: установление конспиративных связей с передовыми крестьянами, разъяснение им единства целей их борьбы и борьбы радикальной интеллигенции, необходимости одновременного выступления в различных губерниях, в деревне и в городе – несмотря на явную их утопичность, оказались весьма привлекательны и важны для народнической молодежи.

Несколько позже, в середине 1870-х гг., появляется третье направление народнической идеологии – бланкизм (по имени французского революционера О. Бланки), нашедшее свое отражение в трудах П.Н. Ткачева. Окончательное оформление оно получило в 1875 г., когда Ткачев в Швейцарии стал редактором журнала «Набат». Программа журнала достаточно полно выражает взгляды его редактора. «Сегодня, – писал Петр Никитич, – наше государство – фикция, предание, не имеющее в народной жизни никаких корней. Оно всем ненавистно, оно во всех, даже в собственных слугах, вызывает чувство тупого озлобления и рабского страха, смешанного с лакейским презрением».

Отсюда вытекало следующее: Российское государство практически «висит в воздухе», имея две псевдоопоры – армию и чиновничество. Но армия – это те же крестьяне, которые во время переворота, безусловно, перейдут на сторону восставших. Чиновнику же достаточно пообещать, что он и после революции сохранит свое место, жалование, то есть достойное социальное положение, и тогда он сделается нейтральным наблюдателем событий. Исходя из этого, переворот в интересах народа может и должны произвести не массы (их просвещение и организация – дело слишком долгое, хлопотное и не гарантирующее успеха), а хорошо организованная партия заговорщиков.

Поэтому первоочередной задачей революционеров является объединение в строго конспиративную организацию, которая развернет работу по подготовке переворота. Радикалы должны торопиться, так как превращение самодержавной России в капиталистическое государство укрепит позиции этого государства и осложнит претворение их планов в жизнь. Захват власти заговорщиками является лишь необходимым условием для начала перемен. Настоящие революционные преобразования осуществит новое государство, возглавляемое свободно выбранной Народной думой. Основой, стержнем и образцом проводимых преобразований является социалистическая по своему духу крестьянская община. Революционное же меньшинство, совершившее переворот, будет направлять и контролировать весь ход социалистических преобразований.

Таковы, в общих чертах, три направления народнической идеологии 1870-х гг. Общим для них стало видение социалистического будущего, базирующегося на крестьянской общине. Все три идеолога надеялись, что Россия имеет возможность миновать капиталистическую стадию развития и совершить социалистическую революцию, в ходе которой будет уничтожено самодержавие и связанные с ним феодальные пережитки. Расхождения между Лавровым, Бакуниным и Ткачевым начинались тогда, когда они излагали не сущность революционных преобразований, а намечали пути и средства для их осуществления.

Надо сразу отметить, что ни одно из трех направлений народнической идеологии не стало господствующим в среде революционеров-практиков. Более того, трудно назвать кружок или организацию, целиком состоявшие из лавристов, бакунистов или сторонников Ткачева, хотя в различные периоды деятельности радикалов 1870-х гг. то одно, то другое идейное течение порой выдвигалось на первый план. В основном же они более или менее органично сочетались в каждодневной работе народнических организаций. Собственно, такое положение признавалось естественным и необходимым самими идеологами. «Все три пути, – писал Ткачев, – одинаково целесообразны, все три вида деятельности одинаково необходимы для скорейшего осуществления народной революции».

Теоретические и практические различия, существовавшие в программах Лаврова, Бакунина и Ткачева, вызвали оживленные дискуссии в радикальной среде. Один из активных народников первой половины 1870-х гг. Н.А. Чарушин вспоминал: «Сторонники первого хотели возвратить “неоплатный долг” крестьянам, идти в народ, готовить его к освобождению. Вторые – выступали против длительной пропаганды, призывая к действию, бунтам, поскольку действие лучше всего революционизирует народные массы. Третьи говорили, что народ вообще нечему учить, стоит только “зажечь спичку” и вспыхнет всенародный пожар. Наконец, четвертые никакими конкретными целями не задавались, желая лишь ознакомится с бытом и настроением крестьян». Интересно, что же получилось у представителей всех четырех указанных мемуаристом направлений?

Лавров родился в 1823 г. в семье потомственных дворян. Получил образование в артиллерийском училище и Михайловской артиллерийской академии в Петербурге. С 1844 по 1866 г. преподавал математику в различных военных заведениях (с 1858 г. – полковник). С 1852 г. начал печататься в столичных журналах, а в конце 1850-х гг. познакомился и сблизился с Чернышевским, чуть позже стал членом общества «Земля и воля».

Лавров вроде бы не искал приключений и не претендовал на участие в громких событиях, они сами находили его, словно желая, чтобы именно он их проанализировал и объяснил. Особенно это стало заметно после его ареста в 1866 г. Петр Лаврович, как и многие оппозиционные журналисты, давно находился в «черном списке» III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. После покушения Каракозова на жизнь царя полиция начала производить аресты, сверяясь именно с этим списком. Судили Лаврова не столько за действия, сколько за образ мыслей: за сочинение четырех «преступных» стихотворений, за хранение статей «предосудительного» содержания и за намерение (!) проводить «вредные» идеи в печати.

Обвинения против Петра Лавровича были настолько надуманными, что судьи вначале хотели ограничиться трехмесячным заключением его на гауптвахте. По размышлению они собирались присовокупить к этому штраф в 100 руб. Однако атмосфера после покушения на императора никак не располагала ни к гуманности, ни к подлинному правосудию. Посему восемь генералов, составлявших коллегию военного суда и находившихся под нешуточным давлением, были вынуждены вынести следующий приговор: «Полковника Лаврова… отослать на житье в одну из внутренних губерний, поручив на месте жительства строгому надзору полиции и воспретив въезд в столицы». Так Петр Лаврович оказался на севере России, в Вологодской губернии, или, как ее называли современники, в «ближней Сибири».

Тотьма, Кадников – скучные, тихие городки, одиночество, отсутствие общественной жизни, от этого Лавров спасался только работой. Именно здесь в 1868 г. были написаны упоминавшиеся ранее «Исторические письма», которые стали, несколько неожиданно даже для автора, настольной книгой революционной молодежи. Кроме них Лавров написал в ссылке целый ряд статей в столичные журналы «Отечественные записки» и «Библиограф». Напряженной работе порой мешало пошатнувшееся здоровье, но ведь у Петра Лавровича только и оставались – журналистика и надежда на побег из «ближней Сибири» за границу.

Вообще-то судьба будто задалась целью сделать как можно более похожими жизненные пути идеологов революционного народничества. Все трое были людьми пишущими, все они подверглись гонениям со стороны правительства, все трое попали в ссылку и успешно бежали за границу, встав во главе российской революционной эмиграции. К мыслям о побеге Лаврова подтолкнул Герцен, настойчиво звавший Петра Лавровича в Париж. Вскоре разрабатывается детальный план его побега, но в декабре был арестован и посажен в Петропавловскую крепость главный «мотор» всего дела, зять Лаврова М.Ф. Негрескул. Зимой 1870 г. умирает Герцен. Казалось, что побег откладывается на неопределенный срок, если не навсегда.

Но события по-прежнему ищут Лаврова. В январе 1870 г. в Кадникове неожиданно для начальства появился эффектный штабс-капитан, под личиной которого скрывался известный народник Герман Александрович Лопатин. Бумаги, предъявленные им (разумеется, фальшивые), оказались в полном порядке, и кадниковская полиция познакомила Лаврова со «столичной штучкой», а та вскоре выкрала поднадзорного. На постоялом дворе близ Вологды беглецы неожиданно столкнулись с шефом губернских жандармов, но все обошлось. Глава вологодской полиции не узнал своего поднадзорного в человеке с перевязанной от зубной боли щекой.

Ярославль, Москва, Петербург – далее Петр Лаврович скрывался в имении знакомых, ожидая, пока друзья выправят заграничный паспорт на чужое имя. В Кадникове Лаврова хватились только через неделю после его побега. Жандармам в голову не приходило, что по вечерам через шторы окна кабинета они видели силуэт не Петра Лавровича, а его матери, именно ее тень они принимали за фигуру работавшего у стола сына. В результате местным властям пришлось признать печальный для них факт: «Полковник Лавров… скрылся из Кадникова неизвестно куда. Поиски производятся». А вскоре появилось и розыскное описание беглеца: «Лет от роду 47–48; волосы русые, на темени несколько рыжие; усы и бакенбарды рыжие; глаза серые, лицо круглое, красноватое, нос средний, росту большого, особых примет не имеется».

Но российским филерам эти сведения не пригодились. К тому времени Лавров был уже в Париже. Осенью 1870 г. он вступил в I Интернационал, в 1871 г. на его глазах развернулась деятельность Парижской коммуны. Он попытался организовать помощь коммунарам, вырвавшись из осажденного Парижа в Англию, затем переехал в Бельгию. Во время странствий он встретился и беседовал с К. Марксом и Ф. Энгельсом. Впереди – высылка из Франции, жизнь в Швейцарии, Лондоне и вновь в Париже. Петр Лаврович до конца жизни оставался участником, а отнюдь не бесстрастным летописцем российского революционного движения 1870—1880-х гг., издавал «Русскую революционную библиотеку»», «Заграничный отдел общества Красного Креста», редактировал зарубежную прессу «Народной воли», написал страстную и вместе с тем лиричную книгу «Народники-пропагандисты».

А России так больше и не увидел. Похороны Лаврова в Париже зимой 1900 г. вылились в настоящую демонстрацию.

Михаил Бакунин родился в 1814 г. в семье родовитых дворян. Окончил Артиллерийское училище в Петербурге, но уже 21 года от роду вышел в отставку, не лежала у него душа к военной службе, как, впрочем, и к службе вообще. В 1840 г. Бакунин уехал в Германию формально для пополнения образования, на самом же деле – для активного участия в общественном движении на континенте. Здесь он познакомился с К. Марксом, Ф. Энгельсом, П. Прудоном, Л. Бланом. С этого момента и началась чуть ли не сказочная одиссея Михаила Александровича, продолжавшаяся 36 лет. Но давайте по порядку.

В 1921 г. в архивах III отделения был обнаружен текст «Исповеди» Бакунина, написанной им для императора Николая I летом 1851 г. Публикация этого документа вызвала бурю среди «твердокаменных большевиков», возмущавшихся неподобающе дряблым поведением «апостола анархизма». Бакунина обвиняли в забвении революционных традиций, капитуляции перед троном, общественном пессимизме и т. п. Что ж, давайте обратимся к тексту «Исповеди», а заодно припомним события конца 1840-х – начала 1850-х гг.

«В моей природе, – писал Михаил Александрович, – был всегда коренной недостаток; это любовь к фантастическому, к необыкновенным, неслыханным приключениям и предприятиям, открывающим горизонт безграничный и которых никто не может видеть конца». Приведенные слова очень точно характеризуют натуру нашего героя. Он был человеком действия, впрочем, это еще слабо сказано. Бакунин постоянно стремился в тот угол Европы, где начиналась (или ему казалось, что вот-вот начнется) битва угнетенных с угнетателями. Его нечеловеческая энергия, острое перо, смелость высказываний привели к тому, что к концу 1840-х гг. развернулся неравный, но захватывающий поединок между Бакуниным и тремя монархиями – российской, австрийской и прусской.

С 1847 г. события его жизни замелькали с калейдоскопической быстротой: осень 1847 г. – высылка из Парижа; лето 1848 г. – участие в Пражском восстании; весна 1849 г. – участие в Дрезденском восстании, арест и заключение в тюрьму; зима 1850 г. – смертный приговор, вынесенный саксонским судом; лето 1850 г. – передача Бакунина австрийским властям и угроза нового смертного приговора; весна 1851 г. – выдача российскому правительству и заключение в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.

Споры, съезды, газеты, баррикады, суды – и глухое, мертвящее небытие «одетых камнем». Никаких надежд на открытое судебное разбирательство его дела. Абсолютная неясность будущего: смертный приговор, пожизненное заключение, каторжные работы? Калейдоскопическое мелькание событий и лиц сменилось остановившимся для узника временем. Именно в этот момент в камеру к Бакунину явился граф А.Ф. Орлов, возглавлявший III отделение, и предложил написать «Исповедь» на имя императора. О мотивах своего согласия Михаил Александрович упомянул всего один раз.

Он говорил, что если была бы хоть призрачная надежда на открытый суд, то он бы отказался от предложения графа. Поскольку же такой надежды не существовало, то и тактику следовало выбрать сообразно обстоятельствам. Заключенный рассчитывал, что Николай I, удовлетворившись покаянием революционера, заменит пожизненное заключение в крепости каторжными работами или ссылкой «в места отдаленные». Алексеевский равелин – это гроб без всяких вариантов; Сибирь – хоть какой-то шанс сбежать за границу и продолжать борьбу.

«Исповедь» Бакунина производит двоякое впечатление. Нет, нет, слова о заблуждении революционера, о тщетности западноевропейских социалистических учений и революций в ней, безусловно, присутствуют. Имеется даже ссылка на притчу о блудном сыне (Бакунине) и оскорбленном им, но нашедшем в себе силы для прощения отце (Николае I). С одобрением сказано об императоре как грозном «ревнителе законов». Наличествуют в «Исповеди» и настолько льстивые пассажи, которые то ли коробят современного читателя, то ли заставляют его вспомнить об иронии, граничащей с издевкой. «Нигде, – пишет, к примеру, Бакунин, – не было мне так хорошо, ни в крепости Кенигштейн, ни в Австрии, как здесь, в Петропавловской крепости, и дай бог всякому свободному человеку найти такого человеколюбивого начальника, какого я нашел здесь, к величайшему своему счастью».

Но рядом с многочисленными реверансами было в этом покаянии нечто такое, что никак не могло удовлетворить грозного самодержца. Начнем с того, что Михаил Александрович наотрез отказывался говорить о своих революционных связях и знакомствах, оправдываясь тем, что даже духовнику «никто не открывает грехи других, только свои». Далее он ссылался на то, что не пользовался полным доверием социалистов из-за распущенной российским правительством сплетни, будто он состоит на жаловании в III отделения.

Покончив с этим щекотливым моментом, Бакунин ярко описал революционные события в Западной Европе, очевидцем которых ему довелось быть. Он подробно проанализировал причины их поражения, постаравшись при этом намекнуть на неотвратимость грядущей победы социализма. Отметив, например, благородство, самоотверженность, дисциплину, честность, героизм французских рабочих, он с сожалением констатировал, что для победы революции во Франции, Праге и Дрездене не хватило лишь достойных вождей народных масс. Далее в «Исповеди» проводится сравнение положения в России и странах Западной Европы.

Отметив, что везде в мире много зла, неправды и несправедливости, Бакунин с грустью замечает: «…а в России, может быть, больше, чем в других государствах». Почему же больше? Потому, что в империи нет гласности, свободы выражения общественного мнения. И тут «блудный сын» внезапно превратился в обвинителя. «В России, – писал он, – все болезни входят во внутрь, съедают внутренний состав общественного организма. В России главный двигатель – страх, страх убивает всякую жизнь, всякий ум, всякое благородное движение души… И воровство, и неправда, и притеснения в России живут и растут как тысячелетний полип, который, как ни руби и ни режь, он никогда не умирает».

Бакунин не только обличал зло, он предложил монарху лекарство для его искоренения, советуя ему превратиться в просвещенного главу государства, отстаивающего интересы всех сословий. Более того, Бакунин посоветовал Николаю I встать во главе всего «славянского мира» и повести его к новой жизни. С высоты XXI века эти слова звучат чрезвычайно наивно. Если же помнить, что дело происходило в 1851 г., то стоит отметить, что Михаил Александрович воспользовался известным ему примером, данным в свое время декабристами.

Дворянские революционеры на следствии тоже пытались открыть Николаю I глаза на причины отсталости страны, на неудовлетворительное положение всех сословий, особенно крепостного крестьянства. Они искренно верили, что им удастся убедить императора провести необходимые реформы. И он в течение нескольких лет пользовался их показаниями, по-своему проводя изменения во внутренней жизни России. Верил ли в нечто подобное Бакунин? Трудно сказать. Но он явно надеялся, что «Исповедь» побудит власти изменить ему меру наказания. Как же восприняли покаяние революционера российские власти?

В ответ на предложение Бакунина встать во главе славянского движения Николай I недовольно фыркнул: «Не сомневаюсь, т. е. я бы стал в голову революции… спасибо!» Наиболее точно выразил отношение «верхов» к «Исповеди» военный министр граф А.И. Чернышев. «Чтение, – писал он, – произвело на меня чрезвычайно тягостное впечатление. Я нашел полное сходство между “исповедью” и показаниями Пестеля… то же самодовольное перечисление всех воззрений, враждебных всякому общественному порядку, то же тщеславное описание своих преступных и вместе с тем нелепых планов и проектов, но ни тени серьезного возврата к принципам верноподданнического – скажу более, христианина и истинно русского человека». Иными словами, каждая из сторон осталась при своем, в их отношениях ничего не изменилось.

А ведь 1851 г. – только середина жизни Михаила Александровича. Впереди еще 6 лет тюремного заключения, 4 года сибирской ссылки, бегство через Японию в Соединенные Штаты, а оттуда – в Лондон к Герцену. Впереди создание тайных обществ, скитания по Англии, Швеции, Италии, Швейцарии. Вступление в I Интернационал и отчаянная борьба с К. Марксом и Ф. Энгельсом, окончившаяся исключением Бакунина из рядов Интернационала. Попытка создать международное общество анархистов, заговоры, интриги, подготовка восстаний в Польше, Италии, Португалии…

Наконец, два последних, непривычно спокойных года жизни и смерть в тихой Швейцарии в 1876 г.

Ткачев родился в 1844 г. в семье мелкопоместного дворянина. После окончания гимназии в 1861 г. поступил на юридический факультет Петербургского университета. Здесь и началась его активная общественная деятельность. Жизнь Петра Никитича представляет собой своеобразный источник для изучения истории радикального движения 1860—1870-х гг. Судите сами.

1861 г. – участник студенческих волнений в Петербургском университете, заключен в Петропавловскую крепость, затем отпущен на поруки матери (университет закончил позже, экстерном). 1862 г. – член кружка Л. Ольшевского, близкого к «Земле и воле». 1865–1866 гг. – состоит в организации Ишутина – Худякова. 1867–1868 гг. – член «Рублевого общества» и «Сморгонской академии». 1868–1869 гг. – вместе с Нечаевым организует студенческий кружок экстремистского направления. 1877 г. – член «Общества народного освобождения». 1875–1881 гг. – редактор революционного журнала и газеты «Набат», издававшихся в Швейцарии и Франции.

Кроме того, на примере Ткачева можно с успехом изучать историю русской (и не только русской) журналистики. В каких только периодических изданиях он не сотрудничал! Во «Времени» и «Эпохе» братьев Достоевских (совсем не радикальное издание), в «Журнале Министерства юстиции» (опять-таки несколько странно для будущего идеолога народничества), «Библиотеке для чтения» Боборыкина, «Русском слове», «Женском вестнике», «Деле», «Неделе», «Живописном обозрении», в сборнике «Луч». Да и в эмиграции названий периодики, связанных с его именем, хватало: «Вперед» Лаврова, «Набат», «Ни бога, ни господина» О. Бланки. А чего стоят 32(!) литературных псевдонима Петра Никитича? Помимо прочего, простое перечисление тематики статей и брошюр, написанных им, дает полное представление об интересах прогрессивного читателя конца 1860-х – начала 1870-х гг. Ткачев писал по вопросам философии, права, политической экономии, статистики, литературной критики, этики, педагогики, затрагивал проблемы естественных наук.

Судьба нашего героя показательна и с точки зрения выяснения отношений между властными структурами и «новыми людьми». С октября 1861 по январь 1873 г. он пять раз арестовывался, провел около шести лет в казематах Петропавловской и Кронштадтской крепостей. В 1873 г. последовала высылка в Великие Луки Псковской губернии, откуда Петр Никитич и бежал за границу. Первая мысль, которая возникает после знакомства с фактами биографии Ткачева: какая долгая и насыщенная событиями жизнь! Поэтому совершенно неожиданными оказываются даты рождения и смерти Петра Никитича: 1844–1885 – всего-навсего 41 год.

Остается сделать следующий вывод: радикалы этих десятилетий были настолько «заточены» на борьбу с несправедливостью, на своей ответственности за судьбу страны, столь «зациклены» на идеях социализма, что в их жизни просто не могло случиться «пустых» дней, тем более месяцев или лет. Для Петра Никитича это было особенно характерно. Даже на фоне таких личностей, как Лавров или Бакунин, он выделялся какой-то неистовостью, рвением, желанием немедленно и постоянно отдаваться «делу». На современников ошеломляющее впечатление производило несовпадение внешности Ткачева и его напористой, темпераментной манеры вести дискуссию. Светловолосый молодой человек казался робким тихоней, не уверенным в своих силах, стесняющимся во всеуслышание высказать свои убеждения.

Но с какой силой, страстью, красноречием он отстаивал дорогие для него мысли, выношенные теории и на страницах журналов, и на студенческих сходках, и с глазу на глаз в личных спорах! Авторитетов в таких случаях для него в принципе не существовало. У львоподобного Бакунина им вдруг обнаруживалась «антиреволюционная точка зрения», и Лавров именовался Ткачевым «буржуазным псевдореволюционером». Петр Никитич придумал даже специальный, правда, не слишком внятный, но вполне обидный термин: «революционеры-реакционеры». Да что там Лавров и Бакунин! Ткачев попытался сокрушить такой европейский авторитет, как Ф. Энгельс. Снисходительно признавая, что Энгельс является «известной величиной», он обвинил одного из вождей пролетариата в «недостатке познаний», «невежестве», желании «дискредитировать русских революционеров».

И еще Петр Никитич очень спешил, будто сознавая, что ему отпущена совсем короткая жизнь. Впрочем, о себе он думал меньше всего, ему было страшно за Россию, вступившую на путь капиталистического развития. В каждой своей статье он призывал не медлить. Так, в программе журнала «Набат» упорно звучит мысль о необходимости подталкивать события. Нетерпение, порыв, связанные с отчаянием, звучат в каждой строке:

«Поторопитесь же!»

«Такие минуты не часты в истории… Не медлите же!»

«Революционер не подготавливает, а “делает” революцию. Делайте же ее! Делайте скорее! Всякая нерешительность, всякая проволочка преступны!»

Как Ткачев рвался в Россию в конце 1870-х – начале 1880-х гг.! Как старался изо всех сил поддержать деятельность «Народной воли»! С какой горечью писал: «Отвечать на виселицы журнальными статьями чересчур наивно». В глазах современников образ Петра Никитича – легального журналиста и радикала-заговорщика – так и не сложился в единое целое. Да и нам, столько лет спустя, трудно соединить практически несоединимое.

Теории – вещь, безусловно, замечательная, позволяющая нащупать твердую почву, выбрать спасительную тропинку в бездорожье повседневной жизни. Однако все три идеолога народничества 1870-х гг. поневоле пребывали за границей, а на практике их теории предстояло проверить народнической молодежи, не столько внимательно вглядывавшейся в реалии российской жизни, сколько прислушивавшейся к собственным ощущениям и надеждам. Историк Е.И. Щербакова справедливо отмечает: «Народничество нельзя ограничивать рамками какой-то жесткой теоретической схемы не только потому, что с идейной точки зрения, оно не было монолитным, но и потому, что существенной его чертой было особое настроение, захватывавшее самые широкие слои образованного общества». Особое настроение радикалов – это действительно то, на что следует обратить пристальное внимание.

В самом начале 1870-х гг. желание молодежи действовать вылилось в создание многочисленных народнических кружков. Не имея возможности рассказать о каждом из них, да и не желая чересчур утомлять читателя схожими, по сути, сюжетами, поговорим лишь о наиболее типичных объединениях радикальной молодежи; о тех, что сыграли наиболее важную роль в развитии революционного народничества. История кружка «чайковцев» начинается с возникновения в петербургском студенчестве группы людей, решивших заняться дополнительным самообразованием.

Свое название кружок получил совершенно случайно, по фамилии одного из своих членов. Н.В. Чайковский осуществлял сбор средств для нужд студенчества, поддерживал связи с редакциями газет и журналов, договаривался о проведении благотворительных концертов, то есть был на виду у широкой публики. Вскоре он вообще отошел от революционной деятельности, даже эмигрировал в Америку, а вот его фамилия, примелькавшаяся современникам, запечатлелась в названии кружка. Среди «чайковцев» оказались люди, заслуживающие нашего особого внимания: М. Натансон, С. Перовская, П. Кропоткин, сестры Корниловы, М. Купреянов, чуть позже Н. Морозов, С. Кравчинский и др., ярко проявившие себя на протяжении 1870-х – начала 1880-х гг.

До конца учебного года 1870–1871 гг. в кружке продолжались обсуждения рефератов, написанных его членами на экономические, социальные, политические темы. Защиты этих рефератов, проводившиеся на общих собраниях «чайковцев», вызывали бурные дискуссии, жаркие схватки и способствовали общественно-политическому (главным образом радикальному) развитию студенчества. В августе 1871 г. вернувшиеся после каникул члены кружка с воодушевлением рассказывали о боевом настроении провинциальной молодежи, о том, как ей не хватает «настоящей» литературы. Большинство «чайковцев» высказалось за то, чтобы, продолжая самообразование, заняться распространением среди провинциального студенчества книг современных ученых и писателей. Так началось «книжное дело», охватившее 37 губерний Российской империи.

Оно позволило «чайковцам», достававшим и рассылавшим по университетским центрам новинки общественно-политической и научной литературы, установить прочные связи с кружками радикальной молодежи Москвы, Киева, Харькова, Одессы, Казани и других городов страны. Им удалось распространить тысячи экземпляров книг и статей Чернышевского, Добролюбова, Лаврова, Берви-Флеровского, К. Маркса, Лассаля, Дарвина, Сеченова. Позже, когда «чайковцы» наладили издание литературы за границей, к перечисленному добавились агитационные произведения, написанные членами их кружка.

Почему именно «чайковцам» удалось встать во главе нарастающего движения радикальной молодежи? Думается, не последнюю роль в этом сыграла этическая и, как это ни странно, религиозная сторона дела. Неравнодушный к народникам начала 1870-х гг. историк В. Богучарский образно писал: «Не в силу только резкого перехода от “нечаевщины” к “чайковцам” испытываешь ощущение, будто из душного подземелья попадаешь сразу на залитый солнцем… луг, а по той причине, что кружок “чайковцев” и сам по себе представляет одно из самых светлых явлений даже и среди других кружков того русского юношества семидесятых годов, которое дало так много примеров настоящего морального подвижничества».

Слово «подвижничество» здесь употреблено очень к месту. Безбожие народников являлось изрядным «новоделом», поскольку было не столько выношенным убеждением, сколько следованием нигилистической моде. Христианское воспитание в семье, православие, пронизавшее жизнь большинства россиян, постоянная борьба с религиозными убеждениями народных масс – все это накладывало на движение радикалов заметный отпечаток. Показательно, что «хождение в народ» 1874–1875 гг. они называли «крестовым походом», имея в виду освобождение «святых мест» (деревни и общины) от бюрократической и капиталистической скверны. По-другому «хождение в народ» у революционеров называлось тоже вполне символично – «уйти на Афон».

Да и само понятие «народ» имело для них религиозный привкус. Для радикалов это была не просто массовая сила, союзник в борьбе с правительством, но объект глубокой веры, средоточие справедливой жизни и единственная надежда на возрождение России. Недаром известный землеволец и народоволец А.Д. Михайлов даже в письмах к родным, где совсем не обязательно было демонстрировать свои убеждения, писал слово «народ» с заглавной буквы.

Иными словами, религия как таковая хотя и утрачивала для народников былое значение, но потребность спасительной веры у них оставалась. За народническими взглядами, по словам исследователя Е.Б. Рашковского, стояла: «…особая светская разновидность религиозного по типу сознания, проявлявшегося в благоговейно-мифических представлениях о крестьянстве и бескомпромиссном неприятии существующей власти». Отсюда проистекал и максимализм народников как свойство то ли светского утопического, то ли религиозного сознания. Подобный тип сознания всегда являлся мощным аккумулятором энергии, самоотверженности, бескорыстия, героизма у его носителей.

П.И. Войнаральский отдал все свое состояние, оценивавшееся в 40 тысяч руб., на дело революции, с еще большим капиталом расстался крупный черниговский помещик Д.А. Лизогуб. Н.А. Морозов, С.Ф. Ковалик, Н.К. Бух, Д.А. Клеменц и др. бросили успешную научную карьеру, с головой уйдя в подпольную работу. Добровольная бедность, даже тех, кто имел вполне достаточные средства; желание жить так, как живут простые труженики (читай: как жили библейские пророки), были характерны для всех молодых радикалов того времени. Как и жертвенность, доходящая до немыслимой степени, когда, скажем, В.Г. Подарский покончил жизнь самоубийством, мучаясь сознанием, что мало пользы принес простому люду. Порой радикалы 1870-х гг. и впрямь начинали походить на монашествующих. Скажем, Н.В. Васильев объявил отцу, что намерен поселиться в избушке у лесного сторожа, так как убеждения не позволяют ему жить «барином в барских хоромах». И он стал прямо-таки «отшельником от революции», спал на голой скамье, питался скудной пищей и чувствовал себя при этом абсолютно счастливым.

Таким образом, вера в народ имела истоком не объективные качества и нужды трудящегося люда, а внутреннее нравственное стремление интеллигента-разночинца найти смысл своего существования. В этом отношении и нечаевщина была упомянута Богучарским неслучайно. Для «чайковцев» действительно не существовало ничего более нравственно неприемлемого, чем методы, применявшиеся «Народной расправой». Они строили свою организацию на совершенно иных принципах. «Наш кружок, – вспоминал П.А. Кропоткин, – оставался тесной семьей друзей. Никогда впоследствии я не встречал такой группы идеально чистых и нравственно выдающихся людей, как те человек двадцать, которых я встретил на первом заседании кружка “чайковцев”».

Собственно, то же самое говорили и их недруги. «Чайковцы, – показывал на следствии предавший их А.В. Низовкин, – между собою вполне и абсолютно доверяют друг другу… Между ними нет ни старших, ни младших – все равнозначущи, и каждый действует сообразно обстоятельствам, не справляясь с желаниями со стороны других, хотя образ их действий носит на себе характер странного единства, ибо они ведут и всегда преследуют одну и ту же цель…»

Новые члены принимались в организацию с учетом не только их идейных взглядов, но и нравственных качеств. За новую кандидатуру присутствующие на заседании должны были проголосовать единогласно. Важные вопросы практической деятельности, кстати, решались точно таким же образом, остальные – большинством голосов. Малейшее подозрение в неискренности, недостаточной нравственной чистоте оборачивалось исключением из кружка. Причем былые заслуги провинившегося в расчет не принимались. Именно это произошло с одним из учредителей кружка «чайковцев» В. Александровым, когда он попытался проповедовать идею «свободной любви».

Очень быстро призыв Бакунина и Лаврова «идти в народ», желание молодежи помочь трудящимся осознать свое положение сделались доминирующим мотивом поведения радикалов. Правда, сразу в деревню, к крестьянству молодые народники отправиться не решились. Скажем, «чайковцы» начали с пропаганды среди рабочих. С одной стороны, это в массе своей были те же крестьяне. С другой, рабочие объединялись в большие группы самими условиями их труда, что облегчало задачу пропагандистов. Таким образом, фабрики и заводы стали для народников первой половины 1870-х гг. своеобразным «полигоном», где можно было проверить доходчивость, меткость тем и языка агитационных бесед и языка. Кроме того, рабочие представлялись «чайковцам» огромным резервуаром будущих народных пропагандистов, к которым крестьяне испытывали гораздо большее доверие, чем к «студентам» (как жители деревень называли любую грамотную молодежь, появлявшуюся в селах).

Беседы с рабочими, по воспоминаниям Кропоткина, проходили следующим образом: «Большинство их (слушателей. – Л.Л.) жили небольшими артелями, в десять-двенадцать человек на общей квартире… На эти-то квартиры мы и отправлялись… Целые ночи толковали тут про социализм… Мы должны были даже удерживать рвение наших новых друзей, иначе они водили бы к нам… сотни товарищей, стариков, молодежь… Конечно, все те, которые вели пропаганду среди рабочих, переодевались крестьянами…

Очень часто после обеда в аристократическом доме, а то даже в Зимнем дворце, куда я заходил иногда повидать приятеля… брал извозчика и спешил на бедную студенческую квартиру… где снимал изящное платье, надевал ситцевую рубаху, крестьянские сапоги и полушубок и отправлялся к моим приятелям ткачам… Я рассказывал… слушателям про рабочее движение за границей, про Интернационал, про Коммуну 1871 г. Они слушали с большим вниманием, стараясь не проронить ни слова». Обычно такие беседы заканчивались вопросом слушателей: «Что же нам делать?» Каждый раз следовал ответ пропагандистов: «Ждать. Когда придет время, мы дадим сигнал».

