Неожиданно налетевший яростный ветер гнул придорожные тополя. Работавшие в поле люди попрятались кто куда. Лишь одинокий путник упрямо шагал по кромке шоссе, не обращая внимания на ветер, не оставлявший его в покое. Ветер надувал штанины его брюк, делал кривоногим, забирался за воротник плаща и превращал в горбуна, налетая спереди, предательски подчеркивал солидный животик.

Я притормозил машину и распахнул дверцу. Он повернул голову, бросил на меня внимательный взгляд и, не колеблясь, сел ко мне на переднее сиденье. Путешествующие на попутках люди обычно разговорчивы. Мой же спутник, видимо, не торопился начинать беседу, поэтому мне пришлось первым задать ему вопрос:

— Вам куда?

— Да хоть куда, лишь бы не против ветра. — И спустя какое-то время добавил: — Опоздал на поезд в Пловдив.

— Я еду как раз через Пловдив, так что…

Я предложил ему сигарету. Незнакомец, поблагодарив, молча стал курить. Мне показалось, что я его знаю. Может, учились вместе в школе? А может, просто ехали в одном трамвае и мне почему-то запомнилось его лицо?

Пока я строил в уме разные догадки, мой спутник чуть заметно улыбнулся, спросил, где пепельница, стряхнул пепел сигареты и, не глядя на меня, на одном дыхании выпалил:

— Лето господне одна тысяча девятьсот сорок второе, Софийская пересылочная тюрьма!

Захарий!.. С ним я провел одну ночь в камере софийской пересылки. Я попытался было обнять его, но он сдержанно попросил не выпускать руля и не отвлекаться. Когда он повернулся в мою сторону, я заметил на его щеке глубокий шрам.

— Сколько же лет мы не виделись?.. Лет двадцать шесть-двадцать семь?

— Точно.

Я не мог оторвать взгляда от ужасного шрама. По-моему, он появился уже после той ночи.

— Что у тебя за шрам на щеке? Как будто тогда этого не было…

Захарий провел ладонью по щеке.

— Заработал через полгода после нашего знакомства.

— Но полиция вроде бы старалась не оставлять следов?

— Старалась, — рассмеялся он. — Как ни старалась, а все оставляла. Впрочем, шрам я заработал не в полиции, а в солдатской казарме — работал в то время по военной линии. Сам знаешь, арестованным там перво-наперво полагались розги. Вот и я спустя час после ареста должен был получить свою первую порцию. Для чего и послали ко мне совсем молоденького щуплого солдатика. Сапоги на нем были такие, что в каждый он мог влезть обеими ногами. Гимнастерка — ниже колен.

Входит солдатик в камеру и начинает разглядывать — нет, не меня, обстановку. А из обстановки-то всего полусломанный стул да железная койка с соломенным тюфяком, разумеется, без простыни и одеяла. Уставился солдатик на стул-инвалид, на койку, а рук из-за спины не вынимает. Ну, я понял — прячет палку. А снаружи ветер, как сегодня, бьется в окна, бушует по крышам, гуляет по улицам. Не зная, как поступить, солдатик уткнулся взглядом в окошко.

— Смотри, какой ветер, ну и дела!.. И не углядеть — откуда взялся.

— Как углядеть-то, он же невидим.

— Точно, невидим, потому и просто ему. Вот если б человек умел стать невидимкой!

Из этого глупого разговора становилось ясно, что у солдатика нет ни малейшего желания выступать в роли мучителя. Но я отдал бы ему предпочтение перед любым другим, а посему решил протянуть руку помощи. Я улыбнулся ему как можно веселее и сказал:

— Отчего же? И человек способен быть невидимым!.. Вот, к примеру, ты — невидимый инквизитор!

Солдатик посмотрел на меня с недоумением: слово «инквизитор» ему было не знакомо. Пришлось пояснить:

— Насколько я знаю, приказы нужно выполнять!

— Конечно, однако…

— Не тушуйся, ты ведь получил приказ.

— Верно, получил. Однако…

Поскольку разговор все время упирался в «однако», мне нужно было первому прояснить обстановку.

— Тебе ведь приказали избить меня, разве нет?

— Да как тебе сказать…

— Дело ясное? Э, раз приказали, придется тебе поколотить меня.

Солдатик расстегнул воротник гимнастерки и вздохнул:

— Не могу я тебя бить.

Исповедь прозвучала трогательно, но, так или иначе, наказания нельзя было избежать. И я вновь принялся подбадривать его.

— Можешь-не можешь, а придется!

— С какой стати мне тебя бить?.. Что ты мне сделал? Ты ведь такой же человек!

— Человек-то человек, но только от наказания мне не уйти.

Солдатик постарался выжать из себя улыбку, но вместо этого у него получилась какая-то гримаса. Он пробурчал:

— Легко тебе говорить…

Его нелепое замечание рассмешило меня. Солдатик с испугом посмотрел в сторону двери.

— Не смейся, могут услышать! Меня послали сюда не шутки шутить.

Да, солдатик не ошибался. Если там, за дверью, услышат, что здесь происходит, нам обоим несдобровать. Поэтому солдатику пора было приниматься за дело. А мне — оказать ему моральную поддержку.

— Ты ни в чем не виноват. Виноваты те, кто отдавал приказ.

— Виноваты, однако… ведь и они не виноваты!

— Это как понимать?

— А так: им тоже кто-то приказал!

Подобная логика сколь абсурдна, столь и несокрушима. Я почувствовал беспомощность, и это заставило меня взорваться:

— Что же это получается? Ты должен отколотить ни в чем не повинного перед тобой человека? Я должен это терпеть и не держать за это на тебя зла? И кто во всем этом виноват?

Солдатик молча пожал плечами.

— Откуда мне знать? Их никто не знает, никто не видит.

— Значит, «никто не знает, никто не видит»? Может, потусторонние силы?

— Может, и они!

Я опустился на край тюфяка. Солдатик постоял, покрутился и устроился на краешке полусломанного стула. Затрещав, стул под ним развалился. Солдатик, смешно взбрыкнув ногами, рухнул на пол. Один сапог слетел с ноги, палка, которую он прятал за спиной, покатилась в угол. Я захихикал. Побледнев от обиды, солдатик вскочил, сунул ногу в сапог, схватил палку и сдавленным голосом скомандовал:

— Ложись на тюфяк, животом вниз!

Я подчинился приказу и принялся ожидать, когда посыпятся удары. Прошло несколько секунд. Неожиданно раздался его голос:

— Не могу я тебя бить, не могу!

Я приподнялся.

— Слушай, приступай же в конце концов!..

Солдатик потоптался на месте, одернул гимнастерку и упрямо заявил:

— Что ты мне плохого сделал, чтобы тебя бить?

Если мы продолжим в том же духе, за дверью все поймут. Не долго думая, я выхватил у него из рук палку, огрел по спине и язвительно спросил:

— Теперь ты не можешь сказать, что я не сделал тебе ничего плохого.

Удар оказался достаточно сильный, солдатик охнул и в свою очередь схватился за палку. Я мысленно порадовался такому обороту, однако моя пассивность испортила все дело. Спустя мгновенье мой «инквизитор» пришел в себя.

— Ну что ты за человек? Насильно хочешь заставить меня?

Я поднялся на ноги, чувствуя отчаяние. Но солдатик неожиданно приободрился.

— Ложись животом вниз! Вот так. А теперь я буду колотить, но не тебя, а тюфяк!.. Однако тебе придется вопить как можно истошнее.

Времени на размышления и протесты он мне не оставил — мнимый инквизитор немедленно набросился на старый тюфяк. Причем с каким-то остервенением. Я понял, что солдатик в огромных сапогах и в гимнастерке не по росту решил отомстить неизвестному, повинному в том, что человека приходится наказывать ни за что ни про что.

Из всей этой истории мгновения эти наиболее свежи в моей памяти. Я и сегодня слышу удары по тюфяку и подвывания ветра за окном. Ветер завывал, а я молчал: что же кричать, когда тебя не бьют? Мне было стыдно за себя. Солдатик и вовсе забеспокоился:

— Кричи или стони, а то они все поймут!

Я предпринял попытку, но вместо крика из горла вырвалось лишь сдавленное мычание, которое ни в коем случае не могло быть услышано теми, кто находился за дверью. Мой «инквизитор» окончательно струхнул и решительно потребовал:

— Вопи, а то поймут и пришлют другого. Замордует он тебя до смерти.

На каждый удар тюфяк отзывался выбросами пыли. За короткое время она наполнила все помещение, стало нечем дышать. Ситуация была глупейшей. Неожиданно меня оглушил душераздирающий крик — это вместо меня старался орать солдатик. Я повернулся к нему.

Потный, красный от натуги, «инквизитор» не обращал на меня никакого внимания. Поняв, что помощи от меня не дождаться, он сам взялся за дело. Причем получалось у него великолепно: от его воплей у самого хладнокровного человека волосы встали бы дыбом.

На беду изрыгаемая тюфяком пыль сгустилась настолько, что в горле запершило. Мы оба закашлялись. Кашель и выдал нас.

Неожиданно ворвался фельдфебель, попытался было что-то сказать, но слова застряли у него в горле. А увлеченный своим делом солдатик не заметил его прихода. Он продолжал колошматить тюфяк и одновременно жалобно вопить. Только когда фельдфебель дернул его за полу длинной гимнастерки, он понял, что пойман с поличным, и застыл с занесенной для удара палкой и раскрытым ртом. Фельдфебель толкнул его в сторону. Солдатик, стараясь как можно быстрее передвигаться в своих огромных сапогах, кинулся к двери.

Позднее ко мне прислали ефрейтора. Тот со мной не церемонился, шрам этот достался мне от него.

Показались холмы Пловдива. Ветер разбушевался не на шутку. Придорожные деревья качали кронами, как бы гоня его прочь, но он, не обращая на это внимания, продолжал свои набеги, вздымая столбы пыли над древними дорогами Фракии.

Захарий коснулся шрама и горько улыбнулся.

— Что делать… В этом мире, каким бы он ни был — хорошим или плохим, прекрасным или отвратительным, веселым или страшным — грехи человеческие невидимы как ветер, но мир этот наш, тысячу раз наш!

Ехал я как-то по центральному шоссе и решил свернуть на дорогу, ведущую в деревню бай Станойко, моего земляка. Не страшно, думаю, приеду домой часа на два-три позже. Свернул с шоссе влево и через полчаса подъехал к его дому. Земляк заметно обрадовался, сразу же усадил меня за старенький стол, стоявший во дворе под орехом, выставил бутылку ракии. Потом, о чем-то вспомнив, вернулся в дом, вынес листок бумаги и протянул мне:

— Вот, молодой человек, прислали мне из одного места. Не знаю, ни где оно находится, ни что за место, хотя, впрочем, человеку и незачем все знать. Чем меньше знаешь, тем меньше голова болит!

Я согласился с афоризмом, только что высказанным бай Станойко, и взял листок. Письмо было из официальной инстанции: «Тов. Любенов! Просим Вас написать подробную характеристику на тов. Спиро Папуранского, отметив следующее. Из какой семьи происходит? Являлся ли членом какой-либо фашистской организации до Девятого сентября?[1] Занимался ли антинародной деятельностью после Девятого сентября? Имеет ли родственников и знакомых в капстранах? Каково его отношение к мероприятиям народной власти? Если Вам известны какие-то факты, заслуживающие внимания, просим указать их».

— Ну и как, бай Станойко, — улыбнулся я, — написал характеристику?

— Написать-то написал, — ответил земляк, — вот только не знаю, все ли сделал как полагается. Честно говоря, вроде знаю человека, но, если разобраться, — ничего о нем не знаю. Долго ломал голову над этой задачкой, пока не вышел из положения: порасспрашивал о нем там и сям и многое разузнал. К примеру, трудно ведь с ходу сказать, из какой семьи он происходит. Как бы там ни было, сварганил характеристику. Но задаю себе вопрос: а вдруг написал что-то не то? Знаешь ведь, на все нужно умение. Уж раз ты заскочил ко мне, будь другом, прочти эту чертову характеристику!

— Хорошо, бай Станойко, — говорю ему, — прочту. Это, конечно, не обязательно, но раз ты настаиваешь…

Бай Станойко вынул из кармана несколько листков и подал мне. Отпил я глоток ракии, устроился поудобнее и стал читать.

«Уважаемые товарищи! Товарищ Спиро Папуранский, насколько мне известно, происходит из семьи служащих. Не слыхал, чтобы до 9.IX. 1944 г. он поддерживал фашистов. После 9. IX. 1944 г. шагает в ногу с народом. Никто не может припомнить, что у него есть родственники за границей. Со всеми мероприятиями народной власти он полностью согласен.

О чем узнал, о том пишу. По самому главному, как видите, характеристика положительная. С такой характеристикой везде можно пройти.

А теперь хочу рассказать, что я видел собственными глазами. Случаи эти незначительные, мелочи, не знаю, стоит ли их ворошить. Но потом сказал себе: «Просят рассказать обо всем, что знаешь, просят же!.. А раз просят, надо выполнять — и точка!»

Со Спиро Папуранским я познакомился, когда оказался в одной камере с ним. Арестовали его жандармы. За что — и сегодня сказать не могу. Сам он не открылся, а расспрашивать я не стал. Если бы стал, он мог бы заподозрить во мне подсадную утку, провокатора. А их я, режьте меня, ешьте меня, за людей не считаю. Жандармы здорово его разукрасили. Меня били тоже не шутя, но я оклемался быстрее и помогал ему, к примеру — поддерживал кружку, когда ему хотелось водицы испить.

В одной камере мы пробыли несколько дней. За это время запомнились кое-какие мелочи. Однако прежде расскажу о себе, а уж потом о тех мелочах.

Случай мой совсем простой, всему виной, я бы сказал, деревенская глупость. Хлебнув сверх нормы, я разорался на виду у собравшихся в нашей деревенской корчме: «Германцы победят, когда моя баба трамвай родит!» Не успел я проорать это, как один незнакомый гражданин — а тогда много таких околачивалось — сразу же схватил меня за шиворот. После жандармы все приставали: «Признайся, говорил, что германцы победят, когда твоя баба трамвай родит?» «Говорил, — отвечаю им, — но по пьянке». «Если по пьянке, то почему выкрикивал именно это, а не другое?» Надоели мне они, я взбеленился и резанул им без обиняков: «Есть такая старая поговорка: что у трезвого на уме, у пьяного на языке!» Сколько же побоев потом пришлось вытерпеть из-за этой поговорки! С тех пор о поговорках стараюсь не вспоминать. Поговорки во все стороны стреляют, и никогда не знаешь, в кого попасть могут. Пробыл я какое-то время в камере, а потом предстал перед судом. Дали мне два года. Но через два месяца подоспела революция. Как говорится, только-только успел познакомиться со стоящими людьми. А через несколько лет я вышел на пенсию: ничего не попишешь — годы!

Вот и все, что я могу рассказать о себе. А теперь о Спиро Папуранском. Пробыли мы с ним в одной тюремной камере, как уже говорил, несколько дней. Там мы поняли, что такое голод. Кормили нас жуткой баландой — лишь бы ноги не протянули. Попалась бы нам тогда дохлая собака — и ее враз бы слопали. На третий день усатый охранник отпер дверь и передал от моей жены каравай. Разделили мы хлеб с Папуранским поровну. Дай бог здоровья моей старухе: много раз месила она дома хлеб, но вкуснее, чем в тот день, я не едал. Но что такое один каравай? В тот же день мы его и умяли. Потом опять голодуха… Вконец отощали.

Через пару деньков получил передачу Спиро: чемоданчик, а в нем белье и пакет с продуктами. Склонился Папуранский над ним и достал половину французского батона. Поделили мы его поровну и тут же съели до крошки. Вечером легли спать. Ночью я отчего-то проснулся. Всю жизнь я так — одним глазом сплю, а другим бодрствую. Прислушался. Чую, Спиро поднялся. «Должно быть, водички захотел испить или по нужде», — подумалось мне. Ан нет, направился он не к кувшину с водой, не к параше. Присел в темноте у чемоданчика. Долетело до меня что-то вроде чавканья, и я навострил уши. Вроде и есть-то нечего, ведь батон мы прикончили еще днем. Повернулся к нему. Мать честная: вижу, запускает он руку в пакет и достает куски. «Оказывается, — сказал я себе, — половину батона он там припрятал». Муторно стало на душе. Ну что ему ни сказать: «Так, мол, и так, бай Станойко, половину батона я оставлю себе». Может, мне и не очень приятно было бы это услышать, но все же не настолько, как в тот момент. Уселся у меня за спиной и — чавкает, чавкает! Потом, правда, подумалось: «Когда человека припрет, он еще и не на то способен. Разве мало таких случаев?

Лучше не держать на него зла, ведь человек он добрый, деликатный: перед тем как слово сказать — продумает, прежде чем шаг ступить — осмотрится». Промолчал я, и все пошло по-старому.

Вот одна из мелочей. Вроде, дело пустячное, но все же…

Теперь постараюсь описать другую мелочь. Как-то усатый охранник вывел нас в тюремный двор на прогулку — такой был, значит, порядок. Попили мы водички из-под крана, и говорю я себе: «Рубаху разве постирать?» Одна она у меня тогда была, единственная, и до того грязная, что дальше некуда. Стал просить охранника дозволить постирушку. Он оказался человеком и разрешил. Разделся я до пояса и кое-как выстирал рубаху. Усатый даже дал кусок веревки, прежде чем вернуть нас в камеру. Протянул я веревку от оконца до двери и повесил рубаху сушиться.

Все вроде бы хорошо, но остался я голый, а в камере холод, как в погребе, стал я дрожать, что тебе осиновый лист. Спиро принялся растирать меня. «Сейчас, бай Станойко, — говорит, — я тебя разотру, вот и согреешься». А я себе думаю: «Почему он не даст одну из своих рубах, а своим рвением мучит и себя, и меня? Видать, не догадывается». Вот и сказал ему: «Спиро, не старайся понапрасну. Дай одну из твоих рубах, пока моя не высохнет!» Папуранский задумался, а потом подошел к своему чемоданчику. Долго рылся в нем и, наконец, достал рубаху. Надел я ее, согрелся, на душе полегчало, и я разговорился. И Спиро беседует со мной, только смотрю — он глаз не сводит с веревки, где рубаха сушится. «Вот, — говорю ему, — сушится моя рубаха». «Да, — отвечает он, — только неизвестно, сколько она будет сушиться». «Пока не высохнет», — отвечаю. А он: «Сырая погода — скоро не высохнет». «Ну и дела, — кольнула меня неприятная мысль, — хочет поскорее заполучить свою рубаху обратно! Пожалел..!» Сначала мне это и в голову не приходило. Грудь, чувствую, сдавило. Прислонился я к стене и замолчал. Замолк и Папуранский. Так молча и просидели, пока не стало смеркаться. Только время от времени перекидывались словечком, но разве это разговор? А в груди какой-то ком давит и давит. Поэтому часто встаю и ощупываю рубаху. А он, вроде бы между прочим, вроде незаинтересованно каждый раз спрашивает: «Высохла?» И я постоянно отвечаю: «Нет еще».

Пришло время ложиться спать. Спиро, видно, совсем перепугался, что я лягу в его рубахе, и принялся сам ощупывать мою, висящую на веревке. Чем ближе время ложиться, тем чаще ощупывает. В конце концов я не выдержал, сорвал рубаху с веревки и говорю: «Вы-сохла!» «Вот как, — отвечает Папуранский, — тогда одевайся!» Снял я с себя его рубаху, вернул ему и натянул свою, а она влажная, липнет к телу. Лег я, а заснуть не могу. С той ночи заработал я кашель, который и сегодня дает о себе знать. Иной раз кашляю так, что овцы пугаются. Лежу, значит, в мокрой рубахе и думаю: «Что же это? Вроде, человек образованный? А из-за простой рубахи на посмешище и себя, и меня выставляет». Думал-думал и решил на это дело с другой стороны взглянуть: «Кто его знает, может, болезнь какую боится подцепить, может, человек он брезгливый?..»

Так вот, это другая мелочь.

На следующее утро нас разделили. Где он жил потом, где работал — не знаю. Меня осудили, отсидел я пару месяцев, как уже сказывал, потом домой вернулся. Никогда не думал, что опять встречусь с Папуранским, да пришлось-таки. Во время этой встречи произошел еще один незначительный случай, мелочь, но я и его опишу.

Пригласил меня к себе в гости наш Крыстан. Не в том дело, что мы с ним родня, просто он стоящий человек. Гимназию окончил, был политзаключенным, после революции получил высшее образование. Люди с его положением нередко становятся заносчивыми, дуются, как индюки. Идет такой по улице и вроде никого вокруг не замечает. Не уступишь ему дороги — растопчет. Крыстан же каким был, таким и остался. Приехал я, значит, к нему в гости. Побыл денька два-три, погулял по городу, полюбовался улицами и скверами и решил возвращаться. Крыстан меня не отпускает: «Побудь, — говорит, — дядя Станойко, еще денек у нас, хочу сводить тебя на встречу бывших политзаключенных. Ведь и ты через это прошел». «Куда мне с вами равняться, — отвечаю. — А то получится вроде поговорки: куда конь с копытом, туда и рак с клешней». Но Крыстан просит: останься да останься. Вот я и задержался еще на день.

На этой встрече мы увиделись со Спиро Папуранским. Как старые знакомые сели мы за один столик, рядом сел Крыстан. Смотрю на Папуранского — макушка стала лысеть, а в остальном ничего, выглядит молодцом. Стали вспоминать былое — помнишь это, помнишь то… Слушаю его и думаю: «Все такой же деликатный человек: перед тём как слово сказать — подумает, прежде чем шаг ступить — осмотрится».

Беседуем мы так, значит', и вдруг я замечаю, что нет перед ним вилки. Все остальное — тарелка, ложка, нож есть, а вилки — нет! «Может, — думаю, — такие блюда подаваться будут, что вилка не нужна». Однако поглядел вокруг — вижу, что и передо мной, и перед Крыста-ном вилки лежат. «Забыли, должно быть, — решил я, — не доглядели, народу-то много». Сделалось мне неудобно. Как бы Спиро не обиделся. Незаметно нужно было поправить дело. Оглянулся я в надежде привлечь внимание официанта, но он был далеко. Тогда подлил я ракии Крыстану и Папуранскому, заставил их чокнуться, а сам все об одном думаю. Верчу шеей и все стараюсь поймать взгляд официанта. Наконец он подошел поближе. Я кивнул ему, а он в ответ: «Минутку!» Я успокоился и, довольный собой, повернулся к Спиро и Крыстану, которые в тот момент о чем-то беседовали. Подлил себе ракии, поднял рюмку и вижу: перед Папуранским лежит вилка. Откуда она взялась, ведь только что ее не было? Видать, просто я ее прежде не разглядел. Вновь поднес рюмку к губам, да так и застыл. Что за напасть? Теперь вдруг моя вилка исчезла. Куда она подевалась? Ведь только что была здесь? И вдруг до меня дошло: Папуранский взял мою вилку себе, а я, значит, должен сам искать выход из положения! Воспользовался моментом, когда я отвернулся, высматривая официанта. Мне стало как-то не по себе. И я подумал: «Ну, что ты за человек, Станойко? Разве можно так из-за ерундовой вилки?..» Но все равно весь вечер чувствовал себя скверно.

Вот, значит, такая третья мелочь.

Написал я все, как было, но если Папуранский узнает, то, конечно, обидится. Хоть он и деликатный, а непременно обидится. И, может быть, окажется прав: человека нужно оценивать по важным поступкам, а не по таким мелочам. А по важным — у Папуранского все в порядке. Я ведь тоже, небось, иной раз бываю не лучше его — то выпью лишнего и поленюсь пойти на собрание, то люблю посетовать на то и на се.

Вот и все, что мне известно. Ежели в чем-то не прав, прошу простить — человек я старый, пенсионер.

С товарищеским приветом: Станойко Любенов».

— Не расстраивайся, бай Станойко, — сказал я земляку, — написал ты характеристику так, как и полагается писать.

— Ну да? — заметно повеселел он, — вот спасибо, успокоил.

Мы долго еще разговаривали в тот день. Когда пришла пора прощаться, он попросил меня снова приехать к нему. Непременно приеду. Ведь бай Станойко — «человек, что надо», как он любит говорить.

Вошел незнакомый мужчина с аккуратно подстриженными черными усиками, кожаной папкой под мышкой, деловито представился:

— Элинский, кадровик. Не могли бы вы мне уделить одну минуту для срочной кадровой справки? На нашем заводе работает химик Димитр Денков, бывший директор гимназии, которую вы окончили. Недавно, так сказать, всплыли некоторые факты, порочащие его биографию!..

Посетитель замолчал, как будто ждал, что я обрушусь на него: «Хорошенькое дело! И вы только теперь удосужились проверить этого субъекта? И вообще, необходимы ли бог весть какие старания, чтобы черное назвать черным?» Но я молчал, кадровик расстегнул «молнию» на папке, пригладил усы и продолжил:

— Кое-что нам стало известно… Денков выступал перед учащимися с профашистскими речами!.. Фашист на таком заводе, как наш…

— Никогда мой бывший директор не был фашистом, — резко оборвал я его. — Не был!

Элинский смешался, но тут же вызывающе спросил:

— Значит, насчет речей — это ложь, так прикажете понимать?

— Совсем наоборот — сама правда!

Кадровик решил, что поймал меня на слове.

— Выходит, вы подтверждаете факт профашистских речей Денкова?!

— Разумеется, это факт, да еще такой, который не смог бы опровергнуть и сам Геббельс!

Посетитель заморгал.

Не понимаю. Может быть, его речи были умелой маскировкой коммунистической деятельности.

— Глупости! Он не был коммунистом.

Элинский окончательно запутался.

— Тогда, может, он скрывал за этим свои симпатии к борцам-антифашистам? Прогрессивно настроенный интеллигент?.. Легкомысленный пустобрех?

— Я бы не сказал…

Вконец растерявшийся кадровик проверил пуговицы на своем пиджаке и сухо промолвил:

— Раз ни то, ни другое, то каким же, по-вашему, он был?

Я зажег спичку и, поднося ее к сигарете, неожиданно для себя обронил:

— Каким? Да всяким!

У моего посетителя, судя по его виду, готово было вырваться: «И это называется прийти к серьезному человеку по серьезному делу?» Я понял, что разговор приобрел оттенок двусмысленности и решил исправить положение.

— Извините за слово «всяким». Все зависит от точки зрения, можно дать и такое определение. Лучше я расскажу вам кое-какие подробности жизни моего бывшего директора, а вы, если сможете, постарайтесь сам решить, что это за человек.

Знал я Димитра Денкова еще в бытность его учителем химии, то есть до того, как он получил директорский пост. В то время фашизм в нашей стране приближался к своему зениту. В такой политической атмосфере мой учитель вряд ли чувствовал себя хорошо, ибо по самым разным поводам часто взрывался: «Вот придут русские — все встанет на свои места!»

Потом его назначили директором провинциальной гимназии. Через несколько дней я переехал в тот же город. Когда я зашел к нему в кабинет представиться, он сначала обрадовался, но, вспомнив о моих убеждениях, тут же набросился на меня: «В своей гимназии я не потерплю никакой антипатриотической деятельности!»

Я выслушал его предупреждение и на следующий же день вступил в гимназическую организацию РМС[2]. Впоследствии полиция напала на наш след и всех нас арестовали. Узнав об этом, моя мать бросила все и приехала из деревни в город. Куда идти, кому жаловаться? В конце концов, по простоте души она решила: раз сын ее гимназист, значит, директор — это единственный человек, который в состоянии спасти меня. И вот она предстала перед ним. Узнав, зачем она пожаловала, он раскричался: «Коммунисты, госпожа!.. Их всех посадят!» Потом перевернул лежавший перед ним лист бумаги и неожиданно добавил: — «Впрочем, как им не быть коммунистами, когда парни живут в бедности, голодают!»

