Как правило, характеристика лидеров движения декабристов не обходится без рассуждений о «западном влиянии», обусловившем те или иные аспекты идеологии русских революционеров. Влияние конечно же было, спору нет, проблемой этой занимались многие авторитетные исследователи. В данном же случае стоит сказать не о научной проблеме, но о своего рода околодекабристской публицистике.

Представить движение декабристов как продукт западной «революционной заразы» пытались и сам Николай I, и его официальные историки, и ученики этих историков. А еще дальше пошли публицисты «охранительного толка». Вопрос о культурном влиянии не был для них актуальным. Актуальным был вопрос о «крови и почве». Точнее — вопрос об этнической и конфессиональной принадлежности. Пестелю от публицистов «охранительного толка» досталось больше всех. Фамилия подвела.

Главная претензия — «нерусский». По мнению публицистов «охранительного толка», истинно русский человек не мог задумать то, что задумали декабристы. Пестель — немец. Отсюда все и следовало.

Пожалуй, с наибольшей резкостью эту точку зрения выразила графиня Софья Толь. В 1914 году в Харькове была опубликована ее книга «Масонское действо». Графиня декабристов явно не любила и скрывать это не собиралась. Пестель, с ее точки зрения, — «человек не русский, но возмечтавший быть царем на Руси». Высказывалась графиня и более эмоционально: Пестель, «внук саксонского разночинца, простирал свои окровавленные руки к венцу и бармам Мономаха и… достиг виселицы».

Книга «Масонское действо» была в 2000 году переиздана, имела определенный резонанс. В последние годы появилось и много других откровенно публицистических сочинений, авторы которых объявляют декабристов вообще, и Пестеля в частности, «нерусскими», причем именно из этой «нерусскости» выводится революционность. Как водится, околодекабристские публицисты не желают замечать, что в тайных обществах состояли и аристократы — князья, в том числе и Рюриковичи. Большинство же заговорщиков — небогатые российские дворяне, ни к аристократии, ни к иноземцам никакого отношения не имевшие.

Пестель действительно состоял в масонских ложах, более того, в особой масонской иерархии он занимал видное место. Масонами, кстати, были и многие русские аристократы, представители древнейших родов. И те, что участвовали в заговоре, и те, что не имели к нему никакого отношения. Зачем Пестель стал масоном, каковы были его масонские связи — особая тема, об этом речь впереди. А вот немцем он себя не считал. Не только немцем, но и вообще иностранцем. Он считал себя русским. Считали себя русскими и его отец и дед, родившиеся в России.

Нет документальных свидетельств, подтверждающих, что Пестелю был свойствен какой-то особенный «нерусский» — немецкий — склад ума, характера и т. п. Да, он был крещен как лютеранин, а не православный. Но, подобно многим современникам, равнодушно относился к различиям христианских конфессий. И не только христианских.

Павла Пестеля можно, конечно, считать и немцем, но лишь в той мере, в какой немцем можно считать Дениса Фонвизина, шотландцами — Михаила Лермонтова и Михаила Барклая де Толли, грузином — Петра Багратиона… Но тогда к немцам заодно можно отнести и русских императоров, современников Пестеля — Александра I или Николая I.

Обратимся к истории семьи декабриста.

В самом начале XVIII века в России появился лютеранин Вольфганг Пестель. Откуда он прибыл и каков был его социальный статус, неизвестно. В документах и свидетельствах современников можно найти разные версии его происхождения — одни называют его саксонским разночинцем, другие — потомком английских священников или датским разорившимся дворянином. Но точно известно, что на новой родине Вольфганг Пестель, оставшись лютеранином, принял второе, православное имя Владимир. Совмещение лютеранских и православных имен с этих пор стало обычным для его российских потомков.

Вне зависимости от национальности и социального происхождения Вольфганг-Владимир был для своей эпохи человеком вполне типичным. Конечно же он покинул свое отечество и стал искать счастья в далекой и непонятной России не от хорошей жизни. Но его поиски совпали с желаниями русского царя: при Петре I в Россию хлынул поток иностранцев. Старая Русь умерла, а новая Россия должна была стать европейской страной с сильной императорской властью. Иностранцы были призваны просвещать русских, организовывать на европейский лад промышленность и торговлю, являть собою пример организованности, трудолюбия и послушания. Взамен же они получали то, чего были лишены у себя дома: чины и безбедную жизнь. У Пестеля в России была очень важная и ответственная миссия — организация почтовой службы.

Вольфганг Пестель и его современники были свидетелями великих перемен. Менялась и российская почта. На место старой ямской гоньбы, известной на Руси с незапамятных времен, пришла регулярная, или, как ее называли в России, «немецкая» почта. Почту эту завел еще отец Петра, царь Алексей Михайлович — для связи с Европой. Но тогда она обслуживала исключительно царские интересы. Теперь же, в XVIII веке, новая почта была открыта для всех желающих вести переписку, в том числе и с заграничными корреспондентами. Перевозку почты начали осуществлять профессиональные почтальоны, от которых император требовал пунктуальности и ответственности. Почтальоны нарушали веками складывавшийся быт ямщиков, постоянно требовали лошадей и подводы, грозили в случае непослушания страшными карами. Количество ямов резко выросло. В 1714 году большую группу ямщиков переселили в только что отстроенный Петербург, приказали завести ямское сообщение в городе и установить постоянную почтовую связь с Москвой. Ямщики не выдерживали новой жизни, вымирали или пускались в бега целыми семьями.

Русские люди сочувствовали ямщикам, «немецкой» же почты не понимали и боялись. Образованный современник, публицист Иван Посошков, был уверен: «немцы» «прорубили из нашего государства во все свои земли диру, что вся наша государственная и промышленная дела ясно зрит». «Сделали почту, а что в ней великому государю прибыли, про то Бог весть. А колко гибели от той почты во все царство чинится, того и исчислить невозможно, что в нашем государстве не зделаетца, во все земли разнесетца», «одни иноземцы от нее богатятся, а русские люди нищают», — утверждал Посошков. Он предлагал «диру» заморскую вовсе заделать: почту отменить, а частным «ездокам» приказать, «чтоб грамоток не возили в иные земли».

Но зато «немецкая» почта пришлась по душе приехавшим в Россию иностранцам: в европейских державах, откуда они были родом, регулярные почтовые перевозки действовали столетиями. Восторженно приветствовал почтовые реформы и новый российский подданный, столичный житель Вольфганг Пестель. В 1714 году в Петербурге был открыт почтамт — ведомство, призванное придать почте правильную организацию. Видимо, Вольфганг был одним из тех, кто первым попал туда на службу. В 1722 году «секретарь Генерального почтамта» Пестель подал по начальству проект организации новой службы — тележной почты.

Проект этот был грандиозен, но в то же время вполне логичен. Пестель предлагал построить большие и просторные экипажи из сухих бревен, обитых железом, купить за счет казны лучших лошадей, обязать ямщиков содержать этих лошадей — и устроить в России подобие платного общественного транспорта. Езда на таком транспорте должна была стать «покойною и к скорому поспешанию». Предлагалось улучшить и довести до европейского уровня проезжие дороги, завести вдоль дорог постоялые дворы, где пассажиры смогли бы отдохнуть и пообедать. Вдоль дорог следовало также организовать подобие ремонтных мастерских — на случай поломки экипажа. Безопасность пассажиров должны были обеспечивать особые воинские команды, в обязанность которых входило сопровождать экипажи, осматривать тракт и очищать от разбойников придорожные леса и деревни.

Пестель педантично подсчитал расходы, которые понесет казна от реализации его проекта, и доходы, которые она может получить. И честно сообщил начальству, что скорой окупаемости в данном случае ждать не приходится. Но, по его собственным словам, «почта есть украшение земли», а ради «украшения» денег жалеть не следует. Чтобы уж вконец не разорить российский бюджет, он предлагал ввести новый государственный налог под названием «мостовых или провожатых денег». И тогда тележная почта может быть организована «без вреда или убытка высокому интересу Его императорского величества».

Больше чем через сто лет в 7-й главе «Евгения Онегина» Александр Пушкин нарисует утопию, очень похожую на ту, что представлялась взору Вольфганга Пестеля:

Пушкин на реализацию своей утопии отводил пятьсот лет, Вольфганг Пестель надеялся увидеть воплощение своей при собственной жизни. Основания для надежды у него были: Петр I тоже мечтал о заведении в России тележной почты. Но денег в казне не нашлось, а налогов в России и так было предостаточно. Проект в итоге канул в Лету, однако его автора заметили. И когда в феврале 1725 года был создан Московский почтамт, Вольфганг Пестель был назначен первым его директором. Он честно выполнял свои почт-директорские обязанности: расширял сферу деятельности регулярной почты, боролся с ямской гоньбой, выбирал для почтамта подходящее здание. И сумел передать свою должность, весьма по тем временам хлебную, сыну Борису.

Борис (в крещении Бухард) окончил петербургский кадетский корпус, был российским дворянином и офицером, участвовал в Семилетней войне, где получил ранение. После смерти отца, последовавшей в 1763 году, он продолжил дело организации в Москве «немецкой» почты. Борис не писал больших проектов, он был дельным почтовым чиновником, толковым исполнителем воли высшего начальства. В годы его почт-директорства были составлены твердые почтовые тарифы, определены время приема и выдачи, а также максимальный вес писем и посылок, введен строгий учет отправляемой корреспонденции, резко выросло число городов, в которые можно было эту корреспонденцию отправлять. При Борисе Пестеле в Москве появилась и «ускоренная» почта: за большие деньги богатые люди могли нанять для своих писем и посылок частную эстафету. Именно Борис Пестель придал регулярной почте европейский вид, именно ему Москва во многом обязана «правильностью» почтовой организации.

Собственно, годы почтовой службы Бориса Пестеля были временем перелома в сознании русских людей; они поверили в «немецкую» почту. Гоньба потеряла былую привлекательность, большинство ее учреждений перешло в ведение Московского почтамта. 21 января 1782 года последовал указ Екатерины II, уничтожающий ямскую почту. Через семь лет после этого указа действительный статский советник Борис Пестель ушел в отставку, а место московского почт-директора занял Иван Пестель.

Борис Пестель был многодетным отцом: у него было пятеро сыновей и пять дочерей. Иван (1765–1843), его старший сын, не только родился в России, но и никогда в жизни ее пределов не покидал. Он не знал немецкого языка: как представитель русской администрации объяснялся по-русски, как российский дворянин — по-французски. Своего иностранного происхождения Иван Борисович почти не помнил, искренне считая себя русским человеком. «Какое счастье иметь возможность сказать: я служу моему государю с усердием и полезен моему отечеству! Ничто не сравнится с таким счастием для души благородной»; «почти 200 лет у нашей семьи нет другого отечества, кроме России», — утверждал он в письмах.

В обществе конца XVIII — начала XIX века Иван Пестель был весьма заметной фигурой. Почт-директором в Москве он стал в 24 года, еще через четыре года в его семье родился первенец — сын Павел (в крещении Пауль-Бухард). Павел появился на свет в огромном доме на Мясницкой улице, казенной почт-директорской резиденции. Вряд ли друзья и знакомые Ивана Пестеля сомневались в том, какое будущее ждет новорожденного младенца. Казалось, сама судьба приготовила ему место руководителя московской почты.

Судьба Ивана Борисовича, как и судьбы его предков и родственников, напрямую зависела от монаршего расположения. Пестели были незнатны, в свете их считали выскочками. За время активной служебной деятельности отца декабриста на российском престоле сменились три монарха. И каждому из них Иван Пестель служил верой и правдой, хорошо осознавая тот простой факт, что служба — практически единственный источник существования для него самого и его семьи.

Его московское почт-директорство пришлось на позднюю екатерининскую эпоху. Почта была прекрасно налажена его отцом и работала бесперебойно. Ивану Борисовичу оставалось только следить, чтобы почтовые чиновники правильно исполняли обязанности и не брали взяток, и расширять сферу деятельности своего ведомства. В 1790-е годы выяснилось к тому же, что должность почт-директора — должность политическая.

Во Франции совершалась революция, и постаревшая «российская Минерва» старательно «закручивала гайки» в собственной стране. Автор «Путешествия из Петербурга в Москву» Александр Радищев отправился в бессрочную ссылку. На петербургских площадях сжигали запрещенные книги, инакомыслие старательно вытравливалось — под угрозой повторения судьбы Радищева. Еще более, чем революционные события во Франции, государыню страшил собственный сын, наследник престола Павел Петрович. Он был взрослым дееспособным человеком, и его притязания на престол становились кошмаром для государыни.

Особое подозрение Екатерины вызывали масоны: наследник престола им явно симпатизировал. Руководитель московских масонов Николай Новиков имел свое частное предприятие, Типографическую компанию, в которой занимался печатанием книг. Влияние Новикова на умы сограждан было велико, масонские идеи распространялись в обществе с необычайной быстротой. Масонов надо было унять, и слежкой за ними занимался — среди многих — почт-директор Иван Пестель. Осведомленные современники утверждают: масонские письма почт-директор списывал и представлял по начальству. Эти копии, попав в руки подозрительной государыне, решили судьбу Новикова, он был арестован и заключен в тюрьму. После ареста Новикова перлюстрация писем стала для российских почтовых чиновников занятием почти официальным.

Услуга, которую тогда оказал Иван Пестель императрице, забыта не была, хотя вступивший на престол в 1796 году сын Екатерины, император Павел I, Новикова из тюрьмы отпустил. Почт-директор доказал свою лояльность власти, и власть этого не забыла. В конце 1790-х годов Ивану Пестелю поручили руководить петербургской почтой, и он вместе с семьей переехал в столицу. Место московского почт-директора по наследству перешло к его младшему брату Николаю. В 1799 году Ивана Пестеля назначают президентом Главного почтового ведомства России.

Император Павел оказался монархом непредсказуемым — и гораздо более жестким, чем его мать. Поклонник регулярного государства, он пытался ввести регламентацию везде: от армии до частной жизни простых граждан. В годы его правления подданным запрещалось носить фраки, жилеты и круглые шляпы, предписывалось же надевать «платье с одним стоящим воротником шириною не менее как в ³Д вершка»; нельзя было танцевать вальс и произносить слово «гражданин». Неожиданные возвышения и столь же неожиданные опалы порождали в российских дворянах страх и неуверенность в завтрашнем дне.

Глава российской почты успел в полной мере почувствовать неуравновешенный характер государя. Все годы правления Павла он — на грани отставки. Светские анекдоты той поры хорошо передают неоднозначность придворного положения Ивана Пестеля. Один из таких анекдотов воспроизводит в мемуарах знаменитый журналист Николай Греч:

«Однажды призывают Пестеля к императору. Павел в гневе говорит ему:

— Вы, сударь, должны брать пример с вашего брата. Он удержал одну иностранную газету, в которой было сказано, будто я велел отрезать уши мадам Шевалье, а вы ее выпустили в свет. На что это похоже?

Пестель отвечал, не смутившись:

— Точно выпустил, государь, именно для того, чтоб обличить иностранных вралей. Каждый вечер публика видит в театре, что у ней уши целы, и, конечно, смеется над нелепой выдумкой.

— Правда! Я виноват. Вот, — сказал Павел (написав несколько слов на лоскутке бумаги об отпуске из кабинета бриллиантовых серег в 6000 рублей), — поезжай в кабинет, возьми серьги, отвези к ней и скажи, чтобы она надела их непременно сегодня, когда выйдет на сцену».

Другой анекдот, записанный знаменитым поэтом князем Петром Вяземским, хорошо знавшим Ивана Борисовича и его семью, был вовсе не смешным. В нем объяснялась причина все же наступившей в конце павловского царствования опалы главного российского почтальона:

«И. Б. Пестель в звании петербургского почт-директора и президента Главного почтового правления при императоре Павле пользовался особенным благоволением его и доверенностью. Граф Ростопчин, род первого министра, в то время был недоволен этим. Не любил ли он Пестеля, имел ли причину не любить, забывался ли пред ним Пестель при счастии своем и, может быть, в ожидании и надежде на счастье еще более возвышенное, опасался ли его Ростопчин как соперника, который рано или поздно может победить его, или просто не доверял он искренности, преданности его к государю, — все это остается неразъясненною тайною.

Но вот какую западню устроил Ростопчин против Пестеля. Он написал письмо от неизвестного, который уведомляет приятеля своего за границею в заговоре против императора и входит в разные подробности по этому предмету; в заключение говорит он: «Не удивляйтесь, что пишу вам по почте; наш почт-директор Пестель с нами». Ростопчин приказал отдать письмо на почту, но так (неизвестно, каким способом), что письмо должно было непременно возбудить внимание почтового начальства и быть передано главноуправляющему для перлюстрации. Граф Ростопчин хорошо знал характер императора Павла, но хорошо знал его и Пестель. Он не решился показать письмо императору, который по мнительности и вспыльчивости своей не дал бы себе времени порядочно исследовать достоверность этого письма, а тут же уволил бы его или сослал. Граф Ростопчин также все это сообразил и с большою надеждою на удачу.

Несколько дней спустя, видя, что Пестель утаивает письмо, доложил он государю о ходе всего дела, объясняя, разумеется, что единственным побуждением его было испытать верность Пестеля и что во всяком случае повергает он повинную голову свою пред его величеством. Государь поблагодарил его за прозорливое усердие к нему. Участь Пестеля решена: прекращены дальнейшие успехи его, по крайней мере на все настоящее царствование; он уволен от занимаемого им места».

Вряд ли Иван Пестель долго переживал, узнав в марте 1801 года о насильственной смерти императора Павла. Воцарение Александра Павловича означало для России надежды на смягчение доморощенного самовластья, а лично для него конец опалы. В 1801 году, в возрасте 36 лет, Иван Пестель стал сенатором. Александр I не сомневался в его честности и преданности престолу. В первые годы нового царствования молодой сенатор по личному распоряжению Александра проводил ревизии в Вятской и Казанской губерниях. Успех этих ревизий укрепил доверенность монарха к сенатору. В 1806 году тайный советник Иван Пестель был назначен генерал-губернатором Сибири.

Сибирское генерал-губернаторство было вершиной и в то же время самым неоднозначным этапом его карьеры. На этой должности Иван Пестель пробыл 13 лет; большую часть этого срока он прожил в Петербурге, а отставка его сопровождалась громким скандалом. Генерал-губернаторство в итоге принесло Пестелю большие неприятности, светские прозвища «сибирский сатрап» и «проконсул Сибири» и недобрую репутацию среди современников и потомков. Враг «всякой свободной идеи, всякого благородного порыва», «суровый, жестокий, неумолимый» человек, который «любил зло как стихию, без которой он дышать не может, как рыба любит воду» — таким запомнился Иван Пестель знавшим его в период генерал-губернаторства людям. В свете упорно циркулировали слухи об огромных взятках, которые он берет. Потом, когда его сын Павел погибнет на виселице, современники не без жестокой иронии заметят, что «сибирский сатрап» повешения заслуживал в гораздо большей степени.

Генерал-губернаторство Ивана Пестеля, как и его почтовая деятельность, обросло всякого рода более или менее достоверными слухами. По одному из них Иван Пестель был однажды приглашен на обед к государю, среди приглашенных был также и граф Федор Ростопчин, его давний враг. Александр I, стоя у окна, спросил: «Что это на церкви… на кресте, черное?» — «Я не могу разглядеть, — заметил Ростопчин, — это надобно спросить у Ивана Борисовича, у него чудесные глаза, он видит отсюда, что делается в Сибири».

Один тобольский мещанин решил жаловаться на генерал-губернатора, с трудом пробрался в Центральную Россию и разыскал государя в Царском Селе. Когда же царь, пожалев мещанина, пообещал разобраться в его деле и велел спокойно идти домой, мешанин ответил: «Ваше величество, я к себе теперь не пойду. Прикажите лучше меня запереть в острог. Разговор мой с вашим величеством не останется в тайне — меня убьют».

Некий чиновник Корсаков, поссорившийся с генерал-губернатором Сибири, был выслан из Иркутска. Местным властям было предписано не оставлять его больше трех дней в одном населенном пункте и не выпускать за пределы Сибири. «Таким образом, бедному семейству чиновника довелось бы всю жизнь пространствовать по Сибири, если бы томский губернатор не отважился, из сострадания, позволить ему остаться на неопределенное время в Томске».

«Начальник Тобольского провиантского депо, генерал Куткин, осмелился о чем-то поспорить с ним. Пестель отдал его под суд, заключил под строжайший домашний арест, даже разлучил с семейством. Пестель скрывал перед Сенатом истинное положение Куткина и оставлял без исполнения сенатские указы об облегчении его участи. «Жизнью отвечаю, — восклицал Куткин из своего заточения, — что враги мои не найдут ни одного слова к оправданию тех жестокостей, которые они мне наносят». Имение Куткина было описано прежде начета, дочь его ослепла от слез, сам он в 1817 году умер под стражей. А злоупотреблений при решении дела не оказалось».

Впоследствии, уже в 1850-е годы, эти рассказы обобщил в своей книге «Былое и думы» блестящий революционный публицист Александр Герцен. Герцен писал: «Отец знаменитого Пестеля, казненного Николаем, был настоящий римский проконсул, да еще из самых яростных. Он завел открытый, систематической грабеж во всем крае, отрезанном его лазутчиками от России. Ни одно письмо не переходило границы нераспечатанное, и горе человеку, который осмелился бы написать что-нибудь о его управлении. Он купцов первой гильдии держал по году в тюрьме, в цепях, он их пытал». «Пестель почти всегда жил в Петербурге. Вспомните, что и проконсулы живали обыкновенно в Риме. Он своим присутствием и связями, а более всего дележом добычи предупреждал всякие неприятные слухи и дрязги».

Конечно, оценки эти не могут быть вовсе безосновательными. Однако в них скрыто немало противоречий. Иван Пестель безвыездно жил в Петербурге — поэтому он вряд ли мог лично пытать сибирских купцов первой гильдии. Никаких особых лазутчиков у генерал-губернатора не было ни в Сибири, ни в Петербурге: жалобы и доносы на него в столице получали постоянно. Император был прекрасно осведомлен об этих доносах — но держал «сибирского сатрапа» в его должности целых 13 лет, вполне мирясь с тем, что Пестель-старший не покидает столицу. И вряд ли Иван Борисович мог делиться добычей со своими покровителями, которых, собственно, было двое: знаменитый временщик граф Аракчеев и сам Александр I.

Для подведомственной ему Сибири Иван Борисович сделал немало хорошего. Морской офицер Стогов, оказавшийся по делам службы в Иркутске, тогдашней столице Сибири, в годы правления Пестеля, вспоминал: «В Иркутской губернии не было ни грабежей, ни воровства; я сотни примеров слышал: проезжий, забывший в доме крестьянина кошелек, часы, бумаги, непременно был догоняем и получал забытое. Дороги, мосты были превосходны, деревни чисты; судя по наружности домов, крестьяне были зажиточны; скота, лошадей много; пятнадцать, двадцать троек стояли при въезде в деревню, платили четыре копейки за версту. Иркутск был очень опрятный город, и много хороших домов. О преступлениях в городе не было слышно».

И в почтовом деле, и в Сибири Иван Пестель был равен самому себе. Документы свидетельствуют: взяток генерал-губернатор не брал, патологическим злодеем не был, но воплощением гуманизма тоже не являлся. Свою задачу он видел в том, чтобы верно служить императору, блюсти государственный интерес. Богатые местные купцы и промышленники не желали платить налогов в казну, и борьба с ними была главным занятием генерал-губернатора. Естественно, позиция Ивана Пестеля натолкнулась на сопротивление купечества — и он жестоко это сопротивление подавлял. Столь же беспощадно он относился и к пытавшимся противоречить ему гражданским и военным чиновникам. Для многих своих современников Иван Пестель был живым воплощением власти: холодным, неприступным, за государственным интересом не видевшим конкретного человека.

Безраздельное господство Ивана Борисовича в Сибири продолжалось до конца 1818 года. В ноябре этого года Комитет министров принял решение о том, что пребывание Пестеля на генерал-губернаторском посту «оказывается уже несовместным» с государственной необходимостью, в марте следующего года последовал указ о его отставке. В Сибири началась сенатская ревизия, которую проводил новый генерал-губернатор Михаил Сперанский.

Причины этой отставки следует искать вовсе не в жестокости, взяточничестве и казнокрадстве Пестеля. О том, что происходит в Сибири, в столице знали: жалобы сибиряков на Ивана Борисовича постоянно рассматривались в Сенате и Комитете министров. Управленческий стиль, которого придерживался Пестель, не был чем-то из ряда вон выходящим: подобными методами действовали многие российские губернаторы.

Падение генерал-губернатора было вызвано сложным клубком придворных интриг, не последнюю роль в которых сыграл граф Аракчеев, сперва покровитель, а впоследствии недоброжелатель Пестеля-старшего.

К 1817 году Иван Пестель стал приобретать некоторую самостоятельность в политических придворных интригах. Пошатнулось положение при дворе министра финансов Гурьева — и Пестеля, к тому времени уже члена Государственного совета, стали прочить на эту должность. Слухи о своем назначении в министры финансов сам Иван Борисович считал не вовсе безосновательными. Тогда же Пестелю был предложен пост министра полиции, от которого, правда, он отказался. Именно в конце 1817 года отношения между Аракчеевым и Пестелем испортились. Аракчеев настоял на отставке своего бывшего протеже и на назначении на его место опального Сперанского. При этом Аракчееву пришлось убеждать в необходимости этой смены расположенного к Пестелю императора.

Замечательный русский реформатор Сперанский, бывший для многих своих современников символом либерализма и вольномыслия, сыграл в судьбе Ивана Пестеля роковую роль. Они были давними знакомыми и даже приятелями — это видно, в частности, из дошедшей до нас личной переписки Сперанского. Правда, после опалы Сперанского эти отношения прекратились. В 1812 году Сперанский был обвинен в государственной измене и сослан — сначала в Новгород, а затем в Пермь.

Назначение в Сибирь было для Сперанского концом опалы. Будучи не менее Пестеля опытным в придворных интригах, он повел ревизию осторожно — опасался, что у его предшественника по генерал-губернаторству «могут найтись влиятельные заступники». Сам Иван Борисович писал впоследствии: в Сибири Сперанский первое время «хотел поступать кротко и особенно без притеснений».

Такой ход дела не понравился «врагам» Ивана Борисовича в высшем свете. И уже в середине 1820 года в своем письме Аракчееву Сперанский утверждал, что если раньше не хотел «говорить ничего худого» об Иване Борисовиче, то теперь не может «пожертвовать правдою». Согласно же мемуарам самого Ивана Пестеля, Сперанский, «забыв и совесть, и правила свои, решился распоряжаться так, чтобы найти как можно более виновных, а мое правление представить в дурном виде».

В ходе ревизии новый генерал-губернатор настойчиво стал искать доказательства виновности генерал-губернатора бывшего: организовал три следственные комиссии по вопросу о взяточничестве и казнокрадстве в крае. Но комиссии эти, выявив множество мелких чиновников-взяточников, так и не смогли доказать причастность Ивана Борисовича к подобным злоупотреблениям. Несмотря на это, Сперанский писал в Петербург: «Не верьте бедности моего предместника».

Конечно, Иван Пестель не имел законодательных и реформаторских талантов Сперанского, однако как администратор-практик Сперанский вряд ли превосходил «предместника». Во многом Сперанский вынужден был пойти по стопам Пестеля: в частности, он довел до конца начатую Пестелем борьбу с самостоятельностью купечества. Кроме того, весьма сомнительно, чтобы жизнь в этой окраине России, каторжном крае, оторванном тысячами километров от столицы, вообще можно было полностью «исправить» умелым генерал-губернаторским управлением.

Сам Сперанский вполне это сознавал. «Как вы могли подумать, что я пущусь управлять Сибирью, коею никто и никогда управить не мог?» — честно признавался он в частном письме. А в официальной бумаге, адресованной министру просвещения и духовных дел князю Голицыну, он выражался еще красноречивее: «По необходимости должно решиться оставлять много зла без исправления и утешаться только тем, что оно замечено, обнаружено и со временем, при лучших правилах и с другими людьми, может быть исправлено». Через три года после назначения в Сибирь Сперанский оставил свой пост. Морской офицер Стогов, снова заехавший в Сибирь, но теперь уже после деятельности там Сперанского, писал, что нашел в Иркутске «убийства, грабежи, шайки разбойников… Села, деревни по наружности очень обеднели; если чего и не забудете, то у вас украдут все, что можно; дороги, мосты очень дурны».

Пока в Сибири шла ревизия, Иван Пестель оставался сенатором и членом Государственного совета. Считая себя невиновным во взяточничестве и казнокрадстве, он полагал, что полная отставка и отъезд из Петербурга будут означать признание им своей вины. При этом он, очевидно, надеялся, что после ревизии его карьера вновь поправится. Однако этого уже не произошло: в 1821 году Сперанский возвратился из Сибири в Петербург, был милостиво принят царем и назначен в Государственный совет. Царским указом от 28 июля 1821 года «для рассмотрения отчета, представленного сибирским генерал-губернатором по обозрению сибирских губерний», был создан специальный Сибирский комитет, состоявший в основном из врагов Ивана Пестеля. Сам бывший генерал-губернатор в состав этого комитета приглашен не был.

22 января 1822 года последовала окончательная отставка тайного советника Пестеля. «По совести моей могу сказать, что после моей отставки нога моя не была в доме какого-нибудь министра или другого значительного человека. Я слишком живо чувствовал свою невинность и всю несправедливость подобного со мной обращения, чтобы с кем-нибудь объясниться на этот счет. Охотно бы просил я средств к оправданию, но кто бы меня судил? Те же сильные люди, которые так много трудились, чтобы меня свергнуть. Мне бы опять пришлось перенести столько оскорблений, что они сократили бы мою жизнь, которая была еще необходима моему семейству». «Да не считают меня только жена и дети мои виновным, и да унесу я с собою в могилу удостоверение их уважения и любви!» — писал Пестель-старший в мемуарах.

Обремененный огромными долгами, Иван Борисович уехал из столицы в принадлежавшую его жене маленькую деревню Васильево Красницкого уезда Смоленской губернии, разоренную войной и насчитывавшую всего 149 крепостных «душ». И хотя при отставке он получил от царя пожизненную пенсию, жить пришлось просто на грани нищеты. Пенсия полностью уходила на покрытие долгов.

Тот же самый Герцен, размышляя о «сибирском сатрапе», всячески подчеркивал оторванность Павла Пестеля от отца. Повествуя о «злодействах» и беззакониях генерал-губернатора Сибири, Герцен описывал сцену последнего свидания отца с приговоренным к смерти сыном: «Говорят, что он в присутствии шпионов и жандармов осыпал сына бранью и упреками, желая высказать свое необузданное верно-подданничество. Отеческое увещевание он заключил вопросом: «И чего ты-то хотел?» — «Это долго рассказывать, — ответил оскорбленный сын. — Я хотел, между прочим, чтоб и возможности не было таких генерал-губернаторов, каким вы были в Сибири».

Эпизод этот был Герценом вымышлен: предсмертного свидания просто не было, а отношения отца и сына строились совершенно по-другому. Павел Пестель любил и почитал отца, ненавидел его врагов, внимательно прислушивался к отцовским советам. Большинство из дошедших до нас писем отца к сыну проникнуто практическими соображениями о том, как следует делать карьеру. Связей Ивана Борисовича, конечно, хватило на то, чтобы обеспечить ему достойное «вхождение в свет». Однако в будущем Павел Пестель должен был рассчитывать прежде всего на свои силы.

В качестве примера для подражания в искусстве делать карьеру Иван Борисович рекомендовал сыну себя самого. «Есть средства очень благородные оказывать любезности тем лицам, которые могут быть нам полезны. Не надобно пренебрегать этими средствами, мой друг. Служба прежде всего, но маленькие одолжения, которые может себе позволить честный человек, не должны быть забываемы. Ты довольно знаешь меня, мой дорогой Павел; так вот такой человек, как я, никогда не упускал случая оказывать любезность и внимание моим начальникам, что не входило в мою обязанность как подчиненного» — таков общий совет, который отец дает Павлу Пестелю, только еще вступающему на служебную дорогу. Существовали и советы частного характера: «сблизиться» с графом де Местром, сходить к Аракчееву, приобрести расположение влиятельных при дворе генералов, вообще стараться устанавливать дружеские отношения с теми, кто «пользуется доверием у императора».

В общем, Пестель-старший советует сыну не пренебрегать ничем ради возможности упрочить свое положение и добиться повышения по службе. Из его писем видно: искренность и мораль — не лучшие, по его мнению, средства для достижения карьерных успехов. «Деликатничать» же нужно «только с теми, кто знает этому цену».

Советы отца помогали декабристу: для того чтобы на равных сражаться с русским самодержавием, самодержавие надо было прежде всего хорошо узнать. Предстояло понять его сильные и слабые стороны, научиться оборачивать его слабости в свою пользу. Советы отца помогали сыну и в легальной, официальной карьере. В частности, воплощая в жизнь отцовское наставление, Павел Пестель сменил в 1813 году строевую службу на адъютантскую, а в 1820-х годах, уже будучи полковником и командиром Вятского пехотного полка, он советовался с отцом о методах командования полком. Очевидно, что административная жесткость сына вызывала одобрение у Пестеля-старшего.

Между отцом и сыном было много общего, однако они не сходились в главном — в отношении к российскому самодержавию. Несмотря на позорный крах карьеры, Иван Пестель остался верным подданным монарха, свято верил в незыблемость самодержавных устоев. Жизнь сыграла с ним злую шутку: его первенец, который, казалось, был так чуток к восприятию отцовских советов, не стал ни почтовым деятелем, ни генерал-губернатором. Он стал революционером и погиб, сражаясь с той самой властью, которой Иван Пестель верно служил.

Переживший сына на 17 лет, Пестель-старший имел достаточно времени для того, чтобы этот парадокс осознать. После казни сына отставной «сибирский сатрап» демонстративно повесил в своем кабинете два его портрета, день рождения Павла стал для Пестеля-старшего днем траура. Слепая вера Ивана Борисовича в русское самодержавие пошатнулась, но самодержавие этого просто не заметило. Пожалуй, судьба Павла Пестеля оказалась для потомков Вольфганга-Владимира самым серьезным уроком за все годы их жизни в России.

Говоря о формировании личности Павла Пестеля, следует учитывать и влияние материнское. Елизавета Ивановна Пестель, урожденная фон Крок (1766–1836), родилась в Саксонии, в Дрездене, много лет жила во Франции и Италии. Вышла замуж Елизавета Ивановна по тем временам очень поздно — в 26 лет. Мать Павла Пестеля была женщиной яркой и талантливой. Она была художницей: в 1813 году нарисовала маслом портрет отправлявшегося на войну старшего сына, умела ценить музыку, сама хорошо играла.

Живя с мужем в столице, Елизавета Пестель блистала в высшем свете. Ее мужа петербургская знать не любила и боялась, она же была желанной гостьей на всякого рода светских раутах. Среди петербургского дворянства у нее было много поклонников. Один из них, князь Андрей Вяземский, известный столичный светский лев, всю жизнь хранил у себя белый шелковый башмачок, который когда-то обувал ее ножку. Его сын Петр, рассказывая об этой отцовской реликвии, заметит впоследствии: «Пусть стыдно будет тому, кто плохо об этом подумает».

Но когда Иван Пестель лишился всех своих должностей, Елизавета Ивановна без сожаления покинула свет и добровольно заточила себя в деревне. Теперь ее общество составляли скучные соседи, проводившие время в нескончаемых разговорах «о капусте и репе». Побаивавшиеся отставного генерал-губернатора, они очень полюбили его супругу. Через три года, когда ее старший сын был арестован, выяснилось, что она умеет мужественно и стойко переносить удары. Анастасия Колечицкая, соседка Пестелей по имению и близкая подруга Елизаветы Ивановны, в январе 1826 года записала в своем дневнике: «То, что я уважаю в ней превыше всего, это душевная твердость, бодрость, заставляющая ее черпать силы в себе самой, пребывая в самом печальном уединении, какое себе только можно вообразить, и при обстоятельствах, которые сломили бы обыкновенную душу, у нее достает самообладания поддерживать мужа, делать жизнь его более приятною. Поистине эта женщина достойна восхищения, я гляжу на нее как на великий образец для подражания».

Взаимоотношения Павла Пестеля с матерью складывались не так, как с отцом. Со старшим сыном мать обсуждала не вопросы службы, а прежде всего религиозные и политические проблемы: бытия Бога, разумности веры, происхождения государственной власти. При этом отголоски подобных бесед постоянно встречаются в политических работах Павла Пестеля, в мемуарных свидетельствах о нем.

Много места в своих письмах Елизавета Пестель отводит доказательствам «бытия Бога». Стремясь переубедить склонного к атеистическим размышлениям сына, она, в частности, утверждала: «Итак, если предположить даже, что нельзя тоже доказать существование Бога, то согласись, что тому недоказанному мнению, которое меня утешает, поддерживает меня и мною руководит, я должна отдать предпочтение перед тем, тоже недоказанным, мнением, которое меня огорчает, делает меня одинокой, лишает меня всего и не дает мне ничего. Вот уже одно большое преимущество, получаемое от веры».

Подобные же размышления — о взаимодействии «разума» и «сердца» в доказательстве бытия Бога — были свойственны и ее сыну. Наиболее четко они выражены в знаменитом «парадоксе Пестеля», записанном впоследствии Александром Пушкиным: «Mon cœur est materialiste… mais ma raison s’y refiise» («Сердцем я материалист, но мой разум этому противится»). Правда, «сердце» в данном случае не нуждалось в утешениях, а вот «разум» не мог объяснить существование мира вне божественного начала.

Из религиозных взглядов Елизаветы Пестель проистекали и ее политические убеждения. Призывая сына к «повиновению и доверию к своему Творцу», сравнивая положение человека по отношению к Богу с его гражданским состоянием, она утверждала: «Разве позволяете вы солдату, генералу не исполнять их обязанностей потому лишь, что он не сам избрал себе то место, которое он занимает, и разве вы не накажете его без всяких рассуждений за то, что он не исполнил их?» «Для порядка и спокойствия частного вашего дома, равно как и во имя порядка и спокойствия общегосударственного, вы требуете послушания и доверия от прислуги и работников, от каждого слуги отечества, наконец, от всех граждан, которых уже природа создала равными вам».

Как о чем-то само собой разумеющемся, мать пишет сыну о природном «равенстве» граждан. Она убеждена, что гражданское неравенство — не результат «Божественной воли», а необходимое «во имя порядка» в обществе явление. Тот же, кто не желает этому «подчиняться», по ее мнению, безусловно заслуживает наказания.

Похожие рассуждения находим в «Русской Правде». «Разделяются члены общества на повелевающих и повинующихся. Сие разделение неизбежно, потому что происходит от природы человеческой, а следовательно везде существует и существовать должно», — гласит 2-й параграф «Введения» к ней. Естественно, что «повелевающие» — правительство — имеют право наказать тех, кто повиноваться отказывается.

Размышляла Елизавета Ивановна и о глобальных проблемах истории человечества. Здесь она, в отличие от своего сына, была пессимисткой. Она не верила в прогресс, в возможность изменения мира к лучшему.

Мировая история, по ее мнению, «есть картина преступлений и страданий рода человеческого. От времени до времени везде является какой-нибудь гений, который восстает против жестокостей своего времени, против злоупотреблений и принимает сторону слабого против сильного. Тогда убийства бывают ужасны: слабый становится сильным, дух мщения присоединяется к неумению власти; вожди партий в раздоре, один из них захватывает власть, железный жезл прекращает анархию, и через некоторое время власть (по самой натуре своей) попадает в руки одного или немногих, и вся комедия начинает разыгрываться снова, но только другими действующими лицами». Мать декабриста искренне не любила мировую историю: «Можно ли удивляться гневу небес, перебирая в памяти жестокости всех времен. Поэтому я не люблю ни истории, ни трагедии. Нам достаточно своих».

Елизавета Ивановна была убеждена, что современное ей и ее детям состояние общества и государства сродни неизлечимой болезни; государство она называла «старым физическим и политическим организмом». Однако она была принципиальной противницей революций: «Это значит убить человека — если давать ему так называемые сильные средства против неизлечимой болезни, которую паллиативы сделали бы весьма сносной».

Из писем Елизаветы Ивановны видно, что она знала о причастности старшего сына к движению «так называемых либералов», отвергавших паллиативы как средство лечения больного государственного организма. Естественно, что мать боялась за сына, старалась вернуть его на путь истинный. Однако делала это она осторожно, стараясь не обидеть его. Она пыталась апеллировать прежде всего к трезвому взгляду Павла на жизнь и политику: «Если среди этих молодых, стремящихся переделать весь мир, мог найтись добросовестный и не имеющий своим двигателем личного честолюбия, то он, конечно, не остался бы долго среди них: и разум, и религия сказали бы ему, что он не призван изменять вид империй; что он преступает пределы своего познания; они показали бы ему те ужасные последствия, которые может иметь один момент исступления, и открыли бы, что люди имеют достаточно средств делать добро и в том кругу деятельности, куда они поставлены провидением».

Убеждениям матери Павел Пестель не внял. Однако в последнем письме домой из тюрьмы признал ее правоту: «Мне следовало бы ранее понять, что должно полагаться на провидение, а не стремиться участвовать в том, что не составляет положительной обязанности того положения, в которое нас Бог поставил, и не стремиться выйти из своего круга».

Вообще следует отметить, что будучи человеком холодным и замкнутым, в частной жизни Павел Пестель проявлял себя как нежный и любящий сын. Став взрослым и покинув родительский дом, он писал родителям регулярно — раз в две недели, с каждой почтой. После того как Иван Пестель вышел в отставку и уехал из Петербурга, сын решил переписать на себя все родительские долги: «Сделайте мне великую милость, дражайшие родители, перепишите все ваши заемные письма на мое имя: тогда вас не будут более тревожить, а жалование мое доставит хоть что-нибудь вашим заимодавцам. Я думаю, что они охотно на это согласятся, и тот день, когда я подпишу все ваши заемные письма без исключения, будет без сомнения прекраснейший день моей жизни». Правда, отец отказался перекладывать собственные долги на плечи сына. Иван Борисович выплачивал их самостоятельно, вплоть до своей смерти.

Отец и мать любили своего первенца намного больше, чем других детей. «Никогда ни один из сыновей не был так нежно любим своими родителями, как ты. Если б суждено было, чтобы осуществились в сем мире все благословения, которые мы тебе посылаем, то, конечно, ты был бы счастливейшим из смертных на земле», — писала сыну Елизавета Ивановна. «Есть ли существо в мире, которое могло бы так же желать вам блага, как ваши родители. Вы — их счастье, вы — все для них», — вторил ей отец.

В семье Пестелей кроме старшего сына было еще четверо детей. Через год после рождения Павла на свет появился Борис (в крещении Бухард, 1794–1848), затем Владимир (в крещении Вольфганг, 1795–1865) и Александр (родился в 1801 году, дата смерти неизвестна). Самой младшей была дочь Софья (родилась в 1810 году, дата смерти неизвестна). Отношения детей в семье были сложными и неровными.

Софья была воспитана на культе старшего брата. Павла она практически не знала: когда ей исполнился год, он уже стал самостоятельным человеком, офицером. Вскоре началась война, и жизнь ее родителей оказалась наполненной тревожным ожиданием писем от сына, постоянными опасениями за его жизнь, гордостью за его военные подвиги. Софья прислушивалась к семейным разговорам. Через несколько недель после Бородинской битвы, в которой Павел Пестель был тяжело ранен, сестра впервые попыталась принять самостоятельное участие в этих разговорах. «Сегодня утром, когда все собрались у меня на завтрак, Софи спросила о вас: «Где большой Паша? Братец Паша? Далеко?» — писала сыну Елизавета Ивановна. В последующие месяцы, судя по письмам матери, Софья будет «часто говорить о брате», передавать ему приветы.

К середине 1820-х годов Софья превратилась из маленькой девочки в юную девушку, в «прелестное дитя… ангельской доброты и кротости», как отзывалась о ней соседка Анастасия Колечицкая. Софья была умна, хорошо образована и воспитана: сказывались уроки Елизаветы Ивановны, самостоятельно разработавшей для дочери учебную программу. Но образование, которое получила Софья, было исключительно книжным. Проведя первые свои сознательные годы в родительской деревне, она представляла себе мир по книгам. И это в полной мере проявилось в ее отношениях с окружающими, в том числе со старшим братом.

После окончания войны Павел Пестель служил по большей части на Украине и к родителям заезжал редко. Софья по-прежнему почти не имела возможности общаться с ним. Судя по семейной переписке, старший брат представлялся теперь девушке загадочным и далеким героем, бесприютным странником, лишенным семейного тепла. И она мечтала стать ему другом. Брат же не собирался делать сестру поверенной в собственных делах. Но он не хотел и разочаровывать Софью, принимая в общении с ней условия ее игры.

В 1824 году, когда Павел Пестель приехал в деревню к родителям, он, по просьбе сестры, обменялся с нею нательными крестиками. И после отъезда сына мать сообщала ему: «Софья просит сказать тебе, что с того времени, как вы обменялись с нею крестами в день твоего отъезда, она носит свой с гораздо большим удовольствием и просит тебя вспоминать иногда о ней, смотря на твой крест». А еще через два месяца мать написала Павлу Пестелю, что «Софи» «досадует, что ты не женишься, и желала бы тоже, как и я, чтобы ты нашел поскорей молодую прелестную женщину, которая бы принесла бы тебе счастье и деньги».

Отвлекаясь от несомненной литературности в отношениях сестры и брата, можно сказать, что Софью Павел Пестель на самом деле любил, заботился о ней и пытался обеспечить ее будущее. Понимая, что его жизнь находится под постоянной угрозой, и боясь, что при разделе родительского наследства братья могут обидеть сестру, он писал отцу: «Что касается до вотчины в Смоленской губернии, то как будущность непроницаема, и всякого из нас может каждую минуту неожиданно постигнуть смерть, то я думаю, что вам следует немедленно сделать духовное завещание и укрепить владение этим имением безраздельно Соничке. Мы мужчины, мы можем и должны без него обойтись, но это невозможно для бедняжки. Освободите же поскорее это имение и укрепите его за Софи безраздельно. Это необходимая обязанность. Без этого что станется с этой бедною и дорогою девочкой?»

Уже не сентиментально-литературная, а вполне реальная тесная дружба связывала Павла Пестеля с одним из трех его братьев, Владимиром, «легкомысленным Воло», как его называли родители.