Иногда рабочие огорошивали «учителей» неожиданными вопросами, то о положении трудящихся женщин в Европе, а то и вовсе – об особенностях индийской философии. Правда, случались и такие казусы, которые должны были бы заставить народников призадуматься. А.И. Желябов вспоминал, как после долгих и внешне успешных занятий в рабочей артели он спросил одного из слушателей: «Ну что, брат, если бы теперь тебе кто-нибудь дал 500 рублей, что бы ты сделал?» Последовал уверенный и убийственный для пропагандиста ответ: «Я? Я бы пошел в свою деревню и снял лавочку». Самое же главное заключалось в том, что рабочие, охотно тянувшиеся к грамоте, к разговорам на социально-экономические темы, отнюдь не собирались становиться «буревестниками революции» в деревне.

Однако нельзя сказать, что пропаганда народников на заводах и фабриках прошла совершенно бесследно. Она повлияла на настроение трудящихся, просветила их, подтолкнула к самостоятельной борьбе за свои права. Вскоре правительству предстояло столкнуться со слушателями народнических курсов начала 1870-х гг., ставшими через несколько лет заметными деятелями рабочего движения: П. Алексеевым, А. Петерсоном, В. Обнорским, В. Прейсманом. Для самих же «чайковцев» пропаганда в рабочей среде явилась интенсивной, но вряд ли достаточной подготовкой к массовому «хождению в народ», то есть к революционной работе в деревне. Здесь нам придется на время расстаться с ними, чтобы познакомиться с теми, кто прежде «чайковцев» отправился в деревню. Мы имеем в виду кружок А.В. Долгушина.

Александр Васильевич Долгушин, в прошлом вольнослушатель Петербургского технологического института, объединил вокруг себя группу рвавшихся к деятельности на благо народа молодых людей. В кружке насчитывалось всего шесть человек, причем самому старшему из них было 25 лет, младшему – 19. На собраниях долгушинцев встречались и иные лица, но активного участия в работе кружка они не принимали, заглядывая на эти собрания, скорее, из любопытства. С весны 1873 г. долгушинцы развернули лихорадочную подготовку похода в деревню, а летом того же года попытались с головой окунуться в жизнь народа.

Вооруженные револьверами на случай угрозы ареста, нагруженные пачками прокламаций, отпечатанных на ручном самодельном прессе, «напоминавшем о временах первобытных», они отправились по деревням и весям. Долгушинцы не предприняли никаких предосторожностей и не ведали сомнений, но это не значит, что акция далась им легко и непринужденно. «Это не так просто, – писал народник О.В. Аптекман, – как другие себе представляют: прочла-де молодежь одну-другую, полдюжины критических книжек, послушалась призывов Бакунина и Лаврова и пошла в народ. Нет! То была подлинная драма растущей и выпрямляющейся души, то были муки рождения больших дум и тревожных запросов сердца».

О чем же долгушинцы поведали крестьянам и только ли к крестьянам они обращались со своими призывами? Присмотримся к написанным ими прокламациям «Русскому народу» и «К интеллигентным людям». Первая из них, утверждая, что крестьянам не стоит ждать помощи от дворянства и правительства, выдвигала ряд конкретных требований, за которые народным массам следовало бы бороться. Среди них: уничтожение оброка, передел всех земель, замена рекрутчины обучением военному делу в школах, открытие сети хороших школ для крестьянских детей, отчет правительства перед гражданами о расходовании налоговых средств. Все эти требования подкреплялись цитатами из библейских текстов, остававшихся главным авторитетом для крестьянства. В прокламации указывалось, что добиться осуществления народных чаяний можно только в том случае, если крестьянам удастся «столковаться и согласиться, чтобы действовать дружно и согласно».

Во второй прокламации подвергалась уничижительной критике филантропическая деятельность интеллигенции, пытавшейся таким образом вернуть свой «долг» народу: работа в земствах, организация воскресных школ, разные формы благотворительности. Единственным видом деятельности, ведущим к освобождению народных масс, долгушинцы провозгласили пропаганду социалистических идей. По их мнению, смысл имела только работа пропагандистов, ушедших «в народ», в деревню, невзирая «на гонения и смерть». Главной целью подобной деятельности провозглашалась подготовка свержения существующего режима.

Что ждало долгушинцев «в народе»? Они разбрелись по уездам Московской губернии, рассказывая встречным и поперечным о том, что «скоро будут все равны на земле» и настанет «рай без Бога». Они дарили собеседникам брошюры и прокламации, не скрывая от них заткнутые за пояс револьверы, а также бумаги, «на которых были нарисованы все соседние села и деревни». Можно только подивиться предпринимательской хватке самого молодого долгушинца Анания Васильева, который не только раздавал прокламации направо и налево, но иногда и продавал их особо жаждущим. Короче говоря, по словам Аптекмана: «Долгушинцы повели дело так круто, – можно сказать с плеча, что очень скоро провалились… Здесь какая-то психологическая загадка… Неужели они своей ранней гибелью, своей первой жертвой хотели послужить примером другим? Может быть».

Похоже, он не слишком ошибся. Во всяком случае долгушинец Дмоховский писал из заключения матери: «Прошу тебя быть вполне спокойной за мое настоящее и будущее. То и другое совершенно гарантируется мнением, в котором я все более и более убеждаюсь и которое говорит, что страдания и смерть отдельных личностей в борьбе за осуществление более истинного и справедливого вполне окупаются, так как служат основанием для подготовки и укрепления других для той же борьбы…» Приговор по делу пропагандистов оказался суровым: Долгушину и Дмоховскому дали по 10 лет каторги, остальным – от 8,5 до 3 лет каторжных работ. Однако сколь угодно жестокий приговор уже не мог остановить народническую молодежь, и без того не ожидавшую от властей особой милости.

«Чайковцы», в отличие от своих предшественников, подошли к делу гораздо серьезнее. Прежде всего они решили обосновать свои цели и методы действия в программных документах. Программа кружка была написана в конце 1873 г. Кропоткиным и называлась несколько необычно для подобного рода документов: «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?» Состояла она из двух частей, в которых рассматривались как идеал политического устройства общества, так и методы конкретных действий революционеров в деревне.

Справедливый общественный строй, говорилось в проекте, может быть основан только на идее равенства всех людей. Это равенство обеспечивается одинаковыми правами на труд, образование, досуг и т. п. Материальные ценности должны принадлежать не государству, а всему обществу, более того, Кропоткин настаивал на уничтожении любого государственного устройства. Вместо него планировалось установить союз сельских общин и промышленных артелей. Подчеркивалось и то обстоятельство, что успех революционного переворота тем ближе, чем сильнее гнет, бесправие и беды народных масс.

Первая часть проекта программы, провозглашавшая давно известные истины, не вызвала у «чайковцев» большого интереса, а значит, и особых возражений. Их внимание было приковано к постановке задач практической деятельности пропагандистов. В проекте отмечалось, что единственным путем установления справедливого общества является социальная революция. Она – лишь первый шаг к новому строю. А потому чем точнее в ней выразятся чаяния народа, тем успешнее будут последующие социалистические преобразования. Поэтому в революции активнейшее участие должны принять народные массы. Как писал Кропоткин: «Никакая горсть людей, как бы энергична и талантлива она ни была, не может вызвать народного восстания, если сам народ не доходит в своих лучших представителях до сознания, что ему нет другого выхода из положения, которым он недоволен, кроме восстания. Следовательно, дело всякой революционной партии – не вызвать восстание, а только подготовить успех готовящегося восстания…»

Из этого, собственно, и вытекают задачи народничества, включавшие организацию своих сил и активную работу среди крестьянства. В программе Кропоткина явственно звучат антинечаевские мотивы, во всяком случае, в ней исключались «неравенство во взаимоотношениях членов одной и той же организации, взаимный обман и насилие для достижения своих целей». Партия должна была стать «выразителем требований самого народа», объединить сознательных представителей крестьянства и городских рабочих. Ведя пропаганду в народе, следовало разоблачать главные недостатки существующего строя, неустанно повторять, что только соединенными силами можно сломить сопротивление угнетателей.

Документ, написанный Кропоткиным, хотя и вызвал критику товарищей, но в той или иной мере отразил важнейшие вопросы, стоявшие перед радикалами России в начале 1870-х гг., а потому был принят в качестве программы кружка «чайковцев». В связи с этим позволим себе высказать некоторые соображения по поводу взглядов членов народнических кружков указанного времени. Как и всем социалистам-утопистам, им была свойственна идея об ограниченности политико-правового (юридического) равенства, установленного буржуазными революциями в странах Западной Европы. В противовес ему радикалы выдвинули требование «подлинного», социального равенства, вплоть до равенства в отношении общественной и частной собственности. Российские народники связали борьбу за освобождение трудящихся, за полное освобождение человека от экономического гнета с борьбой против антагонистического строя вообще.

В реальных же российских условиях 1860—1870-х гг. народничество объективно противостояло самодержавию. Оно никогда не представляло себе новую Россию иначе, как страной, свободной от царизма. Под словами Лаврова: «Вампир, обрекающий русский народ на неизбежное разорение, на неизбежное голодание, на неизбежные эпидемии, на страшную медленную смерть, есть государственный строй Российской империи», – мог подписаться любой радикал России. Однако попытка постановки в каком угодно виде политических задач признавалась не только излишней, но и опасной, поскольку могла разрушить основы народного (крестьянского) быта или подменить их какими-то новыми установлениями.

Подтверждая свой вывод, народники ссылались на опыт Западной Европы, где падение монархий привело, по их словам, только к усилению эксплуатации трудящихся. Третье сословие набирало силу и в России, грозя деформировать, приспособить к своим нуждам и крестьянскую общину. При таком положении дел из-под ног народничества выбивалась его главная опора, более того, на кону стояло подлинно прогрессивное, по мнению социалистов, развитие страны.

Вера в крестьянскую революцию как именно и только социалистическую, требовала от радикалов отодвинуть политические проблемы на второй, а то и третий план и немедленно заняться работой в народе. Их пропаганда в деревне должна была привести к развитию событий по давно написанному сценарию: освобождение общины неминуемо приводит к распространению общинных порядков на все сферы жизни государства, а значит, к торжеству социальной справедливости. Поэтому вопросы борьбы за политические и гражданские права отпадали бы сами собой. При этом, как справедливо отмечают исследователи, мысли о необходимости модернизации страны никак не соединялись у народников с раздумьями о неизбежных издержках, сопровождавших революции. Сторонники радикальных теорий принципиально не желали принимать во внимание предупреждение Чернышевского о трагических последствиях социально-политических эксцессов.

К середине 1870-х гг. для «чайковцев» и членов родственных им кружков главным стал общий для всего народничества клич: «В народ! К народу!» Массовый поход радикалов в деревню – явление абсолютно уникальное не только для российского, но и для мирового общественного движения – начался практически стихийно и не имел единого организационного центра. Его начало можно связать с появлением мастерских, в которых некоторые из участников «хождения» приобретали необходимые для жизни в деревне специальности: сапожника, столяра, слесаря и т. п.

По воспоминаниям О.В. Аптекмана, типичная подобная мастерская выглядела следующим образом: «Небольшой деревянный флигель из 3 комнат с кухней на Выборгской стороне. Скудная мебель. Спартанские постели. Запах кожи, вара бьет в нос. Это сапожная мастерская. Трое молодых студентов сосредоточенно работают. Один особенно занят прилаживанием двойной толстой подметки к ботфортам. Под подошву надо спрятать паспорт и деньги – на всякий случай. У окна, согнувшись, вся ушла в работу молодая девушка. Она шьет сорочки, шаровары, кисеты для своих товарищей, собирающихся на днях идти в народ. Говорят мало, потому что некогда. Да и о чем разговаривать? Все уже решено, все ясно, как день. То же при встречах на улицах. Лаконичные вопросы: “Куда направляетесь? Куда едете?”… Крепкие рукопожатия и всякие благие пожелания».

В отличие от предшественников, «чайковцы» все-таки провели некую предварительную разведку. Кравчинский, Рогачев, Перовская, Лукашевич, Аитов и др. «пробежались» по деревням, правда, без особенного успеха. Более того, результаты этой разведки порой выглядели обескураживающе. Лукашевич и Аитов, пытавшиеся вести пропаганду во Владимирской губернии, столкнулись с тем, что крестьяне отнеслись к ним недоверчиво, отказывали в ночлеге, подозревали в воровстве и конокрадстве. Позже А. Лукашевич, проработавший несколько месяцев с плотницкой артелью на Оке, не заметил, по его словам, в результате пропаганды «никакого шевеления интеллекта» плотников. Да и от чего бы ему было начать «шевелиться»?

Еще более яркую картину отношения селян к деятельности «пропагаторов» оставил С. Кравчинский. «Идем мы с товарищем по дороге, – рассказывал он Кропоткину. – Нагоняет нас мужик на дровнях. Я стал толковать ему, что податей платить не следует, что чиновники грабят народ и что по Писанию выходит, что надо бунтовать. Мужик стегнул коня, но и мы прибавили шагу. Он погнал лошадь трусцой, но и мы побежали вслед и все время продолжали ему толковать насчет податей и бунта. Наконец, мужик пустил коня вскачь, но лошаденка была дрянная, так что мы не отставали от саней и пропагандировали крестьянина, покуда совсем не перехватило дыхания».

Случались, конечно, и обнадеживающие радикалов сюжеты. Тот же Кравчинский рассказывал, что во многих деревнях их слушали, как апостолов, водили из избы в избу и отказывались брать деньги за питание. Среди крестьян действительно ходили слухи о справедливом переделе земель, так что слова пропагандистов падали на благодатную почву. Более того, сельская молодежь, вдохновленная ими, порой начинала угрожать полиции и чиновникам скорой расправой. В конце концов, Кравчинского и его напарника (Д. Рогачева) арестовали, но по дороге в город охрана из крестьян, не желая связываться с властями и терять даром время в городе, позволила им бежать через окно избы, в которой они остановились на ночлег.

Какими бы ни оказались результаты «разведки», они вряд ли могли отбить у молодежи желание «идти в народ». Еще только налаживал выпуск пропагандистской литературы в своей московской типографии Ипполит Мышкин; еще только обдумывал организацию в Европейской части России сети конспиративных пунктов Порфирий Войнаральский – все это казалось уже не важным. Весной 1874 г. тысячи молодых людей из Петербурга, Москвы, Киева, Самары, Саратова и других городов двинулись на Волгу, Урал, Дон, Днепр – туда, где, по их представлениям, были живы предания о вольнице Разина, Пугачева и Запорожской Сечи. Стихия движения даже не заметила того, что в марте 1874 г. полиция разгромила центральный петербургский кружок «чайковцев». В деревню ушло свыше 4 тысяч радикалов, сочувствующих же им насчитывалось в 2–3 раза больше.

Сторонников взглядов Бакунина, надеявшихся связать между собой разрозненные крестьянские волнения и поднять всероссийское восстание, вскоре ждало горькое разочарование. Бунтарский запал крестьянства оказался Михаилом Александровичем сильно преувеличен, а потому ни в 1874, ни в 1875 г. народникам не удалось поднять деревню на открытое выступление против самодержавного режима. В конце концов, даже самым отъявленным «бунтарям» пришлось заняться пропагандой: вести разговоры на социально-экономические темы, распространять брошюры и прокламации. Впрочем, и у сторонников Лаврова дела шли отнюдь не блестяще.

Идея нового передела земель действительно жила в крестьянстве, но начало его ожидалось исключительно «сверху». Царистские иллюзии селян оказались настолько прочны, что порой ставили в тупик самых убежденных радикалов. Пропагандист, работавший в Смоленской губернии, как-то рассказывал слушателям об истории английской деревни, об огораживании там земель и о бедах народа, связанных с ним. Слушатели горестно качали головами – да, обидели в Англии паны трудящихся, обманули и обокрали. Вот и у нас так же было бы, но царь не допустил. Последовал убийственный для пропагандиста вывод: у нас за царем лучше, чем у народов, где паны все решают. При таком настроении деревня оставалась совершенно равнодушной к разговорам о Земском соборе, Учредительном собрании, конституции, правах граждан и т. п.

Вопрос о чаяниях народных масс, их представлениях об идеальном государственном устройстве является одним из самых трудных и в исторической науке, и в политической практике. Начнем с того, что крестьяне не знали другого государственного устройства, помимо монархического. Не считая его идеальным, они противопоставляли монархии некую утопию, складывавшуюся веками. Согласно ей, народ хотел жить вообще без какой бы то ни было начальственной опеки. Недаром самыми популярными легендами у крестьян были рассказы о граде Китеже и чудесной земле Беловодье, где не существовало никакого, даже общинного начальства. Иными словами, крестьяне в своих фантазиях представали не столько наивными монархистами, сколько наивными анархистами. Однако, утешаясь этими легендами, крестьяне понимали, что Китеж и Беловодье, какими бы чудесными они ни были, всех желающих вместить не смогут.

Им оставалось надеяться на появление «праведного», «народного» царя, царя, который будет заботиться о благе подданных, особенно о нуждах «черного люда». Именно поэтому самозванчество вплоть до середины XIX в. имело на Руси такой успех в народных массах. Царя-самозванца крестьяне и горожане с той или иной степенью энтузиазма принимали за долгожданного «праведного» монарха, ниспосланного им за муки и терпение. Кроме того, наивный монархизм крестьянства был тесно связан с его религиозными представлениями. Издавна царь рассматривался подданными как наместник Бога, занявший по Высшей воле земной престол. Отсюда их упование на его справедливость, защиту от притеснителей возрастало многократно, вплоть до ожидания возведения под его руководством «Царства Божьего» на земле. Таким образом, в народных настроениях отразилась устойчивая связь монархической формы правления с русским вариантом православия, а также уверенность крестьянства в высшей справедливости патриархальной традиции. Здесь-то и таились истоки всех народнических (и не только народнических) неудач.

Остро чувствуя это, Д.И. Писарев еще в начале 1860-х гг. предупреждал горячие радикальные головы о том, что «интеллигенцию и мужика разделяет пропасть». По сути, подтверждая этот вывод, Д.А. Клеменц описывал свои впечатления от похода в деревню достаточно иронично, чуть ли не в духе М.Е. Салтыкова-Щедрина. «Вижу я, – писал он, – что почти все мои знакомые “пошли в народ”. Пью утром чай и думаю об этом, – почему я-то не иду туда? Взял саквояж, побежал на вокзал, взял билет в Новгород и сел в поезд. Проехал несколько станций и все жду, где же слезть с поезда, с какого места начинается настоящий народ, и решил сойти на следующей станции. Взял я свою поклажу и пошел в деревню.

Зашел в деревенский трактир и сел пить чай… Один из посетителей попросил меня написать ему прошение. Я исполнил его просьбу, но от вознаграждения отказался. “Скажи, милый человек, кто ты такой, как звать тебя?” – спросил крестьянин. Я не знал, как назвать себя, и сказал: “Зовите меня Владимиром”. Странствую по тракту. В одной деревне дал три рубля на лечение больной старухи и опять назвал себя Владимиром. Не прошло и трех дней моего странствия, как сложилась легенда, что по деревням ходит великий князь Владимир Александрович, расспрашивает мужиков, как они живут, помогает больным и бедным. Разумеется, все это дошло до сведения полиции. Меня арестовали…»

Имея все это в виду, вряд ли стоит удивляться, что если пропагандистов и слушали в деревне, то как привычных странников-богомольцев, а то и просто бродяг, издавна переносивших полумифическую, полуреальную информацию по российским городам и весям. Своеобразным итогом подобных бесед можно считать слова одного из слушателей, обращенных к недоверчивому соседу: «Не любо, не слушай, а врать не мешай!» Действительно, какие претензии и придирки могут быть к развлекательным сказкам, которыми, по мнению крестьян, баловали их, по выражению тех лет, «пропагаторы»?

Однако главная беда для ушедших «в народ» радикалов пришла не со стороны плохо поддававшегося агитации крестьянства. Очень скоро начала сказываться недостаточная организация «хождения в народ», отсутствие у него единого центра, а также нехватка опыта конспирации у молодых радикалов. Их массовые аресты начались с провала в конце лета 1874 г. конспиративной сапожной мастерской в Саратове. Первый же визит в нее жандармов – и пристав наткнулся на работу Бакунина «Государство и анархия». А рядом стояли и лежали в беспорядке еще несколько запрещенных изданий, географические карты, рекомендательные письма, записные книжки. В последних оказались полузашифрованные, а то и вовсе не шифрованные домашние адреса участников «хождения в народ». После этого полиции даже не было нужды гоняться за социалистами по деревням, достаточно было поджидать их возвращения домой. В конце концов, в 37 губерниях империи было арестовано свыше трех тысяч человек, а следствие по делу о противоправительственной пропаганде растянулось на три года.

Все это время арестованные (из трех тысяч в тюрьмах осталось две-три сотни) содержались в нечеловеческих условиях камер-одиночек, а потому к началу судебного процесса среди них насчитывалось 93 случая самоубийств, умопомешательств и смертей от различных болезней. На тупое и вредоносное ведение следствия негодовал даже такой закоренелый консерватор, как К.П. Победоносцев. Он писал, что «жандармы повели это страшное дело по целой России, запугивали, раздували, разветвляли, нахватали по невежеству, по низкому усердию множество людей совершенно даром».

Главное заключается в том, что и после страшного провала работа радикалов «в народе» не прекратилась. В несколько иной форме ее продолжил кружок «москвичей», ядром которого стали грузинские студенты. Еще в Цюрихе они объединились с кружком «фричей» – русских студентов (в основном, правда, студенток), которые, не имея возможности получить высшее образование в России, обучались в Швейцарии. Сблизили членов двух упомянутых кружков раскаленная атмосфера революционной эмиграции: горячие дискуссии по социальным вопросам, полемика между Бакуниным и Лавровым, желание работать на благо народа.

Возвращению «фричей» в Россию поспособствовало и само царское правительство. Опасаясь последствий контактов молодежи с лидерами эмиграции, оно опубликовало сообщение, в котором говорилось, что власти стремятся удержать русских студенток от «ложного понимания назначения женщины в семье и обществе, увлечения модными идеями» и «повелевают» им до 1 января 1874 г. прекратить занятия в Цюрихском университете и Политехническом институте и вернуться в Россию. Так в Москве появляются члены кружка «фричей»: В. Любатович, Б. Каминская, С. Бардина.

Чуть раньше в Москву прибыли грузинские студенты, и начались горячие дебаты, в ходе которых обсуждались события весны – лета 1874 г. Опыт «хождения в народ» наглядно доказал необходимость создания сильной подпольной организации. Однако народники до поры опасались подобного объединения из-за сопутствующего ему диктаторства, столь свойственного по-прежнему пугавшей молодежь нечаевщине. Один из руководителей «москвичей» Н. Джабадари вспоминал: «Порицали борьбу врассыпную, признавали необходимость объединить деятельность, но не допускали централизации, боясь “генеральства”… после нечаевского процесса это отрицательное отношение к руководству сверху доходило в молодежи до такой степени, что нередко каждый мало-мальски выдающийся своей организаторской деятельностью… обвинялся… в желании захватить в свои руки все».

«Москвичи», встречаясь с «ходившими в народ» Д. Клеменцем, С. Кравчинским, Н. Морозовым, Н. Саблиным, объясняли их неудачу неорганизованностью радикалов и неразвитостью крестьянства. Поэтому было решено начать свою деятельность вновь с пропаганды среди рабочих. Это, конечно, не означало отказа «москвичей» от основных догм народнической теории. Они вслед за «чайковцами» видели в рабочих лишь пользующихся доверием крестьян пропагандистов. К тому же «москвичи» попытались осуществить идею, изложенную Лавровым еще в 1860-х гг., – сплотить в одной революционной организации интеллигенцию и рабочих.

В соответствии с поставленными целями они выбрали две формы деятельности: агитацию и пропаганду, дав подробную классификацию этих форм, насчитывающую семь пунктов. Если коротко, то целью агитации стала подготовка народных масс к всероссийскому восстанию путем вовлечения в движение новых крестьянских общин. Пропаганда же являлась средством выявления критических взглядов на существующее положение в стране различных слоев населения, предоставление необходимых материалов коллегам, ведущим агитацию.

«Москвичи» не успели превратиться в действительно всероссийскую организацию. Созданные поздней осенью 1874 г. ячейки общества были разгромлены полицией уже летом следующего года. Однако и сделать они успели довольно много. Следствие установило, что «Лидия Фигнер и Варвара Александрова играли главную роль в обществе пропагандистов в Иваново-Вознесенске, Ольга Любатович – в Одессе и Туле, княгиня Цицианова – в Киеве, Вера Любатович – в Москве». Названные следствием города действительно оказались опорными пунктами организации, здесь пропаганда «москвичей» среди рабочих получила широкий размах.

Суд над «москвичами», состоявшийся в феврале 1877 г., среди современников получил название «процесса 50-ти». Он стал своеобразной генеральной репетицией судебного процесса над участниками главного «хождения в народ». Вопреки ожиданиям властей, суду не удалось ни представить народников «шайкой злоумышленников», ни привлечь на свою сторону симпатии общества, ни щегольнуть видимостью законности и демократии. Обвиняемые использовали трибуну суда для пропаганды социалистических взглядов, а самое главное – предстали в глазах общества серьезными оппонентами существующего режима.

Еще более сильное впечатление на современников произвел начавшийся 11 октября 1877 г. крупнейший в истории России политический судебный процесс, получивший название «процесс 193-х». Именно на нем судили участников «хождения в народ» 1874–1875 гг. Заседания суда были объявлены открытыми, но помещение для них выбрали настолько тесное, что посторонней публики в зале практически не было. Из-за размеров помещения суд счел возможным разделить обвиняемых на 17 групп и слушать их дела раздельно. Юридическое шулерство было сразу же разоблачено обвиняемыми, и 120 из них решили бойкотировать заседания и судиться заочно. Один из «протестантов», Ф.Н. Лермонтов, вообще предложил сенаторам «вместо всякого другого, лучше прочитать сегодня же окончательный приговор, который, вероятно, уже давно заготовлен у суда». Отметили подсудимые и то, что, несмотря на закон, материалы суда или вообще не появлялись в прессе, или печатались в совершенно искаженном виде. Резкие перепалки между обвиняемыми и членами суда продолжались до тех пор, пока «протестантов» не перестали водить на заседания. Ничего подобного в истории царской юстиции не было ни до, ни после этого процесса.

Самое впечатляющее противостояние судимых радикалов и членов суда, представлявших власть, произошло во время заключительного слова (вернее, речи) И.Н. Мышкина. Шестьдесят раз (!) председатель суда прерывал, одергивал выступающего, грозил лишить слова, а в конце концов приказал вывести его из зала. Жандармы попытались пробиться к оратору, но товарищи, загородив его, дали Мышкину возможность закончить речь. После этого жандармы вытащили его через головы других обвиняемых, а подсудимый С. Стопани бросился к судьям с криком: «Это не суд! Мерзавцы! Я вас презираю, негодяи, холопы!» Д. Рогачев подбежал к решетке, отделявшей скамью подсудимых от публики, и начал трясти ее с огромной силой. Несколько женщин в зале упали в обморок, защитник Карабчевский бросился на жандармского офицера, замахнувшись графином с водой. Кончилось тем, что председатель суда бежал из зала, впопыхах забыв объявить о закрытии заседания, а прокурор Желеховский только и смог выговорить: «Это чистая революция». Ну, революция, не революция, а скандал получился знатный.

Приговор по делу «193-х» был объявлен 20 сентября 1878 г. Четверо пропагандистов приговаривались к каторжным работам сроком на 10 лет, пятеро – на 9 лет, 56 человек – к разным срокам каторжных работ, еще 30 человек – к менее тяжким наказаниям. 98 обвиняемых после 2—3-летнего тюремного заключения оказались оправданы за отсутствием состава преступления, то есть отсидели в одиночках совершенно напрасно. Приговор не удовлетворил Министерство юстиции, и радикалов, не успевших перейти на нелегальное положение, выслали административно, то есть без суда, в «места не столь отдаленные». Приговор поразил иностранных наблюдателей, не привыкших к вывертам и сюрпризам российской Фемиды. Корреспондент лондонской «Таймс» в Петербурге писал: «Я слышу пока только, что один прочел Лассаля, другой вез с собой в вагоне “Капитал” Маркса, третий просто передал какую-то книгу своему товарищу. Что же во всем этом политического, угрожающего государственной безопасности?» Он не понял, что в России власти угрожало все, выходившее за рамки, ею же установленные.

«Процесс 193-х», можно сказать, подвел черту под движением народничества в первой половине 1870-х гг. Существенно то, что правительство явно проиграло схватку с революционерами, во всяком случае в чисто моральном плане. Обществу стало ясно, что эта романтически настроенная молодежь, пытавшаяся пусть и достаточно наивно, просветить крестьянские массы, рассматривалась властью как серьезная политическая сила. Снисхождение, с которым общество до этого смотрело на народнические затеи, сменилось доброжелательным интересом, а позже и прямой поддержкой радикалов. Что же касается собственно «хождения в народ», то ему трудно дать однозначную оценку.

С одной стороны, крестьяне не поняли и не могли понять отвлеченных разговоров «пропагаторов» о социализме, всеобщем равенстве, уничтожении государства и т. п. Не оправдал себя и метод так называемой «летучей пропаганды» (разговоров с крестьянами, случайно встреченными революционерами по пути своего следования, раздача им прокламаций и брошюр, которые потом шли у селян главным образом на самокрутки). Наконец, оказалась наивной борьба неорганизованной молодежи с машиной царского сыска и жандармерии. Иными словами, сиюминутные надежды народников на скорое и повсеместное народное восстание или хотя бы на доброжелательную поддержку крестьянами социалистических идей оказались обманутыми.

С другой стороны, «хождение в народ» дало мощный толчок развитию революционной практики, заставив радикалов пересмотреть свои тактические установки. Не будем забывать и о том, что в народнических кружках начала 1870-х гг. начинали свой путь многие видные деятели движения, определившие его характер во второй половине 1870-х – начале 1880-х гг.: А. Желябов, С. Перовская, Н. Морозов, Л. Тихомиров, Н. Бух, В. Засулич, М. Фроленко. Ал. Михайлов и др. О преемственности движения, внутренней логике его развития очень точно отозвался писатель и современник событий В.Г. Короленко. «В большом процессе (“процесс 193-х”. – Л.Л.), – писал он, – наивные идеалисты и мечтатели ругались, потрясали решетками, наводили ужас на судей. Это было в семьдесят восьмом году. А через два года, перед теми же сенаторами, безупречно одетые в черные пары и в крахмальных воротничках Александр Квятковский, а потом Желябов давали в корректнейшей форме показания: “Я имел честь объяснить суду, что бомба, назначенная для покушения на императора, была приготовлена так-то и состояла из следующих частей…”»

Однако покамест дело до бомб еще не дошло. В середине 1870-х гг. они казались лишь весьма малореальной, можно сказать, призрачной возможностью.

Марка Андреевича Натансона друзья называли «Иваном Калитой» народнического движения из-за его постоянных и достаточно успешных попыток собрать и объединить в кружках и обществах разрозненные силы радикалов. Он родился в 1851 г. в скромной мещанской семье и после окончания гимназии учился в Петербургской медико-хирургической академии, а потом – в Земледельческом институте, где стал одним из руководителей студенческого движения в столице.

Что можно сказать о судьбе человека, которого аресты каждый раз вырывали из рядов созданных им революционных кружков и обществ в момент их становления или начала активной деятельности? Подивиться удивительной изломанности линии его жизни или посочувствовать столь неудачно складывавшимся обстоятельствам? Но Марк Андреевич был почему-то счастлив на протяжении всех 50 лет своего служения делу революции.

Все началось в 1869 г., когда 19-летний Марк Натансон, студент столичной Медико-хирургической академии, смело вступил в бой против набиравшего силу Сергея Нечаева. В ответ на темпераментное и обманчиво-соблазнительное выступление последнего, призывавшее студентов идти в народ и немедленно бунтовать его против царизма, Марк спокойно предложил на каникулах провести в деревнях анкету с целью выяснения готовности крестьян к бунту. В общем, расчеты Нечаева на то, что ему удастся возглавить студенческое движение в Петербурге, были сорваны.

Это столкновение, безусловно, не означало полного поражения Нечаева и нечаевщины, но оно знаменовало рождение талантливого революционера-организатора М. Натансона. Вскоре он вместе с В. Александровым встанет у истоков кружка «чайковцев», создаваемого ими как противовес нечаевской «Народной расправе». В «чайковцах» действительно отразились многие черты, свойственные характеру самого Натансона: высокие нравственные принципы, требовательность к себе и к своим единомышленникам, обостренное чувство долга, понимаемое как революционное служение делу освобождения народа. О. Аптекман с восхищением вспоминал, как в 1880-х гг. в якутской ссылке уже «побывавший в боях», поседевший Марк Андреевич постоянно возвращался к обсуждению нравственных проблем общественного движения. «Он мне горячо доказывал, – писал Аптекман, – что пока у нас не будет высокой книги об этике, мы не будем в состоянии осуществить социалистический строй».