Предстали мы перед судом. Денков сидел в зале, вызванный в качестве свидетеля обвинения. Председатель нацелился в него взглядом и подчеркнуто вежливо задал вопрос:

— Господин директор, что вы можете сказать о подсудимых?

Он ответил клокочущим от ненависти и протеста голосом:

— Господа судьи, зачем вы отняли у меня цвет гимназии?

Подобного суд не ожидал. Председатель, глупо улыбаясь, подался вперед.

— Понимаю, понимаю… Подсудимые, может, и были хорошими учащимися, но это другой вопрос. Однако они вели подпольную коммунистическую деятельность и…

Денков оборвал его.

— Ничего подобного!

Председатель попытался направить свидетеля на путь «истины»:

— Вероятно, вы ничего не знали о конспиративной деятельности, в противном случае…

Мой бывший директор упер руки в боки.

— Нет! Я спе-ци-аль-но интересовался этим! Ничего подобного не было!

В зале, забитом нашими родственниками, раздался вздох облегчения. Свидетель ждал новых вопросов, но его попросили удалиться.

— Вот и скажите мне: каким же был на самом деле Димитр Денков?

Элинский снова погладил усы и попытался улыбнуться.

— Действительно, получается, что всяким!.. Но прошу правильно понять меня, такая характеристика не может меня устроить. Не могли бы вы дать, если так можно выразиться, более конкретные объяснения?

Объяснения? Никогда прежде мне не приходилось давать объяснений насчет личности Денкова. Я закурил новую сигарету и осторожно сказал:

— Видимо, вы отметили, что мой бывший директор отличается гуманизмом. Гуманизм, как я предполагаю, служил ему ориентиром в самые критические моменты жизни. Но, как мне кажется, только этим все объяснить невозможно. Было и кое-что другое. Это, на мой взгляд, и является одной из причин такого «разного» поведения. Вы его видели и знаете — Денков человек очень маленького роста. У большинства таких людей развивается комплекс неполноценности. Нечто подобное наблюдалось и у меня. Быть может, поэтому он всегда ходил на носках, с высоко поднятой головой и заложенной за спину левой рукой — так он казался себе выше ростом. По той же причине, думается, он согласился на директорский пост, хотя фашизм не принимал. Все же директор — это ди-рек-тор! Это означало в чем-то быть главным, быть выше! Убежден: он не совсем ясно представлял то, какую роль отводят ему фашисты, не догадывался, что они потребуют произносить речи, о которых упоминалось выше. Содержание этих речей ему было не по сердцу, потому что — это я хорошо помню — каждую из них он начинал без всякого желания. Но на трибуне он чувствовал себя выше ростом. И действительно, будучи талантливым оратором, Димитр Денков начинал неохотно, но постепенно преображался, у него появлялись голос Демосфена, жесты Катона, уверенность Александра Македонского..

Кроме того, низкий рост, проявленная к нему природой несправедливость заставляли его подсознательно ненавидеть любую несправедливость. Неосторожные восклицания: «Вот придут русские — все встанет на свои места!» — были причиной, как мне казалось, именно этой ненависти.

Она же, в конечном счете, взяла верх при встрече с моей матерью: «Впрочем, как им не быть коммунистами, когда парни живут в бедности, голодают!»

То же самое и на суде. Стоя у массивного судейского стола, он чувствовал себя таким маленьким, как никогда прежде. И от него требовали стать еще ниже, опуститься до того, чтобы помочь набросить петлю на шеи своих учеников. А они — дети, не жившие еще, не любившие. Ведь это такая несправедливость! И вновь наружу выплеснулась ненависть — яростная, непримиримая: «Господа судьи, зачем вы отняли у меня цвет гимназии?»

Потом необходимо учитывать и другое — условия того времени. Припомним: малодушные пытались заставить себя поверить в право неправых и, поверив-не поверив, становились доносчиками. Где надо и не надо трусы орали «хайль!», охраняя собственное спокойствие и спокойствие мракобесов. Бесхитростные люди устремлялись к высоким постам, пытаясь стать таким образом «личностями». Мудрые снисходительно улыбались, пока их не спрашивали, над чем это они посмеиваются. Сколько же оставалось тех, кто не согнулся под тяжестью того времени?

— Давайте не будем о грустных вещах! Сейчас меня интересует Денков. Я настаиваю на том, чтобы вы его не трогали. Ведь он способный химик, не так ли?

Элинский встал.

— Напишите все, о чем вы мне рассказали, и отошлите нам. А мы все обсудим и решим!

— Конечно, напишу! Но очень хотелось бы знать, как вы поступите!

Кадровик одернул пиджак, застегнул «молнию» на папке, подал на прощанье руку и вышел. Дней через десять мне позвонил директор завода, на котором работал Денков: «Вы просили сообщить, как мы решим вопрос. Не беспокойтесь, ваш бывший директор остается работать на заводе!»

Тридцать лет прошло с той очной ставки. Тогда я впервые догадался, что зло отбрасывает тень. Был я самоуверен, ибо считал, что способен различить зло в шаге от его тени. Хорошо еще, что все сложилось именно так, а не иначе — трудно бы мне пришлось. Хотя и без того было не сладко — допросы ночи напролет, резиновые дубинки, удары сапогами в живот…

Один из полицейских расхаживал из угла в угол, второй — устроился за столом, а третий прислонился к батарее парового отопления. Я из последних сил старался держаться на распухших после побоев ногах — не хотелось, чтобы с полу поднимали пинками. Настенные часы показывали два часа ночи, трое полицейских продолжали задавать одни и те же вопросы, упорно связывая их с незнакомым мне Йочко. Кто такой был этот Йочко — и по сей день не знаю. Не удивлюсь, если он впоследствии погиб «при попытке к бегству» или был выпущен из полиции и где-то затерялся. Но и теперь, как бы он ни изменился, я бы узнал его, да и тех полицейских молодчиков тоже. Ведь он был тенью зла, а они — самое зло.

По мнению допрашивающих, Йочко был моим соучастником. Поэтому меня и не оставляли в покое ни днем, ни ночью. Задав последний из постоянно повторявшихся вопросов, они возвращались к первому, и все начиналось сначала. Я отвечал автоматически, думая о своем, хотя и это касалось допроса. «Почему они так упорно возвращаются к вопросу об этом Йочко? Наверное, убеждены, что находятся на верном пути. Значит, располагают данными. Но какими?»

Мозг полицейского устроен по-особому. С одной стороны, полицейский может быть изобретательным, а с другой — непроходимо тупым. Вот только мне непонятно было, с какой из двух разновидностей я имею дело. Ждать можно было чего угодно. Больше всего меня пугала их самоуверенность. У того, что ходил из угла в угол, с лица не сходила угрожающая ухмылка. Сидевший за столом, в отличие от предыдущих ночей, ни разу не брался за дубинку с надписью «от меня секретов нет», а лишь время от времени рассеянно напевал: «Ах, Ганка, Ганка…» А примостившийся у батареи многозначительно крутил на пальце тонкую цепочку.

Каждую минуту я ожидал обвала висевшего надо мной груза неизвестности. Так вскоре и случилось. Первый полицейский внезапно остановился и «в последний раз» спросил, что я могу сообщить о Йочко. Я молчал: надоело повторять одно и то же. Тогда сидевший за столом пригрозил мне очной ставкой. Угроза не осталась пустыми словами — веснушчатый охранник ввел какого-то парня.

Вид у него был страшный: одежда давно превратилась в лохмотья, ступни ног деформированы, в валявшихся грязных волосах — засохшие сгустки крови. Но не это было самым ужасным. Юноша заискивал перед полицейскими с невиданным старанием, угодливая улыбка, казалось, навсегда застыла на его губах. Было заметно, что, если потребуется, он пойдет на все: будет петь колыбельные песни своим мучителям, называть их нежными именами, прославлять резиновую дубинку как величайшее счастье.

Я попытался отгадать, за что его арестовали. Быть может, он член РМС, или арестован «по подозрению», или просто жертва доноса. Несомненно одно — это был Йочко. Я постарался перехватить его взгляд, но он не сводил глаз с полицейских. Это придавало им еще большую уверенность. Вели они себя как боги, достигшие верховного могущества. Я старался не обращать на них внимания, дожидаясь, что последует дальше. И дождался.

Последовал вопрос, заданный победоносным тоном: может быть, я, наконец, «хоть что-то» вспомнил? Происходящее казалось бессмысленным, что на какое-то мгновенье я растерялся, не зная, ни что ответить, ни как вести себя. Поведение мое истолковали как признак подавленности. Полицейские-сидевший за столом и примостившийся на батарее — в ожидании ответа подались вперед, первый перестал напевать себе под нос, а второй оставил цепочку в покое.

Оценив важность момента, стоявший рядом со мной полицейский подозвал Йочко. Тот приблизился, согнувшись в подобострастном поклоне. Полицейский сначала ударил его по шее, а потом призвал «вывести меня на чистую воду, иначе»… Юноша сжался от страха и, казалось, стал меньше ростом. Наконец наши взгляды встретились — глаза у него были пустые, как у мертвеца. Затем он припомнил мне какую-то взрывчатку, которую якобы получил от меня с просьбой спрятать на несколько дней, пока я не подыщу более безопасное место.

Я начинал понимать: полицейские сами подбросили ему эту выдумку. И он «раскололся», чтобы избежать пыток. Я посоветовал ему не возводить напраслину, объяснив, что если она и поможет ему избежать побоев, зато наверняка приведет на виселицу.

Такой поворот не устраивал полицейских. Это могло сбить Йочко с толку. Чтобы предотвратить нежелательное развитие событий, стоявший рядом полицейский приказал мне молчать. Затем заорал на юношу и неожиданно ударил меня по лицу. Передо мной все поплыло. Двое других тоже подскочили ко мне. Последовал приказ обработать меня «по-человечески». Йочко набросился на меня с кулаками. Во мне поднялось жгучее чувство боли, и обиды, и гнева. Еще немного, и я бы плюнул ему в лицо. Но что-то остановило меня — у него не было лица. Его обезобразили и обезличили. Это был уже не Йочко, а «ничто», с пустыми, мучительно пустыми глазами.

Именно тогда я понял, что у зла есть тень! Мгновеньем позже, под градом кулачных ударов, я увидел лица полицейских. Они торжествовали — еще бы, коммунист избивает коммуниста! Собрав силы, я оттолкнул юношу и плюнул в их рожи. Это спутало весь зловещий сценарий. Пострадавшие окаменели, им даже ни пришло в голову утереться. Этим занялся Йочко. Но на сей раз его раболепные поклоны и угодливая улыбка пришлись не к месту. Они его просто вышвырнули вон.

Тогда мне показалось, \что очная ставка закончилась по существу — я плюнул в рожу злу, а не его тени. Однако впоследствии мне не раз еще приходилось встречаться с тенью. Все не так просто. Во время той очной ставки она простиралась всего-навсего от полицейских до Йочко. А ведь и те трое были всего лишь частью тени зла — не больше. Где же крылось зло? Думаю, мне так никогда и не удалось добраться до него. Я всегда сталкивался с его тенью.

За мою дерзость полицейские отплатили сполна. Да иначе и быть не могло — тень зла есть нечто осязаемое, почти как самое зло.

От нечего делать я стал перечитывать надписи на стенах: «Палачи, вам не сломить меня!», «И будет день!», «Товарищи, отомстите за меня!», «Смерть фашизму!», «Вставай, проклятьем заклейменный!»…

Но надпись «Друмо» встречалась повсюду, взгляд так и наталкивался на нее. Мне не приходилось встречать такого имени, и поэтому я старался представить, как может выглядеть его обладатель. Очевидно, речь шла о важном лице, раз столько рук пожелало увековечить это имя.

Размышления мои прервал охранник в изношенной одежде, доставивший в камеру нового арестанта и затем тщательно заперевший дверь на замок. Я обрадовался — после долгих дней одиночества наконец-то будет с кем перекинуться словом. Но новенький повел себя не слишком дружелюбно: он прищурил косившие глазки, скривил толстые губы и вместо приветствия спросил:

— Политика?

— Политика, — ответил я в его стиле, — а у тебя?

— У меня-то? — растягивая губы в ухмылке, переспросил арестант и, заметив в углу половинку кирпича, подложил под себя, уселся и только тогда представился. — А я — Илюшка!

— Очень приятно, — улыбнулся я, — как раз вовремя прибыл.

Илюшка тоже улыбнулся, но язвительно.

— Удивляюсь вам, политическим! Мы-то хоть по карманам шарим, кое-чего добываем. Полиция лупит нас, так ведь есть за что! А вы из-за чего страдаете? Бестолочи вы!

Я не пытался убедить его в противном, зная, что это бессмысленно. Да и никогда не считал себя вправе сразу же отвергать чужое мнение, поэтому сделал вид, что ничего не понял, и стал рассматривать стены. На глаза попалась еще одна надпись «Друмо». Мне подумалось, что это подходящий случай сменить тему разговора. Указывая рукой на одну из надписей, полюбопытствовал:

— Случаем, не знаешь, кто это Друмо?

Илюшка взглянул на надпись, а потом перевел взгляд на меня.

— Друмо?

— Друмо.

Я не ожидал, что мой ответ заставит его искренне изумиться.

— Ты что — никогда не слышал о короле?

— Каком короле?

— Нашем. Короле щипачей.

— Каких щипачей?

— Ну, это мы, карманники, себя так называем, — покровительственным тоном объяснил Илюшка.

Затем на меня обрушилась уйма подробностей, касающихся Друмо. Не знаю, сколько бы мне пришлось слушать, если бы не открылась дверь камеры, впустив еще одного арестованного.

Увидев его, Илюшка сразу забыл обо мне.

— Вот дела! Арпо, никак и тебя взяли?

Арпо запустил пятерню в кудрявую шевелюру черных вопрос:

— Взяли в парке, у каруселей… Работал на пару с Друмо.

— С Друмо? — чуть не сорвался на крик Илюшка. Выпятив толстые губы, спросил: — А он как?

— Сбежал, — бросил чернокудрый и сел на пол, скрестив ноги по-турецки.

По всему видать, пребывал он в расстроенных чувствах, хотя это и не помешало ему довольно подробно описать проделанную совместно с «королем» работу. Илюшка буквально упивался каждым словом, то и дело восклицая:

— Вот это да! Мне хоть бы разок так, а потом и помереть не страшно!

Спустя несколько дней наша компания увеличилась еще на одного арестанта. При его появлении оба карманника мгновенно вскочили на ноги. Почти раболепно Илюшка пригласил его присесть, уступил свою половинку кирпича. Тот принял знаки внимания как нечто само собою разумеющееся, уселся и окинул меня цепким взглядом. Арпо тут же пришел ему на помощь:

— Политика.

Новенький улыбнулся с плохо прикрытой иронией. Вне всякого сомнения, нас почтил своим присутствием сам король щипачей. Я сделал вид, что происходящее меня нисколько не интересует. Он уселся поудобнее и забарабанил пальцами по колену. По всему было видно, что он нервничал. Я исподтишка рассматривал его. Невысокого роста, рыжеватый, пальцы тонкие и нервные, глаза невероятно подвижные. В нашем краю говорят — «глаза на веревочке».

С приходом Друмо воцарилось молчание. Это, видимо, не пришлось по душе его «коллегам», ибо, спустя какое-то время, они осторожно спросили, как он здесь очутился. Друмо в ответ махнул рукой и сквозь зубы процедил:

— Невезуха!

Поняв, что «королю» не до разговоров, карманники сконфуженно умолкли. В это время охранник принес передачу Илюшке от каких-то его родственников — узелок с караваем хлеба. Илюшка разломил его на две половины. Одну сунул в узелок «на завтра», а другую разделил поровну на всех.

Поев, мы принялись укладываться спать. Илюшка же, по-видимому, опасаясь, как бы у него не исчез остаток хлеба, принял меры предосторожности: туго связал узелок, положил себе под голову. Так и уснул. Потом послышалось равномерное дыхание остальных. Только мне не спалось. Мешали мухи, которые летали даже в темноте и поминутно садились на лицо.

Где-то после полуночи Друмо шевельнулся и осторожно приподнялся, опираясь на локоть. Мне почему-то пришла в голову мысль, что он решил украсть остаток хлеба у Илюшки, и я затих. Когда еще представится случай своими глазами увидеть, как вор крадет у вора? «Король» достал из кармана обрывок тесемки и принялся осторожно водить им у лица Илюшки, стараясь, по-видимому, имитировать полет назойливой мухи и время от времени слегка касаясь то щек, то лба спящего. Не просыпаясь, тот стал машинально отгонять «назойливое насекомое». Друмо продолжал ту же игру, пустив в ход на сей раз уже пальцы, приучая жертву к более осязательным прикосновениям. Илюшка, казалось, в какое-то мгновение готов был проснуться, но потом снова затих и лишь время от времени тяжело сопел. Левой рукой вор осторожно скользнул под подушку, легонько приподнял голову спящего и придержал в этом положении. Одновременно правой рукой грабитель вытащил узелок, ловко развязал его, извлек оставшуюся половину каравая, сунул вместо него половину кирпича, вновь стянул узелок и сунул его на прежнее место. Остальное было совсем простым делом. Друмо съел хлеб в полной тишине, не издав ни звука, и улегся спать.

Утром, еще окончательно не продрав глаза, Илюшка решил позавтракать. Я внутренне приготовился вмешаться в ссору, которая, по моему мнению, неизбежно должна была вспыхнуть между карманниками. Но, поняв, что произошло, Илюшка пришел в восторг, хлопнул Друмо по плечу и заявил:

— Друмо, ты действительно король!

«Король», еще не очухавшийся со сна, не удостоил его и взглядом.

К вечеру наш «коллектив» увеличился еще на одного уголовника. У него были необычайно густые сросшиеся брови и глубокий шрам на левой щеке. Когда его привели к нам в камеру, меня удивил не столько его устрашающий вид, сколько поведение карманников, которые просто благоговели перед ним. Друмо всем своим видом выражал глубочайшее чинопочитание и не знал, как и чем ему угодить. Я подсел к Илюшке и попытался через него понять, что за птица залетела к нам. Илюшка чуть слышно шепнул мне на ухо:

— Жоко — король медвежатников.

Мне уже приходилось слышать, что на жаргоне уголовников «медвежатники» — это взломщики дверей и сейфов. Случалось, посягали они и на человеческую жизнь, шли на «мокрое дело».

Новый король оказался куда разговорчивее Друмо. Ему нравилось сыпать шутками и прибаутками, рассказывать смешные истории и случаи, над которыми он сам хохотал громче всех. Его смех просто переполнял камеру. Но о своей профессии он помалкивал, ни разу не коснулся этой темы. И все же ему представился случай продемонстрировать свое мастерство. Камера, в которой мы находились, была длинной и очень узкой. Арпо решил измерить ее ширину своим телом. Для этого он улегся поперек камеры, упершись ладонями рук в одну стену, а подошвами стоптанных туфель — в противоположную. Все могло на этом и закончиться, но Илюшка вызывающе бросил:

— Арпо, ты рисковый фраер?

Арпо, лежавший на полу, повернул к нему голову.

— Чего спрашиваешь?

— Если рисковый, то поднимись до потолка, вот как лежишь сейчас, упираясь в стены.

Арпо вначале не понял, чего от него хотят. Потом до него дошло, и он упрямым тоном заявил:

— Думаешь, слабо?

— Слабо.

— Это я запросто, как по столичной брусчатке!

Илюшка прищурил косые глазки и ухмыльнулся:

— Брось фраериться!

Вместо ответа Арпо приступил к делу. Тяжело дыша и отдуваясь, он стал медленно подниматься вверх, но не удержался и упал на пол, до крови разбив голову. Веселье в камере прекратилось. Жоко принялся стучать в дверь, чтобы попросить бинтов, ваты и йода. Но на его стук никто не отзывался. Он подошел к Арпо и осмотрел голову — рана продолжала сильно кровоточить. Тогда король медвежатников огляделся, подобрал с полу кусочек ржавой проволоки, сунул его в замок двери, покрутил им влево-вправо, и дверь распахнулась. Мы были просто ошарашены, но он, не обращая на нас ни малейшего внимания, осторожно выглянул наружу и вышел в коридор. Вскоре он вернулся и принес все необходимое. Перевязал голову пострадавшему и вновь запер дверь. Дежурный охранник по этажу так ничего и не заметил — он спал в конце коридора глубоким сном.

Но даже оказав Арпо помощь, король медвежатников особо не жаловал карманников. Это чувствовалось по его поведению, несмотря на то, что он и старался внешне не показывать этого. Мне было непонятно, почему, но однажды, когда трое карманников с азартом играли в кости в углу камеры, а он наблюдал за ними с нескрываемым презрением, я не выдержал и спросил:

— Эти ребята тебе, вроде, не очень по душе?

— Не очень, — согласился он и замолчал.

— Не понимаю, ведь все вы одной профессии…

В ответ он злобно нахмурил свои и без того страшные брови.

— Говоришь, одной профессии? Да они же шарят по карманам! Тьфу, низость какая!..

На следующий день после этого разговора меня перевели в тюрьму. Там, спустя несколько месяцев, я вновь встретил короля медвежатников. Но во время этой встречи произошло нечто странное, крайне озадачившее меня. По коридору прошествовал невзрачного вида хромой уголовник. Завидев его, Жоко настолько разволновался, что даже шрам на его щеке порозовел, и подчеркнуто подобострастно поздоровался с ним. Когда незнакомец удалился, Жоко возбужденно шепнул мне:

— Это Котев!

— Что за Котев?

— Да Котев же? Король фальшивомонетчиков!

Я решил, что судьбе было угодно познакомить меня с высшим представителем преступного мира. Но я ошибся. На следующий день во время прогулки во дворе тюрьмы я своими глазами увидел, как некий красавец с довольно интеллигентной физиономией и гордой осанкой небрежно подозвал к себе Котева:

— Эй, кривоногий, поди-ка сюда!

Король фальшивомонетчиков, как послушный утенок, приковылял на зов. Ни имени того «короля» с интеллигентной физиономией, ни чем он знаменит, мне так и не довелось узнать, ибо вскоре меня перевели в другую тюрьму.

По дороге к новому месту заключения я раздумывал о том, что «короли» преступного мира и подлинные короли, царствующие особы, которыми переполнена история человечества, очень похожи друг на друга. И одни и другие царствуют благодаря преступлениям. И одни и другие поддерживают свое величие, совершенствуясь в темных делах. И одни и другие могут быть как королями, так и слугами, встретив на своем пути более сильного властителя. Но все же между ними существует и различие. «Короли», описанные в этом рассказе, порой могут вызвать чувство, похожее на симпатию. А вот другие — никогда. Во всяком случае, я так считаю.

Зал суда был переполнен людьми. В конце первого ряда я увидел маму. Голова ее была повязана черным платком. Не оборачиваясь, я время от времени бросал в ее сторону быстрый взгляд. Она очень изменилась: осунувшееся лицо, сгорбленные плечи, опухшие от слез глаза. Мне очень хотелось сказать ей хоть словечко, как-то утешить, но за спиной каждого из нас стоял конвоир. Нам было запрещено поворачивать голову, не говоря уже о том, чтобы сделать хоть шаг в сторону. Вдруг я заметил, что мама с ужасом смотрит на тяжелую цепь моих кандалов. Представил, о чем она думает: «Раз его цепь самая толстая, значит, он больше других виновен и наказан будет строже остальных!»

Действительно, по сравнению с остальными подсудимыми я находился в наиболее тяжелом положении, но размеры кандальной цепи ничего общего с этим не имели. Перед отправкой в суд нас собрали в подвале тюрьмы. Там было приготовлено много разных цепей — от тяжелых до легких, подобных тем, на которых держат скотину на привязи. Каждый мог выбирать себе «по вкусу». Все и бросились выбирать, а я замешкался, и мне досталась самая толста; и тяжелая. Но мама этого не знала и все смотрела, бедная, на мои ноги. Хорошо еще прокурор сразу принялся с жаром обличать нас, и она перевела испуганный взгляд на него. Судебные страсти накалялись. Мне казалось, что мама и думать забыла о цепи, но она неожиданно оказалась рядом с моим конвоиром, у меня за спиной, тронула его за локоть и шепотом спросила:

— Отчего у сыночка моего оковы самые тяжелые?

Я не на шутку встревожился: нашла у кого спрашивать — сейчас он рявкнет и напугает ее до смерти! Но ошибся. Конвоир секунду-другую помолчал, а потом тоже шепотом ответил:

— Да потому что орел, не чета другим!

Мама удивилась такому ответу, отошла и вернулась на свое место. Меня слова конвоира тоже озадачили — что он за человек? Уж не насмехается ли надо мной? Но голос его прозвучал тепло и сочувственно. Мне даже показалось, что где-то я уже слышал его. Где и когда мы могли встретиться? Я напряг память и неожиданно вспомнил — в полицейском участке, больше двух месяцев назад. Мне не давали воды, это был один из видов пытки. Кто не испытал этого, тому трудно представить, что это такое. Горло пересыхает, губы трескаются, грудь жгут раскаленные угли. В конце концов у меня начались галлюцинации. То и дело казалось, будто в углу камеры течет из крана струйка воды. Понимаешь, что этого быть не может, а все равно подставляешь ладони под несуществующую струю. А снаружи, из коридора, постоянно доносился шум воды из кранов — они открывали их специально, чтобы усилить мои страдания.

В одну из ночей, когда мне казалось, что я начал сходить с ума, до моего слуха долетел характерный звук наливаемой в алюминиевую кружку воды. «Вот еще одну пытку придумали», — пронеслось в моем возбужденном сознании. Но тут дверь в камеру приоткрылась и в щель просунулась рука дежурного охранника с кружкой воды.

Я лихорадочно припал к ней и в несколько глотков опорожнил содержимое. Охранник принес еще. После этого в часы своих дежурств он каждый раз поил меня досыта. Представляю, как изумлялись полицейские моей невероятной выдержке.

Я ни разу не видел его лица. Поэтому очень хотелось теперь хоть одним глазом взглянуть на него, но поворачивать голову было строжайше запрещено. Подобный поступок в лучшем случае мог повлечь за собой строгое предупреждение, а это еще больше растревожило бы маму. Оставалось ждать подходящего момента. Но ничего у меня не вышло — охрану сменили еще до того, как был объявлен перерыв.

Пришло Девятое сентября. Я не забыл того охранника и все ждал, что он разыщет меня, может, даже попросит о какой-нибудь мелкой услуге, ведь и он в свое время помог мне. Долг, как говорится, платежом красен!

Мне доподлинно известно, что его не расстреляли. В том городе, где меня арестовали и судили, не был расстрелян ни один полицейский. Но этот человек ко мне так и не пришел, ни о чем не попросил. И тем самым, как мне кажется, показал свое лицо.

Шестеро из нас не смогли нанять адвоката — не было денег. В таком случае по закону полагался защитник, назначенный судом. «Какой адвокат, — горько шутили мы, — такая и защита — судебная»! Мы сочувствовали товарищам, поскольку обвинения против них были сфабрикованы от начала до конца.

После обвинительной речи и допроса нескольких свидетелей наступила очередь адвокатов. Во время их выступления назначенный защитник так и не появился. «Да он и не придет, ему и дела до нас нет!» — думали мы. Запыхавшийся от спешки, он появился в последний момент. Вид у него был по меньшей мере странный: глаза его сонно мигали, ремень на кителе с капитанскими погонами постоянно сползал с пухленького брюшка, толстые как сардельки пальцы казались неловкими. Мы переглянулись — неужели именно этот соня будет защищать наших товарищей? Уж лучше бы он сидел дома. А то вместо защиты он такое выкинет, что ребят надолго упрячут в кутузку.