Павел и Владимир Пестели вместе росли и учились. Как и Павел, Владимир Пестель выбрал для себя военную дорогу. Окончив Пажеский корпус, он стал кавалергардом, принял участие в заграничных походах русской армии и был членом Союза спасения — первой тайной организации декабристов. Имена братьев соседствуют на страницах «Алфавита членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу», составленного правителем дел Следственной комиссии Боровковым по итогам процесса декабристов.

Владимир Пестель не был наделен талантами и силой воли старшего брата. Блестящий офицер, человек легкий, светский, гвардейский бонвиван, он был тем не менее прекрасно образован. Безусловно, он разделял вольнодумные идеи века, но его «либерализм» имел вполне определенные границы. И о своем долге верноподданного он старался не забывать. Но старшего брата Владимир Пестель уважал и любил; их взаимоотношения строились на особом культе братской дружбы и взаимопомощи. Причем культ этот не зависел от политических взглядов и служебного положения братьев.

Признавая старшего брата безусловным лидером в их отношениях, Владимир Пестель всегда был готов прийти ему на помощь. Крайних взглядов брата он не разделял, однако хорошо знал, чем заполнена внеслужебная жизнь Павла. И не боялся публично заявлять о том, что «по дружбе» к Павлу «всегда будет там, где он будет находиться в опасности». Впоследствии эти заявления сделались известными Следственной комиссии и едва не привели к аресту Владимира. Известно, что в 1824 году Владимир предоставил приехавшему в Петербург Павлу свою квартиру в кавалергардских казармах — и в ней происходили конспиративные встречи заговорщиков.

Отношения с Павлом двух других его братьев, Бориса и Александра, были весьма прохладными.

Борис Пестель был калекой: в детстве у него, по словам отца, «открылась на ноге рана, заставившая его… для сбережения жизни подвергнуться мучительной операции, лишившей его одной ноги почти до колена». Собственно, поэтому характер второго сына был тяжелый и сварливый, и это отмечали многие знавшие его современники. О военной карьере говорить не приходилось, и сибирский генерал-губернатор взял сына в штат своей канцелярии. Именно там Борис приобрел первые чиновничьи навыки. Вообще Борис Пестель оказался человеком неярким; он не хватал звезд с неба, но обладал упорством и трудолюбием. Он долго и старательно служил и делал ровную — без взлетов и падений — чиновничью карьеру. Такими же — холодными и ровными — были и взаимоотношения Бориса со своими родственниками, в том числе и старшим братом.

Александр Пестель трудолюбием и упорством Бориса явно не обладал, зато нравом походил на него. Вырвавшись в 17 лет из-под родительской опеки, он определился в военную службу, стал подпрапорщиком в армейском полку. Но служба как таковая его интересовала мало, гораздо больше времени он посвящал всякого рода армейским увеселениям. «Меня пугает будущее Александра: он невежда, упрям и при этом с большими претензиями; а матушка балует его», — писал Иван Борисович Павлу.

Александр Пестель на старшего брата с детства привык смотреть потребительски, как на источник денег и карьерных повышений. Александр был уверен: офицерская карьера может стать успешной только в том случае, если найти место адъютанта у какого-нибудь влиятельного генерала. Об этом своем убеждении он написал брату — и Павел Пестель устроил его судьбу. «Он захотел быть адъютантом, и ты сыскал генерала, который может быть ему всего полезнее. Ты позаботился о его карьере, как отец», — писала Елизавета Ивановна старшему сыну. Стараниями старшего брата Александр был переведен из армии в гвардию, в лейб-гвардии Кирасирский полк.

Служба в гвардии открыла перед Александром головокружительные возможности, прежде всего в смысле участия в светских развлечениях. Служить и учиться он по-прежнему не желал, и Иван Борисович с прискорбием сообщал Павлу: «Он усваивает даже манеры своих товарищей, которые не видят хорошего общества. Он будет очень плохой адъютант, потому что не умеет правильно писать ни на каком языке, и, беспристрастно говоря, он не в состоянии написать так хорошо, как Софья, которой исполнилось 9 лет… а ему в следующем месяце будет 18 лет». Через два с половиной года Александр Пестель вернулся в армию: вышедший в отставку отец не смог дальше удовлетворять его немалые финансовые запросы.

Но родители снова прибегли к помощи старшего сына, и он принял на себя содержание Александра. «Я обязуюсь давать Александру ежегодно от 1000 до 1500 рублей ассигнациями, что для него будет достаточно, тем более что казна дает офицерам лошадей», — сообщал Павел Пестель отцу в марте 1822 года. И через год Александр вернулся в столицу, на этот раз в гвардейский Драгунский полк.

В конце 1825-го — начале 1826 года по России прокатилась волна арестов. И для многих русских дворянских семей настал момент истины. Особенно сложный выбор приходилось делать родственникам руководителей заговора, тех, кто с самого начала не мог рассчитывать на благоприятный исход следствия. Родственники же вели себя по-разному. Например, сенатор Иван Матвеевич Муравьев-Апостол, известный в свете гуманным характером и либерализмом, проклял сына Сергея. Сергей Муравьев-Апостол руководил восстанием Черниговского полка и был тяжело ранен при усмирении этого восстания. И он, и его родные понимали, что смертный приговор неизбежен. Однако свое проклятие престарелый сенатор довел до сведения обреченного узника. А отец другого смертника, Михаила Бестужева-Рюмина, узнав о казни, заметил: «Собаке собачья смерть».

Павел Пестель был арестован 13 декабря 1825 года, через три недели его привезли в Петербург и заключили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. И об этом практически сразу же узнал Владимир Пестель. 16 января 1826 года он написал родителям письмо, в котором сообщил о судьбе брата и постарался оценить ситуацию — в той мере, в которой он ее себе представлял.

Из письма явствует: сам Владимир после ареста Павла оказался в крайне двусмысленном положении.

С одной стороны, он участвовал в Союзе спасения и всегда выражал брату поддержку, и это следствию было известно. Никаких гарантий личной безопасности у Владимира Пестеля не было, да и быть не могло. В 1822 году Владимир женился по горячей и страстной любви — и к тревогам за себя неизбежно прибавились тревоги за судьбу жены. С другой стороны, за два дня до восстания на Сенатской площади он получил чин полковника Кавалергардского полка, 14 декабря участвовал в подавлении мятежа на Сенатской площади, был награжден за это орденом. Владимиру Пестелю пришлось выбирать между страхом за собственное будущее и любовью к брату. И Владимир однозначно выбирает второе.

В письме он прямо выражает свое мнение по поводу действий «дорогого брата», «который, будучи, быть может, осужден обществом, не станет для меня менее дорогим». «Я его знаю, и я знаю, что никогда ни дурной поступок, ни порочное и злобное чувство не могут осквернить его сердце. Заблуждение могло увлечь его на ошибочную дорогу, но его душа чиста и идея преступления никогда не могла к нему приблизиться». Письмо это Владимир отправил родителям по почте — а цену российской почте в семье бывшего главного российского почтмейстера знали очень хорошо.

Когда это письмо получили в деревне Васильево, для родителей и сестры арестованного мятежника снова, как и в годы войны, настало время тревожного ожидания. Роль главного «утешителя» семейства взяла на себя Елизавета Ивановна; ее муж долго не мог справиться со вдруг обрушившимся несчастьем. В дневнике Анастасии Колечицкой читаем: «Я навешала госпожу Пестель, она в невообразимом горе. Сын ее сильно замешан в деле либералов. Я поехала, чтобы утешить ее, но вместо того получила от нее урок смирения и бодрости. Душа ее, несмотря на всю ее чувствительность, сильная и крепкая. Она обожает сына, она оплакивает его, но все же находит в религии все необходимое, чтобы противостоять несчастью, утешает мужа и дочь и продолжает свои ежедневные занятия. Эта борьба природы с разумом все же сильно влияет на ее здоровье — она исхудала до крайности. Нежная дочь ее столь же благоразумна и покорна, как и она, она скрывает от матери горькие слезы, проливаемые ею в тайне».

Иван Борисович, однако, не мог долго довольствоваться утешениями жены. Оправившись от потрясения, он решает действовать: ехать в столицу и там, используя старые связи, постараться облегчить участь сына. Пестель-старший приехал в Петербург, но помочь сыну так и не сумел. Большинство связей давно было разорвано, старые знакомые просто боялись общаться с отцом главного государственного преступника. Не нашел времени увидеться с ним, в частности, его бывший ближайший друг и помощник по управлению Сибирью, отставной Иркутский губернатор Николай Трескин. «Жаль бедного Ивана Борисовича… мне и писать к нему тяжело, а к тому и опасно», — объяснял он в частном письме.

За день до казни Иван Борисович уехал из столицы.

Нет никаких данных о том, как встретили известие об аресте, а потом и о казни старшего брата Борис и Александр; можно только предположить, что это известие не вызвало в них особых эмоций. Возможно, о брате пожалел Александр — но и то в том смысле, что смерть Павла означала для него самого финансовый крах.

Из многих документов первой половины 1826 года видно, насколько самого Павла Пестеля беспокоила судьба близких. В одном из писем к следователям заговорщик будет утверждать, что воспоминание «о несчастных родителях» «сокрушает» его сердце: «Они стары и немощны, и на то немногое количество дней, которое остается им еще прожить, все их надежды, весь смысл существования заключался для них в их детях. Богу известно, что я охотно бы отдал жизнь свою за них, и вот теперь я сам, быть может, свожу их в могилу». Тон письма не позволяет сомневаться в искренности этих слов.

Те же мысли еще отчетливее звучат в его последнем письме домой — от 1 мая 1826 года: «Что касается до меня, мои добрые родители, умоляю вас: умерьте свое огорчение обо мне. Ежели я не мог составить ваше счастье, то у вас есть другие дети, которые, конечно, постараются исполнить это. Я вас так люблю, что желал бы, чтобы вы могли совершенно забыть меня: так как я получил ваше благословение, то мне более ничего не нужно».

Беспокойство Павла Пестеля за своих родных было вызвано не только причинами морального свойства: в ходе следствия семья практически сразу же попала под подозрение в «пособничестве». Стала известна причастность Владимира к первому тайному обществу, и Следственная комиссия начала сбор сведений на эту тему. Кроме того, подозрение пало и на самого Ивана Борисовича: в распоряжении следствия оказалась информация о том, что отставной генерал-губернатор не только знал о содержании «преступных бумаг» сына, но и хранил их в своем имении. В деревне Васильево был произведен обыск.

И одной из главных задач Павла Пестеля в ходе следствия было отвести от родных эти подозрения. Он упорно опровергал даже очевидный факт — членство брата Владимира в Союзе спасения. На запрос комиссии о том, «принадлежит ли к обществу брат его, Кавалергардского полка полковник», руководитель заговора отвечал, что Владимир «никогда никем принят не был и что предложения даже ему делать никто не мог, ибо образ мыслей его совершенно противен мыслям общества». С не меньшим упорством он убеждал следователей, что Иван Борисович «ничего не знал» о его бумагах, что эти бумаги он скрывал от родителей «как можно секретнейшим образом».

В конце концов дело Владимира Пестеля было «оставлено без внимания»; никаких официальных обвинений не предъявили и отцу. И в этом, конечно, старания Павла Пестеля сыграли немалую роль. Однако в данном случае явно совпали интересы узника и власти: Николаю I необходимо было доказать, что заговор не имел глубоких корней в армии, что даже ближайшие родственники заговорщиков не одобряли их идей. Кроме того, очевидно, что жестокость по отношению к лидеру Южного общества должна была компенсироваться в общественном мнении милостями к его семье.

Павел Пестель не был женат, и его личная жизнь оказалась совершенно скрытой от глаз современников. Случайно сохранились сведения лишь об одном эпизоде его частной, интимной жизни — не состоявшейся летом 1821 года женитьбе на Изабелле Витт, дочери начальника военных поселений юга России, графа Ивана Витта. Причем отношения в данном случае зашли довольно далеко: Пестель сообщил родителям о желании вступить в брак и даже познакомил с ними невесту.

Позднейшие историки утверждали, будто Пестель собирался жениться не по любви, а по расчету. Его невеста была немолодой и некрасивой, и только высокая должность ее отца якобы заставила 28-летнего офицера сделать предложение. Предполагалось также, что заговорщик хотел с помощью будущей жены упрочить свое положение в армии, а конкретнее, в военных поселениях. Поселенные солдаты, недовольные своим положением, были бы верными союзниками в случае начала революции. Но в конце 1821 года Павел Пестель стал полковником, получил под команду пехотный полк — и посчитал, что карьера и так складывается неплохо. И отказался от женитьбы.

Документами это мнение никак не подтверждается. Сколько лет было невесте в момент столь неудачного сватовства, мы не знаем. Но она была внучкой Софьи Потоцкой, знаменитой красавицы-гречанки, шпионки и авантюристки конца XVIII века. А Софья Потоцкая видела у своих ног не только простых армейских офицеров, каким был польский майор Иосиф Витт, дед Изабеллы. Ее красота пленила многих знатнейших и богатейших мужчин той эпохи; не избежал увлечения ею даже светлейший князь Григорий Потемкин, знаменитый екатерининский фаворит. И нет совершенно никаких оснований считать ее внучку такой уж некрасивой.

Павла Пестеля же подозревали в корыстных намерениях все: и его товарищи по заговору, и начальники, и следователи, и историки. В данном случае корысти быть просто не могло: семейственность в армии никогда не поощрялась, и Пестель не мог надеяться на получение какой-нибудь мало-мальски значимой должности у Витта. Кроме того, Иван Витт был человеком крайне тщеславным и независимым — и вряд ли стал бы пользоваться в служебных делах частными советами своего зятя.

Причина, по которой брак расстроился, была другой: невеста и ее родственники были категорически отвергнуты родителями жениха. Познакомившись с нею и с ее семьей, Иван Пестель написал сыну: «Я увидал, что эта особа довольно красива, но которая должна была быть прежде еще более красивой. Ее поведение показалось мне робким, но очень осторожным, и даже более осторожным, чем я желал бы в особе ее возраста. Ее мать — совершенная дура, которая постоянно болтает и говорит то, что ей взбредет в голову, не размышляя много. Она мне совсем не понравилась: муж ее, граф Витт, низкий интриган». И добавил в другом письме: «Я во многих отношениях держусь мнения совершенно противоположного твоему. Образ жизни нашей семьи не имеет никакого отношения к твоей женитьбе».

Но инициатива разрыва в данном случае не могла принадлежать Павлу Пестелю. Если бы это было так, тогда, согласно традициям эпохи, следовало бы ждать дуэли между ним и отцом оскорбленной девушки. Между тем отношения между Пестелем и Виттом остались после этой истории вполне доброжелательными. Скорее всего, на разрыв решилась сама Изабелла, каким-то образом узнавшая о негативном отношении к себе родителей жениха. Гордая полячка, она конечно же не смогла примириться с этим. В общем, Иван Пестель был доволен исходом дела. Как этот разрыв пережил его сын, мы не знаем.

У историков нет достоверных сведений и о том, были ли в жизни Павла Пестеля другие любовные связи и насколько глубоко они затронули его душу. «Есть один существенный пункт, который тебе всегда будет мешать иметь прочные связи: это твое полное отвращение к какому бы то ни было стеснению. С таким нежеланием стеснять себя довольно трудно быть нежным мужем и любящим отцом. Если хочешь, чтобы другие делали для тебя что-нибудь, надо также со своей стороны доказать готовность сделать столько же для них. Жизнь есть постоянная смена взаимных действий и потребностей», — писал ему отец как раз в разгар истории с Изабеллой Витт. Наверное, это мнение было справедливым. Как справедливыми были и слова самого Павла Пестеля о том, что в жизни он имеет, в сущности, только одну прочную сердечную привязанность — к своим родителям.

В 1803 году Павел, Борис и Владимир Пестели были «заочно» записаны в Пажеский корпус. Однако реально Павел и Владимир стали учиться в нем лишь с марта 1810 года. Перед этим они четыре года жили в Германии: сначала в вольном городе Гамбурге, а затем в Саксонии. В Дрездене, столице Саксонии, они получали домашнее образование под руководством бабушки, Анны Крок. Борис же не учился ни в Германии, ни в корпусе; причиной тому была ампутация ноги.

На глазах у двух мальчиков, сыновей сибирского генерал-губернатора, разворачивались грандиозные события. В Европе шла Большая война. Наполеон Бонапарт, принявший титул императора французов, бил австрийцев под Ульмом, австрийцев вместе с русскими под Аустерлицем, пруссаков под Йеной и Ауэрштадгом, играл вничью с русскими под Прейсиш-Эйлау, затем снова бил их под Фридландом. «Города сдавались один за другим. Это было похоже на сон: словно сам Бог бросал их в лоно победителя», — утверждала современница Наполеона герцогиня д’Абрантес.

Саксония, маленькое (по российским меркам) немецкое княжество, вдруг оказалась в центре европейской политики. В 1806 году Саксония вошла в основанный Наполеоном под собственным протекторатом Рейнский союз. Дрезден стал столицей Саксонского королевства, а курфюрст Фридрих Август — королем, верным союзником Наполеона. У Пруссии отобрали ее польские провинции, из которых составилось великое герцогство Варшавское, ставшее частью Саксонии. В июле 1807 года Франция и Россия заключили Тильзитский мир, и Россия признала Варшавское герцогство. Вскоре Наполеон снова разбил австрийцев — уже под Ваграмом, и новое герцогство расширилось за счет отобранных у Австрии земель.

Старые феодальные порядки рушились на глазах. Карта Европы перекраивалась с молниеносной быстротой. Это было время, когда, по словам Пушкина,

Документов нет, но трудно поверить в то, что сыновья русского генерал-губернатора оставались равнодушными среди общего смятения. Бабушка Анна Крок принадлежала к высшему дрезденскому обществу, и все перемены, происходившие в Саксонии, ее затрагивали напрямую. Конечно, Павел Пестель был еще мал для того, чтобы серьезно размышлять о мировой политике. Но он не мог не чувствовать себя в гуще событий, не мог не видеть, как на его глазах изменяются судьбы миллионов людей, вершится История. Можно предположить, что тот самый «дух преобразования», который, по его собственным позднейшим словам, везде «заставляет умы клокотать», именно в Саксонии, на родине его предков, впервые взволновал и его детский ум.

Точно можно сказать лишь одно: вся Европа вышла на поля сражений, и оба брата мечтали о военной карьере. Между тем образование, которое им давала бабушка, было чисто гуманитарным. Оно казалось Павлу Пестелю мало пригодным для будущей карьеры русского офицера. Впоследствии, уже из России, он напишет бабушке, что знания, полученные в Германии, кажутся ему бесполезными. Анна Крок возражала внуку: «Не думай, мой милый Павел, что какие бы то ни было знания могли быть когда-либо бесполезным приобретением для человеческого ума. Все знания просвещают ум, и жизнь часто создает неожиданные обстоятельства, в которых они оказываются полезными. Но ты прав, полагая, что нужно продвигаться вперед побыстрее и что учебные занятия должны прежде всего сообразовываться с той карьерой, которую себе изберешь».

Гораздо больше документов сохранилось о пажеском периоде жизни будущего декабриста.

Его пребывание в Пажеском корпусе началось со скандала: когда в начале 1810 года Иван Пестель подал прошение о зачислении сыновей в это учебное заведение, оказалось, что в корпусе нет свободных мест. Пестель-старший обратился за помощью к высоким покровителям, в том числе и к самому императору. Государь, «из особенного уважения к службе господина Пестеля», приказал принять его сыновей в корпус и поселить их в частной квартире. С помощью придворных интриг Пестелю-старшему удалось «продавить» ситуацию — но на этой почве у него возник конфликт с корпусным начальством, и прежде всего с «главноначальствующим», генералом Клингером.

Этот конфликт будет потом омрачать учебу сыновей «сибирского сатрапа» и снова выйдет наружу через полтора года, когда Павел Пестель будет оканчивать корпус — первым по сумме набранных экзаменационных оценок. В октябре 1811 года Клингер напишет царю докладную записку, в которой отметит, что Пестелю, несмотря на блестящие успехи, еще рано становиться офицером. «Главноначальствующий» называл несколько причин своего решения: малое время пребывания Павла Пестеля в звании камер-пажа, «непрочность» «оказанных им при экзамене познаний», плохой пример для будущих выпускников — камер-пажи могли быть введены «в искушение для скорости приобретать для экзамена потребные знания посредством выучивания наизусть». Клингер просил царя оставить камер-пажа Пестеля в корпусе еще на год — для закрепления полученных знаний.

Но император снова принял сторону Пестеля-отца: «главноначальствующему» было указано, что «камер-пажи и пажи должны представляться к выпуску не по числу лет нахождения в звании, а по числу баллов». Павел Пестель был выпущен и, как того требовала справедливость, стал первым в выпуске. Имя его было выбито на установленной в корпусе специальной мраморной доске. (В 1826 году, после казни бывшего камер-пажа, эта доска будет уничтожена.)

Таким образом, будущий заговорщик получил первые уроки, так сказать, практической политики. Преподали же ему эти уроки собственный отец и корпусное начальство.

Но лишь этими уроками влияние Пажеского корпуса на молодого Пестеля не ограничивалось. Пажеский корпус был весьма популярен в кругах высшей петербургской знати, и генерал-губернатор Сибири не зря добивался устройства своих детей именно в это учебное заведение. К 1810-м годам уже вполне сложились корпусные традиции. Они как раз и формировали общественное мнение и — в большей или меньшей степени — влияли на мировоззрение выпускников корпуса. Таких традиций было три: элитарность, кастовая замкнутость и военизированность.

Элитарность корпуса была предопределена за полвека до его открытия: звания пажа и камер-пажа появились в России еще при Петре I. Эти звания считались самыми младшими при дворе и не соответствовали «классным чинам» петровской Табели о рангах. Пажами и камер-пажами становились юноши-дворяне, только начинавшие придворную карьеру. 25 октября 1759 года Елизавета Петровна подписала указ об основании Пажеского корпуса — императрица хотела дать юным придворным «приличное» их званию образование. При этом пажи должны были совмещать учебу с придворной службой: присутствовать на торжественных выходах императорской фамилии, прислуживать за обеденным столом, сопровождать высочайших особ в поездках.

Совмещение учебы и придворной службы осталось главной особенностью корпусного обучения не только в XVIII, но и в XIX столетии. В 1810-х годах воспитанники корпуса по-прежнему «имели счастие быть близкими к государю и к августейшей его фамилии и служить перед лицом монарха», и, соответственно, признавались в общественном мнении будущей дворянской элитой России.

Александр I прекрасно понимал и всячески культивировал элитарную традицию корпуса. Европейски образованные, умные, имевшие твердое понятие о дворянской чести, верные престолу, выпускники корпуса казались ему желанными сотрудниками. Император был в курсе всех дел Пажеского корпуса. Именно он был высшей педагогической инстанцией для его воспитанников. Высочайшими указами оформлялись прием, перевод в следующий класс и выпуск, налагались дисциплинарные взыскания. К 1810-м годам начала складываться и практика, согласно которой в корпус принимались (за редким исключением) лишь сыновья и внуки военных и статских генералов.

Не только император, но и сами воспитанники вполне сознательно поддерживали традицию элитарности. По словам одного из выпускников корпуса, П. М. Дарагана, «почти все сыновья аристократов и сановников — пажи — из своих семейств приносили в корпус и укореняли тогдашний лозунг высшего общества «noblesse oblige»[1] и щекотливое понятие о «point d’honneur»[2]. Гордясь званием пажей, они сами более своего начальства заботились, чтобы между ними не допускался никто, на кого могла падать хотя бы тень подозрения в каком-нибудь неблаговидном поступке. Не так страшно было наказание, ожидавшее виновного от начальства, как то отчуждение, тот остракизм, которому неминуемо подвергался он среди своих товарищей. Во время этой опалы товарищи не приближались к нему, не говорили с ним. Только маленькие пажи-задоры вертелись около него, дразнили, а он должен был молчать и терпеть». Так произошло, например, с будущим знаменитым поэтом Евгением Баратынским и его друзьями, обвиненными в краже золотой табакерки: «все пажи отшатнулись от них, как преданных остракизму нравственным судом товарищей».

Вторая традиция корпуса — кастовая замкнутость — была, конечно, тесно связана с элитарностью. Никто — даже корпусные педагоги и воспитатели, часто робевшие перед своими знатными учениками, — не допускался в дружеские кружки пажей. В среде воспитанников корпуса господствовала жесткая взаимовыручка: когда в 1820 году корпусное начальство решило — несправедливо, по мнению пажей, — наказать строптивого камер-пажа Арсеньева розгами, в его защиту выступили почти все его однокашники, и дело кончилось едва ли не бунтом.

Третья корпусная традиция — военизированность — сложилась гораздо позже двух первых.

При Елизавете Петровне Пажеский корпус был гражданским учебным заведением, специальных военных знаний его воспитанники не получали. Военизации корпуса не произошло и потом, до самого конца XVIII века. Гражданское образование получил, например, знаменитый писатель Александр Радищев, окончивший корпус уже в царствование Екатерины II. И даже Павел I, понимавший значимость военного образования для России, не решился изменить устоявшуюся систему обучения пажей.

Решился же на это лишь император Александр I — в преддверии антинаполеоновских войн. В 1802 году было принято новое положение о корпусе, которое определяло, что «корпус сей есть совокупно такое воинское установление, где благородное юношество чрез воспитание приуготовляется к воинской службе строгим повиновением, совершенною подчиненностию и не принужденным, но добровольным выполнением должностей своих». Пажеский корпус стал не просто учебным, но военно-учебным заведением.

В 1802 году в учебные планы корпуса были введены специальные военные дисциплины: фортификация, артиллерия, картография («практика снимания местности»), тактика и т. п. С 1811 года — года выпуска из корпуса Павла Пестеля — для выпускников был введен обязательный экзамен по практической «фрунтовой службе».

По приказу императора Александра был военизирован и быт воспитанников. Все они были четко разделены на две неравные группы — пажей и камер-пажей. Пажом становился каждый принятый в корпус, в камер-пажи производились, как правило, воспитанники выпускного, 4-го класса. Однако возраст сам по себе не был определяющим при производстве: согласно положению 1802 года, камер-пажи должны были всегда помнить, что «возвышены они в настоящий ранг по особливой милости монарха, единственно за отличие в учении и поведении».

Практически все выпускники корпуса до конца своих дней помнили торжественный момент производства в камер-пажи: «для юноши, только что вступающего в свет, что может быть лестнее, как не тот первый шаг на поприще жизни, который, перенося его в мир дотоле недоступный, разом приближает к особам царской фамилии? А с тем вместе, сколько льгот предоставляется при производстве из пажей! Дают шпагу, дают шпоры, дают золотые шевроны на фалды мундира, дают право показываться везде в городе без провожатого, как самостоятельной личности!»

Пажи и камер-пажи разделялись на четыре «отделения» (три пажеских и одно камер-пажеское); собранные вместе, они составляли подобие роты в действующей военной части. Каждое отделение имело общую спальню и общую столовую. «Отделением» командовал специально обученный обер-офицер — гувернер, который, согласно положению 1802 года, должен был «воспитывать и образовывать» пажей, а также «приучать и руководствовать к будущему определению по воинской службе». Над всей пажеской ротой начальствовал гофмейстер — штаб-офицер, контролировавший также и придворную службу воспитанников.

На занятиях же пажей делили по-другому: по классам. В корпусе существовало четыре класса, по два года каждый, и полный курс обучения составлял в среднем 8 лет. При этом каждый предмет преподавался «по два раза». Если воспитанник не мог усвоить курс и за два раза, срок его пребывания в корпусе мог быть удлинен, если усваивал за один раз — сокращен.

Ответственность за учебу пажей и камер-пажей, за их успехи и прилежание лежала на инспекторе классов; эту должность в 1802–1827 годах исполнял полковник Карл Осипович Оде-де-Сион. Еще в 1791 году Оде-де-Сион перешел из прусской службы в русскую и успел до своего появления в корпусе побыть частным учителем в семье знаменитого полководца Александра Суворова. По свидетельству современников, Оде-де-Сион был человеком добрым и веселым и, в отличие от многих своих коллег-воспитателей, пользовался среди пажей любовью и уважением. Инспектору классов подчинялись также учителя и библиотека корпуса.

Офицеры-гувернеры, гофмейстер и инспектор классов были подчинены директору корпуса, человеку, непосредственно отвечающему за обучение и воспитание пажей. Директором в годы учебы в корпусе братьев Пестелей был генерал-майор Иван Гогель. Директор же, в свою очередь, подчинялся «главноначальствующему» — в 1810-х годах Федору Клингеру, отвечавшему не только за Пажеский, но и за два кадетских корпуса.

Фридрих Максимилиан (а в России — Федор Иванович) Клингер (1752–1831) был известным немецким писателем, другом Гёте. Сын солдата и прачки, еще в молодости он стал знаменит; его драма «Sturm und Drang» («Буря и натиск») дала название целому периоду в истории немецкой литературы. Он много путешествовал по свету и в 1780 году прибыл в Россию в свите немецкой принцессы Софьи Доротеи Вюртембергской, внучки прусского короля Фридриха II. Выйдя замуж за наследника российского престола цесаревича Павла Петровича, Софья Доротея стала великой княгиней Марией Федоровной — и Клингер, ее доверенное лицо, навсегда остался вместе с ней в России. Когда-то, в годы юности, начинающий писатель мечтал о социальной справедливости и всеобщем человеческом братстве. В России эти мечты были оставлены, он остепенился, стал личным чтецом наследника Павла и его жены. Затем Клингер перешел в военную службу — и на него, в знак особой доверенности, была возложена обязанность воспитывать пажей и кадетов, будущих российских офицеров. Учившийся в одном из кадетских корпусов декабрист Андрей Розен вспоминал: Клингер был «угрюмый в общении, скупой на слова, медленный в походке, почему прозвали его белым медведем». Клингера воспитанники не любили и боялись. В начале XIX века между «главноначальствующим» и императором стоял министр просвещения князь Голицын, в прошлом тоже выпускник Пажеского корпуса.

Строгая военизированность и иерархичность управления корпусом казались весьма уместными в эпоху Александра I. Выпускники этого учебного заведения считались главным гвардейским резервом страны: оканчивая корпус, они становились гвардейскими офицерами. И этим они отличались от, например, выпускников кадетских корпусов, выпускавшихся, как правило, в армию и не всегда офицерами.

Пажеский корпус с середины XVIII века находился под сильным влиянием масонов. Масоны унаследовали это влияние у рыцарей Мальтийского ордена — того самого, Великим магистром которого был сам император Павел I. В 1810 году корпус переехал в Воронцовский дворец в Петербурге — здание, в котором при Павле располагался капитул ордена. И хотя к моменту переезда пажей во дворец капитула там уже не было, мальтийские рыцари стали с этих пор считаться основателями и покровителями корпуса, а сами пажи — «чистым продуктом рыцарства». Масоны же, вслед за мальтийскими рыцарями, имели неплохую возможность воздействовать на умы и души воспитанников.

Под покровительством масонов находились построенные архитектором Кваренги на деньги мальтийских рыцарей два корпусных храма — православный и католический; оба содержались на масонские пожертвования. В католическом храме Святого Иоанна Иерусалимского, в просторечии Мальтийской капелле, хранились рыцарские реликвии, в том числе «ризы, принадлежащие Мальтийскому ордену». Плафон этого храма был украшен «белым мальтийским крестом на красном фоне». Небольшой эмалированный мальтийский крестик, белый на красном фоне, вручался каждому выпускнику корпуса — как символ их принадлежности к одной касте. Такой же крестик «у левого плеча на черном банте» носила и покровительствовавшая корпусу императрица Мария Федоровна, вдова императора Павла I.

Естественно, что традиции корпуса сильно влияли на формирование сознания пажей и камер-пажей.

Очень многие выпускники Пажеского корпуса конца XVIII — начала XIX века добились высоких государственных постов. Из стен корпуса вышли известные военные и гражданские деятели России: петербургский генерал-губернатор, 13 июля 1826 года руководивший процедурой казни декабристов, Павел Голенищев-Кутузов (выпуск 1794 года), фельдмаршал Иван Паскевич (выпуск 1800 года), известный разведчик, следователь по делу декабристов, а впоследствии военный министр Александр Чернышев (выпуск 1802 года) и многие другие.

Однако корпус оканчивали не только фельдмаршалы и министры. «Визитной карточкой» бывших камер-пажей и пажей было честолюбие, и очень многим из них становилось тесно в узких рамках сословно-бюрократического общества. Выпускники Пажеского корпуса часто оказывались героями всякого рода громких гвардейских «историй», вступали в тайные общества.

В 1822 году получила широкую огласку так называемая «норовская история» — ее инициатором стал соученик Павла Пестеля по старшему, камер-пажескому, классу Василий Норов, выпускник 1812 года, герой войны и заграничных походов, капитан гвардейского Егерского полка. Он обиделся на великого князя Николая Павловича за публичный выговор перед фрунтом и потребовал от него сатисфакции. Поскольку дуэли с особами императорского дома были строжайше запрещены, Норов не получил сатисфакции. Узнав об этом, офицеры полка стали демонстративно подавать в отставку. Одним из сторонников Норова был штабс-капитан Александр Челищев, его однокашник по корпусу. Итогом этого эпизода стал шестимесячный арест Норова и его перевод из гвардии в армию. В армию же был переведен и Челищев.

В 1820 году из корпуса был выпущен Константин Чернов — родственник Кондратия Рылеева, член Северного общества, вызвавший на политическую дуэль аристократа Владимира Новосильцева. По мнению Чернова, Новосильцев оскорбил честь его сестры. Дуэль эта, на которой Рылеев был секундантом Чернова, состоялась 10 сентября 1825 года и закончилась смертью обоих ее участников.

В 1826 году выяснилось, что из числа «членов бывших злоумышленных тайных обществ и лиц, прикосновенных к делу», около сорока человек учились в Пажеском корпусе. Осуждены же Верховным уголовным судом были пятеро его выпускников: кроме Павла Пестеля тот же Василий Норов, князь Валериан Голицын, Василий Ивашев и Петр Свистунов, еще семь выпускников были наказаны в административном порядке. Большинство из прикосновенных к заговору бывших камер-пажей оказались тесно связаны с Южным обществом, близко знали его лидера. Не последнюю роль в их конспиративной деятельности играла кастовая солидарность с Пестелем. Многие из них входили в состав созданной по инициативе Пестеля и для пропаганды его идей в столице петербургской ячейки Южного общества. Свистунов же в 1824–1825 годах являлся и одним из руководителей этой ячейки.

Павел Пестель был выпущен из корпуса в декабре 1811 года. Вместе с ним прапорщиками только что сформированного лейб-гвардии Литовского полка стали семь камер-пажей: Владимир Адлерберг, Николай Пущин, Михаил Лукашевич, Михаил Окунев, Платон Беклешов, Василий Ушаков и Карл Оде-де-Сион, сын инспектора классов в корпусе. Четверо из них вскоре стали весьма известными в России людьми.

Блестящую карьеру сделал Владимир Федорович Адлерберг, оспаривавший у Павла Пестеля первенство в выпуске. Друг детства, а впоследствии адъютант великого князя Николая Павловича, он в чине полковника участвовал в 1826 году в следствии по делу декабристов, был помощником правителя дел Следственной комиссии. В николаевское царствование Адлерберг стал крупным государственным деятелем, генералом от инфантерии, министром императорского двора. При Александре II принимал участие в разработке проекта отмены крепостного права, был шефом нескольких полков и членом Государственного совета.

В 1820-х годах громкую светскую известность приобрел Николай Николаевич Пущин. К 1823 году он дослужился до командира роты в Литовском полку, расквартированном тогда в Варшаве. Однако в марте этого года он был лишен чинов и дворянства за оскорбление своего полкового командира: Пущин публично пообещал «проучить» командира и замахнулся на него кулаком. Причина же поступка Пущина — несправедливое, грубое, по его мнению, отношение полкового начальства к одному из офицеров. Правда, впоследствии благодаря заступничеству цесаревича Константина Пущин был прощен и восстановлен в чинах и дворянстве.

Николай Пущин был близким другом Павла Пестеля. Между ними до самого разгрома заговора декабристов существовала переписка. В начале 1826 года цесаревич Константин Павлович даже заставил Пущина представить ему эту переписку для ознакомления — но не нашел в ней ничего предосудительного. Скорее всего, о тайных обществах Пущин не знал, однако при этом не стеснялся публично высказывать сочувствие своему бывшему однокашнику. В 1840-х годах генерал-лейтенант Пущин — командир Дворянского полка, учебной военной части, подобия кадетского корпуса.

Другой однокашник Пестеля, Василий Аполлонович Ушаков, хотя в итоге и дослужился до чина генерал-майора, но приобрел известность не на военной службе. Ушаков стал литератором, приятельствовал с Грибоедовым и знал Пушкина. Он сотрудничал в знаменитых столичных журналах 1830—1840-х годов: «Московском Телеграфе» Николая Полевого и «Библиотеке для чтения» Осипа Сенковского, был литературным противником Белинского.

Трагически сложилась судьба Карла Карловича Оде-де-Сиона. В годы войны он был обвинен в шпионаже в пользу французов. Декабрист Сергей Волконский, служивший в 1812 году в партизанском отряде, писал в мемуарах: «На наши аванпосты явился из Москвы переодетый в платье купчика тогдашнего Литовского гвардейского полка обер-офицер Оде-де-Сион, воспитанный в Пажеском корпусе и сын надзирателя классов в этом заведении. При явке своей он объяснил, что он был захвачен в плен и нашел возможным, переодевшись купчиком, бежать из Москвы. Молодой Оде-де-Сион был отправлен в Главную квартиру всех армий, и вскоре мы узнали обстоятельство, весьма невыгодное для него. Пойманный французский шпион, уличенный в этом и при шествии на смертную казнь, увидев Оде-де-Сиона, и из расчета ли или по другим неизвестным мне причинам, сказал: «Вы ведете меня на казнь, но вот, — указывая на Оде-де-Сиона, — так же шпион, как и я, но еще вдобавок в русском мундире». Само собою разумеется, что эти слова должны были навести подозрение на молодого человека».

И хотя обвинение в шпионаже доказать не удалось, карьера Оде-де-Сиона оказалась сломленной. Когда в 1818 году, уже после окончания войны, инспектор классов Пажеского корпуса просил принять сына в корпус на должность гувернера, «высочайшего соблаговоления» на эту просьбу не последовало. Не помогли даже письма Оде-де-Сиона-старшего императору и министру просвещения князю Голицыну; в письмах он сетовал на «удары судьбы», «жестокие оскорбления», которые испытал его сын. Причины высочайшего отказа были довольно прозрачны: находящийся «под подозрением» в предательстве офицер не мог стать достойным воспитателем камер-пажей. Простили Оде-де-Сиона только к 1840-м годам: он стал саратовским вице-губернатором.

И Адлерберг, и Ушаков, и Оде-де-Сион-младший были масонами. Активным масоном был и не сделавший заметной карьеры Михаил Яковлевич Лукашевич. Вообще же никакого следа в истории не оставили только двое из восьми камер-пажей, выпускников 1811 года: Михаил Окунев и Платон Беклешов.

Естественно, что Пажеский корпус значительно повлиял на мировосприятие и биографию Павла Пестеля. Его, как и любого другого камер-пажа, хорошо знала императорская фамилия. За его службой пристально следили как сам Александр I, так и его жена, императрица Елизавета Алексеевна. В корпусе в Пестеле впервые проснулось отмеченное многими позднейшими мемуаристами честолюбие, стремление первенствовать. По успехам он всегда был первым: как при переводе из пажей в камер-пажи, так и при выпуске из корпуса.

Первенство Павла Пестеля признавали и его соученики — как друзья, так и враги. В письме старшему сыну, написанном через полгода после окончания им корпуса, генерал-губернатор Сибири повествовал о ссоре двух не набравших в 1811 году баллов для выпуска, а потому оставшихся доучиваться в корпусе камер-пажей: «Тулубьев, твой враг, узнавши, что Татищев происками добивается того, чтобы получить на экзамене больше баллов, чем он, Тулубьев, сказал в присутствии Владимира: «Пестель уже меня обидел, но он по крайней мере умен и знает лучше меня, а этот — дурак, и когда ему дадут более баллов, нежели мне, я ему лоб раскрою». «Это сказано в пылу, и это доказывает, что даже враги твои отдают должное твоим знаниям», — замечает по этому поводу Иван Борисович.

Не последнюю роль в дальнейшей судьбе Павла Пестеля сыграло и влияние масонов. Он вступил в масоны еще на корпусной скамье, очевидно, по протекции инспектора классов Оде-де-Сиона-старшего, а через два с половиной месяца после окончания корпуса уже имел звание мастера в аристократической петербургской ложе Соединенных Друзей. Привыкнув с юных лет к формам и методам масонской деятельности, Пестель — с большим или меньшим успехом — старался впоследствии внедрить эти формы в деятельность тайных политических союзов.

Отдельная проблема — качество знаний в Пажеском корпусе.

Выпускник корпуса Александр Миркович, замешанный в деле декабристов, вспоминал: «Мы можем сказать без хвастовства, что в эту эпоху, когда на учебные заведения не было обращаемо особенного внимания со стороны правительства, воспитанники Пажеского корпуса выходили с лучшим в то время образованием. Пажеский корпус был в то время лучшим учебным заведением».

По-своему мемуарист был прав: набор преподаваемых в корпусе предметов был намного внушительнее, чем в любом другом военно-учебном заведении той поры. Внушительный объем учебных часов отводился на гуманитарные дисциплины: воспитанники изучали географию — физическую, статистическую и политическую, историю российскую и всеобщую, историю дипломатии и торговли, юриспруденцию; обязательным было и знание трех языков: русского, французского и немецкого. Преподавали в корпусе и точные науки: арифметику, алгебру, геометрию (в старших классах — «вышнюю геометрию»), «конические сечения», тригонометрию, статику и механику, физику. Каждый выпускник корпуса обязан был уметь рисовать.

Однако это образование можно назвать лучшим лишь по сравнению с другими учебными заведениями. Далеко не все корпусные учителя были профессионалами в своих областях. И мемуары бывших пажей, и исследования по истории корпуса свидетельствуют: в корпусе учили в основном «чему-нибудь и как-нибудь», «без системы, поверхностно, отрывочно».

Так, учитель истории и географии, чиновник 8-го класса Струковский, рассказывал воспитанникам «про Олегова коня и про то, как Святослав ел кобылятину». Когда ему показали табакерку с «портретом» Рюрика, Струковский признал сходство этого изображения с легендарным князем, сказав: «Как теперь вижу!» Вообще, история преподавалась хуже всех остальных предметов: «это было сухое перечисление фактов, без упоминания о нравах, цивилизации, торговле и прочих проявлениях народной жизни».

«Несколько задач Войцеховского и формулы дифференциалов и интегралов, вызубренные на память, составляли высшую математику». «Чиновник горного ведомства Вольгсмут читал нам физику — но также без системы и не умея придать ей никакого интереса». «Ни один из учителей не умел представить свою науку в достойном ее виде и внушить к ней любовь и уважение. Метод изучения заключался в тупом долблении наизусть; о каком-либо приложении к практике и намека не было; а потому, за весьма малым исключением, все учились не для того, чтобы что-нибудь знать, а для того только, чтобы выйти в офицеры» — таковы воспоминания камер-пажей начала века о корпусных «науках».

Очевидно, что талантливому сыну генерал-губернатора Сибири сдавать всевозможные экзамены с блеском было в общем несложно. По результатам вступительного экзамена Павел Пестель попал сразу в выпускной класс. И сразу же стал лучшим учеником. Сохранились две экзаменационные ведомости класса, в котором учился Павел Пестель. Одна датирована декабрем 1810 года и составлена по случаю перевода большой группы пажей в камер-пажи, другая же — декабрем 1811 года. В ней отразились выпускные оценки Павла Пестеля.

Из этих ведомостей видно, в частности, что все корпусные «науки» давались ему одинаково «блестяще», по большинству из них он имел максимально возможные оценки — «баллы». Общее количество набранных им переводных баллов составило 1249, на 112 больше, чем у следовавшего за ним по успехам камер-пажа Василия Ушакова. При выпуске из корпуса Пестель набрал 1303 балла из 1360 возможных, и разрыв между ним и Ушаковым несколько уменьшился — составил 29 баллов. Правда, Ушаков не сдал экзамен по «фрунту», и в результате вторым в выпуске оказался отставший от Пестеля на 30 баллов камер-паж Владимир Адлерберг.

Единственным исключением из в общем непрофессионального состава корпусных преподавателей был профессор Карл Федорович Герман, преподававший пажам и камер-пажам курс «политических наук». Герман не назван в цитировавшихся выше воспоминаниях камер-пажей — большинство мемуаристов не были его учениками. Он преподавал в корпусе до 1812 года, и курс Пестеля был последним, слушавшим его лекции. Скорее всего, именно факт присутствия Германа в корпусе дал основание Владимиру Адлербергу впоследствии оспаривать тезис о «ничтожности» корпусной системы преподавания наук. Впрочем, фамилию бывшего наставника и Адлерберг предпочитал в мемуарах не упоминать. В 1821 году Герман был вообще лишен права преподавания — за «вредное направление» мыслей, которое, по мнению властей, он внушал своим ученикам.

Павел Пестель слушал курс Германа трижды: в 1810 году, еще только готовясь к поступлению в корпус, в самом корпусе и уже через пять лет после выпуска из него, в 1816–1817 годах, когда профессор читал публичные лекции на собственной петербургской квартире. О том, насколько важным было для молодого Пестеля знакомство с идеями Германа, можно судить из его собственных показаний на следствии. «О политических науках, — писал он, — не имел я ни малейшего понятия до самого того времени, когда стал готовиться ко вступлению в Пажеский корпус, в коем их знание требовалось для поступления в верхний класс. Я им тогда учился у профессора и академика Германа, преподававшего в то время сии науки в Пажеском корпусе». В выпускной ведомости 1811 года знания камер-пажа Пестеля по курсу «дипломации и политики» оценены высшей оценкой — 100 баллов из 100 возможных. Правда, специальностью Германа была статистика — он был одним из основателей этой науки в России. Профессор был далек от того, чтобы обсуждать с учениками идеи революции и республики: иначе он не смог бы преподавать в корпусе, воспитывающем дворянскую элиту России. Для того чтобы Пестель — лучший ученик Германа — стал революционером, нужны были иные обстоятельства.