Нет, недаром вокруг этого в общем-то еще молодого человека, среднего роста, шатена с небольшой бородкой, высоким лбом и живыми проницательными глазами, раз за разом объединялись лучшие силы народничества. Правда, в центре кружка «чайковцев» Натансону удалось побыть недолго. Уже в 1872 г. он был арестован (его и до этого в 1869–1870 гг. арестовывали трижды) за составление вместе с В. Берви-Флеровским «Азбуки социальных наук». Последовала ссылка в Архангельскую губернию, затем – в Воронежскую, а оттуда – в Финляндию, входившую тогда в состав Российской империи. Все это заняло три года, так что «хождение в народ» прошло без участия Натансона, но не мимо его внимания.

В 1875 г. в Петербурге уцелевшие после жандармских погромов народники с нетерпением ждали его побега из ссылки, надеясь, что с появлением такой фигуры, как Марк Андреевич, обязательно произойдет поворот «к объединению и планомерности». Натансон действительно сбежал из Финляндии и объявился в Петербурге в самый нужный момент. Все, видевшие его в это время, отметили два удивительных и характерных для него качества: поразительную работоспособность и умение убеждать, очаровывать людей. Он работал день и ночь: оборудовал конспиративные квартиры, вел переговоры об объединении петербургских и московских народнических кружков, обсуждал программу и устав будущего подпольного общества, был одним из организаторов побега П.А. Кропоткина из тюремного госпиталя. Недаром народники в итоге назвали именно Натансона «отцом “Земли и воли”» 1870-х гг.

Но увидеть становление и расцвет своего «детища» Марку Андреевичу вновь не пришлось. Его арестовали весной 1877 г. и до ноября 1879 г. держали в каземате Петропавловской крепости. Затем последовала ссылка в Восточную Сибирь, но и этого властям показалось недостаточно. В 1881 г. Натансона переводят в самый отдаленный и гиблый улус Якутского округа. Из-за неудавшейся попытки организовать побег ссыльных ему пришлось ознакомиться с местной тюрьмой. Трудно сказать, как бы все закончилось, если бы не сгорело здание, где хранились материалы следствия и вещественные улики. Списывать пожар на счастливый случай вряд ли приходится. Побег ссыльных провалился из-за болтливости одного из уголовных поселенцев, взявшегося помочь «политическим» бежать. Теперь, искупая свою вину, он и устроил этот пожар. Дело о побеге после этого было благополучно прекращено, и арестованные вновь вышли на поселение.

Даже здесь, в якутской ссылке, Натансон умудрился собрать вокруг себя единомышленников. Он решительно не мог жить вне дискуссий, диспутов, без кружка товарищей. Ежедневно у него собирались сосланные землевольцы Тютчев, Линев, Аптекман, долгушинец Панин, каракозовцы, член кружка «москвичей» Александрова, ставшая позже женой Натансона, будущий писатель Короленко. А еще приезжали погостить товарищи из окрестных сел то в одиночку, то целыми компаниями по 10–15 человек. В Натансоне действительно было что-то необъяснимо притягательное. Конечно, играло роль и то, что он являлся живым хранителем революционных традиций, но на всеведущего патриарха Марк Андреевич похож не был, да и не пытался производить подобное впечатление.

В 1889 г. закончился срок его ссылки, и он поселился в Саратове. А к 1893 г. вокруг него создалось общество «Народное право», которое ставило целью борьбу за политические и гражданские права россиян. И вновь арест и ссылка на 5 лет в Восточную Сибирь. Вернувшись из нее, Марк Андреевич стал одним из лидеров левых эсеров. Такой вот сознательный выбор судьбы и цели жизни.

Он вроде бы ратовал за союз с большевиками-ленинцами, но оформить его не успел. Умер Натансон летом 1919 г., находясь на излечении в Швейцарии.

Сергей Михайлович родился в 1851 г. в семье военного лекаря. Образование получил в Московском военном училище и в основанном еще Петром I Михайловском артиллерийском училище в Петербурге. Карьера военного его явно не привлекала, а потому после выхода в отставку в 1871 г. он поступает в Лесной институт и вскоре присоединяется к кружку «чайковцев»…

В 1882 г. в Италии вышла книга под интригующим названием «Подпольная Россия». Фамилия ее автора – С. Степняк ничего не говорила ни заядлым читателям, ни полиции империи. Жизнь же Кравчинского после появлении этой книги четко распалась на две части. В первой из них Сергей Михайлович в 19 лет вступил в кружок «чайковцев» и вскоре стал одним из активнейших его деятелей. Участвовал в «хождении в народ», затем последовали арест, побег, эмиграция. В 1875–1877 гг. он участвовал в боях против турок в Герцеговине, затем в Италии вместе с анархистами пытался построить новое социалистическое общество. Вновь арест и тюремное заключение.

В 1878 г. Сергей Михайлович нелегально вернулся в Россию и присоединился к обществу «Земля и воля». В августе того же года на Михайловской площади в Петербурге ударом в грудь гарибальдийским кинжалом, привезенным из Италии, он убил шефа российских жандармов генерал-адъютанта Н.В. Мезенцева и благополучно скрылся с места преступления. В ноябре 1878 г. Кравчинский, спасаясь от преследования полиции, уехал за границу, как оказалось, навсегда.

С отъезда в Европу начался второй этап его жизни, постепенно исчезает С. Кравчинский – пропагандист, террорист, непоседа, и очень быстро нарождается вдумчивый исследователь революционного движения в России, писатель-публицист С. Степняк. Что-то с годами менялось в его характере, но главное – жажда деятельности – оставалось неизменным. Причем не просто деятельности, а отстаивание своего права идти первым, выбирать нехоженые тропы. Так всегда и во всем, всю жизнь, вплоть до 1895 г., когда погруженный в свои мысли Кравчинский попадает под поезд, и эта нелепая случайность оборвала его замыслы и рукописи на полуслове.

Остановимся подробнее на втором этапе жизни нашего героя. Писательская судьба Степняка-Кравчинского настолько индивидуальна, интересна и поучительна, что грех упустить такую возможность. Собственно говоря, речь сейчас пойдет лишь об одной его книге – «Подпольная Россия», которая, в наших глазах, звучит одновременно и гимном, и реквиемом революционному народничеству 1870-х – начала 1880-х гг.

Кравчинский начал писать ее в Милане осенью 1881 г. Судьбы товарищей, оставшихся в России, настолько тревожили его, желание познакомить с этими неординарными людьми Европу было так сильно, а необходимость проанализировать более чем десятилетнее движение народничества – настолько очевидной, что план книги сложился как бы сам собой. Две главы посвящены анализу движения, затем восемь – биографиям его участников, в заключение – несколько ярких эпизодов деятельности подпольщиков. Написание биографий доставляло Сергею Михайловичу огромную радость и причиняло мучительную боль. В них он вспоминал о людях, большинство из которых томилось в тюрьмах и ссылках, а некоторые из них (В. Осинский, Д. Лизогуб, С. Перовская и др.) были казнены.

«Подпольная Россия» вышла в свет на итальянском языке всего через полгода после начала работы над ней. А ведь автору пришлось преодолеть немалые трудности. Начнем с того, что в Милане он не чувствовал себя в безопасности. Живя под чужим именем, получая письма и газеты на адреса знакомых, Кравчинский в любой момент мог быть арестован итальянской полицией. У него под рукой не было никаких материалов и документов, а задуманная им работа требовала особой точности. К тому же он плохо запоминал даты, приходилось о времени чуть не каждого события справляться у жены и друзей, живших в Швейцарии.

Книга, естественно, должна была быть наполнена фактами. С другой стороны, нельзя было ни на секунду забывать о том, что неосторожное слово могло повредить товарищам, усугубить их вину в глазах властей. Наконец, впервые в русской литературе героями книги становились живые люди, современники Кравчинского. К тому же главная ее тема – судьба народнического движения, находящегося в те годы на перепутье, вызывала яростные споры в среде российских и европейских радикалов.

Собственный взгляд на людей и события, которым посвящена «Подпольная Россия». Кравчинский отстаивал горячо, ни в чем не уступая оппонентам. А спорить приходилось много, причем с очень близкими людьми: Г. Плехановым, Л. Дейчем, В. Засулич, А. Эпштейн. Никому из них так и не удалось поколебать позиции Сергея Михайловича. Книга же… Она сразу нашла своего читателя. Нет, не российского, поскольку на русский язык была переведена лишь в 1893 г., а европейского. «Подпольная Россия» моментально была издана на португальском, английском, французском, немецком, датском, шведском, испанском, голландском, польском, болгарском, венгерском языках. О ней с восхищением отзывались Э.Л. Войнич, М. Твен, Э. Золя, А. Доде, И.С. Тургенев, Л.Н. Толстой.

«Подпольная Россия» не оставила равнодушными и противников революционеров. Сразу же после ее выхода на русском языке бывший наставник Александра III К.П. Победоносцев специально обратил внимание полиции на крамольное издание. Отвечая ему, командир корпуса жандармов с огорчением констатировал, что ничего «полезного для сыска» ему в книге обнаружить не удалось. В журнале идеолога самодержавия М.Н. Каткова появилась обширная рецензия на «Подпольную Россию», основная мысль которой была предельно ясной, но далеко не новой: чтобы извести «крамолу» в стране, необходимо усилить гонения на интеллигенцию.

Так уж получилось, что этот эскиз посвящен не столько С.М. Степняку-Кравчинскому, сколько одной из его книг. Но они неотделимы друг от друга. Почитайте его произведения, и вы узнаете достаточно хорошо их автора, его характер, темперамент, а также – надежды и разочарования целого поколения русских радикалов.

Клеменц родился в 1848 г. в семье управляющего имением одного из многочисленных прибалтийских баронов. В 1867–1871 гг. он учился сначала в Казанском, а затем Петербургском университетах. В 1871 г. Дмитрий Александрович присоединился к кружку «чайковцев» и стал активным участником «хождения в народ».

Летом 1873 г. в провинциальном тогда Петрозаводске губернатору, капитану-исправнику и прочим первым людям города нанес визиты капитан инженерной службы Штурм, направлявшийся в Финляндию для проведения геологических изысканий. За неделю, проведенную в Петрозаводске, капитан очаровал всех, развлекая цвет города умными и веселыми разговорами, а обывателей – фейерверками и прочими эффектными штучками. Приглашения на обеды и вечера сыпались на милейшего Штурма как из рога изобилия. Но вскоре он, не предупредив никого, исчез, а вместе с ним из города пропал сосланный сюда революционер В.Тельсиев.

Обаяние капитана было столь велико, что в Петрозаводске никому в голову не пришло связать два эти события. В городе долго ждали возвращения Штурма на обратном пути из Финляндии, но так и не дождались. Роль очаровательного военного инженера сыграл, по оценке С.М. Кравчинского, «едва ли не лучший пропагандист» 1870-х гг. Дмитрий Александрович Клеменц. Он вообще обожал розыгрыши, ездил только в общих вагонах, одетый как мастеровой, на что не раз попадались встреченные им в пути единомышленники-пропагандисты. Он вступал с ними в дискуссию, и переубедить этого «мастерового» было чрезвычайно трудно, если вообще возможно.

Клеменц являлся абсолютно типичнейшей фигурой для радикальной среды тех лет, и в то же время заметно выделялся из нее. Дмитрий Александрович сторонился разговоров о революционной теории, предпочитая практическую работу. Он привлекал и даже как-то обволакивал своим обаянием массу людей, но не обладал качествами вождя и трибуна. Клеменц был поглощен решением самых разных научных вопросов, активно сотрудничал в серьезных журналах России, Франции, Англии. Недаром же 1875–1877 гг. он провел за границей, слушая лекции в лучших университетах Старого Света.

Типичен же Дмитрий Александрович был верностью социалистическим идеалам, абсолютным равнодушием к бытовым удобствам, болью за неустроенность жизни трудящихся. «Жил он бог весть как, – вспоминал о Клеменце Кропоткин, – сомневаюсь даже, была ли у него настоящая квартира. Иногда он приходил ко мне и спрашивал: “Есть ли у вас бумага?” – присаживался где-нибудь у края стола и прилежно проводил часа два. То немногое, что он зарабатывал подобным образом, с избытком покрывало его скромные потребности, и, кончив работу, Клеменц плелся на другой конец города, чтобы повидаться с товарищем или помочь нуждающемуся приятелю».

Его арест в 1879 г. может показаться случайным, но таковым ни в коем случае не являлся. Скорее можно удивляться тому, что за шесть лет нелегального положения, при такой кипучей деятельности и оригинальной внешности Клеменца арестовали впервые. Товарищам запомнилось следующее: «В нем все было характерно: и несколько калмыцкое лицо с высоким философским лбом и с чудными темными глазами, в которых светилась бесконечная доброта и искрились блестки юмора, и правильно очерченный красивый рот с иронической улыбкой, и крепкая, угловатая, дышащая силой фигура, и веселый… характер».

Следователь описывал внешность Дмитрия Александровича гораздо суше, прозаичнее и не слишком внятно: «Роста среднего, лет за 25, на вид кажется старше, телосложения крепкого, волосы темно-русые, носит бороду и усы. Называл себя Ельцинским и “Ни в городе Иван, ни в селе Селифан”. Носит разное платье». А арест его все-таки был делом случая. В марте 1879 г. к известному земскому деятелю Клеменц, редактор нелегального издания «Земля и воля», зашел по своим делам. А вскоре туда же случайным образом нагрянула полиция. Характерная внешность посетителя заставила стражей порядка судорожно вспоминать описания политических преступников, находящихся в розыске. Однако улик его незаконной деятельности при задержании найдено не было, да и обыск квартиры земца-либерала ничего не дал. Оставалось подписать протокол обыска, и все потянулись к столу, а Дмитрий Александрович попросил принести документ к креслу, в котором он сидел. Тут-то полиция и заподозрила неладное, и вскоре на кресле обнаружился потертый портфель. Открыв его, торжествующие сыщики обнаружили номера «Земли и воли» и часть архива этой организации.

Следствие по делу Клеменца вел сам начальник III отделения В.К. Плеве – восходящая звезда российской бюрократии, будущий министр внутренних дел. Следствие тянулось два года, поскольку чиновникам III отделения было в чем разобраться. Посудите сами, если не для того, чтобы посочувствовать следователям, то для того, чтобы вникнуть в суть дела. В 1872 г. Клеменц – член кружка «чайковцев», с 1873 г. – перешел на нелегальное положение и исколесил всю Россию в качестве сезонного рабочего, богомольца, нищего или деревенского писаря, кучера у помещика и т. п. В имении Свечиных, куда внезапно нагрянула полиция, чтобы арестовать Клеменца, тот успел переодеться нищим и настойчиво просил милостыню у отмахивавшихся от него жандармов. 1875–1877 гг. он провел за границей. Затем, едва вернувшись в Россию, уезхал в Сербию, где вспыхнуло восстание против турецкого ига. С 1878 г. Дмитрий Александрович вновь в России – участвует в организации побега Веры Засулич за границу, становится редактором изданий «Земли и воли», наводняя подпольную печать своими статьями.

Клеменц с удовольствием вспоминал эпизоды своей жизни, которые перечислял следователю, но ничего нового к ним не добавлял. Попутно он разворачивал перед Плеве столь блестящие научные гипотезы, а то и законченные теории, что тот проникся к нему искренним уважением. Покачивая головой, следователь не раз сожалел, что такой яркий и глубокий человек «сбился с пути». А дальше произошло нечто не совсем понятное. По одним свидетельствам, Николай Клеточников – землеволец, внедренный в III отделение, – сумел уничтожить портфель с архивом «Земли и воли» (главную улику против Клеменца). По другим, покушения народовольцев на жизнь императора Александра II заслонили собой «дело Клеменца». Так или иначе, его даже не судили, а просто выслали в Сибирь в административном порядке.

Пятнадцать лет в ссылке – это долго. Тем более когда тебе за сорок, и никто не может сказать, сколько осталось жить и что еще успеешь, если успеешь, сделать. За эти годы революционер и журналист Клеменц стал профессиональным и уважаемым в научном мире географом, геологом, этнографом, археологом – прекрасный «человеческий материал» встречался в радикальном лагере. Будучи сосланным в Минусинск, он ходил с экспедициями по рекам Томь и Абакан, первым исследовав их берега. Исколесил Внешнюю Монголию и составил ее географическое описание, вошедшее во все мировые справочники.

Клеменц участвовал в исследовании Каракорума – древней столицы монгольских ханов, и его статьи способствовали организации международных экспедиций в эти малоисследованные края. Вернувшись в Петербург, он организовал этнографический отдел в музее Александра III и стал его заведующим. Именно Дмитрий Александрович давал пояснения царю, посетившему музей своего имени, и на вопрос, не жалеет ли он о грехах юности, ответил: «Я горжусь ими. Это были мои лучшие годы».

Начиная с 1875 г. главными темами для народничества России становятся проблемы правильной организации собственных сил. В начале лета указанного года в Москве состоялся съезд уцелевших от арестов представителей радикальных кружков, который подвел окончательные итоги «хождения в народ». Среди участников съезда проводилось анкетирование, и вопросы анкет довольно точно указывали направление дальнейшего развития народнической практики. Важнейшие из них звучали следующим образом: каким должно быть содержание пропаганды? Как относиться к стачкам и забастовкам рабочих? Нужно ли вести пропаганду в войсках? Каковы недостатки в устройстве революционных организаций? Могут ли цели социалистической партии осуществиться сразу после переворота? Если нет, то каковы должны быть ближайшие после него требования народников?

Даже неполный перечень вопросов анкет свидетельствует о том, что к 1875 г. у революционеров России возникают серьезные сомнения по поводу главнейших положений теории Бакунина. В то же время эти вопросы показывают, что участники «хождения в народ» сделали из него серьезные выводы. Ими признавалось, что крестьяне оказались совершенно невосприимчивы к пропаганде отвлеченных социалистических идей. Плеханов утверждал, что легче было восстановить деревню против царя (что, как мы видели, было далеко не просто), чем убедить ее обитателей в том, что частная собственность есть зло. Совершенно чужд крестьянам оказался и язык пропагандистов, он должен был теперь стать более простым, доходчивым. С учетом этих требований предстояло написать и издать новую пропагандистскую литературу, а для этого необходимо завести подпольные типографии.

По мнению участников съезда, успеху «хождения в народ» явно помешало отсутствие единого центра, а также незнание революционерами элементарных правил конспирации. Наконец, не оправдал себя и метод «летучей пропаганды». Но это не обескуражило радикалов. Как витиевато выразился один из них: «Построить мост нам не удалось, мы ввалились в пропасть, но по нашим трупам началось длительное и упорное шествие новых борцов». Оставим в стороне высокопарные словеса, тем более что многие из упомянутых «трупов» впоследствии оказались вполне дееспособными, но признаем, что дело народников начала 1870-х гг. действительно было продолжено. В 1876 г. в Петербурге было положено начало новой организации, получившей название «Земля и воля» в память о своей предшественнице 1860-х гг. У ее истоков стояли М. Натансон, О. Аптекман, В. Осинский. Чуть позже к обществу присоединились С. Кравчинский, Н. Морозов, М. Фроленко, С. Перовская, В. Фигнер, А. Желябов, Л. Тихомиров, Я. Стефанович и др.

Землевольцы внимательно проанализировали и правильно оценили фактическую сторону «хождения в народ». Однако причины случившегося ими до конца поняты не были, да и вряд ли радикалы 1870-х гг. могли дать комплексный анализ происходившего на их глазах в России. Представления радикалов о крестьянстве имели истоком времена феодальные, когда оно выступало как единое сословие, почти не знавшее имущественного расслоения. Теперь же грянули совершенно иные времена. С другой стороны, народничеству трудно было возлагать серьезные надежды на пролетариат, поскольку его, как значимой политической силы, в России покамест не существовало. Радикальной интеллигенции вновь приходилось рассчитывать прежде всего на самое себя.

Устав, принятый членами «Земли и воли», говорил о том, что цель радикалов оставалась прежней – подготовка и осуществление народного восстания в ближайшем обозримом будущем. Именно к этому должен был стремиться «Основной кружок», состоявший из нескольких десятков человек и возглавлявший новое общество. Для решения оперативных вопросов создавалась «Комиссия» (из 3–5 человек), наделенная достаточно широкими полномочиями. Члены «Основного кружка» обязывались создавать территориальные и специальные группы, а стратегия и тактика «Земли и воли» определялась «конгрессами» – съездами представителей всех входивших в нее групп.

Программа «Земли и воли», получившая окончательную редакцию в 1878 г., распадалась на две части: организаторскую и дезорганизаторскую. В первой из них содержались требования, выработанные, как казалось землевольцам, самим крестьянством. Главное из них гласило, что вся земля должна была быть передана трудящимся и справедливо распределена между ними. Таким образом подтверждалась первая половина названия нового общества – «Земля». «Воля» же, в понимании народников, представляла собой свободный выбор народом формы правления. При этом, объявив в начале программы, что их идеалом является «анархия и коллективизм», землевольцы были вынуждены записать, что сразу к безгосударственному строю перейти вряд ли удастся. Необходимо лишь стремиться к максимальному ограничению власти будущего верховного правительства.

В организаторской части программы также раскрывались методы деятельности революционеров: «заведение… прочных связей в местностях, где недовольство наиболее заострено, и устройство прочных поселений и связей в центрах скопления промышленных рабочих»; «пропаганда и агитация в университетских центрах»; «издание собственного печатного органа и распространение листовок, установление связей с либералами и враждебными правительству религиозными сектами». Таким образом, в первую очередь организация должна была заняться заведением постоянных поселений в деревне с целью объединения крестьян одной местности, выделения из их среды «естественных революционеров», а также «постепенного сплочения селян разных местностей в единую организацию».

Поскольку в программе «Земли и воли», по мнению ее составителей, были выражены требования «самого крестьянства», то радикалы не считали нужным создавать поселения по всей России. С их точки зрения, достаточно было только воспитать зачинщиков, вожаков восстания. Поэтому для агитации словом и делом были выбраны знакомые им по «хождению в народ» районы Дона, Поволжья, Поднепровья. Именно здесь, под влиянием народников должны были возникнуть разные формы протеста: от борьбы с местными властями до общероссийского бунта.

Вторая, дезорганизаторская часть программы рассказывала о мерах, должных защитить революционеров и способствовать ослаблению, «дезорганизации» правительства. В ней землевольцам предписывалось установление связей с армией, привлечение на свою сторону чиновников правительственных учреждений. Здесь же говорилось о необходимости истребления не только шпионов и предателей, но и наиболее вредных, то есть наиболее выдающихся лиц «из правительства и вообще людей, которыми держится тот или другой ненавистный порядок». Каковы были критерии «отбора» подобных людей, оставалось неясным.

Программа «Земли и воли», помимо прочего, свидетельствовала о трудном и мучительном избавлении народничества от тактических иллюзий бакунизма. Трудным оно оказалось потому, что бакунизм предлагал, как казалось, наиболее прямой и короткий путь к торжеству социализма. Мучительным же оно было потому, что происходило не столько в теоретических дискуссиях, сколько в ходе непосредственной практики, то есть зачастую ценой арестов, ссылок, а то и казней революционеров. Таким образом, к разрыву со старыми идеями подводила сама логика борьбы радикалов с правительством. Для землевольцев их практическая деятельность началась с заведения подпольной типографии.

Арон Зунделевич убедил товарищей, что печатать нелегальную литературу можно не просто в Петербурге, а в самом центре столицы империи. Он получил из кассы общества 4 тысячи руб., отправился за границу, купил там типографский станок, шрифт и другое необходимое оборудование, попутно обучившись работе с ними. В Петербурге кроме Зунделевича в типографии работали четыре человека, в том числе и прославившаяся чуть позже выстрелом в столичного градоначальника Вера Засулич. Расположилась типография на Николаевской улице, в двух шагах от Невского проспекта, а хозяйкой квартиры значилась 40-летняя Мария Крылова.

Помогал Крыловой Василий Бух, сын генерала и племянник сенатора, молодой человек лет 25–26, с аристократической внешностью. Третьим работником типографии стал Птаха (настоящей его фамилии – Лубкин – не знал почти никто из землевольцев). Из осторожности Птаха вообще не рисковал выходить из квартиры. Этот 22—23-летний, худой, мертвенно бледный человек остался в памяти товарищей веселым, вечно что-то напевавшим, отсюда, видимо, и появилось его прозвище.

Основное издание нелегалов – «Социально-революционное обозрение «Земля и воля» – выходило тиражом в 1,5–3 тысячи экземпляров. В течение четырех лет полиция тщетно пыталась напасть на след типографии. Шеф жандармов генерал А.Р. Дрентельн в докладе царю сокрушенно признавался: «Дерзаю доложить, что более 1,5 лет безуспешно проводится розыск подпольной типографии. Охранники не щадят себя, работают все до самых мелких чиновников сверх силы, и все, что по крайнему разумению можно сделать для достижения цели, то делается с полнейшим рвением». Когда же Дрентельн позволил себе иронические замечания по поводу качества бумаги, на которой был отпечатан один из номеров издания, то следующий его номер, доставленный ему лично, был изготовлен на великолепной бумаге, да еще и спрыснут французским парфюмом. Однако в целом типография «Земли и воли» была призвана, конечно же, не ублажать эстетические запросы шефа жандармов.

Она обеспечивала необходимой литературой народнические поселения в деревне. А работа в этих поселениях шла ни шатко, ни валко. Оказалось, что одно дело – эпизодические пропагандистские наскоки в деревню, другое – постоянное проживание среди крестьян. В.Н. Фигнер вспоминала: «В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей… и я не знала, как подступить к простому человеку». Дело было не только в знании методов сближения с селянами. У некоторых городских жителей организм чисто физиологически не принимал грубую крестьянскую пищу, а сами они готовить еду не умели. У многих вообще отсутствовали навыки самообслуживания, зато имелось твердое убеждение, что образованному человеку не следует заниматься домашними делами.

Постепенно революционерам удалось сблизиться с крестьянами, но впереди их ждали новые беды и трудности. Первое: пропагандистов «заедала» легальная работа, то есть работа в соответствии с приобретенной ими профессией. В. Фигнер, трудившаяся в качестве фельдшера, приняла в первый же месяц 800 больных, а в течение десяти месяцев – 5 тысяч человек. Кроме того, она с сестрой Евгенией открыла школу для 25 учеников, которую по вечерам посещали и взрослые. Работу по 10–12 часов в сутки не всегда выдерживали даже привычные к напряженному труду люди, и она, конечно, не оставляла времени для регулярной пропаганды.

Пример сестер Фигнер ни в коем случае не был исключением из правил. То же самое случилось и с А.Д. Михайловым, жившим среди саратовских старообрядцев, и с С.Л. Перовской, работавшей в сельской местности оспопрививательницей, и с С.М. Кравчинским, трудившимся в одной из деревень в Тверской губернии. Гораздо лучше у них получались роли волостных писарей и других земских служащих. В этом качестве радикалы активно боролись за права бедняков против местных мироедов или администрации, а также несли в народ то, что действительно составляло их силу – знания, квалифицированный умственный труд, профессиональную юридическую подготовку.

Второе: завоеванные народниками доверие и поддержка крестьян насторожили и возмутили тех, кто имел в деревне власть. Та же В. Фигнер писала: «В Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: “Бога нет, а царя не надо”, а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых… Приехал исправник, провел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу…» Оно и понятно. Если кто-то пытался служить не форме, а людям, поступая не как заведено, а по совести, пускай и в строгом соответствии с законом, – звание «врага общественного порядка» и бдительный надзор полиции были ему обеспечены.

Иными словами, землевольцы еще раз убедились, что при отсутствии правильной политической жизни в империи поселения радикалов в деревне – вещь для крестьян небесполезная, но, с точки зрения подготовки революции, являвшаяся напрасной тратой времени и сил. Действительно, работа пропагандистов в деревне все больше вырождалась в легальную защиту интересов крестьян от притеснения местных властей, но не содержала в себе ничего радикального и социалистического.

Недаром следствие, начатое по поводу землевольческих поселений, не обнаружило ничего противозаконного, кроме, пожалуй, проживания некоторых народников по фальшивым паспортам. «Мы уже видели ясно, – вспоминала В. Фигнер, – что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы… не в силу преувеличения надежд на силу и подготовку масс; нет и нет, – мы должны сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни, и все дело в отсутствии политической свободы». Дело было, конечно, не только в этом, но, как бы то ни было, деревня вновь не оправдала надежд радикалов.

Гораздо более перспективной, живой, боевитой выглядела их работа в городах. Неожиданными успехами порадовала прежде всего пропаганда среди рабочих. Правда, землевольцы, как мы уже упоминали, не видели в рабочих самостоятельной политической силы. По более поздней оценке Г.В. Плеханова, уже сделавшегося марксистом, народники проповедовали: «Не социализм и даже не либерализм, а именно тот переделанный на русский лад бакунизм, который учил рабочих презирать “буржуазные” политические права и “буржуазные” политические свободы и ставил перед ними, в виде соблазнительного идеала, допотопные крестьянские учреждения». Грамотные же рабочие в это время уже сами читали «Государственность и анархию», «Вперед!», «Землю и волю», «Общину». Их живо интересовал самый широкий круг вопросов: атеизм и история религий, общественно-политические и естественно-научные проблемы, женский вопрос в России и в Европе.

Наивысшим успехом деятельности землевольцев в городе стали демонстрации и стачки рабочих в Петербурге. Так, 6 декабря 1876 г. у Казанского собора в столице собралась группа рабочих и учащейся молодежи (всего около 200 человек). С пламенной речью к ним обратился Плеханов. При первых же словах оратора жандармы попытались протолкнуться к нему, но собравшиеся их просто не пропустили. Когда Плеханов закончил речь, обличавшую политику правительства и воспевавшую идеалы социализма, 16-летний рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с начертанным на нем девизом: «Земля и воля».

Демонстранты двинулись к Невскому проспекту, но полиция, получив подкрепление, стала хватать шедших в задних рядах. Демонстранты попытались отбить задержанных, завязалась рукопашная, по итогам которой полиция арестовала, в частности, землевольца Боголюбова, вообще не принимавшего участия в демонстрации и просто проходившего мимо. Вторым крупным выступлением рабочих и землевольцев стали похороны рабочих, погибших при аварии на Петербургском патронном заводе. Люди пострадали в результате вопиющего несоблюдения заводским начальством правил техники безопасности. До Смольного кладбища все шло спокойно, но стоило одному из рабочих начать речь над могилами погибших, как полиция попыталась добраться до оратора. В тот же момент толпа бросилась на жандармов, оттеснила их от могил, где они и простояли, будучи практически «арестованными», до конца печальной церемонии.

Сама жизнь, вернее логика революционной борьбы, давала землевольцам прекрасный повод для ведения политической агитации. На живых, насущных примерах можно было показать значение политических свобод, объяснить роль и значение государственного аппарата в борьбе с общественным движением. Однако землевольцы этой возможностью не воспользовались. Для того чтобы осознать необходимость политической деятельности, радикалам не хватало самой малости, последней капли. Именно такой каплей стала деятельность дезорганизаторской группы «Земли и воли».

В то время как участники землевольческих поселений в деревне – они составляли основную массу организации – теряли веру в свои силы, а вместе с ней и надежду на успешный результат пропаганды среди крестьян, горстка землевольцев, занимавшаяся дезорганизаторской работой, сумела приковать к себе внимание общества, причем не только России или Европы, но и всего мира. В самой дезорганизаторской деятельности землевольцев не было ничего необычного или специфически российского. Как любая организация, действующая в подполье, «Земля и воля» должна была защищаться от шпионов, предателей и провокаторов, угрожавших ее существованию. Однако постепенно дезорганизаторы активизировались, и их деятельность стала приобретать самостоятельное значение.

Можно сказать, что все началось с выстрела Веры Засулич в петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова в начале 1878 г. Девушка, записавшись на прием к сановнику, выстрелом из пистолета ранила его и тут же была схвачена. На следствии Засулич объяснила свой поступок тем, что Трепов приказал высечь содержавшегося в доме предварительного заключения Боголюбова лишь за то, что тот при повторной встрече с градоначальником не снял шапки. При этом Боголюбов еще не был окончательно осужден, то есть обладал всеми правами обычного подданного империи. Проведя незадолго до этого скандальный «процесс 193-х», правительство решило, что террористку, ранившую сановника при исполнении им своих служебных обязанностей, достойно накажет и более демократический суд присяжных.