Адвокаты закончили выступать. Дело бы за назначенным защитником, но он не спешил. Спросил, кто его подзащитные, и своими «сардельками» пожал каждому из нас руку, держась, впрочем, подчеркнуто официально. Затем подтянул сползавший с брюха ремень и обратился к суду:

— Господа судьи, в обвинительном акте моих подзащитных говорится, что они устраивали нелегальные собрания в фотоателье, принадлежащем Стойлу Борисову. Должен сказать, что по дороге в суд я посетил упомянутое фотоателье и хочу обратить ваше внимание на один факт. Но поскольку моих показаний будет недостаточно, я бы хотел, чтобы они были подтверждены кем-нибудь из свидетелей.

Сонными глазами он окинул зал.

— Кому из присутствующих здесь приходилось бывать в фотоателье Стоила?

Какой-то плешивый мужчина нерешительно пробормотал:

— Мне, мы соседи.

Адвокат нацелил на него свой толстый палец:

— Будьте добры осведомить уважаемый суд о размерах упомянутого фотоателье.

— О каких там размерах! — пренебрежительно махнул рукой плешивый. — Три на четыре метра, дыра, одним словом.

Назначенный защитник повернулся в сторону суда:

— Господа судьи, в обвинительном акте сказано: «В фотоателье устраивались собрания, на которых присутствовали 25–30 человек…» Только что вы выслушали свидетеля. В этой, как он удачно выразился, «дыре» вряд ли могли собраться вместе даже шестеро обвиняемых.

Публика зашумела. Прокурор нахмурился. Председатель, тоже хмурясь, предупредил:

— Прошу соблюдать тишину! В противном случае я прикажу очистить зал.

Все с тем же сонным выражением защитник продолжил:

— Господа судьи, в обвинительном акте говорится: «На нелегальных собраниях сочинялись и зачитывались листовки, призывающие к свержению государственного строя…»

Он снова повернулся к залу.

— Фотограф среди вас есть?

После довольно продолжительной паузы в последних рядах поднялся русоволосый мужчина с необыкновенно длинной шеей и пышными усами:

— Я фотограф.

— Попрошу вас осведомить уважаемый суд: может ли в фотоателье, где приходится проявлять снимки, гореть обыкновенная лампочка?

— Нет, фотографии будут испорчены.

— Тогда какое же там освещение?

— Почти полная темнота.

— Благодарю вас, достаточно, — сказал защитник и повернулся в сторону судей. — Господа судьи, очевидно, что при освещении, которое используется в фотоателье, читать, а тем более сочинять листовки попросту невозможно!

И прокурор, и судьи с трудом сдерживали свой гнев. На их лицах было написано: «Болван, нашел время для добросовестного исполнения своих служебных обязанностей».

А «болван», в очередной раз поправив сползающий с брюха ремень, сунул «сардельки» каждому из подзащитных для пожатия, сонно улыбнулся и быстро покинул зал. Может, его назначили адвокатом еще в одном суде.

Суд оправдал всех шестерых.

Мне довелось видеть многих коммунистов в момент суровых испытаний. Большинство из них, как мы часто говорим, держались как герои — их не испугали ни невзгоды, ни ад полицейских застенков, ни виселица. Конечно, все они были разные — по характеру, культурному уровню, силе духа, потому каждый нес свой крест по-своему. Одни как бы выставляли свое геройство напоказ. Их жесты напоминали заученные движения актеров, слова — торжественную речь, страдание — сцену из древней трагедии. Наверное, они отличались чрезмерной суетностью. Другие шутили даже перед смертью. Возможно, они боялись, что серьезность будет выглядеть смешно, и торопились защитить себя от смеха с помощью смеха же. Третьи старались не делать ничего такого, что можно было бы принять за героизм. Они стеснялись громких слов, неуместных шуток, выставленного напоказ страдания. Они и родились-то на этот свет словно лишь для того, чтобы иметь одни обязанности и никаких прав.

В последние минуты перед казнью многие пели. Песни тоже были разные. Иногда в них звучало скрытое страдание, порой презрение к смерти, последнее героическое усилие или ярость, доходящая до безумия… Предсмертное пение я слушал не раз, и оно всегда действовало гнетуще. Я не мог понять нечеловеческих усилий этих людей сделать что-то сверхъестественное, чтобы казаться настоящими борцами.

Да, я видел многих коммунистов, они врезались мне в память, но один из них оставил в душе моей самый яркий след. Впервые я увидел его в полиции. Крестьянин, он был вдвое старше меня, низкого роста, в простой одежде, с осунувшимся лицом. Вероятно, на допросе он не проронил ни слова, потому что когда меня ввели, он продолжал молчать, и мне показалось, что печать этого молчания лежала на всем, даже на полицейских. Как выразительно молчал этот человек! В таких случаях на лицах арестованных чаще всего была написана решимость ничего не сказать. Их взгляды выражали либо непокорство, либо вызывающую дерзость. Сжатые губы приводили палачей в ярость, и они пытались любой ценой вырвать показания. Тут же молчание было иным. Простым, естественным. Крестьянин спокойно смотрел на следователя, но видел не его, а, как мне показалось, какие-то дальние, трудно достижимые дали. На лице — ни следа напряженности. Старый коммунист молчал не от сознания того, что надо молчать, как дышат вовсе не потому, что надо дышать. Всем своим видом он красноречиво говорил мне:

«Что поделаешь? Попались. Ничего удивительного в этом нет. Было бы удивительно, если бы мы никогда не попадались. Будут пытать. Что делать — мы не в церкви. Будем молчать. Здесь, дорогой, самое подходящее место для молчания. Может, ты не выдержишь, начнешь говорить. Ничего, бывает. Было бы странно, если б все выдерживали. Ты, небось, думаешь, что, если выдашь товарищей, они будут звать тебя предателем. Да, будут, а как же иначе. Было бы странно, если б для них ты стал не предателем, а, скажем, просто человеком, который не выдержал пыток. Так уж устроены люди. А может, ты выдержишь, у молодых нервы крепкие. Тогда тебя назовут героем. И ты будешь гордиться этим званием. Ничего удивительного. Было бы удивительно, если б ты не гордился».

Нашу мысленную беседу прервали полицейские. У меня на глазах они стали готовиться к пыткам старого коммуниста. Наверное, для того, чтобы показать, что меня ждет, если я не заговорю. Старому коммунисту приказали разуться. Разувался он так, словно делал это у себя дома, перед тем как лечь, — спокойно, не спеша. На ногах его виднелись грязные следы, по-видимому, беднягу арестовали, когда он работал в поле. Носки он тоже снял, зная, что этого потребуют палачи. Ему приказали протянуть руки вперед. Он сделал это так, как делал каждое утро, когда невестка подносила ему воду для умывания. Кисти рук связали, потом приказали обхватить ими колени. Между сгибом колен и руками вставили палку. Толчком опрокинули старика на спину. Теперь он представлял живой клубок, по босым ступням можно было бить без помех. Пытка началась. Крестьянин молчал, с его губ не слетело ни стона. Человек десять полицейских по очереди били его толстым резиновым кабелем, постоянно переходившем из рук в руки. На лбу старика-коммуниста выступил холодный пот. Наконец пытка закончилась — молчание крестьянина доконало палачей. Его развязали. Он встал, покачиваясь, потом сел на стул. Принесли таз холодной воды. Заставили опустить в него ноги. Он сделал это как нечто само собой разумеющееся. Прошло немного времени, и ноги крестьянина опухли настолько, что стали совершенно бесформенными. Один из палачей ехидно бросил:

— Молчишь, значит! Даже ни единого стона не издал. Ничего, у тебя все впереди. Ты у меня еще скулить будешь. Удар по опухшим ступням — дело не шуточное.

Старый коммунист посмотрел ему в глаза, как бы говоря: разве так важно, заскулю я или нет, так, мелочи жизни.

Его снова связали. После первого удара по опухшим ступням он застонал. После второго — потерял сознание. Мне показалось, что из небытия до меня долетело его молчание:

«Стонал? Ничего удивительного. Было бы странно, если б я не разжал губ».

Во второй раз мне довелось его увидеть в суде. Председательствующий задавал традиционные вопросы:

— Семейное положение? Судимость есть?

Только теперь я услышал его голос:

— Там все написано!

На вопрос, в чем заключалась его деятельность, ответом было молчание. Он спокойно смотрел поверх голов судей. Мне показалось, что на этот раз он видел такие дали, куда добраться не так-то легко. Признает ли он себя виновным? Бессмысленный вопрос утонул в тишине. Приговор — смертная казнь через повешение. Какая-то девушка бросилась к осужденному, обняла его и разрыдалась. Он безмолвно погладил ее по голове. И безмолвно говорил: «Поплачь, если плачется. Какая-то часть горя вытекает вместе со слезами. Люди, которые никогда не плачут, обделены судьбой. Приговорили меня к смертной казни. Ничего удивительного. Было бы удивительно, если б не приговорили! Мне тоже тяжело. Ничего удивительного. Было бы удивительно, если б мне было легко».

Приговор был приведен в исполнение через месяц после суда, в канун Первого мая. В последние минуты своей жизни старый коммунист не просил отомстить за него, не сделал никакого заявления, не запел.

Он прошел через застенки, через суд, через нас, через мир, через смерть как какое-то говорящее молчание, унося с собой тайну, которую нам никогда не разгадать до конца, как бы мы ни старались.

Как его звали? Да разве в этом дело: имена повторяются, а он был неповторим!

Судебный процесс закончился. Обвинительная речь прокурора, защита адвокатов, тихие голоса свидетелей — все это было позади. Судьи удалились на совещание. Через четверть часа они вернутся и председательствующий зачитает каждому из нас приговор.

В зале стоял тихий гул. Родные и близкие шепотом делились тревогой о нашей судьбе. Мы обвинялись в антигосударственной деятельности и проходили по статье 16 специально принятого Закона о защите государства. Эта статья предусматривала смертную казнь. Мое положение было незавидным. Но еще хуже оно было у моего связного Васила. Я старался не тешить себя малодушной надеждой на то, что судьи не приговорят к смерти. Мне шел 22-й год. В таком возрасте смерть кажется чем-то таким далеким, что человек чувствует себя почти бессмертным. Да, да, бессмертным, и как раз на мое бессмертие покушался этот суд.

Судьи все не появлялись. Шепот постепенно превратился в шум. В первом ряду в черном крестьянском платке сидела моя мать. Ее лицо выражало надежду. В душе защемило — она надеялась, что меня освободят. В этом ее сумел убедить адвокат. Мерзавец, своей ложью он хотел сохранить ей спокойствие до того момента, как начнут читать приговор. А потом? Этот недолгий покой может дорого ей обойтись, когда сменится сознанием того, что меня приговорили к смерти. Я никогда не понимал, зачем успокаивать человека таким образом. Ведь это жестокость, порожденная малодушным чувством жалости к человеку. Правда, какой страшной она бы ни была, должна быть единственным проявлением сострадания к ближнему. Я смотрел на мать. Она улыбнулась, и надежда на ее лице сменилась выражением истовой веры. С большим трудом мне удалось отвести свой взгляд.

Я повернулся к товарищам. Петр сидел бледный, с непроницаемым лицом и полузакрытыми глазами. Пенчо наблюдал за дверью, откуда должны были появиться судьи. Взгляд у него был по-детски чистым.

Васил поигрывал желваками, на лбу у него выступила испарина. Как выглядел я, описывать не берусь; почувствовал я себя так, словно на меня давил потолок. Мне хотелось бежать куда глаза глядят…

Вдруг зал притих — появились судьи. Председатель принялся быстро и небрежно читать: «Именем Его величества… на основании статьи 16 приговорить Басила Пеева… к смертной казни через повешение». Васил застыл, перестал играть желваками, побледнел.

Председатель продолжал. Сразу за моей фамилией он назвал фамилии Пенчо и Петра: «На основании статьи 16…» Петр, как во сне, пробормотал: «Конец». И бросил в рот леденец — неуместный жест, но разве можешь знать, что в этот момент уместно, а что нет?. Он зажмурился, лицо его застыло, как у мертвеца. Он был в полуобморочном состоянии и потому не слышал полного текста приговора: «…параграфа… пункта… приговорить к 15 годам лишения свободы с содержанием в тюрьмах строгого режима».

Я взорвался от счастья. Этот взрыв обрушил стены суда, и моему взору открылась жизнь. Люди, горы, рассвет и закат приветствовали мое уцелевшее бессмертие! «Но ведь Васила приговорили к смерти!» Почему-то мысль об этом не стала плотиной на пути вышедшей из берегов реки радости — бурный поток снес ее, как пылинку. Я осознавал, что не в состоянии сочувствовать товарищу. Наверное, в основе большого человеческого счастья лежит эгоизм.

Нам разрешили свидание с родными. Я поискал взглядом мать. Ее поднимали с пола. Шутка ли, столько лет тюрьмы! Я взял ее на руки, как ребенка. Не помню, что говорил. Наверное, что счастлив и что она тоже должна быть счастливой, потому что как только кончится война, придет конец и моей неволе.

Мать смотрела на меня с непониманием. Она не могла понять, как я могу радоваться, если мне дали 15 лет! Она отказывалась верить приговору: «Моего сына оправдали, это они, адвокат и судьи, решили поиздеваться над ним!»

И она с надеждой смотрела то в сторону суда, то на адвоката, то на меня.

Короткое свидание закончилось. Охрана еле разняла нас. Отец Пенчо никак не хотел отпускать сына. Петр, с леденцом во рту, прощался со своими родными. Лишь у Басила в зале не оказалось ни одной родной души. Нас повели. Басил, приговоренный к смерти, шел впереди меня. Я смотрел на его худую спину, и вдруг меня охватило чувство жалости. Я был готов упасть перед ним на колени и просить прощения. Ничего не подозревая, он чуть повернулся ко мне и задел меня рукой. Тогда жалость превратилась в страдание, бессмысленное, но такое человечное страдание.

Наверное, это было самое счастливое мгновение в моей жизни.

Они ворвались на рассвете.

Полусонные, мы никак не могли взять в толк, что означает сей ранний визит. Ждать ответа пришлось недолго:

— Встать в угол и не двигаться — обыск!

Через несколько секунд все в камере было перевернуто — половики, подушки, личные вещи.

Брошенные на цементный пол соломенные тюфяки, служившие нам постелью, были подвергнуты тщательной проверке и выпотрошены все до одного. Пол покрылся слоем соломы. Надзиратели ищут нелегальную литературу, догадались мы. Тюремная администрация знала, что, несмотря на строгие меры, нам удавалось доставать запрещенные книги. Иногда надзиратели находили у кого-нибудь обрывок газетной статьи, и тогда несчастному приходилось туго — его избивали до полусмерти. Но газета — ничто по сравнению с марксистской литературой, которой мы снабжались ценой уловок и хитростей. По этому поводу у нас была шутка: «В тюрьму можно пронести все, кроме парохода, по причине отсутствия воды».

Рассвело. Обыск закончился. Все в пыли вперемешку с соломой, надзиратели недовольно сопели. Обыск ничего не дал. Директор тюрьмы обзовет их бестолочами. Самый высокий надзиратель смерил нас зверским взглядом:

— Признавайтесь, где спрятаны книги, не то шеи сверну!

Петр, староста камеры, миролюбиво ответил:

— Господин надзиратель, ведь вы только что все обыскали! Сами видите — ничего, кроме книг на столе, здесь нет.

Надзиратель стал перебирать книги:

— Ага, «Преступление и наказание». Эта книга, пожалуй, написана специально для таких, как вы. Читайте, может, ума прибавится.

В его пухлых руках оказалась другая книга:

— Смотри-ка, «Разбойники». Кто вам разрешил читать о разбойниках? Сами вы разве не разбойники? Эту книгу я забираю — она не для вас. Такое чтиво, наверное, и учит вас разбойничать.

На глаза ему попалась библия. Это озадачило его. Коммунисты и библия — это не вязалось в его сознании.

— Эту книгу вы, наверное, взяли в тюремной библиотеке?

— Да, — ответил Петр. — Нам сказали, что мы должны держать ее в камере и читать.

— И вы читаете?

— Читаем. В каждой книге есть чему поучиться.

Надзиратель открыл первую страницу библии и прочитал: «В начале было Слово, и Слово это было Бог…

Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова…»

Подумав, надзиратель спросил:

— Это когда написано?

— Очень давно, — ответил Петр.

— Оно и видно, что давно, — почесав голову, пробормотал надзиратель, — если тогда рожали мужчины.

Мы покатились со смеху. Надзиратель обиделся:

— Не читаете вы библии. Здесь же ясно написано: «Авраам родил Исаака…»

Больше надзирателям в нашей камере нечего было делать, и они ушли. Мы облегченно вздохнули. Петр засмеялся:

— Хотите верьте, хотите нет, а у глупости свой ум. И ум этот безошибочен. Ответьте мне, было ли такое, чтобы глупость допустила ошибку и, скажем, распяла не Иисуса, а первосвященника Кайфу, или же вместо Яна Гуса предала огню иезуита Игнатия? Нет! И все же бывает, что и она ошибается. В этом вы убедились сами: не сумела обнаружить марксизм в Ветхом завете. — И Петр открыл библию в середине, где были вшиты страницы «Капитала». — Ну что ж, воспользуемся ошибкой глупости и закончим вчерашнюю лекцию: «Что такое прибавочная стоимость?»

Если бы это сказал кто-то другой, я бы воспринял его слова как неуместную шутку. Но мой сосед по камере Александр не любил шутить. Всегда серьезный, он мог молчать по нескольку дней. Вечно он о чем-то размышлял. Настоящее, прошлое и будущее сплетались в его голове в такие сложные узлы, которые и сам господь бог не смог бы развязать.

Но вот уже на несколько дней Александр совершенно замкнулся. Чем только я ни пытался его разговорить. Рассказывал анекдоты, подражал известным лицам, корчил физиономии — все было бесполезно! Сиднем сидит в углу камеры с вечной сигаретой в руке, смотрит сквозь меня и все тут. Стемнело. Я прилег отдохнуть и незаметно для себя заснул. Проснулся за полночь. Смотрю, Александр сидит в своем углу. В полумраке он похож на привидение. Мне не оставалось ничего другого, как продолжить прерванное занятие. Я стал в центре камеры и, пародируя, продекламировал:

И Александр заговорил — не потому, что его развеселили мои стихи, а потому, что у него больше не было сил молчать:

— Я думаю о Белине — скоро его повесят.

Я мгновенно перестал дурачиться. Почувствовав горечь во рту, сел на соломенный тюфяк и, лишь бы не молчать, промолвил:

— Да, в одну из ближайших ночей…

Мой сокамерник немного оживился.

— Мы должны его спасти!

Сбросив с себя вдруг ставшее тяжелым одеяло, я обхватил руками колени:

— Если бы это было в наших силах!..

Он прикурил новую сигарету. Пламя спички выхватило из темноты его лицо. На нем лежала печать неимоверной усталости. Затем он тихо и нерешительно признался:

— У меня есть план.

— План, говоришь? Уж не потому ли ты слова не вымолвил за все это время?

Александр промолчал. Я подумал, что он колеблется, ибо не уверен в том, что скажет. Мне не верилось, что есть шанс спасти несчастного, но я все же поторопил товарища:

— Ну, говори же!

Он глубоко вздохнул.

— План состоит в том, чтобы вместо него повесили меня!

— Вместо Бебелина? — переспросил я, заикаясь и теряя способность соображать.

— Да, вместо Белина, — подтвердил он и после небольшой паузы продолжил: — Наверное, ты заметил, что мы с ним похожи. Только он носит очки и усы, но это ничего, будет у меня и то, и другое. А он сбреет свои усы и на их место приклеит искусственные. Остальное просто. На прогулку нас выводят вместе, ты знаешь. Наши группы ходят по кругу рядом. Устроим потасовку и отвлечем внимание надзирателей. В суматохе поменяемся местами, я надену его очки, а он наклеит усы. Ну, дальше все ясно: после прогулки нас разведут по камерам. Меня — в его камеру, а его — сюда. Кому из надзирателей придет в голову, что произошла замена?

Я инстинктивно воспротивился, хотелось предостеречь и себя, и Белина, и всех остальных от такой авантюры:

— Ты с ума сошел! Ведь рано или поздно все обнаружится и, кроме тебя, повесят и Белина!

Александр прижал к стене докуренную сигарету и встал. Шагая взад-вперед, сказал:

— Ты не дослушал меня. Я еще не объяснил всего, что нужно сделать для спасения Белина. После того как…

— Прекрати в конце концов! — вырвалось у меня. — Ты соображаешь, что несешь? Где это слыхано? Этим мы только докажем, что коммунисты делят людей на первый и второй сорт. Разве это нормально?

Александр замер на пол пути и обернулся ко мне:

— Чего разорался? Люди делятся на первый и второй сорт. И это в порядке вещей.

Я попросил сигарету, хотя не курил, и язвительно спросил:

— Хорошо, раз уж ты хочешь, чтобы тебя повесили вместо Белина, значит, ты признаешь, что по сравнению с ним ты человек второго сорта. Не так ли?

— Да, — ответил он и тут же дополнил: — В данном случае.

— Что значит в данном случае?

Мой сосед по камере затянулся сигаретой. Из полумрака до меня долетели струйка дыма и его слова:

— Время само подбирает нужных ему людей. На нынешнем этапе революции нужны хорошие организаторы. Именно поэтому по сравнению со мной Белин…

— Ты хочешь сказать, — прервал я его, — что придет время, когда все изменится и твои качества станут ценнее его качеств?

— Вот именно, — согласился он.

Я не сдавался:

— В таком случае, незачем вместо него вешать тебя. Ты должен жить до тех пор, пока потребуются твои качества!

— Ты был бы прав, — с иронией заметил Александр, — если бы этому моменту не предшествовал настоящий.

Мы замолчали. Близился рассвет. Тюрьма спала глубоким сном. В ушах эхом отдавались размеренные шаги наружного караула. Я отбросил наполовину выкуренную и давно погасшую сигарету. Мой сосед сел. Я смотрел на него и думал: «Ты всегда был странным, но на этот раз превзошел самого себя. Такой и вправду может пойти на виселицу вместо Белина! Что придает ему сил?» Побуждаемый этими мыслями, я продолжил беседу, скорее напоминавшую допрос:

— То, что ты задумал, наверное, не одобрит коллектив. Впрочем, поскольку речь идет о Белине, ты не допускаешь, что в конце концов они могут и согласиться?

— Допускаю, — ответил он.

— И тебе не страшно? Ведь это не шуточное дело — идти на смерть.

— Страшно, конечно.

— Ты хочешь сказать, что твое коммунистическое сознание сильнее страха смерти? Так?

Александр снова встал и принялся расхаживать. Звуки его шагов смешались с шагами караульных. Он долго молчал. Наконец тихо ответил:

— Видишь ли, есть одна вещь, от которой не уйти даже в том случае, если у тебя нет никаких коммунистических взглядов. Она называется совестью.

— Не понимаю, — удивился я. — Причем здесь совесть?

— Совесть, понимаешь ли, заставляет стыдиться самого себя, — сказал он и зашагал быстрее. — Как только я понял, что могу заменить Белина, я потерял покой. Меня замучила мысль: «Значит, тебе дорога жизнь, и потому ты молчишь!» Я упал в собственных глазах. Пропал сон. И я понял: если не расскажу, что я задумал, не быть мне больше ни Александром, ни коммунистом — никем.

Я продолжил расспрашивать:

— Хорошо, вернемся к этой теме, но только с другого конца. Ты знаешь, что товарищи, вероятно, не согласятся с твоим планом.

— Да, я это допускаю.

— И ты рассчитываешь на это?

— Да, рассчитываю.

— Не в этом ли причина твоего стыда?

Александр пристально посмотрел на меня и тихо сказал:

— Прошу тебя, не береди мне душу. Мне стыдно! Но что же делать, если стыд не позволяет мне молчать о том, что Белина можно спасти, но не помогает справиться с сокровенным желанием, чтобы товарищи не согласились с моим планом? И поскольку это так, я всеми силами буду бороться за то, чтобы мое предложение было принято. Иного пути справиться с собой у меня нет.

Мне стало неловко за то, что я терзаю ему душу. В то же время я вспомнил, как в начале разговора он сказал, что Белина можно будет спасти и потом. Чтобы разрядить атмосферу разговора, я попросил его подробно рассказать, что он задумал. Александр снова уселся в своем углу, скрестил ноги и пустился в объяснения. Речь шла об организации побега приговоренного к казни. План был тщательно продуман.

— Хорошо бы сделать так, чтобы после побега Белина мы смогли спасти от виселицы и тебя!

— Трудновато, — вздохнул он. — Больше мне ничего не удалось придумать. Поэтому Белин должен бежать только после моей казни! В противном случае не исключено, что им удастся обнаружить подмену. И тогда — ты знаешь здешние законы — тюремщики изобьют меня как собаку. Если после этого я не умру, то останусь полумертвым калекой, что для меня равносильно смерти. Лучше петля, чем такая участь.

Он был прав. Я сидел в противоположном углу камеры и молчал. Александр зажег очередную — уж не знаю, какую по счету — сигарету. Вновь загремела кованая поступь надзирателя. Усилилась горечь во рту. Чертов узел! Я обдумал сказанное и наконец пришел к выводу:

— И все-таки, если даже коллектив согласится с твоим планом, это будет сделано с одним условием: побег Белина будет организован до твоей казни.

Александр вскочил, потянулся ко мне руками. Мне показалось, что он готов наброситься на меня. Но он не двинулся с места и торопливо заговорил:

— Именно этого я и боюсь! Скажи на милость, почему я должен умирать медленно и мучительно?.. Да, это со всех снимет ответственность за мою смерть. Ведь меня не сразу отправят на виселицу вместо Белина! Ну что мы за люди! Меня удивляет наша склонность к самообману, к тому, чтобы верить, что мы справились со злом, когда нам удалось всего лишь обойти его.

Я прервал его:

— Ты несправедлив. Мы высказываем лишь предположение, не зная о том, какое будет принято решение. Ты хорошо знаешь остальных товарищей. Сообща можно придумать еще что-нибудь в дополнение к тому, что предлагаешь ты, и все будет в порядке.

Александр кивнул в знак согласия. Затем вытянулся на тюфяке, положил руки под голову и закрыл глаза. Его лицо отчетливо вырисовывалось в скудном свете наступающего утра.

Мы с нетерпением ожидали возвращения Петра — его повели в Судебную палату для оформления какой-то справки. Он должен был подробно рассказать нам обо всем, что видел по дороге. Подумать только: идешь по городу, вдали от тюремных стен, смотришь на свободных людей, греешься в ласковых лучах теплого весеннего солнца…

Счастливец вернулся к полудню. Как только Петра ввели в камеру и закрыли за ним дверь, мы тотчас обступили его:

— Рассказывай!

Петр сел в свой уголок и многозначительно улыбнулся:

— Спокойно, начинаю! Перво-наперво, к ноге моей приковали довольно увесистую цепь. Перебросил я свое железное украшение через плечо и под его звон направился к кабинету начальника. Там мне следовало дождаться конвоиров. Стою перед дверью и слышу, как начальник дает наставления моим ангелам-хранителям:

— Предупреждаю: будьте начеку! Вам надлежит сопровождать опасного коммуниста. Прокурор требовал для него смертной казни. Это матерый преступник — вы и не заметите, как он сбежит. Никаких контактов! Никаких разговоров! Если упустите, займете его место! Ясно?

— Так точно, вашбродь!

Начальник для пущей страсти охарактеризовал меня как страшилище, дабы конвоиры не утратили бдительности, однако перестарался — стражники вышли из кабинета с видом приговоренных к смерти.

Мы вышли за ворота тюрьмы и направились по улице: я — впереди, они — за мной с нацеленными в спину винтовками. Я попытался повернуться к ним.

— Смотри вперед, не то будем стрелять!

Мне стало смешно, и я решил Сыграть с ними шутку.