Видимо, именно в корпусе впервые проявилось и пристрастие Пестеля к специальным военным дисциплинам — обучаясь в Дрездене, он не имел о них понятия. Между тем его выпускные баллы по этим предметам говорят сами за себя: «полевая фортификация» — 40 из 40 возможных, «долговременная фортификация» — 85 из 85, «иррегулярная фортификация» — 39 из 45, «атака и оборона крепостей» — 42 из 45, «артиллерия» — 76 из 80, «черчение планов» — 28 из 30, «тактика» — 30 из 40. Первым Павел Пестель оказался и по внезапно устроенному императором экзамену «по фруктовой службе».

Из корпуса Пестель вышел профессиональным военным. Строевой офицер в Бородинской битве, адъютант генерала Витгенштейна, командир пехотного Вятского полка — везде он был на своем месте. Безусловно ощущая себя частью российской военной элиты, он много времени отдавал составлению проектов преобразования армии. Глубокое знание военных наук, уважение к «шагистике» впоследствии будут отличать его от многих других членов тайных обществ.

Павел Пестель был выпущен из Пажеского корпуса в декабре 1811 года. А 24 июня (12 июня по старому стилю) 1812 года в Россию пришла война: наполеоновская Великая армия форсировала Неман.

Для родителей Павла Пестеля настало тревожное время. «С тех пор, как объявлена война, не проходит ни минуты, чтобы я не думала о вас, дорогой и милый друг, и чтобы я не молила Бога хранить вас, чтобы я имела счастье обнять вас по вашем возвращении, ничем не омраченном. Да будет так!» — писала Павлу Пестелю мать. «Я убежден в душе, что наш Спаситель хранит вас и что он вас направит и даст нам счастье вновь свидеться с вами и обнять вас как юного героя, который смог использовать все возможности, чтобы отличиться. Не нужно их искать, но если они представятся, воспользуйтесь ими с честью и отвагой», — напутствовал сына отец.

Но случая отличиться не было довольно долго: Литовский полк все начало кампании простоял в резерве. Боевое крещение он получил 26 августа 1812 года в Бородинской битве. Вчерашние камер-пажи на собственном опыте убедились, что отличия на войне связаны со смертельным риском. «За отличную храбрость, показанную в сем сражении», Пестель получил золотую шпагу с надписью «За храбрость», но был тяжело ранен пулей в левую ногу «с раздроблением костей и повреждением сухих жил». Были ранены Ушаков и Пущин, контужены Лукашевич и Оде-де-Сион. Однокашники Пестеля тоже получили свои первые награды: Пущина наградили золотой шпагой, Адлерберг, Лукашевич, Беклешов и Ушаков стали кавалерами ордена Святой Анны 3-й степени. В следующий чин — подпоручика — «за храбрость» был произведен Окунев.

Выпуску 1811 года повезло: после Бородина все они остались живы, никто из них не погиб и в ходе последующих военных действий. Вообще же в Отечественной войне 1812 года и заграничных походах погиб 21 выпускник корпуса. Трагедия, например, произошла в семье «главноначальствующего» Клингера: его единственный сын Александр, адъютант Барклая де Толли, окончивший Пажеский корпус на два года раньше Пестеля, был смертельно ранен в Бородинской битве и через несколько дней скончался.

В Бородинской битве Литовский полк был прикомандирован ко 2-й Западной армии генерала Багратиона. Полк действовал на левом фланге русских сил, прикрывая Семеновские высоты. Среди многочисленных донесений и приказов того дня можно найти и документы, относящиеся непосредственно к литовцам. Один из таких документов — рапорт по начальству командира полка полковника Ивана Удома. Безыскусный и правдивый, этот рапорт хорошо передает обстановку того дня.

Весь день гвардейцы сражались с французами за одну из высот около деревни Семеновское; несколько раз высота переходила из рук в руки. Сначала военное счастье улыбалось русским: «По приходе полка на место, неприятель сделал сильное нападение на батарею нашу, о чем известясь, я пошел со вторым баталионом вверенного мне полка и, сделав сильный отпор, прогнал неприятеля, который, после усилясь, принудил всю линию нашу отступить на 50 шагов. Неприятель осыпал нас ядрами и картечами и выслал на полк кавалерию в атаку. Все три баталиона мною к сему построены были в каре против кавалерии, быв окружены многочисленным неприятелем, приняли оного храбро и мужественно и, подпустя на дистанцию, выстрелив прежде батальоны огнем, закричав ура, расстроили и прогнали неприятеля до самой высоты с большим для него уроном как убитыми, так и ранеными, а в плен по ожесточении наших солдат никого не взято. С нашей же стороны никого от кавалерии тогда ранено не было».

Но затем к французам пришло сильное подкрепление. «Неприятель, — сообщает Удом, — собравшись на той высоте, вторично сделал нападение на полк, но с таковым же мужеством, получа отпор, отретировался вправо, а высоту стали занимать неприятельские стрелки, для чего мною и был послан подполковник Тимофеев со вторым баталионом сбить неприятеля и занять оную. Что, хотя и с довольным успехом и было исполнено, но как уже неприятель несколькими колоннами усилился на сем пункте и подкреплял своих стрелков, то овладеть оной высотою уже полку было невозможно. Тут ранен пулею в ногу подполковник Тимофеев».

Гвардейцы все же выбили неприятеля с высоты — и для полка это был самый кровопролитный эпизод битвы: «Подполковник Шварц, оставя 2-й и 3-й баталионы, уже много потерпевшие убитыми и ранеными, в подкрепление, пошел с 1-м баталионом на оную высоту и, выслав стрелков, совершенно овладел оною. Урон с обеих сторон был велик». Эта атака оказалась последней в жизни подполковника Шварца — его убили. И когда «неприятель усилился снова и уже полк потерял множество людей», пришлось отступить. «По приказанию господина генерал-адъютанта Васильчикова, отступил, отстреливаясь, к лесу, откуда, снова выслав стрелков для прикрытия, соединился с Измайловским батальоном», — сообщал Удом.

Подводя итог повествованию, командир полка отмечает: «Полк находился 13 часов под сильным неприятельским огнем. Убитых полагает полк до четырехсот, раненых до четырехсот сорока трех, без вести пропавших до ста тридцати человек». Среди убитых и раненых оказались почти все старшие офицеры полка, в том числе и сам Иван Удом, получивший рану «в правую руку пулею».

В Бородинской битве Павел Пестель командовал стрелковым взводом и был ранен. В какой именно момент боя это случилось — неизвестно. Может быть, тогда, когда майор Тимофеев неудачно пытался атаковать занятую французами высоту, а может быть, и тогда, когда в последнюю атаку на высоту во главе 1-го батальона пошел подполковник Шварц. Сосчитать точно все потери, отделить мертвых от живых русские, отступая, не успели — и прапорщик остался лежать на Бородинском поле. Родителям через несколько дней сообщили, что их сын, по всей вероятности, погиб. «Папенька, которого так напугали по поводу вас, дрожал всем телом до такой степени, что с трудом держался на ногах, он провел две ночи без сна, он почти не ел, его глаза каждую минуту наполнялись слезами; и я тоже не была в хорошем состоянии», — впоследствии сообщала сыну мать.

Прапорщик попал в печальную статистику «без вести пропавших». Он выжил чудом. Подобранный без сознания на поле битвы, Павел Пестель был отвезен в Москву, потом, при эвакуации жителей, перевезен в Калугу. Однако тяжелая рана, грозившая ампутацией ноги, не давала возможности написать домой. Родители, не желавшие поверить в смерть сына, начали поиски. В этих поисках были задействованы все высокие связи генерал-губернатора Сибири, вплоть до императрицы Елизаветы Алексеевны. География поисков впечатляет: Павла искали в Ярославле, Костроме, Владимире, Нижнем Новгороде, Рязани и Воронеже. Но единственным человеком, который смог реально помочь родителям найти раненого сына, оказался граф Аракчеев.

Аракчеев, по своим каналам наводивший справки о судьбе Павла Пестеля, 7 сентября сообщил Ивану Борисовичу, что его сын, кажется, все же жив. «Полученное сию минуту извещение вашего сиятельства о сыне моем служит новым доказательством не только благожелательного ко мне расположения, но и нежным чувствованиям вашим. Поступки ваши, милостивый государь, по сему случаю на всю жизнь мою оставят в душе моей неограниченнейшее уважение и чистосердечную признательность. Сохраните мне ваше для меня самое драгоценное благорасположение. Я оное, отчасти, заслуживаю теми чувствами, коими душа моя к вам преисполнена. Последнее извещение ваше восстановило ныне спокойствие в семействе моем. 7 сентября 1812 года» — таков текст «благодарственной» записки Пестеля-старшего Аракчееву.

Именно Аракчееву — через своего эмиссара, полковника Койленского — удалось вскоре разыскать Павла Пестеля в Калуге. Согласно рапорту Койленского Аракчееву, в Калуге прапорщику «доставлено все возможное пособие. Он поручен самому лучшему по искусству и по сердцу врачу, который вынул ему третьего дня пулю, уверяет, что теперь уже он вне опасности лишиться ноги. Но со всем тем нужно ему остаться здесь на месте, пока расстроенное здоровье его подкрепится и рана, произведенная операциею, поправится.

Я не смел противиться совету усердно пользующего его врача, и потому он не отправляется в С.-Петербург с нашею канцеляриею. Здешний губернатор обещал мне между тем принять его в свое призрение, а я снабжу его деньгами сколько будет нужно».

Через Аракчеева попадает к родителям и первое собственноручное письмо раненого сына.

Зимой 1812/13 года Павел Пестель, уже подпоручик и обладатель золотого наградного оружия, появляется у родителей в Петербурге. Несмотря на успешно проведенную в Калуге операцию, рана его еще не зажила, и он с трудом ходит. «В прошлом году Воло был героем бала, а вы — героем Бородина: вы были на костылях, но с нами», — вспоминала об этом времени короткого счастья Елизавета Ивановна.

Весной 1813 года он отправляется за границу, догоняет действующую армию и вскоре становится адъютантом генерала от инфантерии графа Петра Христиановича Витгенштейна — давнего светского приятеля Пестеля-старшего, главнокомандующего всеми войсками антинаполеоновской коалиции. Из Литовского полка Пестель переведен в Кавалергардский полк.

Согласно послужному списку, Пестель проявлял чудеса храбрости почти во всех знаменитых битвах 1813–1814 годов: воевал под Дрезденом и Кульмом, участвовал в «битве народов» под Лейпцигом, в сражениях при Бар-Сюр-Об и Троа. Его храбрость была вознаграждена российскими орденами Святой Анны 2-й степени и Святого Владимира 4-й степени с бантом, австрийским орденом Леопольда 3-й степени, баденским орденом Карла Фридриха. Получил Пестель и высший прусский военный орден — Пурлемерит («За заслуги»).

Но, согласно документам, тяжелая рана молодого офицера не зажила и к концу 1813 года. Из нее по-прежнему выходили осколки кости, и Пестель по-прежнему передвигался в основном на костылях. По свидетельству лечившего его лейб-медика Якова Виллие, личного врача Александра I, еще в 1816 году раненая нога постоянно опухала, причиняя «жестокую боль», и Пестель с трудом мог ходить. Между тем задача адъютанта во время сражения заключалась в том, чтобы передавать войскам приказы своего начальника, от расторопности адъютанта во многом зависел исход той или иной битвы. Следовательно, в качестве адъютанта Пестель был Витгенштейну бесполезен, в действительных сражениях он физически участвовать не мог.

Именно тогда, в заграничных походах, определилась основная специальность Павла Пестеля — военная разведка. Его служба в 1813–1814 годах — это не просто деятельность адъютанта. Сохранилось немало сведений об особого рода заданиях, которые ему довелось выполнять.

Об одном из них — очевидно, первом в карьере будущего декабриста — есть упоминание в письмах его родителей. Так, Елизавета Ивановна в июле 1813 года радовалась, что сын успешно справился с поручениями, которые были на него возложены русским и австрийским императорами; в письме речь шла и о каких-то важных документах, которые он доставил Витгенштейну. Видимо, в данном случае юный прапорщик участвовал — в качестве курьера — в переговорах между двумя монархами, в результате которых Австрия обязалась присоединиться к антинаполеоновской коалиции. Именно после выполнения этого поручения, в августе 1813 года, Пестель получает чин поручика.

После сражения под Лейпцигом (2–7 октября 1813 года) Пестель-старший снова получил сообщение, что его сын пропал без вести. Однако из Петербурга заниматься поисками пропавшего под Лейпцигом поручика было невозможно даже генерал-губернатору, и ему оставалось только ждать известий. Почти два месяца родители оставались в неведении, тревога их усилилась, когда они узнали, что другие адъютанты Витгенштейна уже написали домой. Впоследствии Пестель сообщил родителям, что просто не имел времени писать письма. Однако официальные документы раскрывают иную причину его долгого молчания: под Лейпцигом поручик занимался, в частности, тем, что доставлял русским войскам «верные сведения о движении неприятеля».

В конце декабря 1813 года в Петербурге появился Петр Чагин — приятель Павла Пестеля и его товарищ по адъютантской службе, и тут же посетил дом генерал-губернатора Сибири. Судя по письмам Ивана Борисовича, от этой встречи родители ждали прежде всего рассказа о службе сына — с собой Чагин привез от него письмо. Сын сообщал отцу, что Чагин будет говорить с ним «с откровенностью».

При первой встрече Чагин не оправдал надежд родителей. Придя на ужин к Пестелям, он не рассказал им ничего конкретного, и Иван Борисович раздраженно написал сыну: «Насколько я могу судить, он не может быть вашим близким другом. Он, может быть, добрый малый, но по уму он вряд ли вам подходит». Но уже на следующий день в том же письме появляется приписка Пестеля-старшего: «Я более доволен Чагиным после нашей второй встречи. Он показался мне добрым малым». Из этой приписки выясняется, что Чагин имел конфиденциальный разговор с Иваном Борисовичем, сообщил ему «подробности о различных предметах», касающихся службы сына, и генерал-губернатор «остался доволен его откровенностью». Естественно, что о предметах этой «откровенности» Иван Борисович в своем письме почти ничего не сообщает.

Тогда же, в дни «битвы народов», Павел Пестель покупает у лейпцигского аптекаря яд. «Возымел я желание иметь при себе яд, дабы посредством оного, ежели смертельным образом ранен буду, избавиться от жестоких мучений», — скажет он впоследствии. Но для того чтобы «избавиться от жестоких мучений», у каждого офицера был более простой способ — собственное оружие. И тяжело раненному человеку принять яд конечно же было не намного проще, чем застрелиться. Скорее яд был нужен ему как разведчику, выполняющему тактические задания своего командования и отправляющемуся на чужие территории без оружия. Вскоре после «битвы народов» он получил орден Святого Владимира 4-й степени.

Сведения еще об одном эпизоде разведывательной деятельности Пестеля находим в мемуарах Николая Греча. Греч упоминает о «каком-то поручении», которое Пестель «с немногими казаками» должен был исполнить в занятом французами городе Бар-Сюр-Об. Дело происходило в феврале 1814 года, незадолго до окончания войны. Правда, это поручение Пестель не выполнил — помешали обостренное «чувство справедливости» и крутой характер молодого офицера.

«Прискакав в городок, — рассказывает Греч, — Пестель видит на улицах большое смятение. Баварцы вытеснили французов, недавних своих союзников, и грабят немилосердно. Из одного дома несутся раздирающие крики. Пестель входит туда с казаками и видит, что три баварца вытаскивают тюфяк из-под умирающей старухи. Она кричит и просит пощады».

Прекрасно говоривший по-немецки Пестель «стал было уговаривать солдат, чтоб они сжалились над несчастною, и когда они отвечали ему ругательствами, то приказал казакам выгнать негодяев нагайками».

За своих солдат вступился баварский майор, «куривший (в халате) трубку в окне второго этажа. «Что это значит? Как вы смеете?» Пестель оглянулся и закричал казакам: «Стащить скотину!» Майора стащили и тут же высекли. Грабеж кончился». Естественно, что на этом кончилась и «миссия» Пестеля в Бар-Сюр-Об.

Судя по мемуарной записи Греча, у Пестеля после этой истории были серьезные неприятности по службе. Но Витгенштейн заступился за своего адъютанта. На жалобу «баварского начальства» он «заметил, чтобы не доводили этого до сведения Александра: тогда было бы еще хуже». В 1814 году Пестель получил высший прусский военный орден.

Война для него закончилась весной 1814 года. Вскоре, сопровождая Витгенштейна, поручик Павел Пестель — двадцатилетний ветеран войны, награжденный пятью боевыми орденами и золотой шпагой, — вновь появляется в Петербурге.

Через полтора года Пестель вступает в первое тайное общество декабристов — Союз спасения.

В феврале 1816 года в Петербурге возникло первое тайное общество — Союз спасения. Основателями Союза были шестеро молодых гвардейцев: подполковник Александр Муравьев (23 года), поручик Сергей Муравьев-Апостол (19 лет), поручик князь Сергей Трубецкой (25 лет), подпоручик Матвей Муравьев-Апостол (22 года), подпоручик Иван Якушкин (21 год) и прапорщик Никита Муравьев (20 лет). Все они только что вернулись с войны.

Павел Пестель в число основателей заговора не входил. На следствии он расскажет, что присоединился к тайному обществу «в конце 1816 или в начале 1817-го» года. Принял же его, по его собственным словам, Михаил Новиков, двоюродный племянник масона Николая Новикова, автор не дошедшей до нас республиканской конституции. Но основатели заговора, в частности Сергей Трубецкой, показания Пестеля опровергли. Трубецкой утверждал, что познакомился с Новиковым уже через Пестеля. Новиков умер в 1824 году, и указание на него было удобным способом сокрытия истины. Скорее всего, в только что возникший заговор Пестеля принял Никита Муравьев. По крайней мере, на следствии он сам признает, что, познакомившись с Пестелем в 1816 году и увидев в нем единомышленника, «сблизил его с Александром Муравьевым, который в то же время вступил в связь с князем Трубецким».

Огромное количество страниц в разнообразных следственных показаниях, мемуарах и исследованиях посвящено описанию причин возникновения движения декабристов. Неоднократно подчеркивалось, что главной причиной было «бедственное положение» России. «Вспышка 14 декабря 1825 года имела зерном мысли чистые, намерения добрые. Какой честный человек и истинно просвещенный патриот может равнодушно смотреть на нравственное унижение России, на господство в ней дикой татарщины!» — восклицал журналист Николай Греч. Молодые офицеры, прошедшие заграничные походы, имели прекрасную возможность сравнить жизнь в России, стране, победившей Наполеона, и жизнь, например, в побежденной Франции. «Нравственное унижение России» для офицеров-фронтовиков было намного более чувствительно, чем для того же журналиста Греча, который в военных действиях не участвовал.

Основатель Союза спасения Сергей Муравьев-Апостол определял причины возникновения заговора следующим образом: «Трехлетняя война, освободившая Европу от ига Наполеонова, последствия оной, введение представительного правления в некоторые государства, сочинения политические, беспрестанно являющиеся в сию эпоху и читаемые с жадностью молодежью, дух времени, наконец, обративший умы к наблюдению законов внутреннего устройства государств — вот источники революционных мнений в России. Молодые люди, занимавшиеся сими предметами, вскоре восчувствовали желание видеть в Отечестве своем представительное устройство, сообщили свои мнения, соединились единством желаний — и вот зародыш тайного общества».

Ему вторил другой основатель тайного общества, Иван Якушкин: «Пребывание во время похода за границей, вероятно, в первый раз обратило мое внимание на состав общественный в России и заставило видеть в нем недостатки. По возвращении из-за границы крепостное состояние людей представилось мне как единственная преграда сближению всех сословий и вместе с сим — общественному образованию в России».

А Михаил Фонвизин, который не был основателем Союза, но впоследствии активно в нем участвовал, на закате дней обобщит послевоенные ощущения своих ровесников: «В походах по Германии и Франции наши молодые люди ознакомились с европейской цивилизациею, которая произвела на них тем сильнейшее впечатление, что они могли сравнить все виданное ими за границею с тем, что им на всяком шагу представлялось в России: рабство огромного большинства русских, жестокое обращение начальников с подчиненными, всякого рода злоупотребления власти, повсюду царствующий произвол — все это возмущало и приводило в негодование образованных русских и их патриотическое чувство».

Однако от стремления видеть счастливым свое Отечество до участия в антиправительственном заговоре весьма далеко. Весьма далеко это стремление и от идеи убить императора Александра I, к которой заговорщики пришли практически сразу же после оформления своей организации. Тем более что в общественном сознании тех лет император был отнюдь не «самовластительным злодеем», а героем, спасителем Европы от «коварного корсиканца». В ноябре 1815 года российский монарх даровал конституцию Польше — и этим принес себе еще и репутацию царя-либерала. Общественные настроения той поры хорошо передал Пушкин:

Революционный дух времени, политические сочинения европейских авторов, экономическая и социальная отсталость России от Европы, ужасы крепостного права, конечно, сильно влияли на молодых русских дворян. Но зная только лишь эти истины, невозможно понять, почему 20-летние офицеры, отпрыски лучших фамилий империи, вдруг пошли наперекор общественному мнению, решили составить антиправительственный заговор и убить «спасителя» народной свободы. Невозможно понять, зачем Павел Пестель, талантливый сын могущественного генерал-губернатора Сибири, боевой офицер, перед которым открывалась блестящая военная карьера, избрал скользкую дорогу политического заговорщика, через 10 лет окончившуюся для него эшафотом.

Между тем после того как окончились заграничные походы русской армии и она вернулась в Россию, после того как в Европе воцарился мир, в среде офицеров-фронтовиков начался тяжелый кризис невостребованности. Замечательный филолог Юрий Лотман утверждал: войны приучили русских дворян «смотреть на себя как на действующих лиц истории». Юные ветераны Отечественной войны, не знавшие взрослой довоенной жизни, в военные годы свыклись с мыслью, что от их личной воли, старания, мужества зависит в итоге судьба отечества. Они оказались неприспособленными к мирной жизни в сословном обществе.

В сословном обществе человек четко понимает предел собственных возможностей: если его отец всю жизнь «землю пахал», то и его удел быть крестьянином, если отец — мещанин или торговец, то и судьба сына, скорее всего, будет такой же. А если отец — дворянин, генерал или вельможа, то эти ступени вполне достижимы и для его детей. И при этом никто из подданных сословного государства: ни крестьянин, ни мещанин, ни даже дворянин никогда не будет принимать реального участия в управлении государством. Политику в сословном обществе определяет один человек — монарх. Остальные, коль скоро они стоят близко к престолу, могут заниматься политическими интригами. В сословном обществе мыслящему человеку тесно. Тесно, вне зависимости от того, из какого он рода, богат он или беден. Более того, чем человек образованнее, тем острее он эти рамки ощущает. Еще в конце XVIII века Александр Радищев писал о «позлащенных оковах», сковавших русское дворянство.

Как и многие другие его ровесники, поручик Пестель, в недавнем прошлом удачливый военный разведчик, должен был стать одним из винтиков военной машины России. Его ждала нелегкая судьба умного, деятельного, начитанного, но все же всего лишь адъютанта генерала Витгенштейна. Конечно, Витгенштейн очень любил его. Конечно, уже в первые послевоенные годы Пестель играл в его штабе заметную роль. Однако к реальному политическому развитию России все это не могло иметь ровно никакого отношения.

Долго и усердно служа, Павел Пестель мог выбиться в немалые чины. Образование и придворные связи вполне позволяли ему лет через 20–30 претендовать, например, на губернаторское место. Именно такой жизненный путь в конце концов выбрал его брат Владимир. Но перед глазами молодого кавалергарда был пример его собственного отца — Ивана Пестеля. Высокий чин тайного советника и генерал-губернаторская должность были пределом его карьеры. Однако ни чин, ни должность не открыли Пестелю-старшему путь к рычагам политического управления страной: он не обладал всей полнотой власти даже в порученной ему императором Сибири.

20-летним офицерам послевоенной эпохи, в том числе и Павлу Пестелю, приходилось выбирать: смириться с положением винтика, надеть «позлащенные оковы», забыть о вчерашней кипучей деятельности и терпеливо выслуживать ордена и чины, или же, не смиряясь со своей судьбой, попытаться сломать сословный строй в России. И построить новую страну, где им и таким, как они, могло найтись достойное место. Большинство ровесников Пестеля выбрали первый путь, организаторы и первые участники Союза спасения — второй.

«Первые декабристы» — офицеры, связанные между собою узами родства, детской дружбы и боевого товарищества, были, конечно, совершенными дилетантами в вопросах стратегии и тактики заговора. Их программой, согласно позднейшим мемуарам Якушкина, было «в обширном смысле благо России».

О том же, что понимать под «благом России», в Союзе шли споры. Некоторые предполагали, что оно — в «представительном устройстве» государства. Другим казалось, что необходимо «даровать свободу крепостным крестьянам и для того пригласить большую часть дворянства к поданию о том просьбы государю императору». Третьи считали, что дворянство не согласится на подачу такого проекта, что император Александр — тиран, презирающий интересы страны, и потому его необходимо уничтожить.

Осознанием этой идеи стал «московский заговор» сентября 1817 года. Возбужденные письмом Сергея Трубецкого о том, что «государь намерен возвратить Польше все завоеванные нами области и удалиться в Варшаву со всем двором», юные конспираторы решили убить императора в Москве. Александр Муравьев предложил «бросить жребий, чтобы узнать, кому нанести удар царю». Иван Якушкин возразил: «Я решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести». Против высказался Сергей Муравьев-Апостол: «На другой день, обдумав неосновательное намерение наше и быв болен, я изложил на бумаге мое мнение, коим остановлял предпринятое действие, показывая скудость средств к достижению цели».

Император остался цел, а один из заговорщиков, офицер-литератор Павел Катенин, написал стихи:

Союз спасения, несмотря на грозное звучание своего названия, отсылающего к знаменитому якобинскому Комитету, при всей резкости речей, звучащих на его заседаниях, вряд ли был опасен устоям самодержавной России. Понимая, что положение дел в России надо менять, заговорщики совершенно не представляли себе, что конкретно нужно для этого сделать.

Пестель резко выделялся среди них уже на этом, самом первом этапе существования заговора. Хотя и он еще плохо представлял себе, какой должна стать Россия в будущем, уже тогда он понимал, что одними разговорами об «общественном благе» добиться ничего нельзя. Практически сразу же после вступления в общество Пестель предложил построить реально действующую структуру заговора, способную в нужный момент взять власть.

Именно Пестелю принадлежала решающая роль в написании устава, или, как его называли сами заговорщики, статута Союза спасения. Впоследствии сами члены Союза свой статут уничтожили, и судить о его содержании можно лишь по дошедшим до нас косвенным свидетельствам. Согласно им, составляя статут, Пестель учитывал опыт деятельности двух современных ему организаций: масонства и тайной полиции.

Масонские цели — образно говоря, нравственное усовершенствование отдельного человека, государства и, в итоге, всего человечества — реализовались в ту эпоху в двух противоположных формах, демократической и аристократической. Аристократическое масонство существовало в рамках шведской, андреевской системы, а демократическое — в рамках системы иоанновской.

Шведская система, считавшая своим покровителем святого Андрея Первозванного, а руководителем, великим магистром — шведского короля, была основана на строгих принципах иерархии в управлении. Шведские масоны пропагандировали порабощение духа и тела, слепое повиновение масонов низших степеней своим начальникам, безусловную веру в правоту руководителей лож. Только масонам высших степеней могли быть известны «сокровенные» масонские цели, от остальных участников лож они должны были оставаться скрытыми. Управлял шведскими ложами в России могущественный и таинственный Капитул Феникса. Состав этого Капитула не был известен рядовым масонам, не в полной мере известен он и современным исследователям: члены Капитула проходили в масонских документах под вымышленными, символическими именами.

Иоанновское масонство, находившееся под покровительством святого Иоанна Иерусалимского, изначально считало себя частью масонства андреевского. Иоанновскими назывались масоны низших степеней, не посвященные в «великие тайны» Капитула Феникса и не знавшие истинных, сокровенных масонских целей. И постепенно в иоанновских ложах возник стихийный демократический протест против Капитула. В 1815 году русское масонство раскололось на две системы.

Если шведскими масонами по-прежнему управлял Капитул, то для управления масонами иоанновскими была создана великая ложа Астреи. Принятое тогда же уложение Аст-реи провозглашало выборность, демократизм и открытость в управлении ложами, отчетность высших должностных лиц, религиозную терпимость. Иоанновские масоны значительно упростили свои обряды, старались сделать свои цели известными всем — даже рядовым — участникам лож.

Члены Союза спасения, большинство из которых были масонами, определялись в выборе системы. И именно в этом выборе следует искать истоки различия во взглядах заговорщиков на природу тайной организации, на принципы деятельности заговора. Именно здесь — зерна позднейших программных разногласий декабристов, их разных представлений о характере власти в постреволюционной России.

Большинство участников первого тайного союза избрали для себя иоанновскую систему — практически все они состояли в подчинявшейся Астрее ложе Трех добродетелей. Причем эта ложа мыслилась заговорщиками как легальный филиал собственной конспиративной организации; из среды вольнолюбиво настроенных иоанновских масонов они планировали вербовать политических сторонников. Особенно активным участником этой ложи был основатель Союза спасения Александр Муравьев.

Членом ложи Трех добродетелей был и Пестель. Однако, вступив в нее, он не порвал и со шведским масонством, в которое был принят еще на корпусной скамье. К 1816 году он уже стал обладателем высокой степени шведского мастера, и патенты на свое имя, выданные в подчинявшейся Капитулу Феникса ложе Сфинкса, хранил всю жизнь.

Филантропические цели и шведских, и иоанновских масонов Пестеля интересовали мало; интересовала же его в первую очередь структура современных ему масонских организаций. И судя по тому, что он не принимал активного участия в деятельности ложи Трех добродетелей, шведское масонство было ему гораздо ближе, чем иоанновское. Более того, формы деятельности шведских масонов — разделение членов общества на разряды, безоговорочное подчинение низших высшим, сложные обряды при принятии в организацию нового участника, клятвы, угрозу смерти за предательство — Пестель положил в основу устава Союза спасения.

Второй структурой, деятельностью которой Пестель интересовался, составляя статут, была тайная полиция. Сергей Трубецкой вспоминал: «При первом общем заседании для прочтения и утверждения устава Пестель поселил в некоторых членах некоторую недоверчивость к себе; в прочитанном им вступлении он сказал, что Франция блаженствовала под управлением Комитета общественной безопасности. Восстание против этого было всеобщее, и оно оставило невыгодное для него впечатление, которое никогда не могло истребиться и которое навсегда поселило к нему недоверчивость». Комитет общественной безопасности, тайная полиция якобинцев, был интересен заговорщику именно как структура, построенная, подобно масонским ложам шведского образца, на началах строгой иерархии, дисциплины и конспирации.

В политической полиции Пестеля привлекали не только организационные формы. Судя по документам, он много размышлял и о том, чем должна заниматься эта организация. Итог этих размышлений — написанная им практически одновременно со статутом Союза спасения «Записка о государственном правлении». «Записка» эта обобщала военный и разведывательный опыт Пестеля и была легальным документом, подготовленным для передачи «по команде». Формам деятельности политической полиции — «приказа благочиния», по терминологии Пестеля, — в «Записке» посвящена особая глава.

«Высшее благочиние требует непроницаемой тьмы и потому должно быть поручено единственно государственному главе сего приказа, который может оное устраивать посредством канцелярии, особенно для сего предмета при нем находящейся». Эта тайная «канцелярия» действует посредством шпионов — «тайных вестников», как называет их Пестель. «Тайные розыски или шпионство» представляют собой «не только позволительное и законное, но даже надежнейшее и почти что, можно сказать, единственное средство, коим вышнее благочиние поставляется в возможность достигнуть предназначенной ему цели».

Именно «канцелярией непроницаемой тьмы», подчиняющейся единому лидеру, имеющей разветвленную сеть «тайных вестников» и занимающейся тайными розысками в отношении государственных органов и частных граждан, Пестель представлял антиправительственный заговор. Естественно, результаты этих розысков должны были помочь в осуществлении революции.

«Для руководства этому новому обществу Пестель сочинил устав на началах двойственной нравственности, из которых одна была для посвященных в истинные цели общества, а другая для непосвященных». «Нельзя читать без невольного отвращения попыток Пестеля устроить «заговор в заговоре» против своих товарищей-декабристов, с тем, чтобы самому воспользоваться плодами замышляемого переворота», — утверждал историк Дмитрий Кропотов в исследовании, написанном в 1870-х годах по мемуарам и личным впечатлениям участников «битвы за устав».

Следует признать, что, несмотря на эмоциональность этой оценки, она во многом верна. Именно «заговором в заговоре» видел Пестель тайное общество; скорее всего, уже тогда он предложил себя и в руководители подобной структуры. И именно против такого взгляда поднялось «всеобщее восстание» его товарищей, сторонников демократического иоанновского масонства. По словам Трубецкого, большинство заговорщиков «хотели действия явного и открытого, хотя и положено было не разглашать намерения, в котором они соединились, чтобы не вооружить против себя неблагонамеренных».

«Борьба из-за устава, — пишет Кропотов, — возникшая тогда в среде заговорщиков, представляет один из любопытнейших эпизодов тогдашних тайных обществ. Это была борьба мечтательных увлечений с действительною жизнию, истинного просвещения с ложным, национальных идей с чужеземными и, если угодно, здравого смысла с горячечным бредом». Естественно, что под «мечтательными увлечениями», «ложным просвещением», «чужеземными идеями» и «горячечным бредом» историк понимает идеи Пестеля.

Под нажимом Пестеля и при содействии одного из основателей Союза Александра Муравьева устав все же был принят. Однако просуществовал он недолго. Новые кандидаты в заговорщики «не иначе согласились войти, как с тем, чтобы сей устав, проповедующий насилие и основанный на клятвах, был отменен». Против идей Пестеля «негодовал» и Иван Якушкин.

В начале 1817 года, буквально через несколько дней после принятия устава, Пестель был вынужден покинуть Петербург. Витгенштейн получил назначение командовать расквартированным в Прибалтике 1-м пехотным корпусом. Естественно, что с собой он увозил своего любимого адъютанта. И практически сразу же после отъезда Пестеля Союз спасения распался. Идея создания боевой, сплоченной организации с единым лидером провалилась.

На его руинах возникла вторая тайная организация, Союз благоденствия. В создании ее уставного документа, знаменитой «Зеленой книги», Пестель участия не принимал. Идея второго союза состояла в постепенной «подготовке» общественного мнения к принятию новых законов; масонско-полицейская форма построения организации была разрушена. И даже существование «сокровенной» второй части «Зеленой книги», в которой декларировались отмена крепостного права и установление конституции, не могло предотвратить превращение тайного общества в широкую и действующую почти открыто общественную организацию.

Эти новые формы деятельности тайного союза Пестель признал далеко не сразу. И даже формально согласившись с «Зеленой книгой», в практической деятельности конспиратора он руководствовался собственными представлениями о тайной организации.

Вся последующая деятельность Пестеля в заговоре протекала в двух сферах. С одной стороны — «Русская Правда», всевозможные планы вооруженных выступлений, наконец, идея цареубийства. Все это хорошо известно из документов следствия, в том числе и из собственноручных показаний Пестеля, а также из многочисленных мемуаров.

С другой стороны, втайне от многих своих соратников он реально занимался добычей денег для «общего дела», пытался добиться лояльности к себе своих непосредственных начальников, организовать реальное вооруженное восстание. И об этой его деятельности, о людях, которые помогали ему, нам практически ничего не известно. На следствии Пестель умолчал об очень многом, и в результате эту деятельность по построению «заговора в заговоре» приходится сегодня восстанавливать буквально по крупицам.

Непосредственным же результатом «битвы за устав» стало осознание большинством членов Союза появления в их среде потенциального лидера, резко отличающегося от остальных не только талантом организатора, но и волей, решимостью к действиям конкретным и жестоким, готовностью принять за эти действия ответственность.

Пестеля испугались. Впоследствии именно с ним было связано большинство самых серьезных споров в среде декабристов, приводивших чаще всего к расколу и реформированию структуры тайных обществ.

О Пестеле в первые месяцы существования нового тайного общества известно крайне мало. 1817 год и первую половину 1818-го он служил в Митаве. Есть свидетельства, что он даже завел там управу — отделение тайного общества — и принял в нее четырех человек. И хотя трое из них на момент приема в общество были полковыми командирами, о конкретных действиях этой управы никаких сведений нет. После отъезда Пестеля из Митавы управа, скорее всего, распалась.

Есть и другой эпизод митавской службы Пестеля, дошедший до нас благодаря мемуарам его друга Николая Лорера. «Раз Пестель мне рассказывал, что, бывши адъютантом у графа Витгенштейна, стояли они с корпусом в Митаве, где Пестель познакомился с 80-летним Паленом, участвовавшим в убийстве Павла I. Полюбив Пестеля, старик бывал с ним откровенен и, заметя у него еще тогда зародыш революционных идей, однажды ему сказал: «Слушайте, молодой человек! Если вы хотите что-нибудь сделать путем тайного общества, то это глупость. Потому что если вас двенадцать, то двенадцатый неизменно будет предателем! У меня есть опыт, и я знаю свет и людей».

«Какая истина! Зловещее пророчество сбылось!» — восклицает по этому поводу Лорер, свидетель гибели Пестеля вследствие доноса собственного единомышленника, капитана Аркадия Майбороды.

К активной деятельности в тайном обществе Пестель вернулся в середине 1818 года. Вслед за назначенным командовать 2-й армией Витгенштейном он переехал из Митавы в Тульчин, где располагался штаб этой армии. Там он создал Тульчинскую управу Союза благоденствия. «Первый, водворивший преступный союз сей во 2-й армии в начале 1818 года, был Павел Пестель. В год вступления графа Витгенштейна в начальствование 2-ю армиею, и у которого Пестель был адъютантом», — утверждал на следствии Николай Комаров, до 1821 года активный член этой управы. Через год сопредседателем управы стал капитан Гвардейского генерального штаба Иван Бурцов, адъютант начальника армейского штаба Киселева. «Я прежде полковника Бурцова (Бурцов стал полковником в 1822 году. — О. К.) находился в Тульчине и потому прежде его там действовал. По прибытии же Бурцова действовали мы вместе», — писал Пестель в показаниях.

Идеологию и деятельность Союза благоденствия историки оценивали по-разному. Некоторые из них считали эту организацию почти легальной, действовавшей в соответствии с либеральными устремлениями императора Александра. Другие же утверждали, что Союз благоденствия был конспиративной организацией, противопоставлявшей себя правительству. Решить в целом вопрос о взглядах и о методах действия участников второго Союза весьма сложно. И он, и другие тайные общества объединяли людей, по-разному представлявших будущее России и методы достижения этого будущего.

Пестель и в этом обществе пытался увидеть инструмент, с помощью которого можно будет когда-нибудь взять власть. «Тайное наше общество, — показывал он на допросе, — было революционное с самого начала своего существования, и во все свое продолжение не переставало никогда быть таковым. Перемены, в нем происходившие, касались собственного его устройства и положительного изъяснения его цели, которая всегда пребывала революционная, и потому не было члена в Союзе, на которого бы Союз не надеялся именно для произведения революции, содействия ее успехам или участия в ней».

По-другому видел цели новой организации ее активный участник Федор Глинка. Позднее он свидетельствовал: «Для показания за образец, каким образом совершали в совокупности какое-либо доброе предприятие, я укажу на одно из собраний нашего отделения: в квартире Кошкуля собрались однажды: Кавелин, Миркович, Гойден, я, Кошкуль, Башуцкий, еще не помню кто. Толковали о том, как помочь целому бедному семейству, кажется, чиновника Баранова». «Дело» Баранова «состояло в том, что сей чиновник сидел шесть лет на гауптвахте под судом, а когда кончился суд, то признан невинным. Но в протечении сего времени сие семейство лишилось всего и не имело ни угла, ни куска хлеба». В результате вмешательства членов Союза для Баранова были собраны деньги, а его семье оказана помощь. «Так и совершилось круговое благополучие сего семейства».

Единого лидера у Союза благоденствия не было. Руководил обществом Коренной совет (по-другому Коренная управа, или Коренная дума), состоящий из учредителей организации; в состав этого совета входил и Пестель. Во главе же совета стоял председатель, который, согласно «Зеленой книге», переизбирался каждый месяц. Блюститель, секретарь общества менялся один раз в год.

Среди членов Союза благоденствия, как и раньше, существовали серьезные разногласия. Не было единого мнения о том, каким образом добиться перемен в России, какая форма власти наиболее для нее подходит, нужна или не нужна в России революция и если нужна, то как ее произвести. Непонятно было, как выстраивать отношения конспиративной организации с царем: то ли следовало его немедленно убить, то ли надо было поддержать монарха в его либеральных начинаниях.

Согласно «Зеленой книге», каждый член Союза должен был выбрать для себя одну из сфер общественной деятельности: «человеколюбие», «образование», «правосудие» или «общественное хозяйство». «Человеколюбие» подразумевало заботу о бедных, безработных, арестантах, словом, о всех, кто нуждался в помощи. Тот, кто избирал для себя «образование», должен был внимательно следить за воспитанием юношества, направлять неокрепшие умы в правильное, свободолюбивое русло, стараться сделать из молодых людей пламенных патриотов, издавать соответствующие журналы, писать книги и учебники. Избравшие «правосудие» должны были следить за тем, чтобы в судах торжествовала справедливость, и обличать нечестных чиновников. Избравший «общественное хозяйство» должен был следить за развитием этого самого хозяйства, способствовать экономическому росту страны, писать и издавать сочинения на экономические темы.

Практическая деятельность Союза благоденствия была скорее филантропической, нежели революционной. Члены Союза вступали в литературные и ученые общества, занимались выкупом крестьян из крепостной неволи, печатали в легальных журналах свободолюбивые статьи и стихи, писали «по начальству» проекты освобождения крестьян. И везде старались в «вольнолюбивом» духе сформировать общественное мнение — не имея при этом собственного «окончательного» суждения по многим общественным проблемам той эпохи. Этот Союз, как и предыдущая организация декабристов, императорской власти был, в общем, не страшен.

Пестель, в отличие от многих других участников Союза, не стал выбирать себе «отрасль». Собственно, заниматься филантропической деятельностью на ниве человеколюбия, образования, правосудия или даже общественного хозяйства у него просто не было времени. Имевший в штабе Витгенштейна немалый круг обязанностей, он физически не мог исполнять требования «Зеленой книги». Но ничего иного членам своей управы он поначалу предложить тоже не мог, и действия Тульчинской управы не сильно отличались от действий столичных заговорщиков.

Пестель — вполне в духе Союза благоденствия — активно занимался пропагандой вольнолюбивых идей среди молодых штабных офицеров. Первые годы его деятельности в Тульчине прошли в беседах о том, что «дух времени» требует от офицеров быть полезными своему отечеству. Для этого, по мнению Пестеля, было необходимо «ускорять» «нравственное образование ума и чувствований», «к чему надобно приготовлять себя внимательным чтением подобных авторов, как Беккария, Филанжери, Макиавеля, Вольтера, Гельвеция, Цея, Смита и прочих в сем роде».

Описывая «юное общество» главной квартиры 2-й армии, большинство членов которого оказались впоследствии на каторге, декабрист Николай Басаргин утверждал: «направление» этого общества «было более серьезное, чем светское или беззаботно-веселое. Не избегая развлечений, столь естественных в летах юности, каждый старался употребить свободное от службы время на умственное свое образование. Лучшим развлечением для нас были вечера, когда мы собирались вместе и отдавали друг другу отчет в том, что делали, читали, думали. Тут обыкновенно толковали о современных событиях и вопросах. Часто рассуждали об отвлеченных предметах и вообще делили между собою свои сведения и свои мысли». Причем разговоры эти носили, в общем, один и тот же характер вне зависимости от того, присутствовали ли на них только члены общества или еще и посторонние лица.

Басаргину вторил и имевший неплохое представление о «тульчинской молодежи» Иван Якушкин: «В Тульчине члены тайного общества, не опасаясь никакого особенного над собою надзора, свободно и почти ежедневно сообщались между собой и тем самым не давали ослабевать друг другу. Впрочем, было достаточно уже одного Пестеля, чтобы беспрестанно одушевлять всех тульчинских членов».

В «тульчинских беседах» Пестель всегда лидировал. Зеленые юнцы, в большинстве своем не воевавшие, слушали его, затаив дыхание. Разговоры о великих исторических событиях эпохи, о революции, о конституции, об экономическом развитии Европы, о мировой философии были для них глотком живого воздуха в скучной атмосфере армейских будней. Адъютант главнокомандующего, умный и начитанный, доказавший свою храбрость на полях сражений, властвовал над их умами. Его слушатели не смели ему перечить даже тогда, когда не во всем были с ним согласны. Николай Басаргин расскажет позже: «Мы и тогда очень часто не разделяли его намерений, но не могли ему противоречить по преимуществу его способностей и по его влиянию, которое он имел над нами. Тем более что тот, кто не разделял его мнения, делается предметом его насмешек».

Но «действием на умы» тульчинских офицеров Пестель не ограничивался. Он по-прежнему не оставлял попыток превратить новый Союз в действенную и способную взять власть организацию.

С активизацией его деятельности в Союзе благоденствия среди членов Коренного совета началась новая волна ожесточенных споров. В конце 1819 года, сопровождая Витгенштейна, Пестель приехал в Петербург. Собрав в начале следующего, 1820 года членов Коренного совета, он настоял на гласном обсуждении вопросов о будущем устройстве государства. Согласно его собственным показаниям, на первом заседании у Федора Глинки он «изложил» «все выгоды и все невыгоды как монархического, так и республиканского правлений с тем, чтобы потом каждый член объявлял свои суждения и свои мнения». Затем, «после долгих разговоров» на эту тему, «было прение заключено и объявлено, что голоса собираться будут таким образом, чтобы каждый член говорил, чего он желает: монарха или президента, а подробности будут со временем определены». «В заключение приняли все единогласно республиканское правление». Против высказался только Федор Глинка.

На втором же собрании в квартире Ивана Шипова мнения разделились: Пестель и поддерживающий его Никита Муравьев по-прежнему настаивали на республике, остальные участники совещаний желали конституционной монархии. В ходе этих совещаний Пестель предложил убить царствующего монарха — без этого, по его мнению, никакие реформы в России не были возможны.