31 марта 1878 г. вокруг здания суда собралась двухтысячная толпа молодежи и иной публики, не сумевшей достать входных билетов. Зал же наполнился знатью, сановниками, генералами, мелькали золото погон и звезды орденов на мундирах. Среди публики были военный министр Д.А. Милютин, государственный канцлер А.М. Горчаков и другие заметные персонажи. После бледного, напыщенного выступления прокурора поднялся адвокат П.А. Александров. Его речь была настолько вдохновенной, острой, темпераментной, что один из присутствовавших журналистов под впечатлением от нее писал: «Со мной творится какая-то галлюцинация… Мне чудится, что это не ее, а меня, всех нас – общество – судят!»

Около семи часов вечера присяжные закончили совещание и передали свое решение председателю суда, замечательному юристу А.Ф. Кони. Тот заглянул в поданный ему лист бумаги и громко объявил: «Нет, не виновна». В зале началось ликование, кричали: «Браво! Браво, присяжные!», «Да здравствует суд присяжных!», обнимались и поздравляли друг друга. Даже канцлер Горчаков аплодировал оправдательному приговору. Огромная толпа, ожидавшая решения суда на улице, подняла на плечи Засулич и ее адвоката и направилась к центральным улицам Петербурга. Полиция набросилась на ликующую толпу, раздались негодующие крики и выстрелы (как выяснилось позже, застрелился молодой человек, которому показалось, что Засулич вновь арестована).

Приказ министра юстиции о повторном аресте Засулич запоздал. Ее прятали на конспиративных квартирах, а вскоре переправили в Швейцарию. Приговор по делу Засулич вызвал шумные отклики в России и в Европе. Л.Н. Толстой назвал его «провозвестником революции», И.С. Тургенев – «знамением времени… взбудоражившим Европу». Действительно, как писала французская пресса, «в течение 48 часов Европа забыла о войне и мире… чтобы заняться только Верой Засулич и ее удивительным процессом». Так или иначе, но процесс был выигран радикалами. Своим решением суд как бы санкционировал террористическое направление в революционном движении. Стало ясно, что прямое нападение на слуг императора получает не только сочувствие, но и одобрение общества. Последствия подобных настроений не заставили себя долго ждать.

Самые удивительные и трагические события, как вскоре выяснилось, только начинались. В период с марта 1878 по апрель 1879 г. последовали убийства шефа одесских жандармов барона Б.Э. Гейкинга; агента сыскной полиции А.Г. Никонова; покушение на киевского прокурора М.М. Котляревского. 4 августа 1878 г. в центре Петербурга Кравчинский кинжалом заколол шефа всероссийских жандармов генерала Н.В. Мезенцева. В феврале 1879 г. приведен в исполнение смертный приговор генерал-губернатору Харькова Д.Н. Кропоткину, затем – удачливому провокатору Н.В. Рейнштейну, выдавшему полиции руководство «Северного союза русских рабочих». Угрозы от имени «Земли и воли» поступили в адрес военного министра Д.А. Милютина, сменившего Трепова на посту петербургского градоначальника А.Е. Зурова и нового шефа жандармов А.Р. Дрентельна. В марте 1879 г. года Л. Мирский, догнав верхами карету генерала Дрентельна, стрелял в ее окно, но промахнулся.

Вдохновили радикалов и итоги Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Многие из них уехали на Балканы, чтобы стать добровольцами в сербской армии, но результаты войны после всех побед и потерь русской армии оказались столь унизительны для России, что позволили радикалам использовать их в деле пропаганды. Землевольцы не без успеха убеждали слушателей и читателей, что правительство следует сменить хотя бы потому, что оно даже во внешней политике показало свою неспособность как следует воспользоваться благоприятно складывавшейся ситуацией.

В конце марта 1879 г. в Петербурге появился А.К. Соловьев. Правоверный пропагандист, он решил убить императора за то, что местные и центральные власти не давали социалистам свободно излагать свои взгляды крестьянам. Его намерение было неоднозначно встречено землевольцами, но бурные обсуждения вопроса о цареубийстве в «Основном кружке» закончились ожидаемым компромиссом. Организация отказалась поддерживать Соловьева, но разрешила своим членам в частном порядке оказывать ему помощь. Некоторые землевольцы не преминули этим решением воспользоваться.

2 апреля 1879 г. Соловьев на Дворцовой площади Петербурга выпустил 4 или 5 пуль из револьвера, но лишь прострелил в нескольких местах «высочайшую» шинель. Александра II спасла как неопытность покушавшегося, так и то, что царь после первого выстрела побежал от Соловьева зигзагами, затрудняя ему прицеливание. Соловьев был схвачен и по приговору суда повешен. Однако джин уже был выпущен из бутылки. Радикалов не останавливали ни казни товарищей (В. Осинского, Д. Лизогуба, И. Ковальского), ни аресты руководителей «Земли и воли» (О. Натансон, А. Оболешева, Адриана Михайлова, М. Коленкиной). Благодаря усилиям Александра Михайлова, руководящий центр организации восстановили достаточно быстро.

Работа дезорганизаторов не ограничивалась убийствами тех или иных правительственных чиновников или разоблачением полицейских агентов. К 1878 г. чуть ли всеобщим правилом стало вооруженное сопротивление жандармам при аресте, а освобождение арестованных товарищей из тюрем достигло такого размаха, какого до сих пор не знала Россия. В июне 1876 г. товарищи организовали побег из тюремного госпиталя П.А. Кропоткина, а два года спустя из Киевского тюремного замка освободили Дейча, Стефановича и Бохановского. М. Фроленко устроился в эту тюрьму надзирателем и, завоевав доверие начальства, просто открыл двери камер и вывел товарищей на волю. Шуму этот побег наделал много. Ал. Михайлов затевал еще и освобождение Войнаральского, одного из героев «процесса 193-х». Того должны были перевести в Харькове из одной тюрьмы в другую, по дороге землевольцы и собирались напасть на конвой, чтобы похитить пленника. План не удался только потому, что раненные выстрелами нападавших жандармские лошади понесли и умчали прочь и узника, и его охрану.

Главное же заключалось в том, что радикалам становилась все более понятной бесперспективность учреждения землевольческих поселений в деревне при существующем режиме. Усилия же дезорганизаторов… Да, от покушений на царя и высших чиновников самодержавный режим не рухнул, но революционерам удалось, по словам Плеханова, «остановить на себе зрачок мира», то есть сделать свою борьбу достоянием мировой общественности. Вдохновляло и поддерживало их то, что деятельность народничества приветствовали такие мощные фигуры, как И.С. Тургенев, В. Гюго, Б. Шоу, О. Уайльд, М. Твен. Митинги же социалистов в поддержку российских коллег проходили не только в Европе, но и в отдаленном Египте и совсем уж неправдоподобно далеком Уругвае.

То, что начиналось как чисто русское явление, как протест против попыток правительства империи лишить радикалов права разговаривать с народом, постепенно превращалось в явление мирового масштаба. Чтобы убедиться в этом, сравним два примерно одновременных высказывания А.Д. Михайлова и К. Маркса. «Когда человеку, желающему говорить, – писал Михайлов, – зажимают рот, то тем самым ему развязывают руки». Основоположник же марксизма видел в происходившем на одной шестой части суши событие гораздо большей значимости. Он утверждал, что Россия представляет собой «передовой отряд революционного движения Европы». Расстояние от размахивания руками приведенного в отчаяние человека до уверенного жеста, которым тот же человек указывал всему миру путь к счастью и справедливости, оказалось на удивление коротким.

К весне 1879 г. разногласия между сторонниками традиционной работы с крестьянами («деревенщиками») и «политиками», отстаивавшими необходимость перехода к новым формам борьбы с режимом, приняло настолько острый характер, что решено было созвать съезд «Земли и воли» для урегулирования этих разногласий. Собственно, достаточно ярко они проявились уже при обсуждении намерения Соловьева убить царя. В.Н. Фигнер, вспоминая об этих обсуждениях, писала: «Возмущенный Попов воскликнул: “Если среди нас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров, который не пожелает считаться с вашим решением?!” На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший “в народ”, крикнул: “Если этим Комиссаровым будешь ты, то я тебя убью!”»

За три дня до съезда землевольцев, назначенного на 18 июня в Воронеже, одиннадцать «политиков» собрались в Липецке, чтобы выработать общую точку зрения. Среди них оказались почти все будущие руководители «Народной воли»: Александр Михайлов, А. Желябов, Н. Морозов, С. Перовская, М. Фроленко. Здесь, в Липецке в ходе трехдневных совещаний, замаскированных под пикник на открытом воздухе, «политики» выработали единое и единственное требование, с которым они и вышли на воронежский съезд. Оно заключалось в предложении внести в землевольческую программу пункт о временной необходимости борьбы за политические права и свободы, в частности за свободу слова и собраний.

Здесь же, в Липецке, Александр Михайлов зачитал обвинительную речь против Александра II. Монарху вменялось в вину: обман народа щедрыми обещаниями и посулами, лицемерие всех его реформ, нищета народа, жестокий разгром в 1863 г. польского восстания, казни радикалов в Киеве, Одессе и Петербурге, зверское обращение с политическими заключенными. Жаль, что в Липецке «по делу царя» выступал только «прокурор». Честное слово, «адвокату» было бы что сказать в защиту обвиняемого. А так, одиннадцать молодых людей единогласно вынесли смертный приговор Александру II и переехали из Липецка в Воронеж.

Разговор на съезде получился очень тяжелым, порой излишне нервным. Оно и понятно, ведь спор шел о том, вести ли и дальше пропаганду в деревне или признать, хотя бы временно, что основные силы организации надо переориентировать на политическую борьбу с правительством. Иными словами, спор касался собственно народнических, давно выработанных и освященных традицией убеждений. Теоретические разногласия, непростые личные отношения, вызывающие взаимное недоверие, – все это выплеснулось на съезде в полной мере. Плюс к этому ощущение, которое лаконично озвучила В. Фигнер: «Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там».

Прямое столкновение «деревенщиков» и «политиков» произошло уже на первом заседании, когда съезд незначительным большинством голосов признал за «политиками» право пропагандировать свои взгляды в землевольческой печати. Вскоре после этого съезд покинул один из столпов «Земли и воли» Г.В. Плеханов (Жорж), сказав на прощание: «В таком случае, господа, мне здесь больше делать нечего. Приняв свое решение, вы тем самым признали, что “Земля и воля”, как выразительница революционных народнических идей, отныне перестает существовать». Через несколько лет, сделавшись марксистом, он также неистово набросится на мировоззрение народников вообще.

Однако в Воронеже «Земля и воля» существовать еще не перестала. Здесь был заключен некий компромисс, хотя все понимали, что его достанет в лучшем случае на несколько месяцев. Так оно и произошло. Уже к концу лета 1879 г. настроение в организации определилось окончательно и бесповоротно. В умах землевольцев, по словам Фроленко, воцарилась следующая формула: лучше полюбовно расстаться, чем, враждуя, дружить. В августе того же года в Петербурге был решен вопрос о разделе имущества и самого названия «Земля и воля». Партийная касса и оборудование типографии поделили поровну. «Деревенщики» для названия своей фракции выбрали «землю» и стали называться «Черным переделом». «Политикам» досталась «воля», и потому их организация получила название «Народная воля».

Что можно сказать по поводу распада «Земли и воли»? Прежде всего то, что жизнь вновь указывала радикалам на несоответствие народнических теорий реалиям российской жизни. Именно это заставляло революционную мысль и практику метаться, искать новые варианты, позволявшие России, по мнению радикалов, выйти на путь прогресса. Ближайшие цели народнического движения вырисовывались достаточно ясно: передача власти в руки трудящихся и передача земли в руки крестьянства. Сами цели представлялись благородными и возражений не вызывали. Дело было только в средствах борьбы с режимом и времени применения этих средств.

Александр Михайлов родился в семье небогатого курского помещика и получил хорошее домашнее образование. В 1875 г. он поступил в Технологический институт в Петербурге, но вскоре за участие в студенческих волнениях был выслан на родину в Путивль. Осенью 1876 г. Михайлов попытался продолжить высшее образование, однако не сумел поступить в Горный институт, а потому стал вольнослушателем математического факультета Петербургского университета. Правда, к этому времени увлечение науками отошло у него на второй план, поскольку Александр вступил в ряды «Земли и воли», а вскоре стал одним из ее руководителей.

Весной 1879 г. он ушел «в народ», жил среди саратовских раскольников спасовского толка, надеясь преобразовать старообрядчество в новую революционную религию. Работа среди старообрядцев отличалась особой спецификой и оказалась очень непростой. «Мне пришлось, – вспоминал Михайлов, – сделаться буквально старовером, пришлось взять себя в ежовые рукавицы, ломать себя с ног до головы… кто знает староверов, тот понимает, что это значит… исполнять десять миллионов китайских церемоний и исполнять их естественно». Из затеи с созданием революционной религии путем соединения старообрядчества и социализма, естественно, ничего не вышло, но Михайлова это не разочаровало и не остановило.

Постепенно он сделался незаменимым для «Земли и воли» и «Народной воли» человеком. У него обнаружился специфический и едва ли не врожденный талант. Михайлов был не просто осторожен и неуловим, он являлся символом осторожности и неуловимости. Он знал в лицо большинство столичных филеров, помнил наизусть проходные дворы и петербургские здания с несколькими входами-выходами. Поэтому ему ничего не стоило при случае спасти нелегала от слежки. Один из таких спасенных Михайловым вспоминал, как он, почти отчаявшись отделаться от наблюдения со стороны филеров, «встретил Александра Дмитриевича и, проходя мимо, шепнул: “Меня ловят”. Тот, не оборачиваясь, ответил: “Номер 37, во двор, через двор на Фонтанку, номер 50, во двор, догоню…”» Преследуемый полицией нелегал точно выполнил инструкции и вышел во двор дома 50 на Фонтанке. Там его уже ждал Михайлов, последовал еще один проходной двор, переулок, и погоня отстала.

Наш герой поставил перед собой задачу добиться бесперебойной работы всех важнейших узлов тайного общества, то есть наладить систему сложнейшей конспирации (шифры, сигналы опасности, пароли и т. п.). Только это являлось бы гарантией успешной деятельности руководства «Земли и воли» и «Народной воли», их типографий, да и каждого члена организации. И Михайлов добился своего, хотя иногда приходилось спорить и даже ругаться с товарищами, недовольными излишними, с их точки зрения, строгостями. За стремление к четкому порядку и соблюдению жесткой конспирации они дали своему «ангелу-хранителю» прозвище Дворник. Правда, литературных и подпольных псевдонимов у Михайлова и без того хватало: Петр Иванович, Безменов, Иван Васильевич.

Он сумел наладить работу мастерской по изготовлению фальшивых документов, получившей у товарищей название «небесной канцелярии», сам подбирал квартиры для руководителей подпольных организаций, помещения для типографий, наладил связь с полицейским писарем В.Д. Березневским – предшественником на посту контрагента от революции Н.В. Клеточникова (о котором расскажем чуть позже). Александр Дмитриевич добывал средства для работы организации, устанавливал контакты с сочувствующими народникам либералами, поддерживал связи с кружками рабочих. Впрочем, не чурался и прямого участия в революционных акциях. Именно Михайлов выслеживал генерала Мезенцева и был сигнальщиком в день покушения Кравчинского на главного жандарма России; готовил покушение на сменившего Мезенцева генерала Дрентельна; помогал Соловьеву подготовить покушение на Александра II; работал в подкопе на окраине Москвы, когда здесь пытались взорвать царский поезд.

Л.А. Тихомиров, принятый в члены «Земли и воли», кстати, опять-таки Михайловым, вспоминал: «Душой организации был Александр Михайлов. Он всех объединял, везде бегал, все знал, все направлял». Другой их товарищ дополнял Тихомирова: «Александр Михайлов был всегда в курсе не только всех комитетских дел, но и работы каждого отдельного члена его, и не только работы, но и приемов, способов действия, его привычек и слабых сторон его характера… Может быть, удачное исполнение Михайловым этой повседневной задачи контроля над целостностью и безопасностью квартир Исполнительного Комитета и самих его членов указывало на то, что тайная организация не может и не должна оставаться без контролирующей и наблюдающей силы; но после исчезновения с исторической сцены Александра Михайлова эта мера не была осуществлена…»

А арест нашего героя 28 ноября 1880 г. был все-таки следствием его необъяснимой неосторожности, с одной стороны, и горячего желания исполнить свой долг – с другой. Считая своей обязанностью сбор материалов по истории народнического движения, он заказал в фотоателье на Невском проспекте фотографии казненных товарищей. К несчастью, полиция именно в этом заведении заказывала фото всех арестованных государственных преступников, и хозяин его сразу понял, чьи фотографии пытается заказать незнакомец. О просьбе Михайлова сообщили в Департамент полиции. Когда он пришел за заказом, работники фотоателье должны были задержать его до появления полиции. Жена хозяина ателье сумела предупредить об этом Михайлова. Ему удалось скрыться, но через несколько дней он все же зашел за фото и попал в засаду.

Судили Александра Михайловича в феврале 1882 г. на «процессе 20-ти». Умер он в одном из равелинов Петропавловской крепости в марте 1884 г. от отека легких, сумев до этого передать на волю удивительное по силе убежденности и любви к единомышленникам завещание. В нем, в частности, говорилось:

«Завещаю вам, братья, не расходовать силы для нас, но беречь их от всякой бесплодной гибели и употреблять их только в прямом стремлении к цели…

Завещаю вам, братья, не посылайте слишком молодых людей в борьбу на смерть. Давайте окрепнуть их характерам, давайте время развить им все духовные силы.

Завещаю вам, братья, установить единообразную форму дачи показаний до суда, причем рекомендую отказываться от всяких объяснений на дознании, как бы ясны оговоры или сыскные сведения ни были. Это избавит вас от опасных ошибок.

Завещаю вам, братья, еще на воле установить знакомства с родственниками один другого, чтобы в случае ареста и заключения вы могли поддерживать хотя какие-нибудь сношения с оторванным товарищем.

Завещаю вам, братья, контролируйте один другого во всякой практической деятельности, во всех мелочах, в образе жизни. Это спасет вас от неизбежных для каждого отдельного человека, но гибельных для всей организации ошибок. Надо, чтобы контроль вошел в сознание и принцип, чтобы он перестал быть обидным, чтобы личное самолюбие замолкало перед требованиями разума.

Завещаю вам, братья, установите строжайшие сигнальные правила, которые спасли бы вас от повальных погромов.

Завещаю вам, братья, заботьтесь о нравственной удовлетворенности каждого члена организации. Это сохранит между вами мир и любовь. Это сделает каждого из вас счастливым, сделает навсегда памятными дни, проведенные в вашем обществе…»

Николай Васильевич родился в 1846 г. в Пензе, в семье чиновника, носившего чин титулярного советника. Он окончил Пензенскую гимназию и поступил на физико-математический факультет Петербургского университета. Однако получить высшее образование ему не довелось, со второго курса Клеточников был вынужден уйти по состоянию здоровья – открылся туберкулез (еще одна профессиональная болезнь русской интеллигенции). Ему пришлось уехать в Крым и сделаться там чиновником. В 1877 г. он вернулся в Петербург и стал вольнослушателем Медико-хирургической академии, но вскоре туберкулезный процесс открылся у него вновь. Понимая, что жить ему осталось недолго и желая провести остаток дней с пользой для общества, Николай Васильевич с октября 1878 г. ищет выходы на революционеров. Через месяц с помощью слушательниц Бестужевских курсов он знакомится с А.Д. Михайловым.

Одному из руководителей радикалов понравился этот человек – среднего роста, худой, немного сутулый, с редкими каштановыми волосами, тронутыми на висках сединой, с умными, усталыми глазами. Михайлов предложил Николаю Васильевичу проверить одну «мутную» домовладелицу. А.П. Кутузова сдавала комнаты студентам и курсисткам, а вскоре после найма комнат некоторых из них арестовывали и высылали. Клеточников поселился в доме Кутузовой и быстро вошел к ней в доверие. Тихий жилец любил вечерами почаевничать и перекинуться в картишки. При этом Клеточников, изображавший провинциала, приехавшего в столицу в поисках хорошего места службы, постоянно проигрывал хозяйке в карты по 2–3 рубля. В конце концов, Кутузова сама предложила устроить жильца в III отделение, где немалый пост занимал ее племянник полковник В.А. Гусев. Задание подпольщиков, таким образом, было выполнено, но для Клеточникова все только начиналось.

Михайлов ухватился за предложение Кутузовой обеими руками, его давнишней мечтой было завести «своего» человека в III отделении. Клеточникова же после разговора с Александром Дмитриевичем охватила неподдельная паника. По его словам: «Из всех невозможных невозможностей эта была самая невозможная». Однако Михайлов сумел уговорить его, доказав, что подобная деятельность важнее взорванного Зимнего дворца или даже убийства императора. По протекции своей домохозяйки Николая Васильевича приняли в III отделение в качестве одного из многочисленных агентов, наблюдавших за благонамеренностью студенчества. Три раза в неделю он должен был докладывать начальству о своих успехах на новом поприще. Получал он за это по 1 рублю в день, то есть по 30 руб. в месяц (видимо, в память о 30 сребрениках, вырученных Иудой за предательство Христа).

Только успехов-то у него и не наблюдалось. Клеточников раз от раза приходил с пустыми руками, ссылаясь на сильную близорукость (что было правдой) и на свое чуть ли не физическое отвращение к людям, разделявшим «подрывные» идеи (что являлось отъявленной ложью). Начальство уже подумывало о том, чтобы под благосклонным предлогом избавиться от незадачливого агента, но тому помог случай. Замещая заболевшего писаря, Клеточников заполнил несколько документов, после чего его карьера в III отделении была обеспечена. Каллиграфический почерк нового агента привел всех в восторг.

Вскоре Николай Васильевич был назначен письмоводителем агентурной части 3-й экспедиции III отделения. Его добросовестная служба не раз отмечалась начальством денежными премиями, приглашениями на званые вечера и даже орденом Св. Станислава 3-й степени. После ареста контрразведчика растерянное начальство 3-й экспедиции выдало ему вполне позитивную характеристику, в которой значился следующий пассаж: «В продолжение всей своей службы отличался особенным усердием и пользовался доверием начальства». А как Клеточникову было не усердствовать?

Перед ним, а значит, перед «Землей и волей» и «Народной волей», открылось немалое количество секретов III отделения. Николай Васильевич составлял или переписывал записки о результатах агентурных наблюдений, шифровал и дешифровал секретные телеграммы, вел переписку о лицах, содержавшихся в Петропавловской или Шлиссельбургской крепостях, был посвящен в дела политического сыска, ведущихся в других губерниях империи. С его подачи в газете «Народная воля» стали регулярно появляться объявления типа: «Петр Иванович Рачковский… состоит на жалованье в III отделении. Его приметы: рост высокий, телосложение довольно плотное, волосы и глаза серые, кожа на лице белая с румянцем, черты крупные, нос довольно толстый и длинный; на вид лет 28–29, усы густые черные. Бороду и баки в настоящее время бреет. Исполнительный комитет просит опасаться как шпиона». Всего же Клеточниковым было раскрыто 385 секретных агентов полиции.

Деньги, заработанные на службе, Клеточников передавал в кассу «Земли и воли», а позже – «Народной воли». Нет, недаром его называли «щитом народнических организаций». Поэтому арест этого контрразведчика от революции в конце января 1881 г. стал для подпольщиков невосполнимой потерей. Хотя и в крепостном заключении Николай Васильевич старался оказать помощь товарищам по несчастью. Заключенные были лишены прогулок, книг и журналов, общения друг с другом. Протестуя против условий содержания, Клеточников, несмотря на обострившийся туберкулез, объявил голодовку, прекрасно сознавая, чем это грозит ему лично. Действительно, голодовка и обострение болезни быстро свели его в могилу, однако режим остальных заключенных был смягчен.

Власть же постаралась отомстить даже мертвому Клеточникову. Во всяком случае, похоронили его под именем некого Григория Ивановича Завитухина.

Морозов родился в 1854 г. в имении Борок Ярославской губернии. Отцом его был владелец имения П.А. Щепочкин, а матерью – крепостная крестьянка А.В. Морозова. В 1869 г. Николай поступил во 2-ю Московскую гимназию, но был исключен из нее за неуспеваемость. В 1871–1872 гг. он стал вольнослушателем Московского университета и вскоре присоединился к одному из кружков, близких к «чайковцам». В 1874 г. Николай Александрович ушел «в народ» и вел пропаганду среди крестьян Московской, Ярославской, Костромской, Воронежской и Курской губерний. Был арестован, проходил по «процессу 193-х», но за недоказанностью вины оказался на свободе. Не дожидаясь административной высылки, Морозов перешел на нелегальное положение и занялся пропагандой в деревнях Саратовской губернии.

Он стал одним из основателей «Земли и воли» и горячим сторонником террористической борьбы с правительством. После распада «Земли и воли» Николай Александрович был избран членом Исполнительного комитета «Народной воли», однако и здесь продолжал отстаивать собственную точку зрения. Дело в том, что большинство членов Исполнительного комитета поначалу рассматривало террор как исключительный способ действий и в дальнейшем собиралось от него отказаться. Морозов же считал террор единственным действенным регулятором политической жизни России. Не найдя общего языка с товарищами, он вместе со своей гражданской женой Ольгой Любатович уехал за границу. Здесь Морозов окончательно выработал новую террористическую тактику, названную им «теллизмом» (по имени легендарного лучника Вильгельма Телля).

Жизнь в безопасной, но скучной Швейцарии, среди эмиграции, с нудным постоянством ссорившейся друг с другом и интриговавшей по пустякам, не могла удовлетворить кипучей натуры Николая Александровича. Он рвался к товарищам, начинавшим последний акт борьбы с правительством. 28 января 1881 г. при попытке нелегально вернуться в Россию Морозов был арестован. Судили его на «процессе 20-ти» и приговорили к пожизненному заключению в крепости (отбывал наказание в Петропавловской, а позже Шлиссельбургской крепостях). Казалось бы, жизнь «одетых камнем» в этих тесных казематах и заканчивается, но в отношении нашего героя это правило не сработало. В стенах крепостей только началась вторая, и большая половина его жизни.

Здесь им было написано 28 томов различных произведений, которые, что удивительно, ему удалось сохранить и вывезти из крепости после освобождения в 1905 г. Впрочем, это не единственное чудо, которое Морозову удалось совершить, находясь в заключении. Условия содержания узников привели к тому, что у него началась цинга, а затем открылся и туберкулез. Тюремное начальство, да и доктора, привыкшие к такому развитию событий, заранее похоронили очередного заключенного, сломленного болезнями. Однако Морозов каким-то образом сумел вылечить себя сам, изумив тюремных эскулапов.

За долгие годы отсидки он выучил 11 иностранных языков, что помогло ему при написании работ по химии, физике, математике, астрономии, истории, политэкономии. Ознакомившись с периодической системой Д.И. Менделеева, Морозов выдвинул гипотезу о существовании инертных газов, позже подтвержденную учеными. Он отстаивал еретическую по тем временам мысль о том, что атомы представляют собой сложные и разложимые структуры, в которых скрыта огромная энергия. Кроме того, идея разложимости атомов дала ему возможность предсказать возможность проведения искусственного синтеза и взаимопревращения элементов.

Николай Александрович упорно подвергал сомнению теорию относительности А. Эйнштейна, выдвигая против нее все новые и новые аргументы (позже и сам автор говорил об относительной верности своей теории). Проблемам всемирной истории были посвящены его книги «Откровение в грозе и буре» и 10-томный «Христос. История человеческой культуры в естественно-научном освещении». В них он передвинул все известные даты Древней истории на 400 лет, за что подвергся жесткой и справедливой критике историков-профессионалов. Интересно, что его концепция в конце XX века была с тем же успехом подхвачена группой авторов, возглавляемой академиком РАН математиком А.Т. Фоменко. (Господи, ну почему ни один историк до сих пор не подверг критике хотя бы таблицу умножения или бином Ньютона?!)

В 1911–1912 гг. Морозов арестовывался еще дважды, проведя в заключении в общей сложности около 30 лет. Это не помешало ему с 1909 по 1932 г. исполнять обязанности председателя Русского общества любителей мироведения. Постепенно Николай Александрович из террориста превратился, по его же словам, в «эволюциониста». Во всяком случае, большевистских взглядов он никогда не разделял, поскольку считал их методы действия абсолютно недемократическими. Таким образом, социализм оставался для него заманчивым, но далеким идеалом. Движителем же прогресса в современных условиях наш герой считал теперь капитализм, способствовавший развитию производства и науки. На выборах в Учредительное собрание в 1917 г. он проходил по кадетским спискам.

Не ослабел интерес Морозова к научным проблемам и в годы советской власти. В родном имении Борок, оставленном ему новым правительством, Николай Александрович создал научный центр (теперь Институт биологии внутренних вод РАН и Геофизическая обсерватория). С 1918 г. он назначен директором Ленинградского научного института им. П.Ф. Лесгафта. Первый полет на аэроплане Морозов совершил еще в 1910 г., а позже создал первый в мире герметический авиакостюм (прообраз современного космического скафандра). Он же изобрел пояс для воздушных шаров, позволяющий им при необходимости превращаться в парашют.

По совокупности научных достижений Николай Александрович был избран почетным академиком АН СССР. Умер он в 1946 г., подтвердив тем самым знаменитый завет, гласящий, что в России надо жить долго.

Учредителями «Народной воли» стали 10 человек, 10 первых членов ее будущего Исполнительного комитета (ИК). Среди них оказались Желябов, Фроленко, Александр Михайлов, Перовская, Морозов и др. Они изначально мыслили свою организацию как боевую, и каждый из них прошел долгий путь от участия в кружках начала 1870-х гг. до признания террора главным способом своего действия. Народовольцы начали, как любая организация нового типа, с пересмотра прежних и выработки собственных программных документов.

Программа «Народной воли» открывается уверенным и четким заявлением: «По основным своим убеждениям мы – социалисты и народники». Отбросив анархическое неприятие любого государственного устройства, народовольцы видели будущую Россию федерацией общинных союзов. Именно община по-прежнему являлась в их глазах главной экономической и политической ячейкой нового государства. Ее совершеннолетние члены все насущные вопросы решали на сходах, а в жизнь эти решения проводились выборными должностными лицами (старостами, сотскими, писарями, управляющими, мастерами и т. п.). Высшим органом власти на местах являлись управления, состоявшие из депутатов, выбранных общинами данной местности.

Верховным органом будущего государства должно было стать Учредительное собрание (другие названия: Союзное правительство, Земский собор, Народное собрание), имеющее всю полноту власти в общегосударственных вопросах. После обозначения основных положений народовольцы плавно переходили к постановке главной задачи своей партии. Она состояла в том, чтобы «произвести политический переворот с целью передачи власти народу». Слово «передача», достаточно неожиданное в данном контексте, требует хотя бы самого общего пояснения.

Ведь за ним стоят десятилетия мучительных споров, несправедливых (а порой и справедливых) обвинений в отступничестве, тяжелые ошибки, чрезвычайно быстрая и излишне жесткая реакция на них. Указанное слово означало, что политический переворот производится группой лиц, и в случае удачи именно эти люди оказываются на какой-то, возможно, длительный срок у кормила власти. Какие тут могут быть гарантии того, что среди них не найдется человека с замашками диктатора, соблазненного примером сказочного взлета Наполеона Бонапарта и желающего самолично вершить судьбы миллионов людей?

Подобные обвинения выдвигались в начале века декабристами против П.И. Пестеля и С.П. Трубецкого, похожие подозрения существовали в середине 1860-х гг. в отношении С.Г. Нечаева. Теперь эта сложная нравственная и политическая проблема во весь рост встала перед народовольцами. «Наша цель, – записано в программе, – отнять власть у существующего правительства и передать ее Учредительному собранию… которое должно пересмотреть все наши государственные и общественные учреждения и перестроить их согласно инструкциям своих избирателей». Поскольку народовольцам не удалось захватить власть в свои руки, то остается верить им на слово.

В программу «Народной воли» включены ряд требований, которые революционеры собирались пропагандировать до переворота и отстаивать во время избирательной агитации:

1) наличие постоянно действующего Учредительного собрания, решающего все важные государственные вопросы;

2) широкое самоуправление областей страны с выборностью всех должностей, самостоятельностью «мира» (общины) и экономической независимостью народа;

3) принадлежность земли народу;

4) передача в руки рабочих всех заводов и фабрик;

5) полная свобода слова, печати, сходок, союзов;

6) всеобщее избирательное право;

7) замена постоянной армии территориальной.

Впервые после декабристов вопросы политического устройства будущей России заняли в программе революционеров столь важное место. Но если бы в нашем распоряжении находилась только программа «Народной воли», то мы не сумели бы ответить на один из самых важных вопросов: как же конкретно представляли себе радикалы осуществление победоносного восстания? Ведь пункт 5 части «Д» их программы завершается вполне интригующе: «Что касается способов совершения переворота…(эта часть 5-го пункта не подлежит опубликованию)».