— Ну что ж, коль вы со мной не по-людски, то знайте: на шестьдесят первом шаге, начиная с этого места, я сбегу!

Дула карабинов уперлись мне в спину. Прохожие останавливались, заглядываясь на нас — чрезмерное рвение конвоиров казалось им до странного нелепым. Так мы прошли шагов двадцать. «Пожалуй, я сглупил, — подумал я, — от страха кто-нибудь из них нажмет на спуск… и делу конец. А в протоколе напишут: «Убит при попытке к бегству».

Неожиданно один из конвоиров чуть слышно прошептал:

— Ты сбежишь, а нашим детям из-за тебя страдать? Мы — люди служивые, обязаны выполнять приказы.

— Доброе слово железную дверь открывает, — сказал я им. — Раз вы ко мне по-человечески, то и я вам отвечу тем же — не стану бежать.

Я остановился и улыбнулся. Смущенные, они ответили мне робкой улыбкой. Один забросил карабин за плечо. Его примеру последовал и другой. Мы продолжили идти, беседуя. Я узнал, что охранники родом из глухих сел в западной части страны, не имеют начального образования, не так давно приехали в город и поступили на службу в полицию. Я рассказал им много веселых историй. Они успокоились и зашагали рядом со мной.

В канцелярии Судебной палаты лысый чиновник попросил меня назвать фамилию, имя и отчество для уточнения данных. Этим все дело и кончилось, и мы отправились в обратный путь. Конвоиры совсем расслабились и даже предложили мне опрокинуть с ними по чарочке. Я отказался. Тогда они повели меня в кондитерскую. Мы пили сладкую бузу, и я рассказывал им анекдот о продавце этого напитка из проса. При выходе из кондитерской один из конвоиров сказал мне:

— Если у тебя есть родственники в городе, можешь зайти повидаться с ними. Хочешь?

Родственники у меня были, но появиться с такой цепью в их доме значило растревожить их. Поэтому я сказал, что родственников здесь не имею.

Мы приблизились к тюрьме. Я вошел в ворота, за мной — по всем правилам — стражники. Они передали меня надзирателю, а сами отправились к начальнику. До меня донеслось, как один из них сказал своему товарищу:

— Обманули нас, очень даже хороший оказался человек!

После того как Петр рассказал нам эту историю, мы прозвали его Хорошим Человеком.

— Спасибо, — сказал он, — но хочу сообщить вам одну вещь. Мне часто снится гном. Смотрит мне в глаза и говорит: «Петр, не надо думать, что один ты хороший. Все люди на земле хорошие. Только вот не знаю, когда, где и как с ними что-то приключилось. И это что-то, с какой стороны ни посмотришь, сплошное зло. Вот я и говорю: сделайте все возможное, но найдите это зло и поразите его прямо в сердце! Иначе попусту растратите порох».

Весть облетела заключенных в начале обязательной ежедневной прогулки по вымощенному булыжником тюремному двору. Мои товарищи были вне себя от гнева. Неумолкающий грохот деревянных башмаков не мог заглушить их возмущенных восклицаний: «Жаль, что я в тюрьме, иначе убил бы его своими руками!», «Выберусь отсюда — ему не сдобровать!», «Он вызывает во мне отвращение!» Больше всего гневались его жертвы, которых здесь насчитывалось немало.

Страшная весть вызвала чувство негодования и во мне, но вместе с тем она привела меня в замешательство. И не потому, что я сомневался в справедливости обвинения: приговорить к смерти коммуниста — дело нешуточное. Понятной была и реакция моих товарищей — я сам. находился в числе тех, на кого он донес в полицию. Только вот в отличие от них что-то мешало мне выступать в роли праведного судьи.

Возможно, все было бы иначе, если бы я его не знал и не беседовал с ним. Мы встречались с ним только раз. и встреча продолжалась недолго, но и этого мне было достаточно, чтобы разглядеть в нем хорошего, порядочного человека. Вот это-то и смутило меня — невозможно одновременно быть хорошим человеком и провокатором. Я верил прочитанному в книгах: предатель умеет прятать свое лицо под маской добродетели. Совесть — ненужное для него бремя, сочувствие — сентиментальная выдумка, вера в добро — наживка для наивных. Не знаю, может, и есть такие провокаторы. Я знал только этого, но его нельзя было отнести к подобной категории.

Но факт есть факт, а мне хотелось, чтобы провокатор был отвратительной личностью, поэтому мысленно я постоянно возвращался к нашей с ним встрече в надежде обнаружить хоть мелкую деталь, которая позволила бы раскрыть его предательскую сущность. Но сколько я ни восстанавливал в памяти нашу встречу в злополучной парикмахерской, служившей явкой, так ни к чему и не пришел. Тогда я решил, что всему виной нескончаемое шествие по двору, возмущенные реплики товарищей, грохот деревянных башмаков, стоящий в середине двора надзиратель и выстроившаяся вдоль стены охрана. Чтобы остаться наедине с самим собой, я старался идти в стороне от других, ни на что не смотреть и никого не слушать.

.. И вот я снова в просторном пустом зале. Он сидит напротив меня — седоволосый, в потертой куртке, некоем подобии брюк гольф и резиновых сапогах, на лице — печать сильнейшей усталости. Мы говорим о количестве промышленных объектов в моем городе, о том, на каких из них следует организовать диверсии, какие взрывчатые вещества потребуются. В его добрых глазах — свинцовый груз усталости. И не только усталости — все его поведение выдавало в нем человека, вынужденного через силу заниматься работой, которая ему не по душе. Это смутило меня: «Может ли быть, чтобы коммунист не любил своей работы? Ведь он добровольно решил служить великому делу человечества?»

Теперь после его разоблачения как провокатора все для меня прояснилось: он не выдержал пыток и согласился сотрудничать с полицией. А может, жизнь его висела на волоске? Как бы то ни было, я не оправдываю его — раз у человека отняли возможность достойно жить, он должен найти в себе силы достойно умереть. Так же считали и мои товарищи, поэтому и выступали в роли судей. Мне хотелось поставить на этом точку, как это сделали они, но увы. Меня не покидала мысль, что при других условиях он бы не стал предателем и что виновны в этом как он, так и его инквизиторы, которых я не мог оправдать наличием античеловечного документа — полицейского удостоверения. Все мы рождены женщиной. Существуют неписаные законы, перед которыми мы одинаково равны.

Крик надзирателя, исходящий из центра двора, заставил меня вздрогнуть. Он приказал мне влиться в общую колонну политзаключенных. Я присоединился к ним. Одна из жертв провокатора положила руку мне на плечо. Мне не хотелось, но пришлось его выслушать: «Видишь, брат, что делается? А ведь старый коммунист, политзаключенный со стажем!.. Грязь! Какая грязь, а?» Я ответил, что вижу, и действительно видел, однако думал при этом о том, что никак не выходило у меня из ума.

…Разговор между мной и предавшим меня человеком подходил к концу. Он потер лоб и вытащил из кармана потертой куртки синюю записную книжку с вложенным в нее тонким красным карандашом. Попросил меня назвать имена двух товарищей, входивших в состав тройки, руководившей ремсистами в одной из гимназий. У меня перехватило дыхание — законы конспирации запрещали такие вещи. Выдумав какую-то причину, я ненадолго покинул его. В глубине большого зала находился человек, устроивший нашу встречу. Он вытирал бритвы, стальные лезвия которых разбрасывали слепящие лучи. Я подошел к нему и с тревогой сообщил о том, что от меня хотят. Парикмахер резко ответил: «Не дури, представитель ЦК вправе задавать любые вопросы!» Что ж, раз так считает мой непосредственный руководитель… Возвратившись, я сообщаю человеку имена товарищей. Он медленно, как бы нехотя, записывает их в синий блокнот. На этом встреча закончилась. Оставалось дождаться парикмахера, который был обязан проводить представителя ЦК, однако он продолжал заниматься своими делами. Мне не сиделось на месте. Встав, я принялся шагать вдоль зала. Мое отражение то появлялось, то исчезало в зеркалах, развешанных напротив кресел. Раз, два — вот он я! Раз, два — нет меня! Теперь снова — раз, два… Вдруг я увидел его лицо с неузнаваемо изменившимся выражением. Замедляю шаг, чтобы понять, каким именно. Несомненно, на лице написана жалость. Но он смотрит прямо на меня! Значит, это я вызываю в нем такое чувство! Всматриваюсь в его глаза. В них тоже жалость! Наверное, мне все это только кажется, все это следствие недавнего беспокойства. Я резко обернулся. Нет, мне не показалось — он вздрогнул, как человек, пойманный с поличным, криво улыбнулся и с видимым усилием вернул маску спокойствия.

Только сейчас, в тюремном дворе, я понял, что означало это выражение — предатель жалел свою жертву. Хорошо, что помогло зеркало, иначе легко было поверить в его врожденную доброту. Плохой человек смотрел бы на меня со злобой, насмешкой, безразличием — как угодно, но только не с жалостью. Поэтому, когда я обернулся, он спрятал свою доброту за маской. А ведь именно она могла выдать его. В сущности, он и не пытался осторожничать. По-видимому, умышленно бросал вызов судьбе, чтобы скорее положить всему конец. Чем, как не этим, можно объяснить его неблагоразумие записать в моем присутствии имена моих товарищей? Даже у самого неопытного это вызвало бы подозрения. Я не был опытным конспиратором, но синяя записная книжка очень смутила меня. Если бы я рассказал об этой вселяющей тревогу подробности человеку, устроившему нашу встречу, то он бы тоже задумался. Но я промолчал, опасаясь, что он снова резко оборвет меня.

Прошел месяц, второй, третий… «Случись что, за это время меня могли бы сто раз арестовать» — думал я. Я настолько успокоился, что когда меня арестовали, мне даже в голову не пришло заподозрить того человека. Свое знакомство с ним я категорически отрицал (мне предъявили на опознание его фотографию), в противном случае полиция напала бы на след ЦК. Я не придал никакого значения намекам полицейских: «Эх ты, послушное орудие в чужих руках! Люди радуются жизни, веселятся, а ты будешь гнить в застенках!» Намек был ясен — на фотографии я второй раз увидел лицо предавшего меня человека.

Солнечный луч, отразившийся от штыка охранника, ударил мне в глаза, заставив вернуться к товарищам по несчастью, изрыгающих проклятия в адрес предателя: «Гад!», «Иуда!», «Исчадие ада!» Самые горячие не переставали сокрушаться, что не могут расправиться с ним. Лично я не испытывал такого желания. Мне было даже жаль его. Мы оба были жертвами: я — его, он — насилия. Более того. Я чувствовал за собой смутную вину. Насилие казалось мне характерным для всего человечества, ибо оно существует лишь при условии, что с ним мирятся. Чем больше я думал об этом человеке, тем упорнее мое сознание заставляло считать его жутким виновником не менее жуткого обвинения, направленного против всех нас — людей, подобно основательному отвращению, испытываемому нами к нему и таким, как он.

Надзиратель взглянул на часы и приказал построиться. Составленный из политзаключенных квадрат разомкнулся в одном из углов, превратившись в колонну. Головные ряды вывели ее со двора и потянули за собой к камерам. Стук деревянных башмаков, подхваченный эхом мрачных коридоров, превратился в невыносимый грохот. Я шел рядом с товарищами, и мне никак не удавалось собрать воедино образ плохого человека и провокатора. Однако время, то душное время, в отличие от меня, сделало это, основываясь на очевидном — на несомненных фактах.

В камере стемнело, хотя до сумерек было еще далеко. Внезапно ее озарила молния, потом по тюрьме прокатился гром, дав волю грозе. Запахло полевыми цветами.

Мои товарищи по камере сидели на соломенном тюфяке, опершись спинами о стену. Налетевшая буря до последнего предела натянула и без того натянутые нервы.

— Только этого еще не хватало!

— Природа тоже негодует, разве не видите?

— Молнии, убейте убийц!

Я поддался наивному движению души, как утопающий хватается за соломинку. Вскочил на стол. Оттуда можно было посмотреть через зарешеченное окно. Сидевшие заволновались. Я скорее догадался, чем услышал их слова — они предупреждали меня, чтобы я держался в стороне от окна. Караульные стреляли по окнам, где показывалась голова заключенного. Не оборачиваясь, я кивнул им, что помню об этом. Молнии вспарывали набухшее от темных туч небо, отгоняя мрак в самые дальние дали. При свете молний казалось, что задняя стена камеры ближе, чем на самом деле. Как будто она, ослепленная вспышками, выступила из темноты, боясь упустить нас. Я посмотрел на товарищей.

Задумавшись, они мысленно прослеживали путь черной крытой машины, на которой осужденных увозили на расстрел. То же делал и я. Я видел, как она покачивается, направляясь к казармам шестого полка. Мрак окутывает черную крышу машины, но молнии время от времени освещают ее. Внутри за запертой дверью — генерал. Мы проводили его пять минут назад. Он сидит в глубине на деревянной скамье. Рядом конвойные с винтовками, зажатыми меж колен. В тусклом свете седая голова его кажется окруженной мягким сиянием. Сейчас он самый одинокий человек на земле. Я пытаюсь представить себе, о чем он может думать в эти последние минуты. Но мне не удается — мысли тех, кто сидит на этой скамье, знают только те, кто на ней сидел.

Внезапно хлынувший ливень испугал меня. Ему как будто хотелось одним махом загасить зарево. В лужах запрыгали пузыри, частые, беспокойные, как тревожные мысли. Я чувствовал, что товарищи считают минуты — когда черная машина остановится до дворе казармы перед туннелем.

Гигантская молния расколола небо где-то над улицей Клементины. Меня снова охватило наивное желание чуда. Я видел машину расколотой надвое, видел, как выходит из нее генерал, целый и невредимый, смотрит на меня и говорит: «Ну, молодой человек, ничего страшного не произошло. Царское правительство может прикрыть дело более легким. Оно ведь понимает, насколько скомпрометирует себя, если со всей категоричностью подтвердит, что даже генералы пошли против него!» Он говорит и не верит своим словам. Хочет придать мне смелости.

Нет, эти слова были сказаны несколько дней назад. Бог знает, какими глазами я смотрел на него, когда мы рядом мылись под кранами. А может, он сказал это не только для того, чтобы приободрить меня. Может, он и в самом деле допускал такую возможность-человеку трудно смириться с безнадежностью!

Ветер плеснул дождем мне в лицо. Инстинктивно, точно защищаясь, я взмахнул руками. Товарищи закричали:

— Не маши руками!

— Хочешь, чтобы тебя заметили?

— Хватит нам на сегодня волнений!

Я замерз у окна, но оторваться не было сил. Я снова видел черную машину. Бешеный ветер остановил ее. Дверца открылась, и из нее вышел генерал!.. Да, это был он — он возвращался из зала суда. Ни я, ни кто другой не нашли в себе сил подойти к нему. Стоим, как вкопанные. Генерал остановился перед нами, бледный и чуть напряженный. Вопрос, наверное, так и светился в наших глазах. Он ответил, видимо, воспроизводя слова и интонации председателя суда: «Смерть через расстрел. Приговор привести в исполнение в срок двадцать четыре часа!» Нас придавила мучительная тишина. Казалось, слышны были наши мысли. Генерал попросил закурить. Ему протянули коробку «Томасяна». Он протянул руку, взял сигарету и выжидательно зажал ее между пальцами — нет спичек. Я чиркнул спичкой. Он наклонился, чтобы прикурить. Пальцы его слегка дрожали. Подошел коренастый надзиратель и повел его в камеру с надписью «Смертный». Интересно, какое чувство бессмертия было у того, кому пришла в голову идея таким образом отделить смертных от «бессмертных»? Его заперли. Заперли и нас. Но мы знаем, скоро его отопрут…

Несколько молний сплелись в узел, ненадолго озарив тюремную сторожевую башню и караульного на ней. Он стоял, черный и неподвижный, словно обуглившийся от молний. За спиной у меня кто-то не смог сдержать вздоха. Наверное, по его подсчетам выходило, что черная машина уже прибыла на место назначения. Возможно, прошло четверть часа. От тюрьмы до шестого полка примерно столько пути. Я снова увидел черную машину. Она стояла с запертой дверцей. Крадучись, подошел убийца в черном мундире… Да нет, это тот самый коренастый надзиратель. Он пришел вывести генерала на прогулку. Через глазок в двери видна его камера. Надзиратель подходит, оглядывается и сует в замочную скважину громадный ключ. Однако в этот момент дверь открылась изнутри и в дверном проеме показался генерал. Коренастый опешил от неожиданности:

— Собирай вещи, переводим тебя в нижнее отделение.

Он хочет обмануть генерала. Лучше, чтобы тот не понял, что его ведут на расстрел. Остальные тоже не должны ни о чем догадаться. Чтобы не было осложнений. Генерал постоял несколько мгновений неподвижно и безмолвно. На губах его играла улыбка, чуть заметная улыбка, в которой ощущалась его необъяснимая сила. Надзиратель невольно застегнул мундир на все пуговицы. Генерал посмотрел ему в глаза и сказал убийственно спокойно и резко:

— Молодой человек, ведите себя прилично! Вы что, считаете меня ребенком? Лучше скажите то, что положено: Займов, пришло время умирать, пойдем!

Коренастый, сам не зная почему, вытянулся во фронт. Генерал перешагнул через порог и прошел мимо него. Белое облако седины закрыло глазок в двери камеры. Я стараюсь заглянуть в глазок, чтобы проводить его взглядом. Позади раздался окрик:

— Не высовывайся!

— Да что мы смотрим, пока стрельнут по нем!

— Слезай немедленно!

Товарищи принялись стаскивать меня за ноги со стола. Я уселся на соломенный тюфяк рядом с остальными и прислонился к стене. За окном бушевала гроза. Дождь перешел в ливень. Громы и молнии разрывали небо, казалось, настал час апокалипсиса. Может, именно сейчас раздался залп в туннеле. Товарищи, наверное, думали о том же, но никто не проронил ни слова. Я едва сдерживал слезы. «Нет-нет! Когда умирает генерал, не нужно слез».

В первое мгновение я не мог понять, что произошло. То, что я видел, невидевшему трудно себе представить, а рассказывать об этом еще труднее. По противоположной стороне разделенного надвое тюремного коридора шел человек, окруженный множеством политзаключенных. Точнее, идти ему удавалось с трудом, потому что люди, точно бурлящий вокруг скалы водоворот, мешали ему, сдерживали шаг. Тщетно группа надзирателей с расстегнутыми ремнями старалась разогнать политзаключенных, требуя, чтобы они расходились по камерам. Попытки вклиниться в плотное кольцо множества людей и таким образом разорвать его также были безуспешными — водоворот отбрасывал их в сторону.

Человек притягивал к себе как магнитом. Дрожащие руки тянулись к нему, чтобы обнять. Побелевшие губы тянулись для прощального поцелуя. Позади кто-то локтями пытался проложить себе дорогу. Лес рук тянулся к нему и никак не мог достичь цели. Никому не удавалось пробиться сквозь плотное кольцо. Одни только слова могли бы долететь до него, но горе превращало их в катившиеся из глаз слезы.

Мне удалось понять происходящее, только когда в гуле голосов я разобрал, что повторяется одно и то же имя: «Иван», «Ваню», «Ванка». Так вот что случилось — Ивана Христова вели на расстрел. Так скоро! Мне было известно только, что ему предстоит предстать перед судом и что ему грозит смертная казнь.

Пальцы впились в железные перила. Зубок! Я уже привык так называть его про себя. Так называли его товарищи, говоря: «Зубка привезли!^», «Что будет с Зубком?», «Дай бог Зубку избежать смертной казни!». В их интонации чувствовалась нежность к всеобщему любимцу. Насколько его любили, было видно теперь по этому мучительному прощанию. Эта любовь передалась и мне, потому что, сам того не желая, я безостановочно повторял: «Повели! А мы и словом не перемолвились!» Перила словно не пускали меня. Я так и не смог оторваться от них. Остался «зрителем» этой жестокой «массовой сцены». Взгляд мой впивался то в осужденного, то в человеческий водоворот вокруг него.

Он уже прошел половину пути до конца коридора. Там железная дверь остановит провожающих и пропустит только Зубка. Но надзиратели не давали пройти и это расстояние. Их число увеличилось, а крики стали неистовыми. Они хлестали заключенных ремнями, били связками длинных тюремных ключей. Но все было напрасно — глаза не видели, уши не слышали, тела не чувствовали.

Зубок хотел попрощаться с каждым, но ему не хватало рук. Он хотел поцеловать каждое лицо, но все оставался перед кем-то в долгу. Он пытался ответить на каждое слово, но его слова тонули в гуле голосов. Оглушенный спешкой и суматохой, криками надзирателей, он говорил Сашо: «Прощай, Петко!», Петру — «Отомсти за меня, Стоян!», Стояну — «Бейте фашистов, Златко!». Он словно не видел отдельных лиц, а лишь одно-единственное — лицо друга. Лицо его выражало муку и веру, безнадежность и твердость, сердечность и дерзкую решимость. Я старался запомнить увиденное, хотя даже если б я мог заглянуть ему в душу, и тогда бы, наверное, всего не понял.

До конца коридора оставалось с десяток шагов. У меня болели пальцы от напряжения, но мне и в голову не приходило оторваться от перил. Вместо этого я по-прежнему повторял: «Зубок! Еще несколько шагов! Я вижу тебя в первый и последний раз, Зубок!». У дверей водоворот сгустился, сузился. Каждый старался обнять его, кто-то невольно сбил с него фуражку. Она съехала на макушку, потом соскользнула по спине и потонула в людском муравейнике. И тут до меня дошло то, что, в сущности, я видел все это время — Иван Христов шел на расстрел в новом костюме. Чьи-то заботливые руки так его отутюжили, что на нем не было ни морщинки. Воротник рубашки сверкал белизной. Я смотрел на него уже другими глазами, и в памяти всплыли забытые строки:

Никогда раньше я не мог прочувствовать всю силу этой народной песни. Только теперь она всплыла откуда-то из глубин времени и отозвалась в душе.

Какой-то предмет выкатился из-под людских ног. Я присмотрелся — фуражка Зубка. Люди, толпившиеся вокруг него, не обращали на нее внимания, отпихивали ногами — сейчас никому не было до нее дела. Но он увидел ее, нагнулся, поднял и, насколько позволяла толкотня, отряхнул ее от пыли. Потом между объятиями и лихорадочными рукопожатиями ухитрился надеть ее.

Это прощание с осужденным на смерть коммунистом открыло в душе моей рану. Постепенно она затянулась, но шрам остался. Но эта деталь, эта незначительная деталь, которую, может, никто и не заметил, оставила неизгладимый след.

Человеческий водоворот уперся в железную дверь. Если попытаться проникнуть дальше — там встретят пули военного караула. Надзиратели, охрипшие от крика, загородили своими потными телами дверь, пропустив только осужденного. Зубок в чистой фуражке и чистом костюме переступил порог, шагнув навстречу дулам нацеленных на него винтовок…

Я смотрел на него, и он, переставая для меня быть Иваном Христовым, стал самой необоримой жизнью, глядящей смерти в глаза.

Друг!

Обращаюсь к тебе так, хоть ты и не запомнил меня — во время нашей первой и единственной встречи я был в толпе. Но я запомнил тебя, потому что память о тебе живет в моем сердце. А память сердца — это не остывшее пепелище, а неугасимое пламя. Ветры только еще больше раздувают его, а не разносят безжизненный пепел.

Вечно живая память привела меня в твое село на берегу Дуная. Я видел твой родной дом, двор, улицы, на которых тебя обдавали порывы холодного ветра. Никакого намека, что здесь жил необыкновенный человек. Я беседовал с твоим братом. Несмотря на время, рана была еще свежа, он едва сдерживал слезы. Я тоже. Что поделаешь, несчастье порождает муку, мука-слезы. Только в бреду и во сне человек может быть счастлив, когда его постигло несчастье.

Все это так. И все же ты счастливо прожил свои самые несчастные часы, хотя жизнь твоя не была ни бредом, ни сном. Напротив, немецкие танки, газовые камеры были самыми настоящими, как и твой смертный приговор. И сейчас в моих ушах звучат твои слова: «Я счастлив, что первым из несовершеннолетних получил смертный приговор!»

Казалось бы, можно ли принять такие слова на веру? Сколько раз, случается, мы говорим: «Рад познакомиться», человеку, знакомство с которым нам не доставляет радости, «Все в порядке!» — когда нам плохо, «Я рад», когда нам не до радости. Только у тебя слова слились с чувством — ты действительно был счастлив. Счастливым был твой взгляд, твое дыхание, все твое существо. Как это описать? Как найти слова, которых никто никогда не говорил, единственно верные. Таких нет. Поэтому в тот день вдруг ожили все умерщвленные от долгого употребления человеческого счастья. Если бы я назвал счастье «лучезарным», тут не было бы неточности — оно было лучезарно. Если бы я определил его как «солнечное», и это было бы верно — все твое существо светилось. Если бы я назвал его «бесконечным», «глубоким», «божественным» — и это тоже было бы правдой — оно было и бесконечным, и глубоким, и божественным. А ведь всего через час тебя, несовершеннолетнего, едва успевшего вступить в жизнь человека, должны были казнить.

Прости мне, но тогда я не поверил тебе. Что я только тогда не думал: «Слишком он еще юн, не может осознать, что его расстреляют! Но ведь этот юноша был в боевой группе, его возмездия страшились те, у кого нечиста совесть! Может, и он, как Вапцаров, шутливым заявлением пытается успокоить некую сидящую в зале даму, может, это всего-навсего истерический припадок? Нет, не может быть — взгляд чистый, ясный, в голосе нет болезненного надлома… А может, он в совершенстве владеет собой?.. Нет, как бы ни владел собой человек, всегда заметно, что он делает усилие — я непременно почувствовал бы это!..

Оставалось признать невозможное: юный ремсист шел на смерть, чувствуя себя счастливым! И я признал это, не пытаясь больше искать объяснений. И написал стихотворение. Опубликовал его после Девятого. В нем я рассказал об увиденном. «Неправдоподобно» — возразили мне коллеги и читатели. Я переправил стихотворение, чтобы не рассказывать людям небылицы. Да и как убедить их, если они не видели этого своими глазами. Ну а если бы видели — захотели бы они заглянуть тебе в душу, исследовать каждый ее уголок, согласиться с твоей очевидной правотой?

Но истина всегда остается истиной, и дело не в том, понимаем мы это или нет. Ты был верен ей до конца, до последних слов: «До свидания, товарищи!» Да, я совершенно отчетливо помню звучный, ясный голос — в нем не было и следа скорби, страдания — ударился в потолок, стены, прозвенел в коридорах притихшей тюрьмы, и ему отозвалось эхо, такое же ясное, звучное, без нотки скорби и страдания, и повторило: «До свидания, товарищи!»

Приговоренные к смерти обычно говорили: «Прощайте!», «Прощайте, товарищи!», «Осуществите мои мечты!», «Бейте фашистов!»… Ты нашел в себе силы быть счастливым перед смертью, и потому тебе не подобало прощаться. Твоими последними словами было именно «До свидания!» Твои слова будут во веки веков ударяться в небо, в землю, в горизонт, их будут слышать поколения, и им будут понятны твой подвиг, твоя смелость, готовность отдать жизнь за счастье людей. Только вот счастье, которое ты испытал перед смертью, останется непостижимым для них, для нас, видевших все своими глазами, слышавших все своими ушами.

Когда пионеры, построившись перед твоим памятником, рапортовали, я долго всматривался в твое имя: «Петр Киряков», высеченное на памятнике, в твои черты, высеченные в камне. Мне хотелось хотя бы теперь понять непонятое в тебе, потому что ты оставил в моей душе загадку! Не удалось. Тогда я решил открыть, угадать тебя в голосах пионеров, в речи секретаря парторганизации, принимавшего рапорт, в молчании собравшихся у памятника.