Пестеля можно понять: в 1819 году высший петербургский свет был полон сплетен по поводу громкой отставки его отца с должности сибирского генерал-губернатора. Зная пылкий и решительный характер заговорщика, нетрудно предположить, что с момента этой отставки император стал для него личным врагом. Однако кроме личной обиды в предложенной им цареубийственной идее был и еще один важный момент: эта идея должна была сцементировать заговор.

В принципе, теоретические рассуждения о «монархии» и «республике» не заключали в себе ничего противозаконного. Иное дело — цареубийство. Соглашаясь на него, члены тайного общества не оставляли себе пути к отступлению. 19-й воинский артикул гласил: «Если кто подданный войско вооружит или оружие предпримет против Его Величества или умышлять будет помянутое Величество полонить или убить, или учинить ему какое насильство, тогда имеют быть тот и все оные, которые в том ему вспомогали или совет свой подали, яко оскорбители Величества, четвертованы быть и их пожитки забраны». Иными словами, согласно закону, «умысел» на цареубийство приравнивался к самому «деянию». Сурово должен был быть наказан и тот, кто знал об этом умысле, но не донес на него властям. У членов Союза оставалась только одна дорога — дорога конкретного революционного действия. Очевидно, что понявшие суть замысла Пестеля заговорщики голосовать за цареубийство отказались.

Вернувшись из Петербурга в Тульчин, Пестель обнаружил, что его безусловное лидерство среди «тульчинской молодежи» поколеблено. Поколеблено стараниями Ивана Бурцова, сопредседателя Тульчинской управы. Оказалось, что Бурцову не нравится решительная революционность Пестеля, его стремление внушить эту революционность своим соратникам. На следствии Бурцов расскажет: он всегда считал, что исправить положение дел в России может только постепенное «улучшение нравов». Пестель же утверждал, что для исправления нравов «нужны века», ждать этого исправления бесполезно. Надлежит «исправить правление, от коего уже и нравы исправятся». «Таковое несогласие в коренном мнении убеждало меня, — показывал Бурцов, — что обществу с разнородными частями существовать нельзя, почему и принял я твердую решимость устремить все силы к разрушению общества». Следуя этому своему убеждению, Бурцов старался «отдалить» от Пестеля «тульчинскую молодежь». Пестель же сначала пытался противостоять Бурцову лишь «насмешками» и «убеждениями».

В полной мере исполнить задуманное Бурцов не сумел, но кое-что ему все же удалось сделать. Например, тот же поручик Николай Басаргин, один из тех, кто раньше, затаив дыхание, слушал резкие речи Пестеля и боялся ему возражать, под влиянием Бурцова «усомнился» в своем прежнем кумире. На следствии он покажет, что «усмотрел» «ничтожность прежних рассуждений» и стал «избегать общества людей свободомыслящих». Размышляя же об этом впоследствии, в мемуарах, Басаргин поймет, что споры Пестеля и Бурцова были продиктованы не столько идейными соображениями, сколько борьбой за лидерство в управе. Пестель среди членов своей управы «скорее искал сеидов, нежели товарищей». Но и Бурцов действовал, повинуясь собственному «задетому самолюбию».

Впрочем, вскоре у Ивана Бурцова появилась неплохая возможность реализовать свой план.

После петербургских совещаний 1820 года среди столичных заговорщиков начались новые споры и «несогласия». Попытка «привить» Союзу радикальную программу привела к тому, что Союз благоденствия стал разваливаться. От него стали отпочковываться малочисленные мини-общества, в основном не принявшие идею республики. И все закончилось в 1821 году роспуском Союза на съезде в Москве.

Пестель на этот съезд не поехал. Декабрист Иван Якушкин свидетельствует, что Бурцов, который боялся, «что если Пестель поедет в Москву, то он своими резкими мнениями и своим упорством испортит там все дело», сумел отговорить его. Бурцов доказал, что «так как два депутата их уже будут на этом съезде, то его присутствие там не необходимо, и что, просившись в отпуск в Москву, где все знают, что у него нет ни родных и никакого особенного дела, он может навлечь на себя подозрение тульчинского начальства, а может быть, и московской полиции». Депутатами стали сам Бурцов и его союзник, капитан Николай Комаров.

Решение съезда на самом деле было фиктивным: полиция внимательно следила за деятельностью заговорщиков, и надо было ввести ее в заблуждение. Кроме того, необходимо было «отделаться» как от многочисленных «попутчиков», так и от Пестеля — радикального сторонника республики и цареубийства. Однако решениям съезда Пестель не подчинился. Согласно показаниям Бурцова, когда он, вернувшись из Москвы, собрал управу и объявил о роспуске Союза, Пестель «возразил, что московское собрание не вправе было уничтожать Союза и что он намерен завести новое общество». Делегаты были вынуждены признать свое поражение.

После бурного собрания тульчинские заговорщики решили «общество продолжать». «Пестель спросил, ужели собравшиеся в Москве члены имели право разрушать общество и согласны ли мы его продолжить? На что все единогласно изъявили свое намерение его продолжить», — показывал член Тульчинской управы Александр Барятинский. Ему вторил Алексей Юшневский: «Все, не обинуясь, возгласили, что без дальнейших размышлений желают сохранить прежний состав. Тут и я, влекомый общим стремлением, дал руку». Так в марте 1821 года возникло Южное общество, а Пестель стал его руководителем, членом Директории. Вторым директором Южного общества был избран генерал-интендант 2-й армии Алексей Юшневский.

Победа Пестеля означала полный провал плана Бурцова. «Вражда Пестеля сделалась ко мне неукротимою, и он начал обвещать меня агентом тайной полиции», «начал всеми скрытными мерами злословить мое не только наружное, но даже домашнее поведение», — рассказывал Бурцов следователям. Смирившись с поражением, Бурцов прекратил свое членство в заговоре. Казалось, Пестель стал единоличным лидером новой организации, Южного общества.

Организовав Южное общество, Пестель попытался внедрить в новую организацию свои старые идеи — относительно того, как тайный политический заговор должен быть построен.

Южное общество действовало на достаточно обширной территории: чуть ли не на всей Украине и в Бессарабии, где были расквартированы части 1-й и 2-й армий. Общество было четко структурировано. Руководила всей организацией Директория в составе самого Пестеля и Алексея Юшневско-го. Заочно в Директорию был избран служивший тогда в Гвардейском генеральном штабе Никита Муравьев — «для связи» с Петербургом. Реально Никита Муравьев в руководстве южной организацией не участвовал.

Директории подчинялись три отделения, или, как их называли, управы.

Окончательно управы сложились в 1823 году. У каждой из них были свои руководители. Центр первой — Тульчинской — управы по-прежнему находился в Тульчине. Управой этой, как и Директорией, руководил Пестель. Своего рода столицей второй, Васильковской, управы стал уездный город Васильков, где располагался штаб 2-го батальона Черниговского пехотного полка. Командир батальона, подполковник Сергей Муравьев-Апостол, был председателем этой управы; вместе с ним управу возглавлял его друг, молодой подпоручик Полтавского пехотного полка Михаил Бестужев-Рюмин. Центром же третьей, Каменской, управы, во главе которой стояли отставной полковник Василий Давыдов и генерал-майор Сергей Волконский, была деревня Каменка, имение Давыдова.

Существовала в заговоре и собственная иерархия, определявшая место каждого участника в составе организации. По показаниям Пестеля и Юшневского, «внутреннее образование общества заключалось в разделении членов оного на три степени» — братьев, мужей и бояр. Разделение это во многом повторяло устройство масонских лож.

«Брат» — низшая степень. «Братом назывался всякий новопринятый». Ему «объявляться долженствовало просто намерение ввести новый конституционный порядок без дальнейших объяснений». «Мужами» считались «те, которые из прежних уклонившихся членов были вновь приняты». Иначе говоря, заговорщики, согласившиеся в 1821 году с роспуском Союза благоденствия, но потом вошедшие в Южное общество. В разряд «мужей» мог попасть и не входивший в Союз благоденствия заговорщик — в том, конечно, случае, если он «по образу своих мыслей был склонен к принятию республиканского правления за цель». Собственно, «мужи» отличались от «братьев» именно знанием «сокровенной» цели — установления республиканского правления в России.

И наконец, высшая степень — «бояре». «Боярами именовались только те, которые, не признав разрушения общества, вновь соединились». Как подчеркивал Пестель, присуждение состоявшему в обществе степени «боярина» — компетенция Директории. Предполагалось, что обо всех планах тайной организации следует оповещать только «бояр», именно с ними надлежало консультироваться Директории в самых важных случаях. Кроме того, по словам Юшневского, «бояре» имели право принимать новых членов сами собою, давая только знать о том начальнику управы. Прочие же не имели права принимать без дозволения и удостоверения стороною самой управы о качествах предлагаемого члена».

Однако Южное общество оказалось, как и первые союзы, организацией весьма неэффективной. Пестель недаром подчеркивал на следствии ее преемственность с организацией предыдущей, называя ее «Южным округом Союза благоденствия». Новое общество унаследовало от старого и организационную беспомощность. Четкий план построения Южного общества существовал только лишь в головах его составителей. Более того, с самого момента образования общество как цельная организация практически не существовало.

Задуманное Пестелем жесткое построение заговора, различные степени «посвященности» в его тайны на практике не действовали. Ни одно из «главных правил» деятельности Южного общества «не было исполняемо», признавал на следствии руководитель Директории. Две из трех управ нового союза — Тульчинская и Каменская — существовали лишь номинально.

«Я сам не могу дать себе отчета, почему и как, но я и некоторые из моих друзей — Ивашев, Вольф, Аврамов 1-й (члены Тульчинской управы Южного общества. — О. К.) и еще другие с половины 1821 года не принимали уже прежнего участия в обществе и не были ни на одном заседании», — писал Николай Басаргин. Тот же Басаргин утверждал на следствии: с конца 1821 года, когда Пестель получил под свою команду полк и уехал из Тульчина, «общество как бы кончилось».

Один из самых близких к Пестелю декабристов, князь Александр Барятинский, утверждал в показаниях, что «в 1822 же году большая часть сего общества отошла от нас». «Малое число членов и всегдашнее их бездействие было причиною, что нет во второй армии ни управ, ни порядку»; «Крюков занят женитьбой своей, никогда не входил даже и в разговоры. Ивашев уже два года у отца в Симбирске живет, Басаргин, Вольф, Аврамов совершенно отклонилися даже от разговоров, касающихся до общества». «И если все почти не отстали от общества, по крайней мере мне так всегда казалось, то более потому, что боялись друг перед дружкой прослыть трусами или эгоистами», — показывал поручик Павел Бобрищев-Пушкин. «Тульчинская управа с самого 1821 года впала в бездействие и с того времени все ее приобретения состояли в некоторых свитских офицерах», — признавался на допросе и сам Пестель.

Подобным же образом обстояли дела и в Каменской управе. Знаменитая Каменка, воспетая Пушкиным, была, конечно, одним из важных центров российской культуры начала XIX века. Однако дух свободолюбия, царивший там, был скорее «барским вольнодумством», духом дворянской аристократической фронды, чем духом политического заговора. Руководитель управы Василий Львович Давыдов — ровесник Пестеля, был с 1822 года в отставке и безвыездно жил в своем имении. К 1825 году у Давыдова было уже шестеро детей. «Женившися, имевши несколько детей и живучи уединенно в деревне — какая может быть управа у Вас. Л. Давыдова», — резонно замечал на следствии Барятинский.

О том, как проводили время обитатели Каменки, рассказывал друживший с Давыдовым Пушкин: «Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов».

Другое пушкинское свидетельство — адресованное Василию Давыдову и датированное 1821 годом стихотворное послание:

В стихотворении присутствует и характеристика тех «политических предметов», которые обсуждались в Каменке «за бутылкою аи»:

В этих беседах о «тех» (революционерах) и «той» (свободе), о мировых революционных событиях, о возможности или невозможности провозглашения свободы в самой России, о том, «треснет» или «не треснет» «ярем» рабства, сложно было отличить голос облаченного в «демократический халат» Василия Давыдова от голосов его собеседников. Однако Давыдов в 1819 году вступил в заговор, а его собеседники, в частности, упомянутые в стихотворении его племянники Александр и Николай Раевские, славились своими вольнолюбивыми взглядами, но по большей части в тайном обществе не состояли. Не состоял в заговоре и сам Пушкин.

«Общество, не имеющее ни единомыслия, ни сил, ни денежных пособий, ни людей значительных, ни даже людей, готовых к действию или весьма мало, ничего произвести не может, кроме пустых прений», — признавался на следствии Василий Давыдов.

Кажется, что единственной реальной военной силой Тульчинской и Каменской управ вместе взятых (кроме, конечно, полка самого Пестеля) была 1-я бригада 19-й пехотной дивизии, которой с января 1821 года командовал князь Волконский. «У Пестеля никого не было, кроме Волконского», — показывал на допросе хорошо информированный в делах заговорщиков Александр Поджио.

Генерал-майор Сергей Волконский — одна из наиболее ярких личностей в заговоре декабристов. По возрасту он — среди самых старших деятелей тайных обществ: в момент образования Южного общества ему исполнилось уже 32 года. По происхождению же Волконский был и одним из самых знатных — в жилах его текла кровь Рюрика и Гедимина. В формулярном списке «о службе и достоинстве» Сергея Волконского, в графе о происхождении, записано лаконично: «Из Черниговских князей». По материнской линии Сергей Волконский принадлежал к роду князей Репниных.

К моменту образования Южного общества князь Волконский уже 16 лет служил в армии, 10 лет был флигель-адъютантом императора. С самого начала Отечественной войны 1812 года он — активный участник и один из организаторов партизанского движения. Первый период войны он прошел в составе «летучего корпуса» генерал-лейтенанта Винценгероде — первого партизанского отряда в России. После оставления французами Москвы Сергей Волконский был назначен командиром самостоятельного партизанского соединения. За несколько недель отдельных действий отряд Волконского захватил в плен «одного генерала, 17 штаб- и обер-офицеров и около 700 или 800 нижних чинов».

После того как Отечественная война завершилась и начались заграничные походы русской армии, отряд Волконского вновь соединился с корпусом Винценгероде и стал действовать вместе с главными русскими силами; князь отличился во многих знаменитых сражениях 1813–1814 годов. Современники вспоминают: на полях сражений князь Волконский не ведал страха. Начав войну ротмистром, он закончил ее генерал-майором и кавалером четырех русских и пяти иностранных орденов, владельцем наградного золотого оружия и двух медалей в память 1812 года. Вернувшись с войны в столицу, Сергей Волконский не снимал в публичных местах плаща. При этом он «скромно» говорил: «солнце прячет в облака лучи свои» — грудь его горела орденами. В начале 1820-х годов портрет Волконского нарисовал знаменитый придворный живописец Джордж Доу — для Военной галереи Зимнего дворца.

Но служебная карьера Сергея Волконского не ограничивалась только лишь участием в боевых действиях. Много лет он выполнял секретные задания русского командования. После войны, во время наполеоновских «Ста дней», Сергей Волконский — секретный представитель русского командования в занятом неприятелем Париже. Снабженный деньгами, полученными от шурина, князя Петра Михайловича Волконского, тогда начальника Главного штаба русской армии, он эвакуирует русских офицеров, не успевших выехать на родину и оставшихся как бы в плену у Наполеона. Опыт выполнения «секретных поручений» «тайными методами» оказался впоследствии бесценным для Волконского-заговорщика.

Однако в свете Волконский был известен не только как блестящий генерал. Он — жестокий светский повеса, бесстрашные и злые «забавы» которого представляли значительную социальную опасность. В повседневной жизни князь Волконский реализовывал совершенно определенный тип поведения, названный современниками «гусарским». Впоследствии Волконский признавался в мемуарах, что для него самого и для того социального круга, к которому он принадлежал, были характерны «общая склонность к пьянству, к разгульной жизни, к молодечеству», «картёж и беззазорное блядовство».

Образ жизни Волконского и его друзей был, согласно тем же мемуарам, следующим: «Ежедневные манежные учения, частые эскадронные, изредка полковые смотры, вахтпарады, маленький отдых бессемейной жизни; гулянье по набережной или по бульвару от 3-х до 4-х часов; общей ватагой обед в трактире, всегда орошенный через край вином, не выходя, однако ж, из приличия; также ватагой или порознь по борделям, опять ватагой в театр». Образ мыслей немногим отличался от образа жизни: «Шулерничать не было считаемо за порок, хотя в правилах чести были мы очень щекотливы. Еще другое странное было мнение — это что любовник, приобретенный за деньги, за плату, не подлое лицо», «книги забытые не сходили с полок».

Волконский вспоминал, как в годы жизни в Петербурге он и другой будущий декабрист Михаил Лунин «жили на Черной речке вместе. Кроме нами занимаемой избы на берегу Черной речки против нашего помещения была палатка, при которой были два живые на цепи медведя, а у нас девять собак. Сожительство этих животных, пугавших всех прохожих и проезжих, немало беспокоило их и пугало их тем более, что одна из собак была приучена по слову, тихо ей сказанному: «Бонапарт» — кинуться на прохожего и сорвать с него шапку или шляпу. Мы этим часто забавлялись, к крайнему неудовольствию прохожих, а наши медведи пугали проезжих».

«В один день мы вздумали среди бела дня пускать фейерверк. В соседстве нашем жил граф Виктор Павлович Кочубей и с ним жила тетка его, Наталья Кирилловна Загряжская, весьма умная женщина, которая пугалась и наших собак и медведей. Пугаясь фейерверка и беспокоясь, она прислала нам сказать, что фейерверки только пускаются, когда смеркнется, а мы отвечали ее посланному, что нам любо пускать их среди белого дня и что каждый у себя имеет право делать что хочет». Ни Отечественная война, ни заграничные походы, ни даже получение генеральского чина не заставили Волконского отказаться от «буйного» поведения.

Столь блестяще начатая военная карьера Сергея Волконского в конце 1810-х годов затормозилась. До самого своего ареста в 1826 году он не был произведен в следующий чин, его обходили и при раздаче должностей. Причина карьерных неудач князя — гнев на него со стороны императора Александра I. Император хорошо знал князя и ждал, что после войны генерал-майор остепенится; этого не произошло.

В 1819 году жизнь Сергея Волконского переменилась внезапно и круто: он вступил в Союз благоденствия. Обидевшись на императора за собственные служебные неудачи, он уехал в бессрочный отпуск, намереваясь еще раз побывать за границей. Случайно оказавшись в Киеве на ежегодной зимней контрактовой ярмарке, он встретил там своего старого приятеля, Михаила Орлова. Орлов уже давно состоял в тайном обществе, и его киевская квартира была местом встреч людей либеральных убеждений и просто недовольных существующим положением вещей.

То, что Волконский увидел и услышал на квартире Орлова, поразило воображение «гвардейского шалуна». Оказалось, что существует «иная колея действий и убеждений», нежели та, по которой он до этого времени шел: «Я понял, что преданность отечеству должна меня вывести из душного и бесцветного быта ревнителя шагистики и угоднического царедворничества», «с этого времени началась для меня новая жизнь, я вступил в нее с гордым чувством убеждения и долга уже не верноподданного, а гражданина и с твердым намерением исполнить во что бы то ни стало мой долг исключительно по любви к отечеству».

Через несколько месяцев после посещения квартиры Орлова Волконский попал в Тульчин, в штаб 2-й армии. Там произошло его знакомство с Пестелем. «Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вродили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление мое в основанное еще за несколько лет перед этим тайное общество», — писал Волконский в мемуарах.

Скорее всего, в заговор Волконского привели не либеральные идеи.

К началу 1820-х годов буйное «гусарское поведение», которым так дорожил Волконский на первых этапах своей карьеры, стало массовым — и превратилось в поведенческий штамп, едва ли не в норму. Князь стал искать себе новое поприще, вступил в масоны, стал даже членом Капитула Феникса — но деятельность «вольного каменщика» не удовлетворила его. Впоследствии Волконский утверждал, что вся его жизнь до заговора была совершенно бесцветной и ничем не отличалась от жизни большинства его «сослуживцев, однолеток: много пустого, ничего дельного». Жизнь заговорщика, полная опасностей и приключений, казалась не ведавшему страха генералу прекрасным способом проявить себя, выделиться, сломать скучные рамки обыденности. «Вступление мое в члены тайного общества было принято радушно прочими членами, и я с тех пор стал ревностным членом оного, и скажу по совести, что я в собственных моих глазах понял, что вступил на благородную стезю деятельности гражданской», — напишет Волконский в мемуарах.

С начала 1820 года в генерале происходит разительная перемена. Он перестает быть «шалуном» и «повесой», отказывается от идеи заграничного путешествия и, получив в 1821 году под свою команду 1-ю бригаду 19-й пехотной дивизии 2-й армии, безропотно принимает новое назначение. Волконский уезжает на место службы — в глухой украинский город Умань. И в 1823 году, согласно мемуарам Волконского, император Александр I уже выражал «удовольствие» по поводу того, что «мсье Серж» «остепенился», «сошел с дурного пути». Во время Высочайшего смотра 2-й армии осенью 1823 года государь остался доволен бригадой князя и тем, что гвардейский «шалун» наконец-то взялся за ум. Согласно мемуарам самого Волконского, император после смотра сказал ему: «Твоя головушка прежде сего заносилась туда, где ей не надо было бы заноситься, но теперь я убедился, что ты принялся за дело, продолжай, и мне будет приятно это в тебе оценивать». В приказе по армии, изданном по итогам смотра, Волконскому была объявлена высочайшая благодарность.

Между тем, активно участвуя в заговоре, Волконский не имел никаких «личных видов». Если бы революция победила, то сам князь от нее ничего бы не выиграл. В новой российской республике он, конечно, никогда не достиг бы верховной власти, не был бы ни военным диктатором, ни демократическим президентом. Он мог рассчитывать на военную карьеру: стать полным генералом, главнокомандующим, генерал-губернатором или, например, военным министром. Однако всех этих должностей он мог достичь и без всякого заговора, просто добросовестно исполняя свои служебные обязанности.

Более того, если бы революция победила, Волконский бы многое потерял. Князь был крупным помещиком: на момент ареста в 1826 году он был владельцем 10 тысяч десятин земли в Таврической губернии; не меньшее, если не большее количество земли числилось за ним в Нижегородской и Ярославской губерниях. В его нижегородском и ярославском имениях числилось более двух тысяч крепостных «душ». Крупными состояниями владели и его мать и братья. Согласно же «Русской Правде» Пестеля, в обязанность новой власти входило отобрать у помещиков, имеющих больше 10 тысяч десятин, «половину земли без всякого возмездия». Кроме того, после революции все крестьяне, в том числе и принадлежавшие участникам заговора, стали бы свободными.

Все это Волконского не останавливало. Взгляды его оказались весьма радикальными. В тайном обществе князь был известен как однозначный и жесткий сторонник «Русской Правды» (в том числе и ее аграрного проекта), коренных реформ и республики. При его активном содействии «Русская Правда» была утверждена Южным обществом в качестве программы. Волконский разделял и «намерения при начатии революции покуситься на жизнь государя императора и всех особ августейшей фамилии».

В отличие от многих других главных участников заговора, князь Волконский не страдал «комплексом Наполеона» и не мыслил себя самостоятельным политическим лидером. Вступив в заговор, он сразу же признал Пестеля своим безусловным и единственным начальником. И оказался одним из самых близких и преданных друзей председателя Директории — даже несмотря на то, что Пестель был намного младше его и по возрасту, и по чину и имел гораздо более скромный военный опыт. Николай Басаргин утверждал на следствии, что Пестель «завладел» Волконским «по преимуществу своих способностей».

Следственная комиссия без труда выяснила, чем занимался Волконский в заговоре. Князь вел переговоры о совместных действиях с Северным обществом (в конце 1823-го, в начале 1824-го и в октябре 1824 года). Правда, переговоры эти закончились неудачей: с северянами южным заговорщикам договориться так и не удалось.

В 1824 году по поручению Пестеля Волконский ездил на Кавказ, пытаясь узнать, существует ли тайное общество в корпусе генерала Ермолова. На Кавказе он познакомился с известным бретером капитаном Александром Якубовичем, незадолго перед тем переведенным из гвардии в действующую армию. Якубович убедил князя в том, что общество действительно существует — и Волконский даже написал о своей поездке письменный отчет в южную Директорию. Но, как выяснилось впоследствии, Якубович просто блефовал.

Князь совместно с Василием Давыдовым возглавлял Каменскую управу Южного общества — но управа эта отличалась своей бездеятельностью. Волконский участвовал в большинстве совещаний руководителей заговора — но все эти совещания не имели никакого практического значения. гель-адъютантству был Александр Христофорович Бенкендорф, и с этого времени были мы сперва довольно знакомы, а впоследствии — в тесной дружбе. Бенкендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какие услуги оказывает жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли соглядатайства может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления, пригласил нас, многих его товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, людей добромыслящих, и меня в их числе. Проект был представлен, но не утвержден. Эту мысль Александр Христофорович осуществил при восшествии на престол Николая, в полном убеждении, в том я уверен, что действия оной будут для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений. Чистая его душа, светлый его ум имели это в виду, и потом, как изгнанник, я должен сказать, что во все время моей ссылки голубой мундир не был для нас лицами преследователей, а людьми, охраняющими и нас, и всех от преследования».

События, которые здесь описаны, можно отнести к 1811 году — именно тогда Сергей Волконский стал флигель-адъютантом императора Александра I. Сведений о том, какой именно проект подавал Бенкендорф царю в начале 1810-х годов, не сохранилось. Известен более поздний проект Бенкендорфа о создании тайной полиции — проект, относящийся к 1821 году. Однако вряд ли в данном случае Волконский путает даты: с начала 1821 года он служил в Умани и в этот период не мог лично общаться со служившим в столице Бенкендорфом.

Мемуары князя свидетельствуют: он был и остался убежденным сторонником не только тайной полиции вообще, но и методов ее работы в частности. Этому немало способствовал, с одной стороны, опыт участия в партизанских действиях, которые, конечно, были невозможны без «тайных» методов работы, а с другой — «секретные поручения» русского командования, которые Волконскому доводилось исполнять.

В тайном обществе у Волконского был особый круг обязанностей. Он был при Пестеле чем-то вроде начальника тайной полиции, обеспечивающего прежде всего внутреннюю безопасность заговора.

После раскрытия заговора участь Волконского намного утяжелил тот факт, что, как сказано в приговоре, он «употреблял поддельную печать полевого аудиториата». С этим пунктом в приговоре было труднее всего смириться его родным и друзьям. «Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать, с целью вскрытия правительственных бумаг», — писала в мемуарах его жена, княгиня Мария Волконская.

Марию Волконскую можно понять: все же заговор — дело пусть и преступное, но благородное; цель заговора — своеобразным образом понятое благо России. А генерал, князь, потомок Рюрика, подделывающий казенные печати, — это в сознании современников никак не вязалось с образом благородного заговорщика.

Однако Волконский действительно пользовался поддельной печатью, вскрывая переписку армейских должностных лиц. «Сия печать председателя Полевого аудиториата сделана была мною в 1824 году», — показывал князь на следствии. Печать эта была использована по крайней мере один раз: в том же году Волконский вскрыл письмо начальника Полевого аудиториата 2-й армии генерала Волкова к начальнику армейского штаба Киселеву. В письме он хотел найти сведения, касающиеся Михаила Орлова, только что снятого с должности командира 16-й пехотной дивизии, и его подчиненного, майора Владимира Раевского. «Дело» Орлова и Раевского, участников заговора, занимавшихся, в частности, пропагандой революционных идей среди солдат, могло привести к раскрытию всего тайного общества.

В целях тайного общества Сергей Волконский использовал и свои родственные и дружеские связи с армейским начальством, с высшими военными и гражданскими деятелями империи. А связей этих было немало: вряд ли кто-нибудь другой из заговорщиков мог похвастаться столь представительным «кругом общения». Особые отношения соединяли Сергея Волконского с его шурином, Петром Михайловичем Волконским.

Близкий кровный родственник заговорщика, женатый к тому же на его родной сестре Софье, Петр Волконский был при дворе одной из самых значимых персон. Еще при Павле I Петр Волконский был адъютантом цесаревича Александра Павловича — и впоследствии остался одним из самых близких друзей императора Александра I, в 1813 году получил должность начальника Главного штаба Его Императорского Величества. Доверие монарха он сохранил, и потеряв свою должность: Петр Волконский был одним из тех, кто сопровождал Александра I в его последнее путешествие; на его руках император умер в Таганроге.

Сергей Волконский считал своего шурина «ментором» и покровителем. И это было справедливо. Зная о недовольстве императора поведением родственника, Петр Волконский постоянно пытался смягчить сердце монарха. Судя по действиям Петра Волконского, он знал и о существовании заговора — и помогал заговорщикам. О том, в чем эта помощь выражалась конкретно, речь ниже. Пока же скажем, что именно сочувствие заговорщикам стоило ему в 1823 году должности начальника Главного штаба. Петр Волконский делился с шурином и секретной информацией: в ноябре 1825 года заговорщик узнал о смертельной болезни императора на несколько дней раньше, чем об этом стало известно высшим военным чинам в Петербурге.

Высокие связи Сергея Волконского не ограничивались его отношениями с шурином. С начальником штаба 2-й армии генерал-майором Киселевым Волконский дружил еще с юности; дружба связывала Волконского с генерал-лейтенантом Бенкендорфом — тогда начальником штаба Гвардейского корпуса. «Близкое знакомство» соединяло Волконского с генерал-лейтенантом Иваном Виттом, начальником южных военных поселений. Среди армейских офицеров у князя были и собственные агенты.

В 1823 году, во время Высочайшего смотра 2-й армии, Сергей Волконский получил от императора Александра I «предостерегательный намек» — о том, что «многое в тайном обществе было известно». Довольный состоянием бригады Волконского, Александр похвалил князя за «труды», но при этом добавил, что «мсье Сержу» будет «гораздо выгоднее» продолжать заниматься своей бригадой, чем «заниматься управлением» Российской империи. Летом 1825 года, когда появились первые доносы на южных заговорщиков и над тайным обществом нависла угроза раскрытия, подобное «предостережение» Волконский получил и от одного из своих ближайших друзей — генерала Киселева. Киселев сказал тогда Волконскому: «Напрасно ты запутался в худое дело, советую тебе вынуть булавку из игры».

Естественно, что всей полученной информацией Волконский делился с Пестелем. Верность лично Пестелю означала для Волконского и безусловную преданность «общему делу».

Для Пестеля дружба и преданность Волконского были очень важны. Ценность генерала для дела революции многократно возросла летом 1825 года. Именно тогда командир 19-й дивизии, генерал-лейтенант Корнилов, уехал в длительный отпуск, и Волконский стал исполнять его обязанности. У Пестеля возникли серьезные надежды на эту дивизию. Однако и здесь руководителя Директории ждало разочарование: одним из шести полков этой дивизии, Украинским пехотным, командовал полковник Иван Бурцов.

Бурцов, знавший о тесной связи Волконского с Пестелем, вел себя вызывающе, публично нарушая приказы дивизионного начальника. В частности, в своем полку он ввел жестокие телесные наказания для солдат — несмотря на то, что Волконский пытался искоренить в дивизии палки. Летом 1825 года между генерал-майором и полковником произошел открытый разрыв.

Волконский сказал тогда Бурцову: «Поведение твое в полку вовсе не соответствует ожиданиям каждого; ты с офицерами обращаешься слишком строго и грубо, а с солдатами употребляешь телесные наказания; от этого полк хотя и выучен, но в нем все тебя не любят. Ты опять вводишь в 19-й дивизии палки, которые я отчасти успел изгнать. По прежней нашей связи я ожидал, что ты будешь стараться привлекать к себе подчиненных, дабы иметь их во всегдашней своей власти». Бурцов отвечал: «Князь, прежняя наша связь 5 лет уж как разрушена, и я служу с единою целию довести полк до наилучшего фронтового и внутреннего устройства, дабы тем оправдать лестное доверие государя и ходатайство генерала Киселева». Командир Украинского полка пообещал Волконскому открытое противодействие в случае начала восстания.

После этого разговора Волконский попытался лишить Бурцова должности полкового командира. Он предоставил «вышнему начальству» сведения о жестокостях Бурцова в полку. Но Бурцов пользовался постоянной поддержкой Киселева и должность свою за собой сохранил. В одном из писем к Пестелю Волконский с сожалением сообщал, что «неприязненные сношения» с Бурцовым лишают его возможности рассчитывать на всю 19-ю дивизию. «Я очень знал, что Бурцов мне не соучастник», — показывал генерал на следствии.

В 1822 году членство в заговоре возобновил один из его основателей, подполковник Черниговского полка Сергей Муравьев-Апостол. Именно он возглавил Васильковскую управу Южного общества. И в его лице Пестель получил противника намного более серьезного, чем Иван Бурцов. Соперничество Пестеля и Сергея Муравьева-Апостола вызвало в Южном обществе затяжной кризис, превратившийся к 1825 году едва ли не в открытый конфликт между Директорией и Васильковской управой. Александр Поджио поведает следствию, что Пестель боялся Муравьева-Апостола, «ибо видел, не признавая того, что вся сила была у него».

Отзывы современников о Сергее Муравьеве-Апостоле разительным образом отличаются от их отзывов о Пестеле. Муравьева уважали и ему сочувствовали все — от его товарищей по заговору до императора Николая I. Император писал в мемуарах, что Муравьев был одарен «необыкновенным умом», но при этом «был в своих мыслях дерзок и самонадеян до сумасшествия, но вместе скрытен и необыкновенно тверд». А консервативный современник Николай Греч уважал подполковника за то, что тот «действовал решительно», «по внутренним убеждениям и остался им верен до конца». Знаменитый отзыв о Васильковском руководителе принадлежит Льву Толстому, считавшему декабриста «одним из лучших людей того, да и всякого времени». Историки назвали его «Орфеем среди декабристов» и писали о «тайне обаятельного действия» личности подполковника на людей.

Аристократ, сын сенатора и потомок гетмана Украины, Сергей Муравьев вместе со старшим братом Матвеем учился в Париже в частном закрытом пансионе. Романтический ореол окружает его с самых первых лет жизни. Современник вспоминает: император Франции посетил однажды этот пансион и, «войдя в тот же класс, где сидел Муравьев, спросил: кто этот мальчик? И когда ему отвечали, что он русский, то Наполеон сказал: «Я побился бы об заклад, что это мой сын, потому что он так похож на меня».

До 13 лет Сергей Муравьев не знал русского языка. Возвратившись из Парижа на родину, он успел экстерном окончить инженерный корпус и в 15 лет уже воевал против своих вчерашних учителей, был, как и Пестель, участником Бородинского сражения и заграничных походов. Закончив войну 17-летним штабс-капитаном, он имел три боевых ордена и наградную золотую шпагу. Обычные представления о руководителе Васильковской управы сводятся, в общем, к тому, как «лучший человек того, да и всякого времени» все, что имел, в том числе и собственную жизнь, отдал ради освобождения родины от крепостного права и самодержавия. В 1826 году подполковник был казнен вместе с Пестелем, своим политическим оппонентом.

Однако необходимо признать: «муравьевская легенда» — позднейшее изобретение мемуаристов и историков. Она воплощает в себе одну из граней общей «декабристской легенды», легенды декабристов о самих себе и последующих поколений — о декабристах. Для мемуаристов и потомков подполковник Муравьев-Апостол олицетворял собой прежде всего идею «принесения себя в жертву» «общему делу».

Лучше всего эта идея выражена в известной фразе из воспоминаний старшего брата Васильковского руководителя, Матвея Муравьева-Апостола. Фразе, мимо которой не проходил, кажется, еще ни один рассуждавший о декабристах историк: «Каждый раз, когда я ухожу от настоящего и возвращаюсь к прошедшему, я нахожу в нем значительно больше теплоты. Разница в обоих моментах выражается одним словом: любили. Мы были дети 1812 года. Принести в жертву все, даже самою жизнь, было сердечным побуждением. Наши чувства были чужды эгоизма. Бог свидетель этому».

Между тем документы, и в том числе собственноручные показания Муравьева-Апостола на следствии, свидетельствуют: в 1820-х годах мотивы его поступков были совершенно другими и идея «сознательного принесения себя в жертву» была ему чужда. Как и большинство его современников, Муравьев-Апостол считал, что ход мировой истории определяют прежде всего сильные личности. Залог победы революции подполковник видел не в длительной подготовке и даже не в присутствии четкого «плана действий». Залог победы, по его собственным словам, — «железная воля нескольких людей». «Масса ничто, она будет тем, чего захотят личности, которые все» — эта фраза Сергея Муравьева стала известна следствию из показаний Александра Поджио. Естественно, что к подобным «личностям» подполковник относил и себя.

Как и большинство декабристов, Муравьев-Апостол внимательно следил за ходом европейских событий. Особенно его волновали вести из Испании: 1 января 1820 года подполковник испанской армии Рафаэль Риего, командир армейского пехотного батальона, поднял вооруженное восстание в Андалузии. Воспользовавшись слабостью правительства короля Фердинанда VII и ропотом армии против власти, Риего провозгласил восстановление отмененной королем конституции 1812 года. Несколько раз Риего оказывался на грани полного разгрома. Но в его поддержку началось восстание в нескольких крупных городах, в том числе и в самом Мадриде, и перепуганный Фердинанд подписал манифест о созыве кортесов — испанского парламента и восстановлении конституции. Риего получил чин генерал-майора и в 1822 году стал президентом кортесов. Испания же стала конституционной монархией.

В судьбе Рафаэля Риего Сергей Муравьев-Апостол видел немалое сходство с собственной судьбой. Как и испанский мятежник, он по чину был подполковником, командовал батальоном. Риего выступил, подчиняясь революционному порыву, не имея продуманного плана похода — и Муравьев-Апостол был уверен, что его собственной воли и героических усилий без всякой предварительной подготовки достаточно для того, чтобы осуществить революцию. Риего был любим своими солдатами, рядовые же Черниговского полка души не чаяли в своем батальонном командире. Русский подполковник надеялся, что его, как и знаменитого испанца, поддержат его собственные подчиненные.

За этими солдатами должна без колебаний пойти вся армия — точно так же, как испанская армия поддержала Риего. По свидетельству Бестужева-Рюмина, они с Муравьевым не сомневались, «что первая масса, которая восстанет, увлечет за собою прочие и что посланные войска против нас к нам же и присоединятся». Муравьев был убежден: вслед за армией к ним просто не может не присоединиться и вся Россия. И убеждал товарищей, что «революция будет сделана военная, что они надеются произвести оную без малейшего кровопролития потому, что угнетенные крестьяне их помещиками и налогами, притесненные командирами солдаты, обиженные офицеры и разоренное дворянство по первому знаку возьмут их сторону». Своим единомышленникам он рассказывал о том, как Риего «проходил земли с тремястами человек и восстановил конституцию, а они с полком, чтобы не исполнили предприятия своего, тогда как все уже готово, в особенности войско, которое очень недовольно!». Сергей Муравьев-Апостол считал неспособными противостоять себе даже «высочайших особ», подобно тому, как Фердинанд не смог противостоять испанскому революционеру. Русский подполковник допускал цареубийство, но вовсе не считал его обязательным элементом революционного действия.

Собственно, на повторении «примера Риего» были построены все тактические разработки Васильковской управы. Тактика Муравьева была проста: немедленное начало военной революции. А поскольку все, кто будет встречаться революционерам по пути к столицам, тут же будут становиться их союзниками, количество восставших в первый момент войск и место начала восстания оказывались факторами второстепенными. Муравьев настаивал на необходимости «начинать при первом удобном случае… самому Южному обществу с теми силами, какие у него есть».

Правда, «пример Риего» вдохновлял далеко не всех русских заговорщиков. Так, опытный генерал Михаил Орлов заметил однажды, что «Риего был дурак», чем вызвал гнев Сергея Муравьева. Пестеля этот «пример» тоже не вдохновлял: в Испании правительство практически не влияло на судьбу страны, войско роптало, народ бунтовал. Власть просто валялась под ногами — и Риего не стоило особых трудов поднять ее. Российский же монарх имел репутацию либерала и «спасителя Европы», ропота в войсках и народе практически не было. Кроме того, испанский мятежник оставил в живых короля Фердинанда, и следовало ожидать ответных мер против мятежников.

Размышляя о русской революции, Пестель вовсе не надеялся на «железную волю нескольких людей», а был сторонником долгой теоретической и практической подготовки революции. Свою правоту он пытался доказать Муравьеву-Апостолу. Однако Муравьев был упрям, решительно не хотел слушать никаких доводов и настаивал на немедленном революционном выступлении. «Я предлагал начатие действия, явным возмущением отказавшись от повиновения, и стоял в своем мнении, хотя и противупоставляли мне все бедствия междоусобной брани, непременно долженствующей возникнуть от предполагаемого мною образа действия», — утверждал он в показаниях. И даже французская интервенция 1823 года в Испанию, крах революции и казнь Риего не остановили его. Видимо, он считал себя удачливее испанского мятежника.

Муравьев-Апостол дважды — на летних Высочайших смотрах 1-й армии в 1824 и 1825 годах — пытался привести в исполнение свои тактические разработки. Пестелю с большим трудом удалось остановить его и тем самым спасти свою организацию от разгрома, а Васильковского руководителя — от гибели.

Тактические споры Пестеля и Муравьева-Апостола в итоге переросли и в личный конфликт. «Его (Сергея Муравьева. — О. К.) сношения с Пестелем были довольно холодны, — показывал Матвей Муравьев, — чтобы более еще не удалиться от него, он не говорил явно всем — но, впрочем, он очень откровенно сказывал о сем самому Пестелю».

Именно в Пестеле Сергей Муравьев-Апостол видел главное препятствие на пути реализации своих замыслов. Поэтому его управа пыталась действовать самостоятельно, независимо от Директории. «В Тульчине подчеркнуто рассматривали нас скорее как союзников Общества, нежели как составную его часть», — показывал Бестужев-Рюмин. «Васильковская управа была гораздо деятельнее прочих двух и действовала гораздо независимее от Директории, хотя и сообщала к сведению то, что у нее происходило», — подтверждал его слова Пестель. Сергей Муравьев-Апостол поклялся, «что если что-нибудь Пестель затеет для себя», то он будет «всеми средствами ему препятствовать».

«Сепаратные настроения» Васильковской управы были для Пестеля тем чувствительнее, что, кроме убеждения, никаких способов влияния на Муравьева-Апостола у него не было. И по службе, и по положению в тайном обществе Васильковский руководитель был совершенно независим от него. Черниговский пехотный полк, в который Муравьев-Апостол попал после известной «семеновской истории», не имел никакого отношения ко 2-й армии и входил в состав 3-го пехотного корпуса 1-й армии. Хотя Сергей Муравьев был по возрасту на три года моложе Пестеля, его конспиративный стаж был на несколько месяцев большим. Влияние Муравьева-Апостола в Южном обществе оказалось вполне сравнимым с влиянием Пестеля. Васильковская управа отличалась от прочих тем, что в ней состояло несколько полковых командиров и штаб-офицеров, которые, казалось, вполне могли рассчитывать на свои войска в случае начала революции.

Единственной нитью, связывающей Директорию с Васильковской управой, был подпоручик Михаил Бестужев-Рюмин. В 1822 году, когда он вступил в Южное общество, ему исполнился всего 21 год.

В ранней юности Бестужев-Рюмин хотел стать дипломатом и потому в 1818 году экстерном сдал экзамены за курс Московского университета. Но дипломатической карьеры не получилось: отец, отставной городничий маленького уездного города Горбатова, хотел видеть сына военным. В том же году Бестужев-Рюмин снова экстерном сдал экзамены — на этот раз за курс Пажеского корпуса — и был определен в гвардию. Однако военной карьеры не получилось тоже: после «семеновской истории» он, тогда подпрапорщик Семеновского полка, был переведен тем же чином в армейский Полтавский полк, входивший, как и Черниговский полк, в состав 3-го пехотного корпуса 1-й армии. Только в армии он получил наконец первый офицерский чин.

Зато молодому офицеру удалось сделать блистательную карьеру заговорщика. На первых порах ему пришлось нелегко: члены Южного общества, которые почти все были старше, приняли его в штыки. Эта враждебность чувствуется и в их показаниях на следствии, и в позднейших мемуарах. Михаил Орлов показывал: «Бестужев с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его к себе никто не принимает». Иван Якушкин в воспоминаниях скажет, что Бестужев-Рюмин был «взбалмошный и совершенно бестолковый мальчик», «странное существо»; «в нем беспрестанно появлялось что-то похожее на недоумка». Сын декабриста Евгений Якушкин, со слов отца, и вовсе назовет Бестужева «дураком».

Однако «дурак» и «взбалмошный мальчик» очень быстро заставил считаться с собою умных и рассудительных старших коллег по заговору. Выяснилось, что среди заговорщиков появился новый яркий лидер. Друг Сергея Муравьева, имевший на него немалое влияние, он в то же время сумел добиться уважения и доверия Пестеля. В Южном обществе Бестужев-Рюмин стал известен как неутомимый агитатор, пламенный оратор, зажигавший своими экзальтированными речами немалые аудитории, в том числе и изначально враждебно настроенные. Правилам ораторского искусства его еще в детстве научил Алексей Мерзляков — профессор Московского университета, автор знаменитого в свое время учебника риторики, выдержавшего несколько изданий. Мерзляков был одним из домашних учителей Бестужева-Рюмина.

В 1823 году Пестель, предупредив начинающего конспиратора о возможности получить «несколько пуль в лоб», если тот решится на предательство, поручил ему первое серьезное задание — вести (вместе с Сергеем Муравьевым) переговоры с Польским патриотическим обществом о совместных действиях. Переговоры эти Бестужев провел сам: Сергею Муравьеву они были неинтересны.

Собственно, платформа для объединения обществ была. Согласно «Русской Правде», Польша в случае победы русской революции получала независимость, а независимость поляки считали главной целью своего заговора. «Должна Россия даровать Польше независимое существование», — гласил программный документ Южного общества. Однако на практике польская независимость означала отторжение от России немалых территорий. И многие члены русского тайного общества оказались к этому не готовы. Тот же Михаил Орлов, узнав о переговорах, сказал Бестужеву: «Вы сделали вздор и разрушили последнюю нить нашего знакомства. Вы не русский; прощайте».

Бестужева-Рюмина это не остановило. Похоже, он считал, что независимость Польши — не слишком высокая цена помощи поляков при подготовке и проведении русской революции.