Однако в наши дни тайное тайных революционеров конца 1870-х гг. прочитывается легко, достаточно ознакомиться с инструкцией, носящей название «Подготовительная работа партии» и предназначенной «для вполне своих людей». Из нее ясно видно, что террор из акта защиты и мести постепенно превратился для народовольцев в метод переустройства общества. Революционный переворот, согласно инструкции, должен был начаться при возникновении условий, резко обострявших народные бедствия: неурожай, война, государственное банкротство и т. п. Однако в конце 1870-х гг. революционеры укрепились в мысли о том, что совсем не обязательно пассивно ожидать возникновения кризиса. Его можно попытаться спровоцировать «системой террористических предприятий». Более того, в результате проведения подобных актов правительство, запуганное террористами, может пойти на значимые уступки, вплоть до введения конституционного правления. А оно, в свою очередь, позволит народовольцам вести легальную пропаганду социалистических идей в народных массах.

Вроде бы радикалы проанализировали все особенности реалий российской жизни, предложили создание новых органов власти и наметили их первые шаги. Однако насколько этот анализ был верным, а проекты действительно реальными? Через все программные документы «Народной воли» проходит неверие радикалов в жизнеспособность российского капитализма. Беда заключалась в том, что это неверие носило не объективный, а исключительно эмоциональный, субъективный характер. Капиталистический строй признавался ими упадком, строем антигуманным и несправедливым, а потому нежизнеспособным.

На деле же столь горячо любимая и защищаемая радикалами крестьянская община являлась самой широкой и прочной базой именно неприемлемого для них строя, так как после реформы 1861 г. она стала фундаментом капиталистических отношений в деревне, колыбелью новых сословий – пролетариата и буржуазии. Поэтому программа народовольцев, по сути, отражала требования буржуазно-демократической, а не социалистической революции. Не замечая иронии истории, радикалы, являясь непримиримыми противниками капитализма, в случае своей победы расчищали бы путь для свободного развития именно презираемых ими капиталистических порядков.

При этом не будем забывать, что народники достаточно хорошо представляли себе положение в деревне. От них не укрылись и нарождение целого слоя кулачества, и рост рядов сельского пролетариата. Революционеры опасались, что «захвативши власть в свои руки, буржуазия, конечно, сумеет закабалить народ поосновательнее, чем ныне». Поэтому ими и был выдвинут лозунг: «Теперь или никогда!» Поэтому и Андрей Желябов и сетовал: «Колесо истории движется слишком медленно, надо его подталкивать». Почему радикалы были так уверены в том, что подобное «подталкивание» является благом для России и что оно им вообще может удасться?

По их мнению, самодержавие в России было полностью лишено поддержки со стороны каких бы то ни было слоев населения (если помните, это основополагающий сюжет программы П.Н. Ткачева). Разве не были достаточно широкие круги дворянства недовольны действиями Зимнего дворца? Разве не желала буржуазия лишить помещиков их экономических привилегий (прежде всего обширных земельных владений) и отобрать или разделить с ними политическую власть на местах? Разве было довольно своим положением офицерство? Наконец, жестокая эксплуатация крестьянства и рабочих должна была воспитать в них ненависть к самодержавному государству. То есть традиционный режим поддерживался исключительно полицейским аппаратом, штыками армии и армией чиновников. Проще говоря, вступая в бой с существующим режимом, народовольцы не слишком хорошо понимали, кто и что ждет их по ту сторону баррикад.

Согласно уставу «Народной воли», высшая власть в организации принадлежала общему собранию ее членов, которое утверждало состав ИК, выбирало Администрацию (орган, контролировавший деятельность ИК), а также редакцию печатного органа партии. Программные требования проводились в жизнь при помощи создававшихся и вербуемых групп и агентов. Самым распространенным типом общереволюционных групп считались вассальные (союзнические и боевые), состоявшие из членов ИК и агентов второй ступени (все члены «Народной воли» подразделялись на агентов второй и первой ступени).

Союзнические группы создавались для выполнения лишь отдельных конкретных заданий, о чем и заключались договоры между ними и ИК. Боевые группы подразделялись на комитетские и временные. Комитетские состояли из членов и агентов ИК и были призваны претворять в жизнь всю систему террористических мероприятий, разработанных народовольцами. Они же должны были стать главной ударной силой при осуществлении государственного переворота. Временные боевые группы возникали для необходимой помощи комитетским при проведении отдельных терактов.

«Народная воля» справедливо считается организацией террористической, однако это не означает, что ее члены были поглощены только и исключительно подготовкой террористических актов. Осенью 1880 г. усилиями Желябова и Квятковского создается Рабочая организация «Народной воли», а в начале 1881 г. – ее Военно-революционная организация, ядром которой стали офицеры-кронштадтцы. Полиция еще продолжала отлавливать в деревне пропагандистов и надеяться, что террористические акты – дело рук небольших кружков экзальтированной молодежи, сбитой с «пути истинного» призывами революционной эмиграции. А под носом всесильного III отделения разворачивал свою деятельность совершенно новый и чрезвычайно опасный враг существующего режима.

Казалось, что схватка предстоит абсолютно неравная. Совсем недавно правительство массовыми арестами, ссылками, каторгой расправилось с молодежью, обратившейся к народу с мирной пропагандой. Оно ответило на убийство своих агентов, прокуроров и генералов от жандармерии показательными казнями (с середины 1878 по 1879 г. Россия увидела 18 виселиц, возведенных для казни политических преступников). Но так только казалось, наступало время яростного сражения власти и радикалов-народников. Описывая его, начнем, пожалуй, с сюжета достаточно важного, но относительно мирного.

Организацию «Черный передел» составили как 16 «старых» землевольцев, так и новые лица, разделявшие организаторскую часть программы «Земли и воли». Они рассчитывали продолжить пропагандистскую работу в деревне, но жизнь внесла в их планы свои коррективы и программного, и организационного порядка. Чернопередельцы, добровольно уступив «Народной воле» большую долю наследства «Земли и воли», получили свою часть денежных средств и типографского оборудования. Типография «Черного передела» начала работу в ноябре 1879 г., но уже в январе 1880 г. была раскрыта полицией. Вслед за этим последовал ряд арестов и в руководстве чернопередельцев.

Однако организация даже в таких непростых условиях продолжала разворачивать свою работу среди студентов и рабочих Петербурга, Москвы, Тулы, Харькова. Появились у нее связи и в военной среде. В отличие от «Народной воли», «Черный передел» принципиально не создавал единого центра, он существовал как федерация равноправных кружков. Наибольшим авторитетом среди товарищей, в силу опытности своих членов, пользовался Петербургский кружок, но с февраля 1880 г. девять из его активистов были арестованы, а Плеханову, Дейчу, Стефановичу пришлось эмигрировать в Швейцарию, где к ним присоединилась уже находившаяся там Засулич.

Большой проблемой для чернопередельцев стали не только репрессии со стороны правительства, но и параллельное существование их организации и «Народной воли». «И в Петербурге, и в Москве, и в Харькове, – свидетельствует О. Аптекман, – где пытались работать чернопередельцы, – везде одно и то же: безуспешность работы. На глазах чернопередельцев в провинции образовавшиеся было уже ячейки… оставляют вдруг свои позиции и переходят к народовольцам». Чем дальше, тем больше увеличивалась тяга радикалов к объединению ведущих народнических организаций. Однако реально они объединились лишь в ноябре 1881 г., уже на излете деятельности «Народной воли» и «кризиса верхов».

До этого же в рабочей, офицерской, студенческой, крестьянской массах чернопередельцы и народовольцы действовали параллельно, создавая немалую путаницу в умах сочувствующих радикалам людей. Наиболее прочные позиции народники завоевали в студенческой среде. В 1879–1882 гг. именно учащаяся молодежь делалась пропагандистами на заводах и фабриках, работниками народнических типографий, участниками террористических акций. Собственно говоря, ни чернопередельцы, ни народовольцы не нуждались в создании специальной студенческой революционной организации, костяк почти всех их кружков и без того составляли студенты. Однако какой-то центр молодежного движения был необходим, им стал созданный в январе 1880 г. кружок в Петербургском университете.

В силу относительной самостоятельности университетской жизни в вузах России сложилась совершенно уникальная ситуация. Как вспоминал известный историк С.Ф. Платонов, в знаменитом длинном университетском коридоре всегда стоял шум, можно было почитать или купить прокламации. Они лежали пачками на подоконниках и продавались открыто. Рядом, в гардеробе шли политические беседы, работали агитаторы, готовились сходки. Народовольцам грех было бы не использовать студенческую «вольницу».

В самом начале 1881 г. в университете прошел слух, что 8 февраля ожидается объявление какой-то царской милости студентам. Решено было отказаться от «подачки властей», выразив протест министру просвещения А.А. Сабурову. И вот актовый зал университета переполнен, здесь собралось более двух тысяч профессоров, студентов и сановной публики (среди студентов находились Желябов и Перовская). Демонстранты взялись за дело сразу же вслед за прочтением ректором традиционного отчета университета. Один из руководителей Центрального кружка произнес речь, подготовленную им накануне совместно с Желябовым. Зал, опешивший от неожиданности, выслушал почти до конца слова оратора о лживой политике правительства.

Когда же, опомнившись, он зашумел, то с двух сторон в партер полетели листовки. Демонстранты этим не ограничились, в поднявшейся суматохе один из членов Центрального кружка подошел к Сабурову, пытавшемуся утихомирить зал, и отвесил ему пощечину… После этих событий волнения в университете продолжались несколько дней, сходки и сбор средств в фонд «Народной воли» проводились на всех курсах. Университетский суд смог собраться только 12 февраля. Он передал дела двух зачинщиков протеста в суд уголовный, самолично наказав еще 72 студента.

Всего «Народная воля» создала в 70 городах России до 300 рабочих, военных, студенческих и гимназических кружков. Сложнее всего, как это ни парадоксально, складывались отношения «Народной воли» с крестьянством. Народовольцы – почти все в прошлом участники пропаганды в деревне – поначалу пытались создать на селе массовую организацию, но вскоре разочаровались в этой затее. Осенью 1879 г. господствующее среди членов ИК настроение выразил Тихомиров, раздраженно заметивший, что деятельность радикалов в деревне напоминает «наполнение бездонных бочек Данаид» и что пора перестать «биться около народа как рыба об лед». Справедливости ради надо сказать, что в это время даже среди самых упорных «деревенщиков» не находилось желающих вновь «идти в народ». Только осенью 1880 г. народовольцы вновь обратились к внимательному изучению положения в деревне.

То, что интерес радикалов к крестьянству вернулся именно в это время, не было случайностью. Осенью 1880 г. голод, вызванный неурожаем, охватил ряд губерний империи. Петербург, Москва, другие губернские города были наводнены сельской беднотой, вынужденной целыми семьями кормиться подаянием. Картина дополнялась брожением в деревнях, напоминавшим народовольцам о революционных, вернее бунтарских, возможностях крестьянства.

Партия начала работу в деревне с издания разнообразных анкет. В них ставились вопросы о поземельной общине, самоуправлении, уровне благосостояния населения. Но наибольший интерес у составителей анкет вызывали известия о бунтах, столкновениях с кулаками, данные об отношении крестьян к царю, слухи о переделе земли. Авторы анкет также просили сообщать о впечатлении селян от социалистической пропаганды в деревне. В сентябре 1880 г. тот же Тихомиров констатировал в «Листке “Народной воли”»: «В настоящее время… протест народный не ослабевает, масса возвышается даже до критики самого царизма. Остальные сословия, наиболее развитые, не могут идти в этом отношении ни в какое сравнение с крестьянством».

Вторым шагом «Народной воли» в деревне стала широкая пропаганда среди крестьян. По свидетельству Клеточникова, с осени 1880 г. партия поставила вопрос о создании цепи народовольческих кружков на селе. Желябов, будучи сыном крестьянина и знавший мужика подлинного, а не «шоколадного», особенно тяжело переживал известия о народных бедствиях. Он даже созвал специальное заседание ИК, на котором предложил именно теперь усилить пропаганду в деревне. «Крестьянство, – говорил он, – должно понять, что тот, кто… самодержавно правит страной, ответственен за жизнь и благосостояние населения, а отсюда вытекает право народа на восстание… Я сам отправлюсь в приволжские губернии и встану во главе крестьянского восстания, я чувствую в себе достаточно сил для такой задачи…» В связи с этим Желябов предлагал отсрочить покушение на царя и вплотную заняться подготовкой крестьянского восстания, но большинство руководителей «Народной воли» не поддержало эту идею.

Работа же в деревне, по свидетельству А. Корбы, шла следующим образом: «Главное – побольше прокламаций к народу, разъясняющих деятельность партии». Иными словами, пропаганда народовольцев не была систематической и велась, как правило, не оправдавшим себя ранее и осужденным еще «Землей и волей» «летучим» методом, при котором литература раздавалась случайным встречным, а то и вовсе разбрасывалась вблизи крупных сел и вдоль больших дорог. В результате политические идеалы «Народной воли» остались почти неизвестны деревне или не были поняты ею. Аграрные же требования партии не могли не встретить сочувствия крестьян, но и они не были поддержаны деревней в должной мере.

Террористическая же борьба «Народной воли»… Давайте начнем с того, что из 500 активных членов партии (общее число народовольцев и сочувствующих им доходило до 4–5 тысяч человек) этим видом борьбы постоянно и вплотную занимались 35–40 радикалов. Кроме того, для революционеров конца 1870-х гг. террор был деятельностью не столько разрушающей, сколько несущей в себе созидательное начало. Цареубийство, по их расчетам, должно было стать лишь первым звеном в длинной цепи политических и социальных изменений.

Террор «Народной воли» был вызван не только особенностями мировоззрения российской радикальной интеллигенции, но и объективными обстоятельствами – полным политическим бесправием граждан, полицейским произволом и связанными с ними репрессиями против инакомыслящих. Отмечая и особо подчеркивая данное обстоятельство, газета «Народная воля» писала по поводу убийства президента США Д.А. Гарфильда следующее: «В стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбы, где свободная народная воля определяет не только закон, но и личность правителей, – в такой стране политическое убийство как средство борьбы – есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своей задачей».

Понимая уникальность ситуации, складывавшейся в империи, террор народников поддерживали и в принципе скептически относившиеся к нему основоположники марксизма. «Политическое убийство, – писал Ф. Энгельс, – единственное средство, которым располагают умные, смелые и уважающие себя люди для защиты от агентов неслыханно деспотического режима (имеется в виду именно самодержавный режим в России. – Л.Л.)». Давайте посмотрим, во что конкретно превратились эти соображения в народовольческой практике.

Поздней осенью 1879 г. на 14-й версте железнодорожного пути близ Одессы появился новый сторож с супругой. Обычный человек крестьянского вида, средних лет, особых примет не имевший. В то же время сторож был не совсем обычным, поскольку явился к начальнику дистанции с запиской от барона Унгерн-Штерберга, влиятельного лица на Юго-Западной железной дороге и к тому же зятя генерал-губернатора края Э.И. Тотлебена. По слухам, новый сторож раньше служил в дворниках у одной знатной дамы, которая, узнав, что его жена страдает туберкулезом, попросила барона дать ее слуге работу на свежем воздухе. Барон черкнул записку, и все устроилось… к удовольствию ИК «Народной воли».

Дело в том, что именно его члены решили организовать покушение на жизнь императора при очередном возвращении того из Крыма в столицу. Как позже установило следствие, сторожем на железной дороге оказался член ИК Михаил Фроленко, его «женой» – тоже член ИК Татьяна Лебедева, а «знатной дамой», побывавшей с визитом у Унгерн-Штерберга, – еще один из руководителей «Народной воли» Вера Фигнер. Операция по внедрению и подготовке покушения прошла успешно, вот только императорский поезд проследовал не через Одессу, а на Александровск.

Здесь его ожидала другая группа народовольцев во главе с Желябовым. В начале ноября 1879 г. в городскую управу Александровска обратился приезжий купец Черемисов с просьбой отвести ему в аренду участок земли для постройки кожевенного завода. Устраивался Черемисов солидно – привез жену, купил повозку, лошадь, вызвал землемера, обсуждал с жившими у него мастеровыми планы строительства завода. Дел, особенно потаенных, было действительно много: предстояло просверлить железнодорожную насыпь, заложить мины, протянуть провода от них в укромное место. «Купец Черемисов» – Андрей Желябов – выбивался из сил. Его «жена», Анна Якимова, слышала по ночам, как он выкрикивал: «Прячь провода, прячь!». 18 ноября 1879 г. долгожданный царский поезд вынырнул из-за поворота. Кто-то скомандовал: «Жарь!», Желябов соединил провода и… ничего. Не сработала электрическая цепь взрывателя. Мелькнули вагоны, простучали на стыках колеса, поезд исчез…

Теперь надежды оставались только на группу Перовской, готовившую покушение на окраине Москвы. Изображавшие семейную пару Гартман и Перовская поселились в домике на Рогожско-Симоновской заставе (позже – Застава Ильича). Семь километров до Москвы, тут уж железнодорожным сторожем не устроишься и мину под насыпь не заложишь. Оставалось одно – делать подкоп. Что это была за адская работа! Узкий лаз из погреба дома представлял собой галерею, поддерживаемую самодельными, постоянно поскрипывавшими креплениями. Работавший в ней, лежа, отковыривал комья земли и ссыпал их на лист железа или фанеры, который его товарищи с помощью веревки вытаскивали наружу, в дом. Ночью эту землю ровным слоем разбрасывали по огороду.

Александр Михайлов, поучаствовавший в подкопе, на следствии вспоминал: «Положение работающего там походило на заживо зарытого, употребляющего последние усилия в борьбе со смертью». Работали от полутора до трех часов каждый, и за день удлиняли лаз на 2–3 аршина (140–210 см). После дождя приходилось вычерпывать из галереи по 300–400 ведер воды. Не выдерживали напряжения даже такие «бойцы», как Морозов и Арончик, а другие, боясь обвала и мучительной смерти, брали с собой под землю яд, чтобы в случае обрушения галереи покончить с жизнью разом.

Несмотря ни на что, подкоп был готов в срок, но в дело вновь вмешался случай или Провидение. На одной из станций по требованию императора его поезд обогнал состав со свитой и припасами для царской кухни – это и спасло жизнь Александра II. Не знавшая об изменении порядка следования составов, Перовская пропустила первый поезд и взорвала мину под четвертым вагоном второго. Однако в нем находились лишь фрукты, овощи и другие продукты. Граф А.В. Адлерберг, ехавший в поезде с Александром II, прибыл из Москвы к месту взрыва, по счастью обошедшегося без жертв. От двух вагонов свитского поезда, по его словам, остался «мармелад какой-то».

Власти Москвы на всякий случай решили отслужить благодарственный молебен, но среди населения старой столицы особого энтузиазма по поводу спасения монарха не наблюдалось. Известный консервативный журналист М.Н. Катков предложил провести подписку для сбора денег на сооружение часовни на месте чудесного спасения царя. За год с трудом удалось собрать 153 руб., о чем стыдно было даже упоминать в печати. Патриотическую идею с часовней пришлось оставить.

После покушения на железной дороге правительство решило принять экстраординарные меры, и Европейская Россия оказалась поделена на шесть генерал-губернаторств, во главе которых встали военачальники, отличившиеся в годы Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Власть генерал-губернаторов являлась, по сути, диктаторской, поскольку им подчинялись все гражданские чиновники и военные подразделения, размещенные на вверенной им территории. Они также обладали правом ареста и административной высылки любого лица, закрытия периодических изданий и, главное, правом издавать любые узаконения, обязательные к исполнению на подвластных им территориях.

Одним словом, к монарху всероссийскому добавились «монархи» петербургский, московский, харьковский, киевский, одесский и варшавский. За время своего правления они сочинили 445 чрезвычайных узаконений, ввели новые статьи расходов государственных средств (скажем, круглосуточное дежурство дворников в столице, организованное генералом В.И. Гурко, обошлось налогоплательщикам в 1 млн руб.), вводили военное положение, вагонами отправляли «неблагонадежных» в места отдаленные и не столь отдаленные, вешали людей неопознанными.

О панике, царившей в «верхах», ясное представление дает инструкция, созданная для чиновников ялтинского порта канцелярией генерал-губернатора Э.И. Тотлебена. В ней говорилось: «Пароходы, кроме военных, должны приставать к городу Ялте не иначе как при дневном свете; с пароходов высаживаются только те пассажиры, которые имеют билет до Ялты, все же остальные пассажиры должны оставаться на пароходах… На самой пристани должен быть произведен подробный и тщательный осмотр как всех прибывших, так и их вещей».

О том же свидетельствовал А.Д. Михайлов: «Я уехал в начале мая в Киев из С.-Петербурга и прибыл туда во время политических процессов. Я Киева не узнал. Не потому, чтобы он изменился по наружному виду зданий и улиц. Я никогда не видел города, занятого неприятелем, но другого представления, чем то, которое я получил при въезде, я не могу себе составить о таком случае. Вокруг военно-окружного суда по крайней мере на полверсты местность совершенно пустынна…Через улицы протянуты веревки, оберегаемые часовыми и казаками. Вдоль по Бибикову бульвару казачьи пикеты, а в некоторых местах стоянки. По всему городу расхаживают патрули и разъезжает конница…Тяжелое, острое чувство возбуждали эти картины. В них была видна жажда устрашения и разнесения острием меча… Боязнь и недоверие ко всему окружающему вызвали эти меры…»

Не менее активно начинает действовать в конце 1870-х гг. и официальная цензура. Современники свидетельствуют, что, скажем, стихи «резали» оттого, что цензоры были уверены, что под словом «заря» в них обязательно скрывалась «революция», а фраза: «гады, бегущие от света» – непременно таит в себе намек на власти (для властей подобное объяснение должно было бы звучать обидно). Своих окололитературных коллег успешно поддерживали соглядатаи, заседавшие в «черных кабинетах» и вскрывавшие частную корреспонденцию. Однажды они даже едва не сорвали шахматный матч Петербург – Москва, шедший по переписке. Полицейские начали задерживать непонятные для посторонних и явно, с точки зрения охранителей, шифрованные открытки, адресованные известному шахматисту М.И. Чигорину.

Однако усердие генерал-губернаторов, цензоров и полиции не смягчило кризиса «верхов» и, конечно, не могло побороть «крамолу». Народовольцам же пришло время подвести итоги покушений на железной дороге. Надо ли их было расценивать как сплошные неудачи? Император уцелел, но революционеры получили опыт, которого им явно недоставало. Усилились репрессии, но о народовольцах заговорила не только вся Россия, но и весь мир. Правда, первые покушения на Александра II принесли «Народной воле» и первые беды. В ноябре 1879 г. полиции удалось арестовать Григория Гольденберга, ставшего для следствия замечательной находкой.

Сначала он чересчур много рассказал подсаженному к нему в камеру полицейскому агенту, а затем за Гольденберга взялся товарищ (заместитель) прокурора Одесского военного суда А.Ф. Добржинский. Опытный чиновник разыграл перед арестованным роль человека, душой болеющего за судьбу трудового народа. Яркими красками он живописал горе отчизны, страдающего от напрасных жертв, приносимых прогрессивной молодежью. В заключение же уверил Гольденберга в том, что с правительством можно договориться о проведении реформ, если его честно информировать о благородных целях революционеров, их желании трудиться на благо сограждан.

Поверив Добржинскому, Гольденберг сдался и сдулся. Он рассказал обо всем, начиная с предыстории дела Веры Засулич и кончая московским покушением на царя. Только после перевода в Петербург арестованный осознал, что никто не собирается обсуждать с революционерами пути дальнейшего развития страны, то есть то, что он сделался заурядным предателем-доносчиком. К тому же до него дошло запоздавшее предупреждение ИК о сугубой осторожности со следователями. Мучимый раскаяньем, арестованный повесился в тюремной камере в июле 1880 г. Его откровения могли бы стоить «Народной воле» еще дороже, если бы не деятельность ее контрразведчика Н.В. Клеточникова, сумевшего хоть как-то смягчить их последствия.

Отказавшись от покушений на железной дороге, из-за их ненадежности и сложности осуществления, террористы начали подготовку неслыханной по дерзости атаки на царя в его столичной резиденции, в Зимнем дворце. В те годы во дворце работало около 5 тысяч человек обслуги; проверка их носила, как правило, формальный характер; порядки, несмотря на обострение обстановки, оставались достаточно патриархальными. Собственно, на этом и строился план покушения, предложенный С.Н. Халтуриным. Ему, отличному мастеру, не составило труда устроиться дворцовым краснодеревщиком. Комната, в которой он отдыхал с другими столярами, находилась, пусть и через этаж, точно под царской столовой.

Халтурин не переставал дивиться порядкам, сложившимся во дворце: слуги Зимнего открыто приглашали сюда на свои личные торжества по дюжине знакомых, активно пользовались припасами царской кухни и винным погребом. Воровство процветало настолько, что Халтурину самому приходилось пару раз красть предметы царских сервизов, чтобы не выделяться из общей массы прислуги. Выделяться же ему никак было нельзя, ведь, выходя в город на встречи с членом ИК А. Квятковским, Степан Николаевич каждый раз приносил в Зимний дворец переданный ему динамит и прятал его в своей комнате.

24 ноября 1879 г. Квятковский был арестован на квартире, которую он снимал под фамилией Чернышева. Трофеи, взятые при его аресте, поразили даже видавшую виды полицию: полпуда динамита, капсюли для взрывателей, нелегальные издания и, что самое важное, смятый листок с чертежом Зимнего дворца, на котором царская столовая была помечена крестиком. Правда, на этот листок полиция не обратила особого внимания, а зря. После ареста Квятковского для связи с Халтуриным ИК выделил Желябова, но положение Степана Николаевича во дворце заметно осложнилось. Ужесточился режим охраны Зимнего, регулярно проводились обыски, правда, пока что поверхностные, а динамита у Халтурина скопилось пока недостаточно.

Арест Квятковского дал в руки полиции и еще одну, пусть тоненькую, но весьма перспективную ниточку. 4 декабря она привела жандармов на Гончарную улицу в дом № 7, где им улыбнулась неожиданная удача. Даже в государственном паспортном столе трудно было найти столь богатый ассортимент высококачественно выполненных документов: бланки паспортов, свидетельств, аттестатов, указов, формулярных списков, вырезки из подлинных документов с подписями и печатями. Огромный интерес для полиции представили заполненные, но еще не выданные на руки документы. Например, черновик свидетельства о бракосочетании некого мещанина Лысенко с некой дворянкой Михайловой-Рогатиной. В адресном столе быстро отыскали адрес счастливой пары: Саперный переулок, дом 10, квартира 9. Не было, конечно, никакого Лысенко, равно как и Михайловой-Рогатиной. По заинтересовавшему полицию адресу размещалась неуловимая доселе типография «Народной воли». Она бесперебойно работала с августа 1879 г. и выдавала в день до 300 газетных листов. Качество бумаги и печати заставляло полицию считать, что народовольческая литература издается в Европе.

14 января 1880 г. тайное стало явным. В ответ на требование полиции открыть дверь революционеры-печатники открыли огонь из револьверов. Пока из казарм прибывала вызванная жандармами на подмогу воинская часть, в типографии пылали костры – сжигались секретные бумаги, уничтожались знаки безопасности, бились стекла в окнах, чтобы предупредить товарищей о провале типографии. Ворвавшиеся в конце концов в помещение полицейские избили всех, а затем связали им руки. Только после этого они обнаружили в задней комнате тело застрелившегося Лубкина (Птахи). Провал ненадолго прервал выпуск народовольческой литературы. Уже в мае 1880 г. Александр Михайлов организовал в столице «Летучую типографию» «Народной воли». Роль ее хозяев играли Н. Кибальчич и П. Ивановская.

А Халтурина товарищи начали торопить. Особенно после того, как в последних числах января прошел слух о переселении столяров в другое помещение. К тому же Степан Николаевич осунулся, похудел, лицо пожелтело – таковы были последствия воздействия на него паров спрятанного им в своей кровати динамита. Но он упрямился, хотел действовать наверняка, требовал еще и еще взрывчатки (Желябов даже поинтересовался, не собирается ли Халтурин «пустить в распыл весь стольный град?»). Когда же в комнате столяров Зимнего дворца скопилось более двух пудов динамита, ИК приказал Халтурину: взрывать! Сделать это удалось далеко не сразу.

Наконец, 5 февраля 1880 г., подойдя к ожидавшему его Желябову, Халтурин буднично произнес: «Готово!» Почти одновременно с его словами раздался мощный грохот, зазвенели вылетевшие из окон стекла и погасли огни во всех покоях Зимнего дворца. Смотреть дальше, изображая обычных зевак, казалось опасным, и Желябов увел Халтурина на конспиративную квартиру. Подробности происшедшего во дворце подданные империи узнали из газет. 5 февраля у его величеств «имел место быть парадный обед» в честь приезда в Санкт-Петербург великого герцога, принца Александра Гессенского. Именно в ходе него «враги царя и Отечества» и попытались совершить свое «черное дело».

Радикалов вновь подвела железная дорога – поезд принца опоздал на полчаса, и эти 30 минут спасли жизнь российского императора. Надо учесть и то, что двух пудов динамита оказалось недостаточно, поскольку от комнаты столяров царскую столовую отделял целый этаж, занятый кордегардией (помещением для солдат охраны). Взрыв под столовой раздался в тот момент, когда «величество» и «высочество» встретились в Малой маршальской зале, не дойдя до комнаты охраны. Взрывом было убито 10 человек охраны и лакеев и еще 56 человек оказались ранены.

«Только во время уже разгоревшегося восстания, – писал чиновник Н. Плансон, – бывает такая паника, какая овладела всеми… По всей России все замолкли: в клубах, гостиницах, на улицах и на базарах… И как в провинции, так и в Петербурге все ждали чего-то неизвестного, но ужасного. Никто не был уверен в завтрашнем дне». По настоянию окружающих Александр II никуда не выходил и не выезжал из дворца с 5 по 19 февраля (даже не побывал на благодарственном молебне в честь его счастливого избавления от опасности, совершенного в Казанском соборе).

То ли поддавшись панике, то ли стремясь предупредить недоразумения с подписчиками, респектабельные и по-английски корректные корреспонденты лондонской «Таймс» обратились к своим читателям из Петербурга. «Мы предупреждены, – заявили они, – что 2 марта предположено взорвать три главные улицы Петербурга. Если такой дьявольский план будет выполнен, ваш корреспондент и один из его коллег, которые имеют счастье жить на упомянутых улицах, не будут иметь удовольствия сообщать вам больше сведений о русских делах на этом свете».

Пытаясь противостоять террористам, правительство обнародовало рескрипт о создании «Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Во главе ее был поставлен граф М.Т. Лорис-Меликов. На счету этого 55-летнего генерала были победы над турками на Кавказе и над чумой в Поволжье. Будучи в свое время назначенным генерал-губернатором в Харькове, он сумел нейтрализовать усилия террористов на подвластной ему территории. Не отказываясь от репрессий, он путем смягчения цензуры и обещаниями реформ привлек на свою сторону либералов, отрезав тем самым террористов от их поддержки. Похожую же тактику Лорис-Меликов попытался проводить и в масштабе всей России.

Он отправил в отставку ненавидимого обществом министра народного образования Д.А. Толстого, назначил сенатские ревизии в ряде губерний, с целью выяснения причин недовольства крестьян, смягчил цензурный режим, на словах упразднил III отделение, на деле передав его функции другим органам. М.Е. Салтыков-Щедрин, близко знавший графа, создал в романе «Благонамеренные речи» образ государственного деятеля Тебенькова – этакого двойника диктатора. «Мы так чувствительны к браздам, – цинично рассуждал Тебеньков, – что малейшее изменение в манере держать их уже ценится нами. И вот, когда я ослабил бразды, когда все почувствовали это, – вдруг началось настоящее либеральное пиршество… Литература ликует, студенты ликуют, женщины ликуют, все вообще, как сговорились, выходят на Невский с папиросами в зубах. И заметь, я ничего не дозволял, я только ничего прямо не воспрещал».

Претворяя в жизнь свою программу, Лорис-Меликов, с одной стороны, за 14 месяцев своей диктатуры вынес 18 смертных приговоров революционерам, а с другой – обещал расширить права земств, переименовал III отделение, заменил одного ретрограда на посту министра народного просвещения другим, более управляемым, разрабатывал проект государственной реформы, названной конституцией, на деле же таковой не являвшейся, Отметим, что при появлении в России определенных условий проект Лорис-Меликова мог способствовать возникновению в ней предпарламента, а затем и подлинно выборного органа власти. Его политика произвела некоторый эффект, во всяком случае, либералы, в массе своей, решили вновь поставить на правительственные реформы.