Я искал со страхом: если нет ничего от тебя, бесплодными будут наши усилия построить светлое завтра, а твоя загадка навеки останется витать в холодном одиночестве, растворившись в каменной тиши замерзшего памятника. Ведь что бы ни делали люди, они не могут осуществить достойное человека настоящее и будущее, не осуществив человека в себе. Наверное, ты не хуже меня знал эту простую истину, иначе ты не был бы таким, каким ты был.

Спасибо тебе, друг, ты внес в это свой вклад. Теперь наш черед. И пусть нам будет трудно. Мы справимся, если есть в нас хоть частица того, что было в тебе.

Пшеничные поля под Вардаром потрескались от летнего зноя. Зерно начинало осыпаться. Тюремное начальство решило выводить нас на работы. Каждое утро нас строили в колонну и выводили за железные ворота тюрьмы, минут через десять мы уже были на поле. Там нас ждали серпы, немилосердная жара и долгий страдный день. Но как бы тяжело нам ни было, мы предпочитали находиться под ясным летним небом. Все же там можно было хотя бы издали поглазеть на свободных людей, подышать чистым воздухом и даже окунуться в быстрые воды Вардара, когда разрешала охрана.

На берегах водились разные зверюшки, которые стали попадаться нам на глаза с первого дня. Сначала Пантелей принес в камеру завернутого в рубашку ежа. Кое-кто поморщился, но Пантелей заверил всех, что ежа так же легко приручить, как кошку, что это умное и доброе животное. Новый обитатель действительно оказался приятным сокамерником. Хозяин подкармливал его змеями. Единоборство ежа с ними превращалось для нас в настоящий спектакль. Еж норовил вцепиться в змею подальше от ее головы, а затем моментально сворачивался в клубок и терпеливо ждал, когда она издохнет на его колючках.

В мечтах о победе Пантелей всегда отводил место и своему ежу, представлял, как отнесет его домой и выпустит в палисадник.

Его примеру последовали и остальные. Вскоре пять тюремных камер, видом своих походивших на казарму, были забиты пернатыми, пресмыкающимися и млекопитающими. В каждой из них на двухъярусных нарах спало около сорока человек. Самим тесно, а тут еще приходилось выкраивать место для новых квартирантов. Но выход нашли. Пантелей спал вместе со своим питомцем, утверждая, что тот его не колет. Петко хвастался, что зайчонок спит, прильнув к его щеке: мягко и тепло, причем не только телу, но и душе. Горлицы Илийки постоянно искали убежища в волосах хозяина: наверное, его шевелюра походила на гнездо. Но он сделал птицам клетку и подвесил ее под потолком. Там же примостились клетки и с другими пернатыми. Каждое утро они будили нас своим пением.

Бай Иван Молчун поймал ястреба. Ястреб возмужал у нас на глазах. Хищная птица облюбовала себе раму открытого окна, и, вернувшись с работы, мы всегда натыкались на его пронзительные, немигающие глаза. Дружелюбно держался ястреб только с хозяином.

Кольо пополнил нашу зоологическую коллекцию множеством черепах. Одни из них были величиной с блюдце, другие-совсем крохотные, не больше пуговицы. Живко пристрастился к змеям.

Все было нормально. Мы приносили все новых зверюшек, подкармливали их. Утром они провожали нас на работу, черепашки ползали по нарам, в клетках распевали птицы, по полу подскакивал заяц, всегда подозрительно относившийся к ежу Пантелея.

К концу жатвы трое наших товарищей бежали из тюрьмы. Начальство перестало выводить нас на работы, запретило выходить из камер и ввело строжайший режим. Мы больше не могли приносить еду для животных, и они голодали. Илийкины горлицы перестали петь. Их не выпускали из клетки, опасаясь нападения изголодавшегося ястреба. Он все так же сидел на оконной раме, темные глаза его ввалились. Еж начал охотиться на змей, из-за чего между Пантелеем и Живко несколько раз вспыхивали ссоры. У меня был небольшой воробышек, чтобы прокормить его, хватало крошек. Правда, он безумолчно чирикал, порхал с места на место и норовил поживиться и без того небогатым кормом остальной живности. Голодный ястреб несколько раз кидался на него, но воробей молниеносно прятался под нары.

Неожиданно в тюрьму пожаловал с проверкой окружной прокурор. Он вошел в нашу камеру, а за его спиной замерли сжавшиеся от страха надзиратели. Еще на пороге тучный сановник встретился взглядом с ввалившимися глазами ястреба, потом из-под нар вылез еж и начал обнюхивать его ноги. Прокурор отфутболил колючего разбойника и рявкнул на тюремщиков:

— Это что такое, тюрьма или зверинец? Вы у меня за это ответите, тупицы! Развели здесь черт знает что! Немедленно очистить камеру от этой нечисти!

Сначала мы выпустили ястреба. Вытолкнули его из камеры, и он после недолгих колебаний расправил крылья и улетел. Бай Иван следил за его полетом, пока ястреб не скрылся из виду. Затем надолго замкнулся в себе.

Вслед за ястребом улетели горлицы и остальные птицы. Во время прогулки Кольо выпустил через щель под железными воротами черепах. Лишь самую маленькую он, дрогнув сердцем, украдкой сунул в карман. Но надзиратель заметил обман. Пришлось расстаться и с ней. Уползли от нас змеи, убежал заяц.

Последним вынес своего ежа Пантелей. Ни на кого не глядя, он медленно присел перед воротами и так же медленно, скрепя сердце, опустил на землю своего приятеля. Еж, обессилевший от голода, не хотел двигаться. Хозяин подтолкнул его, и колючий комочек без всякой охоты перекатился за ограду. Пантелей выпрямился, посмотрел на нас невидящим взглядом и внезапно расплакался.

Остался лишь мой воробышек. Расстаться с ним оказалось не так-то просто. Подброшенный высоко в небо, он улетел, но вскоре вернулся и опустился прямо мне на голову. Тогда один из надзирателей отнес его на огород — в километре от тюрьмы — и там выпустил на волю. Воробышек снова вернулся и сел на голову Пантелея. Другой надзиратель, ездивший по делам в Битолю, взял его с собой и отпустил где-то совсем далеко. На следующий день воробышек снова был тут как тут. Тогда дежурный надзиратель подрезал ему крылышки и перебросил птицу через высокую ограду. Кошка нашего повара тут же придушила его.

Наступила зима. Мы перестали вспоминать о наших зверюшках, как вдруг оказалось, что не все они покинули нас. Самый молчаливый из нас, Панчо, носил в тюрьму сверчков. Он держал их в коробочке, проделав в ней отверстия для воздуха. Сверчки дружно вливались в хор певчих птиц. Подчинившись строгому приказу прокурора, Панчо, как и другие арестанты, отпустил сверчков на волю. Но один из них, видно, выскочил из коробочки и забился в какую-то щель в стене.

Странные чувства пробуждал в нас этот сверчок. Ночи напролет он выводил свои рулады, и промозглая камера словно начинала полниться ароматами сенокоса, раннего лета. Боже мой, как же мы, сгрудившись на нарах, слушали его, как верили в то, что человеческое счастье можно завоевать и что для этого достаточно одного-единственного — нашей готовности к самопожертвованию…

Мы называли его чика, что надо понимать как чичо — дядя, дядя Груя. Я всей душой привязался к этому крестьянину, лет шестидесяти с небольшим, с круглым, добродушным, по-крестьянски загорелым лицом. Чика Груя напоминал мне наших крестьян из западных областей страны. Как и они, он носил потертый кожушок без рукавов, лохматую рыжую шапку и царвули. Мне делалось необыкновенно хорошо в его присутствии, которое я ощущал всем своим существом: глазами, ушами, сердцем и даже носом. От него исходил запах теплой земли, трута, двойчатки, снега и опаленного огнем ремня, тамяна и всего того, что с детства стало родным и навсегда запало в душу.

Любил его не только я — все политзаключенные относились к нему, как к отцу. И он по-отцовски заботился о каждом из нас.

Вместе с ним мы провели за тюремными решетками два года и два месяца. И вот пришла пора прощаться: чика Груя отсидел положенный ему срок. Предстоящая разлука печалила меня, а в последний день я ходил совершенно подавленный. Чика Груя тоже томился, но старался не подавать виду: к чему нам, арестантам, лишние переживания. Он как обычно хлопотал по своим делам, а эти хлопоты, конечно же, были связаны с нами. Во дворе, возле единственной водопроводной колонки, он соорудил некое подобие костра и повесил над ним котел, чтобы ополоснуть своих «детей» теплой водой.

Я подошел к нему. Он не заметил — изо всех сил дул на сырые поленья, не желавшие разгораться. Я наклонился, чтобы помочь ему. Он повернул ко мне лицо со слезящимися от дыма глазами:

— Отойди, сынок! Если это костер, то и от одного дуновения займется, а коли нет, то и сто мехов не помогут.

Я отодвинулся, а он, заметив оторванную подметку на моем башмаке, стал шарить в карманах своих суконных брюк. Вытащил какую-то бечевку, приказал:

— Ну-ка, поди сюда! Когда в голове шарики за ролики заходят, здесь я не советчик, а вот когда башмак каши просит — это мы мигом исправим. А коли нет ничего другого — и бечевка сгодится.

Я подставил ногу, и чика Груя занялся моим башмаком. Пальцы его стали ощупывать мою голень. Двигались они с какой-то несвойственной им неловкостью, с какой-то особой нежностью. Я понял, что чика Груя прощается со мной. И он тосковал от близящейся разлуки, видно, его мучала совесть, изводила мысль, что он выйдет на свободу, а мы останемся за решеткой. Чика Груя приладил подметку и снова склонился над костром. Сырые поленья упорно не желали разгораться, а он все дул и дул, пока не кончилось время, отведенное для прогулки, и надзиратели не стали кричать:

— Разойтись по камерам! Живо! Эй, ты, что ты там дымишь? Это тебе тюрьма или что?

Чика Груя выпрямился, захватил поленья, чтобы подсушить их до завтра, и присоединился к остальным заключенным. И поскольку надзиратель продолжал ворчать, чика Груя не сдержался и ответил ему:

— Тюрьма — не тюрьма, а раз здесь живут люди, то это поселение, господин надзиратель. А раз есть поселение, будет и дым!

Я подождал его. Мне хотелось побыть с ним еще немного, ведь завтра его уже не будет среди нас. Он нагнал меня и бросил взгляд на подвязанную подметку. Я повертел ногой, показывая, что подметка не отстает, и положил руку ему на плечо. На меня пахнуло ароматом напоенного солнцем папоротника, затем васильков. И я почувствовал себя маленьким и беспомощным, хотя был силен как бык.

Всю ночь я ворочался без сна, размышляя о чике Груе. В его присутствии хорошие становились еще лучше, озлобленные мягчали душой. Сколько раз он вмешивался в столкновения с надзирателями и водворял мир. Одно его слово, и все становилось на места. На таких людей не лают даже лютые собаки. Сам чика Груя как-то сказал мне:

— Собака, распознавшая в тебе человека, сынок, — это уже не собака!

На следующий день, выйдя во двор, я увидел, что чика Груя развел-таки костер и над котлом вьется легкий парок. Я подошел, встал рядом и протянул руки к огню. Чика Груя, улыбаясь, смотрел на меня. Несчастливая улыбка играла не только на его губах — смеялись его глаза, лицо, морщинки, душа его веселилась. И мне почудилось, что не пламя костра согревает меня, а его улыбка. На душе стало легко, и я стал подтрунивать над ним:

— Чика Груя, сегодня придет бумага о твоем освобождении, а завтра ты уже будешь в своем селе. Смотри, если снова найдешь какой-нибудь пулемет, не оплошай, прямиком тащи его к нам — может, он нам пригодится!

Я намекал на то, из-за чего он оказался в тюрьме. Его антифашистское «преступление» состояло в следующем. Как-то ранним утром он запряг волов и отправился в лес за дровами. В лесу набрел на брошенный бог знает кем пулемет. Что ж, не оставлять же его ржаветь, подумал он. И решил захватить пулемет с собой. А через несколько дней стал рассуждать: «Разве эта вещь сделана для того, чтобы пылиться в моем хлеву? Отдам-ка я его партизанам, когда они объявятся. Люди они хорошие, поют нам песни, подбадривают нас, да к тому же жгут долговые книги наших богатеев!» Так он и сделал, но, к несчастью, полиция узнала об этом и чику Грую арестовали. За антифашистскую деятельность арестовали еще несколько крестьян из окрестных сел. Суд над ними учинили скорый: несколько человек приговорили к смертной казни, остальных бросили в тюрьму…

Мы вернулись в камеры. Бумага об освобождении чики Груя так и не пришла.

Не пришла она и на следующий день. Чика Груя забеспокоился. Я стал уверять его, что это обыкновенная бюрократическая проволочка, но он слушал меня рассеянно. Прошло еще два дня. Видя его переживания, мы решили выяснить этот вопрос у тюремного начальства. Тогда он собрал нас и с видом обреченного заявил, что сомневается в своем приговоре, чует его сердце, что в свое время его приговорили к смертной казни. Это было так же неожиданно, как и невероятно. Некоторые арестованные приняли его слова за шутку, другие, лучше знавшие его, в первый момент настолько растерялись, что перестали соображать, третьи решили, что от переживаний чика Груя получил нервное расстройство. Но чика Груя, обтерев шею большим пестрым полотенцем, которое всегда носил с собой, продолжал настаивать на своем: дескать, ему вынесли смертный приговор. Нам потребовалось много времени, чтобы понять, какие у него к этому были основания.

Во ъремя оглашения приговоров в зале суда стоял шум. Председатель судебной коллегии бубнил что-то себе под нос, и подсудимые не могли ничего толком расслышать. Не прошло и получаса, как дверь в их камеру отворилась и какой-то человек прочитал по списку имена нескольких арестованных крестьян. Никто и предположить не мог, что их уведут на расстрел. Но случилось именно это. Чики Грую не было в этом списке, но он все не мог отделаться от чувства, будто слышал, как в суде огласили его смертный приговор. Он связался со своим адвокатом и попросил проверить решение суда. Адвокат сказал ему, чтоб он не волновался, в приговоре у него значится: два года и два месяца.

Все это напоминало плохой детективный роман. Но почему же тогда так задержалась бумага на его освобождение? Некоторые арестованные снова предложили обратиться к начальству. Чика Груя воспротивился: а не лучше ли сначала осторожно выведать, как обстоят дела, а уж потом протестовать? Чтобы хоть как-то успокоить его, мы послали доверенного человека с запиской к известному адвокату с просьбой проверить, в чем дело, и сообщить нам. Мы были уверены, что запаздывающая бумага будет получена со дня на день, и когда придет ответ адвоката, чика Груя уже будет на свободе.

Шло время. Чика Груя грел свой котел и поливал своих «детей» теплой водой из алюминиевого черпака. Почти каждый день, если была солнечная погода, мы видели, как он склоняется над котлом, зачерпывает воду и выпрямляется во весь рост над чьей-то намыленной головой. Подошла однажды и моя очередь. Я разделся и встал на каменную плиту для мытья, специально положенную возле костра. Чика Груя окатил меня водой. Она оказалась довольно прохладной, и я подскочил от неожиданности. Вода обрызгала с ног до головы и Грую, заструилась по потертому кожушку. Я расхохотался. Засмеялся и он, но на сей раз его улыбка мало напоминала ту, у костра, когда мне показалось, что я отогреваюсь ее невидимым огнем. У меня защемило сердце, и я с наигранной бодростью сказал:

— Чую, сегодня еще до полудня придет сообщение о твоем освобождении. Или же ответ от адвоката. В любом случае все будет в порядке.

Он протянул мне мыло и едва слышно пробормотал:

— Твоими бы устами… Но если молния не сверкнет, то и гром не грянет!.. Эх, кабы знать…

Я намылил голову и попросил чику Грую поторопиться. Меня знобило. Он стал поспешно зачерпывать воду. Каменная плита под ногами побелела от стекавшей с меня мыльной пены. Я наскоро вытерся и стал одеваться. Товарищи знаком подозвали меня. Мое предчувствие сбылось: пришел ответ от адвоката. Они процитировали мне его по памяти: «Человек, которым вы интересуетесь, приговорен к смертной казни — расстрелу в двадцать четыре часа. Произошла ошибка, которая случается раз в триста лет. Вместо вашего знакомого расстреляли другого, приговоренного к двум годам и двум месяцам лишения свободы. Ошибка была вызвана большой схожестью в именах и фамилиях. Держите язык за зубами, иначе, если это дело раскроется, приговор будет приведен в исполнение немедленно». Оказывается, два года и два месяца назад действительно, как выразился чика Груя, блеснула молния, а гром грянул лишь теперь. В любую секунду его могли услышать и те, кому не следовало бы, а уж коли они услышат, тогда пиши пропало! Но почему тогда не приходило сообщение об освобождении человека, расстрелянного по ошибке? Ведь срок его заключения истек! Мы бы тогда постарались как-нибудь помочь чике Груе выйти на свободу. Но такое сообщение так и не пришло. Мы строили разные догадки на сей счет, но отсутствие такой бумаги продолжало оставаться для нас загадкой.

Чика Груя жил теперь в постоянном страхе разоблачения и расстрела. Похудел, сгорбился, но заботился о нас все так же. Чтобы искупать всех «детей», ему понадобилось еще много котлов теплой воды. И он каждый день разжигал костер. Бечевка на моей подошве изгнила и порвалась. Он заметил это и подозвал к себе. Вытащил из кармана какую-то тесемку. Я пододвинул ему ногу и присел возле него. Мне было трудно заставить себя заговорить с ним. Я протянул руки к огню и улыбнулся. Чика Груя тоже улыбнулся, но лучше бы он заплакал. Надо было как-то успокоить его, и я, стараясь придать голосу как можно больше уверенности, произнес:

— Раз до сих пор ничего не случилось, значит, все обойдется!

Чика Груя снял свою рыжую шапку, вытер взмокший лоб пестрым полотенцем и положил руку на мое плечо. Я ощутил запах покрытой утренней росой соломы, свежевспаханной земли, комнаты с засушенными на зиму фруктами:

— Не надо, милый! Что может обойтись, коли это уже случилось?!

Что он хотел этим сказать? Может быть, он имел в виду расстрелянного вместо него человека? Я попытался отвлечь его от тягостных мыслей, избавить от этих совершенно ненужных терзаний:

— Ты ни в чем не виноват!

Чика Груя опустил голову:

— И его родная мать ни в чем не виновата, а выплакала все глаза!

Я понял, что чика Груя весь извелся из-за расстрелянного.

Наступило лето 1944 года. Наше дальнейшее пребывание в тюрьме становилось опасным. Мы устроили побег, ушли в партизаны. Чика Груя бежал вместе с нами. Мы вооружили его пулеметом. Для его лет он был тяжеловат, но мы нашли ему коня. Без каких-либо жалоб на холод, голод, мороз он вынес все тяготы походов и сражений. Правда, он никогда не веселился на наших привалах. Я все надеялся, что он оправится, но ожидания мои оказались напрасными.

Однажды рассвет застал нас в горах неподалеку от Велеса. Мы решили немного передохнуть. Чика Груя присел возле какого-то валуна. Первые лучи солнца забегали по складкам его кожушка, но он не обращал ни малейшего внимания на занимавшийся рассвет. Глаза его были устремлены на раскинувшуюся внизу равнину. Я не выдержал, подошел к нему, сел рядом.

— Чика Груя, что же ты не радуешься жизни? Разве мало того, что ты остался жив?

Не отрывая глаз от долины, он сказал:

— Мою радость могила придавила, сынок!

Через месяц с небольшим мы расстались: я вместе с нашим партизанским батальоном им. Васила Коларова ушел в Болгарию, он остался со своим в Югославии. С тех пор я его больше не видел. Если он жив, то, наверное, ему уже за девяносто и все так же «его радость могилой придавлена», хотя он и не повинен в смерти казненного крестьянина. Я часто вспоминаю о нем, особенно когда приходится сталкиваться с людьми, готовыми из-за каких-нибудь пустячных амбиций, тщеславия или же карьеристских соображений шагать по трупам.

Мы оба обрадовались неожиданной встрече: как-никак, не виделись уже двадцать лет. Одетый в дорогой костюм, подтянутый и деловой, Нико схватил меня за руку и засыпал вопросами: где я работаю, как живу, здоров ли?.. Я не успевал отвечать, а он вдруг озабоченно взглянул на меня и поинтересовался:

— Что-то ты похудел, может, болеешь?

— Да нет, — вяло возразил я. — Нервишки, правда, пошаливают, но от этого не умирают, разве не так?

Нико умолк, но через секунду, как будто желая ободрить меня, оживленно затараторил:

— А вот я, должен тебе сказать, чувствую себя отлично! Главное, не беру лишнего в голову, ем за двоих, сплю, как младенец.

Я окинул его взглядом: несмотря на прогрессирующую плешивость, он неплохо сохранился — те же энергичные движения, бодрый голос и округлое, тронутое легким румянцем лицо.

— Что это ты уставился на меня так оценивающе? — рассмеялся он и занес руку, чтобы хлопнуть меня по плечу.

Я невольно отпрянул: некогда железяка, сжимаемая этой рукой, размозжила череп Максиму. Пытаясь загладить неловкость, я неуклюже пошутил:

— Полегче, так и ключицу недолго перешибить!

— Ну, если ты такой хрупкий, — подхватил шутку Нико, — тогда я потихоньку, полегоньку…

Он даже не задумался, отчего это я так резко отшатнулся. Да и сам я, честно говоря, от себя такого не ожидал — ведь все давно выяснилось. Все прошло и быльем поросло! Тогда в чем дело? Откуда этот подспудный страх? Кого и чего я испугался? Нико? Друга молодости, с которым мы когда-то делили «соломенный одр», человека, которого я любил? Судя по всему, с нервами у меня было гораздо хуже, чем я предполагал.

Я предложил ему посидеть в соседнем скверике. Там, на детской площадке, поднимая страшный шум, гоняла огромный зеленый мяч ватага ребятишек.

Нико взглянул на часы:

— Почему бы и нет? Правда, у меня скоро важное совещание, но в запасе есть еще целых двадцать минут.

Мы сели на скамейку. Утреннее солнце ударило прямо в глаза. В ветках еще нераспустившихся деревьев чувствовался мощный напор приближающейся весны. Пахло талым снегом и свежестью. Нико стал рассказывать о том, какие вопросы предстояло обсудить на совещании. В ярких солнечных лучах лицо его казалось мне румянее. Я слушал его вполуха, а память уводила меня назад, в прошлое.

Я пытался вспомнить имя человека, первым сообщившем об убийстве Максима. Это был неказистый, белобрысый субъект, с каким-то птичьим лицом… Новость ошеломила меня, мне показалось, что на голову обрушился потолок — я не мог поверить в это! Да и кто бы мог поверить в подобное? Максим и предательство! Но смертный приговор оставался фактом, и он был приведен в исполнение Нико.

Не успели мы увериться в вине казненного, нас ошеломило другое сообщение: Максим не был предателем. Он пришел на встречу как друг. Получилось так, что одновременно с этой новостью в тюрьме появился и Нико: в квартальной организации случился провал.

Терзался он не меньше всех нас, еще бы, ведь он убил невинного человека, своего товарища, убил в одном из темных закоулков, ночью, причем таким жестоким способом… Мы пытались успокоить его: он же не мог знать, все это трагическая ошибка, он должен превозмочь свои страдания. И он их превозмог. Удивительно скоро он уже мог спокойно разговаривать, спать и даже смеяться…

Все мы хотели этого, и все же я стал испытывать к Нико какую-то неприязнь, особенно когда он смеялся. Я думал: «Как же мало в нем человечности, если он так быстро сумел забыть о содеянном?» И теперь мне казалось, что неприязненное чувство было вызвано той же причиной, по которой. я совсем недавно отшатнулся от него, — страхом. Да, я боялся человека, участвовавшего в революции во имя счастья всех людей, не будучи достаточно человечным.

Абсурдная навязчивость этой мысли ошеломила меня. Между тем Нико продолжал разглагольствовать:

— Знаешь, я явлюсь на это совещание во всеоружии. Ничего не стронется с места, пока есть люди, которые усложняют самые простые вещи. Все должно быть гораздо проще, по-деловому…

Последнее его соображение окончательно добило меня. Оборвав его, я круто изменил тему разговора:

— У тебя есть семья?

— Да, — ответил он после небольшой заминки, видимо, удивившись неожиданному вопросу. — Жена — архитектор, сыну скоро исполнится двадцать лет.

— В его годы мы с тобой сидели в тюрьме.

Нико вытащил бумажник:

— Хочешь взглянуть? Вылитый я.

Я взял фотографию. Действительно, сын был похож на отца. Та же округлая форма головы, те же черты лица. Пробегавший мимо ребенок задел мой локоть, фотография выскользнула из пальцев и перевернулась. Я успел прочитать надпись на обороте: «Папе — от Максима». По лицу Нико пробежала едва заметная тень.

— Ты же знаешь!.. Решил дать сыну его имя… К тому же мне крупно повезло: ведь до того как заподозрить Максима, подозревали меня… Я мог бы оказаться на его месте!

— А он на твоем, — вырвалось у меня.

Нико вздохнул.

— Вполне возможно, просто — везение!

Я снова стал рассматривать лицо его сына. Ах, если бы он хоть немного был похож на своего тезку. Но нет, лицо того Максима было совсем другим, продолговатым, худощавым, со слегка заостренными чертами. Оно выдавало совсем иной склад души. Людей, наделенных такой чуткостью, как Максим, я знал немного. Невольно попытался представить его на месте Нико. Он так же отчетливо понимал бы свою невиновность, но это никогда не стало бы для него поводом для самоуспокоения. И никакими усилиями воли ему не удалось бы вычеркнуть из памяти глаза товарища, с таким доверием смотревшие на него в ту ночь. Теплый свет, излучавшийся ими, превратился бы для него в раскаленные уголья, на которых он корчился бы по сей день. Пара фраз, которой он обменялся с кем-нибудь, превращалась бы для него в диалог между ним и убитым. А каждое рукопожатие с близким ему человеком напоминало бы о том, каким сердечным было пожатие руки невинно загубленного человека. Замкнувшись в себе, он стал постоянно всматриваться в руку, сжимавшую холодное железо. Измучившись до смерти, он предпочел бы отрезать ее, лишь бы ему полегчало…

Возвращая фотографию Нико, я почувствовал, как глаза мои увлажнились. Он все понял и сказал, глядя в сторону:

— Что поделаешь, революция…

— Да, — согласился я и добавил: — И Максиму тоже повезло — он вряд ли выдержал бы на твоем месте.

— Может, ты и прав, — сказал Нико. — Он был слишком чувствительным.

— Ты говоришь это так, точно это был самый большой его недостаток, — с горечью заметил я.

Нико смутился:

— Нет, но ты же знаешь, с какими тяжелыми испытаниями приходилось сталкиваться в те времена! Разве смогли бы мы вынести тяжкое бремя революции, если бы все были такие, как Максим?

В его словах была доля истины, но все же они смутили меня. Я любил обоих, но все же Максим бы мне ближе и понятнее. Он казался мне более человечным, чем Нико. А по словам Нико выходило, что революция — удел тех, кто менее человечен! Нелогично! Ведь любая революция свершается во имя человека!.. Я собрался было поделиться с ним своими мыслями, но передумал. Вместо этого язвительно сказал:

— Тебе повезло и в другом: если бы Максим был жив, наверное, он стал бы одним из тех, кто любит усложнять вещи…

Нико рассмеялся, восприняв мои слова как шутку, и вдруг заговорил о каком-то своем коллеге. Тот любую вещь тщился рассмотреть со всех сторон, запутывался в собственных «за» и «против», старался дотошно разобраться в частностях. Я пытался слушать его, но в душу закрадывался страх, безотчетная боязнь этого человека.