Переговоры с Польским патриотическим обществом проходили успешно. Выполняя данное ему поручение, Бестужев предложил полякам заключить устный договор, текст которого он представил для окончательного утверждения в Директорию. Согласно этому договору, Польше предоставлялась независимость, при этом поляки могли «рассчитывать на Гродненскую губернию, часть Виленской, Минской и Волынской». Кроме того, русские заговорщики брали на себя обязанность «стараться уничтожить вражду, которая существует между двумя нациями», считая, что «в просвещенный век» интересы «всех народов одни и те же и что закоренелая ненависть присуща только варварским временам».

Поляки же, в свою очередь, обязаны были признать свою подчиненность южной Директории, начать восстание в Польше одновременно с восстанием русских, помешать великому князю Константину вернуться в Россию, блокировать расквартированные на территории Польши русские войска. Польское патриотическое общество обязывалось предоставить русским заговорщикам сведения о европейских тайных обществах, а также после победы революции «признать республиканский порядок». За успехи в переговорах с поляками Директория Южного общества выразила Бестужеву-Рюмину благодарность.

Кроме ораторского дарования подпоручик Бестужев-Рюмин обладал и незаурядным актерским талантом. Это хорошо видно из истории его взаимоотношений с собственным полковым командиром, полковником Василием Тизенгаузеном.

Василий Тизенгаузен был в 1824 году принят в Южное общество Сергеем Муравьевым-Апостолом. Среди декабристов он был одним из самых старших, к 1826 году ему уже исполнилось 46 лет. За плечами полковника был немалый боевой опыт: в армии он начал служить с 1799 года, в доенных действиях принимал участие с 1808 года.

Принятый в общество всего лишь с правами «брата», Тизенгаузен не был убежденным заговорщиком, желание «порвать» с заговором возникало у него постоянно. Чтобы быть подальше от Васильковских лидеров, он добивался перевода в другой полк или возможности выйти в отставку. «Подполковник Муравьев при брате своем и, помнится, при подпоручике Бестужеве-Рюмине на коленях усерднейшим образом просил меня неотступно оставить намерение мое», — показывал Тизенгаузен на следствии.

Причем Васильковским лидерам, чтобы удержать полковника от исполнения его «намерений», пришлось даже прибегнуть к помощи Пестеля. «Просили меня Бестужев и Муравьев в разговоре с Тизенгаузеном прилагать много жару и говорить о начале действий в 1825 году… ибо по его характеру сие им нужно», — показывал Пестель.

Потом, после ареста в январе 1826 года, Тизенгаузен понял, что главная его вина состояла не в участии в заговоре как таковом, а в попустительстве «преступным предприятиям» подпоручика Бестужева-Рюмина. Пользуясь этим попустительством, Бестужев имел прекрасную возможность путешествовать по делам общества по Украине, Польше и России. «Он был главным связующим звеном между заговорщиками», — утверждал начальник штаба 1-й армии барон Толь, и эти слова были справедливы.

Кроме уже упоминавшихся выше Вильно, Киева и Житомира Бестужев-Рюмин много раз бывал в Тульчине, Каменке и Линдах — месте квартирования штаба Вятского пехотного полка, которым командовал Пестель. В 1823 году он тайно ездил в Москву, бывал и в Хомутце — полтавском имении Муравьевых-Апостолов, и в Умани — месте службы князя Волконского. Месяцами он жил в Василькове у Сергея Муравьева.

Между тем дисциплина требовала нахождения всех офицеров при полку, в отношении же бывших семеновцев, сосланных на юг после «истории» 1820 года, лишенных права не только на отставку и отпуск, но даже и на командировку, это правило должно было действовать и вовсе без исключений.

На следствии Тизенгаузен убедил себя в том, что виновником всех его бед был именно Бестужев-Рюмин. И пытался дать ответ (не только следствию, но прежде всего самому себе), как же он, в общем, уже немолодой полковник, поддался обаянию обер-офицера и не только не «отстал» от общества, но и постоянно нарушал воинскую дисциплину. Практически в каждом своем показании он сам — без давления Следственного комитета — возвращается к этой теме.

«Несмотря на либеральные идеи Бестужева, — пишет он в одном из таких показаний, — я всегда его считал за пустого и нимало не опасного для общества офицера. Суждения его мне всегда казались столь странными, что я часто над оными смеялся и принимал за бредни. Он никогда почти не выдерживал моего взгляда, и мне кажется, что он меня очень боялся; ибо почти всегда, когда я только начинал укорять его за бессмысленные его рассуждения и неосновательность оных ему доказывать, то он обыкновенно молчал, по-тупя взор вниз. Вижу, и ясно, что я в нем ошибался, и сильно ошибался! Кто в состоянии проникнуть все изгибы черной души?»

Это показание весьма примечательно. Если не принимать во внимание его эмоциональный тон, то надо признать, что Тизенгаузен довольно точно описывает характер своих отношений с Бестужевым-Рюминым. Действительно, скорее всего, начались эти отношения с насмешек старшего и опытного полковника над молодым прапорщиком. Однако Тизенгаузен ошибается, и ошибается действительно сильно, утверждая, что Бестужев его боялся. Его подчиненный был в тайном обществе на равных не только с полковниками, но и с генералом Волконским; к его мнению прислушивался Пестель, он вел сложнейшие переговоры с Польским обществом. По заговорщицкой «табели о рангах» Бестужев-Рюмин был на две ступени выше Тизенгаузена.

Видимо, Бестужев быстро нащупал «слабую струну» своего полкового командира: Тизенгаузен кичился перед ним опытностью, считал себя вправе поучать его, «укорять» за «бессмысленные рассуждения». Бестужев же не возражал, умело играя роль покорного слушателя, — «молчал, потупя взор вниз». И взамен получал не только полную свободу передвижения, но и казенные подорожные: путешествовать иначе, «частным образом», бывший семеновец не мог.

С Сергеем Муравьевым-Апостолом Бестужева-Рюмина связывали близкая дружба и родственные узы: мать Бестужева состояла в кровном родстве с мачехой Муравьева. Познакомились же и подружились они в конце 1810-х годов, во время совместной службы в Семеновском полку. «Муравьев мне показал участие, и мы подружились, — показывал Бестужев на следствии. — Услуги, кои он мне в разное время оказывал, сделали нашу связь теснее». Пылкость взаимоотношений Муравьева и Бестужева подчас вызывала удивление и неприятие у современников. Так, например, в одном из писем к брату Матвей Муравьев-Апостол, сетуя на то, что Сергей говорит о Бестужеве-Рюмине «не иначе, как со слезами на глазах», называл его «мнимым другом». А генерал Михаил Орлов выразился еще более хлестко: «Около Киева жили Сергей Муравьев и Бестужев, странная чета, которая целый год хвалила друг друга наедине».

Однако в делах тайного общества Муравьев и Бестужев-Рюмин отнюдь не составляли единого целого. Между ними существовали и политические разногласия: Муравьев не одобрял радикализма своего друга по вопросу о судьбе императорской фамилии. В 1823 году Бестужев, вняв убеждению Пестеля, дал согласие на «убиение» императора, Муравьев же долго противился этому. Не нравилась Муравьеву и бестужевская решительность при решении вопроса о судьбе цесаревича Константина. Когда Бестужев-Рюмин, исполняя отданный «именем Директории» приказ Пестеля, стал требовать от поляков «немедленного истребления цесаревича», Муравьев заметил своему другу: «Зачем хочешь ты взять на себя преступления другого народа, не довольно ли уже того, что мы вынуждены были согласиться на смерть императора?»

Функции Сергея Муравьева в Южном обществе коренным образом отличались от тех, которые исполнял Бестужев-Рюмин. Муравьев не был оратором и агитатором, не умел произносить пламенных речей; переговорный процесс с кем бы то ни было мало его интересовал. «Русский Риего», он мечтал о немедленной революции, готовил эту революцию, разрабатывал конкретные планы вооруженного выступления. И здесь Бестужев-Рюмин действительно был в курсе всех его приготовлений и являлся его верным помощником. Но при этом в деле непосредственной подготовки революции он не был ни инициатором, ни главным исполнителем.

Отношения Бестужева-Рюмина с Пестелем были не столь близкими, как с Сергеем Муравьевым. Но до самого разгрома заговора Бестужев поддерживал с Пестелем деловые связи.

На следствии Бестужев-Рюмин показывал: «Пестель был уважаем в обществе за необыкновенные способности, но недостаток чувствительности в нем было причиною, что его не любили. Чрезмерная недоверчивость его всех отталкивала, ибо нельзя было надеяться, что связь с ним будет продолжительна. Все приводило его в сомнение; и через это он делал множество ошибок. Людей он мало знал. Стараясь его распознать, я уверился в истине, что есть вещи, которые можно лишь понять сердцем, но кои остаются вечною загадкою для самого проницательного ума».

Эта цитата позволяет сделать вывод: Бестужев действительно хорошо «распознал» лидера южан, как «распознал» он и поляков, и «славян», и своего полкового командира. В отличие от многих не слишком проницательных современников, он не обвиняет Пестеля в бонапартизме. Он говорит о другом: доверчивый романтический век диктует человеку соответствующую линию, манеру поведения. Человеку недостаточно «чувствительному», недоверчивому скептику невозможно рассчитывать на благоприятное мнение о себе. Однако, как свидетельствуют бестужевские показания, сам он относился к Пестелю не так, как «все».

1823, 1824 и 1825 годы — время постоянных контактов Бестужева и Пестеля. Именно на Бестужева-Рюмина была возложена ответственная роль связного между Васильковской управой и Директорией. Взаимная неприязнь Пестеля и Муравьева была известна «всему обществу», Муравьев свое негативное отношение к южному директору даже не пытался скрывать. И во многом благодаря позиции Бестужева между ними не произошло окончательного разрыва. Пестель был и остался для Бестужева-Рюмина безусловным и авторитетным лидером, мнением которого он очень дорожил.

Характеризуя поведение в заговоре Сергея Муравьева, Бестужев показывал, что «чистота сердца», наряду с бескорыстием его друга, «была признана всеми его знакомыми и самим Пестелем». При этом он отмечал, что своими «отношениями» с Пестелем погубил Муравьева-Апостола: «как характера он не деятельного и всегда имел отвращение от жестокостей, то Пестель часто меня просил то на то, то на другое его уговорить». Как очень точно заметил впоследствии князь Трубецкой, Бестужев принял «мысли Пестеля», стал сторонником его политических взглядов и методов руководства тайной организацией.

Из показаний Бестужева-Рюмина не видно, что он был в чем-то не согласен с «Русской Правдой», содержание которой знал очень хорошо и довольно точно излагал. При этом Бестужев полагал, что далеко не все современники готовы разделить подобные взгляды. Людей надо убеждать, а для убеждения хороши все средства, даже и не вполне честные. Судя по ходу и итогам его организаторской деятельности, эту истину он усвоил очень хорошо.

Однако доверительные отношения Пестеля с Бестужевым-Рюминым не смогли остановить развал Южного общества. В 1824 году были прерваны контакты между Васильковым и Каменкой. Причины носили личный характер: отец Бестужева-Рюмина запретил ему жениться на племяннице Василия Давыдова, Екатерине Бороздиной. При этом, исполнив волю отца и отказавшись от женитьбы, Бестужев тем самым скомпрометировал ни в чем не виноватую молодую девушку. Следствием этого факта стала ссора Давыдова с Муравьевым и Бестужевым. В результате руководители двух управ «разошлись неприятно» и прекратили между собой все «сношения», в том числе и конспиративные.

В том же, 1824 году Муравьев и Бестужев «разошлись неприятно» и с князем Сергеем Волконским. Васильковские руководители, горевшие жаждой немедленной революционной деятельности, написали письмо к членам Польского патриотического общества — с просьбой устранить в случае начала революции цесаревича Константина Павловича, наместника русского царя в Польше.

Конечно, подобное письмо было нарушением всех правил конспирации. Если бы оно попало в чужие руки — разгром заговора был бы неминуем. Князь Волконский, которому, собственно, письмо было отдано для передачи полякам, вскрыл его, прочитал и отдал Пестелю. «Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому», — утверждал на следствии Пестель. Естественно, что личные отношения Волконского с Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым оказались разорванными. На следствии Волконский показывал, что «на слова начальников Васильковской управы с некоторого времени перестал иметь веру».

Переговоры с поляками, которые Пестель после этой истории взял в свои руки, окончились провалом. Согласованный Бестужевым текст договора был отвергнут. С польскими эмиссарами Пестель обращался не так, как Бестужев. «Во всех сношениях с ними, — показывал Пестель на следствии, — было за правило принято поставить себя к ним в таковое отношение, что мы в них ни малейше не нуждаемся, но что они в нас нужду имеют, что мы без них обойтиться можем, но они без нас успеть не могут; и потому никаких условий не предписывали они нам, а напротив того — показывали готовность на все наши требования согласиться, лишь бы мы согласились на независимость Польши». Вопрос о территориальных уступках полякам Пестель старался вообще не поднимать на переговорах.

Результат был тоже другим. Вмешательство председателя Директории погубило все дело. Поляков оскорбил тон русского заговорщика, которому еще самому предстояло доказать свое право на решение вопросов польской независимости. Начавшись в январе 1825 года, официальные переговоры Пестеля с Польским патриотическим обществом тогда же и были прерваны, хотя, конечно, неофициальные контакты продолжались.

Таким образом, к концу своего существования Южное общество как цельная организация почти не существовало: две из трех его управ были не способны ни к какому действию, а третья стремилась к действию немедленному, но совершенно нелогичному и к тому же отдельному от Пестеля. У заговорщиков не было ни единого плана революционных действий, ни общего мнения о том, как поступить с императорской фамилией в случае победы. Были разорваны и многие личные связи между главными деятелями тайного общества.

Рассуждая о Пестеле-декабристе, невозможно обойти вниманием «Русскую Правду» — главное дело его жизни. В 1823 году руководители южных управ приняли ее основные положения в качестве программы собственных действий после победы революции.

Свой проект Пестель писал пять лет: первые строки самой ранней редакции появились в 1820 году, когда во время петербургских дискуссий членов Союза благоденствия Пестель сделал доклад о преимуществах республиканской формы правления над монархической и предлагал голосовать за цареубийство. Впоследствии этот документ несколько раз переделывался: известны его три редакции. Однако ни одна из редакций не была закончена.

Анализируя смысл «Русской Правды», можно вспомнить знаменитую «ростопчинскую шутку». Узнав о 14-м декабря, престарелый Федор Ростопчин сказал: «Во Франции повара хотели попасть в князья, а здесь князья — попасть в повара». Так же оценивал цели движения и ровесник декабристов князь Петр Вяземский: «В эпоху французской революции сапожники и тряпичники хотели сделаться графами и князьями, у нас графы и князья хотели сделаться тряпичниками и сапожниками».

Подобные формулировки, конечно, никак не объясняют смысл движения. Как не объясняют его и общие фразы о том, что декабристы хотели принести себя в жертву ради дела освобождения крепостных крестьян — действовали «для народа, но без народа».

Если бы главной целью декабристов действительно было крестьянское освобождение, то для этого им было вовсе не обязательно, рискуя жизнью, организовывать политический заговор. Им стоило только воспользоваться указом Александра I от 20 февраля 1803 года — указом о вольных хлебопашцах. И отпустить на волю собственных крепостных. Согласно этому указу помещикам разрешалось освобождать крестьян целыми общинами — с обязательным наделением их землей.

У Пестеля собственных крестьян не было, но крепостными «душами» владела его мать. Однако нет никаких свидетельств того, что он пытался предложить родителям воспользоваться этим указом. Нет сведений и о том, что кто-либо другой из заговорщиков пытался воплотить этот указ в жизнь.

О том, для чего на самом деле составлялся заговор декабристов, Пестель прямо говорит в «Русской Правде». Уже в преамбуле читаем: «Первоначальная обязанность человека, которая всем прочим обязанностям служит источником и порождением, состоит в сохранении своего бытия. Кроме естественного разума, сие доказывается и словами Евангельскими, заключающими весь закон христианский: люби Бога, и люби ближнего, как самого себя (курсив в тексте. — О. К.), словами, вмещающими и любовь к самому себе как необходимое условие природы человеческой, закон естественный и, следственно, обязанность нашу». Естественное право человека — право на жизнь — Пестель толкует «расширительно», понимая его прежде всего как «любовь к самому себе», законодательно закрепленное право на эгоизм.

Именно из таким образом понятого права на эгоизм проистекает важнейшая идея «Русской Правды» — идея всеобщего юридического равенства граждан перед законом. Ведь только в обществе равных возможностей эгоизм каждого гражданина государства может быть реализован в полной мере. «Все люди в государстве имеют одинаковое право на все выгоды, государством доставляемые, и все имеют ровные обязанности нести все тягости, нераздельные с государственным устроением. Из сего явствует, что все люди в государстве должны непременно быть пред законом совершенно ровны и что всякое постановление, нарушающее сие равенство, есть нестерпимое зловластие, долженствующее непременно быть уничтоженным», — писал автор «Русской Правды». Согласно предположениям Пестеля, сословное деление общества уничтожалось.

Однако юридическое неравенство подразумевает два предела: условно говоря, верхний и нижний. Применительно к России нижний предел неравенства являли собой бесправные крестьяне. Верхний же — государь император, который мог всё. Естественно, что уравнение должно было приближаться к верхней границе, иначе вообще теряло смысл.

И те современники, которые усматривали в заговоре желание «князей» стать «поварами» и «сапожниками», конечно же, были неправы. «В отношении дворянства вопрос о реформе ставится так: что лучше — быть свободным вместе со всеми или быть привилегированным рабом при неограниченной и бесконтрольной власти?.. Истинное благородство — это свобода; его получают только вместе с равенством — равенством благородства, а не низости, равенством, облагораживающим всех», — утверждал Николай Тургенев, в данном вопросе совершенный единомышленник Пестеля.

Однако для того, чтобы столь страстно желаемое юридическое равенство стало реальным, необходимо было прежде всего освободить и дать права гражданства крестьянам. По Пестелю, «право обладать другими людьми как собственностью своею, продавать, закладывать, дарить и наследовать людей наподобие вещей, употреблять их по своему произволу без предварительного с ними соглашения и единственно для своей прибыли, выгоды и прихоти есть дело постыдное».

Пестель прекрасно понимает, что для истинного освобождения крестьян одних «правильных» законов мало. Освобождение без земли окажется пустым звуком, приведет их к разорению. Между тем как «освобождение сие должно доставить лучшее положение противу теперешнего». Отсюда напрямую вытекает аграрный проект «Русской Правды» — пожалуй, важнейший и сложнейший для ее автора, вызывавший острую критику со стороны многих декабристов, в том числе того же Тургенева.

Пестель исходит из того, что земля «есть собственность всего рода человеческого», но не ставит под сомнение и важнейшее естественное право — право частной собственности, в том числе и на землю. Он планирует разделение всей пахотной земли на две части: «Одна половина получит наименование земли общественной, другая земли частной». Граждане, приписанные к определенной волости, имеют право получить свои наделы из общественной земли — «не в полную собственность, но для того, чтобы их обработывать и пользоваться их произрастениями». «Земли частные будут принадлежать казне или частным лицам, обладающим оными с полною свободою и право имеющим делать из оной, что им угодно». Подобная система предусматривала и конфискацию значительной части помещичьей земли.

Идея всеобщего юридического равенства вполне воплотилась и в национальной программе «Русской Правды». Программа эта была крайне жесткой по отношению к населяющим Россию «инородцам»: «надлежит ввезти в Финляндию российский язык, устраивая нужные для сего училища», цыганам предоставить «право или оставить Россию, или, приняв веру православную, распределиться по волостям, входящим в общий состав», «буйные» кавказские народы «силою переселить во внутренность России», истребить древние татарские обычаи многоженства и содержания гаремов.

Показательно отношение автора «Русской Правды» к «народу еврейскому»: он предлагал выселить два миллиона русских и польских евреев в Малую Азию. За свою позицию в этом вопросе Пестель давно уже заслужил в глазах историков репутацию «морального релятивиста» и антисемита. Однако в данном случае эмоции, без сомнения, должны уступить место научному анализу.

Сам Пестель был человеком вполне веротерпимым; нет никаких оснований считать, что иудаизм вызывал у него негативную реакцию. Применительно к евреям Пестель вовсе не планировал дискриминацию по религиозному признаку. Его негативную реакцию вызывало другое: специфическая обособленность, точнее, изолированность, герметичность еврейской диаспоры в России.

Еврейские общины, с пестелевской точки зрения, оставались чужеродными образованиями в государстве. Общинами управляли религиозные лидеры, занимавшиеся и проблемами суда, и налогообложением. Согласно законам империи, евреи не исполняли рекрутскую повинность, имели право печатать книги в обход обычной цензуры, только с разрешения своих религиозных лидеров.

Потому, хотя община в целом и подчинялась государственной власти, каждый член общины, будучи российским подданным, подчинялся в первую очередь своим религиозным лидерам. «Рабины» (как писал Пестель) стали посредниками между государством и подданными, а «народ еврейский» составил «в государстве, так сказать, свое, особенное, совсем отдельное государство».

Пестель не видел в сложившейся ситуации вины самих евреев, но их особое положение в новой России должно было быть решительно уничтожено. «Хотя самих евреев и нельзя винить ни в том, что они сохраняют столь тесную между собою связь, ниже в том, что пользуются столь большими правами, коих даровало им прежнее правительство, не менее того не может долее длиться таковой порядок вещей, утвердивший неприязненное отношение евреев к христианам и поставивший их в положение, противное общественному порядку в государстве», — утверждает он.

Ничего принципиально нового в этих представлениях нет. Как известно, подобной же позиции по отношению к евреям придерживались и лидеры Французской революции конца XVIII века. Лозунгом революции в отношении евреев стали слова депутата Законодательного собрания Клермон-Тоннера: «Для евреев как личностей все права, для евреев как нации — никаких». А одним из декретов Учредительного собрания, принятым сразу же после утверждения конституции, был декрет о личном равноправии евреев (27 сентября 1791 года).

Французская революция декретировала равноправие евреев, что и привело в итоге к ликвидации герметичности общин, непосредственному подчинению граждан власти. И когда в 1807 году император Наполеон созвал Синедрион — совещание высших еврейских лидеров страны — и поставил перед ним ряд вопросов, касающихся взаимоотношения евреев с государством, то выяснилось, что евреи вполне лояльны французскому правительству, исполняют законы Франции и считают себя полноправными гражданами страны.

Пестель в данном вопросе был верным последователем Французской революции, убежденным государственником, так сказать, этатистом.

Руководитель Южного общества хотел после победы революции «ученейших рабинов и умнейших евреев созвать» и выслушать их предложения о путях преодоления сложившегося в империи положения. И только в том случае, если евреи откажутся повиноваться власти, планировалось их выселение. При этом автор «Русской Правды» понимал всю сложность и неоднозначность подобной меры. Он вовсе не считал ее обязательной для новой власти: «так как сие исполинское предприятие требует особенных обстоятельств и истинно гениальной предприимчивости, то и не может быть оно поставлено в непременную обязанность Временному Верховному правлению».

Вообще, согласно «Русской Правде», любое национальное своеобразие: культурное, религиозное или политическое, уничтожало принцип равных возможностей. И поэтому народам предоставлялся выбор: либо слиться с русскими, приняв их образ жизни и формы правления, либо испытать на себе много неприятностей — вплоть до выселения из страны. Все части России должны быть связаны общностью русского языка, православной веры, законодательства и традиций.

Пестель ясно осознавал, что ввести подобные преобразования мирно невозможно. Недовольных будет много: лишающиеся значительной части земли дворяне, почувствовавшие «вольность» крестьяне, не желающие ни становиться русскими, ни покидать Россию «инородцы». И дело вообще может кончиться «ужасами и междоусобиями», которые не пойдут ни в какое сравнение даже с тем, что происходило во Франции в конце XVIII века.

Введение новых законов, по Пестелю, «не должно произвести волнений и беспорядков в государстве». Государство обязано «беспощадную строгость употреблять противу всяких нарушителей общего спокойствия». Именно для того, чтобы предотвратить гражданскую войну, была нужна многолетняя диктатура Временного верховного правления. Опирающаяся на штыки и сильную полицию (явную — жандармерию, и тайную — «канцелярию непроницаемой тьмы») диктатура — самый действенный способ обеспечить «постепенность в ходе государственных преобразований». Так и только так Россия сможет избежать «ужаснейших бедствий» и не покориться вновь «самовластию и беззаконию».

Военная сила и полиция — не единственное средство, с помощью которого южный лидер предполагал предотвратить развал страны. Немало думал Пестель и над идеологическим оформлением новой власти. Новая идеология должна была воскрешать в сознании граждан древнюю историю России. Пестель планировал перенести столицу государства в Нижний Новгород с переименованием его во Владимир, провести языковую реформу — очистить русский язык от заимствованных слов, заменив их словами со славянскими корнями, ввести древнерусские образцы в форменную военную одежду. Героическое прошлое России, выраженное в преклонении перед ее историей и языком, способно было стать большой объединяющей силой. От наличия в стране такой идеологии напрямую зависел и успех реформ.

Вообще же и диктатура, и сильная государственная идеология должны были, по Пестелю, добиться от всех без исключения граждан новой России «единородства, единообразия и единомыслия».

При этом Пестель понимал, конечно, что диктатура, основанная на подавлении всякого инакомыслия, сама по себе не может предоставить людям всеобщее равенство. Согласно его представлениям, после того как будут проведены основные реформы и уйдет опасность гражданской войны, в России должно наступить царство демократии. Единовластию диктаторов придет конец, будет принята конституция и избран двухпалатный парламент.

Его нижняя палата («Народное Вече») будет избираться на пять лет на основе всеобщего и равного избирательного права; при этом каждый год должна происходить ротация пятой части палаты. Палата будет осуществлять законодательную власть: она «объявляет войну и заключает мир», принимает законы. Главные же из этих законов, касающиеся конституционных основ жизни страны, выносятся на референдум — «на суждение всей России предлагаются».

Верхняя палата («Верховный Собор») должна состоять из 120 членов, которые «назначаются на всю жизнь» и именуются «боярами». Кандидатов в число «бояр» предлагают губернии, а «Народное Вече» утверждает их. В руках «Верховного Собора» сосредоточивается «власть блюстительная». В частности, он должен следить за тем, чтобы принимаемые нижней палатой законы строго соответствовали конституции.

Исполнительная власть принадлежит «Державной Думе», состоящей из пяти человек, «народом выбранных». Для того чтобы среди этой пятерки не появился новый диктатор, предлагается опять же ежегодная ротация. «Державная Дума ведет войну и производит переговоры, но не объявляет войны и не заключает мира, все министерства и все вообще правительствующие места состоят под ведомством и началом Державной Думы».

Собственно, тогда, когда эти органы будут сформированы и заработают, в стране и наступит всеобщее равенство. Христианский принцип «люби ближнего, как самого себя» сможет воплотиться в жизнь, и люди наконец начнут реализовать свои равные права.

Декабрист Михаил Лунин недаром упрекал Пестеля в том, что тот хочет «наперед енциклопедию написать, а потом к революции приступить». «Русская Правда» была документом стратегической важности: с ее помощью должно было осуществлять свою власть Временное верховное правление. Естественно поэтому, что она хотя бы в общих чертах должна была быть готова к началу революции, и более того, сама была составляющей частью плана этой революции. Однако у «Русской Правды» была и еще одна, так сказать, тактическая функция — она должна была обеспечить организационное единство Южного общества.

Поручик Николай Бобрищев-Пушкин, член Тульчинской управы, описал на следствии одно из своих свиданий с Пестелем, посвященное обсуждению его конституционного проекта. Пестель, по словам Бобрищева-Пушкина, показал ему «начало этого своего сочинения под названием «Русская Правда». На самых первых страницах, где пишет он об обязанностях человека, он вдруг говорит мне об одном месте: «Здесь, мне кажется, не хватает примера». Я, желая узнать, с каким видом он примет религиозное мнение, дабы судить по тому, имеет ли он если не религию, то по крайней мере несомненное политическое уважение к религии, говорю ему: «Мне кажется, что здесь очень прилично поставить вот это» — и сказал ему текст, служащий главным основанием христианской веры; он мне на это поспешно отвечал: «Это правда, впишите это своею рукою».

Речь в данном случае шла о введении к «Русской Правде», в котором Пестель описывал «основные понятия» своего проекта. «Текст, служащий основанием христианской веры» — это уже упоминавшаяся выше библейская цитата «люби Бога и люби ближнего, как самого себя». Цитата эта, как и окружающие ее несколько фраз, действительно была написана рукой Николая Бобрищева-Пушкина — и в таком виде дошла до нас.

Серьезную правку в текст этого документа вносил Алексей Юшневский; известно, что Сергей Муравьев-Апостол и Александр Барятинский делали попытки переводить «Русскую Правду» на французский язык. Кроме того, Сергей Муравьев обещал написать для нее главу «о финансах и народном хозяйстве».

Тот же Бобрищев-Пушкин показывал на следствии, что, вставив свои дополнения в текст «Русской Правды», «через несколько минут уже догадался, что это были сети, расставленные мне для того, чтобы лишить меня возможности донести, что у него имеется такого рода сочинение». Очевидно, что подобного рода сомнения посещали и Юшневского. Редактируя текст «Русской Правды», второй директор Южного общества всячески старался изменить свой почерк.

Опасения и «догадки» Бобрищева-Пушкина и Юшневского вряд ли были безосновательными. Пестель недаром просил своих товарищей вносить изменения в свой текст, обсуждал проект на съездах руководителей тайного общества, в 1823 году добился формального голосования за него. Идея совместной работы над программным документом в целом похожа на ту, которую он преследовал, уговаривая членов Союза благоденствия проголосовать в 1820 году за цареубийство. Те, кто обсуждал «Русскую Правду» и голосовал за нее, чей почерк остался на ее страницах, не могли уже отговориться незнанием этого документа. И перед лицом власти они становились государственными преступниками. У них оставался единственный выход — содействовать скорейшему осуществлению революции и воплощению «Русской Правды» в жизнь.

Однако документ этот не достиг ни своей стратегической, ни тактической цели. Военной революции декабристов не суждено было победить — и Временное верховное правление осталось только на бумаге. Несмотря на то, что руководители южных управ проголосовали за «Русскую Правду», организационного единства Пестелю так и не удалось добиться.

Главным тактическим элементом плана Пестеля было согласованное выступление Севера и Юга. Прекрасно понимавший обреченность военной революции без поддержки из столицы, Пестель в 1823–1824 годах отдал немало сил налаживанию связей с Северным обществом.

Северное общество возникло в 1822 году стараниями Никиты Муравьева, уже перешедшего к тому времени из стана союзников Пестеля в стан его идейных противников, Сергея Трубецкого, давнего неприятеля тульчинского лидера, и некоторых других активных участников первых тайных организаций. Общество это было создано во многом «в пику» Пестелю, хотя, как и южная организация, практически бездействовало.

Естественно, что договориться двум обществам было очень трудно. Пестель отправлял в столицу своих эмиссаров: Волконского, Давыдова, Барятинского, Матвея Муравьева-Апостола. Но ни один из них не смог выполнить объединительной миссии. И весной 1824 года Пестель, получив долгосрочный отпуск, сам появился в Петербурге. Начались «вторые Петербургские», «объединительные» совещания декабристов. Совещания эти закончились полным провалом, и это было самое серьезное поражение Пестеля за все годы его пребывания в заговоре.

Показания членов Северного общества, посвященные этим совещаниям, крайне эмоциональны и враждебны по отношению к Пестелю. Особенно богаты эмоциями показания Никиты Муравьева, Сергея Трубецкого и Кондратия Рылеева. Муравьев и Трубецкой были тогда членами Думы — руководящего органа Северного общества. Рылеев же был в заговоре человеком новым: он вступил в организацию за несколько месяцев перед появлением Пестеля в Петербурге. Муравьев, Трубецкой и Рылеев дружно рассказывали следствию, что подозревали Пестеля в «личных видах», в честолюбии и властолюбии. «Пестель человек опасный для России и для видов общества», — писал Рылеев. «Я имел все право ужаснуться сего человека», — утверждал Трубецкой. «Варварскими» и «противными нравственности» считал идеи Пестеля Никита Муравьев. Члены Северного общества согласно утверждали, что именно «личные виды» полковника помешали в 1824 году соединению обществ.

Сам же Пестель, рассказывая следствию об этих совещаниях, был весьма лаконичен, никого ни в чем не обвинял и старательно уходил от ответов по существу. Видимо, даже тогда, когда и Южное, и Северное общества уже были разгромлены, а все участники переговоров оказались в тюрьме, он не мог «хладнокровно» и подробно вспоминать о том, что происходило в Петербурге в марте 1824 года.

Отправляясь в Петербург, Пестель хорошо представлял себе сложность предстоящих переговоров. Свои размышления по этому поводу он поведал Сергею Муравьеву-Апостолу, который воспроизвел их в своих показаниях: «Перед отьездом же своим в Петербург Пестель говорил мне, что он намерен все средства употребить, чтобы совершенно слить в одно оба общества, что для сего намерен он предложить Северному обществу признание над собою директорства Южного, обещая им таковое признание и со стороны Южного; что он более всего ожидает сопротивления на счет принятия «Русской Правды», тем паче, что в Северном обществе существует конституция, сочиненная Н. Муравьевым, и что сопротивление сие тем неприятно будет, что он не может отступиться от «Русской Правды», признанной всем Южным обществом, но что во всяком случае употребит он всевозможное старание для совершенного соединения и введения единодушия между обоими обществами».

Республиканской «Русской Правде» Никита Муравьев противопоставил свой конституционно-монархический проект будущего устройства России. Проект этот был составлен во многом «в пику» Пестелю. Диктатуре Временного верховного правления Никита Муравьев противопоставлял выборы и созыв Учредительного собора, вместо республики предлагал учредить конституционную монархию, Россию он видел не единым унитарным государством, а конфедерацией — по образцу Соединенных Штатов Америки. Муравьев предлагал ввести высокий имущественный ценз для тех, кто собирается избираться в высшие органы государственной власти, решительно отвергал аграрный проект «Русской Правды», предлагая оставить землю за помещиками.

Пестелю в столице предстояло не только обсудить вопрос о будущей российской конституции. Необходимо было договориться о наведении порядка в устройстве объединенного общества. Как и в период работы над статутом Союза благоденствия, и на совещаниях 1820 года, Пестель хотел превратить тайное общество в сплоченную боевую организацию. При этом ему было необходимо скрыть от петербургских заговорщиков слабость и неспособность к действию общества на юге. По свидетельству Николая Тургенева, приятеля Пестеля, как раз в тот момент собиравшегося порвать с заговором и уехать за границу, южный лидер в беседе с ним заметил, что его организация «состоит не более чем из пяти-шести человек». При этом Пестель прозрачно намекнул Тургеневу, что эта информация конфиденциальна: «Нашу организацию считают сильной и многочисленной — пусть считают; по-моему, незачем развеивать это заблуждение». Тургенев относился к Пестелю с симпатией и не сообщил о разговоре с ним членам северной Думы. И у столичных заговорщиков остались явно преувеличенные представления о силе Южного общества.

Но руководитель южной Директории, отправляясь в Петербург, не мог до конца представить себе всю сложность предстоящих переговоров. Он был не прав, когда предполагал, что главным камнем преткновения будет его «Русская Правда». Один из трех членов северной Думы безоговорочно ее принял, а два других спорили и колебались.

28-летний поручик князь Евгений Оболенский, член Думы, вступивший в заговор еще во времена Союза благоденствия, признавал на следствии: «Действительно при свиданиях моих с полковником Пестелем я ему оказал желание мое соединить общества нераздельно между собою и даже полагал возможным принятие предлагаемой им конституции». Сам Пестель заметит в показаниях, что нашел Оболенского «больше всех на республику согласным».

Князь Трубецкой, «корифей» заговора, к тому времени 34-летний гвардейский полковник, опытный штабист, в принятии «Русской Правды» колебался. Согласно Пестелю, Трубецкой на переговорах «решительного образа мыслей не показывал: то был согласен на республику, то опять оспаривал ее». Сам Трубецкой на следствии сознался, что «входил» «в некоторые виды» Пестеля. В принципе, южный лидер мог рассчитывать сделать Трубецкого своим политическим союзником.

И даже «конституционные прения» с автором северного проекта Никитой Муравьевым, третьим членом Думы, в 1824 году 29-летним штабс-капитаном Гвардейского Генерального штаба, в общем не выявили принципиальной разницы во взглядах, не дающей возможности договориться. Муравьев, конечно, «оспаривал разные статьи» «Русской Правды». Однако, по словам Пестеля, отзывался «с сильным негодованием» о членах императорской фамилии, утверждал, что монархия введена в текст его «конституции», чтобы не отпугнуть «вновь вступающих членов».

Кроме того, и сам южный лидер показал в вопросе о конституционном проекте достаточную политическую гибкость. Трубецкой свидетельствовал на следствии, что ради соединения обществ он был готов даже отказаться от собственных предположений: «Пестель своей конституции уже не защищал, но показал вид, что он убежден нами и что в России конституционное правление не иначе может быть, как монархическое». По свидетельству же Оболенского, южный лидер согласился на составление единого конституционного проекта обоих обществ.

Центральным на переговорах стал вопрос о конкретном плане действий по захвату власти и введению нового строя.

Судя по показаниям на следствии Муравьева и Трубецкого, план, который Пестель привез в Петербург, был весьма конкретен. Первым его пунктом было цареубийство: тайное общество «должно сперва убить членов императорской фамилии». При этом сами члены общества не должны быть запятнаны: «Избранные на сие должны находиться вне общества, которое после удачи своей пожертвует ими и объявит, что оно мстит за императорскую фамилию». Затем то же тайное общество должно «заставить святейший Синод и Сенат объявить оное Временным правительством, которое должно быть облечено неограниченною властью».

Состоящее исключительно из заговорщиков, Временное правительство, «приняв присягу от Синода, Сената, и всей России, раздав министерства, армии, корпуса и прочие начальства членам общества, мало-помалу, в продолжение нескольких лет, будет постепенно вводить новое образование». Согласно плану, само общество с началом революции не прекращало свою деятельность, более того, «никто, не поступив предварительно в оное, не должен быть облечен никакою гражданскою или военною властью». Сам Пестель безусловно видел себя членом Временного правительства.

Иными словами, тайное общество представлялось Пестелю неким подобием политической партии. Партии, которая должна взять власть и удерживать ее с помощью военной силы до тех пор, пока революционные изменения станут необратимыми.

У северян были совершенно другие представления о конкретных революционных действиях.

«Весь план Пестеля был противен моему рассудку и образу мыслей», — утверждал Никита Муравьев. Сам же он предлагал иной план: «распространить между всеми состояния людей» собственную конституцию, затем «произвесть возмущение в войске» и обнародовать эту конституцию.

«По мере успехов военных» предполагалось также «во всех занятых губерниях и областях приступить к собранию избирателей, выбору тысяцких, судей, местных правлений, учреждению областных палат, а в случае великих успехов — и Народного Веча». Именно этому «Народному Вечу» («Великому Собору», «собранию народному») ставилось в обязанность договориться с царем, решить вопрос о форме правления в стране и принять или отвергнуть муравьевский конституционный проект. Северные разработки в принципе не отрицали возможность установления республики, но ее учреждение планировалось лишь в крайнем случае — если бы «императорская фамилия», вопреки требованию «Народного Веча», не приняла бы конституцию. В этом случае императорская фамилия должна была быть выслана за границу.

Конечно, этот план был неисполним в принципе. Предполагалось, что люди «всех сословий», большинство из которых вообще были неграмотными, станут читать и обсуждать конституцию, что возможным будет одновременно проводить военную революцию и повсеместные выборы на всех уровнях; ничего не говорилось о том, кто и как будет проводить эти выборы при отсутствии какой бы то ни было системы управления. Судя по этому плану, северяне были убеждены, что «Народное Вече», без всякого давления со стороны осуществивших революцию военных, одобрит их действия, а император, в случае принципиальных идеологических разногласий с революционерами, добровольно согласится уехать из страны. И при этом не произойдет цареубийства.

Трудно представить себе, что много лет занимавшиеся конкретной штабной деятельностью Муравьев и Трубецкой действительно рассчитывали победить таким образом. Впоследствии, в декабре 1825 года, когда речь зашла о непосредственном революционном действии, Трубецкой попытался реализовать совершенно другой тактический замысел, весьма близкий к тому, что предлагал Пестель.

Трубецкой собирался принудить Сенат и Синод низложить старую власть и учредить Временное правление «из 2-х или 3-х лиц», которое и должно сосредоточить в своих руках всю исполнительную власть в стране. В это правление, учреждаемое на неопределенный срок, наряду с известными государственными деятелями должны были входить и участники заговора. Из заговорщиков назначались и новые командующие крупными гвардейскими и армейскими соединениями. Ни о каком «Народном Вече», созванном сразу же, в момент свержения старой власти, речи не шло. Готовя гвардейский бунт, члены Северного общества замышляли и цареубийство.

План 1824 года был составлен наспех, к приезду Пестеля, и имел целью продемонстрировать ему независимость столичных заговорщиков, наличие у них собственной тактики. И, видимо, Пестель прекрасно осознавал его условность, когда дал свое согласие на то, что «конституцию устроить может только собрание народное». В принципе он не отверг и предложение Трубецкого «ежели не республика будет принята, то избрать Александра Николаевича в императоры при регенте».

Вообще Пестель соглашался на большинство предложений северян, уступая им и в принципиальных вопросах, и в вопросах тактики. Эти вопросы вовсе не были для него главными на переговорах. Как и во времена Союза спасения, главным было превращение тайной организации в структуру, способную взять власть в государстве. Поэтому он «настаивал токмо на том, что нужно слить оба общества вместе, что нужно одно для обоих управление и беспрекословное повиновение членов». В результате северные заговорщики приняли решение о соединении обществ.

Однако через несколько дней это решение было отменено. И главную роль здесь, очевидно, сыграла личная встреча Пестеля с Рылеевым.

К моменту приезда Пестеля в Петербург 29-летний поэт Кондратий Рылеев еще не был лидером движения. В отличие от многих других участников северной организации он придерживался крайне радикальных воззрений. В частности, его убеждение состояло в том, что «для прочного введения нового порядка вещей необходимо истребление всей императорской фамилии». Он полагал необходимым уничтожение «фамилии» потому, «что убиение одного императора не только не произведет никакой пользы, но напротив, может быть пагубно для самой цели общества». Рылеев вполне мог в ходе петербургских совещаний стать союзником Пестеля. Тем более что собственных конституционных воззрений он на тот момент не имел и твердым сторонником конституции Муравьева не был. Однако в ходе этих совещаний Рылеев, общавшийся с Пестелем всего один раз, осознал себя если не врагом, то по крайней мере политическим противником Пестеля. И для историка важно понять, в чем же заключались причины вдруг вспыхнувшей враждебности Рылеева к южному лидеру.

Первые годы сознательной жизни Кондратия Рылеева прошли в бедности и безвестности. С 1801 по 1814 год он учился в кадетском корпусе, и его письма отцу наполнены просьбами о присылке денег. У будущего декабриста не было средств на самое необходимое: на книги, на то, чтобы заплатить за дополнительные занятия в корпусе, на обмундирование. Отец — отставной подполковник, небогатый и очень скупой помещик — не хотел баловать сына и деньги давал неохотно.

В отличие от Пестеля и многих других декабристов Рылеев по своей психологии был человеком сугубо штатским, и только крайняя нужда заставила его служить в военной службе. Выпущенный из корпуса прапорщиком артиллерии, он принял участие в заграничных походах русской армии, однако не получил ни наград, ни чинов, ни денег. Служить Рылеев не хотел; судя по воспоминаниям его однополчанина А. И. Косовского, на службе будущий декабрист «состоял как бы на пенсии, уклоняясь от обязанностей своих под разными предлогами».

Не прослужив после окончания корпуса и пяти лет, Рылеев вышел в отставку. Только при отставке он получил следующий чин — подпоручика. Причину же ухода с военной службы Рылеев объяснял матери в следующих словах: «И так уже прошло много времени в службе, которая никакой не принесла мне пользы, да и вперед не предвидится. Для нынешней службы нужны подлецы, а я, к счастию, не могу им быть; и по тому самому ничего не выиграю».

Не более удачной оказалась и гражданская деятельность Рылеева: с 1821 по 1824 год он служил заседателем в Петербургской палате. И хотя там он приобрел репутацию защитника «простых, беззащитных людей», никаких особых постов при этом не достиг.

Но несмотря на служебные неудачи, Рылеев, как и большинство его современников, был честолюбив. И в письме к отцу признавался, что «сердце» подсказывает ему: «Иди смело, презирай все несчастья, все бедствия, и если оные постигнут тебя, то переноси их с истинною твердостью, и ты будешь героем, получишь мученический венец и вознесешься превыше человеков». «Я хочу прочной славы, не даром, но за дело», — сообщал Рылеев своему другу журналисту Булгарину.

Рылеев долго искал себя. Еще с юности он писал стихи, а в начале 1820-х годов определилась основная тема его стихотворства — гражданская. Он остался в литературе как «поэт-гражданин», утверждавший, что

Но в начале XIX века гражданские стихи писал отнюдь не только Рылеев; ко многим его произведениям современники, в том числе и Пушкин, относились скептически. «Думы» — дрянь», — писал Пушкин по поводу сборника исторических баллад Рылеева, вышедшего под названием «Думы». И только впоследствии, после казни декабриста, его литературные труды приобрели особый смысл, стали восприниматься как некое пророчество о его собственной судьбе.

Современники же воспринимали Рылеева прежде всего как удачливого коммерсанта. Осознав простую истину, что «в сей век железный без денег и свободы нет», именно в коммерции Рылеев нашел ту сферу деятельности, которая могла удовлетворить честолюбие и принести немалые деньги. С весны 1824 года Рылеев — правитель дел в крупной коммерческой организации, Российско-Американской компании, занимавшейся разработкой промыслов в российской части американского континента. Кроме того, Рылеев стал профессиональным журналистом и издателем.

В 1823–1825 годах он совместно со своим другом Александром Бестужевым издавал альманах «Полярная звезда», который принес обоим издателям деньги и славу. При этом «Полярная звезда» практически не содержала в себе вольнолюбивых произведений. Альманах Рылеева и Бестужева положил начало другому явлению — коммерческой литературе и журналистике. Явлению, дотоле почти не известному российским литераторам и читателям.