Для народовольцев же события 5 февраля вновь оказались неудачей, но не стали завершением их схватки с верховной властью. Перовская, Саблин, Исаев, Якимова начали готовить новое покушение на железной дороге. Однако при опытах с самодельной миной Исаеву оторвало несколько пальцев на руке, задело взрывом и Якимову. Подготовку этого покушения пришлось свернуть. Михайлова же давно привлекал Каменный мост в Петербурге, перекинутый через Екатерининский канал. Императорский экипаж, следуя с вокзала в Зимний дворец, никак не мог миновать этот мост. Возникла идея минировать и взорвать его под царским экипажем.

На разведку выехала целая экспедиция: на руле лодки – Макар Тетерка, на веслах – Желябов. Кроме них – Баранников, Пресняков, Грачевский. Осмотрели мощные опоры, измерили глубину дна на месте предполагаемого взрыва. Выяснилось, что динамит необходимо заложить в опоры моста, что незаметно можно было сделать только под водой. Взрывать же его удобнее всего было с мостков, на которых прачки полоскали белье. Кибальчич подсчитал, что для успешного покушения необходимо не менее семи пудов взрывчатки. Он же придумал и оболочку для нее – четыре гуттаперчевые подушки. Их опустили с лодки к опорам моста, провода подвели под мостки для прачек.

Однако вскоре стало не до покушений. 24 июля 1880 г. полиция арестовала Преснякова. «Народная воля», отложив покушения, ждала окончания судебного процесса над ним и Квятковским. Объявленное террористами «перемирие» не помогло – 4 ноября оба народовольца были повешены. А 28 ноября организация понесла еще одну тяжелую утрату – был арестован Александр Михайлов. Невольно вспоминались и другие недавние потери – Бух, Иванова… «Мы проживаем капитал», – мрачно констатировал Желябов. Хотелось подсчитать силы, осмотреться, понять, на что теперь можно надеяться. Пятьсот членов организации на бескрайних российских просторах – этого явно недостаточно для руководства всероссийским восстанием, катастрофически мало даже для совершения государственного переворота. Нужно было что-то предпринять, чтобы взорвать атмосферу безнадежности, всколыхнуть общество и народные массы.

Зимой император из столицы не выезжает, в Зимний дворец теперь не пробраться, значит, надо готовить покушение на улицах Петербурга. Револьвер – слишком ненадежное оружие (этот вывод был рожден опытом Каракозова, Соловьева, Мирского). Остаются метательные снаряды (бомбы) и наблюдатели. Вернее, сначала наблюдатели, затем бомбы. Можно попробовать и еще один подкоп, на этот раз под проезжую часть улицы. Подготовку наблюдателей поручили Перовской (для них она была Войновой). Та уточняет, сопоставляет данные, представленные ей разведкой. Выясняется следующее: выезды императора в будние дни непредсказуемы. Зато по воскресеньям они идут как по расписанию: Зимний дворец – Михайловский манеж (на развод войск) – набережная Екатерининского канала – Зимний дворец. Путь же к Михайловскому манежу лежит через Невский проспект и Малую Садовую улицу.

На Малой Садовой в доме графа Менгдена сдавался в наем полуподвал, в котором 7 января 1881 г. крестьянская семья Кобозевых открыла сырную лавку. «Кобозевыми» оказались члены ИК «Народной воли» Анна Якимова и Юрий Богданович. Снова подкоп – узкая галерея, угроза облавы, ежедневное ожидание визита полиции. Последнее оказалось реальнее всего. Не та полиция стала в Петербурге, да и дворники не те. Они сделались пугливее, настороженнее, опытнее. Вот и к Кобозевым дворник в конце февраля привел ревизию: участкового пристава и технического эксперта полиции генерал-майора Мравинского.

Запах выдержанных сыров, скопившихся в полуподвале, так шибал в нос, что генерал не чаял, как выбраться на свежий воздух. Он поинтересовался лишь обшивкой стен, простучал в нескольких местах пол да спросил о происхождении мокрого пятна в кладовой. «Сметану пролили, ваше благородие», – пояснил Богданович. А здесь же стояли сырные бочки, наполненные землей из подкопа, куча земли лежала в углу, прикрытая рогожей. Обошлось…Таким образом 1 марта 1881 г. готовилось несколько вариантов покушения на жизнь Александра II: подрыв мины на Малой Садовой, нападение на монарха специального отряда метальщиков, в случае их неудачи Желябов должен был выйти на царя один на один. Однако судьба вновь распорядилась по-своему.

Незадолго до дня покушения во время встречи в гостинице со старым одесским другом Михаилом Тригони был арестован Желябов. Круг репрессий непрерывно сужался. 1 марта 1881 г. решено было собраться на квартире Геси Гельфман. Сюда бледная, разом постаревшая Перовская, давно и горячо любившая Желябова, принесла метательные снаряды и здесь же поставила перед метальщиками задачу на сегодняшний день. Нарисовав план части города, Софья Львовна еще раз проанализировала ситуацию. Император, отправившись на развод войск в Михайловский манеж, не должен был миновать угла Итальянской улицы и Манежной площади. Двое метальщиков должны были ждать его здесь. Трое, на всякий случай, выдвигались на набережную Екатерининского канала. Сама Перовская бралась в нужный момент дать знак – взмахом платка.

Когда Александр II 1 марта 1881 г. отправился на развод войск, он оказался в ловушке: мины на Садовой улице или бомб метальщиков ему никак было не миновать. Правда, судьба в последний раз улыбнулась монарху, заставив внезапно изменить привычный маршрут. В то время как Перовская подходила к Малой Садовой, гул толпы, раздавшийся позади, заставил ее оглянуться. Она успела заметить экипаж императора с конвоем казаков и поняла, что по Малой Садовой монарх не поехал.

Впрочем, это мало что изменило – путь Александра II неминуемо пересекался с позициями, занятыми метальщиками. Подчиняясь приказу Перовской, четверо из них переместились с Итальянской улицы на набережную Екатерининского канала (точнее переместились трое, у Тимофея Михайлова не выдержали нервы, и он оставил свой пост). На малолюдной набережной стоял обычный полицейский пост. Перовская, заметив клубы снега, поднятые императорскими санями, выхватила из муфты носовой платок и замахала им как флагом. Несколько минут на набережной ничего не менялось: мальчик тащил по снегу корзину с бельем, шел навстречу экипажу молодой офицер, на тротуаре стоял молодой человек со свертком в руках. Этот сверток он и бросил под поравнявшийся с ним экипаж.

Когда рассеялась поднятая взрывом завеса дыма и снега, дверца исковерканного экипажа с трудом отворилась, и невредимый император выбрался из него. Несмотря на уговоры сопровождавших, он пожелал, как делал это и после предыдущих покушений, поговорить со схваченным казаками конвоя преступником. Тот назвался мещанином Глазовым (его настоящая фамилия – Рысаков). «Хорош!» – буркнул Александр II и добавил, скорее себе: «Слава Богу!». «Еще слава ли Богу?» – ответил Рысаков, видя, как к императору приближается Игнатий Гриневицкий со свертком в руке.

Гриневицкий сделал все, чтобы избежать случайностей. Он бросил бомбу под ноги монарху лишь тогда, когда между ними оставалась пара шагов. Набережная вновь окуталась дымом и снежной пылью. Четвертый член отряда метальщиков Емельянов к месту событий опоздал и появился тогда, когда бомбы Рысакова и Гриневицкого уже сделали свое дело. Через несколько минут после покушения одни сани мчали смертельно раненного императора в Зимний дворец, другие – не приходившего в сознание Гриневицкого в тюремный госпиталь. Через девять часов Александр II скончался. Через восемь часов после покушения Гриневицкий пришел в себя и на вопрос о его имени сумел ответить: «Не знаю».

Борьба Лорис-Меликова с радикалами окончилась поражением графа и его исчезновением с политической арены. Убийство народовольцами Александра II положило конец реформаторским поползновениям Зимнего дворца и дало начало новому всплеску реакции. Так сложилось исторически, что борьба за освобождение того или иного сословия в России оказалась тесно связана с цареубийствами. Дворянство, освобождаясь от обязательной государственной службы, совершило целый ряд дворцовых переворотов, некоторые из которых заканчивались для монархов трагически. Разночинцы, стремясь добиться свободы для себя и соотечественников, убили Александра II. Пролетариат, участвуя вроде бы в освободительной революции, разделался со всей царской семьей.

8 марта 1881 г. состоялось последнее обсуждение «Конституции» Лорис-Меликова, тон которому задавал глава консерваторов и бывший наставник нового монарха Александра III К.П. Победоносцев. Именно он составил Манифест о восшествии на престол своего питомца, утверждавший, что «глас Божий» повелевает охранять самодержавную власть «от всяких на нее поползновений». После этого вопрос о «конституционном» проекте Лорис-Меликова был решен окончательно. Чиновники-реформаторы вынуждены были выйти в отставку. Начиналась полоса «укрепления основ» и откровенной реакции, пришло время отказа Зимнего дворца от каких-либо структурных изменений.

Перовская родилась в 1853 г. в аристократической семье, но еще в юности из-за постоянных стычек с отцом практически порвала с родными. В 1869 г. она поступила на женские курсы в Петербурге, а с 1871 г. стала членом кружка «чайковцев». Меньше всего эта губернаторская дочь была похожа на избалованную кисейную барышню. За годы революционной деятельности ей приходилось играть десяток ролей, да нет, не играть, а жить десятком разных жизней. Вот только изображать существо изнеженное, рафинированно ей в голову не приходило, эту роль Софья Львовна, наверное, и не смогла бы сыграть.

Трудно представить себе большую разноголосицу, чем та, которую вызывал у друзей и врагов образ Софьи Перовской. Авторы полицейского отчета о социалистическом движении в России посвятили немало страниц первой русской женщине-народнице, казненной за политическое преступление. Они упрекали ее в лицемерии, порочности, злости, жестокости, бессердечии, высокомерии, упрямстве, грубости, деспотизме (и все это лишь на одной странице отчета!). Самое интересное, что полиция пыталась подтвердить свои обвинения ссылками на отзывы ее товарищей и единомышленников.

Давайте посмотрим, как на деле отзывались о Софье Львовне или, как они ее называли, Соне друзья. Начнем с того, что появление в их среде дочери аристократа не вызвало у революционеров особого удивления. Наоборот, путь Перовской в революцию они считали типичным и естественным для передовой российской молодежи 1870-х гг. Мы уже упоминали, что ее жизнь в семье не сложилась. Отец, самодур и крепостник, не только сам издевался над матерью, но и сына заставлял оскорблять ее. Все это толкало дочь к самостоятельности, закаляло характер, заставляло тянуться к знаниям. Начав в 15 лет посещать женские курсы, Софья как могла противилась требованиям отца бросить учебу и в конце концов бежала из дома. Кстати, ее брат Василий также оставил родительский кров, стал «чайковцем» и проходил по «процессу 193-х».

Восемнадцатилетняя девушка, «юная… чрезвычайно миловидная, белокурая… с пухленькими розовыми щечками, с высоким выпуклым лбом и голубыми глазами», быстро стала одним из активных членов кружка «чайковцев». Характерно, что уже здесь, в начале революционного пути, Перовская окружена восхищением и любовью товарищей. Вокруг нее даже складывались легенды. Одна из них рассказывала, как молодая девушка проникает в III отделение, где через подкупленного ею жандарма связывается с арестованными товарищами, получает и передает им записки, видится с ними в камерах.

Более того, сказочным образом Перовская выводила арестованных на свидания с друзьями, получала их следственные дела, а вечерами блистала на аристократических балах. Словом, «является какой-то сказочной феей, которая чарами своими производит чудеса». Чудеса чудесами, но Перовскую у «чайковцев» действительно любили. «Со всеми женщинами в кружке, – вспоминал Кропоткин, – у нас были прекрасные товарищеские отношения. Но Соню Перовскую мы все любили… с другими все здоровались по-товарищески, но при виде Перовской у каждого из нас лицо расцветало в широкую улыбку…»

Повседневная революционная работа была гораздо более прозаической и одновременно сложной, чем в легендах. Перовская и впрямь отвечала за сношения с арестованными товарищами, но никаких чудес ей делать не довелось. Правда, записки и из тюрьмы, и с воли передавались в обе стороны аккуратно, как и обычные передачи в тюрьму. Кроме того, Софья Львовна являлась одной из самых активных пропагандисток на рабочих окраинах Петербурга. С 1872 г. она учительствовала в Тверской и Самарской губерниях, затем служила оспопрививательницей, внимательно наблюдавшей за жизнью и настроениями крестьян; позже – вновь пропаганда среди рабочих Петербурга. В 1873 г. – арест, освобождение за отсутствием состава преступления. Затем – новый арест, оправдание по «процессу 193-х», вновь арест и переход на нелегальное положение. Обычный путь русского революционера. За что же так любили и с особым чувством относились именно к Перовской?

Прежде всего, наверное, за редкую цельность взглядов и поступков. Как вспоминал один из ее товарищей: «Всякая неискренность, фальшь, особенно противоречие между словом и делом, выводили ее из себя и вызывали с ее стороны реплики, иногда и очень суровые». Кроме того, даже на фоне равнодушных к быту единомышленников Софья Львовна выглядела суровым аскетом – ходила по-мещански повязанная платком, в старых ситцевых платьях. Для нее это было не данью нигилистической моде, а принципиальным выражением раз и навсегда усвоенных взглядов. В.Н. Фигнер вспоминала: «…вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: “Найди мне 15 рублей взаймы. Я истратила их на лекарства – это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое бальное платье; портниха продаст его, и я уплачу долг”».

К тому же скромна и равнодушна к своим приключениям Перовская была необычайно. Как-то М. Фроленко (Михайло) спросил ее, каким образом ей удалось бежать по дороге в административную ссылку? Перовская ответила: «Просто» – и на этом рассказ закончился. На самом деле история этого побега стоит того, чтобы о ней упомянуть особо. Из Приморского (местечко в Крыму), где ее арестовали в доме матери, до Москвы Перовскую везли без пересадок два жандарма. В Москве ее сдали приставу, и ночевала Софья Львовна в подвальном помещении Тверской части полиции. Отоспалась в поезде до Чудово, откуда с двумя новыми конвоирами-солдатами должна была добраться до Повенца в Олонецкой губернии.

Конвоиры ей на этот раз попались ушлые. Решив сэкономить прогонные деньги, они задумали от Волхова до Повенца ехать не на перекладных, а плыть пароходом, так было удобнее, а главное дешевле. Нужный пароход отправлялся только на следующий день, и заночевать, опять-таки из экономии, пришлось на вокзале в отдельной комнатке, куда еле-еле входили диван, стол и стул. Перовская, игравшая для конвоиров роль деревенской простушки, попросила их купить еды и поужинать вместе с ней. После ужина легли спать. Софья Львовна – на диване, один из конвоиров – у порога, другой дежурил, сидя на стуле. Через два часа дежурный сменился (было около 1 часа ночи), а поезд на Москву уходил в 2.40. Перовская лежала, не шевелясь, и мысленно умоляла солдата уснуть. Наконец, голова дежурного окончательно свесилась на грудь…

Софья Львовна осторожно спустила ноги на пол, сделала из пальто и чемоданчика «человеческую фигуру» на диване и, укутавшись в платок, выскользнула в коридор. Поезд она ожидала под железнодорожным мостом, в полной темноте. План ее был прост: броситься к вагону в последний момент перед отходом поезда – со ступенек кондуктор побоится ее сталкивать. Действительно, поворчав для порядка на «деревенщину», кондуктор довез ее до Чудово. В тот же день она была в Петербурге.

Следует добавить, что Перовская была неплохим полемистом, любила дискутировать и переубедить ее удавалось не часто, так как дорогие ей положения она защищала, что называется, «до последнего патрона». Кстати, именно поэтому «политики» не пригласили Софью Львовну на воронежский съезд, опасаясь, что она – убежденная «деревенщица» – сумеет убедить товарищей продолжать работу традиционными методами. Опасения, как мы знаем, оказались напрасными. Перовская умела трезво анализировать ситуацию и твердо идти по выбранному пути.

Отношение к ней полиции? Ложь официального отчета являлась, скорее всего, попыткой отомстить дочери аристократа за предательство своего сословия, а также принизить образ грозного политического противника.

Желябов родился в 1851 г. в Феодосии, в семье крестьянина. Он с серебряной медалью окончил Керченскую гимназию и поступил на юридический факультет Новороссийского университета, расположенного в Одессе. Объявленный властями вожаком студенческих выступлений, Андрей Иванович был исключен из университета и выслан на родину. В 1873 г. он вступает в народнический кружок, родственный «чайковцам».

Впервые достаточно близкое знакомство властей с Желябовым произошло на «процессе 193-х». Но и тогда ни публика, заполнившая тесный зал суда, ни адвокаты, ни обвинитель не обратили особого внимания на молодого человека, отсидевшего полгода в «одиночке» (другие сидели в ожидании суда и по два-три года). К тому же речей на процессе Андрей Иванович не произносил, да и «не по чину» ему еще было говорить от лица революционной России. За спиной у него осталась «студенческая история», пропаганда среди крестьян… Одним словом, обычная тогдашняя неблагонадежность, которая далеко не у всех молодых людей превращалась в неукротимую революционность.

Кое-кто бросался в оппозицию сломя и очертя голову; кто-то присоединялся к ней под влиянием духа времени, а то и из моды; кто-то готов был «поддерживать», но не лично участвовать; кто-то шел разрушать старое, а там – посмотрим; кто-то имел для этого чисто личные мотивы (скажем, Л. Мирский стрелял в генерала Дрентельна во многом потому, что его любимая девушка восхищалась террористами). С Желябовым все было иначе. Он не бросался, не присоединялся, не «поддерживал», он вживался в революционную среду основательно, ничего не принимая на веру, стараясь любые теоретические изыскания поверить личным опытом.

К 1879 г. Желябов стал убежденным народником со стажем, сторонником пропаганды социалистических идеалов в народе. Как же он оказался среди «политиков», более того, стал одним из их руководителей? Автоматическая (или механическая) перемена взглядов вслед за большинством и вера в необходимость их изменений – вещи совершенно разные. Первое может быть следствием легкомыслия, увлеченности или, наоборот, равнодушия; второе – выстрадано раздумьями, личным опытом, то есть является следствием той основательности в мыслях и действиях, которая и отличала Андрея Ивановича.

Именно она позволила ему почувствовать что-то беспомощное в разворачивавшихся спорах «политиков» и «деревенщиков». Безусловно, работа в деревне напоминала заколдованный круг: агитация – темнота крестьян – непонимание ими пропагандистов – арест – ссылка. Но и «политиков» ждала не лучшая перспектива: убийство чиновника того или иного ранга – арест – казнь – непонимание их жертвы народом. Расправа с предателями, агентами полиции, изуверами во власти – да, по-человечески Желябов это понимал. Но при чем здесь стратегия и тактика революционной борьбы, что это меняет в жизни народа и что в ней, этой жизни, надо прежде всего поменять? Работа в деревне, по его мнению, была настоятельно необходима, но надо было что-то сделать, чтобы общение с крестьянами сделалось более доступным и продуктивным.

Сама логика развития событий, обстановка в революционном лагере, судорожно-репрессивная политика правительства подталкивали Андрея Ивановича к мысли о необходимости цареубийства. В этот трудный, переломный для Желябова момент его и нашел Михаил Фроленко. Нашел и, скорее почувствовав, чем поняв, что происходит с товарищем, без колебаний пригласил того в Липецк, на тайный съезд землевольцев-«политиков». Присоединяясь к ним, Желябов в полном соответствии с собственными взглядами заявил, что он готов вступить в их ряды только ради единственной и последней казни, кладущей конец кровавому насилию и средневековому гнету в России (на тех же условиях в «Народную волю» влились и Перовская с Халтуриным).

С середины 1879 г. колесо нелегальных забот закружило Желябова и уже не отпускало вплоть до ареста. Два неполных года…Нагрузки на плечи членов ИК, тех трех десятков человек, которые отвечали за судьбу организации, легли нечеловеческие. Их тяжести не выдерживало даже богатырское здоровье Андрея Ивановича. Он, у которого раньше хватало сил, чтобы на ходу остановить пролетку с седоками, приподняв ее за заднюю ось, теперь от слабости начал падать в обмороки. К началу 1881 г. Желябов вообще оказался на грани физического и нервного истощения.

Вечером 1 марта 1881 г. он, арестованный 27 февраля, узнал о гибели императора и написал заявление прокурору судебной палаты с требованием приобщить его к «делу первомартовцев». В постскриптуме заявления было сказано: «Только трусостью правительства можно было бы объяснить одну виселицу, а не две».

На судебном процессе Андрей Иванович стал его главной фигурой. Составители «Хроники социалистического движения в России» отмечали: «То был страшный Желябов, великий организатор новых покушений… Он обладал удивительной силой деятельности и не принадлежал к числу дрожащих и молчащих. Невозможно допустить, чтобы хоть тень раскаяния коснулась его сердца… На следствии и суде он выказал наибольшее присутствие духа и спокойное рассудительное хладнокровие… в тюрьме он чувствовал себя в нормальном состоянии и моментами проявлял веселость».

Председателем суда по «делу 1 марта» был назначен сенатор Э.Я. Фукс, сам же суд явился, скорее, судилищем. Из 47 свидетелей по делу «первомартовцев» 12 были городовыми, 11 офицерами и солдатами охраны императора, 7 дворниками, 6 домохозяйками и по одному: камер-пажом, инженер-генералом, петербургским полицмейстером, царским кучером и лейб-гвардии фельдшером. Правда, Фукс не решился, несмотря на требование Министерства юстиции, лишить Желябова слова. Зато он 39 раз прерывал его речь. Он пытался не дать Андрею Ивановичу коснуться принципиальной стороны дела, изложить теоретические воззрения народовольцев. Не давал Фукс говорить Желябову и тогда, когда тот надеялся объяснить свое отношение к событиям 1 марта, обрисовать деятельность радикалов до и во время них. Но тогда о чем же наш герой сумел сказать на суде?

Он сумел объяснить, против чего борется «Народная воля», указал на политическое и гражданское бесправие подданных. Рассказал он и о том, что его товарищи стали революционерами вовсе не из-за особенностей своей психики (как утверждал прокурор), а оттого, что иначе честному человеку нельзя бороться за счастье и прогресс своей страны. Сражаясь с придирками председателя суда, Желябов постарался показать, что задачей народовольцев было служение общему благу, просто понимание этого блага у них и у их судей является совершенно разным. А затем не без юмора прошелся по различным этажам здания, воздвигнутого обвинением.

Оно ставило ему в вину то, что при Андрее Ивановиче во время ареста нашли брошюру, написанную Н. Морозовым, и программу социалистов-федералистов. Подчеркнув, что эти «вещественные доказательства» сейчас находятся в руках прокурора, Желябов задал ему два вопроса: «Имею ли я основание и право сказать, что они суть плоды его убеждения, поэтому у него и находятся?»; «Неужели один лишь факт нахождения литографированной программы у меня свидетельствует о том, что это мое убеждение?».

Следом он посягнул на гораздо более серьезные положения обвинительного заключения. Суд отказался вызвать на свидетельское место А. Баранникова и Н. Колодкевича, заявив, что свидетелями не могут быть лица, которые преследуются за одно и то же деяние. В ответ Желябов поднял вопрос о показаниях Г. Гольденберга. Свидетельства сделавшегося предателем народника были важным, в некоторых случаях единственным источником пунктов обвинения не столько по делу «первомартовцев», сколько по недавно закончившимся процессам «16-ти» и «20-ти». Отказаться от показаний Гольденберга судьи не могли (это значило бы поставить под сомнение справедливость прежних приговоров, пять из которых были смертными). Сенаторам пришлось даже прервать судебное заседание для того, чтобы найти выход из тупика, в который их загнал обвиняемый. Не отыскав его, они попросту заявили, что Гольденберг «за смертью» находится в ином положении, нежели лица, указанные Желябовым.

Использовав на процессе все права обвиняемого, вплоть до допроса свидетелей, Андрей Иванович заботился не о себе и не о сидевших рядом с ним товарищах. Он рассматривал суд как очередную и, видимо, последнюю для него возможность сразиться с Зимним дворцом. Выиграть этот процесс он, конечно, не надеялся. А вот политически, а то и по сути… Желябов наиболее отчетливо и полно продемонстрировал ту линию поведения на суде, которой будут пользоваться радикалы конца XIX – начала XX в.

И на Семеновском плацу за несколько минут до казни Андрей Иванович был спокойнее и сосредоточеннее остальных осужденных. Флигель-адъютант государя императора Несветович не мог скрыть досады, смешанной с восхищением: «Черт бы их побрал, этак к лику святых причислят этих великомученников!» На протяжении чуть ли не ста лет именно в таком качестве руководство «Народной воли» и проходило по Табели о рангах, установленной официальной советской историографией.

Кибальчич родился в 1853 г. в семье священника. В 1871 г. он поступил в Петербургский институт инженеров путей сообщения, а в 1872 г. перевелся в Медико-хирургическую академию, где и начался его революционный путь. В воспоминаниях землевольцев и народовольцев Николаю Ивановичу посвящено совсем немного строк. Наверное, его партийный псевдоним – Техник – во многом объясняет эту кажущуюся странность. Кибальчич был всегда в центре событий, в том числе и покушений на государя, и одновременно находился несколько в тени.

В 1878 г. Кибальчича – студента Медико-хирургической академии, обвиняемого в хранении запрещенной литературы, после трехлетнего заключения выпустили из тюрьмы за отсутствием состава преступления. Тогда же он согласился на предложение Александра Михайлова и Н. Квятковского вступить в террористический кружок «Свобода или смерть», возникший в недрах «Земли и воли». С тех пор Николай Иванович и начал заниматься изготовлением динамита в домашних условиях. До дня ареста он жил на конспиративных квартирах под постоянной угрозой или взорваться во время опытов, или быть задержанным на месте преступления. К концу 1879 г. ему и его помощникам все же удалось изготовить несколько пудов динамита.

Одесса. Подготовка к взрыву царского поезда. Среди главных действующих лиц – Кибальчич. Нет, он не будет закладывать мину под железнодорожное полотно или подавать сигнал к взрыву. Его дело – изобретение лучших запалов, доставка взрывчатки в Одессу, расчеты силы взрыва. Эта подготовительная работа отняла у Николая Ивановича столько сил, что, по воспоминаниям товарищей, при переезде из Одессы в Александровск он заснул в зале ожидания первого класса Харьковского вокзала. Введено военное положение в связи с возвращением императора из Ливадии в столицу, вокзал кишит агентами полиции, а один из главных террористов спит на диване в зале ожидания, поскольку четверо суток не смыкал глаз.

Подготовка Халтуриным взрыва царской столовой в Зимнем дворце. Кибальчич не встречался со Степаном Николаевичем, не видел планов дворца и не готовил покушения. Он в эти дни почти не выходил на улицу, готовя в домашних условиях, чуть ли не в кастрюлях, те килограммы взрывчатки, которые передавали Халтурину Квятковский, а затем Желябов.

Он производил динамит и тогда, когда его товарищи вели подкоп на Малой Садовой улице, готовясь к последнему акту затянувшейся драмы. А еще он успевал быть нелегальным литератором Самойловым, публицистом Дорошенко, хозяином подпольной типографии Агаческуловым. Ему принадлежит программная статья «Политическая революция и экономический вопрос», напечатанная в № 5 «Народной воли» в октябре 1881 года.

Так уж сложилась судьба Кибальчича, что прежде всего он вынужден был заниматься динамитом, этим «гремучим студнем» террористов и начинять им бомбы… Пустырь за Невой, против Смольного института. Здесь накануне 1 марта Николай Иванович обучал метальщиков обращению с новыми снарядами. Заодно это снаряжение и испытывалось, поскольку их подлинной мощи не представлял и сам изобретатель. Единственное, что Кибальчич мог сказать перед испытаниями, было: «Аппарат этот должен взрываться от удара и даже сильного сотрясения». Тимофей Михайлов по знаку Техника сильно бросил жестянку, завизжали осколки, полетели комья земли. Кибальчич первым подбежал к месту взрыва. Белый снег разорвала воронка, по ее краям виднелись пятна копоти, по снегу в радиусе 10–15 метров будто прошлись метлой – испытания были признаны успешными и на этом закончились. Николай Иванович ушел, чтобы после 15 часов непрерывной работы подготовить четыре бомбы к 1 марта 1881 г.

А на суде эксперты бесили председателя процесса Фукса, восхищаясь метательными снарядами Кибальчича и сожалея, что таких гранат, не имевшихся на вооружении ни одной из армий мира, нет и в русских вооруженных силах. Хорошо еще, что он не слышал отзывов о Кибальчиче и Желябове генерала Э.И. Тотлебена, который говорил: «Что бы там ни было, что бы они ни совершили (и это о цареубийстве!), но таких людей нельзя вешать. А Кибальчича я бы засадил крепко-накрепко до конца его дней, но при этом предоставил бы ему возможность работать над своими техническими изобретениями…» Действительно, властям стоило бы об этом подумать.

Когда эксперт, генерал Мравинский, заявил, что «гремучий студень», которым были начинены бомбы, убившие монарха, не мог быть изготовлен в домашних условиях, следовательно, он ввезен из-за границы, судьи оживились. Авторитетное мнение генерала позволяло нащупать в заговоре «против особы государя императора» заграничный след. Но все их надежды лопнули после выступления Кибальчича, который заявил: «Я должен возразить против экспертизы о том, что гремучий студень заграничного приготовления. Он сделан нами». И прочел лекцию о динамите, не забыв познакомить слушателей с историей вопроса.

Если бы генералы знали, чем занят Николай Иванович в заключении! Присяжный поверенный Герард, назначенный защитником Кибальчича, был поражен, когда, придя в камеру, увидел, что его 28-летний подзащитный озабочен не изысканием способов защиты, а проектом некого «воздухоплавательного снаряда». Николай Иванович торопился закончить математические расчеты не «воздухоплавательного», а настоящего космического аппарата. Впрочем, о космосе мечтал сам изобретатель, генералы же, если бы чертежи попали к ним в руки, рассмотрели бы в них новый вид оружия, чуть ли не прообраз реактивного миномета.

Кибальчич успел закончить расчеты и отправить их по начальству. Оно заверило заключенного, что передаст проект на экспертизу ученым. И он ждал 28, 29, 30 марта… Позади суд, впереди казнь, а ответа все нет. 31 марта Кибальчич написал новое письмо с просьбой встретиться с кем-нибудь из членов ученого комитета, рассматривавшего его проект. Письмо прочел министр внутренних дел и передал его секретарю. На прошение легла резолюция: «Приобщить к делу о 1 марта». А на проекте Кибальчича значилось следующее: «Давать это на рассмотрение ученых теперь едва ли своевременно и может вызвать только неуместные толки». Так он и пролежал в архивах МВД до февраля 1917 г.

Как показало время, не один Кибальчич среди народовольцев был подлинным ученым. Почетный академик Н.А. Морозов, химик, историк, религиовед; крупнейший биохимик, академик А.Н. Бах; член-корреспондент Академии наук антрополог и этнограф Л.Я. Штернберг; профессор-геолог И.Д. Лукашевич; Ю.Н. Богданович, разработавший проект аэроплана, – все они в молодые годы являлись членами «Народной воли».

Вряд ли занятия историей России действительно «портят умы», тут замечательный историк-медиевист, думается, не прав, но в тупик они исследователей порой в самом деле ставят. Это в полной мере относится и к сюжетам, связанным с деятельностью русской радикальной интеллигенции в 1870-х – начале 1880-х гг.

Поэт Владимир Корнилов справедливо заметил: «И пошла такая круговерть, как царя убили на канале!» Вопреки расчетам народовольцев, колесо истории отнюдь не собиралось ускорять свой бег после убийства ими Александра II. Правда, паника в «верхах» поднялась небывалая (так ведь и событие выдалось из ряда вон выходящим, впервые в истории страны монарх погиб не от рук придворных заговорщиков, а по приговору общественной организации). Дошло до того, что председатель Комитета министров П.А. Валуев предложил новому императору Александру III назначить регента при пока что малолетнем наследнике на случай, если до царствующего монарха доберутся террористы.

Тот вроде бы обиделся, однако 14 марта регент был все же назначен, а сам Александр III, от греха подальше, переехал из Петербурга в Гатчину. Но и там он не чувствовал себя в полной безопасности. Во всяком случае, его давний наставник К.П. Победоносцев настойчиво рекомендовал воспитаннику выполнять следующие инструкции: «Когда собираетесь ко сну, извольте запирать за собою двери, – не только в спальне, но и во всех следующих комнатах, вплоть до выходной. Доверенный человек должен внимательно следить за замками и наблюдать, чтоб внутренние задвижки у створчатых дверей были задвинуты».