Нико бросил взгляд на часы — он опаздывал. Мы попрощались, он дал мне свой адрес, попросил звонить и встал. Я смотрел, как он шагает по только что вымытому тротуару. Походка у него была энергичная, движения — порывистыми. И тут я подумал, что, может быть, я несправедлив к нему. Ведь все на свете имеет свое место и свой смысл, даже зеленый мяч, которым нечаянно звезданули меня по лбу ребятишки.

Мне стало жаль старика, еще как только его ввели. Да и как не пожалеть — плечики воробьиные, ноги-руки совсем как у птенца. Огромными казались только линзы очков в проволочной оправе и невероятно увеличенные глаза за ними. Такими линзами мы в детстве собирали в одну точку солнечные лучи и поджигали сухие листья.

Я сдвинулся на край соломенного тюфяка, чтобы дать ему место.

Старик поставил небольшой тючок к облезлой стенке камеры, сел, поджав ноги по-турецки, и нацелил на меня толстые линзы. Я впервые видел такие глаза. И не потому, что их увеличивали стекла, — это были не глаза, а два колодца небесно-синего добродушия. «Надо же, старичок точно гном из сказки» — подумал я, собираясь заговорить с ним, но он опередил меня:

— Вот значит, прошу любить и жаловать, дед Бойчо! Так меня, мил человек, знают-дед Бойчо, старый учитель, пенсионер. Старый-престарый, а вот надо же, осудили меня за боже правый. Ну да немного осталось — несколько дней. Только не знаю, зачем меня из тюрьмы в тюрьму таскают. Разве это для такого человека, как я? Вроде все люди добрые, а зло вершат.

— Не все добрые, дед Бойчо, — возразил я мягко, — есть и плохие…

— Ошибаешься, мил человек, ошибаешься, — перебил он меня, — все люди на земле добрые-предобрые, только никто еще не нашел модуса, чтобы самое главное им растолковать.

— Неужели? — усмехнулся я. — Так что же, по-твоему, самое главное?

Старик обволок меня голубым добродушием своих глаз и с готовностью пояснил:

— Что? А вот что: знают люди, что плохо, но знают лишь наполовину. А если что-то знаешь наполовину, то все равно, что ничего не знаешь! Вот это главное и надо им растолковать! Но как именно, как? Все дело в модусе…

Старичок показался мне очень милым, и, чтобы сделать ему приятное, да и поменять направление его мысли, я сказал:

— Ничего, много вещей нашли, как-нибудь и до модуса доберутся!

Он оживился и поучительно поднял свой воробьиный пальчик:

— Попомни мое слово: тогда не будет ни обмана, ни воровства! Человек обманывает и крадет, потому что только наполовину знает, что такое ложь и что такое кража.

Мне стало смешно. Чтобы не обидеть его, я сделал серьезное лицо и не менее серьезно спросил:

— А ты, дед Бойчо, не пытался?

— Что? — не понял он моего вопроса.

— Как что? Модус не пытался найти? — уточнил я.

Старик зябко поежился и вздохнул:

— Как не пытаться, пытался я, мил человек. Да только это все равно что искать попавшую в глаз человеку соринку. Выворачиваешь веко, смотришь тут, смотришь там, нет ее. Покажется тебе, что увидел, сунешь палец, чтобы вытащить, так нет, глаз изворачивается, слезится, краснеет, будто самое большое зло хочешь ему сделать. Эти попытки меня до тюрьмы и довели. И то за что, спрашивается? Стою я как-то утром на трамвайной остановке, хотел за пенсией в центр ехать. Трамвай опоздал. Народу набралось — тьма: рабочие, чиновники, все на работу спешат. Вдруг, откуда ни возьмись, из переулку паренек выбежал и прямо к нам, а за ним полицейские гонятся. Увидев толпу на остановке, полицейские начали кричать: «Держи вора!». Люди сбились в кольцо. Вот так, а паренек приостановился и крикнул: «Товарищи, я не вор, я коммунист!». Как только он это сказал, кольцо разомкнулось и парень вынырнул из него. Паренек-то убежал, а полицейские никак не могут прорваться из окружения. Вроде бы случайно, в неразберихе, но люди не выпускали их. Пока они выбрались из толпы, паренек скрылся.

Схватил я одного из полицейских за рукав. Не буду тебе рассказывать, откуда только слова взялись, и как я их только не честил, чтобы он понял, как это плохо — называть человека вором, когда он не вор. А полицейский не долго думая защелкнул наручники у меня на руках. И по дороге, и в самом полицейском управлении я продолжал разъяснять ему, что именно я вижу в этом плохого, но они заткнули мне рот тряпкой. Потом я и в суде пытался объясниться, но не смог — председатель суда выгнал меня.

Много я натерпелся, право слово, не для меня это дело. Модус зла должен установить кто-то куда умнее деда Бойчо. Знаю я это, хорошо знаю, да только иной раз точно изнутри что-то подтолкнет — я снова пытаюсь..

Я и не заметил, как стемнело. Первый день прошел. Развязал старик потертый тючок, развернул такой же потертый половичок и укрылся. Я тоже лег и подумал: «Смешной старичок, немного чокнутый, и разговоры у него смешные, а вот надо же — ничуть не смешно!»

На утро я увидел, что он встал раньше меня и приготовил немудреный завтрак на двоих. Я ел, то и дело посматривая на дверь, не подсунут ли мне под дверь газетную вырезку с последней речью Геббельса. Наконец вырезка была у меня. Я прочитал речь вслух. Дед Бойчо слушал, слушал, а потом вознегодовал:

— То же мне — министр пропаганды! Не министр он, а самый настоящий брехун, не министерство у него, а самая большая брехальня, а его пропаганда — не пропаганда вовсе, а брехня! Но люди и это знают лишь наполовину!

Раздался стук в стену — это из соседней камеры предупреждали, что главный надзиратель начал поверку. Я спрятал вырезку. Главный вошел почти в ту же секунду, оглядел камеру и вышел. Дед Бойчо проводил его взглядом и повернулся ко мне:

— Видел? Что прикажет ему директор — согласен, не согласен, выполняет. Прикажет повесить нас — вздернет и глазом не моргнет! Главный — да слуга! Директор еще больший слуга, потому что он слушается во всем прокурора. А поди попробуй, спроси их, что они знают о себе? Ответят: что они главные, значит, знают правду только наполовину!

На прогулке мы смешались с остальными заключенными. Старик семенил некоторое время за мной на своих воробьиных ножках, а потом оставил меня. Смотрю, директор идет куда-то через двор, а дед Бойчо преградил ему путь:

— Извините, можно вас на минутку?

Я остолбенел: «Неужто опять его черт попутал?⁴¹ Предположение мое оказалось верным. Воробьиная шея старика как-то странно вздулась, и он отчетливо сказал:

— Господин директор, вы знаете, что такое слуга?

— Знаю, и что из того? — рявкнул в ответ большой начальник.

Я вытаращился: старик явно решил искать модус зла, на этот раз посредством вопросов, и потому продолжал в том же духе:

— А вы не задумывались над тем, какие бывают слуги?

Директор увидел во всем этом насмешку, разозлился и потащил старика в карцер. Я упросил его отпустить старика, намекнув, что у него не все дома. Директор махнул рукой и пошел своей дорогой. Хорошо, что дед Бойчо не понял, каким образом я его спас.

Когда мы вернулись в камеру, старик казался сильно расстроенным и все вздыхал. Я не мог смотреть на его измученное лицо, но он то и дело дергал меня за руку:

— Сплоховал я, мил человек. Нужно было получше момент выбрать, когда он в хорошем настроении. Тогда бы он выслушал меня…

— Не станет он тебя слушать… — сказал я немного сердито и, чтобы отвлечь его внимание, заговорил о другом. Но он будто не слышал меня:

— Нет-нет, я знаю! И вопросы надо было поставить тоньше, глубже…

Наш безрезультатный разговор продолжился до вечера. Так закончился второй день. На третий день с утра задул южный ветер. Его знойное дыхание донесло до нас запахи пробудившейся земли и набухших почек. Лучи солнца протянулись к нам сквозь ржавую решетку и уперлись в стену камеры. Мне очень захотелось посмотреть, что там, на улице. Я осторожно вскарабкался к решетке. Ветер, устремляющийся к синеющим в прозрачной дали горам, ласкал мне лицо. Мне хотелось охватить взглядом всю эту ширь. Видимо, я забылся и высунулся дальше, чем можно было, потому что солдат на вышке выстрелил. Пуля ударилась в угол камеры. Я свалился и зло воскликнул:

— Изверг! Ведь убить мог!

Дед Бойчо подбежал ко мне, чтобы убедиться, что я цел и невредим. Я продолжал ругать караульного. Тогда старый человек зажал мои губы ладонью:

— Ты не прав! Он хороший паренек, просто наполовину знает, что есть зло. Ему сказали: увидишь голову заключенного в окне — стреляй! Вот он и стреляет. Для него заключенный — не человек. А думаешь, он не знает, что такое убийство? Знает, и даже оно глубоко ему противно. Но не знает, что он сам — убийца, поставленный убийцами. Да и как ему понять это, мил человек, если фашисты называют его не убийцей, а солдатом.

Я был слишком подавлен, чтобы отвечать старику. Я молчал до самой прогулки. Старик не пожелал выходить. Я вышел один. Во дворе товарищи сделали мне выговор за то, что я выглядывал из окна. В камеру я возвращался в еще более подавленном настроении, но не успел я войти, как новый выстрел вдребезги разбил тишину. Я вбежал в камеру — дед Бойчо корчился в углу с разорванным ухом. Понятно: неудачная попытка разъяснить солдатику, что к чему. Я принялся перевязывать ему ухо, а он в это время возбужденно рассказывал:

— Все пошло очень хорошо, мил человек! Только вот сплоховал я, сказал три слова, которые не следовало говорить! Как только сказал я эти три слова, солдатик тут же выстрелил.

Он не смог продолжить — вошел надзиратель. Солдат указал камеру, и главный приказал отвести провинившегося в карцер. Старичок взял с собой верхнюю одежонку и пошел отбывать наказание. Тайком от надзирателя я сунул ему в карман свечи — чтобы не сидел впотьмах — и переписанные лекции по историческому материализму — он любил читать.

Жаль мне было старика, особенно по ночам. Я видел его, маленького, сухонького, склонившимся над огоньком свечи. Он казался мне все меньше и меньше, пока совсем не исчезал. И тогда оставались только два колодца глаз, и они все увеличивались. Я погружался в их небесно-голубое добродушие и незаметно засыпал.

Он вернулся через трое суток, едва держась на воробьиных ножках. Проволочные очки поржавели от сырости, но глаза за толстыми стеклами сверкали. «Может, нашел что-нибудь в связи с модусом?» — предположил я и не ошибся. Как только надзиратель вышел, старика словно прорвало:

— То, что ты, мил человек, дал мне почитать — чудо! Что толку ломать голову над модусом, когда такое писание есть на свете! Читал я, читал и озарило меня!

Я не мог догадаться, что озарило старика. Но он не дал мне гадать — снял проволочные очки, поковырял ногтем ржавчину на оправе и начал с самого существенного:

— Вот скажи мне, что можно сделать?.. Это должно попасть в руки каждого гитлеровского солдата!

— Лекции по историческому материализму? — спросил я, не веря своим ушам.

— Именно они, — оживился он. — Прочтут это все солдаты, тогда конец!

Я ничего не понял. Дед Бойчо надел очки, чтобы лучше видеть меня, и без промедления разъяснил все как есть.

— Конец, говорю тебе! Сразу, как только это писание попадет им в головы, они забросят винтовки и война кончится, мил человек!

Я покачал головой:

— Да, но…

Старик сел на соломенный тюфяк.

— Хочешь сказать, что это трудно организовать? Может, ты и прав, шутка сказать — миллионы солдат!

Мне не хотелось лишать его надежды, поэтому я перевел разговор.

— Так война, дед Бойчо, скоро кончится, Красная Армия наступает!

— То, что наступает, это хорошо, пусть наступает, — грустно покачал он головой, — но жертвы, человеческие жертвы? Самое страшное из всех зол — это война. Люди знают это и все равно воюют, потому что и это зло знают лишь наполовину. Да и страх есть. Каждый себе говорит: «Не пойду воевать, покарают смертью!» Но если все забросят свои повестки и будут заниматься своим мирным трудом, что тогда могут им сделать, а? Я однажды сказал это одному, так он обозвал меня ненормальным. Выходит, нормальные те, кто идут убивать друг друга! Дивлюсь я, мил человек, и пока жив, буду дивиться: как это выходит, что самые простые и самые возможные человеческие вещи оказываются самыми сложными и самыми невозможными!

Когда он говорил, его трясла лихорадка. Я потрогал его лоб — огонь. Простудился старик в карцере. К вечеру у него поднялась высокая температура. Всю ночь я не смыкал глаз, а он бредил одно и то же: «Модус нужно найти, модус!» Еле выжил старик. А когда выздоровел, пришло извещение, что его освобождают. Скатал старик свой тонкий тючок, сунул его под мышку, как под воробьиное крылышко, и ушел.

Через год и я вышел из тюрьмы. Под мягким сентябрьским небом алели знамена победы. Радовались люди. Я пошел по адресу, оставленному мне дедом Бойчо. Старика я не нашел — бомба попала прямо в его домишко. Если верить его соседу, старик показался здесь, но, увидев разрушенный дом, ушел куда-то. По мнению другого соседа — никуда он не ушел, а просто отправился к своим старым знакомым, полицейским, растолковывать им, на этот раз без кляпа во рту, то, что не смог разъяснить им, когда они его арестовали. Его избили, он не выдержал побоев и умер. По мнению третьих, полицейские не избили его, а вызвали врача-специалиста. Он постукал его тут и там и увел с собой.

А мне так хотелось, чтобы он был жив, хотелось увидеть его где-нибудь меж просветленных человеческих лиц. Иногда мне казалось, что я вижу его воробьиную фигурку, но она мигом исчезала из виду. А два колодца за огромными линзами очков оставались и становились все больше и больше. Я погружался в их добродушие, мне представлялось, что дед Бойчо не жил со мной в одной тюремной камере, а был моим оптимистическим сном, перенесшимся в будущее, и это будущее теперь с нами — протяни руки и коснешься его.

Бежали мы после полуночи. Шли быстро и тихо, построившись в колонну по одному. На рассвете нам нужно было быть далеко от Скопле и городских казарм. Половина партизанской бригады, освободившей нас, шла во главе колонны, другая половина — позади. Наши освободители вели нас и в то же время охраняли. Недавние политзаключенные, мы уже чувствовали себя партизанами, хотя оружия у нас еще не было. По колонне то и дело передавались приказы: «Внимание, проходим мимо населенного пункта!», «Не останавли-ваться!».

Во мраке я не видел ничего, кроме шагавшего передо мной чуть вразвалку высокого, почти двухметрово-ростого Грозю. Точно так же, слегка подавшись вперед, вышагивал он из угла в угол между нарами в камере, увлеченный какой-нибудь из своих лекций на тему «Происхождение жизни и человека». Нелегко было вводить в науку малограмотных крестьян, но Грозю справлялся сравнительно легко. Когда слушатели уставали, он давал им отдых. Расскажет, бывало, анекдот или изобразит тупоголового надзирателя. Посмеются крестьяне, завернутся в бараньи тулупчики и снова внимательно слушают. Во время лекций он тоже не давал им скучать. Умело использовал неожиданные сравнения, народные поговорки, присловья — глядишь, и материал легче усваивался. Крестьяне многое узнавали, любили его и, как говорится, готовы были за него в огонь и в воду. Любили его и все политзаключенные. Не было спора, чтобы он не оказался в центре и не убедил остальных в своей правоте. Бывало, торчит в центре собравшихся его костлявая фигура, Грозю вдохновенно чертит в воздухе, скажем, будущую реактивную межпланетную ракету.

По колонне передали приказ: «Удвоить внимание, подходим к железнодорожной линии!» Я задержал дыхание. Не прошло много времени, и мы пересекли рельсы — кругом не было ни души. Когда мы поднялись на насыпь, я совершенно отчетливо увидел очертания огромной горы перед нами. Затаившись под звездным небом, она спокойно поджидала нас. Неужто и в самом деле удалось бежать? Мне все не верилось: сколько раз мне снились побеги!

Вылко, шедший позади меня, прибавил шагу. Я подумал, что он хочет что-то сказать мне, но он обошел меня и догнал Грозю. Некоторое время он молча шел позади, а потом слегка дернул его. До меня донесся его взволнованный голос:

— Браток, мы станем партизанами!.. Перед нами будущее…Мне бы твои способности, я бы генералом стал!..

Грозю не ответил, только слегка повернулся к нему вполоборота. Насколько я успел его узнать, о генеральских лампасах он не мечтал. Не получив ответа, Вылко замедлил шаг, выждал, пока я пройду мимо, и снова занял место позади меня. Я слышал его тяжелые шаги, и случившееся не выходило у меня из головы.

«Мне бы твои способности, я бы стал генералом!»

Меня удивила не столько мечта Вылко, сколько то, что он выбрал донельзя неподходящий момент для подобного рода откровений. Этой ночью мы только что вырвались из-под обстрела немцев, блокировавших дорогу около тюрьмы, чуть не утонули в Вардаре и еще не знали, сможем ли подобру-поздорову уйти в горы. Очевидно, выплеснулось давнее, затаенное и страстное желание. Это проявилось и в голосе его, и в интонации. Никогда прежде я не слышал, чтобы этот по природе неразговорчивый, суховатый человек, даже физически являвший собой полную противоположность Грозю, — коренастый, плотный, коротконогий, волосы начинаются чуть ли не с самых бровей — говорил с таким вдохновением.

Вылко тоже был лектором — он преподавал политэкономию. Только метод его преподавания коренным образом отличался от метода Грозю. Усевшись по-турецки, он говорил по подробно составленному плану, со ссылками на цифры, с цитатами и строгими определениями. Слушателям — тем же крестьянам, которых учил и Грозю, — он внушал уважение, но в головах их не откладывалось никаких знаний. Педантичный и строгий, Вылко не позволял им отвлекаться ни на миг и был очень доволен, когда кому-нибудь удавалось вызубрить материал.

Две разные манеры преподавания давали разные результаты. Люди радовались Грозю и скучали у Вылко. Более того, по утрам, когда Вылко будил крестьян на лекцию, они потягивались на нарах, долго и нехотя натягивали суконные порты, непонятной скороговоркой бормоча себе что-то в прокуренные усы. У Грозю все было наоборот. Он сам любил поспать и часто еще сонный долго протирал костлявой рукой глаза, недовольный, что его будят так рано.

По характеру Вылко был добрым и в душе не хранил дурных чувств к своему коллеге лектору. Он даже признавал его более способным. Но это отнюдь не мешало ему считать, что он превосходит Грозю. По его мнению, он, Выл ко, обладал в высшей степени важным для коммуниста качеством — дисциплинированностью, в то время как Грозю то и дело подвергался серьезной критике. Так он говорил лично мне: «Не дисциплинирован, жаль его способностей — пропадут даром!» Как член тюремного руководства Выл ко несколько раз предлагал объявить Грозю выговор за те или иные случаи проявления интеллигентского индивидуализма. Его понимание дисциплины, разумеется, сильно отличалось от взглядов Грозю по этому вопросу. По мнению Вылко, дисциплина — это прежде всего выполнение приказаний вышестоящего. Грозю этого не отрицал, однако считал, что исполнитель должен быть убежден в их разумности.

Но несмотря на самомнение дисциплинированного коммуниста, Вылко беспокоился о результативности своей лекционной деятельности. Однажды он подсел ко мне, почесал пятерней густую щетину и сказал задумчиво: «Что он способен — бесспорно, но есть и еще один момент: его материал гораздо более благодатен. Знай рассказывай: это так, это сяк — сказка! И люди слушают. Ему бы мои цифры и определения, тогда по-смотрим!» Я подозвал Грозю и предложил им поменяться. Он принял предложение без всяких колебаний. Ничего не вышло. Вылко сел по-турецки и, приподняв плечи, так разложил по полочкам «Происхождение жизни и человека», что если бы не дисциплина, слушатели ни за что не смогли бы сосредоточиться и слушать. Грозю же зашагал, покачиваясь, между нарами. Как он ухитрился привлечь их внимание — не знаю, но только люди в кургузых бараньих тулупчиках и суконных портах навострили уши — черствая наука политическая экономия вдруг стала живой.

Запахло прелой листвой — мы были у подножия горы. Над головой шумели буки. Меж ветвями показалась ущербная луна. Пронизывала предрассветная сырость. Приказы по колонне не прекращались: «Отставить разговоры!», «Не кашлять!», «Не курить!». Я чувствовал себя очень усталым, но об отдыхе нечего было и помышлять — шаги впереди и позади меня постоянно напоминали, что нужно идти.

«Мне бы твои способности, я бы стал генералом!»

И все же, почему именно это было сокровенным желанием Вылко? Если не принимать во внимание его сухость, у него были свои возможности. Он мог бы стать хорошим финансистом, математиком, физиком. А может, он считал, что отличительная его черта-дисциплина — более всего необходима для генеральского чина? Но почему же Грозю не помышлял о лампасах? А ведь из него получился бы прекрасный генерал — с его-то организаторскими способностями, умом, смелостью. А может, его страшила военная дисциплина? Да нет, с дисциплиной он не был в разладе, он и сам был по-своему дисциплинированным, хоть Вылко этого и не понимал.

Здесь было что-то не так. Я хотел это понять, и ни усталость, ни горная круча, ни корни деревьев, о которые я то и дело спотыкался, не могли меня отклонить от этой мысли. Постепенно мысли мои приняли другой оборот, и я вспомнил о том, как Куприн описывал свои первые впечатления о Толстом. Он встретился с ним на палубе парохода. Лев Николаевич беседовал с группой французов как настоящий француз. Потом остановился перед группой дворян и вдруг превратился в дворянина. Потом присоединился к обществу мужиков и стал похож на мужика. Куприн чувствовал, как и французы, и дворяне, и мужики были готовы исполнить любое желание Толстого. Над всеми этими людьми, писал он, великий писатель имел какую-то естественную власть…

Мне показалось, что мысли Куприна, в применении к двоим моим товарищам, позволяли найти более или менее удовлетворительный, по крайней мере для меня, ответ: Вылко стремился к генеральскому чину, чтобы компенсировать отсутствие личного обаяния, Грозю не стремился к этому, потому что оно у него было естественным, врожденным.

Еще не рассвело, когда мы поднялись на вершину горы. Была дана команда: «Привал». Отвыкшие от ходьбы политзаключенные свалились с ног, кто где стоял. Я опустился на твердую землю и мгновенно заснул.

Только я собрался выйти из дому, как на пороге появилась девушка. Меня поразило не столько ее внезапное появление и ее красота, сколько то, что она была без паранджи. Ведь мы стояли в мусульманском селе. Перед тем как нас расквартировать, командир предупредил, чтобы мы щадили нервы местных жителей, то есть не засматривались на женщин. Поэтому мне показалось странным, что мусульмане допустили такое: девушка, да еще такая красавица, ходит с открытым лицом. Может быть, она из другого, христианского села, а, может, взбунтовалась против приверженцев корана или, может, с неба упала?

Пока я терялся в догадках, девушка испуганно и неподвижно стояла в дверях. По ее синим испуганным глазам я понял, что она готова убежать. Чтобы задержать ее, я завел разговор:

— Добрый день!

Она кивнула.

— Как тебя зовут?

— Айше.

Голос у нее был чистый и приятный. Это придало мне смелость, и я продолжил:

— А сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

Я смотрел на ее плечи, на перехваченную тонким пояском талию, на стройные ноги — она казалась старше своих лет. Айше смутил мой изучающий взгляд, и она отвела глаза.

— Ты почему без паранджи?

— Я надену ее, когда мне исполнится семнадцать, — игриво ответила она и улыбнулась.

Улыбка ее обдала меня нежной лаской. Такая улыбка бывает только у самых женственных женщин. А здесь ее не считали женщиной. Для них Айше была еще ребенком. Какая чепуха! Мне захотелось сказать ей что-то очень приятное, но что именно, я не мог придумать. Пошарив в ранце, я достал лежавшее там бог знает с каких пор печенье и протянул ей. Она испуганно отстранилась:

— Нет, нет, у нас сейчас рамазан!

Я знал, что мусульмане строго соблюдают этот праздник поста, но, несмотря на это, настоял:

— Возьми, никто не увидит! Давай есть вместе!

Айше с. опаской оглянулась и стала лакомо грызть печенье. К ее губам прилипли крошки, но ей и в голову не пришло стряхнуть их. Печенье кончилось. Тогда она открыла скрипучую дверцу стенного шкафа, нырнула в него и, улыбаясь до ушей, достала оттуда целую пригоршню сушеных диких груш. Она стала есть их с таким наслаждением, что даже забыла предложить мне и только время от времени по-детски доверчиво и заговорщически поглядывала на меня. И я подумал: «Правы мусульмане, она действительно еще ребенок».

Вдруг со двора послышалось:

— Айше! Айше!

Она вздрогнула, глянула в окно и покраснела.

— Айше! Айше! — позвали ее снова.

Она без нужды оправила на себе одежду и быстро вышла. А я успел заметить, что она по-женски смутилась. А как же? Вдруг узнают, что она была здесь не одна? Я стоял посреди большой комнаты и улыбался:

— И все-таки Айше — женщина!

Мне стало скучно одному в доме, и я решил пройтись по селу. На площади собрались бойцы. Одни чистили оружие, другие — отдыхали, греясь на солнышке, третьи курили. Я шел без определенной цели, а перед глазами у меня стояло смущенное лицо Айше и ее нежная, как ласка, улыбка. Я не заметил, как обошел все село и снова оказался на площади. Какой-то боец неожиданно хлопнул меня по плечу и заставил выйти из забытья:

— Смотри!

— Куда?

— Вон там! По-моему, тебя зовут!

Я оглянулся и увидел Айше с двумя кувшинами воды, которые стояли у ее ног. Она, видно, несла кувшины домой, но, увидев меня, поставила их на землю и теперь махала мне рукой. Волнуясь, я подошел к ней. Она радостно улыбалась. Достав из-за пазухи кусочек сахару, протянула мне. Я обомлел: если бойцы это увидят, непременно поднимут на смех. Поэтому поспешил уйти. Она не поняла моего смущения и, подняв кувшины, с довольным видом пошла к своему дому. Я с досадой отвернулся:

— Ну и ребенок!

Пройдя быстрым шагом через площадь, я вышел на околицу села и поднялся на холм. Оттуда виднелось все село с маленькой мечетью в центре. Глазами я искал дом Айше и мысленно укорял себя: «Обманула меня ее улыбка и то, как она смутилась, когда ее позвали. Все гораздо проще: улыбка была выражением простодушной вежливости, а остальное объяснялось неудобством от того, что она нарушила религиозный закон. Ведь позвавшая ее женщина могла догадаться, что Айше ела во время рамазана. Ну что ж, я получил кусочек сахару, и это помогло обуздать мне разыгравшуюся фантазию!»

Я облазил все окрестные холмы и почти сумел забыть о ней. Только когда осеннее солнце склонилось к западу, я спустился в село. Отдохнувшие партизаны вновь собрались на площади. Я подошел к ним и вдруг увидел Айше. Она суетилась во дворе своего дома. Я стал наблюдать за ней. А она, собрав щепки у сарая, куда-то уносила их, а потом высыпала там же, где взяла. Вешала половичок на веревку, потом снимала его, опять вешала, принималась было выбивать, но тут же хваталась за другую работу. Всем своим видом она вроде показывала, что ни до кого ей нет дела, а сама все время поглядывала в сторону партизан, разыскивая меня взглядом. В ней угадывалось какое-то нетерпение, тайное желание и томление. Не знаю почему, но я разозлился на себя: «Глупец слепой, не видишь разве, что она настоящая женщина?»