Издатели «Звезды» впервые в истории русской журналистики стали платить своим авторам постоянные гонорары — и гонорары весьма немалые. Поэтому в альманахе сотрудничали лучшие русские поэты: Пушкин и Жуковский, Крылов и Вяземский, Грибоедов и Денис Давыдов. Каждый выход «Звезды» сопровождался литературными скандалами: издатели альманаха считали, что имеют полное право по своей воле распоряжаться присланными им текстами, редактировать их, приноравливаясь к «вкусам публики» и не считаясь с авторской волей. Читатели же принимали «Звезду» восторженно: с 1823 по 1825 год ее тираж вырос в три раза, издатели получили подарки от царской семьи и выручили от своего предприятия немалую прибыль. Впоследствии традиции «Звезды» были продолжены — но вовсе не теми людьми, кто сохранил верность декабристским идеалам. «Коммерческая журналистика» конца 1820-х годов связана с именами агента тайной полиции Фаддея Булгарина и консервативного журналиста Николая Греча. Греч и Булгарин были добрыми друзьями Рылеева; после 14 декабря Булгарин спрячет у себя архив декабриста.

Но несмотря на славу и деньги, которых в конце концов добился Кондратий Рылеев, для большинства современников он продолжал оставаться не вполне состоявшимся человеком. Согласно представлениям эпохи, коммерческая и поэтическая деятельность была не достойна дворянина. В этом смысле Рылеев изначально отличался от многих декабристов, и в первую очередь от Пестеля. Пестель был человеком, по представлениям того времени полностью состоявшимся: кавалером боевых орденов, блестящим офицером, полковым командиром.

Рылеев осознавал эту свою ущербность: в свете он был известен как инициатор и участник множества дуэлей, враг всякой «аристократии». Скорее всего, именно стремление доказать собственную гражданскую состоятельность и привела преуспевающего коммерсанта в заговор. Вокруг него к 1824 году сформировался кружок свободолюбиво настроенных молодых писателей, издателей и военных. Впоследствии многие из них вошли в Северное общество; без их участия выступление 14 декабря было в принципе невозможным.

Неясно, был ли Пестель знаком со стихами Рылеева и его издательской деятельностью. Вообще, судя по сохранившимся каталогам его библиотеки, южный лидер не был глух к отечественной словесности: в его полковой квартире следствие обнаружило сочинения большинства русских писателей прошлых лет — от Ломоносова до Карамзина. На книжных полках Пестеля лежали и разрозненные номера столичного литературного журнала «Соревнователь просвещения и благотворения», в котором сотрудничал Рылеев.

Однако вряд ли Пестель, начиная первый в своей жизни разговор с Рылеевым, видел перед собой знаменитого поэта или удачливого коммерсанта. Скорее — отставного подпоручика, маргинала, только что вступившего в заговор, человека, чье слово в тайном обществе почти ничего не значит. В беседе с поэтом южный лидер избрал неверный тон: был неоткровенен в изложении своих взглядов и пытался «испытывать» собеседника. «Пестель, вероятно, желая выведать меня, в два упомянутые часа был и гражданином Северо-Американской республики, и наполеонистом, и террористом, то защитником английской конституции, то поборником испанской», — показывал на следствии Рылеев. Во время этого «испытания» Пестель неосторожно позволил себе похвалить Наполеона, назвав его «истинно великим человеком», и заявил, что «если уж иметь над собою деспота, то иметь Наполеона».

Конечно, политический опыт Наполеона Пестель учитывал, как учитывали этот опыт и многие другие деятели тайных обществ. Но судить, насколько это высказывание отражало его реальную точку зрения о французском императоре, достаточно сложно. Однако Рылеев, весьма чувствительный к проявлениям высокомерия и неискренности, увидел в этом намек на собственную несостоятельность. Обидевшись, он сразу же заподозрил собеседника в личной корысти. Пестелю пришлось оправдываться, объясняя, что сам он становиться Наполеоном не собирается и рассуждает чисто «теоретически». «Если кто и воспользовался нашим переворотом, то ему должно быть вторым Наполеоном, в таком случае мы не останемся в проигрыше!» — так, по показанию Рылеева, Пестель пояснял свои слова.

Рылеев не поверил пояснениям Пестеля и на следствии показывал, что сразу «понял», «куда все это клонится». Видимо, поэт был первым, кто уподобил Пестеля Наполеону, узурпатору, «похитившему» власть после победы революции во Франции. Слово было произнесено. О беседе с Пестелем Рылеев рассказал членам северной Думы. И в результате все «члены Думы стали подозревать Пестеля в честолюбивых замыслах».

Это обстоятельство, видимо, и было роковым для дела объединения. Не желавшие терять своей власти и значения в тайном обществе северные лидеры вслед за Рылеевым заговорили о Пестеле как о честолюбце, мечтавшем воспользоваться плодами произведенной в столице революции. И отказались иметь с ним дело.

Никита Муравьев, не присутствовавший при принятии «объединительного» решения, потребовал его пересмотра. Он «изложил невозможность слить в одно два общества, отделенные таким большим пространством и притом разделенных мнением». Муравьев объяснил своим товарищам, что «большинство голосов» в Южном обществе находится под безусловным контролем Пестеля, а в Северном обществе каждый имеет право на собственное мнение. Поэтому в объединенном обществе большинство всегда будет на стороне Пестеля. О себе же Муравьев заявил, что никогда не согласится «слепо повиноваться» большинству. В случае объединения обществ он пообещал покинуть заговор.

Именно Муравьев добился отмены решения об объединении. Трубецкой и Оболенский согласились переменить свое мнение. Другие северяне — участники переговоров пошли за ними.

Завершились совещания 1824 года знаменитым собранием северных заговорщиков на квартире Оболенского, на которое они пригласили и Пестеля. Собственно, исход этого собрания был известен заранее; его устроители преследовали цель «публичной порки» южного лидера, демонстрации всеобщей ненависти к его «способам действий». В ходе собрания Пестелю открыто предъявили обвинения в узурпаторских намерениях. Кажется, впервые за всю историю тайных обществ Пестель потерял самообладание.

«Главным предметом разговора было Временное правление, против которого говорили наиболее Трубецкой, а также и Никита Муравьев. Они много горячились, а я все время был хладнокровен до самого конца, как ударил рукою по столу и встал», — показывал Пестель на следствии. Участвовавший в совещании Матвей Муравьев-Апостол запомнил, что, ударив кулаком по столу, южный лидер произнес: «Так будет же республика». И, опомнившись, добавил: «Северное и Южное общество отдельны. Все сведения, которые вы будете желать иметь от Южного общества, — оно вам их доставит, надеясь, что вы с вашей стороны то же сделаете». По показанию же Трубецкого, перед тем как хлопнуть дверью, Пестель заявил: «Стыдно будет тому, кто не доверяет другому и предполагает в другом личные какие виды, что последствие окажет, что таковых видов нет». «Он тут же уехал и не виделся более с директорами Северного общества, об которых он очень дурно относился», — констатирует Матвей Муравьев.

Объединение двух обществ было отложено до 1826 года. «Разговаривали и разъехались» — таким видел Пестель окончательный итог «объединительных совещаний». Впрочем, несмотря на личную обиду, Пестель не отказался от контактов с северными лидерами и до самого разгрома обществ пытался наладить конспиративную переписку с Оболенским и Трубецким.

Единственным реальным результатом пребывания Пестеля в столице стало образование так называемого «северного филиала» Южного общества. По словам участвовавшего в создании этого филиала Матвея Муравьева-Апостола, южный лидер хотел «составить отдельное общество так, чтобы Северное его не знало».

Пестель попытался создать организацию, преданную лично ему, разделяющую его собственные программные и тактические установки. При этом он опирался на своих бывших однополчан-кавалергардов, многие из которых к тому же оказались выпускниками Пажеского корпуса. В состав филиала до конца 1825 года был принят 21 человек. Главным организатором и руководителем этого филиала должен был стать, по мысли Пестеля, Матвей Муравьев-Апостол. Среди лидеров новой организации — молодые корнеты-кавалергарды Федор Вадковский и Петр Свистунов, получившие от Пестеля звания южных «бояр». Корнеты не очень заинтересовались «Русской Правдой», зато активно принялись разглагольствовать о цареубийстве. В частности, Вадковский планировал застрелить императора из духового ружья, когда тот «изволит прогуливаться по Каменному острову» без охраны. «Тайну» своей организации члены филиала не смогли скрыть от северных лидеров.

Вскоре после отъезда Пестеля из Петербурга в филиале началась борьба за власть, перешедшая в полное безвластие и практически полностью парализовавшая деятельность организации. В результате многие члены филиала, извещенные о готовящемся выступлении 14 декабря 1825 года, оказались в этот день в рядах верных властям войск и принимали участие в подавлении мятежа.

Таким образом, визит Пестеля в Петербург в 1824 году не достиг ни цели объединения с Северным обществом, ни цели создания надежной и верной лично председателю южной Директории столичной организации. Развал Южного общества усугубился разногласиями и личным конфликтом Пестеля с северными лидерами. Более того, когда в начале 1825 года Трубецкой приехал в Киев, «сравнение» председателя Директории с Наполеоном мгновенно распространилось на юге. И в тайных обществах, и в армии начали муссироваться всевозможные домыслы о личности и планах Пестеля. В тульчинском штабе ходили слухи, что Пестель просто «хотел сделаться императором».

Именно после приезда с «объединительных совещаний» — во второй половине 1824 года — у Пестеля начался период колебаний и сомнений, переросший в тяжелый душевный кризис. Согласно мемуарному свидетельству князя Волконского, в конце 1824 года Пестель объявил ему, что решил сложить с себя «обязанности председателя Южной думы» и уехать за границу. Согласно Волконскому, Пестель был уверен, что только так сможет развеять «предубеждения» против себя, доказать, что он не честолюбец, «который намерен половить рыбку в мутной воде».

За границу Пестель не уехал, но в начале 1825 года сказал своему другу Василию Ивашеву, «что хочет покинуть общество». А другому своему другу, князю Барятинскому, полковник сообщил, «что он тихим образом отходит от общества, что это ребячество, которое может нас погубить, и что пусть они себе делают, что хотят». В ноябре 1825 года, судя по мемуарам Николая Лорера, Пестель заговорил о необходимости «принесть государю свою повинную голову с тем намерением, чтоб он внял настоятельной необходимости разрушить общество, предупредив его развитие дарованием России тех уложений и прав, каких мы добиваемся».

Сам Пестель показывал на следствии: «В течение 1825 года стал сей (революционный. — О. К.) образ мыслей во мне уже ослабевать, и я предметы начал видеть несколько иначе, но поздно уже было совершить благополучно обратный путь. «Русская Правда» не писалась уже так ловко, как прежде. От меня часто требовали ею поспешить, и я за нее принимался, но работа уже не шла, и я ничего не написал в течение целого года, а только прежде написанное кое-где переправлял. Я начинал сильно опасаться междуусобий и внутренних раздоров, и сей предмет сильно меня к нашей цели охладевал».

Поручик Николай Басаргин, заметивший в мемуарах, что Пестель «скорее искал сеидов, нежели товарищей», никогда не задумывался о том, а зачем, собственно, Пестелю были нужны такие «сеиды». Зачем ему был нужен, например, сам Басаргин? Ведь его роль в тайном обществе сводилась исключительно к участию в «дружеских спорах». Он, как и большинство других членов управы, был всего лишь штабистом, адъютантом генерала Киселева, никогда в жизни не командовал ни одним солдатом и не имел никакого представления о путях реализации радикальных идей в жизнь.

Документы свидетельствуют: «тульчинская молодежь» была Пестелю интересна. Он недаром образовывал членов своей управы, давал им книги, заставлял рассуждать о прочитанном, пытался укрепить свой авторитет в их среде: в случае своей победы ему было очень важно иметь умных и лично преданных соратников. Однако, признав необходимость силовых действий для захвата власти и внедрения своих идей в жизнь, он делал ставку отнюдь не на свою управу. Реальная ставка была сделана на конкретную военную силу — 2-ю армию.

Историк Сергей Чернов, суммируя большое количество следственных материалов, восстановил «концепцию переворота», замышлявшегося Пестелем на юге. Анализируя документы, Чернов пришел к выводу: переворот должен был осуществиться вне зависимости от того, состояли или нет в заговоре командиры отдельных воинских частей. Армейское руководство в лице главнокомандующего и начальника штаба должно было или поддержать революцию, или подвергнуться аресту и уйти с политической сцены. «Головка армии» переходила таким образом в руки Пестеля и его единомышленников. «Из нее в недра армии начальникам крупных частей идут приказы. Их исполнение обеспечивается не только воинскою дисциплиною, но и военною силою тех частей, начальники которых примкнули к заговору».

Чернов справедливо утверждал, что переворот мыслился Пестелю прежде всего как «война» — «с диктаторской властью полководца, которому целиком подчиняются все военные и гражданские власти до момента полного упрочения победы». Правда, исследователь довольно скептически оценивал этот план, называя его построение «военно-бюрократическим» и «нежизненным».

Конечно, если исходить только из показаний декабристов на следствии, скепсис Чернова вполне обоснован. И Пестель, и многие другие главные действующие лица заговора на следствии достаточно подробно повествовали о собственных планах произвести военную революцию. Но показаний о том, как конкретно они эти планы собирались реализовывать, практически нет. А без этого все их тактические размышления предстают пустыми разговорами.

В самом деле, откуда у Пестеля возникла уверенность в том, что он способен организовать поход 2-й армии на Петербург? Ведь люди в его чинах армиями не командуют и приказы о начале движения не отдают. Для того чтобы в нужный момент добиться одновременного выступления всех армейских подразделений, агитировать солдат и офицеров «за революцию» бесполезно. Армия в целом все равно не пойдет за революционным диктатором. Она пойдет только за легитимным командующим. При этом, коль скоро законность самого похода может вызвать и неминуемо вызовет сомнения, этот легитимный командующий должен быть хорошо известен и лично популярен среди офицеров и солдат. Пестель такой известностью и популярностью явно не обладал.

Кроме того, для начала большого похода одного приказа о выступлении мало. Необходима кропотливая предварительная работа по подготовке дорог, складов с продовольствием, мест для отдыха солдат. Все это невозможно организовать без содействия местных — военных и гражданских — властей. Но военные и гражданские власти, точно так же, как и солдаты, могли подчиниться только легитимным приказам тех, кто имел право эти приказы отдавать.

Все это — элементарные законы движения армии, которые Пестель, конечно, хорошо знал. И ответ на вопрос о конкретном плане военной революции можно найти, только анализируя служебную деятельность руководителя Южного общества.

Назначая в мае 1818 года главнокомандующим 2-й армией 50-летнего генерала от кавалерии графа Петра Витгенштейна, император, безусловно, учитывал тот факт, что этот генерал был одним из самых прославленных русских полководцев. В 1812 году Отдельный корпус под его командованием остановил наступление наполеоновских частей на столицу России, за что сам Витгенштейн получил почетное прозвище «спаситель Петрополя». Современники утверждали: «Он защитил Псков и Петербург, неизгладим подвиг его в памяти потомства, отселе всякий русский произносить будет имя его с благодарностью». Витгенштейн был хорошо известен не только в России. Репутацией незаурядного полководца он пользовался и в европейском общественном мнении. Назначая его на новую должность, император конечно же надеялся, что Витгенштейну благодаря его репутации и его опыту удастся справиться с проблемами, одолевавшими армию в послевоенные годы.

И практически сразу же по прибытии нового главнокомандующего к армии огромное влияние в тульчинском штабе приобретает ротмистр Павел Пестель — начальник его канцелярии. Даже в Петербург из 2-й армии просочились слухи, что Пестель «все из него (то есть Витгенштейна. — О. К.) делает» и что без участия «графского адъютанта» в штабе не принимается ни одно серьезное решение.

Практически вся военная служба Пестеля, за исключением лишь первых ее нескольких месяцев, прошла на виду у Витгенштейна. В его подчинении Пестель прослужил в общей сложности 12 лет. Семь с половиной лет (1813–1821) он был адъютантом графа, потом еще несколько месяцев (с марта по ноябрь 1821 года) служил при его штабе, покинув адъютантскую должность. Став в ноябре 1821 года полковым командиром, Пестель вплоть до своего ареста в конце 1825 года продолжал службу в армии Витгенштейна. И все эти годы главнокомандующий покровительствовал ему.

Не последнюю роль в установлении этой симпатии сыграло внешнее сходство судьбы Пестеля с ранним этапом карьеры Витгенштейна. Родившийся в городе Переяславле Полтавской губернии, Витгенштейн был подданным России во втором поколении. Как и Пестель, он вынужден был сам прокладывать себе дорогу в жизни; как и Пестель, был по вероисповеданию лютеранином. Подобно своему начальнику, Пестель был человеком безусловной личной храбрости и сильной воли. Витгенштейн мог убедиться в этом в ходе заграничных походов 1813–1814 годов, которые его адъютант проделал бок о бок с ним.

Пестель оказался лично предан графу: оставался рядом с ним как во время триумфа, так и в минуты неудач. Назначенный после смерти Кутузова командующим всей союзной армией, Витгенштейн потерял эту должность после поражений под Люценом и Бауденом. И несмотря на то, что отец в 1813 году советовал будущему декабристу покинуть Витгенштейна, сын не послушал его и сохранил верность своему генералу. Кроме того, Пестель был человеком феерического таланта — и это Витгенштейн не мог не оценить. «Он на все годится: дай ему командовать армией или сделай каким хочешь министром, он везде будет на своем месте» — так главнокомандующий отзывался о своем адъютанте.

Собственно, в том, что в 1818 году влияние Пестеля в тульчинском штабе стало практически безграничным, не было ничего необъяснимого. Витгенштейн к моменту назначения был уже добрым, усталым и, в общем, пожилым человеком. Пожилым не столько по возрасту, сколько по представлениям о своем месте в мире.

Несмотря на все регалии, Витгенштейн был человеком весьма небогатым. Хотя за ним и числилось «в Санкт-Петербургской, Витебской и Подольской губерниях крестьян му-жеска пола 1000 человек», семья, состоящая из него самого, его жены и восьмерых детей, жила более чем скромно по меркам того времени. Поэтому генерал с радостью принял назначение во 2-ю армию: кроме того, что новая должность подтверждала особое расположение государя, она способна была обеспечить ему самому безбедное существование, а его детям широкую дорогу в жизни. Однако прежнего исключительного положения в военной иерархии это назначение возвратить уже не могло.

Хорошо знавший Витгенштейна Николай Басаргин вспоминал: «Во время командования второю армиею он жил более в своем поместье, находившемся в 70 верстах от Тульчина, и с увлечением занимался хозяйством, уделяя неохотно самое короткое время на дела служебные. Вообще все его любили, и он готов был всякому без исключения делать добро, нередко даже со вредом службе».

Проблемы же, которые предстояло решать, требовали постоянного внимания и контроля. И когда выяснилось, что решение большинства из этих проблем вполне по плечу 25-летнему ротмистру Пестелю, главнокомандующий с легким сердцем переложил их на плечи своего старшего адъютанта, начальника собственной канцелярии.

«Витгенштейновы дружины», как называл 2-ю армию Пушкин, были расквартированы на юго-западе России: в Киевской, Подольской, Херсонской, Екатеринославской и Таврической губерниях, а также в Бессарабской области. Они состояли из двух пехотных корпусов (16 пехотных и восьми егерских полков в составе четырех пехотных дивизий), девяти казачьих полков, одной драгунской дивизии, нескольких артиллерийских бригад и пионерных батальонов; всего во 2-й армии числилось около 100 тысяч человек. Это войско было очень небольшим по сравнению с расквартированной в западных российских губерниях 1-й армией, в состав которой входило пять пехотных корпусов, не считая кавалерии и артиллерии. Естественно, что и сам император, и высшее военное командование сосредоточивали свое внимание прежде всего на 1-й армии.

Между тем 2-я армия к моменту назначения Витгенштейна представляла из себя довольно жалкое зрелище. «Нигде столько не марается бумаги и не выдумано рапортов, как у нас. Ничто не соображено ни со способностями, ни с силами человеческими. У нас солдат для амуниции, а не амуниция для солдата. У нас солдат шагу не ступит без принужденной выправки. Офицеры не знают обязанностей». «Офицеров почти нет. Если выбросить негодных, то пополнять будет некем. Какой источник? Из корпусов и от производства унтер-офицеров?! Что за корпуса! Что за народ, идущий служить в армию унтер-офицерами! Из 1000 один порядочный!» — такими словами характеризовал состояние армии генерал-лейтенант Иван Сабанеев, командир 6-го пехотного корпуса.

2-я армия была пограничной: прикрывала протяженную границу с находившимися под протекторатом Турции дунайскими княжествами — Молдавией и Валахией. Отсюда — целый ворох пограничных проблем: контрабандные перевозки товаров, незаконные переходы границы, приграничный шпионаж. Когда же в 1821 году вспыхнуло восстание молдавских и валашских греков против Турции, война с турками очень многим современникам представлялась весьма близкой. Граница в любой момент могла стать линией фронта, а 2-я армия — ударной силой русского вторжения на Балканы. Существовала и опасность другого рода: вооруженные турки могли проникнуть на русскую территорию.

Особой проблемой была борьба с коррупцией в среде армейского командования. Собственно, эта проблема для российского войска была не новой. Но в ходе войны 1812 года, заграничных походов и последующей послевоенной неразберихи она сильно обострилась. Набить потуже собственный карман стремились все — от нищего армейского офицера до генерала. Особенно коррумпированной оказалась служба снабжения армии — интендантство. Возглавлялась эта служба генерал-интендантом.

Должность генерал-интенданта была в армии одной из ключевых. Согласно принятому в 1812 году «Учреждению для управления большой действующей армией» «должность» генерал-интенданта состояла также в «исправном и достаточном продовольствии армии во всех ее положениях съестными припасами, жалованьем, одеждою, амунициею, аптечными веществами, лошадьми и подводами». Генерал-интендант напрямую подчинялся главнокомандующему армией, занимал второе — после главнокомандующего — место в армейской иерархии. Это второе место он делил с начальником армейского штаба. Для осуществления своих обязанностей генерал-интенданту был положен большой штат сотрудников. Начальник службы армейского снабжения имел доступ к большим деньгам: именно он составлял армейский бюджет.

В 1820-х годах снабжение армии хлебом и фуражом осуществлялось централизованно, на бюджетные деньги. Армия имела постоянные армейские магазины — склады, из которых близлежащие воинские части получали продовольствие. Генерал-интендант отвечал за своевременное заготовление хлеба и фуража, за заполнение армейских магазинов. Заполнялись же магазины прежде всего с помощью открытых торгов, к которым приглашались все желающие. Правильная организация торгов, заключение контрактов («кондиций») с поставщиками по выгодным для казны ценам, контроль за исправностью поставок — все это входило в зону ответственности генерал-интенданта.

Генерал-интендант лично отвечал и за устройство дорог, по которым могла двигаться армия, был обязан устраивать вдоль этих дорог продовольственные пункты. Его значение во много раз возрастало в случае начала военного похода. Согласно тому же «Учреждению…» при объявлении военного положения генерал-интендант автоматически становился генерал-губернатором всех губерний, в которых были расквартированы армейские части.

2-й армии с генерал-интендантами явно не везло. Проворовавшиеся чиновники смещались один за другим, но к искоренению злоупотреблений это не приводило. Более того, армейская коррупция расцветала все сильнее, постепенно опутывая армейское начальство.

В январе 1817 года, за два с половиной года до назначения Витгенштейна главнокомандующим, был снят со своего поста «исправляющий должность» армейского генерал-интенданта чиновник 5-го класса Порогский — «за разные злоупотребления». Собственно, Порогский пострадал из-за своего подчиненного, «комиссионера 12 класса» Лукьянова. Лукьянов был разжалован в рядовые «за ложное донесение своему начальству о состоянии в наличности провианта, порученного ему к заготовлению, о ценах производимой им покупки оного, растрату казенной суммы, фальшивое записывание оной по книгам в расход и прочие в делах изъясненные поступки». Лукьянов оказался «несостоятельным» в финансовом отношении — и поэтому растраченные им казенные деньги, 6922 рубля 20 1/2 копейки, было признано необходимым взыскать с Порогского.

Тем же указом генерал-интендантом был назначен статский советник Степан Жуковский. Как «способнейший чиновник» на эту должность он был выбран лично императором.

Жуковский попытался наладить интендантскую часть во 2-й армии. Но столкнулся с практически непреодолимыми преградами — в лице главнокомандующего армией генерала от кавалерии Леонтия Беннигсена и его начальника штаба генерал-лейтенанта Александра Рудзевича. В мае 1817 года Жуковский писал начальнику Главного штаба князю Петру Волконскому: «Я пагубен здесь и вреден для службы; вреден потому, что образ отношений ко мне начальства имеет влияние на моих подчиненных и на весь ход дел интендантских».

«Когда управление армии в болезненном состоянии подобно телу, можно ли исцелить, не истребив болезни? Главнокомандующий слабый может ли иметь повиновение, душу порядка? Начальник штаба, имеющий связь родства с подрядчиком, может ли быть равнодушен к делам подрядческим? Генерал-интендант малочиновен и беден, может ли иметь приличное званию его уважение и содержание? Корпусные командиры и проч., под слабым начальством, могут ли быть в границах порядка? Интендантство без шефа и верховного правительства может ли быть верным блюстителем правительственного интереса?» Жуковский утверждал, что главный коррупционер во 2-й армии — генерал Рудзевич, действительно состоявший в родстве с одним из армейских поставщиков.

Для того чтобы искоренить коррупцию в армии, Жуковский потребовал особых полномочий и независимости от главнокомандующего, но не получил их. Беннигсен, узнав о письме Жуковского к Волконскому, просил императора прислать в армию независимого ревизора — для расследования состояния армейского интендантства. В армию был прислан полковник Павел Киселев, «друг» Александра I, имевший «особую доверенность» со стороны государя. Через несколько лет именно Киселев сменит Рудзевича в должности начальника армейского штаба.

Киселев, проводя ревизию, обнаружил, что Жуковский в своих обвинениях во многом прав. Однако и сам генерал-интендант оказался не без греха. Жуковский погорел на махинациях с поставками армейского продовольствия.

Как правило, основными поставщиками провианта для армии были местные богатые евреи — купцы 1-й гильдии. Они жестко конкурировали между собою за право поставки и внимательно следили за тем, чтобы конкуренция была честной, чтобы армейское начальство не отдавало предпочтение тому или иному поставщику по «личным мотивам». Поскольку речь шла о больших деньгах, каждый из них в случае малейшей «обиды» был готов подать донос на генерал-интенданта.

В начале 1818 года один из армейских поставщиков, «Заславский купец 1-й гильдии» Гилькович, написал донос на Жуковского. Гилькович обвинил его в том, что он, вступив в сговор с «купцом 1-й гильдии Гальперсоном», предоставил ему исключительное право на поставку продовольствия для воинских частей. И от этого казна потерпела значительные убытки. Обвинения Гильковича подтвердились: согласно заключению Аудиториатского департамента, Жуковский «лучше предпочел поставщика Гальперсона и выгоду его, нежели пользу казны, и в сем обоюдном желании поставку провианта на весь 1818 год, простирающуюся до 4-х миллионов рублей, отдал Гальперсону по высоким ценам, без заключения контракта и соблюдения тех правил, какие на сей предмет законом установлены». От действий Гальперсона и Жуковского казна потеряла 120 тысяч рублей.

В ходе расследования выяснилось также, что в истории с Жуковским замешан главнокомандующий Беннигсен. Именно он утвердил заключенные с Гальперсоном «кондиции», получив за это от купца взятку в 17 тысяч рублей. Беннигсен был вынужден уйти в отставку «по состоянию здоровья», и его место занял Витгенштейн. Справедливо опасаясь наказания, смещенный главнокомандующий уехал в свой родной Ганновер, так и не сдав дела своему преемнику. И первое, что сделал Витгенштейн, приняв армию, — сместил Жуковского с должности генерал-интенданта и начал расследование его деятельности.

Но вскоре оказалось, что простым смещением интенданта дело поправить сложно. Преемник Жуковского, генерал-майор Карл Стааль, принял интендантство в ноябре 1818 года; в декабре же следующего, 1819 года он тоже был смещен. Причем смещение это сопровождалось очередным большим скандалом.

Отставка Стааля была тесно связана с «делом Жуковского». Расследуя по поручению нового главнокомандующего деятельность Жуковского и только еще готовясь сменить его в должности, Стааль подал Витгенштейну рапорт, в котором утверждал: «кондиции с Гальперсоном заключены вопреки всем законным постановлениям». На этом основании Стааль предлагал «решительно уничтожить» эти «кондиции». Стааль утверждал: обличая Жуковского, он «исполняет долг не только предназначенному ему новому званию, но и по долгу присяги государю своему и самой чести». Однако спустя несколько месяцев, уже утвердившись в новой должности, он повторил ошибку своего предшественника. В феврале 1819 года Стааль тоже написал «партикулярное» письмо к князю Волконскому, в котором утверждал, что его предшественник ни в чем не виноват — он просто пал жертвой клеветы и интриг. Повторяя обвинения Жуковского, он — в качестве главного коррупционера и взяточника в штабе — называл Рудзевича.

Документы свидетельствуют: генерал Александр Рудзевич действительно был одним из самых опытных армейских интриганов. Занимавший при Беннигсене пост начальника армейского штаба, он сохранил свой пост и в первые месяцы командования Витгенштейна. Более того, когда Витгенштейн принял армию, Рудзевич сумел стать близким ему человеком, всячески помогал войти в курс армейских проблем. Правда, о своей роли в армейской коррупции при Беннигсене начальник штаба предпочитал не распространяться.

В письме Петру Волконскому Стааль сообщал, что рапорт с обвинениями Жуковского он составил «по наговорам начальника главного штаба армии», который не дал ему «случая видеться и объясниться с Жуковским». Более того, Стааль утверждал, что, «познакомившись лично с бывшим генерал-интендантом Жуковским», понял, что тот — «рачительный и деятельный чиновник». Рудзевича же он характеризовал в письме как человека «властострастного», имевшего к тому же «беспокойный нрав».

Содержались в письме нападки и на самого Витгенштейна, якобы попавшего, как и прежний главнокомандующий, в зависимость от Рудзевича. «Пришлите сюда генерал-интендантом человека ничтожного и прикажите следовать слепо приказаниям начальника, и мир восстановите, и его будут хвалить», — утверждал Стааль. Он просил у Волконского «особенной доверенности» — для того чтобы до конца изобличить всех мздоимцев в армейском штабе.

Волконский переслал письмо Стааля императору Александру I; император же, в полном соответствии с крылатой фразой «разделяй и властвуй», отправил это письмо обратно во 2-ю армию, к Витгенштейну. Витгенштейн получил «именное повеление» Александра — разобраться во всем случившемся.

Естественно, что реакция Витгенштейна была весьма бурной и однозначно негативной по отношению к Стаалю. Витгенштейн доверял Рудзевичу и утверждал в рапорте к императору, что «сей генерал во всех отношениях отличный и Вашему величеству с той стороны известен». Жуковского же главнокомандующий твердо считал казнокрадом. Витгенштейн негодовал на Стааля за его «партикулярное и секретное письмо, посланное мимо начальства».

После письма Стааля и переписки главнокомандующего с императором стало ясно, что в армии снова грядут большие перемены. И они не заставили себя ждать. В феврале 1819 года генерал Рудзевич потерял свою должность. Правда, его не отправили в отставку и даже повысили: назначили командиром 7-го пехотного корпуса во 2-й армии. Его прямое участие в растратах доказать не удалось, но все равно он навсегда потерял доверие императора. На его место был назначен нелюбимый Витгенштейном Киселев — бывший ревизор, произведенный в генерал-майоры. Киселев имел в армии репутацию человека неподкупного, и с этой точки зрения выбор императора был вполне объясним. Правда, своего места лишился и Стааль.

Витгенштейну, которому пришлось разбираться во всей этой штабной грязи, были необходимы лично преданные сотрудники. Сотрудники, не навязанные, подобно Киселеву, «сверху», а выбранные им самим. Конечно же сотрудники эти не должны были быть связаны и со старой администрацией Беннигсена. Отсюда — резко возросшее влияние на штабные дела ротмистра Павла Пестеля. Причем влияние Пестеля на Витгенштейна было столь велико, что могло сравниться лишь с влиянием на него нового армейского ге-нерал-интенданта Алексея Юшневского, сына близкого приятеля главнокомандующего. В декабре 1819 года Юшневский сменил на этой должности Карла Стааля.

Доверие со стороны главнокомандующего Пестель умело использовал для своей конспиративной деятельности. «По способностям своим» ротмистр «скоро начинал получать явный перевес мыслям не только в главной квартире, но и в армии», — утверждал на следствии Николай Комаров. И конкретизировал свое показание: «Во время объездов на смотры войск, сопутствуя графу, имел случай скоро ознакомиться в армии и составить связи потом; имея при том и по занятию своему в составлении отчетов и записок об успехах в полках по фронтовой части, значительное влияние на полковых и батальонных командиров, он умел в свою пользу извлекать из всего выгоды, для достижения преднамеренной цели в распространении своего образа мыслей». Благодаря влиянию Пестеля на главнокомандующего под непосредственным начальством ротмистра оказалась и вся штабная армейская служба, многих офицеров которой он вовлек в заговор.

В сферу конспиративной деятельности «витгенштейнова адъютанта» сразу же попал начальник армейского штаба генерал-лейтенант Рудзевич.

Николай Комаров утверждал, что «Витгенштейнов адъютант» «постоянно пользовался» расположением Рудзевича — и «тем еще более умножал вес свой в армии». По словам же сменившего Рудзевича Киселева, его «предместник» находился у Пестеля «в точном подданстве». Оба эти мнения полностью подтверждаются сохранившимися до наших дней письмами Рудзевича к адъютанту главнокомандующего. Письма эти охватывают период с 1819 по 1822 год.

«Для меня, — утверждал Рудзевич, — всегда приятны были письма ваши — но вы вздумали лишить меня сего удовольствия — вам известны правила также мои — известно и то, кого я люблю и уважаю, то где бы он ни был, всегда одинаково к нему буду. — Итак, не грешно ли вам, любезный Павлик, что вы начали забывать меня». Очевидно, Пестель не всегда считал нужным отвечать на послания генерал-лейтенанта, и поэтому в другом письме Рудзевич добавлял: «Человек по сердцу есть дело великое, а потому я также имею право требовать от вас, любезный Павел Иванович, не забывайте того, кто вам всею душою предан».

Историки, анализирующие эти письма, были впоследствии шокированы их тоном. 42-летний генерал-лейтенант, постоянно и неискренне «изъявляющий преданность» 25-летнему ротмистру, производил странное впечатление. Из текста этих писем между тем выясняется, что, зная о влиянии Пестеля на главнокомандующего, генерал-лейтенант обращался к нему с просьбами о помощи.

Приняв на свои плечи груз армейских проблем, Пестель по поручению Витгенштейна стал одним из главных следователей по «делу Жуковского». И исполнял эти обязанности «хотя с излишнею злостию, но всегда с умом». По просьбе главнокомандующего он составил и специальный доклад по этому «делу» — для передачи императору Александру. Естественно, что ему была вполне ясна вся сложность положения Рудзевича. В своих письмах к генералу Пестель требовал чистосердечного рассказа о том, что происходило в штабе до приезда Витгенштейна. Скорее всего, в ответ на откровенность Рудзевича ему было обещано заступничество перед главнокомандующим.

Из писем Рудзевича видна его кровная заинтересованность в дружбе с адъютантом Витгенштейна. Пестель был единственным человеком, способным уверить нового главнокомандующего в «безграничной преданности» к нему начальника штаба «по доброй его душе, отличным качествам и достоинству». Пестель мог также объяснить своему патрону, что все обвинения против Рудзевича были вызваны лишь «интригами и злобой» и что виноват во всем «жук говенный» — бывший генерал-интендант Жуковский. Впоследствии, когда Пестель перестанет быть адъютантом главнокомандующего и получит под свою команду полк, а Рудзевич окажется его корпусным командиром, тон этих писем не изменится. Пестель все равно будет пользоваться практически безграничным доверием Витгенштейна.

Рудзевич писал: «Мерзавцам, алчным во всех отношениях до корыстолюбия, мог ли честный человек им нравиться — конечно нет! Я был бич для них лично одною персоною моею; но не властью начальника главного штаба. Они меня боялись, это правда — но и делали, что хотели, и я остановить действия их зловредные не мог». «Вот в каком положении я находился, любезный Павел Иванович, — все знал, все видел, что делается, но не имел власти, или, лучше сказать, не хотел компрометировать ту власть, которой с полною доверенностию вверяется благосостояние даже и целого государства. Винили меня, и, может быть, и теперь еще находят меня виноватым царедворцы царя; что почему я не доносил о злоупотреблениях, какие происходили у нас. Скажите, можно ли было требовать от меня быть Гильковичем (управляющий у генерала Беннигсена, один из «доносителей» на армейское начальство. — О. К.) и можно ли, чтобы я был в том чине доносчиком наравне с жидом. Вот за что я терпел, а может быть и теперь еще обращаю на себя гнев монарший несмотря на то, что дали мне корпус».

Но «любезный Павлик» позволял себе сомневаться в полной «чистоте» и «невинности», а также и в откровенности бывшего начальника штаба. И Рудзевич был вынужден приводить подробности о штабной коррупции и о своей роли во всей этой истории.

Ходу этим признаниям Пестель не дал. Однако письма Рудзевича хранил тщательно, не уничтожив их даже перед арестом. Ясно, что он, до самого конца просчитывавший возможности вооруженного выступления, всерьез рассчитывал на помощь или, по крайней мере, нейтралитет своего корпусного командира. Письма же эти могли стать страшным оружием против генерала — в том, конечно, случае, если бы Рудзевич попытался в чем-то помешать заговорщикам.

В 1819 году власть любимого адъютанта главнокомандующего оказалась сильно ограничена. Ограничена стараниями генерала Киселева, нового начальника армейского штаба, «желавшего и скоро успевшего отобрать смотровую часть и другие отрасли по управлению в штабе от Пестеля». Но корпусного командира Рудзевича Пестель продолжал крепко держать в своих руках. Не подозревая того, «на крючке» у своего адъютанта оказался и Витгенштейн. В 1820 году в тайное общество был принят 20-летний сын главнокомандующего, Лев Петрович. Витгенштейн-младший, окончивший, как и Пестель, Пажеский корпус, числился, подобно Пестелю, в Кавалергардском полку, но служил в Тульчине в штабе своего отца.

Совершенно по-другому складывались отношения Пестеля с генерал-майором Павлом Дмитриевичем Киселевым. Историки спорят: был или не был Киселев в курсе дел Южного общества в целом и Пестеля в частности? Документы свидетельствуют: Киселев о тайном обществе не только знал — он ему, несомненно, сочувствовал.

По меткому замечанию Пушкина, «о заговоре кричали по всем переулкам»; не знали о нем только «полиция и правительство». Отечественные исследователи давно эту фразу откорректировали: выяснилось, что и правительство, и полиция о заговоре знали тоже. Более того, даже запертые в глухой деревне Смоленской губернии родители Пестеля имели представление о том, что «во II армии есть злоумышленники» и что их сын с этими самыми «злоумышленниками» связан. Анонимный доносчик на Киселева в 1826 году справедливо утверждал, что для раскрытия тайного общества в главной квартире 2-й армии достаточно было бы «и ленивого любопытства».

Известно, что Киселев читал «Русскую Правду», покровительствовал многим участникам заговора. В 1822 году он позволил своему адъютанту Бурцову уничтожить случайно попавший в руки армейского командования список заговорщиков. Вообще южных декабристов и Киселева объединяла не только личная симпатия, но и общность взглядов. Начальник штаба был убежденным вольнодумцем: и в России, и в армии ему многое не нравилось. Судя по его обширной переписке, он был яростным противником военных поселений и «неприятелем» Аракчеева, восхищался «прекрасной» речью Александра I при открытии в 1818 году Польского сейма: царь объявлял «дарованную» им Польше конституцию предшественницей конституции российской. Следует заметить, что и Пестель, воздействуя на только что вступивших в общество тульчинских заговорщиков, призывал их «постигнуть» «речь, произнесенную в Варшаве к представителям народным».

В тульчинской библиотеке Киселева были труды французских просветителей, Бентама, Адама Смита и Макиавелли — Пестель изучал труды тех же авторов. Перу Киселева принадлежит один из поданных царю проектов отмены крепостного права. В этом проекте Киселев убеждал императора Александра, что «гражданская свобода есть основание народного благосостояния» и что «желательно было бы распространение в государстве нашем законной независимости на крепостных земледельцев, неправильно лишенных оной». Конечно, в легальном проекте не могло быть никаких намеков на возможность силового решения крестьянского вопроса. Однако и Пестель справедливо утверждал на следствии, что большая часть его «записок» «таким образом составлена была, что можно их было даже правительству показать».

Но несомненно и то, что сам Киселев формально в тайном обществе никогда не числился. И в повседневных взаимоотношениях с декабристами исходил не из идейных соображений и симпатий, а из постоянно меняющейся ситуации в армейском штабе. В штабной игре начала 1820-х годов Киселев был в целом не «за» и не «против» декабристов. Быстро понявший штабную конъюнктуру и научившийся плести штабные интриги, он неизменно играл за себя.

Взаимоотношения Киселева с Пестелем начались со скандала, едва не стоившего заговорщику его адъютантской должности.

Получив в Тульчине приказ о смене начальника штаба, главнокомандующий Витгенштейн подал в отставку. Объясняя причины своего поступка, он написал императору разгневанное письмо. «Назначение господина Киселева в начальники штаба 2-й армии, — писал Витгенштейн, — столь же чувствительно меня огорчает, сколь и оскорбительно для меня быть должно, не потому, что генерал Киселев не заслуживает сего места, ибо я никак не могу сомневаться в его способностях, как скоро он есть собственный выбор Вашего величества, но потому, что его назначение удостоверяет меня в совершенной потере как милости, так и доверенности Вашей, Всемилостивейший Государь».

Знамением недоверия со стороны императора Витгенштейн считал тот факт, что Киселев «был прислан некоторые дела исследовать при прежнем главнокомандующем», а значит, его новое назначение и «удаление» Рудзевича «подадут, конечно, мысль не только армии, но и всему свету, что он (Киселев. — О. К.) ныне здесь находиться будет уже не для временного, но для постоянного надзора».

Резкий тон письма удивил Александра I, не принявшего отставку Витгенштейна. Удивление скользит в строках «высочайшего рескрипта» — ответа на возмущенное послание главнокомандующего. Император оправдывался перед генералом, всячески расхваливая Киселева: «Я смело отвечаю, что лучшего вам помощника по сей (штабной. — О. К.) части быть не может».

Александр советовал Витгенштейну не обращать внимания на светские сплетни и парировал выпад насчет «постоянного надзора» со стороны Киселева: «Остается мне заметить вам насчет предположения вашего, что генерал-майор Киселев назначен мною, дабы иметь во второй армии надсмотрщика, — сие несходно ни с моими правилами, ни с моими понятиями, кои довольно мною ясно доказаны в долгое продолжение времени, чтобы не быть известными всем». В конце письма император добавлял, что Витгенштейн может не сомневаться в его доверии — без этого доверия главнокомандующий «и пяти минут» не остался бы на своем посту.

Киселев, выезжая из Петербурга на новое место службы, не знал о переписке Витгенштейна с царем. Он узнал о ней уже в пути, из сообщений своих хорошо информированных петербургских друзей — генерал-майоров Арсения Закревского и Алексея Орлова. Первый из них был в 1819 году дежурным генералом Главного штаба армии, а второй — командиром лейб-гвардии Конного полка. Орлов сообщал Киселеву, что обращение главнокомандующего к императору инспирировано его адъютантом — Павлом Пестелем.

История с «негодованием» Витгенштейна действительно во многом была делом рук Пестеля. Решительность адъютанта в данном случае объяснялась просто: Пестель не хотел терять свое влияние. И конечно, его поведение не могло не оскорбить нового начальника штаба. Пестель и Киселев были однополчанами по Кавалергардскому полку, примерно равными по возрасту, принадлежали к одному светскому кругу.

Но когда в начале мая 1819 года Киселев появился наконец в Тульчине, главнокомандующий, совершенно «неожи-даемо» для нового начальника штаба, принял его милостиво и ласково. Очевидно, «рескрипт» Александра успокоил его. Витгенштейн выразил «сожаление о всем том, что он вынужден был писать» против его назначения.

Иными словами, Витгенштейн и Киселев договорились. Такой поворот дела оказался малоприятным для Пестеля, которому пришлось расплачиваться за свою интригу. Очевидно, что реакция Киселева на поступок Пестеля была более чем бурной. Очевидно также, что этот момент оказался критическим в карьере декабриста. Из его переписки с отцом мы узнаем, что именно тогда — в середине мая 1819 года — любимый адъютант Витгенштейна решил сменить место службы, стать начальником штаба у генерал-лейтенанта графа Ивана Витта, того самого, дочери которого он через два года сделает предложение. Генерал Витт руководил военными поселениями юга России.

Правда, отношения Киселева с Пестелем быстро наладились. Оба осознали, что друг без друга им не обойтись. Пестель увидел, что царский «друг» прибыл в армию «всерьез и надолго», понял, что его в любом случае лучше иметь в союзниках, чем во врагах. У него хватило ума и такта уйти с первых ролей в штабе — предоставив их честолюбивому генерал-майору. «Все дела, на имя начальника моего (Витгенштейна. — О. К.) приходящие, идут ко мне и через меня», — с удовлетворением писал Киселев Закревскому вскоре после приезда в Тульчин.

С другой стороны, Киселев не имел никакого опыта штабной работы. У него в армии не было ни единомышленников, ни друзей, зато было много тайных недоброжелателей, недовольных его назначением. Недовольны были и штабные чиновники, которые готовили ему «бурю», существовала и «генеральская оппозиция» новому начальнику, которую возглавлял Рудзевич. Киселев быстро понял, что без помощи некогда всесильного «графского адъютанта» ему очень трудно будет стать полноценным начальником штаба. И он решил забыть все свои обиды на Пестеля. Началось «странное сближение» царского любимца и будущего декабриста.