Одновременно в обществе циркулировали фантастические слухи о загадочной деятельности революционеров. Упоминалось о каких-то отравленных таблетках, вроде бы присланных монарху из-за границы; о миллионных суммах денег, якобы обнаруженных при аресте Желябова; о троих неизвестных молодых людях, заказавших с явно недоброй целью у портного кафтаны придворных певчих. Однако в газетах основное место заняли материалы, рассказывавшие об обстоятельствах гибели монарха и содержавшие гадания о том, по какому пути теперь пойдет Россия. Либеральная печать намекала на то, что Александру III необходимо продолжить реформы и больше доверять обществу. Консерваторы же, наоборот, считали, что Александр II пал жертвой собственного неразумного политического курса, проводя чересчур решительные преобразования без совета с дворянством. Вершиной всей этой неразберихи стало правительственное сообщение о смерти императора, начинавшееся словами: «Воля Всевышнего свершилась…» Получалось, будто народовольцы, не подозревая об этом, явились исполнителями Божьей воли.

Как бы то ни было, революционное народничество исчерпало себя первым марта 1881 г. Дальнейшая история «Народной воли» – это, несмотря на неизбывный энтузиазм ее членов, история умирающей организации. Хотя и в этом умирании оказались значимые для истории державы страницы. 10 марта 1881 г. была арестована Перовская. Ее опознала хозяйка мелочной лавки Луиза Сундберг, у которой Софья Львовна покупала продукты. В печально известном здании у Цепного моста ее, как жилицу Воинову из дома № 18 по Первой роте, опознали оба дворника. 14 марта задержаны члены отряда наблюдателей А. Тырков и Е. Оловенникова. 17 марта на выходе из библиотеки генерала Комарова арестован Кибальчич. Вскоре в засаду, устроенную на квартире Кибальчича, попал Фроленко. А затем в течение 10 дней арестованы Подбельский, Арончик, Исаев.

Даже после таких невосполнимых потерь народовольцы не считали себя побежденными. С двадцатых чисел марта оставшиеся на свободе члены ИК занимались разработкой плана по освобождению осужденных по делу о цареубийстве. Их предполагалось отбить по пути к месту казни силами 200–300 рабочих, разделенных на три группы. Рабочих должны были поддержать офицеры, входившие в Военную организацию «Народной воли». Когда колесницы с осужденными поравнялись бы со средней группой заговорщиков, члены всех трех отрядов должны были броситься вперед, увлекая за собой толпу. Боковым группам следовало отвлечь на себя внимание конвойных с тем, чтобы офицеры, идущие в средней группе, могли добраться до товарищей и скрыться с ними в гуще народа. Трудно сказать, было ли в распоряжении народовольцев достаточное количество рабочих, но что касается офицеров, то они согласились принять участие в нападении на кортеж с осужденными. Однако в последний момент ИК был вынужден отказаться от своих планов, поскольку пятерых осужденных и само место казни охраняли то ли 10, то ли 12 тысяч солдат.

10 марта, в день ареста Перовской, народовольцы решили объясниться с новым монархом, отправив ему весьма своеобразный документ – «Письмо Исполнительного Комитета Александру III». Оно было отпечатано в типографии «Народной воли», и один его экземпляр, исполненный на веленевой бумаге, доставили монарху. «Письмо» заслуживает того, чтобы поговорить о нем подробнее. С первых его строк радикалы брали, что называется, «быка за рога». «Вполне понимая, – писали они, – то тягостное настроение, которое вы испытываете в настоящие минуты, Исполнительный Комитет не считает, однако, себя вправе поддаваться чувству естественной деликатности, требующей, может быть, для нижеследующего объяснения выждать некоторое время. Есть нечто высшее, чем самые законные чувства человека: это долг перед родной страной, долг, которому гражданин принужден жертвовать и собой и своими чувствами, и даже чувствами других людей».

Далее авторы письма старались последовательно объяснить новому императору подлинные, с их точки зрения, причины случившегося. «Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском канале, не была случайностью и ни для кого не была неожиданностью. После всего происшедшего в течение последнего десятилетия она явилась совершенно неизбежной, и в этом ее глубокий смысл, который обязан понять человек, поставленный судьбою во главе правительственной власти… Вы знаете, ваше величество, что правительство покойного императора нельзя обвинить в недостатке энергии. У нас вешали правого и виноватого, тюрьмы и отдельные губернии переполнялись ссыльными. Целые десятки так называемых “вожаков” переловлены…»

Каковы же, по мнению народовольцев, перспективы дальнейшей борьбы правительства с революционным движением? «Правительство, конечно, может еще переловить и перевешать многое множество отдельных личностей. Оно может разрушить множество отдельных революционных групп… Но ведь все это нисколько не изменит положения вещей. Революционеров создают обстоятельства, всеобщее недовольство, стремление России к новым общественным формам…»

В заключение радикалы перечисляли те меры, которые, по их мнению, спасли бы Россию от напрасных жертв. «Из такого положения, – писали они, – может быть два выхода: или революция…или добровольное обращение верховной власти к народу… Пусть не шокирует вас наше предложение. Условия, которые необходимы для того, чтобы революционное движение заменилось мирной работой, созданы не нами, а историей. Мы не ставим, а только напоминаем их. Этих условий, по нашему мнению, два:

1) Общая амнистия по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, а исполнение гражданского долга;

2) Созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями.

Считаем необходимым напомнить, однако, что легализация верховной власти народным представительством может быть достигнута лишь тогда, если выборы будут произведены совершенно свободно…»

Удивительный документ! С одной стороны, при всей сдержанности тона он напоминает собой жесткий ультиматум Александру III. Ультиматум тем более неприятный, что правительство все еще не представляло в полной мере сил противника, с которым вело борьбу. Даже волна судебных процессов над народовольцами (их число в общей сложности достигло 82) не способствовало установлению душевного равновесия у властей предержащих. С другой стороны, ратуя за широкие буржуазно-демократические преобразования, радикалы должны были понимать, что эти преобразования, будучи, паче чаяния, воплощенными в жизнь, оттолкнут от них либералов, удовлетворенных переменами, идущими «сверху». А ведь либералы оказывали народовольцам немалую моральную и материальную поддержку. Поведение же народных масс…

Убийство Александра II вызвало заметную реакцию народа, но совсем не ту, на которую рассчитывали радикалы. Крестьяне в массе своей были уверены, что 1 марта дворяне отомстили «царю-освободителю» за отмену крепостного права; в городах полиции пришлось несколько раз спасать от самосуда толпы нигилистического вида студентов и нескольких просто прилично одетых граждан. Попав в тиски правительственных репрессий, деятельность народовольцев начинает съеживаться до пределов возможного, вернее, до того, что сулило быстрый результат. Но сначала еще раз вернемся к процессу «первомартовцев» и реакцию на него общества.

Прокурором на нем выступил Н.В. Муравьев – друг детства Перовской. В те далекие годы его отец служил губернатором, а отец Перовской – вице-губернатором в Пскове. Однажды Соня, Вася и Маша Перовские спасли жизнь будущему прокурору, который чуть не утонул во время купания в реке Великой. Детские воспоминания ни в коей мере не повлияли и не могли повлиять на поведение Муравьева. Уникальное обвинение (цареубийство!), желание отличиться и оправдать надежды двора, личная неприязнь к террористам – все это предопределило позиции прокурора. Именно поэтому он охарактеризовал подсудимых как людей «без нравственных устоев и внутреннего содержания», а их идеалы уподобил «геркулесовым столбам бессмыслия и наглости». Не преминул прокурор объявить и о том, что «огненными клеймами сверкают» на деятельности обвиняемых «пять посягательств на жизнь усопшего монарха».

Приговор «первомартовцам» был ясен заранее, однако в обществе встречались и нежелательные, с точки зрения властей, мнения. Еще накануне начала судебных заседаний Александр III получил (через Победоносцева) письмо Л.Н. Толстого, в котором тот рекомендовал монарху призвать террористов к себе, дать им денег и отправить в Америку. 28 марта в переполненной аудитории Петербургского университета замечательный философ профессор В.С. Соловьев произнес речь, которую закончил словами: «Он не может не простить их! Он должен простить их!» Однако эти призывы пропали втуне, и 3 апреля пятерых осужденных повесили. Это была последняя для царской России публичная смертная казнь. 20 апреля последовал указ, после которого радикалов казнили в «пределах тюремной ограды» или другом специально отведенном для этого уединенном месте.

Однако «Народная воля» еще не умерла. Правда, на свободе оставалось лишь восемь членов прежнего ИК, которые перебрались в Москву. Здесь сохранилась сильная народовольческая группа во главе с П. Теллаловым и М. Ошаниной. Они обратились к согражданам с целым рядом прокламаций, которые ставят перед исследователями два вопроса. Первый: что произошло летом 1881 г. (с осени этого года активность типографий радикалов заметно падает)? Второй: почему от агитации в рабочей, студенческой и крестьянской среде народовольцы переходят ко все более широкой деятельности в армии? На первый вопрос ответить несложно: в апреле – мае 1881 г. были арестованы многие революционеры, работавшие в деревне, и раскрыта типография на Подольской улице в Петербурге. После этого до лета того же года выпуск агитационной литературы шел кустарным способом и как бы по инерции.

Со вторым вопросом дело обстоит сложнее. В конце 1881 г. департамент полиции, оценивая опасность революционной пропаганды, констатировал: «Нельзя сказать, чтобы прокламации не производили никакого влияния на настроение умов в среде крестьян… Во многих местах крестьяне с любопытством читали их на сельских сходах, нарочно для этих целей созываемых сельскими старостами…» Такое положение дел должно было бы радовать народовольцев, однако по мере того, как становилось ясно, что 1 марта не стало сигналом к мощному общественному подъему, в нелегальной печати все настойчивее зазвучала мысль о необходимости для партии взять на себя инициативу начала восстания.

Иными словами, начиная с лета 1881 г. радикалы усердно ратуют не столько за подготовку народной революции, сколько уповают на заговор, попытку захватить власть в стране силами организации, опирающейся на армию. Как разочарованно признавалась В.Н. Фигнер: «…веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением». Газета «Народная воля» высказалась по этому поводу еще более категорично: «Организация крестьянских сил не входит в наши расчеты». Более того, крестьянское движение, по мнению автора статьи, способно «в минуту действия не более как на хаос и анархию».

Как же обстояли дела радикалов в армии? Достаточно отчетливый ответ на этот вопрос дает свидетельство военного министра П.С. Ванновского, который писал: «Начиная с 1880–1881 гг. усилия революционеров главным образом обратились на распространение противоправительственной пропаганды среди армии и в особенности среди офицерского состава…» Действительно, член Военной организации «Народной воли» поручик Н.М. Рогачев, взяв двухмесячный отпуск и объехав Москву, Орел, Смоленск, Витебск, Ригу, Вильно, отметил ту удивительную легкость, с которой ему удавалось вербовать недовольных. «Всюду, – писал он, – где мне случилось бывать, офицеры сами шли навстречу нашим желаниям; иногда достаточно было сказать 2–3 слова, чтобы человек согласился вступить в партию».

Получается интереснейшая и поучительная перекличка поколений радикалов России – декабристов и народников. Их, разделенных бурными десятилетиями, внезапно сближают надежды на армию как главную движущую силу революции. За протекшие годы опыт выступления декабристов был тщательно проанализирован их преемниками. Критике в первую очередь подверглось принципиальное нежелание дворянских революционеров привлечь к своему выступлению народные массы, упование на строго военную революцию. И вот теперь, спустя шесть десятилетий, после яростных споров и появления новых теорий встала та же проблема: революция должна быть народной или военной? Означало ли это, что радикальное движение в России было отброшено на 60 лет назад?

Вряд ли. Скорее это указывало на то, что увлечение террористической борьбой сделало позиции «Народной воли» в деревне достаточно слабыми, а рабочих, среди которых деятельность народовольцев оказалась явно успешнее, партия рассматривала лишь в роли союзников крестьянства. Получалось, что вся сила радикалов конца 1870-х – начала 1880-х гг. состояла в нескольких десятках молодых людей, занимавшихся террористической борьбой с правящим режимом. Они были действительно талантливы, отважны, готовы к самопожертвованию. Однако после ареста большинства из них в полной мере проявилась закономерность, при которой резкое сужение круга борцов (при общей узости социальной базы движения) приводило к судорожным и, по сути, утопическим надеждам на армию, на государственный переворот силами военных.

И все-таки это еще не было окончательным поражением народовольчества. Постепенно оно, теснимое правительственными репрессиями, отступало на юг Европейской части России. Его опорными пунктами становятся Харьков, Одесса, Николаев, где обосновались главные адепты террористической борьбы: В.Н. Фигнер, подполковник М.Ю. Ашенбреннер, лейтенант флота А.В. Буцевич. Первым двоим удалось организовать офицерские кружки в Одессе и Николаеве, Буцевич же разработал общий план восстания, поражающий ныне как своей масштабностью, так и абсолютной наивностью. Видимо, «горячка буден» начала 1880-х гг. была столь сильна, а убежденность Буцевича в своей правоте столь заразительна, что офицеры-народовольцы поддались им без особых возражений.

Согласно этому плану, было необходимо провести мобилизацию всех сил радикалов (по подсчетам Буцевича, она дала бы около 500 человек, готовых действовать по сигналу ИК). Далее события в воображении пылкого лейтенанта флота должны были развиваться следующим образом: «…во-первых, захватить Кронштадтскую крепость с фортами и попытаться привлечь к восстанию гарнизоны и значительную часть броненосного флота… выкинуть красное знамя и атаковать Петербург, или, во-вторых, в день майского парада атаковать в виду всей гвардии царя, Николая Павловича, Владимира Александровича и др. и всю царскую свиту и, если будет возможность, отвести их к двум миноносцам, которые к этому моменту подплывут к Марсову полю, а затем заключить их в Кронштадтских фортах». Будто не ощущая фантастичности задуманного, офицеры-народовольцы начали всерьез обсуждать вопросы о сборных пунктах и районе начала восстания. И вновь возникает ощущение нежданной встречи с декабристами. Предложения Буцевича являются просто-таки близнецами тех представлений о ходе восстания, которые возникали в воспаленном воображении одного из лидеров Южного общества декабристов М.П. Бестужева-Рюмина.

В.Н. Фигнер, правда, была в это время занята более привычным и реальным делом – она готовила покушение на военного прокурора Одессы В.С. Стрельникова и хлопотала об устройстве подпольной типографии на юге России. Стрельников был убит С. Халтуриным и Н. Желваковым 18 марта 1882 г. в центре Одессы. Террористам не удалось скрыться с места преступления, и они оба были преданы военному суду. Приговор и скорость его вынесения оказались предопределены телеграммой Александра III, в которой говорилось: «Очень и очень сожалею о ген. Стрельникове. Потеря трудно заменимая. Прикажите ген. Гурко судить убийц военно-полевым законом, и чтобы в 24 часа они были повешены без всяких оговорок». Желая как можно более точно выполнить приказ императора, Гурко уложился в 24 часа, но подсудимых в спешке казнили неопознанными – Халтурина под именем Степанова (именно так он представился следователям), Желвакова – как Косоговского.

В начале июня 1882 г. один за другим последовали аресты М. Грачевского, А. Прибылевой-Корбы; в Париж эмигрировали М. Ошанина и Л. Тихомиров. В России из членов «великого» ИК осталась только В. Фигнер, еще не знавшая, что ей предстоит схватка с умелым и необычайно честолюбивым противником. На полицейском небосклоне империи всходила звезда подполковника Г.П. Судейкина. До появления «Земли и воли» и «Народной воли» силовые структуры России легко справлялись с дружескими «пятницами» социалистов 1840—1860-х гг. или студенческими кружками начала 1870-х гг. Особо не напрягаясь, они подавляли с помощью привычных традиционных убеждений или силой оружия разрозненные крестьянские бунты, предупреждающе грозили пальцем в сторону либералов. Однако теперь силовики находились в растерянности, столкнувшись с партизанской тактикой до поры неуловимых, а от этого казавшихся еще более опасными террористов-заговорщиков, к тому же поддержанных значительной частью либералов.

Помимо этой объективной причины беспомощности полиции, имелась еще и субъективная сторона дела, достаточно случайная, но тем не менее чрезвычайно важная. В радикальном крыле российского общественного движения появились не просто самоотверженные, целеустремленные, но и на редкость талантливые люди. Они достаточно случайно нашли друг друга и объединились в землевольческом и народовольческом подполье (во всяком случае в их руководстве). Ходы, предпринятые этими людьми, абсолютно неверные в стратегическом плане, тактически охранкой совершенно не просчитывались. В борьбе с подобным созвездием талантов нужен был свой гений охранки, который мог бы предложить что-то невиданное и гибельное для революционеров. Тут-то Судейкин и пригодился.

В Киеве, где он служил до того, с середины 1879 г. радикалам не удалось организовать ни одного покушения на жизнь местных жандармов или чиновников. Подполковник, с помощью умело подобранных агентов и перевербованных им арестованных членов народнических кружков, свел почти на нет всю сеть местного террористического подполья. В то же время его московский коллега А.С. Скандраков внимательно изучал опыт европейских политических полиций и пытался применить его в борьбе с радикалами. Однако до трагедии 1 марта 1881 г. эти новации не были востребованы именно из-за своей новизны и необычности. Теперь же они настоятельно понадобились.

Судейкин был переведен в Петербург, где в начале 1883 г. он занял должность «инспектора секретной полиции», но полномочия, полученные им, далеко выходили за рамки обычных инспекторских. На подполковника возлагалось руководство деятельностью петербургского и московского охранных отделений, а также московского, харьковского, одесского, киевского и херсонского жандармских управлений. У него же в руках оказалась вся секретная агентура империи и деньги, отпускаемые на ее содержание.

По требованию Судейкина состоялась переподготовка штатных агентов полиции, на что в год тратилась значительная сумма в 406 480 руб. Однако гораздо большие надежды Судейкин возлагал на сотрудников внештатных, которых он вербовал самолично из числа арестованных радикалов. Во второй половине 1882 г. ему несказанно повезло – в Одессе был арестован С.П. Дегаев. К тому времени Дегаев считался далеко не последним человеком в руководстве «Народной воли». Еще при старом, «великом» ИК он был связан с Центральным студенческим кружком, являлся членом Центрального военного кружка, участвовал в подготовке подкопа на Малой Садовой улице в Петербурге.

С арестом Дегаева завязался сложнейший узел провокаций, являвшихся родными детьми утопий (как радикальной, так и консервативной). Судейкин достаточно легко соблазнил арестованного феерическими картинами захвата власти революционерами, находящимися под их, Судейкина и Дегаева, контролем. Арестованный же… О чем мечтал Дегаев, сделавший вид, что поверил подполковнику, понять сложно. Провокатор, как тонко подметил уже упоминавшийся нами писатель Ю.В. Давыдов, – существо раздвоенное, многоликое. Однако в основе его поведения всегда лежит одно – сотрудничество с властями, ради сохранения не только жизни, но и достаточно комфортного существования. И, конечно, нельзя сбрасывать со счетов самообман, постепенно становящийся для предателя явью. А эта явь-небыль постепенно превращается в попытку увидеть в собственном поведении нечто эпическое, такое, на что способен далеко не каждый. В общем, хитроумный герой во вражеском стане…

О чем бы Дегаев ни мечтал и в каких бы тогах себя ни представлял, он принял правила игры, предложенные Судейкиным, и выдал полиции около двухсот офицеров-народовольцев Кронштадта и Одессы. Однако вершиной его агентурной карьеры стал арест В.Н. Фигнер, этой, как выражались в российских «верхах», «ужасной женщины». Прежде всего, согласно плану Судейкина, Дегаеву был устроен фиктивный побег из-под стражи, и первым жандармским заданием «беглеца» стал поиск Веры Николаевны. В начале 1883 г. он нашел ее и помогавшую ей Г.Ф. Чернявскую в Харькове, где и поведал им героическую сагу о том, как ему удалось бежать, засыпав конвоиру глаза табаком. Единственное, что позволила себе обрадованная побегом товарища Фигнер, – это недоумение, откуда у некурящего Дегаева взялся табак. Однако его «легенда» была неплохо отработана в судейкинском ведомстве, поэтому предатель, не смутившись, ответил, что всегда носит табак в кармане как раз на случай ареста.

В Харькове Фигнер чувствовала себя в полной безопасности. Из агентов-профессионалов и предателей-перевертышей в лицо ее знал только В. Меркулов, находившийся в то время в Петербурге. Учли это и жандармы, а потому организация «случайной» встречи Меркулова и Фигнер превратилась в дело нехитрой полицейской техники. 10 февраля 1883 г. Вера Николаевна вышла из дома в 8 часов утра и направилась с визитом по двум знакомым адресам. Пройдя несколько шагов, она увидела выходящего из-за угла человека. Вот они поравнялись, и Меркулов – это был он, – улыбнувшись, произнес: «Здравствуйте, Вера Николаевна!» Она так растерялась, что механически ответила: «Здравствуйте», – и пошла дальше. Только теперь в голове заметалась спасительная мысль: «Резко броситься во двор…» Однако перед ней и сзади нее уже выросли жандармы. Этот арест, плюс аресты Ашенбреннера, Рогачева, Похитонова, Буцевича, фактически означал конец «Народной воли» – последней крупной организации революционного народничества. Однако судейкинско-дегаевская сага имела небезынтересное продолжение.

Аресты руководства «Народной воли» поневоле способствовали росту авторитета Дегаева в революционной среде. Он играл роль единственного, находящегося в России, представителя старого ИК, издавал «Листок “Народной воли”», проводил совещания, вербовал новые силы. Ситуация запуталась настолько, что народовольцы, переставшие понимать, откуда может грянуть гром, начали подозревать друг друга в неосторожности, а то и в прямом предательстве. Поначалу их подозрения пали на М. Калюжную, а затем – на К. Степурину. Обе они, не вынеся бойкота и молчаливого презрения товарищей, покончили жизнь самоубийством. В конце концов разговоры о неблагополучии в революционной среде достигли слуха представителей радикальной эмиграции.

По поводу своих подозрений в отношении Дегаева первой с эмиграцией поделилась Н. Салова, а в середине 1883 г. в Швейцарию к Тихомирову приехала Е. Серебрякова, которая прямо обвинила Дегаева в предательстве. Чуть позже тот и сам посетил швейцарского изгнанника и то ли от раскаяния, то ли от тщеславия признался в сотрудничестве с Судейкиным. Он, естественно, постарался сделать вид, что не жандармский подполковник руководит им, а Дегаев надеется использовать Судейкина в интересах «Народной воли». Выглядели его объяснения настолько жалко и неправдоподобно, что провокатору никто не поверил. Однако между ним и руководством народовольцев было заключено соглашение, согласно которому Дегаев обязывался помочь революционерам убрать своего шефа-жандарма, а они гарантировали предателю сохранение жизни и выезд за пределы империи.

Для выяснения всех обстоятельств дела и восстановления сети действительно народовольческих, а не псевдореволюционных кружков, в Россию был командирован не принадлежавший ни к одной партии демократ-одиночка Г.А. Лопатин. Пока отметим лишь то обстоятельство, что Герману Александровичу самому пришлось уличать Дегаева во лжи, поскольку Тихомиров дал тому слово никому не рассказывать об их сделке, а потому дегаевской саги о побеге Лопатин не знал. Беседу с предателем Лопатин провел весьма профессионально.

Во время обеда в ресторане он попросил собеседника рассказать о своем побеге из-под ареста. Тот, недоумевая (он и представить себе не мог, что Тихомиров сдержал слово и не открыл Лопатину правды), поведал, как ему удалось засыпать глаза конвоиру табаком. Лопатин попросил показать ему это чудодейственное средство и увидел на ладони собеседника крупный турецкий папиросный табак. Им засыпать глаза человеку невозможно, для этого годится только мелкий (махорка, нюхательная смесь) табак. О чем Лопатин Дегаеву назидательно и поведал.

Как бы то ни было, в середине декабря 1883 г. особый инспектор секретной полиции подполковник Судейкин был убит на конспиративной квартире, где он обычно встречался со своим тайным агентом Яблонским (Дегаевым). Приговор привели в исполнение народовольцы Н. Стародворский и В. Конашевич. Дегаев же, как и уговаривались, был переправлен в Европу, а оттуда в Северную Америку, так как в Старом Свете он оставаться не хотел, здесь его могла настигнуть месть родственников и друзей преданных им товарищей. В США он стал профессором математики в одном из учебных заведений Южной Дакоты, где благополучно и умер в 1921 г. под именем Александра Пелла.

Лопатин же, решив одну задачу, занялся второй – попытался вылечить революционное подполье от судейкинской заразы, наладить работу типографии, объединить разрозненные кружки в единую организацию. За короткое время ему удалось сделать достаточно многое, но в октябре 1884 г. на Невском проспекте в Петербурге Лопатин был арестован, причем столь хитроумно, что не успел уничтожить хранившиеся у него документы. 11 листков тончайшей бумаги содержали в себе конспиративные данные (фамилии, адреса, явки и т. п.). Этот арест прозвучал финальным аккордом в деятельности «Народной воли».

Теперь, когда мы добрались до конца нашего разговора о деятельности народовольцев, пришло время подвести некоторые итоги. Радикалы 1870-х гг., как и их предшественники, настойчиво подчеркивали, что действовали исключительно в интересах народа. Поэтому начнем именно с отношений революционеров и трудящейся России. Здесь радикалов ждали и чаемые ими радости, и горькие разочарования. Общий вывод можно сделать такой: прочность царистских иллюзий, непробиваемость наивного монархизма крестьянства не были приняты народниками во внимание в должной мере, если точнее, то они просто не нашли противоядия от этой, с их точки зрения, напасти.

Они попытались как-то преодолеть данное обстоятельство, но выход нашли весьма своеобразный. Чтобы раскрыть указанное своеобразие, приведем отрывок из разговора, состоявшегося в 1881 г. между убежденным пропагандистом Д.М. Рогачевым и членом ИК «Народной воли» А.И. Зунделевичем. «Скажите, Зунделевич, – спросил Рогачев, – что вы имели в виду, посягая на жизнь царя, которого в народе еще признавали освободителем?». «Мы думали, – ответил тот, – что оно (убийство Александра II. – Л.Л.) произведет мощный толчок, который освободит присущие народу силы и послужит началом социальной революции». «Ну а если бы этого не случилось и народ социальной революции не признал… Как и вышло в действительности…Что тогда?» Зунделевич задумался, как бы в колебании, а потом ответил: «Тогда… мы думали… принудить».

Правда, неплохо для демократа, противника захвата власти революционной партией и борца за народное счастье? Нет, нет, были у радикалов 1870-х гг. и успехи. Недаром вожаками российских рабочих и руководителями стачек стали В.П. Обнорский, П.А. Моисеенко, П.А. Алексеев, А.Н. Петерсон, бывшие в свое время участниками народнических школ и кружков. Однако в целом народные чаяния и программные требования радикалов существовали как две непересекающиеся параллельные линии. Иначе вряд ли могло и быть, ведь, как мы уже говорили, вопрос о надеждах народных масс, их представлениях об идеальном государственном устройстве является одним из самых трудных для исследователей и политиков-практиков.

Что же оставалось? Оставалось, видимо, оправдывать применяемые радикалами средства самыми высокими целями. Цели же, вырвавшись за границы разумного, начали в полной мере править бал, оправдывая любые средства. И началось: око за око, казнь за казнь, провокация за провокацию. На последнем следует остановиться особо, и вот почему. Обман, мистификация, шантаж, даже некоторые проявления террора могут быть, при желании, списаны на болезнь роста общества, на состояние аффекта, в котором находилось его радикальное крыло, на неловкие действия властей, с трудом приспосабливавшихся к внятным, но не до конца ясным последствиям преобразований 1860—1870-х гг. С провокацией подобные оправдания не проходят.

Провокация – тонкое и вполне осознанное искусство подлости, исключающее случайность своего применения. Люди, затевающие ее, точно знают, зачем они действуют и что последует за тем или иным их шагом. Поэтому провокации, в силу своей абсолютной гнусности, нуждаются не в оправдании, а в разоблачении, делаемом в назидание потомкам. Начнем, пожалуй, с «верхов», поскольку в России именно они зачастую определяли все стороны жизни населения страны, а значит, и особенности его поведения.

Когда Судейкин начинал борьбу с террористами, создавая сеть радикальных кружков, находившихся под контролем полиции, или когда он вербовал агентов из числа сломленных им социалистов, то смотрел подполковник далеко вперед. Он, конечно, хотел победить крамолу, но как-то странно, так, чтобы, не дай бог, не извести ее под корень, а лишь подчинить его, Судейкина, влиянию. В мечтах он воспарял очень высоко, желая уничтожить с помощью народовольцев не совсем адекватного, а потому слишком непредсказуемого министра внутренних дел Д.А. Толстого, стать незаменимым для Зимнего дворца специалистом по террору, а там…Там открывалась перспектива, от которой у подполковника захватывало дух.

Чуть позже в планы инспектора по особо важным делам вторгся директор Департамента полиции В.К. Плеве, который по части умения «провокировать» ни в чем не уступал своему подчиненному. Плеве, оказывается, тоже мешал министр внутренних дел, а потому он предложил Судейкину наступательный союз с целью устранения надоевшего им обоим сановника. У директора департамента дух не захватывало (может быть, по причине холодности темперамента, приводившей к недостатку воображения), поэтому он нарисовал перед подполковником совершенно ясную картину.

После убийства Толстого министром внутренних дел становится Плеве, а главой российской полиции – Судейкин. Хозяйничая в важнейшем министерстве империи и имея «ручную» жандармерию и не менее «ручных» террористов, они приобретали бы чрезвычайное влияние на монарха, что дало бы им огромную власть и… в общем-то и все. Власть, как известно, – вещь самодостаточная и выше нее для честолюбцев ничего не существует. Заговор Плеве – Судейкина, как мы видели, провалился, более того, оба они погибли от рук террористов, но задумка, согласитесь, была грандиознейшая!

А что же их противники радикалы? В 1877 г. крестьяне Чигиринского уезда Киевской губернии долго и безуспешно спорили с помещиками из-за размеров и качества своих пашенных наделов. Однажды в этих краях появился грамотный и решительный человек, обещавший дойти до самого царя и помочь селянам в тяжбах с их бывшими хозяевами. Пикантность ситуации заключалась в том, что в роли крестьянского заступника выступал член «Земли и воли» Я. Стефанович, а помогали ему два других землевольца – Л. Дейч и И. Бохановский. Их план базировался как раз на тех основаниях (наивный монархизм крестьянства), о которые не раз спотыкались народники, пытаясь революционизировать деревню. Теперь они решили использовать веру крестьян в царя в своих интересах.

Исчезнув на некоторое время, Стефанович вскоре вернулся к чигиринцам с царским ответом, который носил название «Высочайшей тайной грамоты Александра II» (документ был отпечатан в одной из подпольных типографий «Земли и воли»). В нем, в частности, говорилось: «Мы повелеваем оставить помещикам только усадьбы и такое же количество земли, леса, какое придется и всякому бывшему их крепостному… Непрестанная 20-летняя борьба наша за вас с дворянством убедила нас… что мы единолично не в силах помочь вашему горю и что только вы сами можете свергнуть с себя дворянское иго и освободиться от тяжких угнетений и непосильных поборов, если единодушно с оружием в руках восстанете против ненавистных вам врагов и завладеете всею землею… Всякий, кто готов положить жизнь свою за великое и святое крестьянское дело, обязан дать присягу на верность обществу “Тайной дружины”».

За восемь месяцев существования в Чигиринском уезде «Тайной дружины» в ее ряды вступили около трех тысяч крестьян, но дальнейшие успехи организации были прерваны до боли знакомым образом. Один из «дружинников», угостившись в шинке, во всеуслышание начал похваляться тем, что скоро крестьяне покончат с помещиками и заберут себе их земли и леса. После ареста он с перепугу рассказал все, что знал о «Тайной дружине» и ее руководителях. Последовали аресты, прервавшие создание армии крестьянских освободителей. Народники, в массе своей осудившие затею Стефановича и компании, называли ее мистификацией, старой самозванщиной, облеченной в новую канцелярскую форму. Однако, если взглянуть на дело с точки зрения крестьян-чигиринцев, «Тайная дружина» являлась типичной провокацией, прикрытой словами о благе народа, социальной справедливости и т. п.

А ведь известна задумка и еще более лихая, хотя и не совсем народническая, поскольку ее идею подал один из основоположников марксизма Ф. Энгельс. По его мнению, российские радикалы должны были попытаться совершить своеобразный дворцовый переворот. Ради этого Энгельс рекомендовал народовольцам вступить в переговоры с покинувшей в 1881 г. Россию вдовой Александра II Е.М. Долгорукой-Юрьевской о возведении на престол ее сына Георгия. В обмен на трон будущая регентша при малолетнем сыне должна была согласиться на проведение в стране широкой конституционной реформы.