Только я собрался пойти к ней, как появился наш командир. Он сообщил, что мы остаемся в селе на ночлег, установил комендантский час и назначил две смены часовых. Мне выпало заступать на пост после полуночи. Выслушав командира, я посмотрел во двор. Айше куда-то пропала. Я прогулялся к колодцу, но и там ее не было. Искать ее больше не стал — солнце скрылось за холмами, комендантский час начинался с наступлением темноты, жители села разошлись по домам.

Когда совсем стемнело, я пошел на свою квартиру. Делать было нечего, и я улегся спать. Подняли меня в полночь. Еще не проснувшись как следует, я забросил автомат на плечо и отправился на пост.

Среди разорванных облаков в небе плыл ясный месяц. Когда он выкатывался из-за них, тьма убегала прочь, прячась под стрехами, за углами домов, в ветвях деревьев. Как только месяц скрывался, она выползала из своего убежища. Наблюдая за игрой света и тени, я окончательно проснулся.

Во время одного из таких лунных «затмений» я услышал шаги. Вглядываясь в темноту, заметил крадущуюся тень и навел на нее автомат:

— Кто идет?

Тень, не останавливаясь, двигалась прямо на меня.

— Стой!

Тень заскользила еще быстрее. Месяц выплыл из-за тучи, и в нескольких шагах от себя я увидел Айше.

— Ты куда?

Она удивленно ответила:

— К тебе. А что?

— Уходи сейчас же. Выходить из дому запрещается. Буду стрелять!

Она удивилась еще больше.

— Как же ты будешь стрелять, ведь мы с тобой друзья?

Мне стало неловко: чего это я, в самом деле, схватился за автомат? Она подошла ко мне и протянула руку. Сделала она это как человек, которому нечего стесняться.

— Не спится. Выглянула в окно и увидела тебя. Наверное, только мы с тобой сейчас не спим.

Она села. Глупо было торчать рядом, и я тоже сел. Айше весело посмотрела на меня и спросила, съел ли я сахар. И протянула еще один кусочек. Я был готов обидеться, но, увидев, как она радуется, проглотил обиду и разломил кусочек на две половины — одну для нее, другую — для себя. Она положила свою половинку в рот и громко захрустела. Месяц снова ушел за тучу. В темноте я криво усмехнулся, подумав:

— Как ни крути, а она еще ребенок!

Чтобы не молчать, я принялся рассказывать ей какую-то смешную историю. Айше рассмеялась. Я попросил ее смеяться потише. Она притихла и, желая показать, какая она послушная, положила голову мне на грудь. Посидела так молча, а потом сказала:

— Я слышу удары твоего сердца.

Я ничего не ответил. Она прижалась ко мне сильней:

— Какой ты теплый… А мне холодно.

Я укутал ее своей курткой и прижал к себе. Она умолкла. Я чувствовал, как ею овладевает сладкая истома. Она растерянно посмотрела на меня. Влажные глаза ее блестели в темноте. Не успел я осознать до конца, что с нами происходит, как Айше вырвалась у меня из рук и убежала. Ошеломленный, я вскочил: «Вот видишь, к тебе пришел ребенок, а убежала женщина!»

Утром наша партизанская колонна прошла по площади. Провожали нас всем селом. В толпе я разглядел и мою знакомку. Увидев меня, она бросилась ко мне с явным намерением повиснуть у меня на шее. Я подумал: «Вот она, ребенок Айше!»

Но что-то заставило ее устыдиться своего порыва, она остановилась посреди дороги, опустила голову и издали помахала мне на прощание. Мне показалось, что в ее прозрачно-голубых глазах сверкнули слезы. Я тоже помахал ей и закончил свою мысль: «А это-женщина Айше!»

Стало мне и весело, и грустно — видно, я полюбил и ту, и другую.

Штаб знал, что в двадцати километрах отсела, в котором остановился наш партизанский отряд, находится большое охраняемое имение. Его нужно было захватить. Задача довольно трудная. Командиры долго совещались и решили провести операцию около полуночи. Отряд немедленно выступил в поход. Проводником вызвался местный крестьянин. Он выбрал трудную, но самую безопасную дорогу. Пробирались мы по обрывам и оставленным ливнями рытвинам, карабкались на скалы, под которыми зияли вселяющие ужас пропасти. Продираясь сквозь колючий кустарник, мы исцарапали в кровь лица и руки. Вдобавок ко всему в ущелье опустился такой густой туман, что мы с трудом различали друг друга. От влажного воздуха перехватывало дыхание, першило в горле. Но кашлять было нельзя. Оставалось только утешать себя тем, что туман поможет нам успешно провести эту операцию.

Как и было предусмотрено, к месту сражения мы вышли в полночь. Стараясь не выдать себя, стали окружать имение. Нужно было подойти к нему как можно ближе и по сигналу начать атаку. Неожиданность удара должна была парализовать охрану. Поэтому мы рассчитывали обойтись без потерь.

Долгое время, продвигаясь ползком, мы из-за тумана и темени не могли ничего разглядеть даже в каких-нибудь двух метрах. Рядом со мной полз один серб. Я несколько раз видел его в деле, и потому его присутствие придавало мне смелости. Глаза у меня болели от того, что приходилось постоянно напрягать зрение и вглядываться в темноту. Я уже подумал, что мы заблудились и что впереди нет никакого имения. Но приказ есть приказ. Справа и слева ползли другие партизаны, и я чувствовал их готовность в любую минуту подняться в атаку.

Вдруг я увидел впереди что-то, напоминающее человеческую фигуру. Наверное, это был часовой. Я подполз к сербу и легонько толкнул его локтем. Он замер и тоже стал напряженно вглядываться в темноту. Мы подползли ближе. Да, это был часовой. Он стоял к нам спиной. Мы вплотную приблизились к нему и уперли дула автоматов ему в спину. Мой товарищ шепотом приказал:

— Руке у вис!

Солдат, медленно поднимая руки, осторожно обернулся и взволнованно спросил:

— Вы партизаны?

— Партизаны!

— Наконец-то, — с облегчением вздохнул он. — Мы вас давно ждем.

Примерно такой же разговор мы услышали недалеко от нас. Солдаты решили присоединиться к партизанам, они знали, что мы рядом, и ждали нас.

Уже через десять минут партизаны и солдаты обнимались. В имении мы обнаружили сложенные пирамидой винтовки. Несколько офицеров лежали на полу — связанные и обезоруженные.

Один солдат в очках, высокий, светловолосый и худой, кивнув в сторону связанного начальства, сказал:

— Полюбуйтесь на них! Они почти все такие. Хотя и понимают, что больше никому не нужны и не могут управлять, но не хотят добровольно уйти, держатся за власть до тех пор, пока их не свяжешь!

Как и предусматривал штаб, операция прошла успешно, без потерь.

Я даже не заметил, как отбился от отряда. Вместе со всеми я выполнял приказ — под прикрытием оврага мы меняли дислокацию, стараясь избежать встречи с посланной против нас воинской частью. В овраге лежал густой туман, и из-за этого я потерял ориентировку. Видеть своих товарищей я не мог — только слышал их шаги. Но, странное дело, шаги отдалялись все больше и больше. И только выбравшись из тумана, я понял, что произошло. Оказывается, я шел по оврагу, который расположен параллельно тому, по которому продвигался весь отряд. Но параллельно они тянулись не больше ста метров, а потом мой овраг делал почти полный поворот.

Я оказался на открытой местности. Солдаты приближались. Вскоре они заметили меня. Если я брошусь догонять своих товарищей, то наведу на их след врага. Я осмотрелся. Надо мной — горы, рядом — редкий буковый лесок, внизу — село, около тридцати крестьянских домишек. В таких селах Западной Болгарии жили бедные, но исключительно гостеприимные люди. Попадешь в такое село, и первый встречный пригласит тебя в дом. Даже самые бедные всегда найдут, чем накормить гостя.

Я решил спуститься к подножию горы. «Сделаю вид, что я местный, ходил на виноградник и теперь возвращаюсь домой». Спускаюсь, а сам незаметно наблюдаю, как ведут себя солдаты. Они несколько раз останавливались, видно раздумывая, что предпринять, а потом продолжили свой путь. Хитрость, видно, удалась, и я успокоился. Решил, что в село заходить не буду, пройду по его окраине и встречу отряд у другого склона горы. «Солдаты уйдут, и все будет в порядке! — подумал я. — Лишь бы никого не встретить — на этот раз славянское гостеприимство может создать мне неприятности». Спрятав под куртку пистолет и гранаты, я ускорил шаг.

Не успел я обойти стороной первый же дом, как из сарая вышла женщина. Она поправила на голове черный платок и направилась в мою сторону. Лицо засветилось радостью.

— Добрый день, сынок!

— Добрый день!

Случилось то, чего я боялся больше всего, — женщина не удовлетворилась приветствием. Ей явно хотелось поговорить.

— Как зовут-то тебя, сынок?

— Момчил, — назвал я первое пришедшее мне в голову имя.

— Момчил, говоришь, — еще больше оживилась женщина. — Моего сына тоже зовут Момчил. Он в армии служит. Ему, наверное, столько же лет, сколько и тебе. Господи, разбросало вас по белу свету, а бедные матери и не ведают, где вы, что с вами. Вырастили, выходили они детей, а чужие люди забирают их. Куда путь держишь, сынок?

Я назвал близлежащее село. Женщина удивилась:

— Так далеко? А откуда ты родом?

Я назвал другое село. Она всплеснула руками:

— Мои родственники оттуда, я всех там знаю. Как твоя фамилия?

Дальше врать было некуда. Я не мог назвать свою фамилию и в сердцах ответил:

— Не расспрашивай меня. Не могу я тебе сказать, ни кто я, ни откуда родом, ни куда иду!

Женщина всполошилась:

— Прости, сынок!.. Вот ведь я глупая. Расспрашиваю о том, что надо и не надо!

Я попросил ее, чтобы она никому не говорила о том, что видела меня, и пошел. Она немного постояла, потом догнала меня, схватила за руку:

— Пойдем ко мне, я покормлю тебя!

Я стал отказываться, но женщина настаивала. Кто не бывал в этих краях, тот не знает, как можно обидеть человека, отвергнув его гостеприимство. Поэтому я сказал, что зайду, но только на минутку, возьму немного хлеба. Но где там! Она привела меня в дом и вместо того, чтобы дать скорее кусок хлеба и отпустить с богом, стала накрывать на стол. Нарезала черного, как земля, хлеба, брынзы, желтой и сухой, принесла соленых огурцов. И все это время говорила, не умолкая, что я похож на ее сына — и голос у меня такой же, и пригож я так же, как он. В глаза мне все время заглядывала, признавалась, что у нее такое чувство, будто это ее сын пришел на побывку. Вспомнил я про солдат, что шли на нас с облавой, и говорю:

— По дороге я встретил солдат, может, и твой сын там?

Женщина присела к столу, положила руки на колени и вздохнула:

— Нет, мой Момчил далеко. В Шумене служит.

Сказала это так, будто между солдатами и партизанами нет никакой разницы. И улыбнулась. Улыбка была добрая и красивая. Эта улыбка означала: «Дети вы, а занялись недетским делом!»

С улицы послышался женский голос:

— Ренгия, неужели Момчил приехал?

Ренгия в это время резала хлеб. Она положила нож на стол и притихла. Не отозваться было нельзя. Она выглянула в окно.

— Момчил, да не мой. Родственник приехал, молодой парень!

— Молодой парень говоришь. Дай хоть посмотрю на него. Душа истосковалась по Никлену!

И Ранча вошла в дом, вытерла о передник руки и поцеловала меня. Оказывается, ее сын Никлен тоже служил в армии. И я был очень похож на него. Особенно брови. Смотрела на меня зачарованно мама Ранча, смотрела, а потом побежала за парным молоком. Только она вышла, как явилась третья соседка — Каравиля. Оказалось, что я как близнец похож на ее сына Георгия, который тоже был в солдатах. Когда мама Ранча вернулась с молоком в глиняной миске, мама Каравиля побежала за грушами и принесла их полный передник. Но я не успел даже взглянуть на них, потому что заметил солдат, которые спускались по склону горы. Им, видно, было приказано проследить за мной. На всякий случай. Я вскочил из-за стола и бросился к дверям. Женщины заволновались. Нужно было бежать. Мама Ренгия преградила мне дорогу:

— Стой, сынок! Если ты выйдешь из дому, они тебя увидят!

Она была права. Но и в доме они бы меня нашли.

— Ты хочешь, чтобы они сожгли твой дом?

— Может, они идут совсем не сюда!

— Сюда!

Мама Ренгия схватилась за голову:

— Боже мой, только не выходи из дому. Они убьют тебя!.. Останься здесь. Если спросят, скажу, что ты мой сын, солдат, в отпуск приехал!

— Какой солдат, — теснил я ее, пытаясь прибиться к двери, — солдат без формы? Это сразу бросится в глаза!

Тут вмешалась мама Ранча:

— Что же вы раньше не сказали, в чем дело? Ничего, я сейчас принесу форму моего мужа. Он вернулся со сборов и рано утром ушел в лес дрова рубить.

Солдаты спустились по склону горы и направились прямо к дому мамы Ренгии. Хотел я попросить женщин, чтобы они спрятали меня на сеновале, но сообразил, что сверху дом виден как на ладони, и стоит только выйти, как меня сразу же заметят. Другого выхода, кроме как надеть военную форму, которую принесла мама Ранча, у меня не было. Муж мамы Ранчи, видно, был крупный мужчина, потому что я надел его штаны и куртку прямо на свою одежду. Женщины стали быстро накрывать на стол. Мама Каравиля затянула песню:

Когда солдаты во главе с унтер-офицером без стука распахнули дверь, она пела во всю мощь своего голоса. Непрошеные гости увидели накрытый стол, трех женщин и меня. Мама Ренгия поднесла им джибровку[4].

— Добро пожаловать! Проходите, гости дорогие! У меня сегодня радость в доме. Сын мой, Момчил, в отпуск приехал. Выпейте с нами!

Унтер-офицер явно не ожидал такого приема и неуверенно взял в руки шкалик. Мама Каравиля предложила пришедшим сесть, а меня спросила, не встречал ли я ее сына Георгия, тоже солдата. Я постарался ответить как можно спокойнее. Солдатское начальство отпило из шкалика и поинтересовалось, где я служу. «В Шумене», — ответил я, вспомнив, что говорила мама Ренгия. Шкалик с джибровкой пошел по рукам, а мама Ренгия все приговаривала:

— Пейте, гости дорогие, пейте!

— Спасибо, хорошая водка, — отвечали солдаты.

Но начальство оборвало их:

— Хватит! Мы на службе находимся, а не в гостях.

Солдаты вернули шкалик, и в комнате воцарилась тягостная тишина. Унтер-офицер открыл было рот, чтобы что-то спросить, но мама Каравиля опередила его:

— Раз уж вы пришли, то пейте и веселитесь. Негоже портить людям праздник!

Она запела:

Я слушал песню, и к горлу подступал комок. Перед глазами стояла и несчастная орлица, и охваченная пламенем Янина гора, и малые орлята. На мгновение я даже забыл об опасности. Но унтер-офицер вернул меня к действительности. Он прервал песню и, глядя на меня исподлобья, спросил:

— Это ты спустился с горы?

— Я.

— Но там ведь нет дороги!

— Я напрямик шел, — объяснил я. — Кого вы видели, меня или того другого?

— Какого другого?

— Я его не знаю.

Начальство бросило многозначительный взгляд на подчиненных. Солдаты равнодушно покали п^еч^ми. В это время ни с того ни с сего мама Каравиля заявила, что принесет сейчас свою ракию — она у нее очень хорошая — и выбежала из дому. Унтер-офицер насупил брови и сказал:

— Ты уж извини, но служба есть служба. Покажи-ка свои документы!

«Конец!» — подумал я и стал медленно выбираться из-за стола:

— Они в другой комнате, — пробормотал я, а сам решил — пока он будет меня ждать, надо давать деру. Но унтер-офицер пошел следом за мной. Моя рука скользнула к пистолету. В это время дверь резко открылась, и на пороге появилась мама Каравиля. Растрепанная, в расстегнутой кофте, едва переводя дух, она закричала:

— Что же вы сидите тут?! Пристали к Момчилу. А тот, кого вы ищите, украл мою лошадь!

Солдатский начальник уставился на нее:

— Какую лошадь?

— Обыкновенную! Я оставила ее пастись на лугу. Смотрю — он ее за узду тянет. Побежала я за ним, схватила за руку, а он как толкнет меня. Вскочил на лошадь и ускакал!

— Оружие было у него?

— Было — ружье за спиной, гранаты за поясом! Холера его забодай! Единственную лошадку, и ту украли.

Мама Каравиля заголосила, как над покойником.

— Заткнись! — заревел унтер-офицер, — скажи лучше, куда поскакал разбойник!

Она с порога махнула рукой в направлении леса.

Начальство погнало солдат ловить партизана, а три женщины-матери заторопили меня:

— Беги, сынок!

— Беги скорее, пока они не надумали вернуться!

— Беги, родимый, спасайся!

Мама Ранча всплакнула:

— Дети вы наши, всех мы вас любим! И моего Ни-клена таскают, наверное, начальники по лесам, заставляют братьев своих ловить.

— Таскают, — сказал я и стал снимать с себя военную форму.

— И чего вы не поделили, — утирая слезы, сказала мама Ренгия, — зачем убиваете друг друга?

Мне трудно было ответить на этот вопрос. Слишком праведной была мудрость материнского чувства, слишком весомой, чтобы я мог убедительно ответить на него.

Перед тем как спуститься в овраг, я еще раз оглянулся. Три женщины в черных платках с развевающимися на ветру передниками — мама Ренгия, мама Ранча и мама Каравиля — провожали меня взглядами. Их силуэты четко выделялись на фоне неба.

Не знаю почему, именно этот эпизод из нашей жизни до сих пор тревожит мое сознание. Сам по себе он не самый мучительный из тех, что мне пришлось пережить. Были случаи, намного сильнее ранившие душу. Но время стерло воспоминания о них, а этот остался в памяти, как раскаленный уголь в пепле. Сейчас я расскажу о нем.

Было это в лесистых горах Югославии. Наша бригада остановилась на краткий отдых. С нами было несколько пленных. Сгрудившись, они стояли в овраге. Их мы забрали прямо из домов во время нашей последней акции. Это были сельские богачи, старосты, сборщики налогов.

Наверное, их осудят на смерть и расстреляют.

Из них я был знаком только с одним. Он содержал трактир рядом с тюрьмой, в которой я отсидел почти три года. Иногда он приносил в тюрьму и продавал заключенным кислое молоко. Молоко было в двух бидонах, которые он таскал на плече. Трактирщик шумно созывал покупателей. Движения его были нервные, глаза-жадные. Все хорошо понимали, что этому человеку война была на руку, что он разбогател благодаря ей и что мы еще больше приумножаем его богатство. Но делать было нечего — голод заставлял прибегать к его услугам.

Сейчас в трактирщике трудно было узнать былого продавца молока. После долгого перехода, который ему пришлось проделать вместе с нами, продираясь через густые заросли колючих кустарников, его рубаха изодралась в клочья. По грязи на локтях и коленях можно было судить, насколько часто он спотыкался и падал на крутых партизанских тропах. Грязные пряди волос падали на лоб. Заросшее щетиной лицо дергалось в нервном тике.

Командир приказал трогаться — краткий привал кончился. Широколицый партизан скомандовал пленным:

— Стро-о-йся!

Пленные зашевелились. Выстроились в ряд, равняя босые, окровавленные ноги.

— Равнение напра-а-во!

Каждый изо всех сил старался как можно усерднее выполнить команду.

— Сми-и-рно!

Я не мог оторвать взгляда от трактирщика. Он пытался произвести на широколицего самое благоприятное впечатление. Его «равнение направо» было просто самозабвенным. Выполняя команду, он положил левую руку на пояс, выставив, как кокотка, локоть вперед. А после команды «смирно!» так вытянулся, что его белый живот скрылся под лохмотьями рубахи.

— Шагом марш!

Трактирщик превзошел самого себя. Штанины его брюк лихо мотались вокруг щиколоток. Босыми грязными окровавленными ногами он безжалостно чеканил шаг по камням. Глазами он старался поймать взгляд партизана и словно спрашивал: «Разве можно маршировать лучше меня? Ты ведь видишь, как высоко я тяну ногу? Выше просто невозможно. Но если скажешь, что нужно еще выше, я изловчусь и сделаю так, как ты хочешь. Только не убивайте меня! Вы же видите, какой я хороший. Меня нельзя убивать!»

И все же, почему воспоминание об этом случае не дает мне покоя? Испытывал ли я тогда жалость к трактирщику? Нет, это было совсем другое чувство. Мне казалось, что широколицый партизан нарочно оттягивал день приговора. Зачем ему это понадобилось? А команды, эти никому не нужные команды? Ведь то отрепье понятия не имело, что такое военная служба, — в свое время богачи откупались от воинской повинности. Разве он не замечал унизительного поведения пленных и особенно трактирщика? В том-то и дело, что он прекрасно все видел!

Вот снова:

— Равнение напра-а-во!

Трактирщик кладет руку на пояс и старательно выставляет вперед локоть — настоящая кокотка. На лице широколицего играет самодовольная улыбка. Он старается спрятать ее, но злорадство прет наружу и растягивает его губы:

— Сми-и-рно!

Трактирщик вытягивается, и его голый живот скрывается в складках изодранной рубахи. Грудь широколицего вздымается от циничного злорадства. Он проводит по ней рукой, как бы стараясь стряхнуть его, но вместо этого подчеркивает его еще больше.

— Шагом марш!

Трактирщик марширует босыми ногами по острым камням, и в глазах его можно прочесть: «Вы же видите, как хорошо я выполняю команду. Замечаете, как высоко тяну ногу?..» Широколицый торжествует. Без нужды кашляет и хмурится. Но торжество угадывается и в кашле, и в строгости сведенных бровей.

Я смотрю на него и не верю своим глазам — наш товарищ наслаждается видом униженного трактирщика. Неужели он не понимает что, издеваясь над врагом, он издевается над самим собой, над всеми нами?

С тех пор этот на первый взгляд незначительный случай не дает мне покоя. Достаточно незначительного повода, и воспоминания, болезненно-мучительные, овладевают мною. Как и многие другие тягостные воспоминания, они со временем забудутся. А может быть, их забывать не надо, чтобы не умерла наша мечта стать людьми для людей?

Когда я думаю о ней, в памяти воскресает миг ее самопожертвования. Я вижу устремленную ко мне фигуру с раскинутыми, как распятие, руками, слышу ее последний вздох. Сколько раз я пытался объяснить себе все это, и каждый раз безуспешно. Что это было? Самопожертвование влюбленной женщины? Самоотверженность коммунистки? Человеколюбие исключительного человека? Нет, в ней было что-то такое, что не объяснишь ни первым, ни вторым, ни третьим. Но что именно, я никак не мог понять. Потому что это выходит за рамки наших представлений об исключительной смелости тех, кто способен жертвовать собой ради Других.

Деса была необыкновенно женственна. И хотя старательно прятала свою женственность, она проявлялась во всем. Партизанская куртка не могла скрыть округлости ее плеч. Почти всегда насупленные брови только подчеркивали нежность ее взгляда. Темные волосы, нарочно остриженные по-мужски коротко, открывали ее изящную шею.

В стремлении замаскировать свою женственность она иногда доходила до смешного. Во время долгих переходов, которые с трудом выдерживали самые крепкие парни, она мужественно шагала, ни на что не жалуясь. А если кто-нибудь хотел взять часть ее ноши и тем самым помочь ей, она отказывалась с таким видом, будто добрые намерения ее товарищей казались ей издевательством. Один раз, совершенно выбившись из сил, она потеряла сознание, и нам пришлось нести ее на руках. Свою слабость она объясняла потом чем угодно, но только не усталостью и говорила, что сама не поняла, как это случилось.

Всех мужчин она держала на расстоянии, а меня особенно. Вместо того чтобы обращаться ко мне по имени, она называла меня «Бугарин». На самом же деле за грубостью она старалась скрыть любовь. Иногда это раздражало меня, а порой — веселило. И тогда я начинал подшучивать над ней. Говорил, что как только кончится война, отвезу ее в Болгарию. Там я встану перед ней на колени и буду долго-долго просить стать моей женой. Она подхватывала шутку, но заявляла, что не поедет на мою родину. «Если тебе так уж хочется, чтобы мы были вместе, приезжай ко мне в Хорватию, — говорила она, — там я буду долго-долго просить тебя стать моим мужем». Дальше шутливой перепалки дело не доходило.

Как неожиданно, как несправедливо все оборвалось! Она шагала рядом со мной, задумчивая и грустная. Вокруг стоял лес, темный и мрачный. Она раздвигала ветки кустов, и ее руки гладили пожелтевшие, умирающие листья. Всем своим существом я чувствовал, что ее ласка предназначалась не веткам и листьям, а мне. Я шел, затаив дыхание, боясь смутить ее, и становился веткой, листом, пнем, всем, к чему прикасалась ее рука. Я умирал и рождался заново, но уже другим, таким, какого знала только она.

Предчувствовала ли она, что это ее последние ласки? Волновала ли ее, хотя бы неосознанно, грусть прощания? Понимала ли, что из всех мгновений любви, которые выпали на ее долю, это было самое непостижимое? Мне хотелось встать перед ней на колени и просить не стать моей женой, а стать моим прошлым и будущим, моим началом и концом.

Прогремели выстрелы. Крыльями раскинув руки, она закрыла меня, опережая пулю. В тот же миг крылья беспомощно повисли. Хватаясь за меня руками, она стала медленно сползать на землю. На куртке выступили пятна крови. Пули пронзили ее в нескольких местах. Я склонился над ней, приподнял ее голову. Она открыла глаза и с трудом вымолвила:

— Б у гарин, никуда мы не поедем, ни в Бугарию, ни в Югославию!

Сколько раз я задавался вопросом, что заставило ее поступить так? Действительно, почему я не опередил ее, не закрыл своим телом? Наверное, мне понадобилось время, совсем немного времени, чтобы подумать. Но если бы у меня было это время, я бы сообразил, что бессмысленно погибать одному из нас и что лучше обоим залечь. Но, предположим, что спасти ее можно было, только заслонив собой. Пошел бы я на такой шаг? Может быть, если бы у меня было хотя бы несколько секунд, чтобы осознать необходимость этого. А осознание могло быть чувством долга, жаждой подвига, неловкостью перед самим собой.

Нет, у меня не было времени думать ни о долге, ни о подвиге. Она заслонила меня, ее реакция была быстрее мысли, сильнее сознания…

Деса! Если бы только можно было вернуть тот миг самопожертвования, превратить его в наше настоящее и будущее, наше начало и конец.

Чувствуя усталость от долгой дороги, я поспешил поставить в гараж машину и зашагал к дому в надежде расслабиться и отдохнуть. У входа меня поджидал Джорго. Не берусь пересказать то, что он мне поведал. Лучше предоставлю ему слово, а сам помолчу.

— Та-ак!.. Нет-нет, ракию[5] не предлагай! Во-первых, я пришел в гости, а не ракию хлестать, а во-вторых, ракия уже не по мне. Ты, конечно, знаешь мои привычки, но самого меня как следует еще не изучил. Джорго, которого ты перед собой видишь, он, коли возьмется за дело, тянет лямку до конца. Вот так и с ракией — стоит только начать, а там пошло-поехало. Одних, когда наберутся, на песни тянет, другие же всем своим покойникам косточки перемоют, третьи в драку лезут, а Джорго лает. Ты спросишь: «Что за черт, как так лает?» Хочешь — верь, хочешь — не верь, а правда одна — принимаюсь лаять. Вот винца можно — от него беды не будет. Гавкать я только после ракии принимаюсь — чего глаза таращишь? Сейчас я тебе расскажу, как залаял впервые! Стыдно, конечно, вспоминать, но тебе я должен это поведать, так как пришел по важному делу, которое так или иначе связано со всем этим срамом.