Уже через два месяца после своего приезда в Тульчин Киселев писал Закревскому по поводу Пестеля: «Я личностей не знаю и забываю прошедшие до приезда моего действия, о которых известился я, но отдавая справедливость способностям его, я полагаю услужить тем государю». В этом же письме Закревский уведомляется о том, что «из всего здешнего синклита он (Пестель. — О. К.) один и совершенно один, могущий с пользою быть употреблен — малый умный, с сведениями, и который до сих пор ведет себя отлично хорошо».

Правда, как явствует из той же переписки Киселева с Закревским, сближение с Пестелем не проходило гладко. Так, например, резкий срыв произошел в конце лета — начале осени 1819 года. В августе Закревский получает сообщение о том, что Киселев ценит в Пестеле «не душевные качества», но «способности ума и пользу, которую извлечь можно». «Впрочем, о моральности не говорю ни слова», — добавляет начальник штаба.

В октябре отзывы Киселева становятся гораздо более резкими: «Он (Пестель. — О. К.) действительно имеет много способностей ума, но душа и правила черны, как грязь; я не скрыл, что наша нравственность не одинакова, и как ему, так и графу (Витгенштейну. — О. К.) без дальних изворотов мнение мое объяснил». Конкретный повод написания этого письма неизвестен, но скорее всего Пестель в это время как-то попытался интриговать против Киселева в пользу его «предместника» Рудзевича. Именно к этому времени относится серьезный разлад в отношениях Киселева и Рудзевича.

Однако разлад этот вскоре прошел, и вместе с тем восстановились взаимоотношения Киселева и Пестеля. И уже в ноябре начальник штаба сообщает Закревскому: «Должно сказать, что он (Пестель. — О. К.) человек, имеющий особенные способности и не корыстолюбив, в чем я имею доказательства. Вот достаточно, по мнению моему, чтобы все прочее осталось без уважения». В воздаяние «покорства» Пестеля, потерявшего «совершенное в делах влияние», Киселев дает адъютанту, отправляющемуся в Петербург вместе с Витгенштейном, рекомендательное письмо к самому Закревскому.

В декабре 1819 года, во время пребывания Пестеля в Петербурге, между ним и Киселевым завязывается оживленная и вполне доверительная переписка, продолжавшаяся до середины 1823 года. И страстно не любившему «графского адъютанта» дежурному генералу Главного штаба оставалось только пенять своему другу: «До меня слухи доходят, что тебя в армии не любят и что ты свободное время проводишь большею частию с Пестелем. Не веря сему, я желал бы знать от тебя истину. Неужели ты не укротил порывчивый свой нрав, о котором тебе несколько раз писал по приезде твоем в Тульчин, и какая связь дружбы тебя соединила с Пестелем, зная характер и нравственность его, о коих ты ко мне не раз писал».

«Истина» же состояла в том, что Киселев и Пестель стали ближайшими сотрудниками. У начальника штаба и старшего адъютанта главнокомандующего оказалось много общих дел. Они оба были заинтересованными в том, чтобы 2-я армия стала надежной и боеспособной. Неопытный в штабной работе, но честолюбивый и полный желания сделать карьеру Киселев поначалу стремился оправдать царскую доверенность, Пестелю же сильная армия была нужна для будущей революции.

Конечно, сейчас уже невозможно в полной мере восстановить все служебные связи и общие дела Пестеля и Киселева. Однако можно с уверенностью говорить, что главными в их совместной армейской деятельности были три сферы: реформаторская, учебная и военно-полицейская.

Армейская реформа постоянно занимала воображение Киселева; причем виделась она ему как часть общегосударственных реформ. Вообще 2-я армия была для Киселева отличной школой: деятельность начальника штаба научила его мыслить в общегосударственных масштабах. Но обучение не проходило гладко, давалось с большим трудом. «Я себя убью дьявольской военной работой; продолжаю только потому, что надеюсь привести все в порядок и тогда отдохнуть», — писал начальник штаба Закревскому.

Разбросанные в частных письмах и официальных рапортах отрывочные мысли Киселева о том, какой в идеале должна быть армия, он не успевал привести в систему. И Пестелю выпало на долю стать основным помощником начальника штаба в деле разработки военной реформы. В архиве сохранилось множество записок декабриста, посвященных военной реформе. Из этих записок выясняется, что «Витгенштейнов адъютант» талантливо обосновывал практические начинания Киселева, теоретически «укрупнял» его идеи, формулировал — на основе киселевских предположений — задачи масштабных военных преобразований.

Приехав во 2-ю армию, Киселев нашел, что в ней очень слабо поставлена квартирмейстерская служба. Дело доходило до того, что в штабе не оказалось точных карт размещения войск. Начальник штаба взялся за дело и уже через четыре месяца рапортовал Закревскому, что «квартирмейстерские офицеры объезжают уезды, описывают их и исправляют несуществующую, можно сказать, дислокационную карту».

Пестель же обосновывал теоретически значение подобной службы в армейской жизни: «Квартирмейстерский разрад (словом «разряд» он обозначал часть военного управления. — О. К.) есть та отрасль Главного штаба, в которой собираются и хранятся все сведения, нужные для военного времени и для действия противу неприятеля, производятся все ученые работы по военной части, исполняются все распоряжения для укрепления мест, для лучшего устройства движения войска и составляются все записки по сим предметам. По сему и можно сказать, что квартирмейстерский разряд есть исполнительная отрасль Главного штаба в отношении ученых предметов и действий против неприятеля».

Еще хуже обстояло дело с экспедиционным отделом штаба — армейским дежурством. Когда Рудзевич был снят со своего поста и заменен Киселевым, вместе с ним был переведен на другую должность и дежурный генерал 2-й армии, генерал-майор Игнатьев. Служба дежурного генерала фактически развалилась, многие ее сотрудники не соблюдали дисциплину, саботировали приказы начальника штаба.

Штабное дежурство «более чем в жалком положении, — сообщал Киселев Закревскому. — Чиновники плохи, а устройство еще хуже и бестолочь ужасная». Как свое большое достижение представлял начальник штаба тот факт, что через некоторое время после его назначения «дежурство учреждено и в 7 часов утра все на местах и за работою».

Пестель же разворачивал практическую деятельность генерала в теоретическое положение, обосновывая важность этого раздела штабной работы: «Главное дежурство есть та отрасль Главного штаба, в которой производятся все дела, имеющие ход и действия от лица главнокомандующего и начальника главного штаба, в которую поступают все дела и бумаги, на их имя входящие, и в которой изготовляются и пишутся все бумаги и дела, за их подписанием исходящие».

Весьма занимала Киселева и проблема полевого аудиториата — военного суда. Судные дела годами лежали без движения, солдаты и офицеры по много месяцев дожидались решения своей участи, при этом, конечно, справедливость торжествовала далеко не всегда. Начальник штаба приложил руку и к этой сфере практической деятельности. «Судные дела приводятся к окончанию и останутся только текущие», — писал он Закревскому.

О необходимости реформы военно-судной части Пестель писал и размышлял очень много: «Ни одна отрасль правления не действует столь сильно на благоустройство и благоденствие войска, сколько судебная. На благоустройство действует она тем, что, принуждая карательными постановлениями всех и каждого к исполнению своих обязанностей, соделывает все постановления действительными и заставляет исполнять оные с положительной точностью. На благоденствие действует она тем, что состояние, честь и самая жизнь всех и каждого в полной мере от нее зависит и она участь людей совершенно решает».

«Весьма бы было полезно учредить при армии постоянный и непременный полевой аудиториат, дабы тем облегчить обязанность главного начальства армии в отношении к сей части военного управления, и тем усилить или утвердить положительность и беспристрастие в ходе и действии военного суда», — пишет Пестель.

Все эти и подобные положения, собранные вместе, как раз и составляли проект военной реформы Киселева и Пестеля. Суть той ее части, которая касалась непосредственного штабного управления армией, состояла в том, чтобы, по мысли Киселева, в армии не было «частей управления», находящихся вне сферы его компетенции. «Начальник Главного штаба должен быть начальником всех», — писал он Закревскому. «Объявить начальника Главного штаба армии средоточием всего военного управления в отношении к войскам, армию составляющим» — так формулировал эту мысль Пестель.

Реформаторские притязания и самолюбие Киселева, таким образом, могли быть вполне удовлетворенными. В мае 1821 года, при личной встрече с императором в Слониме, начальник штаба подал ему «записки» «о военном устройстве и о тех предметах, которые требуют нового постановления».

Можно с уверенностью предположить, что это были те самые записки, копии и черновики которых остались в бумагах Пестеля. О том, что декабрист писал свои военно-теоретические работы, рассчитывая на то, что они попадут в руки царя, свидетельствует, например, близкий к Пестелю майор Николай Лорер.

Однако эти «записки» постигла печальная участь: царь отдал их Ивану Дибичу — начальнику штаба 1-й армии, который через несколько месяцев выдал их как свой собственный труд. «Два года я сидел, думал, подал и вижу, что остался в дураках», — сетовал по этому поводу Киселев.

Важной сферой совместной работы Пестеля и Киселева было улучшение боеспособности армии. Самым главным из дошедших до нас фактов такого рода стала организация учебного батальона при армейском штабе. Батальон этот был необходим: к концу 1810-х годов российские вооруженные силы все еще никак не могли прийти в себя после войны с Наполеоном. В армейских частях не было никакого единообразия: ни в военной форме, ни в вооружении, ни в подготовке солдат и офицеров. В учебный батальон приглашались представители всех армейских полков; предполагалось, что им преподадут основные «правила службы». Эти правила вернувшиеся из учебного батальона военнослужащие должны были распространить среди своих товарищей.

Дело было поставлено на широкую ногу: при батальоне были организованы юнкерские и ланкастерские школы, школы для горнистов, барабанщиков и писарей. Командирам армейских частей разного уровня предписывалось составлять подобные учебные команды в своих подразделениях. Естественно, что не все подчиненные Витгенштейна приветствовали это начинание: оно добавляло им немало хлопот. В частности, резко против выступал генерал Рудзевич. Но все же победа в данном случае осталась за Киселевым. Начальник штаба очень гордился этим своим начинанием и писал Закревскому о том, что в деле организации батальона «все стремится к усердию к достижению дела».

Немало сил на его организацию положил и Пестель. Он, в частности, составил весьма понравившийся Киселеву приказ о создании батальона; он же сам принимал участие в обучении солдат. В своих записках адъютант главнокомандующего многократно теоретически обосновывал важность такого рода учебных заведений для армии, в его библиотеке присутствовали и всякого рода пособия для рекрутских и ланкастерских школ.

Но все же самым важным полем совместной работы Киселева и Пестеля оказалась не военная реформа и даже не организация учебного батальона. Много сил и времени они отдали на то, чтобы поставить на должный уровень полицейскую службу в армии.

«Полиция в армии необходима», «дух времени заставляет усиливать часть сию», — писал Киселев Закревскому. Для реализации своего замысла начальник штаба вместе с корпусным командиром Иваном Сабанеевым составил и подал по команде особый проект об учреждении тайной полиции. Проект был отклонен, и в июле 1821 года Киселев организовал такую полицию на свой страх и риск — без согласования с высшим командованием. «Тайные розыски» сразу же стали приносить свои плоды: полиция «много обнаружила обстоятельств, чрез которые лица и дела представились в настоящем виде».

Составленное в 1823 году под руководством Киселева новое «Положение об учреждении при 2 армии Высшей полиции» поразительным образом перекликается с размышлениями Пестеля, изложенными в составленной в начале 1820-х годов «Записке о государственном правлении». Правда, если Киселев планировал подобный орган лишь для 2-й армии, то Пестель, называвший тайную полицию Вышним Благочинием, — для всей России. Как и в случае с военными реформами, Пестель теоретически обосновывал, укрупнял идеи начальника штаба.

Высшая армейская полиция должна существовать «в непроницаемой тайне», действия ее необходимо «поставить в совершенную неизвестность от тех лиц, над коими она обязана иметь свой надзор», — гласит киселевское «Положение». «Вышнее Благочиние требует непроницаемой тьмы», необходимость же соблюдения тайны в данном случае «происходит от усилий зловредных людей содержать свои намерения и деяния в самой глубокой тайне, для открытия которой надлежит употребить подобное же средство, состоящее в тайных розысках», — утверждает Пестель.

Согласно «Положению» действиями полиции руководит директор, который «состоит в главном штабе армии под собственным распоряжением главнокомандующего» и исполняет свои функции с помощью специально организованной канцелярии, действующей в «строжайшей тайне». Пестель же поручает Вышнее Благочиние «единственно государственному главе сего приказа, который может оное устраивать посредством канцелярии, особенно для сего предмета при нем находящейся»; «образование канцелярии по сей части должно непременно зависеть от обстоятельств, совершенно быть предоставлено главе и никому не быть известным, кроме ему одному и верховной власти».

Киселев считает, что в тайные агенты следует вербовать «людей благородных и по хорошему воспитанию способных быть верными орудиями для отвращения зла, а не бесчестными клеветниками, годными только для размножения оного». «Для тайных розысков должны сколь возможно быть употреблены люди умные и хорошей нравственности; от выбора сего наиболее зависит успех в приобретении сведений и содержание оных в надлежащей тайне», — вторит ему Пестель.

Характерно, что сферы деятельности органов сыска Пестель и Киселев тоже представляют себе в общем одинаково. Одна из главных сфер — слежка за «настроением умов». «Нет ли между войсками ропота, вредных мыслей и тайных сходбищ? Не возобновляются ли уничтоженные масонские ложи и нет ли суждений о делах политических?.. В чьем доме чаще сходятся в приметном количестве офицеры?» — эти вопросы, по мнению Киселева, должны составлять «предметы наблюдения» тайных агентов. По мнению же Пестеля, «тайные вестники» должны «узнавать, как располагают свои поступки частные люди: образуются ли тайные и вредные общества, готовятся ли бунты, распространяются ли соблазн и учение, противное законам и вере, появляются ли новые расколы, и, наконец, происходят ли запрещенные собрания и всякого роду разврат».

Как видно из сопоставления этих двух документов, они близки не только по содержащимся в них идеям, но и по форме выражения этих идей. Уместно предположить, что «Положение об учреждении при 2 армии Высшей полиции» — плод совместного творчества начальника штаба и «витгенштейнова адъютанта». Очевидно также, что та часть «Записки о государственном правлении», где Пестель повествует об образовании Вышнего Благочиния, написана под непосредственным влиянием военно-полицейских идей Киселева.

Пестель не только теоретически разделял взгляды начальника штаба на организацию полиции. Он еще и сам довольно активно работал в роли «тайного вестника» — причем, конечно, не рядового шпиона, а организатора подобной работы. И эту работу, как и деятельность по подготовке армейских реформ, Пестель не оставил, даже уйдя в конце 1821 года из штаба.

Пестель был хорошо осведомлен о всякого рода контрабандистах, орудующих в крае, прекрасно знал, кто из военнослужащих им пособничает. Когда он стал командиром Вятского полка, то сразу же потребовал от Киселева замены одного из замешанных в контрабанде офицеров — подполковника Каспарова. Вообще очевидно, что именно борьба с контрабандой была основным полем его военно-полицейской деятельности. Из переписки Пестеля с родителями выясняется, что в 1825 году ему было даже поручено вести некое дело о контрабанде, находившееся под личным контролем «государя и великого князя».

Обсуждая с сыном эту сторону его деятельности, мать предостерегала его от излишней строгости в выполнении обязанностей. Сетуя на то, что сын не приехал домой летом 1825 года, она писала ему: «Не могу тебе высказать, мой дорогой друг, как я огорчена, когда подумаю, что ты мог провести месяца два с нами и что мы лишились этого счастья из-за плутовства этих несчастных контрабандистов. Но все-таки я думаю в то же время, что они попадут в твои руки, и что ты, судя преступление по всей беспристрастной строгости закона, пощадишь отдельных лиц со всей гуманностию человека и христианина к своему ближнему, не обращая внимания ни на какие расчеты чисто мирские».

«Бог да руководит тебя в решении этого дела, которое тебе поручено. Оно тебе будет стоить немалых хлопот, потому что жиды и контрабандисты умеют очень ловко запутать дело. Прими все меры предосторожности и будь построже, потому что это именно от тебя требуется, иначе ты будешь виноват. Да поможет тебе Бог в этом трудном деле», — советовал сыну Пестель-старший. Иван Борисович надеялся, что успешное выполнение задания принесет сыну генеральский чин.

В сферу деятельности Пестеля входил и надзор за проведением следствия в отношении провинившихся военнослужащих. Так, в 1821 году он писал Киселеву о некоем «офицере Акинке», попавшем под следствие. Суть этой истории неизвестна, но из письма следует, что по заданию начальника штаба Пестель вел параллельное, неофициальное расследование. И информировал начальника штаба, что, хотя «не имел возможности собрать все подробности о преступлении и о следствии», все же считает, что офицера «необходимо наказать довольно строго, чтобы это произвело впечатление, однако же без разглашения этого дела слишком публично».

Активно занимался Пестель и наблюдением за «настроением умов» и поведением офицеров 2-й армии. Из его переписки с Киселевым известно, например, о том, что на всех без исключения офицеров 2-й армии Пестель вел секретную картотеку. А начальник штаба, санкционировавший подобные занятия, пользовался этими материалами в своей практической деятельности. Впоследствии, приняв под команду Вятский полк, Пестель постарался удалить из него не только контрабандиста Каспарова, но и всех неблагонадежных младших командиров.

Естественно, что вся эта работа была бы невозможна без целого штата специальных осведомителей. И именно их действий справедливо опасался в 1825 году капитан Аркадий Майборода, подавая донос на своего командира. Причем тот же Майборода считал, что Пестель вербовал своих агентов прежде всего из среды местных евреев.

Очевидно, что военно-полицейская деятельность была для Пестеля непосредственно связана с деятельностью заговорщика. Она способна была упрочить его положение в штабе, предоставляла доступ к секретной штабной информации, открывала возможность получать сведения о настроениях в солдатской и офицерской среде. Поэтому свои обязанности «тайного вестника» Пестель исполнял совершенно бестрепетно.

По крайней мере, никаких угрызений совести не видно из датированного 1822 годом письма Пестеля к Киселеву. В этом письме Пестель обвинял в «вольнодумстве» майора Вятского полка Гноевого: «Он даже опасен для действительной службы, так как он ее всегда критикует. Конечно, верно, что действительная служба немного хлопотлива и очень утомительна. Это заставляет офицеров самих по себе держаться подальше от нее. Поэтому надо стараться уничтожить это нерасположение к службе, приохочивая к ней и служа для других примером. Он же, напротив, только и делает, что разглагольствует против этой службы. Если бы он был более образованным и просвещенным, я счел бы его за карбонария». Не известно, был ли Гноевой на самом деле вольнодумцем. Известно только, что он был в числе недовольных назначением Пестеля полковым командиром.

Но Киселев в вопросах офицерского «вольнодумства» Пестелю доверял. Его действия не вызывали морального протеста в начальнике штаба — Гноевой вскоре был убран из полка. А сам Киселев в том же 1822 году писал Закревскому по поводу другого «вольнодумца», капитана князя Федора Шаховского: «Отставьте Шаховского и удалите от военной службы всех тех, которые не действуют по смыслу правительства — все они в английском клубе безопасны, в полках же чрезмерно вредны. Дух времени распространяется повсюду и некоторое волнение в умах заметно. Радикальные способы к исторжению причин вольнодумства зависят не от нас; но дело наше не дозволять распространяться оному, укрощать сколько можно зло. Неуместная и беспрерывная строгость возродит его, а потому остается зараженных удалять и поступать с ними, как с чумными: лечить сколько возможно, но сообщение воспрещать».

Вполне естественно, что эти «мнения» Киселева не распространялись на самого Пестеля. Зато в лице начальника штаба Пестель — до 1823 года — имел мощную поддержку; пожалуй, это был главный результат всей штабной деятельности декабриста. Поддержка эта выражалась прежде всего в том, что Киселев не давал хода доносам на руководителя Южного общества. Так, например, в 1822 году командир Уфимского пехотного полка полковник Добровольский написал Киселеву письмо, в котором прямо обвинил Пестеля в принадлежности к тайному обществу. Но письмо это не имело никаких последствий.

Документы свидетельствуют: до 1823 года Пестель вполне доверял Киселеву, безусловно мыслил его собственным союзником. Составляя для генерала программу армейских реформ, он предлагал «вручить» начальнику штаба «полное начальство над интендантскою, полицейскою, инженерною, артиллерийскою и всеми прочими частями управления». Если бы император утвердил это положение, сподвижник Пестеля генерал-интендант Юшневский по службе оказался бы подчиненным Киселева. Очевидно, что удачное сотрудничество с Киселевым было для Пестеля важнее, чем служебная независимость Юшневского.

«Пестеля почитал человеком умным, но безнравственным», — утверждал Киселев в начале 1826 года, после ареста Пестеля. Действительно, штабная деятельность руководителя Южного общества высокой нравственностью не отличалась. Однако нравственностью не отличалась и деятельность самого Киселева: либеральные убеждения не мешали ему плести интриги и организовывать тайную полицию для слежки за инакомыслящими. И личные качества начальника штаба не были тайной для близко знавших его людей, в том числе для Пушкина. Поэт считал Киселева «временщиком», для которого «нет ничего священного», «придворным», которому ровно ничего не стоят все его «обещанья». «Он из числа тех людей, которые дружатся со свободой, обнимают ее с намерением после оковать ее в свою пользу, чего они, однако же, никогда не дождутся: явятся люди побойчее их, которые будут собирать плоды с их преступного посева» — такими словами характеризовал начальника штаба 2-й армии злой, но проницательный современник Филипп Вигель.

Ни в одном дошедшем до нас документе, написанном рукой Киселева, ни в одном его частном письме нет ни слова о том, что начальник штаба готов был поддержать русскую революцию. Более того, переписка Киселева рисует его верным подданным, который, несмотря на вольнолюбивые взгляды, главным делом своей жизни считает служение монарху и оправдание высочайшего доверия.

Однако верный подданный, по-настоящему заботящийся о «здоровом духе» вверенных ему войск, вряд ли будет обсуждать в кругу офицеров-заговорщиков «Русскую Правду» — проект государственного переустройства после победы военной революции. Вряд ли он будет и покровительствовать членам политического заговора, класть под сукно доносы на них, давать им возможность уничтожать компрометирующие документы. Не случайно заговорщики знали начальника штаба как человека, который «более приносил обществу (тайному. — О. К.) пользы, нежели вреда». А император Александр I, чьей дружбой Киселев особенно гордился, и вовсе считал его «секретным миссионером» тайных обществ.

Вернее другое: по авторитетному замечанию того же Пушкина, дважды зафиксированному в дневнике его друга Александра Тургенева, некоторые высшие российские сановники и военные, в том числе и Киселев, «все знали и ожидали: без нас дело не обойдется».

Киселев «ожидал» итога конспиративной деятельности Пестеля, при этом по возможности стараясь не компрометировать себя прямыми связями с тайным обществом. Анонимный доносчик в 1826 году утверждал, что Киселев и такие, как он, зная о заговоре, умело «удерживали себя на черте неприкосновения». Начальник штаба помогал заговорщикам тогда, когда результаты этой помощи не могли вредить его карьере. Если же помогать им значило ставить под сомнение собственную «благонадежность» — покровительство Киселева прекращалось.

«Каждый век, каждый народ имел несколько знаменитых мужей, коих гений предшествовал времени, раскрывал сокрытые для прочих тайны будущего и был для сограждан своих водителем и подпорою. Но века проходят, все тлеет, а гений их живет и научает нас жить. Подражать им есть добродетель; но каждому мнить, что он рожден, чтобы занять место сих блистательных украшений человечества — есть химера вредная, для людей пагубная и заключающая в себе бедствия беспредельные», — писал Киселев в своем дневнике. Действия генерала в 1820-х годах позволяют предположить: он не относил себя к разряду «каждых» и был уверен, что рожден для великого поприща. Собственную судьбу генерал соотносил с судьбой Наполеона. История же наполеоновской жизни свидетельствовала: великим человеком легче всего было стать в эпоху великих исторических потрясений и революций.

Самый яркий и самый известный эпизод служебной деятельности Пестеля в штабе армии — его бессарабские командировки. В первой половине 1821 года подполковник Пестель, по его собственным словам, «употреблен был в главной квартире 2-й армии по делам о возмущении греков и по сим же делам был трикратно посылай в Бессарабию, представив тогда начальству две большие записки о делах греков и турок».

Для того чтобы правильно понять смысл, который вкладывал сам Пестель в свои бессарабские командировки, необходимо прежде всего представить себе историческую ситуацию, на фоне которой они происходили.

Еще в XV веке турки завоевали Константинополь, Балканы и Адриатическое побережье Средиземного моря. На этих землях была основана Османская империя (Оттоманская Порта) — мощная сверхдержава, под контролем которой оказались, в частности, важнейшие для международной торговли проливы из Черного в Средиземное море. Последующие 400 лет прошли под знаком постоянного противоборства — дипломатического и военного — Османской империи с европейскими государствами, в том числе и с Россией.

В частности, русское правительство всегда волновала судьба подчиненных Порте и сопредельных России дунайских княжеств Молдавии и Валахии. Княжества эти в начале XVIII века Россия включила в сферу своих национальных интересов. Согласно заключенному после Русско-турецкой войны 1768–1774 годов Кючук-Кайнарджийскому мирному договору Молдавии и Валахии предоставлялась автономия, а России — право официального покровительства им.

По принятому султаном «в разъяснение» Кючук-Кайнарджийского мира торжественному заявлению (хатти-шерифу) никто из турецких должностных лиц не имел права пересекать границы княжеств; положение это в полной мере относилось и к вооруженным силам. Однако территория княжеств по-прежнему входила в состав Османской империи, и вполне естественно, что Россия тоже не имела права вводить туда свои войска. Впоследствии все эти положения несколько раз подтверждались договорами России с Турцией.

С XVI века покоренные народы Балканского полуострова вели с Османской империей национально-освободительную борьбу. В XVIII веке, когда начался естественный процесс ослабления и разложения сверхдержавы, борьба усилилась. Россия, особенно в эпоху правления императрицы Екатерины II, эту борьбу активно поддерживала и использовала в своих целях. Национально-освободительная борьба продолжалась и в XIX веке. И одним из ее эпизодов как раз и стал вспыхнувший в начале 1821 года мятеж молдавских и валашских греков, поддержанный восстанием в самой Греции. Именно эти события и дали начало греческой освободительной революции.

Одну из главных ролей в событиях 1821 года играл 29-летний генерал-майор русской службы князь Александр Константинович Ипсиланти — личность, оставившая заметный след не только в русской, но и в мировой истории. По национальности Ипсиланти был греком — сыном эмигрировавшего в Россию господаря (правителя) Молдавии (1799–1802) и Валахии (1802–1806). Семья будущего руководителя греческих повстанцев была очень богатой: ее владения в России и Турции приносили годовой доход в 120 тысяч рублей.

Несмотря на свое происхождение, князь Ипсиланти был человеком Александровской эпохи и декабристского мировоззрения. С 14 лет воспитывавшийся в России и учившийся в петербургском Педагогическом институте, греческий аристократ был связан с русскими людьми общностью карьеры российского военного, а также тесным боевым братством. С 1808 года он служил в кавалергардах, принимал участие в Отечественной войне и заграничных походах. Был кавалером нескольких боевых орденов и золотой шпаги «За храбрость». В августе 1813 года, в бою под Дрезденом, Ипсиланти потерял правую руку. В 1816 году был назначен флигель-адъютантом, в 1817 году стал генерал-майором и командиром гусарской бригады. Русскими офицерами были и трое его младших братьев — Дмитрий, Георгий и Николай.

Среди друзей и знакомых Александра Ипсиланти — множество знаменитых людей первой четверти XIX века. Князь лично знал императора Александра I, дружил с Денисом Давыдовым, был знаком с Пушкиным. Он постоянно вращался в кругу южных вольнодумцев, был для них безусловно своим. Правда, разделяя общие для многих аристократов тех лет вольнолюбивые мечтания, Ипсиланти желал свободы не столько для России, сколько для своей родины, которой он считал Грецию. Поэтому он не был членом декабристских организаций, а весной 1820 года вступил в греческое тайное общество Филики Этерия (в переводе с греческого — «Дружеское общество»). В России эту организацию часто называли Гетерией.

Этерия возникла на два года раньше Союза спасения, в 1814 году, и не в столице, а на окраине России — в Одессе. Типологически Этерия была очень близка к российским тайным обществам. Ее создатели, как и создатели первого декабристского союза, заимствовали формы своей деятельности у масонских лож. В обществе было принято несколько степеней «посвящения», прием в Этерию и переход в более высокую степень сопровождались заимствованными у масонов сложными обрядами и клятвами. Подобно Союзу благоденствия, до конца 1810-х годов Этерия занималась лишь мирной пропагандой идей освобождения Греции от власти турок. Правда, в отличие от декабристов члены Этерии принимали в свои ряды не только дворян, но и негоциантов, и даже крестьян.

Вступив в Эгерию и благодаря своему происхождению сразу же заняв в ней лидирующие позиции, Ипсиланти решительно отверг идею пропаганды и занялся подготовкой вооруженного восстания. Прекратился прием «простых людей» в организацию, упростилась ее структура. Был принят устав Этерии, построенный на началах строгой военной дисциплины и безусловного подчинения приказам единого лидера — самого Александра Ипсиланти. Касса общества сосредоточилась в руках Ипсиланти, он занялся покупкой оружия. В Кишиневе была организована тайная типография. К началу 1821 года руководитель Этерии уверился, что его структура готова к реальному действию.

Вечером 22 февраля 1821 года Ипсиланти в сопровождении нескольких сторонников, в том числе своих братьев Николая и Георгия, перешел пограничную реку Прут. Оказавшись в молдавском городе Яссы, где его уже ждали и куда стали стекаться его многочисленные сторонники, Ипсиланти провозгласил начало восстания.

Переход князя через границу вызвал в русском обществе бурю восторга. В высшем свете собирали деньги для восставших греков, многие русские дворяне стремились вступить в войско Ипсиланти.

«Дело» греков сразу же воспели российские вольнолюбивые поэты. Вильгельм Кюхельбекер написал знаменитую «Греческую песнь»:

Ему вторил Федор Глинка:

В обществе распространялись слухи, что император Александр I собирается послать в помощь Ипсиланти войска под командованием генерала Алексея Ермолова — знаменитого «проконсула Кавказа». По этому поводу сочинил стихотворение Кондратий Рылеев:

Подвигом Ипсиланти восхищался и Пушкин. «Первый шаг Ипсиланти прекрасен и блистателен! Он счастливо начал. — 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! Отныне и мертвый или победитель он принадлежит истории», — писал он. Пушкин называл Ипсиланти «великодушным греком», а его «дело» воспел, в частности, в стихотворении «Война»:

Поэт, живший тогда в ссылке в Кишиневе, внимательно следил за происходившим в княжествах. В начале мая 1821 года через «молодого француза», который отправлялся в Грецию, он передал для Ипсиланти письмо. Пушкин всерьез обдумывал возможность присоединиться к отряду мятежного князя и сообщал лицейскому другу Антону Дельвигу: «Скоро оставляю благословенную Бессарабию; есть страны благословеннее. Праздный мир не самое лучшее состояние жизни».

Однако и сам Ипсиланти, и те, кто ему сочувствовал в России, прекрасно понимали, что он не сможет победить регулярную турецкую армию во главе греческих «патриотов» и русских добровольцев, плохо вооруженных и зачастую не имевших никакого понятия о военном деле. Победить он мог в одном случае — если бы Россия оказала ему военную помощь. Понимал это и Пушкин. «Важный вопрос: что станет делать Россия; займем ли мы Молдавию и Валахию под видом миролюбивых посредников; перейдем ли мы Дунай защитниками свободных греков и врагами их врагов?» — размышлял он. Реальной силой, на которую возлагали свои надежды сторонники Ипсиланти, была 2-я армия.

Шансы на российскую военную поддержку у Ипсиланти были — восторг по поводу его поступка разделяли и крупные российские военачальники начала XIX века. Так, например, генерал Киселев писал: «Ипсилантий, перейдя за границу, перенес уже имя свое в потомство. Греки, читая его прокламацию, навзрыд плачут и с восторгом под знамена его стремятся. Помоги ему Бог в святом деле; желал бы прибавить и Россия». Греческий мятежник был старым и довольно близким другом Киселева, и начальник армейского штаба очень надеялся на то, что император Александр поддержит восставших греков. Киселев был безусловным сторонником военного вторжения 2-й армии в княжества.

Однако главным из тех, на кого возлагал свои надежды Ипсиланти, был командир 16-й пехотной дивизии генерал-майор Михаил Орлов. Его дивизия входила в состав 6-го корпуса 2-й армии. Именно эта дивизия несла пограничные обязанности, части ее были расквартированы по берегу пограничной реки Прут. Дивизионный штаб располагался в Кишиневе.

Генерал-майор Орлов был хорошо известен современникам. Герой Отечественной войны, подписавший акт о капитуляции Парижа, а затем выполнявший сложные дипломатические поручения в Скандинавии, участник литературного общества «Арзамас» и близкий приятель Пушкина, в начале 1810-х годов — любимец государя, а впоследствии один из самых ярких лидеров декабризма, он был человеком незаурядным. Получив дивизию, Орлов практически сразу же завоевал доверие нижних чинов отменой телесных наказаний и гуманными приказами. Жестокие офицеры, тиранившие солдат, были отданы под суд и понесли наказание. При полках стали организовываться ланкастерские школы. Орлов, и до того весьма известный в кругах вольнолюбиво настроенных современников, стал в начале 1820-х годов кумиром солдат своей дивизии. Дивизию же эту Орлов рассматривал как ударную силу будущей русской революции, а себя видел единственным и безусловным лидером этой революции.

Для Орлова были характерны не только незаурядность и вольнолюбивые взгляды, но и непомерное честолюбие и властолюбие, странные даже для эпохи всеобщего поклонения Наполеону. Они привели генерала к явно преувеличенному представлению о собственных силах и влиянии в обществе и армии. «Высокого роста, атлетических форм, весьма красивый, он имел манеры, которые обличали в нем в высшей степени самолюбие» — таким запомнился Орлов его ближайшему соратнику, декабристу Владимиру Раевскому.

От мнения Раевского немногим отличается и мнение близкого друга Орлова, генерал-майора Дениса Давыдова — знаменитого поэта-партизана, придерживавшегося весьма радикальных для той эпохи воззрений. Сравнивая российский деспотизм с «крепостью», которая неминуемо должна быть разрушена, Давыдов писал Киселеву, что Орлов «идет к крепости по чистому месту, думая, что за ним вся Россия двигается». Между тем на самом деле за ним никого нет.

Когда в начале 1821 года в Москве собрался последний съезд Союза благоденствия, Орлов предложил на нем свои знаменитые «неистовые меры» для немедленной подготовки революции. Согласно воспоминаниям участника съезда Ивана Якушкина, «меры» эти состояли в том, чтобы, во-первых, «завести тайную типографию или литографию, посредством которой можно было бы печатать разные статьи против правительства и потом рассылать по всей России», а во-вторых, «завести фабрику фальшивых ассигнаций, чрез что, по его мнению, тайное общество с первого раза приобрело бы огромные средства и вместе с тем подрывало бы кредит правительства».

Согласно же поданному императору доносу на Союз благоденствия, Орлов на Московском съезде «ручался за свою дивизию, требовал полномочия действовать по своему усмотрению; настаивал на учреждении невидимых братьев, которые бы составили центр и управляли всем; прочих предлагал разделить на языки (по народам: греческий, еврейский и проч.), которые бы как лучи сходились к центру и приносили дани, не ведая кому»; разговор шел также «о заведении типографии в лесах, даже делании там фальшивых ассигнаций, для доставления обществу потребных сумм».

Услышав несогласие со своими «мерами», Орлов покинул съезд. Однако идея стать единоличным лидером будущей революции не покинула его.

Убежденность в собственном лидерстве и вера в свое влияние на людей одушевляли Орлова всегда: и в тайном обществе, и вне его. Согласно свидетельству мемуариста Филиппа Вигеля, приехав в Кишинев, к месту своей службы, Орлов «нанял три или четыре дома рядом и стал жить не как русский генерал, а как русский боярин. Прискорбно казалось не быть принятым в его доме, а чтобы являться в нем, надобно было более или менее разделять мнения хозяина. Домашний приятель, Павел Сергеевич Пущин (генерал-майор, командир бригады в дивизии Орлова. — О. К.), не имел никакого мнения, а приставал всегда к господствующему. Два демагога, два изувера, адъютант К. А. Охотников и майор В. Ф. Раевский… с жаром витийствовали». «На беду, попался тут и Пушкин, которого сама судьба всегда совала в среду недовольных». Одним из посетителей кишиневского дома Орлова оказался Александр Ипсиланти.

Близкий к семье Ипсиланти современник событий, греческий историк И. Филимон рассказывал: «Находясь с Орловым в дружеских отношениях и будучи вполне уверенным в его либеральных чувствах, Ипсиланти откровенно объяснил ему, в чем заключались его цели относительно Греции, и усиленно добивался, чтобы тот со всеми войсками, которыми командовал, участвовал в переходе через Прут. Из этого определенно вытекало, что Ипсиланти посредством этого шага делал виновным либо императора перед султаном в нарушении договоров, либо Орлова перед императором в неподчинении. В результате последовало бы, в первом случае, объявление войны со стороны Турции, а во втором — объявление вне закона Орлова».

Филимон считал, что соглашение между двумя генералами было достигнуто. При этом, когда Орлов выразил опасения, что его могут сместить, «Ипсиланти их рассеял, предложив, что он сам немедленно перейдет за Дунай с греками, Орлов же с русскими вступит в княжества как самостоятельный начальник. Но какой-то несчастный случай расстроил этот план. На Орлова был написан донос, его тотчас же отстранили от командования авангардом и отправили в Петербург».

В целом это свидетельство подтверждается и другими источниками, например, воспоминаниями Вигеля о том, что дом Орлова в Кишиневе «перед своим великим и неудачным предприятием» нередко посещал «русский генерал князь Александр Ипсиланти» со своими единомышленниками.

Однако в частностях греческий историк явно ошибается. Так, например, приказ об отстранении Орлова от командования дивизией последовал через два года и три месяца после начала мятежа в княжествах. Причиной же этого отстранения послужили отнюдь не переговоры с Ипсиланти, а следственное дело майора Владимира Раевского, занимавшегося с ведома своего дивизионного начальника революционной агитацией в солдатской среде.

Вряд ли стоит разделять и уверенность Филимона в том, что Орлов был готов к самостоятельным действиям на территории княжеств. Опытный военный, он не мог не понимать, что для того, чтобы развернуть дивизию к походу, было необходимо немалое время, и приготовиться к вторжению в княжества в полной тайне от корпусного командира и армейского начальства было невозможно в принципе. Если же эти приготовления стали бы известны, то они привели бы к немедленной отставке Орлова задолго до того, как его войска начали бы переходить границу. Генерала, невзирая ни на какую популярность, ожидали бы арест и военный суд. О том, что Орлов хотел помочь грекам, но не собирался без приказа входить в княжества, сам он, например, писал в частном письме: «Ежели бы 16-ю дивизию пустили на освобождение (курсив мой. — О. К.), это было бы не худо. У меня 16 тысяч человек под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить».

Вернее другое: и Орлов, и Ипсиланти были уверены, что император Александр поддержит восстание и отдаст 2-й армии приказ о вторжении в княжества. И тогда Орлов, командир пограничной дивизии, которая первой войдет в княжества, получит шанс проявить себя, возможно, даже и в каких-то самостоятельных действиях. И вернется в Россию «спасителем греков». При этом, конечно, значительно увеличивались его шансы стать руководителем революции в России.

Очевидно, во многом следствием этой договоренности стало письмо Ипсиланти к царю, написанное через два дня после перехода границы. В нем мятежный князь объяснял мотивы своего поступка и просил Александра I о военной помощи.

Документы свидетельствуют: у Орлова и Ипсиланти был и некий «запасной вариант»: уговорить начальство 2-й армии войти в княжества не для поддержания «дела греков», а для защиты мирного населения от мести турок. По этому поводу Орлов переписывался с Киселевым; правда, впоследствии эта переписка была уничтожена. А Ипсиланти через своих гражданских сторонников в Молдавии и, в частности, через молдавского господаря, участника Этерии Михаила Суццо инспирировал обращение дворян и духовенства за помощью лично к Витгенштейну, минуя царя.

Начало выступления Ипсиланти застало официальные власти приграничных районов врасплох. Никакой положительной информации о событиях в Яссах у властей не было. Из России в Молдавию начался массовый исход этнических греков. В Бессарабии появились первые беженцы: молдаване-и валахи, опасавшиеся мести турок. При этом было неясно, является ли «предприятие» князя его собственной инициативой, или он действовал по согласованию с императором Александром. Многие склонялись к тому, что сам генерал-майор никогда не решился бы на такую авантюру. «Определенно, что Россия со всем этим согласна и я очень боюсь, что скоро она официально примет участие во всей этой истории», — доносил австрийский агент в Одессе через четыре дня после перехода Ипсиланти границы.

Доходило до курьезов: новороссийский генерал-губернатор Ланжерон, как и все, не понимавший, что происходит, 24 февраля обратился с письмом к самому Ипсиланти. В письме он прямо спрашивал греческого мятежника о том, поддерживает ли его российский монарх и следует ли самому Ланжерону продолжать выдавать паспорта всем желающим присоединиться к восстанию. «Его Величеству императору обо всем известно и ваше превосходительство ничем не рискует, выдавая паспорта всем, кто желает присоединиться ко мне и возвратиться к себе на родину», — отвечал Ипсиланти. И Ланжерон, в целом сочувствовавший грекам, продолжил выдачу паспортов — о чем впоследствии очень пожалел.

Кажется, единственным, кто не потерял голову, оказался главнокомандующий 2-й армией генерал Витгенштейн. Никакой радости по поводу происходившего, а тем более сочувствия к Ипсиланти, он не испытывал, на обращение молдавских дворян и духовенства сначала никак не отреагировал и приказа армии придвинуться к границе не отдал. Витгенштейн решил не принимать никаких самостоятельных действий и дождаться решения вопроса «на высшем уровне» — чем вызвал раздражение горячо сочувствовавшего грекам Киселева.

Однако и верховной российской власти, и властям местным — военным и гражданским — была нужна прежде всего достоверная информация о происходящем в княжествах. Только на основании достоверных сведений они могли принимать решения, от которых в итоге зависели судьбы войны и мира в Европе. И сбор этой информации был доверен подполковнику Павлу Пестелю. В первой половине 1821 года Пестель действительно трижды ездил собирать сведения о событиях в Молдавии и Валахии, по итогам этих поездок он предоставлял своему начальству несколько обширных донесений и писем.

Первая, самая важная для «дела греков» командировка Пестеля состоялась между 26 февраля и 8 марта 1821 года — то есть через несколько дней после начала «предприятия» Ипсиланти. Представленное Пестелем по итогам командировки донесение содержало первые более или менее достоверные сведения о происходивших в княжествах событиях. Донесение это, дошедшее до наших дней, позволяет судить о позиции руководителя Южного общества в «деле греков».

Подполковник собирал сведения в Кишиневе, опрашивая о деятельности Ипсиланти должностных лиц российских приграничных районов. Однако только официальным сбором информации он не ограничился. Опытный военный разведчик, он нелегально, «переодетым» перешел границу с Турцией, пробрался в Яссы, где встретился и поговорил с самим Ипсиланти, объехал окрестные города и — согласно некоторым сведениям — побывал даже в областях, пограничных с Турцией. Командировка эта была очень опасной: в случае разоблачения русский лазутчик, пойманный «без мундира» на чужой территории, не должен был ждать помощи от своего правительства. Он неминуемо был бы казнен турками.

Можно с большой долей уверенности предположить, что предприятие Ипсиланти вызывало у Пестеля сочувствие и симпатию — и здесь его позиция мало чем отличалась от позиции Пушкина, Орлова или Киселева. Ипсиланти и Пестель были давно знакомы, в 1810-х годах они оба состояли в одной масонской ложе, Ипсиланти, как и Пестель, в прошлом служил в кавалергардах. Есть свидетельства, что впоследствии в беседах с членами тайного общества Пестель «выхвалял» «упорное действие» греков «к восстановлению своего отечества».

Однако никакие личные отношения и симпатии не нашли отражения в тексте донесения подполковника. Не нашли они отражения и в частном письме к Киселеву по итогам командировки. Тексты эти — блестящий образец официально-делового стиля эпохи 1820-х годов. Они поражают своей основательностью и в то же время лаконичностью. Какие бы то ни было выводы, а тем более рекомендации в адрес властей в них отсутствуют. На первый взгляд они — только лишь талантливое изложение собранных сведений. Однако подобраны и сгруппированы описываемые факты совершенно определенным образом.

В обоих документах акцент сделан отнюдь не на освободительной стороне деятельности вождей восставших. «Если существует 800 тысяч итальянских карбонариев, то, может быть, еще более существует греков, соединенных политическою целию… Сам Ипсиланти, я полагаю, только орудие в руках скрытой силы, которая употребила его имя точкою соединения», — пишет Пестель в письме Киселеву.

В официальном донесении эта фраза отсутствует, однако сообщается, что российский генеральный консул в Валахии назвал «карбонарием» Тудора Владимиреску — «сторонника» Ипсиланти, который, воспользовавшись смутой в княжествах, убивал и грабил валашских бояр. Конечно, слово «карбонарий» в данном контексте — метафора, обозначающая участника общеевропейского революционного заговора.

Пестель передает содержание прокламации Владимирес-ку, подтверждающее именно революционный, а не освободительный характер его действий: «Он (Владимиреску. — О. К.) объясняет, что поступок его не имеет целию возмущение противу Порты, но одно только сопротивление злодеяниям валахских бояр и различных чиновников, употребляющих во зло свою власть».

При этом в донесении подробно повествуется о жестоких расправах восставших греков с мирными турецкими обывателями. Пестель рассказывает, например, о том, как в городе Галац греки убивали турок, «которые все сбежались в дом начальника турецкой полиции. Греков было около 600 человек, а турок только 80. Битва продолжалась 4 часа и наконец все турки были истреблены. Греков же убито 12 человек, ранено 6. Дом, служивший туркам защитою, был во время перестрелки зажжен греками, от чего несколько соседних лавок и амбаров также соделались добычею пламени». Подобным же образом происходило избиение турок греками в Яссах, а потом и во всей Молдавии, и «число таковых погибших простирается до 200 человек».

