В понедельник на работе я попытался незаметно проскользнуть мимо шефа прямо к своему компьютеру. Но Виктор Владимирович сразу возник за моей спиной.

— Ну что, поставил галочку?

— Нет, — честно признался я.

— Ты, что меня под монастырь подвести хочешь, сволочь? Нас и так едва терпят. А разгонят, куда пойдешь?

— Да, очереди…

— Очереди! Надоел ты мне до смерти со своими очередями! Погромы в городе!

— Какие погромы?

— Какие-какие? Еврейские.

— А мы тут причем?

— Как причем? У нас же компьютеры!

— Так компьютеры, а не евреи.

— Дурак! Эти уже телевизоры из окон выбрасывают. Думаешь, до компьютеров не доберутся?

— Телевизоры-то им чем не угодили?

— «Око Сатаны», говорят.

— А-а. Непоследовательные они какие-то эти погромщики.

Ведь Христос, кажется, тоже…

— Вырвать бы тебе поганый твой язык. Христос был русским и родился на северном полюсе! Ой… То есть русский этнос возник на северном полюсе миллион лет назад.

— Угу, а чего проповедовал в Иудее?

— Кто, русский этнос? Молчи, работай.

Шеф вздохнул и понес свое грузное тело к мягкому кожаному креслу директора.

Я тоже вздохнул с облегчением и принялся за работу. Мы делали обучающую программу «Жития святых». Я загрузил картинку с изображением щуплого человека с нимбом вокруг головы, беседующего с птицами.

Место за компьютером впереди меня пустовало. Так и не нашли достойной замены. А раньше там сидела Женечка. Это я учил ее программированию. Говорил: ничего, будешь программистом в десять раз лучше меня. И ведь стала.

Женечка была красива той блистательной красотой, когда красота — это особая примета. Вот, представьте, пишут полицейские в графе «особые приметы», скажем, «шрам над левой бровью», а ей бы написали: «красивая». Правда, в официальные каноны ее красота не укладывалась: маленький рост и черные вьющиеся волосы. И какой идиот решил, что идеальная красавица должна быть блондинкой? Впрочем, какое мне дело до официальных канонов?

Все началось с того дня, когда вышел указ, запрещающий женщинам ходить в брюках. Ну, сами понимаете, Женька на него наплевала с высокой колокольни. Но не Виктор Владимирович.

— Женя! — вскричал он. — Ты, что хочешь меня под монастырь подвести? Об указе не слышала?

Женя пожала плечами и отвернулась.

— Будь другом, Женечка, — не унимался шеф. — Не компрометируй фирму. В следующий раз надень юбочку.

— Отвратительная одежда! Снизу поддувает, в ногах путается, в автобус не залезть.

— Женя, ну ты же наш лучший работник! Мне бы не хотелось с тобой расстаться. Надень юбочку.

— Никогда!

На этот раз шеф отступил. Но как-то Женя пришла на работу с подбитым глазом, царапиной на щеке и в длинной неуклюжей юбке. Честно говоря, я был совершенно солидарен с ней в ее ненависти к этой одежде. В узких обтягивающих джинсах Женькины ноги и попка смотрелись значительно привлекательнее.

— Женя, что с тобой? — участливо поинтересовался я.

— Эти, в таких повязках, побивают камнями женщин в брюках. Я еле сбежала.

Вообще, Женька была шалопайка, бывшая вечная студентка. Не один институт сменила и еще Университет, прежде, чем получить высшее образование (это было тогда, когда женщин еще принимали в Университет). А еще ее своевольный характер. Но уволили ее, как ни странно, вовсе не из-за характера.

Тогда вышел указ, запрещающий женщинам работать. Женька стояла перед шефом и скулила.

— Виктор Владимирович, вы же сами говорили, что я ваш лучший работник! За что же вы меня увольняете?

— Ни за что, а почему. Ничего не могу сделать, закон. Из-за тебя всю фирму разгонят. Ты будешь дома работать, за компьютером. Зачем тебе сюда ездить? А деньги будем платить наличными. Это уж устроим, как-нибудь.

— Так и буду одна дома сидеть куковать, с мамой?

Женька вздохнула и вышла из комнаты. А еще через пару дней женщинам запретили появляться на улице без сопровождения мужа или отца. У Женьки не было ни того, ни другого, и наш нарождающийся роман плавно перетек в телефонную форму.

Были, конечно, женские демонстрациипротеста, но их частью расстреляли, частью пересажали, а в газетах обсуждался прекрасный истинно русский идеал шестнадцатого века, когда девицы и жены содержались исключительно в теремах…

Мои воспоминания прервал шеф. Он навис надо мной подобно скале и с отвращением смотрел на дисплей.

— Ты что загрузил, поганец?

— Гравюру Эшера.

— Идиот, это же Франциск Ассизский!

— Ну и что? Он же святой.

— Он католический святой, бездельник! Нас же обвинят в латинофилии. Ох, подведешь ты меня под монастырь!

Я задумался.

— Виктор Владимирович, а помните, как здорово было, когда мы игрушки делали, стрелялки-бегалки? Еще Свиридов нам сценарии писал. А мы и не думали ни о чем таком, ни о каких ересях.

Лешка Свиридов был тогда известным молодым писателем-фантастом и большим приколистом (теперь его больше не печатают, с тех пор, как запретили фантастику).

— Помню, — лицо шефа приобрело мечтательное выражение. — Но что поделаешь. Не будем делать «Жития святых», или что-нибудь в этом роде — нас точно всех разгонят, а то и хуже.