Та-ак-то!.. Было это осенью сорок третьего. Мать твоя варила ракию. Тебе знаком обычай тех лет — когда варится ракия, любители надираются до опупения. Как обычно, все охотники выпить собрались вокруг котла.

Каждый тянет руку с черпаком, ждет, когда закапает. Мы ползаем вокруг котла на корточках, а твоя мать огонь раздувает. Дует вовсю, лицо в саже, от дыма слезы ручьем, а компании все не терпится, то один, то другой подначивает:

— Ну что, закапало?

Твоя мать обернется, раздосадованная, и бросит со злостью:

— Черт бы вас побрал, нечему еще капать!

К нам, почитателям ракии, присоседились пятеро общинских охранников со своим старшим. Те, что фашистскую власть от партизанов оберегали. Ты сам тогда в лесу скрывался. Так вот, старшой вылупил на твою мать глаза да говорит:

— Ладно, ладно, тебе лучше держать язык за зубами!

Пихнул я старшого в брюхо, ведь как никак мы пришли хлестать ракию на дармовщину.

Наконец закапало. Эх, лихо же мы наклюкались за каких-нибудь полчаса. Сидим друг против друга, тупо глядим и ни хрена не видим. Твоя мать, когда сообразила, что мы уже набрались под завязку, тихонько, без шума и пыли спровадила нас. Мы двинули, но перед уходом старшой наполнил одну сулею и сунул мне в руки. Куда идти допивать? Ясное дело — в управу. Не знаю, сколько времени тащились, толкаясь, как молодые бычки, пока, наконец, приползли. Шатаясь, ввалились во двор управы, а там петух в земле роется, клюет что попало. Старшой уставился на птицу.

— Чего этот бездельник в управу приперся?

— Отчего же ему не прийти, — отвечаю, — подметали плохо, есть чем поживиться.

Один из охранников аж подпрыгнул:

— Как это плохо подметали?!

— Так это плохо, — отвечает ему старшой. — Если б хорошо подмели, не нашлось бы тут ни зернышка, чисто было бы. Нечем было бы поживиться этому паршивцу!

— Он песок клюет, — объяснил я ему.

— Как бы не так, песок!

— Да песок же!

Старшой зашатался взад-вперед:

— Какой-такой песок, разве это еда?

— Раз клюет, значит, еда, — отозвался один из охранников и сделал шаг вперед, чтобы прогнать петуха. Но из этого ничего не вышло, так как ноги у него заплелись и он вспахал носом землю. Старшой заржал:

— Можешь своим свиным рылом покопаться в песочке, узнаешь, съедобный он или нет!

Тот ничего не ответил, лишь попытался с горем пополам подняться на ноги. Старшой приставил палец ко лбу.

— Если дело дошло до песка, значит, голод совсем припек этого фанфарона! Если мы оставим его на произвол судьбы, быть беде. Разве камнями насытишься?.. Джорго, я вижу у тебя из кармана торчит ломоть хлеба — швырни ему горсть крошек!

Я вытащил кусок хлеба, но тут меня потянуло за язык:

— Старшой, конечно, песок — это не еда, но и сухие крошки — не бог весть что! Давайте дадим ему ракийки хлебнуть, а?

— Дать-то можно, — ответил старшой, — только этот пройдоха пить не станет.

— Не откажется, — сказал я. — На то есть свой способ. — И капнул из сулеи на хлеб. Ломоть размяк, я его разломал на несколько кусков и швырнул петуху. Петух в момент кинулся подбирать, клюнул раз, другой и запросил добавки. При этом его перекосило, и он даже оперся на крыло. Потом качнулся вперед, зарываясь клювом в землю, потом назад, садясь как пес на хвост. И кукарекает, бедолага, голосит без умолку. Старшой и охранники принялись ржать-никакого кино не надо. А мне, пока они хохотали, что-то цокнуло в голову. А что если напоить всех сельских петухов? По крайней мере, овчинка стоит выделки. Я же тебе говорил: если Джорго взялся за дело, доведет его до конца! Поведал я охранникам, что мне пришло на ум, а те завопили от восторга: «Ура, вперед на подвиги!» Село наше небольшое, сколько там в нем петухов наберется? Двинулись, как попы, по дворам. Люди в поле — на подворьях ни души. Случалось, какая-нибудь бабка заверещит, да кто ж ее слушал! Дело пьяное! За один час всех петухов перепоили. Что тут началось — вообразить трудно! На дворе светло, а петухи заливаются во всю глотку. Кукарекают, кто как горазд. Коли прислушаешься, усомнишься, петухи это или нечисть какая.

Хохотали мы до упаду, прикладываясь к ракии, а допивать сулею забрались в управу. Осталась ровно половина — остальное пошло петухам. Лакали так, что счет времени потеряли. В конце концов все гуляки вместе со старшим и охранниками свалились на пол. Один я остался на ногах, но сказал себе: «Ну-ка, Джорго, пора по домам!» Сказано — сделано, только первые шаги дались нелегко. Сделал шаг, а земля подо мной поднялась и круто вздыбилась. Я подставил руки, чтоб не завалиться назад. Попробовал встать — шлепнулся на руки, хорошо хоть через голову не перекувыркнулся. «Эх, земля, — говорю, — экая ты циркачка, но и Джорго не лыком шит!» Для верности продолжил путь на карачках. А петухи кукарекают, заливаются. Даже глотки надсадили.

Та-ак-то… Полз я, полз, пока добрался до дому, стало смеркаться. Люди возвращались с полей. Вполз я на свое подворье и говорю себе: «Слава богу, притащился вовремя, а то бы люди подняли на смех, стал бы посмешищем на все село!» Но мы предполагаем, а господь располагает. Пес, мой пес, не признал меня и вместо того, чтобы вильнуть хвостом, зарычал. Я приподнялся, хотел было крикнуть: «Пошел вон!» — но язык мой как чугуном налился — не повернешь. Слова человеческого исторгнуть из себя не мог, чтоб он меня узнал. И тут пришла мне в голову мысль. «Дай-ка я зарычу и хвостом вильну!» И зарычал! А собака вместо того, чтобы испугаться, еще пуще разъярилась. Разозлился я и снова зарычал. Тогда псина взяла и залаяла. Это еще больше меня разозлило — что делать, залаял и я в ответ. Стыдно вспомнить, словно соревновались, кто кого перелает. Тут в мою пьяную голову стукнуло: «Он только тогда угомонится, когда я его перегавкаю!» И заливаюсь что есть сил. Пес не остается в долгу, даже шерсть на спине вздыбилась.

Услышала все это жена, вышла из дому, глядит — чудеса да и только! Хотя она ко многому привыкла, не впервой ведь. Приходилось ей слышать, как я службу служил в церкви, плясал хоро[6], взявшись с хлопцами за уши, а как-то раз попробовал перепрыгнуть свою тень, но чтоб такое — бог миловал! С перепугу жена завопила. Джорго же не унимается, а сам думает: «Худо дело, надо бы все это в шутку превратить. Мол, принял я и решил подшутить над женушкой!» Стал лаять громче и потешно подпрыгивать. Тут жена еще жалостнее завопила. Люди услышали крики, кинулись к нам на двор. К тому же кукареканье петухов показалось им дурной приметой. Сельские псы сбежались на лай, и Джорго очутился в окружении стаи. Заметил я, что и люди собираются вокруг, и говорю себе: «Коли не удастся тебе все это обратить в шутку, станешь посмешищем на все село!» Как я уже говорил, если берусь за дело, то довожу его до конца. Так и тут — гавкал, пока хватило сил. И смешно подпрыгивал на карачках. Даже пытался подмигивать зевакам, мол, шутки шутить надумал — такие вот дела.

Продолжаю я этот цирк, а сам то и дело на людей поглядываю. У одних на лицах улыбка появляется, но какая-то странная. Другие же с перепугу окаменели. А жена моя руки ломает и голосит: «Люди, посмотрите, рехнулся мой Джорго!» Тогда откуда ни возьмись явилась твоя мать. Дай бог ей здоровья, растолковала, что к чему. «Не стоит, — говорит моей жене, — убиваться, твой Джорго в своем уме, только напился крепко. Из моего котла налакался сегодня вместе с охранниками». А одна бабка заверещала: «Точно, точно, надрались бесстыжие и поперлись по дворам поить петухов!» После слов матери твоей и той бабки все стало на места. Жена замолкла, люди покатились со смеху. Такого хохота давно никто не слыхал. До того момента все шло как положено. Но я подпрыгивал и лаял уж больно правдоподобно, и сельские собаки, кажись, расчувствовались, а одна из них даже вцепилась мне в рукав. Как бы ни был я пьян, все же взъерепенился, и кровь мне ударила в голову. Резко подскочив, я схватил пса за загривок. Он заскулил и кинулся наутек. Но это послужило другим псам как бы знаком, и они набросились на меня со всех сторон. Быстро бы расправились со мной, если б люди не принялись их отгонять.

Вызволяли меня, вызволяли, но где там, не все так просто. Я разозлился и уже мало что соображал, как был на карачках, так и ринулся на псов, чтобы дать им отпор. Вот когда началось посмешище. А этот, Цико-музыкант, знаешь его, надел мне на шею цепь и так повел к дому. Многие болтают, что когда пьяны, ничего не помнят. Может и так, но Джорго все помнит. И сейчас перед глазами стоит вся эта катавасия — начиная с котла с ракией и кончая тем, как Цико меня увел, а потом цепью привязал мою ногу к кровати. Все бы ничего, да потом стряслось самое ужасное. Когда я стоял привязанный, а на дворе покатывались со смеху люди и кукарекали петухи, вместо того чтобы замолкнуть, я продолжал лаять. И уже нет охоты, а лаю, как не в себе. И так гавкал, пока на меня не напала дрема и я не заснул. С тех пор как выпью ракии, начинаю лаять. Какая-то нечистая сила изнутри принуждает. А люди только того и ждут, вот и кличку прилепили — Джорго-Псина.

Та-ак-то… Ты спросишь, с чего это я потчую тебя этой бестолковой историей? Раз рассказываю, значит, есть на то причина. Как раз в то время, пока я с псами чуть не перегрызся, на сельскую маслобойню наведались трое партизан, набрали брынзы, сколько им требовалось, и ушли. Скажешь: «Ну и что из того?» Оно, конечно, так, да не совсем! Ты только прикинь, если б не лежали охранники мертвецки пьяные в управе, смогла бы эта троица так легко пробраться на сыроварню? Это раз, а во-вторых, если бы Джорго не напоил петухов и все село их не слушало, если б не затеял потасовку с собаками и за ним не наблюдали все от мала до велика, разве партизаны сделали бы свое дело? Не далось бы им все так легко! А они справились! Справились, потому как Джорго, как говорится, заткнул всему селу глаза и уши! Ведь правда же?

Слышишь, а вот коли хотя бы один из той троицы партизан дал мне справку о том, как все было, доброе дело бы мне сделал. Нечего тебе объяснять — сам понимаешь. А если человек головастый, то и от себя прибавит маленько. Может выйти так, что все это дело было нарочно организовано. Тогда уж и говорить не о чем.

Слышишь, я и тебя хотел спросить, только отвечай как на духу! Ходят слухи, что ты был среди тех троих. Ежели так, не скрывай, сниму перед тобой шляпу! Не был, говоришь? Точно не был? Эх, чего только ни придумают. А часом не знаешь, кто там был? И этого не знаешь? Черт, мать моя, женщина! Человек делает добро, а самому добра не достается. Пощечину бы мне дал — и то было бы не так обидно. Очень уж грустно! Дай-ка пожалую себя рюмашкой ракии! У-ух, эта не как нашенская бражка, режет и прямо в голову лупит. Еще одну, ведь человеку на одной ноге далеко не ускакать. Рюмки у тебя вместительные. Такими рюмками воду хлебать, а не это чудо. Гляди-ка, снова лай на меня напал. Тяв! Говорил я тебе, как хлебну ракии, сразу же гавкаю! Аф-ф! Ну, теперь не остановишь! Гав! Гав!

Смешно тебе! Выходит, надо мной смеешься! Что тут смешного? Что я лаю? А кто нынче не лает? Ничего, что причины другие, не ракия, но все равно лают. Знай, без гавканья мы — ничто. Если до сих пор я чего-то и добился для себя, то только с помощью лая. Ау! Смейся, смейся! Думаешь, тебе самому не приходилось лаять? Эх, лаешь, еще как, даже надрываешься. Не могу только точно сказать, зачем и на кого ты лаешь. Кажись, ты из тех, что месяцами о каравае бредят и захлебываются лаем, чтобы в рот скорей попал. Лай хоть год, твое дело. Да ты ж не один, имеются у тебя побратимы. Одни за хвостами своими гоняются. Другие на тени кидаются и от лая ничего не видят и не слышат. А есть и посуровее тебя и твоих побратимов. Этих не привадишь какой-либо пустяковиной. Одним подавай окорок, вот они и упражняются перед мясной лавкой. Другие ластятся к богачам, чтоб те знали, как их стерегут, ну и чтоб самим перепало. Иные заливаются, чтоб показать, что у них глотки луженые и лают они лучше всех, — тоже не без пользы! Гав! Находятся и такие, что только рычат или лишь хвостами машут или же выжидают да нападают молчком. Но даже и эти, как бы там ни было, а хоть один раз да гавкнут. Совсем без лая нельзя! Гав! Гав! Эх, встречались мне и такие, что ни на кого и ни за что голоса не поднимут. Зато на них лают. Тут уж лай — не лай, а тебя облают непременно. Смейся, смейся! Ты, кажись, совсем не петришь, куда мир катится. А вот мне все ясно!

Та-ак-то! А эту партизанскую троицу я еще разыщу! Найду их, даже если придется свинью в мечеть загнать! Надо только хорошо уяснить, за что и на кого каждый из них лает! Иначе не сообразишь, как лаять самому. Надо знать, на что можешь напороться. Ведь встречаются такие, что не лают, не рычат, ни хвостом не вертят, ни ноги не лижут, а воют. От злости ли воют, от тоски ли, от глупости ли, не могу сказать, но воют. Если и эта троица окажется такой, куда денешься — придется выть. Говорил же тебе: у Джорго, что сидит перед тобой, есть золотое правило: за дело взялся — доводи до конца. Только обязательно до конца доводи, говорю я тебе — другой дороги нет!

А теперь, будь здоров, прощай! Гав! Ау! Ау!

Стрелка переместилась в красный сектор — двигатель перегрелся. Я притормозил. Надо было долить воды в радиатор, но село уже осталось за спиной. Виднелся только одинокий домик на пригорке. «Там обязательно должна быть вода», — подумал я и зашагал вверх по дороге. Тропинка привела меня к роднику со студеной водой. Я напился, наполнил бидон и уже собрался было возвращаться, как из дома вышел старик и обратился ко мне со словами:

— Ты, человече, видать не здешний?

— Здешний я, только в эти места раньше не забредал, — ответил я и присел у родника.

— Это видно, иначе бы непременно наткнулся на меня. Нашенские хлопцы где только ни бродили, а всегда моя хибара служила им перевалочным пунктом. Как видишь, особой красотой она не блещет, но для нас годится. Из лесу еще не вышел, а домик тут как тут. Отсюда и все село в низине видать. А ежели что не так, то как вышел из леса, так и обратно вошел. Удобно, лучше и не придумаешь. И гость валом валит. Кому ломоть хлеба, кому кусок брынзы, кому головешку для костра. Скажешь, ятак[7] как ятак — и все тут. Не так это просто: приходят к тебе ребята, чуть в обморок не валятся от голода. Чего им больше всего требуется? Доброты. Дед Илия это крепко усвоил. И тебе, дружище, скажу, нет ничего на свете выше доброты. Коли обо мне речь, то через разные вещи могу перескочить, через эту пустяковину — никак. Как упрусь в нее, в огонь готов лезть. С младенчества таков. Еще повивальная бабка сказала, что это на роду мне написано. Одни из парней, что приходили, погибли, другие живы и здоровы. Лишь о судьбе одного — жив ли, погиб ли — неведомо мне. А он мне был всех милей. Как тебя увидел, подумал, не он ли.

— Обознались, — сказал я и пожалел, что я — не тот парень, потому что на глазах у старика выступили слезы. После паузы добавил: — А что это был за парень?

Старик вздохнул.

— Что тебе сказать! Чудный паренек был!.. Постучался посреди ночи. Я отдернул занавеску, зажег керосинку и отодвинул засов.

— Добрый вечер, дедушка, — слышу голос снаружи.

А в темноте разве разглядишь, кто там? Подумал я, прикинул да шагнул в сторону, уступая ему путь. Гляжу — пацан лет двадцати. На плечах ранец, у пояса гранаты и патронташ. А худющий, хилый, как после великого поста. Просто не верилось, как он не надорвался таскать этот ранец в туристских ботинках на ногах. Раньше я его не встречал и сперва даже опешил с перепугу, а потом будто в шутку спросил:

— Ты меня, человече, сейчас убивать будешь ал и чуток погодишь?

Паренек присел на деревянный стул и едва заметно улыбнулся.

— Зачем, дед, мне тебя убивать, не такой ты человек. Дай мне немного хлеба, да и пойду я, ждет меня путь неблизкий.

«Если партизан, ладно, — подумал я, — а ежели переодетый жандарм, тогда пиши пропало». В то время жандармы рядились под партизан, проверку нам устраивали. Подумал я так, да куда денешься, голь на выдумки хитра, и говорю ему:

— Что-то ты, парень, смахиваешь на переодетого жандарма, но раз пришел с гранатами, я тебе хлеба дам.

Паренек снова усмехнулся.

— Переодетые жандармы, дед, потолще меня будут!

Дал я ему ломоть хлеба и кусок брынзы. Засунул он их в ранец и вышел на двор. Я снова прилег. Через некоторое время послышались выстрелы. «Эге, — думаю, — уж не с моим ли пареньком беда приключилась?» До утра глаз не сомкнул. Хотя в те годы выстрел можно было услышать так же часто, как, добрый день», но все равно было неспокойно.

Как только рассвело, я был уже на ногах. Как чесоточный побегал по двору — не с кем словом перемолвиться. Баба моя померла, а сын был в солдатах. Глянул на село — все спят. «Илийчо, — сказал я себе, — нечего топтаться на месте, ну-ка запряги кобылку да вези навоз в поле!» Был у меня один клин — если навозом не сдобришь, ничего не взойдет. Вывел я кобылу, запряг и подал телегу к навозной куче. Пока грузил, взошло солнце, от холода фиолетово-красное. Выехал на дорогу и начал спускаться вниз. Когда проезжал через село, все поглядывал, не поставил ли старший жандарм засаду, чтоб меня схватить. Но нет, никто мне и слова не сказал. Проехал последние дома, дорога пошла в гору. Видишь, какие мы горцы — только вверх да вниз. Ровного места не найдешь, чтоб турку толстозадому было где сесть. Кобыла копытами роет землю и тянет, что есть сил, аж лопается от усердия. Толкаю и я — хоть малая, но подмога. Уже Ущелье позади — жуткое место. Вон там, за теми скалами, виднеется. Коли сверзишься, конечная остановка будет у святого Петра.

Прямой путь. Взяли мы первый подъем. Придержал я заднее колесо телеги, так как начинался спуск, на заднице надо съезжать. На середине пути кобылка дернулась и чуть не рванула в сторону. Насилу ее удержал.

Гляжу, в десяти шагах лежит человек. Утихомирил кобылу, подложил под колесо телеги камень и зашагал к лежавшему. Когда приблизился, узнал вчерашнего паренька. Лежит он ничком, на спине кровь запеклась, в ранце — ломоть хлеба и кусок брынзы, что я ему дал. Перевернул его — не шевелится, не дышит. Если, думаю, найдут сейчас его жандармы, то непременно голову отрубят и на шесте по селам носить будут. Этот ужас довелось мне своими глазами наблюдать, и уж лучше без глаз остаться, чем смотреть на такое дважды. Вернулся к кобылке, взялся за вожжи, объехал тело паренька и прямиком на свой клин. По-быстрому разбросал навоз и назад. Уложил партизана на телегу и накрыл попоной. Еду и думаю: «Надо бы похоронить его». Только этой возни мне не хватало. Так-то так, но я же тебе говорил, что человека из себя не вытравишь. Как дорога пошла в гору, кобыла моя чуть не скопытилась, и я остановил ее. Постоял немного, даже папиросу не успел выкурить, как откуда ни возьмись появилось несколько жандармов. Я-за вожжи, а они кричат, чтоб подождал. Проехаться им захотелось. Деваться некуда — остановился. Подошли жандармы, погрузились на повозку. Надеялся я, что не полезут под попону и не найдут партизана, но вышло иначе.

— Что это? — бросил на меня ледяной взгляд их начальник.

— Не видишь, что ли, — ответил я. — Паренек убитый, нашел его посреди дороги.

— И куда же ты его тащишь?! — вызверился другой.

Повозка моя уже ползла вниз.

Я остановил кобылу и говорю:

— Куда-куда, хоронить!

— Никаких похорон партизану не положено! Голову — на кол, потроха псы растащат! — завопили жандармы и принялись стаскивать с него ранец, туристские ботинки.

Ни стыда, ни совести — догола раздели. Слез я на землю, взялся за поводья и говорю:

— Оденьте человека, грех это!

Не слышат меня, добычу делят. А их начальник уже вытащил нож, голову ему сечь.

— Стой! — заорал я во всю глотку.

Тот опешил.

— Чего вылупился, старый хрыч! А ну-ка подожми хвост, пока я башку твою не продырявил.

Стал я умолять его.

— Парень, убери нож! Мертвому — гроб, живому — добро!

Жандарм взялся за винтовку. Кровь ударила мне в голову. Подобрался весь и как закричу:

— Это ты, сукин сын, деда Илию надумал стращать?! На последней войне дед Илия семь раз на штык бросался!

А он целится в меня. Не знаю, чем бы кончилось, но мы остановились прямо над Ущельем, я толкнул кобылку, и задок повозки завис прямо над пропастью. Жандарм забыл о винтовке, побелел, как полотно. Остальные стали цепляться один за другого. Я нагнулся, подложил под переднее колесо камень, чтоб повозка не утянула всех этих скотов, и говорю:

— Пошевелитесь, не пожалею ни коня, ни телеги!

Жандармы и пикнуть боятся. Тогда я им командую:

— Одевайте паренька!

Задвигались потихоньку, словно свечки держат в руках. Одели партизана, обули ботинки на ноги, даже шнурки завязали. Потянул я кобылку. Она напряглась и вытащила повозку на дорогу. Вскочил я на козлы, хлестнул скотину и покатил вниз к селу. Хотел поскорее добраться до дома старосты, а там будь что будет! Боялся, что жандармы кинутся мне вдогонку. А они даже не рыпнулись — еще в себя не пришли после висения над Ущельем. У дома старосты я придержал кобылку. Только тогда они меня и взяли в оборот. Когда староста сообразил, чем тут пахнет, он отозвал их начальника в сторону и что-то сказал ему. Я только потом сообразил, что именно. Чтобы они отстали, он объявил меня тронутым. Да я на него не в обиде, другого способа помочь просто не было.

Жандармы оставили меня в покое, а партизана отдавать не хотели. Все рвались голову ему отсечь. Хорошо, что прибежал старшой и велел им бежать в управу, где их срочно звали к телефону. Убрались ко всем чертям головорезы, а староста и говорит мне:

— Дед Илия, вези и похорони этого паренька!

Снова потащился я в гору, развернул повозку перед домом и принялся сколачивать гроб. Потом выбрал место для могилы. Пока возился, солнце стало клониться к земле. Стащил я тело партизана с повозки, и тут он шевельнулся. Меня прошиб холодный пот. Я попятился назад. Паренек приоткрыл веки и едва слышно застонал. «Эх, Илия, — говорю я себе. — Что ж ты дергаешься, человече, не видишь разве — живой!» Эти хилые — они самые жилистые. Огляделся я вокруг и перенес паренька в дом. Пальцы ему отогревал, мокрые платки на лоб накладывал — очухался понемногу. К вечеру воды попросил. Напоил я его, вышел на двор и пустой гроб в могилу зарыл.

Две недели паренек пробыл у меня. На свой страх и риск, своими руками его выходил. На третью неделю дал я ему ломоть хлеба и кусок сыру и проводил подобру-поздорову. Он даже не сказал, как звать его. Таков уж был их партизанский закон — никому не называть своих имен.

Все было шито-крыто, да разве шило в мешке утаишь — эти изверги приперлись в село, сразу к старосте — где погребен труп? Староста и так и сяк юлил, но пришлось привести ко мне. Показал я им могилу. Начальник, тот, что рвался рубить пареньку голову, приказал копать.

— Что вы творите? — укорял их староста. — Он уже сгнил!

— Ничего, — заржал жандарм. — Голова как раз для кола созрела.

И за лопаты, а я молчу. Когда добрались до гроба и открыли крышку, я похолодел. Такого чуда, парень, тебе не приходилось видеть. Целый час стояли староста и жандармы как вкопанные перед пустым гробом, словно языки проглотили. Потом начальник их схватил меня за грудки.

— Говори, где партизан, не то душу из тебя вытрясу!

Староста насилу вырвал меня из его рук. Отдышался я и говорю:

— Партизан-там, где ему и полагается быть, в лесу!

Как навалятся на меня! Староста с трудом их утихомирил, хотели на месте порешить.

— Нельзя так. Нужно разобраться по закону!

Повели меня в управу. Староста пошел с нами — боялся, что по пути могут со мной расправиться. Не из наших был этот староста, но человечности ему не занимать. В управе рассказал все как было. В конце следователь говорит:

— Значит, ты, старик, из коммунистов будешь?

— Какой я коммунист?!

— Если не коммунист, то пособник партизан!

— И не пособник я!

— Тогда зачем же ты таких дел натворил?

Поглядел я на него и говорю:

— По доброте, господин следователь, так-то вот, по доброте! Придут мокрые, голодные, думаю, не от хорошей жизни на ночь глядя вышли в путь, и сжалится сердце.

— Сжалится, значит? А если я тебя навещу голодный, тоже сердце сжалится?

— Эге, — говорю я ему, — тебя вся держава жалеет, с чего это ты моей помощи запросишь? Доброта необходима человеку, а ты — начальство!

Боже, как следователь этот подскочил да как врезал мне по зубам, я и упал. Вот, даже след остался. Шрам за доброту! Отдали меня под суд, но пока судили да рядили, пришло Девятое, и все встало на свои места. А паренек этот жив ли, здоров ли, мне неведомо. Все мне кажется, что коли жив, то непременно заглянет. Не может быть иначе, доброта есть доброта. Говорил же я тебе, человече, что доброта — это что-то высшее. Будь хоть самым сильным, а без доброты от силы твоей проку не будет. Будь ты хоть сто раз правым, а без доброты грош тебе цена!

Я уверил старика, что если паренек жив, то непременно заглянет, взял в руку бидон и зашагал к машине — предстоял неблизкий путь.

Девятое сентября (9. IX.1944 г.) — день победы социалистической революции в Болгарии, официальный праздник Народной Республики Болгарии.

РМС (Рабочий молодежный союз) — Союз рабочей молодежи Болгарии, нелегальная комсомольская организация, действовавшая в стране до победы социалистической революции 9 сентября 1944 г.

Генерал Займов (25.XI. 1888–1.VI.1942) — болгарский генерал-анти-фашист, расстрелянный за сотрудничество с советской разведкой.

Дешевая водка из виноградных выжимок.

Ракия — виноградная, сливовая или другая плодовая водка.

Хоро — народный танец.

Ятак — сочувствующий партизанам.