Можно только гадать, как развивались бы события дальше, если бы известный теоретик народничества П.Л. Лавров не развеял иллюзий Энгельса и его российских сторонников одной фразой. Они, сказал Петр Лаврович, имея в виду Долгорукую-Юрьевскую и сановную верхушку империи, никогда не простят вам 1 марта. Лавров был абсолютно прав: трудно представить себе вдову императора или Лорис-Меликова, сопровождавшего княгиню в ее вояжах по Европе, вступившими в какие-либо переговоры с террористами, повинными в гибели Александра II.

Можно, конечно, сказать, что это была авантюра, а не провокация, но, во-первых, попробуйте провести четкую грань между ними, а во-вторых, дело в данном случае не в терминах. Сложное это понятие – «нравственность». Счастье народа, будущее нации – цели высочайшие… Каким образом сочетаются в них добро и зло, любовь и ненависть, допустимое и неприемлемое? Политика и мораль – так ли уж они несовместимы, как об этом часто говорят, то ли бравируя цинизмом, то ли искренне веря в принятое молвой противопоставление? А может быть, дело обстоит в точности до наоборот? «Красный» и «белый» террор действовали, как это ни удивительно, в одном направлении, приучая россиян к обесцениванию человеческой жизни, к тому, что сохранение старого порядка, так же как и установление нового, требуют варварских жертвоприношений. Другими словами, они с одинаковым успехом разрушали общественную мораль, ставя политические цели выше нравственных норм и устоев.

В конце концов оказывается, что мораль и политика взаимосвязаны теснейшим образом, и попытка развести их есть не что иное, как лукавство, нежелание отвечать на неудобные вопросы (а удобная мораль для человечества вообще почему-то не заготовлена). Власть и подполье затратили массу сил и средств для того, чтобы заглушить голоса друг друга и убедить сограждан в своей правоте. Однако человека, погрузившегося в изучение событий 1870-х – начала 1880-х гг., не оставляет странное ощущение то ли раздвоенности, то ли назойливой аберрации сознания. И данное ощущение при продвижении от события к событию только усиливается.

Бескомпромиссная, порой захватывающе хитроумная, порой прямолинейно пробивная борьба радикалов с правительством странно напоминает бой с собственной тенью. Попробуем разобраться, откуда берется столь тревожное ощущение и насколько оно верно или обманчиво. Самодержавный режим изначально являлся закрытой системой, принятие решений в которой всегда составляло для общества тайну за семью печатями. В таком государстве все зависело от очень узкого круга лиц, оказавшихся на своих местах достаточно случайно. Режим требовал от подданных безоговорочного подчинений, был нетерпим к инакомыслию и боролся с ним жесточайшим образом, порой наказывая подозреваемых даже не за совершенные деяния, а за вынашиваемые ими намерения. Иными словами, монарх и его окружение желали, несмотря ни на что, насильно осчастливить подданных, всерьез полагая, что знают единственно верный путь к всеобщему благоденствию.

С целью этого осчастливливания (циники полагают, что все происходило ради сохранения династии на престоле) самодержавное государство само издавало законы и само же следило за их исполнением. Правда, и тут император оказывался выше закона, поскольку, еще раз повторим, он лучше всех знал, что для страны правильно и справедливо, а что – гибельно и бесперспективно. Вслед за ним придворные, сановники, бюрократы среднего и высшего звена пытались встать если не выше закона, то вровень с ним, разрушая веру россиян в справедливость традиционного судопроизводства (и не только его). Верховная власть стремилась руководить даже нравственностью подданных, определять стиль их повеления в быту и на службе, диктовать моду на одежду, внешний вид и т. п. Истинный деспотизм лишь зарождался в политической сфере, а вырастал до уровня повседневного кошмара во всех областях жизни россиянина, стремясь привить ему понятия о верноподданности и единомыслии как о важнейших гражданских добродетелях.

А что на этот счет думал и как себя позиционировал революционный лагерь? Загнанные силой обстоятельств в подполье, радикалы вынужденно, сами того не подозревая, приняли навязанные им «сверху» правила игры. Во многом являясь порождением режима, они вряд ли имели шанс сделаться чем-то иным, нежели, пусть и нежелательно для себя, неотъемлемой его частью. Высшим органом власти «Земли и воли» и «Народной воли» провозглашались съезды представителей всех ячеек этих организаций, однако подобные съезды в силу различных обстоятельств так никогда и не были созваны. Фактически же власть находилась в руках неких случайно образованных органов (Администрация, Центральный кружок, Исполнительный комитет), определявших и программу движения радикалов, и тактику их действий.

Решения данных органов становились обязательными для всех членов упомянутых организаций, хотя дискуссии их членов по тем или иным вопросам не возбранялись. Другое дело, что, в отличие от решений руководства, итоги этих дискуссий не имели никакого практического значения. Революционеры, как и их оппоненты во власти, были непримиримы к инакомыслию в собственных рядах, а внутрипартийные споры имели главной целью лишь восстановление обязательного единомыслия среди членов организации. Народники требовали соблюдения строжайшей дисциплины, то есть беспрекословного подчинения решениям Центра. Путь к светлому будущему страны был четко определен в программных документах радикалов, а потому критика выработанных планов, тем более отступление от них, расценивалось как предательство народных чаяний, идеалов справедливости и т. п.

Складывалась странная, но хорошо знакомая картина: надежды общества и народных масс вновь использовались в качестве ширмы, подменяясь на деле сугубо надуманными рассуждениями о прогрессе, счастье народа, упорстве в бою, терпении, вере в вождей. А в основе всего этого лежало желание опять-таки насильно осчастливить население, якобы не понимавшее своих выгод. Менялся пастырь, однако система построения благополучного общества оставалась, в сущности, неизменной. Другими словами, беда заключалась в том, что революционное подполье оказывалось лишь своеобразным отражением традиционного деспотического режима. Да, конечно, не желая этого, да, в условиях жесткого преследования со стороны правительства и политической разноголосицы в обществе, да, народные массы издавали, как обычно, невнятный лепет, но…

Ведь и защитники монархии могли припомнить (и не раз вспоминали) о том, что самодержавие являлось социально-политической системой выживания страны в условиях, продиктованных неблагоприятными историческими обстоятельствами. О том, что внятной позиции народных масс по поводу предпочитаемой ими формы правления никто никогда не слышал. О том, что ничто не подтверждает реальности планов развития страны, предлагаемых социалистами. И самое страшное – о том, что любое подполье оказывается лишь отражением режимов деспотических, с одной стороны, и никому не нужным наростом в условиях демократических форм правления – с другой.

Хорошо, но, может быть, нравственный климат радикальных кружков и организаций оправдывал их существование? Они ведь действительно указывали на язвы, разъедавшие отечество, героически боролись с деспотизмом самодержавия и восторженностью казенного патриотизма его адептов, суть которого замечательно выразил один из сановников, без обиняков заявивший, что степень его патриотизма напрямую зависит от количества принадлежащего ему недвижимого имущества. Такое понимание любви к родине было совершенно неприемлемо для народников.

Для них патриотизм был чувством двуединым, в котором неразрывно переплетались любовь к стране, гордость за нее и неприятие всего того, что мешает ее развитию, стыд за наличие в сознании общества и в государственной практике варварских понятий и установлений. Ироничный, а то и критический взгляд на самих себя действительно необходим нации, так же, как и отдельно взятому человеку. В противном случае можно скатиться по лестнице-формуле, предложенной в свое время замечательным философом В.С. Соловьевым: национальное самосознание – национальное самодовольство – национальное самолюбование – национальное самоуничтожение. Самоуспокоение совершенно чуждо движению вперед, поскольку категорически противоречит попыткам развития нации и страны.

С другой стороны, радикал, уходивший в подполье, попадал в полную зависимость от той организации, к которой он принадлежал. Он жил по поддельным документам, предоставляемым ею; обитал на конспиративных квартирах, принадлежавших организации; средствами на жизнь его также обеспечивала партия. Собственно, о том же свидетельствовал и устав «Народной воли». Он требовал от своих членов отдать все духовные силы на дело революции, забыть ради нее родственные узы и личные симпатии; если нужно, отдать самую жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; не иметь частной собственности; отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях руководства подпольных обществ. В подобных требованиях вновь ощущается перекличка времен, правда, уже не с декабристами, а с сентенциями гораздо более хронологически близкого к народникам 1870-х гг. С.Г. Нечаева.

Утрачивая себя как личность, подпольщик в качестве компенсации приобретал ясность целей и спасение от гнетущего одиночества. Вместе с тем, теряя собственную индивидуальность, он более не признавал важности права на нее и для других, переставал ценить личность, отдельно взятого человека. Отныне перед ним был лишь товарищ «по вере», или препятствие, которое следовало превратить в попутчика или устранить любым возможным способом. Не будем забывать и того, что тайное общество, помимо прочего, давало приют для людей «безместных», потерявших жизненные ориентиры, наполняло существование подобных индивидуумов ярким содержанием, повышая тем самым их самооценку.

Все это вело к утверждению в подполье двойной морали: одной – для большинства сограждан, другой – исключительно для «своих». Показательно и печально, что Нечаева многие народовольцы упрекали не за бесчеловечность «Катехизиса революционера», а за обман «своих», неверие в их поглощенность революцией, преданность идее. Несмотря на все вышесказанное, вердикт: «Виновны по всем пунктам» – вряд ли стоит выносить революционерам без каких бы то ни было оговорок.

Они безусловно не являлись в массе своей ни обиженными властью недоучками, ни безнравственными монстрами. Также и их оппонентов не стоит всем скопом считать тупоголовыми ретроградами или бездушными чинушами. Любимые российские вопросы: «Что делать?» и «Кто виноват?» – вечны, то есть ежеминутны, однако в определенные моменты истории они обостряются настолько, что растерянность перед первым из них заставляет с излишней уверенностью отвечать на второй. Вряд ли в каком-нибудь самом трагическом историческом событии или литературном произведении, при условии соблюдения полностью объективного подхода к ним, можно отыскать только одного виновного. В конце концов, и отвратительный Яго всего лишь умело сыграл на откровенно несимпатичных особенностях характера несчастного Отелло.

Вот и в случае с народничеством 1870-х гг. не стоит перекладывать всю ответственность за случившееся на революционеров. Никто не заставлял правительство действовать против молодых искателей всеобщего равенства исключительно жандармским кулаком, отупляющей безнадежностью тюремных казематов и уж тем более эшафотами виселиц. Как сторона конфликта более сильная и, безусловно, более опытная, власть могла и должна была найти иные методы убеждения революционеров и противодействия им.

Народники не родились террористами, их сделали таковыми ненормальные, упрямо агрессивные условия российской политической жизни (вернее, ее полное, с точки зрения общества, отсутствие). Правила, законы развития этой жизни устанавливали отнюдь не подданные, их диктовала власть. Именно она не сумела, да и не пыталась направить оппозицию (либералов и революционеров) в русло правильного политического существования. Именно она постепенно превратила мирных пропагандистов в убежденных экстремистов. Внутренняя же логика развития народнического движения, о которой шла речь ранее, лишь довершила дело. Даже террор землевольцев и народовольцев – самое горькое и тяжелое обвинение против них – одновременно оборачивается обвинением и против власти.

Он возник как естественное и единственное средство защиты организаций, загнанных правительством в подполье, от вполне вероятных предательств, провокаций, проникновения в них агентов полиции и т. п. Чтобы пресечь его распространение, достаточно было в этот момент провозгласить свободу собраний и союзов. Террор продолжился как крайняя форма протеста общества против беспардонного нарушения чиновниками высоких рангов писаных законов Российской империи (речь шла прежде всего об условиях содержания политических заключенных в тюрьмах и местах каторги и ссылки). А как еще народники могли реагировать на издевательства над своими арестованными товарищами, на унижение их человеческого достоинства, если легальные средства отстаивания прав заключенных были для общества заказаны самим правительством?

Террор сделался грозным и почти неуправляемым оружием, когда приобрел характер мести судьям, прокурорам, чинам полиции за варварски жестокие приговоры арестованным социалистам. Правительство могло, но не захотело потребовать от всех своих агентов соблюдения действовавших законов. Колесо правительственных репрессий конца 1870-х гг. оказалось не катком, подминающим и искореняющим крамолу, а червячной передачей, раскручивающей колесо «красного», народнического террора. Обратите внимание, на всех упомянутых этапах развития революционного экстремизма правительство сохраняло рычаги воздействия на него, могло, проявив определенную гибкость и терпение, снять проблему с повестки дня или хотя бы смягчить ее остроту. Однако оно не сумело, да и не желало сделать этого. Когда же террор превратился в глазах социалистов в единственное средство переустройства общества, сигналом к народной революции, то поле бескровного взаимодействия власти и общества съежилось, как легендарная шагреневая кожа.

К сожалению, в 1870-х – начале 1880-х гг. столкнулись два нежизненных, умиравших подхода к распутыванию узла сложнейших проблем в жизни России. Правительство Александра II не успело, а окружение Александра III не захотело предложить ничего принципиально нового для решения указанных проблем, а если шире, то принципиально спасительного для будущего страны. При этом власть имела возможности для маневра, но не собиралась его совершать. Радикалы же – самый активный оппонент власти – вынуждены были либо продолжать бессмысленный террор, либо вернуться к самоубийственной пропаганде в деревне. Третий вариант их действий подразумевал, что они должны были отважиться на смену идеологии своего движения. Последнее же всегда чревато болезненной ломкой привычных стереотипов, непредсказуемыми зигзагами сознания, что прекрасно видно на примере эволюции взглядов одного из ведущих членов ИК «Народной воли» Л.А. Тихомирова, превратившегося, в конце концов, в идейного монархиста и идеолога консерватизма.

А если попробовать увеличить масштаб рассмотрения событий, посмотреть, о чем в целом шла речь в схватке Зимнего дворца с революционным подпольем в 1870-х – начале 1880-х гг.? Правительство Александра II, как умело, как считало нужным, а порой и просто, как могло, предложило России путь в «небывшее», то есть в нечто новое в истории страны, то новое, что уже успешно испытано западноевропейскими странами. Это «небывшее», которое вряд ли можно назвать самым справедливым строем на земле, являлось несомненно более прогрессивным и многообещающим, чем традиционное общество. Оно медленно, порой мучительно (а как же без этого при таких масштабных переменах?) приживалось на российской почве, неся с собой изменения социальной структуры, экономики, культуры России, приспосабливая их к восприятию нового. В конце концов, что такое культурный прогресс в самом широком смысле этого слова? По словам замечательного филолога, историка и культуролога Ю.М. Лотмана, он представляет собой постепенное превращение чужого, страшного и ненужного в родное, привычное и необходимое.

Однако начало пути в «небывшее», в конце концов, оказалось скомканным в связи с убийством императора и вступлением на престол Александра III. Новый император не собирался сворачивать все мероприятия, получившие начало в царствование его отца (да и вряд ли ему удалось бы это сделать). Он просто опасался того «небывшего», куда реформы вели Россию, и поспешил скомкать процесс перемен, особенно тех, что касались отношений власти и общества: суд, местное самоуправление, цензура, среднее и высшее образование. Сделать это с ростками нового, не утвердившегося как следует на российской почве было относительно не трудно. Тем более что при желании всегда можно было заявить, что новое не принимается россиянами, чуждо им. Вместо трудного пестования нарождающегося (пугающего и манящего одновременно) началось привычное пережевывание традиционно-патриархального.

Самое интересное заключается в том, что радикалы, не признаваясь в этом самим себе, должны были быть довольны происходившим. Для народничества реформы 1860—1870-х гг. оказывались делом не просто пугающим, а принципиально неприемлемым. В социально-экономическом плане эти преобразования повлекли за собой неотвратимое расслоение крестьянства и быстрый рост капиталистических отношений во всех сферах жизни общества. Революционеров не устраивало не столько увеличение числа бедноты в деревнях (вспомним нечаевские призывы на голову народа бед и зол, которые должны были стать детонатором возмущения масс). Их пугали «несоциалистические» настроения остальной части крестьянства – кулачества и середняков, – мечты крепких мужиков о самостоятельном личном хозяйстве, разрушавшие их якобы коллективистскую психологию. Главное же заключалось в том, что перемены, происходившие в российской деревне, угрожали традиционной крестьянской общине, то есть лишали страну счастливого социалистического будущего.

В политическом плане «небывшее», шедшее вслед за великими реформами, наносило народникам не меньший урон. Учреждение временных распорядительных комиссий – этого лорис-меликовского предпарламента – могло лишить революционеров моральной и материальной поддержки либеральной части общества. Иными словами, оставить их в безнадежной изоляции и один на один с мощной государственной машиной. Ну а если бы дело дошло до цивилизованного встраивания радикалов в правильную политическую систему (легальное существование партий, участие их в выборах и работе парламента), то функционировать в подобной системе пришлось бы уже не народовольцам, а куда менее экстремистски настроенным социалистам.

Между тем (вспомним об особенностях менталитета российской радикальной интеллигенции) народовольцы полагали, что именно и только им известен путь России к подлинному прогрессу. Все другие варианты, с их точки зрения, являлись обманом народа, дорогой к построению общества, более циничного, формально свободного, а потому менее уязвимого со стороны оппозиции, чем существующее, традиционное. Иными словами, радикалы приглашали, вернее подталкивали Россию к некому строю, вообще «небывалому» в истории человечества. А потому просто «небывшее» в ее опыте государственного развития их никак не устраивало.

Таким образом, социально-экономические и общественно-политические проблемы, стоявшие перед властью и обществом, завязывались в 1880-х гг. в тугой узел противоречий, смешиваясь в нем еще и с важными нравственными и культурными вопросами.

Вера Фигнер родилась в июле 1852 г. в дворянской семье, главой которой был штабс-капитан в отставке, служивший ныне старшим лесничим. Образование она получила в Родионовском институте благородных девиц в Казани. Живя в лесной глуши, отгороженная от мира высоким забором, Вера довольствовалась собственными понятиями о справедливости и мечтами о счастье. В 1870 г. она вышла замуж за судебного следователя А.В. Филиппова и вскоре убедила мужа бросить его «гнусную» профессию и отправиться вместе с ней в швейцарский Цюрих, чтобы получить медицинское образование.

Здесь Вера Николаевна, впервые познакомившись с идеями социализма и с французскими социалистами Л. Бланом и П. Прудоном, примкнула к кружку русских студенток, получившим название кружка «фричей». В 1875 г. друзья умоляют ее вернуться в Россию, поскольку революционному лагерю, понесшему значительные потери, требуются новые бойцы. Не закончив образования, Фигнер возвращается на родину, где позже сдает экзамен на фельдшера. Формально членом «Земли и воли» она так и не стала, будучи связанной с ее деятельностью через родственный кружок «сепаратистов» (позже она считала такое решение грубой ошибкой). С мужем, совершенно равнодушным к революционным идеям, она вскоре развелась.

Как уже отмечалось, в 1877–1878 гг. Вера Николаевна вместе с сестрой работала в деревнях Самарской и Саратовской губерний. В качестве представителя родственного кружка ее пригласили на Воронежский съезд, послуживший началом раскола «Земли и воли». Фигнер не только примкнула к сторонникам политической борьбы с правительством, но и стала членом Исполнительного комитета «Народной воли». Впервые она приобщилась к террористическим акциям во время подготовки взрыва царского поезда под Одессой. Причем изначально не должна была принимать участия в данной акции, но, как она писала позже, «мои слезы смягчили товарищей», и те дали ей «добро» на участие в подготовке взрыва.

Для друзей Фигнер всегда оставалась Верочкой, Верой Топни ножкой. Для полиции – Филипповой-Фигнер, Лихаревой, Иваницкой и т. п. Приятная на вид, даже красивая женщина, в полицейских описаниях она выглядела не слишком симпатично: «небольшого роста, худощавая темная шатенка с проседью, лицо желтоватое с бледным румянцем, нос большой прямой, на правой стороне шеи шрам, уши белые». Арест Фигнер в 1883 г. произвел в Петербурге сенсацию. Император Александр III, не сдерживая ликования, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!»

Едва Веру Николаевну доставили в столицу, высшие сановники империи поспешили познакомиться с ней лично. Однако общение с известной народоволкой вряд ли доставило им большое удовольствие. Директор Департамента полиции В.К. Плеве, пытавшийся повысить на арестованную голос, услышал презрительное: «Я думала, что директор департамента по уровню своего развития стоит выше городового». Министр внутренних дел Д.А. Толстой, который разговаривал приветливее, сожалел, что у него «нет времени, а то я бы убедил вас», и услышал в ответ: «Я тоже жалею, надеюсь, я обратила бы вас в народовольца».

На следствии поведение Фигнер было столь не по-женски твердым и непреклонным, что восхищенный им жандармский генерал Середа специально посетил тюремную камеру, чтобы поцеловать Вере Николаевне руку. Приговор же суда оказался типовым: подвергнуть смертной казни через повешение. Лишь на восьмой день после окончания суда ей было объявлено, что государь император «повелел заменить смертную казнь тюремным заключением без срока».

Она провела в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях 20 лет. Баранников, Колодкевич, Исаев, Богданович, Ланганс, Тетерка сгорели в заключении кто от цинги, кто от чахотки. Арончик сошел с ума, Клеточников уморил себя голодовкой, Грачевский поджег себя, облившись керосином из настольной лампы, Минаков и Мышкин были расстреляны за активные протесты против варварских условий содержания заключенных. Вера Николаевна позже считала, что прошло 15 лет, прежде чем ей представилась возможность действовать. В 1899 г. народовольцы-шлиссельбуржцы объявили голодовку в знак протеста против изъятия из тюремной библиотеки любой общественно-политической литературы. На девятый день голодовку продолжали только Юрковский и Фигнер.

Когда товарищи решили прекратить протест, Вера Николаевна ответила: «…привыкла доводить дело до конца, решение большинства не считаю для себя обязательным и буду продолжать протест». Лишь на двенадцатый день, когда товарищи сообщили ей, что покончат с собой, если она умрет, Фигнер прекратила голодать. Однако считала решение заключенных насилием над ее волей. Самая же решительная схватка с тюремными властями произошла у нее в 1902 г., когда новый смотритель объявил, что режим содержания «политических» вновь будет ужесточен. Вера Николаевна подошла к нему вплотную, резко сорвала с чиновника погоны и бросила их на пол. После этого должна была последовать обычная процедура: военный суд и казнь. Однако новые времена – новые песни, вместо расправы с «бунтаркой» были сменены комендант и смотритель крепости.

В 1904 г. ее освободили, но сослали сначала в Архангельскую, а затем в Казанскую губернии. В 1906 г. Фигнер разрешили выехать на лечение за границу. Вернулась она в Россию в 1915 г., была избрана депутатом Учредительного собрания от партии кадетов, а вот событий октября 1917 г. не приняла. В середине 1920-х гг. Вера Николаевна приняла активное участие в создании Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев. В 1927 г. в числе группы старых революционеров обратилась к правительству с письмом, требовавшим прекратить политические репрессии. Правительство, не ответив на письмо, отреагировало на него роспуском в 1935 г. Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, а в 1938 г. – закрытием организованного Фигнер музея П.А. Кропоткина.

Когда в 1941 г. ей предложили эвакуироваться из Москвы, она ответила: «Спасайте живых». Умерла Вера Николаевна в июне 1942 г. и похоронена на Новодевичьем кладбище в Москве.

Лопатин родился в январе 1845 г. в Нижнем Новгороде в семье потомственных дворян. Его отец имел чин действительного тайного советника и занимал важные посты в губернских правлениях разных регионов России. Вскоре после рождения Германа семья переехала в Ставрополь, где он и закончил с золотой медалью местную мужскую гимназию. В 1861 г. Герман Александрович поступил на физико-математический факультет Петербургского университета. В студенческих историях тех лет он замешан не был, но после выстрела Д. Каракозова оказался под арестом, поскольку среди ишутинцев нашлось несколько его знакомых. Правда, вскоре нашего героя отпустили в связи с отсутствием состава преступления.

Окончив университет, Лопатин получил степень кандидата наук, но от научной карьеры отказался и тайно выехал в Италию, чтобы сражаться в рядах гарибальдийцев. Однако к моменту его приезда повстанцы были разбиты войсками короля Виктора-Эммануила, и Герман Александрович возвратился в Петербург. Здесь вместе с Ф.В. Волховским он создает «Рублевое общество» с целью пропаганды идей социализма и распространения дешевой литературы для народа. Вскоре последовал арест обоих учредителей общества, и после 8-месячного заключения Лопатина выслали в Ставрополь под надзор родителей. Отец устроил его чиновником особых поручений при местном губернаторе, но этот странный чиновник не только сам знакомился с работами К. Маркса и Ф. Энгельса, но и пытался вести пропаганду их взглядов среди молодежи.

В 1869 г. последовал новый арест и переход Германа Александровича на нелегальное положение. В 1870 г. он, переодевшись штабс-капитаном, организовал побег из ссылки П.Л. Лаврова, а вскоре и сам эмигрировал в Швейцарию. Здесь он вступил в I Интернационал, познакомился с Марксом и начал переводить на русский язык первый том его «Капитала». Лопатин успел перевести лишь одну треть знаменитого труда, поскольку голова этого рыцаря-одиночки от революции была занята совершенно иным. По его мнению, единственным человеком, который мог бы объединить и направить в нужное русло революционные силы России, был Н.Г. Чернышевский, а значит, следовало заняться организацией его побега из Восточной Сибири.

В конце 1870 г. Герман Александрович объявился в Иркутске с фальшивым приказом передать знаменитого ссыльного прибывшему курьеру для доставки Чернышевского в Петербург в связи с вновь открывшимися обстоятельствами его дела. Авантюра раскрылась совершенно случайно, Лопатина арестовали, но он дважды бежал из-под стражи. Причем во время второго побега ему удалось совершить настоящее и весьма опасное путешествие. На лодке-долбленке он проплыл более 100 верст по порожистым сибирским рекам, на что отваживался далеко не каждый местный житель, но все же был пойман. В очередной раз наш герой бежал прямо из зала суда, воспользовавшись верховой лошадью, оказавшейся удачно привязанной неподалеку. Переодевшись крестьянином, Лопатин благополучно добрался до Петербурга.

Более того, в 1878 г. под вымышленной фамилией (и, конечно, изменив внешность) он выступил в качестве адвоката в Московском коммерческом суде, защищая П.Н. Яблочкова, обвинявшегося в присвоении чужой идеи, касавшейся использования нити накаливания в электрической лампочке. Вслед за тем Герман Александрович по поддельным документам вновь выехал за границу. Однако эмигрантское житье показалось ему чересчур пресным, и в 1879 г. он вернулся в Россию, чтобы впервые в своей жизни присоединиться к народнической организации. Организацией, прельстившей его своей неустанной борьбой с правительством, стала «Народная воля». Но надеждам Лопатина не суждено было сбыться. В том же году его арестовали и выслали в Вологду, откуда в 1883 г. вновь бежал за границу.

Здесь-то его и нашел Л.А. Тихомиров, попросивший вернуться на родину и разобраться с тем, что происходит в революционном лагере. О дегаевской эпопее нашего героя мы уже рассказывали, а дальше был суд и более чем двадцатилетнее заключение в одиночках Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей. На свободу Герман Александрович вышел в 1905 г. тяжело больным человеком. От общественной деятельности он отходит и живет в Вильно, занимаясь литературным трудом. С 1913 г. он возвращается в Петербург, но здоровье не позволяет Лопатину поучаствовать в бурных российских событиях начала XX в. Умер он в декабре 1918 г. и похоронен на знаменитых литературных мостках Волковского (ранее Волкова) кладбища.

В 1905 г., выйдя на свободу, Герман Александрович заметил в адрес правительства: «Они слизнули у меня жизнь». Интересно, на что он рассчитывал, начиная в конце 1860-х гг. бескомпромиссную борьбу с самодержавием?

Лев Тихомиров родился в январе 1852 г. в Геленджике в семье военного врача. В 1864 г. поступил в Керченскую гимназию и в 1870 г. окончил ее с золотой медалью. Поступил на юридический факультет Московского университета, но вскоре перевелся на медицинский факультет. Осенью 1871 г. Лев Александрович примкнул к кружку, близкому к «чайковцам», а с 1873 г. переехал в Петербург, где, став полноправным «чайковцем», участвовал в пропаганде среди рабочих. В ноябре того же года его арестовали, и он более четырех лет провел в Доме предварительного заключения и Петропавловской крепости. Тихомиров проходил по «процессу 193-х», в ходе которого годы тюрьмы были зачтены ему как срок наказания, и в начале 1878 г. он оказался на свободе.

Таким образом, землевольческий период деятельности народничества 1870-х гг. был Львом Александровичем не по своей воле пропущен, а на Воронежском съезде он присоединился к «политикам» и проголосовал за убийство Александра II. Вскоре Тихомиров сделался членом ИК «Народной воли» и членом редакции ее периодических изданий. Его литературный стиль, умение просто сказать о самых сложных вещах восхищали товарищей, во всяком случае, созданная им «Сказка о четырех братьях» долго считалась образцом пропагандистской литературы. Однако уже тогда Лев Александрович начал сомневаться в правоте революционного метода действий.

В конце концов, на одном из заседаний ИК он заявил о своем желании покинуть ряды «Народной воли». Как вспоминала А.П. Прибылева-Корба, сцена получилась «в высшей степени мучительная». Товарищи напомнили Тихомирову, что, согласно букве устава «Народной воли», о выходе из организации члена ИК не может быть и речи. Взамен они единогласно предоставили ему «временный отпуск для поправления здоровья». Народовольцы вообще относились к Льву Александровичу как к «лучшей умственной силе» организации и старались его беречь.

Вскоре после убийства Александра II он, спасаясь от неминуемого ареста, эмигрировал и вместе с П.Л. Лавровым редактировал «Вестник “Народной воли”», стараясь вновь наладить широкий выпуск революционной литературы. Появившееся свободное время давало возможность для спокойных размышлений, и прежние сомнения в правоте революционеров начали мучить Тихомирова с новой силой. «Передо мною, – пишет он, – все чаще является предчувствие или, правильнее, ощущение конца. Вот, вот конец жизни… Еще немного, – и конец, и ничего не сделано, и перед тобой нирвана. И сгинуть в бессмысленном изгнании… когда ценишь Россию даже в ее слабостях…» Временем окончательного перелома стал для него 1888 год. Тихомиров написал и издал в Париже программную для своего теперешнего состояния брошюру «Почему я перестал быть революционером» и в том же году обратился с прошением о помиловании к Александру III.

Ему разрешили вернуться в Россию, но предупредили, что он будет находиться под гласным надзором полиции. Впрочем, бывшего террориста подобные «мелочи» остановить не могли. По приезде в Петербург Лев Александрович первым делом отправился в Петропавловский собор, чтобы поклониться праху Александра II и вымолить у него прощение за содеянное народовольцами (недаром все-таки почти все предки Тихомирова являлись священнослужителями). Так произошло превращение «Савла в Павла», лидер революционного народничества сделался заметным идеологом монархического лагеря. С лета 1890 г. он живет в Москве и сотрудничает в старейших монархических изданиях «Московских ведомостях» и «Русском обозрении».

В 1890-х гг. Тихомиров создал трилогию: «Начала и концы. Либералы и террористы», «Социальные миражи современности» и «Борьба века», – в которой начал разрабатывать учение об исконных монархических принципах российской государственности. Вершиной в этом отношении стал изданный им в 1905 г. труд «Монархическая государственность». В 1907 г. П.А. Столыпин пригласил Тихомирова в Совет Главного управления по делам печати как специалиста по рабочему вопросу. Влияние его на рабочее движение вскоре сделалось настолько заметным, что социал-демократам пришлось выпустить специальную листовку, разоблачавшую ренегатство Тихомирова. С 1909 г. он стал редактором-издателем влиятельных «Московских ведомостей».

Устав от изгибов и извивов собственной жизни, мучимый сомнениями и разочарованный теперь уже непонятливостью и неповоротливостью власти, Лев Александрович в 1913 г. поселился в Сергиевом Посаде, поближе к знаменитой Лавре. Здесь, пытаясь найти душевный покой в православии, он написал целый ряд религиозно-публицистических трудов. После Октября 1917 г., оставшись без средств к существованию, Тихомиров работал делопроизводителем в школе им. Горького в Сергиевом Посаде, писал воспоминания «Тени прошлого», задуманные очень широко (в них должно было войти более 80 очерков о революционерах 1870-х гг.). Закончить их он не успел, зато откликнулся возмущенной рецензией на книгу В.Н. Фигнер «Запечатленный труд». Тихомирова возмутило то, что Фигнер недооценила его роль в народническом движении. Казалось бы, какое ему дело до признания или непризнания былых революционных заслуг? А все равно, видимо, что-то царапало.

Умер Лев Александрович в октябре 1923 г. в Сергиевом Посаде, место захоронения его неизвестно.