Естественно, что подобные действия повстанческих отрядов вызвали панику среди обывателей, и прежде всего не поддерживавших Ипсиланти и боявшихся мести турок молдаван. Обыватели «пришли к нашей границе для перехода в Бессарабию, желая сим способом отвратить от себя бедствия, нераздельные с каждым возмущением», — пишет Пестель. Проблема беженцев стала, таким образом, весьма острой для России.

Однако, если бы это донесение Пестеля состояло только из перечисления этих и подобных фактов, его в общем можно было бы принять за объективный, хотя и чуть-чуть тенденциозный отчет о командировке. Но заканчивается донесение небольшой информационно-аналитической частью. Пестель поясняет, что он имеет в виду, называя Ипсиланти «орудием в руках скрытой силы».

«Что же касается до возмущения греков и поступков Ип-силантия и Владимирески, то оные могут иметь самые важные последствия; ибо основаны на общем предначертании давно сделанном, зрело обдуманном и всю Грецию объемлющем. Я однако же за достоверность сведений, по сему предмету мною собранных, не ручаюсь положительным образом, хотя и имеют они вид самый основательный. Со времени последнего возмущения греков в Морее, столь неудачно для них кончившегося, составили они тайное политическое общество (курсив мой. — О. К.), которое началось в Вене особенным старанием грека Риги, потерявшего потом свою голову по повелению Порты. Сей ужасный пример не устрашил его сообщников. Их было тогда 40 человек. Сие общество составило несколько отделений в Вене, Париже, Лондоне и других знаменитейших городах».

«Всем обществом управляет тайная верховная управа, коея члены никому из прочих собратиев неизвестны. Само общество разделяется на две степени. Члены низшей именуются гражданами; члены второй правителями. Каждый правитель имеет право принимать в граждане. Сии граждане никого из членов общества не знают, кроме правителя, их принявшего. Сей же правитель никого не знает, кроме граждан, которых сам принял, и того другого правителя, коим он был принят. Из граждан же в правители поступают члены общества не иначе, как по предварительному разрешению верховной управы, которое доходит к гражданам посредством частных правителей, составляющих беспрерывную цепь от граждан до верховной управы».

«Ипсилантий показывал Суццо список сих правителей, коих число простирается до 200 тысяч человек. Каждый же из них имеет 4, 5 и даже 6 граждан. Из сего явствует, что политическое сие общество чрезвычайно многочисленно. Шесть месяцев тому назад был Ипсилантий избран верховною управою в ее полномочные и в главные начальники всех греческих войск. О сем избрании было все Общество извещено, а посредством оного и вся Греция. При нем же, равно как и при прочих начальниках, находятся советники, от верховной управы назначенные, с коими они должны совещаться и коих мнение обязаны они принимать во уважение».

«Возмущение, ныне в Греции случившееся, есть произведение сего тайного общества, которое нашло, что теперешнее время соединяет все обстоятельства, могущие содействовать успеху их предприятия».

Пестель прав, когда пишет о неполной достоверности собранных им данных о структуре и действиях греческого общества. В частности, он смешивает две организации с одним названием. Этерия, к которой принадлежал Ипсиланти, не была продолжением одноименной организации, существовавшей, по некоторым сведениям, в Вене в 1790-х годах. Именно эта, венская Этерия и возникла «стараниями» греческого публициста-республиканца Ригаса Велестинлиса, впоследствии действительно казненного турками. Современная же Пестелю Этерия образовалась, как уже было сказано, в 1814 году в Одессе. Явно преувеличенными представляются и утверждения о всеевропейском характере греческого заговора.

8 марта 1821 года это донесение легло на стол Киселеву — активному стороннику военной помощи грекам. Видимо, начальник штаба некоторое время колебался, что с этой бумагой делать: отправлять ли ее «наверх» или нет. Только на следующий день, 9 марта, донесение Пестеля все же ушло в Лайбах, где император Александр I тогда находился, участвуя в конгрессе Священного союза. Для Александра сведения Пестеля оказались первым (не считая полученного несколькими днями ранее письма самого Ипсиланти) положительным известием о происходящем в Молдавии и Валахии.

«Говорили, что когда государь прочитал это ясное изложение дела (донесение Пестеля. — О. К.) и передал Нессельроде, то сей последний будто бы просил государя назвать ему дипломата, который так красно, умно, верно сумел описать настоящее положение Греции и христиан на Востоке, и будто бы государь, улыбнувшись, сказал: «Не более и не менее как армейский полковник (Пестель в тот момент был подполковником. — О. К.). Да, вот какие у меня служат в армии полковники!» — вспоминал Николай Лорер.

Вряд ли можно считать простой случайностью тот факт, что через пять дней после отправки этого донесения из Тульчина император написал Ипсиланти раздраженное письмо, в котором утверждал, что «подрывать устои Турецкой империи позорной и преступной акцией тайного общества» — «недостойно». «Россия, — писал император, — как она об этом заявляла и заявляет, имеет твердое намерение поддерживать постоянные отношения мира и дружбы» с Турцией. Сам генерал-майор, который «дал увлечь себя революционным духом, распространившимся в Европе», терял русское подданство, увольнялся со службы и лишался всех боевых наград.

Кроме крушения надежд восставших на военную помощь Александра I это донесение имело и другие последствия. Главнокомандующий Витгенштейн наотрез отказался самостоятельно вводить войска в княжества. Из России был выслан попросивший политического убежища молдавский господарь Суццо, у которого турки вырезали всю семью.

Сам же Ипсиланти — бывший кавалергард, аристократ, генерал-майор, привыкший командовать обученными и беспрекословно подчиняющимися ему солдатами, — оказался предводителем народного бунта. При этом бунт происходил не в самой Греции, а на чужих территориях, у населения которых были веские причины относиться к грекам враждебно.

Так, например, согласно сведениям, полученным в штабе 2-й армии в июне 1821 года, «Федор Владимиреско вошел в сношение с турками, которые обещались сделать его владетелем Валахии, если он будет противником Ипсилантия. По сему он издал прокламацию к народу, освобождающую оный от платежа податей, и пригласил всю чернь грабить имущество бояр и умерщвлять их… Туркам, прибывшим в Бухарест, доставлял он хлеб и скот, и, приведя в опустошение всю Валахию, принудив жителей удалиться, он лишил Ипсилантия способов долее в сей стране оставаться. Видя вероломство Владимиреска и ожесточенный его поступками, Ипсилантий успел лишить его жизни, и фирман Порты, найденный по умерщвлении его, доказал, что действительно он был в сношении и назначался владетелем Валахии».

Размер «грабительства» в княжествах к лету 1821 года действительно превысил все мыслимые пределы. И Ипсиланти, называвшему себя главнокомандующим греческим войском, пришлось решать такие вопросы, которые обычно входят в компетенцию атамана разбойничьей шайки. Казнь же Владимиреску привела к резкому падению авторитета бывшего генерал-майора, расколу и деморализации его отрядов.

Естественно, возникает вопрос о том, зачем Пестелю понадобилось представлять русско-греческое тайное общество отраслью всемирного революционного заговора. Ответ очевиден: если бы император Александр вступился за «дело греков», объявив войну Турции, он снова стал бы в глазах и России, и Европы царем-освободителем. Пестелю, готовившему революцию и убийство императора, это было не нужно.

Декабрист не мог не понимать также, что если война в помощь революционной Греции все же начнется, то она сделает весьма призрачными надежды на революцию в России. Начав свою деятельность «по делам греков и турок» в чине подполковника Мариупольского гусарского полка, Пестель в марте 1820 года был переведен тем же чином в Смоленский драгунский полк, потеряв при этом должность адъютанта главнокомандующего. В случае начала военных действий против турок максимум, на что он мог рассчитывать — это на должность командира эскадрона в Смоленском полку. На руководящие должности в штабе 2-й армии пришли бы другие люди, а следовательно, все, что ему с таким трудом удалось сделать для подготовки военного переворота в России, неминуемо рухнуло бы. Составляя донесение, подполковник спасал дело своей собственной жизни — свою тайную организацию.

Однако на случай собственного прихода к власти Пестель оставлял за собой право на «маленькую победоносную войну» с турками, способную принести немалые политические дивиденды. Декабрист Александр Поджио показывал на следствии, что Пестель предполагал после прихода к власти «объявить войну Порте и восстановить Восточную республику в пользу греков». Эта мера, по его мнению, была способна погасить недовольство десятилетней диктатурой Временного верховного правления. Справедливость показания Поджио подтвердил сам Пестель. Хранившийся в его бумагах и написанный им собственноручно документ «Царство Греческое» представлял собой проект послевоенного устройства европейской части Турции — под российским «покровительством».

Неизвестно, знал ли Пестель о переговорах Ипсиланти с Михаилом Орловым. Однако после его донесения Орлову пришлось расстаться со своими честолюбивыми мечтаниями стать «спасителем греков» и единоличным лидером русской революции. Но и самому Пестелю его донесение обошлось очень дорого: укрепив его положение в армейском штабе, оно сильно «подмочило» репутацию организатора Южного общества.

Орлов занял по отношению к Пестелю непримиримую позицию. По долгу службы он и его единомышленники общались с Пестелем во время командировки и, конечно, сразу же узнали о содержании отправленной к царю бумаги. «Генерал Орлов со мною прекратил все сношения с 1821 года», — показывал Пестель на следствии. Естественно, что Кишиневская управа Союза благоденствия не вошла в состав вновь образованного Южного общества и продолжала действовать отдельно.

Более того: можно с уверенностью говорить, что именно по инициативе Орлова секретное донесение Пестеля было предано гласности. Орлов благодаря своей должности одним из первых получил в руки копию этого донесения.

Сохранилось письмо командира 16-й дивизии к собственной невесте, Екатерине Николаевне Раевской, дочери прославленного генерала 1812 года Н. Н. Раевского. Письмо датировано 9 марта 1821 года. Уверяя невесту в «вечной любви», Орлов просит ее распространить в Киеве, а потом отправить в Москву записку «со всеми подробностями Валахского возмущения», в которой сведения изложены «день за день». Очевидно, Екатерина Раевская хорошо справилась со своей задачей. Многие современники оказались в курсе содержания этого донесения. И уже 10 июня 1821 года князь Петр Волконский, начальник Главного штаба армии, раздраженно писал руководителю своей канцелярии: «Дошло до меня, что будто на сих днях в одном доме в Санкт-Петербурге видели и читали донесение подполковника Пестеля о греческом восстании, которое прислано к нам было от Киселева в Лайбах. Уведомите меня, где сии бумаги хранятся, на чьих руках и не давали ли по какому-либо случаю их читать. Кому именно, и кто именно давал оные. Я прошу вас, чтобы сего рода бумаг у нас никто не видал, и нужно бы для них иметь особый шкап за ключом, который должен быть только у вас одних, и вообще сделать, чтобы нашей канцелярии бумаг никто не видал, о чем строго подтвердить всем чиновникам, и чтобы даже не рассказывали об оных; потому что много охотников выведывать и потом разносить слухи с прибавлением».

В канцелярии Главного штаба было проведено внутреннее расследование, и подозрения пали на «журналиста 8-го класса» Птицына. Именно Птицын лично отвечал за хранение присланных из штаба 2-й армии документов о греческом восстании. Однако чиновник утверждал, что никому читать этих бумаг не давал, и истинных виновников утечки секретной информации так и не нашли. Текст же первого бессарабского донесения Пестеля разошелся по всей стране: с ним был знаком Николай Греч, в столичных архивах хранится множество копий этого документа. Подобную копию историки обнаружили даже в Казани.

Пестель пытался принять меры к тому, чтобы нейтрализовать последствия действий Орлова. В мае того же, 1821 года он активно участвовал в основании знаменитой кишиневской масонской ложи «Овидий». Обладавший высокой степенью шотландского мастера и правом создавать новые масонские мастерские, Пестель лично открыл работы этой ложи. Среди ее участников оказались близкие друзья и соратники Орлова: генерал Пущин и майор Раевский. Кроме того, в ее состав входил бывший молдавский господарь Михайл Суццо. С самого основания ложи ее действительным членом был и Пушкин. Очевидно, ложа «Овидий» была важна Пестелю именно как противовес тайной кишиневской организации Орлова. Однако дела службы требовали постоянных разъездов подполковника по Украине и Бессарабии; практически руководить ложей «Овидий» он не смог.

Вторая командировка Пестеля состоялась между 28 марта и 14 апреля, а третья — между 18 мая и началом июня 1821 года. Они проходили в иной, более благоприятной для сбора информации обстановке: нет никаких сведений, что подполковнику снова пришлось рисковать жизнью, переходя турецкую границу. Составленные же им по итогам второй и третьей командировок документы по характеру во многом противоположны первому донесению и первому письму.

Написанные в тот момент, когда император Александр уже отказал в помощи Ипсиланти, когда поражение греческого мятежника было, в общем, предрешено, а вопрос немедленной войны с Османской империей оказался снят с повестки дня, эти документы содержат гораздо более сочувственные по отношению к грекам формулировки. Кажется, что главная задача, которую пытался решить Пестель, составляя их, — это задача оправдаться перед Киселевым, а заодно и перед общественным мнением, за первое «антигреческое» донесение.

Во втором донесении о «тайном обществе греков» упоминается вскользь, акцент делается лишь на том, что константинопольские лидеры Этерии предали Ипсиланти, спасая свои богатства. Подробно рассказывается о репрессиях турок против греков и мирного населения княжеств. Утверждается, что, разуверившись в помощи России, молдавские бояре — которые «думают, по-видимому, гораздо более о своей корысти и собственной выгоде, нежели о благе общем», — решили искать покровительства и защиты у Австрии. Делается вывод о слабости государственного устройства Порты, а следовательно, и о невозможности для турецкого султана быстро собрать значительное войско для победы над восставшими.

Пестель берет под защиту и Суццо, в первом донесении объявленного безусловным сторонником Ипсиланти. Со слов самого молдавского господаря сообщается, что он был «простым зрителем возмущения князя Ипсилантия».

В частном письме к Киселеву от 25 мая подполковник выражается еще определеннее: «Итак, глаза и ожидания всех обращены к России, которая во все времена и среди всех предшествующих событий всегда показывала себя твердой защитницей греков и доказала свое бескорыстие среди всех обстоятельств и особенно с блеском со времени 1812 года. Греки, получив урок в том неодобрении, которое Его Величество высказал по поводу поведения повстанцев, все же надеются увидеть прибытие русской армии не в помощь инсургентам и гетеристам, но для отмщения за поруганную религию. Алтари осквернены, договоры в презрении и самые священные и законные интересы Империи (России. — О. К.) не признаются и попираются. Греки и другие христианские подданные Порты возлагают свои надежды на ошибки турецкого правительства и от их последствий ожидают спасения».

Стиль этого письма уже не официально-деловой, а скорее возвышенно-публицистический. Автор его в данном случае выступает не как военный разведчик, а как обычный вольнодумец эпохи 1820-х годов, «либеральствующий» офицер.

Стоит заметить, что в тот момент, когда это письмо писалось, регулярная турецкая армия уже входила в княжества — и Пестелю это было прекрасно известно. Менее чем через месяц турки разбили отряды бывшего российского генерал-майора. Сам Ипсиланти, спасая свою жизнь, был вынужден бежать в Австрию, где его тут же арестовали и посадили в тюрьму как государственного преступника. Большинство его сторонников были впоследствии казнены, а в Османской империи начался фактический геноцид по отношению к христианскому населению.

Именно на фоне бессарабских командировок подполковника Пестеля происходило его общение с сосланным в Кишинев Пушкиным. Они были знакомы давно — видимо, с начала 1810-х годов, когда Пушкин еще учился в Царскосельском лицее, а Пестель уже успел повоевать и был поручиком гвардейского Кавалергардского полка. По крайней мере, 17 мая 1814 года среди посетителей лицея зарегистрирован Иван Борисович Пестель «с фамилией», а в декабре 1815 года в лицей приезжал и Павел Пестель — уже без семьи. 9 апреля 1821 года в Кишиневе Пестель и Пушкин встретились как старые приятели.

Комментируя эту встречу в своем дневнике, поэт пишет: «Утро провел с Пестелем; умный человек во всем смысле этого слова. Mon cœur est materialiste, говорит он, mais ma raison s’y refuse[3]. Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю». Этот отзыв вполне доброжелателен: подполковник сумел заинтересовать поэта нестандартностью философских и политических суждений. Пушкин тогда еще не знал о содержании первого «антигреческого» донесения Пестеля.

Однако вскоре Пушкин — завсегдатай кишиневского дома Михаила Орлова и близкий друг семьи Раевских — получил в собственные руки копию этой бумаги. И хотя общение Пушкина с Пестелем на этом не прервалось, отношения между ними стали весьма напряженными. На одном из званых обедов между ними едва не произошло открытое столкновение. По воспоминаниям одного из присутствовавших на обеде, Ивана Липранди, «Пушкин, как бы не зная, что этот Пестель сын Иркутского губернатора (ошибка мемуариста, Иван Пестель был генерал-губернатором всей Сибири. — О. К.), спросил: «Не родня ли он сибирскому злодею?». Пестель с трудом сдержал эмоции.

Впоследствии Пушкин резко изменит свое отношение к Ипсиланти и его восстанию. И напишет, что греческий мятежник «был лично храбр, но не имел свойств, нужных для той роли, за которую взялся так горячо и неосторожно. Он не умел сладить с людьми, которыми принужден был предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения, ни доверенности». Но антипатия поэта к Пестелю все равно оказалась стойкой. В записных книжках приятельницы поэта Александры Смирновой-Россет сохранилась любопытная запись, относящаяся к осени 1826 года — времени коронации Николая I, когда декабрист уже был казнен. Смирнова воспроизводит беседу только что вернувшегося из Михайловского и милостиво встреченного новым царем Пушкина с великим князем Константином Павловичем: «Говоря о Пестеле, великий князь сказал: «У него не было ни сердца, ни увлечения; это человек холодный, педант, резонер, умный, но парадоксальный и без установившихся принципов». Искра (прозвище Пушкина. — О. К.) сказал, что он был возмущен рапортом Пестеля на счет этеристов, когда Дибич послал его в Скуляны. Он тогда выдал их. Великий князь ответил: «Вы видите, я имею основания говорить, что это был человек без твердых убеждений».

Несмотря на то, что в тексте явная ошибка: генерал Дибич никакого отношения к командировкам Пестеля не имел, эта запись передает мнение Пушкина точно. Точность эта подтверждается дневниковым рассказом самого поэта в позднем, петербургском дневнике 1833 года: «Странная встреча: ко мне подошел мужчина лет 45 в усах и с проседью. Я узнал по лицу грека и принял его за одного из моих кишиневских приятелей. Это был Суццо, бывший Молдавский господарь. Он напомнил мне, что в 1821 году был я у него в Кишиневе вместе с Пестелем. Я рассказал ему, каким образом Пестель обманул его и предал Эгерию — представя ее императору Александру отраслию карбонаризма. Суццо не мог скрыть ни своего удивления, ни досады».

Конечно, предать Этерию в полном значении этого слова Пестель не мог — поскольку сам в ней не состоял и обязательств перед Ипсиланти не имел. Однако в целом приведенные выше свидетельства хорошо отражают репутацию, которую подполковник — в результате своей разведывательной деятельности в Бессарабии — заслужил среди своих современников. После возвращения из «бессарабских командировок» Павел Пестель напишет отцу, что в армии его стали считать «шпионом графа Аракчеева». Иван Пестель, опытный интриган, уже потерявший к тому времени пост генерал-губернатора Сибири, в ответном письме успокаивал сына: «Это так подло, так низко, что надо быть лакейской душой, чтобы выдумать подобные низости».

На репутацию Павла Пестеля не могли повлиять даже последовавшие через несколько лет после его бессарабских командировок трагические события 1825 года. И даже вынесенный Пестелю смертный приговор не изгладил из памяти современников его позицию в «деле греков».

На фоне «бессарабских командировок» происходила настойчивая борьба за назначение Пестеля командиром полка. Естественно, согласуясь с горячим желанием самого Пестеля, ее вели Витгенштейн и Киселев.

Собственно, борьба за полк началась задолго до командировок, в ноябре 1819 года. В тот самый момент, когда Пестель вынужденно отошел на вторые позиции в штабе, предоставив первые Киселеву. Именно тогда для воплощения в жизнь плана переворота заговорщику стала необходима реальная военная сила, способная в решительный час заставить армейский штаб подчиниться его воле. После же истории с донесением царю о действиях Ипсиланти Пестель потерял значительную долю своего влияния в среде «вольнодумцев». И получить полк стало для него вообще единственным шансом возглавить будущую революцию.

Пестель был назначен полковым командиром ровно через два года после начала этой борьбы. Историки считали, что, добиваясь для Пестеля повышения, Витгенштейн и Киселев с трудом преодолели личную неприязнь к нему императора Александра. Действительно, Александр I знал Пестеля лично и очень не любил. Возможно, эта «нелюбовь» была связана с громкой отставкой его отца, возможно, причина была в осведомленности Александра I о деятельности тайных обществ.

Однако документы свидетельствуют, что царское недружелюбие не оказало решительно никакого влияния на карьеру Пестеля. Ничего жестокого или противозаконного по отношению к «витгенштейнову адъютанту» Александр не предпринимал. Пестель был молод не только по возрасту, но и по числу лет, проведенных в службе, у него вовсе отсутствовал строевой командирский опыт — и это не давало ему формального права на занятие должности командира полка. Более того, постепенно отступая под натиском начальства 2-й армии, император все же дал Пестелю и чин, и полк, и сделал это в обход всех существующих правил. Документы позволяют восстановить хронологию событий, приведших в итоге к назначению Пестеля полковым командиром.

В ноябре 1819 года главнокомандующий Витгенштейн открывает кампанию по производству 26-летнего ротмистра Кавалергардского полка Павла Пестеля в следующий чин и получению им должности полкового командира. В гвардейских частях чины майора и подполковника отсутствовали — следовательно, следующим был для Пестеля чин полковника.

Находясь в Петербурге, Витгенштейн пишет представление на своего адъютанта, адресованное начальнику Главного штаба князю Петру Волконскому. Прося представить Пестеля в полковники «за отличие», главнокомандующий поясняет: «Отличался как в продолжение войны, так и после оной особенным усердием и способностями, при исполнении всех поручений, на него возложенных». Очевидно, тогда же состоялась личная встреча Витгенштейна с царем, и он просил назначить Пестеля «в полковые командиры кавалерийского полка».

Предчувствуя отказ императора или уже зная об этом отказе, не дожидаясь формального ответа Волконского, Витгенштейн 2 декабря 1819 года подает новую просьбу: «Адъютанта моего, кавалергардского ротмистра Пестеля 1-го, прошу перевесть в Мариупольский гусарский полк подполковником с оставлением на время еще при мне». Переходя из гвардии в армию, становясь подполковником, Пестель оказывался старшим офицером среди мариупольцев после полкового командира. И приобретал шанс когда-нибудь получить этот полк под свою команду.

5 декабря 1819 года Волконский сообщает Витгенштейну о том, что «высочайшего соизволения» на производство и назначение Пестеля «не последовало». Витгенштейну объясняется, что «в Кавалергардском полку находится шесть человек ротмистров, которые старее его, Пестеля». Имелось в виду старшинство не по возрасту, а по «числу лет, проведенных в настоящем чине»: шесть офицеров-кавалергардов имели вполне законное право стать армейскими подполковниками раньше Пестеля.

6 декабря 1819 года Александр все же дает свое «соизволение» на перевод Пестеля из Кавалергардского в Мариупольский гусарский полк с чином подполковника и подписывает соответствующий приказ по армии.

4 марта 1820 года вернувшемуся из Петербурга в Тульчин Витгенштейну отправляется извещение о том, что «государь император повелеть соизволил» «подполковнику Пестелю считать старшинство свое наравне с ротмистрами Кавалергардского полка». Возражение царя о «служебном превосходстве» над Пестелем шести ротмистров-кавалергардов снимается им же самим. Очевидно, из уважения к Витгенштейну.

После этого хлопоты о производстве Пестеля несколько утихают — до конца 1820 года.

15 декабря 1820 года Витгенштейн снова пишет на имя Волконского представление на Пестеля: «Адъютанта моего, в недавнем времени переведенного в Мариупольский гусарский полк подполковника Пестеля» назначить командиром Томского пехотного полка вместо отправившегося в отпуск «для излечения ран» полковника Назимова.

29 января 1821 года Волконский, находившийся тогда вместе с Александром I на конгрессе в Лайбахе, отвечает от имени императора отказом: «Его величество, приемля в соображение, что господин Пестель находился в пехоте в весьма малых чинах, а с того времени и доныне состоит в должности адъютанта, и, вероятно, не мог узнать хорошо службы пехотной, высочайше отозваться соизволил, что по мнению его величества надлежало бы подполковнику Пестелю определиться наперед в полк к старшему, ежели он со временем желает быть командиром полка».

17 февраля 1821 года обиженный Витгенштейн посылает Волконскому письмо, в котором сквозь обычные обороты канцелярской речи той эпохи скользят неподдельные ноты разочарования и гнева: «На отношение вашего сиятельства касательно назначения подполковника Пестеля командиром Томского пехотного полка честь имею ответствовать, что я никогда бы сего представления не сделал, если бы не был совершенно уверен в том, что подполковник Пестель способен командовать полком самым отличным образом, особенно теперь, когда он при учебном ба-талионе находился с самого сформирования оного. Но так как его величеству угодно, чтобы он предварительно определился в полк к старшему, то и объявил я ему о сем высочайшем отзыве, вследствие чего, согласно его желанию, и представляю о переводе его из Мариупольского гусарского полка в Смоленский драгунский, прося при том ваше сиятельство доложить Государю Императору, что когда будет его величеству угодно назначить со временем Пестеля в какую-либо должность, то я ручаюся, что он всегда оправдает доверенность начальства и нынешнее мое о нем ходатайство».

20 марта 1821 года следует высочайший приказ о переводе Пестеля в Смоленский драгунский полк, в котором он опять же становится старшим среди офицеров после полкового командира. Правда, в Смоленский полк он так и не прибывает: уезжает собирать сведения о восстании в Греции.

В начале мая 1821 года эстафету просьб за Пестеля у Витгенштейна принимает Киселев. При личной встрече в Слониме с императором Александром, возвращающимся из Лайбаха, начальник штаба просил за Пестеля, мотивируя свою просьбу успешными «бессарабскими командировками» подполковника. Очевидно, ему удается добиться принципиального согласия императора.

17 мая 1821 года следует устное «высочайшее повеление» назначить Пестеля командиром Вятского пехотного полка, а командовавшему полком полковнику Кромину приказано «состоять по армии». 19 мая 1821 года князь Волконский отправляет соответствующий документ на имя главнокомандующего Витгенштейна.

23 мая 1821 года Киселев, очевидно, выполняя волю императора, составляет собственноручную записку о «достоинствах» кандидата в полковые командиры: «Подполковник Пестель, имея от меня многократно поручения, до службы относящиеся, с отличием всегда исполнял оные. В недавнее время три раза был посылаем в Турецкую границу и в полной мере оправдал сделанное ему доверие. Я полагаю справедливым пожаловать наградою чиновника сего. Считая старшинством по Кавалергардскому полку, производство его не отдалено — а потому ускорить несколько оное можно, его назначив командиром Вятского полка. Фронтовую пехотную службу он знает твердо, и я осмеливаюсь ручаться за исправность полка, ему вверенного».

30 мая 1821 года на подпись императору подносится Высочайший приказ о производстве Пестеля. Однако, согласно документам, «артикул о нем вымаран и отмечено карандашом повременить».

2 июня 1821 года Закревский официально сообщает Киселеву: «При подношении приказа по разным предметам на высочайшее утверждение артикул об обоих г.г. Пестеле и Кромине уничтожен и поведено о сем повременить».

Казалось бы, все усилия Витгенштейна и Киселева пропали даром. Однако именно в этот момент в игру вступает сам Пестель — довольствовавшийся до того лишь ролью «стороннего наблюдателя» во всей этой истории.

Командир Вятского пехотного полка полковник Павел Кромин, как и Пестель, окончил Пажеский корпус, а значит, обладал свойственными практически всем выпускникам честолюбием и упрямством. Он принял этот полк под свою команду в начале 1821 года. По авторитетному свидетельству военного историка Л. Плестерера, Вятский полк был дан ему «на исправление, ввиду худого его состояния. Булгарский (командир полка до Кромина. — О. К.) не сумел искоренить из него те злоупотребления и ту распущенность, которые были последствием десятилетнего пребывания полка в походах». Однако, как свидетельствует тот же Плестерер, «задача эта оказалась не по силам и Кромину».

Вообще, Кромин имел во 2-й армии дурную репутацию. Комментируя его назначение в полковые командиры, Киселев писал Закревскому: «Зачем дали [полк] Кромину, которого нигде иметь не желали?»

Кромин, однако, имел весьма высоких покровителей: в 1810–1815 годах он служил адъютантом у московского генерал-губернатора Ростопчина и у военного министра Барклая де Толли, его поддерживали и Закревский, и князь Петр Волконский. И даже сам император в общем благоволил Кромину: Александр I был «восприемником» детей полковника «от купели».

Для Пестеля и стоявшего за его спиной армейского начальства Кромин был очень сильным противником. Как показали события мая 1821 года, симпатия к Кромину перевесила в сознании императора симпатию к «личному другу» Киселеву. Стало ясно, что просто так государь Кромина не снимет и Вятский полк Пестелю не отдаст.

Единственно возможным способом удаления командира вятцев была его серьезная компрометация в глазах императора. Документы дают возможность предположить: Пестель и Киселев сумели скомпрометировать Кромина. И именно это обстоятельство привело к назначению Пестеля командиром Вятского полка.

3 июня 1821 года, на следующий день после составления официального извещения о нежелании государя сместить Кромина, князь Волконский отправляет командиру 4-го пехотного корпуса со штабом в Киеве, генералу от кавалерии Николаю Раевскому секретное предписание. Содержание его было следующим: «Дошло до сведения государя императора, что командир Вятского пехотного полка полковник Кромин во время проезда через Киев к своему полку вел себя в сем городе неприлично не только званию полкового командира, но и офицера и имел какую-то историю по карточной игре. А потому его величество и поручает вашему высокопревосходительству о таковом предосудительном поступке Кромина сделать строжайшее и подробное исследование.

Монаршую волю сию имея честь сообщить вашему высокопревосходительству к надлежащему истолкованию, покорнейше прошу по окончании оного исследования не оставить меня уведомлением для доклада его величеству».

Раевский начал расследование, в ходе которого выяснилось, что «история» с Кроминым действительно имела место в январе 1821 года, когда полковник только еще получил назначение к вятцам и ехал к новому месту службы через Киев. Выяснилось также, что дело было не в карточной игре. Кромин взял в долг у некоего отставного титулярного советника Щиткова 750 рублей, потом не захотел их отдавать, и в результате произошла банальная драка. В ходе драки Щитков первый «ударил его, Кромина», а полковник, «ухватив Щиткова за грудь», бил его «кулаком по носу, так что от ударов показалась кровь». Однако «выяснение отношений» все же закончилось миром: «напоследок они оба дали один другому руки».

Вполне закономерен вопрос о том, каким образом известие об этой «истории» «дошло до сведения» императора. Естественно, что ни Кромин, ни Щитков не были заинтересованы в том, чтобы это дело получило огласку, и никуда друг на друга не жаловались. Свидетелями драки были еще четыре человека: трое крепостных и отставной солдат Иркутского гусарского полка Николай Маевский, находившийся у Кромина «в услужении». Понятно, что эти свидетели не могли напрямую поделиться увиденным с Александром I. Ни участники, ни свидетели этой истории не могли дать о ней знать и графу Витгенштейну, вдруг оказавшемуся «партикулярно» в курсе дела.

Однако из материалов следствия выясняется любопытная подробность: вскоре после «истории» отставной солдат Маевский перешел от Кромина «в услужение» к генерал-майору Михаилу Орлову. Орлов же, общавшийся с Пестелем в ходе его бессарабских «командировок» и до 1822 года переписывавшийся с Киселевым, — единственный, кто был способен сообщить им компрометирующие Кромина сведения.

В том, что и Пестель, и Киселев были вполне в курсе всей этой истории и, более того, знали о существовании специального «доклада» императору о поведении командира Вятского полка, сомнений быть не может. Этот «доклад» как самая вероятная причина снятия Кромина с должности упоминается в письме Пестеля к Киселеву, датированном концом 1821 года. Безусловно, именно они ввели в курс дела графа Витгенштейна. Более того, в июне 1821 года, во время летних лагерей, Киселев поставил в известность о существовании «доклада» и самого Кромина, присовокупив при том, что на его место уже назначен другой человек.

Логично предположить, что «доклад» был составлен если не лично Пестелем и Киселевым, то по крайней мере с их ведома и одобрения. При этом бумага давно была отослана «наверх», в царское окружение. Видимо, до поры этот документ придерживали, надеясь на успех личной беседы Киселева с императором и пытаясь не прибегать к крайним мерам. И только после того, как император «повременил» с заменой Кромина на Пестеля, «докладу» был дан ход.

Однако Александр I согласился на замену Кромина далеко не сразу. В Петербурге материалы расследования Раевского были получены в середине августа 1821 года. Судьба Кромина была уже предрешена, однако государь опять решил «повременить» и не отдал приказ о его снятии.

4 октября 1821 года Волконский направляет Витгенштейну отношение, в котором по результатам «исследования» Раевского излагает суть «происшествия» с Кроминым. «Его императорское величество высочайше повелеть соизволил обстоятельство сие представить рассмотрению вашего сиятельства», — пишет он.

28 октября 1821 года Витгенштейн отвечает на отношение Волконского. Стараясь ускорить замену Кромина Пестелем, он не без некоторого злорадства сообщает: «Долгом почитаю сказать, что хотя партикулярные слухи и дошли до меня о сем происшествии, но как господин Кромин высочайше назначен был командиром полка в то время, когда представляем был другой, то и оставил я оные без дальнейшего исследования. Не взирая на сие, всегдашнее мнение мое было, что офицеру не токмо помрачившему звание свое подобным ему поступком, но даже впавшему в некоторые сомнения по поводу оного, не свойственно и вместе неосторожно поручать какую-либо часть в управление, а тем паче еще полк; ибо нигде дух и свойство начальника не имеет столь сильного и прямого влияния на подчиненных, как в занятии сей должности. Излагая таковое понятие мое о сем предмете, я почитаю весьма полезным без всякого дальнейшего исследования удалить полковника Кромина от командования полком, и если угодно будет его императорскому величеству, то уже по исполнении сего произвести исследования законным порядком, которое, впрочем, не полагаю особенно нужным, ибо гласность сего происшествия может быть предосудительна и обидна вообще для звания и места, им ныне занимаемого».

В делах штаба 2-й армии сохранился черновик этого отношения Витгенштейна к Волконскому, написанный почерком Пестеля. Именно этот документ и решил наконец дело в его пользу.

1 ноября 1821 года Пестель произведен в полковники.

15 ноября 1821 года Пестель получает под свою команду Вятский пехотный полк.

17 ноября 1821 года Волконский извещает Витгенштейна о том, что император «высочайше повелеть соизволил: во уважение засвидетельствования вашего об отличной службе и способностях Смоленского драгунского полка полковника Пестеля, назначить его полковым командиром Вятского пехотного полка на место Кромина, а сего отчислить по армии, случившееся же с ним происшествие в Киеве исследовать непременно законным образом во всей подробности».

9 декабря 1821 года Киселев составляет последнее во всей этой истории отношение к Волконскому: «За производство и назначение Пестеля благодарю ваше сиятельство и уверяю, что государь в нем будет иметь офицера хорошего и усердного».

Так 28-летний Павел Пестель «не в срок» становится полковником и полковым командиром. Следствие же по делу Кромина тянулось долго: в 1826 году он, как офицер, «подвергшийся преступлению», был в административном порядке сослан в действующую армию на Кавказ.

Размышляя о Пестеле — полковом командире, дореволюционные историки называли его «негодяем» и «изувером-доктринером», «запарывавшим своих солдат». Эта оценка восходит к показаниям капитана Вятского полка, доносчика Аркадия Майбороды: «Полковник Пестель то ласкал рядовых, то вдруг, когда ожидали покойного императора в армию, подвергал их жестоким и, вероятно, незаслуженным наказаниям. «Пусть думают, — говорил, — что не мы, а высшее начальство и сам государь причиною излишней строгости».

Но знакомство с полковыми документами подобный взгляд на Пестеля опровергает. В отношении солдат он вовсе не был «изувером-доктринером». «Телесное наказание должно быть употреблено в одних случаях самой крайности, — гласил его приказ по полку, отданный 7 октября 1822 года, — когда все прочие средства истощены и оказались истинно совершенно недостаточными. За непонятливость наказывать есть грех и безрассудность. Ленивый же и упрямый пеняет на себя одного, если побоям подлежать будет».

Однако, как явствует из этого же текста, и филантропом в отношении солдат Пестель не был тоже. Безусловный противник всякой агитации среди нижних чинов, он считал, что «солдат всегда должен быть безгласен и совершенно безгласен, исключая того случая, когда на инспекторском смотре его начальники опрашивают о претензиях». В отношении солдат он был очень строгим — но в то же время и справедливым начальником.

Солдат, по его мнению, должен следовать за своим командиром беспрекословно, не спрашивая, зачем и куда его ведут, — и палки в Вятском полку призваны были создать атмосферу безусловного подчинения приказам командира. Использование палок, никак не связанное с «высочайшими» смотрами, подкреплялось и целым рядом других дисциплинарных мер.

Так, первое, что сделал Пестель, приняв полк, — он перетасовал солдат в ротах и батальонах: «все должностные нижние чины, мало-мальски не удовлетворявшие своему назначению, были смещены и заменены другими, более подходящими. Последовали… и переводы нижних чинов; многие неспособные и малоумеющие были переведены во 2-й батальон (резервный. — О. К.), из которого в 1-й и 3-й батальоны переводились хорошие по фронту нижние чины» — и такие переводы впоследствии практиковались неоднократно. Перетасовка солдат преследовала не столько фрунтовые, сколько дисциплинарные цели: таким образом рвались старые связи, солдаты оказывались в новом для себя коллективе, под начальством нового офицера.

Приказом по полку были созданы специальные сыскные команды — для поиска многочисленных дезертиров. Поощрял полковник и доносительство: за поимку каждого беглеца была назначена награда в один рубль. Кроме того, Пестель велел отослать от полка всех женщин, состоящих в незаконной связи с нижними чинами, — видимо, их присутствие казалось командиру важным фактором расстройства дисциплины.

Для того чтобы полк был готов участвовать в будущей революции, солдаты должны были быть хорошо обучены военному делу. Вятский же полк до Пестеля считался одним из самых слабых во всей армии по строевой выучке. Поэтому очень много сил Пестель отдал «шагистике»: его приказы по полку полны замечаний о порядке стрельбы и построении ротных шеренг, состоянии амуниции и обучении музыкантов.

В своем стремлении довести полк до желаемого совершенства командир вятцев брал уроки у командира 17-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Сергея Желтухина — известного всей армии фрунтовика и палочника, изобретателя учебного «желтухинского» шага. Генерал по просьбе полковника лично осматривал полк. Судя по сохранившейся переписке Пестеля с Желтухиным, командир полка был действительно благодарен генералу за помощь. И Пестель оказался талантливым учеником Желтухина.

Впоследствии, узнав об аресте Пестеля, перепуганный Желтухин проявил чудеса распорядительности. Он, в частности, провел фантастическое по своей глупости «следственное действие»: повальный обыск у офицеров и солдат своей дивизии. Очевидно, до генерала дошли слухи о поисках «Русской Правды» — при обыске искали «какую-то книжку». В результате корпусный командир Сабанеев вообще отстранил Желтухина от производства следствия в его дивизии — по «нескромности, мстительному и недоверчивому характеру» генерал-лейтенанта. Сабанеев резонно рассудил, что «подобное поручение человеку его свойств сделается всем известным» и заговорщики наверняка примут меры к уничтожению компрометирующих документов.

«Фрунтовые» усилия Пестеля не пропали даром. В октябре 1823 года на Высочайшем смотре 2-й армии Вятский полк оказался одним из лучших — и его командир получил от императора три тысячи десятин земли.

В Вятском полку не было ни одного ротного командира, который бы не соглашался с дисциплинарными мерами полковника, отказывался бить своих солдат. Особой жестокостью отличался командовавший 6-й мушкетерской ротой капитан Урбанский. В начале 1826 года солдат этой роты Павел Игнатьев принес жалобу на Урбанского за то, что во время ротного учения «за сбитие с ноги» капитан приказал унтер-офицеру Васильеву бить его палками. «А сей, взявши палки, хотел только бить, — то капитан Урбанский, увидевши, тотчас подбежал к нему, спросил, зачем тонкие палки, и, вырвав оные ему из рук, заставил других унтер-офицеров бить его оными, после того приказал ломать таковые из плетня унтер-офицерам Ткаченку и Ермолаеву». Вырванными из плетня палками рядовой получил 500 ударов.

По итогам следствия капитану Урбанскому было предложено оставить службу.

Вообще, отношения Пестеля с офицерами Вятского полка немногим отличались от его взаимоотношений с солдатами — с той только разницей, что офицеров он, конечно, не бил. Так же, как и нижних чинов, Пестель постоянно перетасовывал ротных командиров. К концу 1825 года в ротах вообще не осталось ни одного «своего» командира: большинство из них были переведены в другие полки или вовсе оказались в отставке, а на их место были приглашены новые. К подбору кадров Пестель подходил очень серьезно: каждый офицер, служивший в полку, должен был быть обязан своей карьерой лично ему.

Конечно, такая политика многим из подчиненных Пестеля не нравилась. Но командир не принимал никаких советов от офицеров: протестовавшие становились первыми кандидатами на удаление из полка. Так, например, произошло с майором Гноевым — видимо, в 1822–1823 годах именно он возглавлял офицерскую оппозицию новому командиру. Путем настойчивых просьб, адресованных Киселеву, Пестель добился своего: в марте 1823 года майор Гное-вой был переведен в другой полк. Другие офицеры, державшие его сторону, получили отставку — и этим обстоятельством полковник остался очень доволен. Пестеля смущало только то, что «оставшихся больше, чем следовало бы». «Я желал бы нового массового увольнения», — признавался он в письме к Киселеву.

Переведенный в 1824 году в Вятский полк член тайного общества майор Николай Лорер был очень удивлен теми порядками, которые он там застал. Будучи личным секретарем Пестеля по делам общества, он мог позволить себе критику в адрес своего патрона и не стеснялся открыто не соглашаться с пестелевской «системой командования полком». Он утверждал, что солдаты «не знают и не любят» командира, а офицеры просто боятся его. Судя по мемуарам Лорера, Пестель не рассердился на честного майора: его слова он просто пропустил мимо ушей. Конечно, полковник прекрасно знал, что действительность была вовсе не таковой, как ее представлял себе мало искушенный в делах военного управления Лорер.

Атмосфера безусловного подчинения и личной зависимости подчиненных от командира сделала свое дело: Вятский полк к концу 1825 года представлял собой прекрасно обученную, сплоченную вокруг командира войсковую единицу. Пестель рассчитывал на свой полк в качестве ударной силы будущей революции — именно вятцы должны были прийти в Тульчин, арестовать главную квартиру 2-й армии и тем дать сигнал к восстанию. Надежды Пестеля на свою команду были вполне обоснованными. Несмотря на крайнюю жесткость командира в отношениях с подчиненными, в полку его все же любили и готовы были пойти за ним куда угодно. Пестель был для солдат хорошим начальником, суровым, но справедливым.

После казни Пестеля Высшая полиция 2-й армии установила за Вятским полком наблюдение. И секретные агенты доносили по начальству о том, что «все нижние чины и офицеры непременно жалеют Пестеля, бывшего их командира, говоря, что им хорошо с ним было, да и еще чего-то лучшего ожидали, и только стоит вспомнить кому из военных Пестеля, то вдруг всякий со вздохом тяжким и слезами отвечает, что такого командира не было и не будет». Солдаты передавали друг другу слова любимого командира, якобы сказанные им перед смертью, «что он, Пестель, что посеял, то и взойти должно, и взойдет впоследствии непременно».

Правда, о том, что же собирался их командир «посеять» и что впоследствии должно «взойти», у солдат были весьма смутные представления. Многие из них, например, были уверены, что полковник собирался с их помощью «резать» окрестных «жидов». «Один рядовой говорил: «ежели бы был с нами Пестель, то мы бы всех евреев вырезали». То же говорили еврею Ицку четыре рядовые 1 гренадерской роты, при возвращении с караула из Каменец-Подольска», — сообщали агенты.

Самый известный пример личной преданности нижних чинов к Пестелю — история его денщика, рядового Вятского полка Степана Савченко. От него следователи пытались добиться сведений о круге конспиративных знакомств полковника, о том, какие разговоры велись в квартире Пестеля, где и кем спрятаны его «тайные бумаги». Денщика допрашивали в Тульчине, а потом отослали в Петербург, в ведение Следственной комиссии, и заключили в Петропавловскую крепость. Но закованный в кандалы Савченко в показаниях просто перечислял известных ему офицеров — которые «ходили» к Пестелю по долгу службы. Он утверждал, что, узнав о смерти императора, командир полка «едва ли мог дышать от скорби». Савченко давал показания и о том, что незадолго до ареста Пестель в кругу своих друзей сожалел «о смерти покойного государя» и пил «за здоровье императора Константина Павловича».

Зная и имена тех, кто прятал бумаги Пестеля, и место, куда ее должны были спрятать, денщик, несмотря на «расспросы и внушения», «отрекался неведением и прибыл в совершенном запирательстве». Впоследствии Степана Савченко перевели на службу в один из полков Кавказского корпуса.

Остались верны уличенному в «преступных намерениях» командиру и офицеры Вятского полка. Ярчайший пример тому — следствие по делу об офицерской дуэли, которое велось при полку с 1825 по 1828 год.

В марте 1825 года, еще при Пестеле, подпоручик Вятского полка Григорьев убил на дуэли поручика того же полка Скибицкого. Полковой командир тут же подал начальству рапорт о случившемся, было наряжено следствие. Руководил следствием полковник Леман — командир Пермского пехотного полка, участник заговора и приятель Пестеля. Расследование было долгим: Григорьев всячески изворачивался, желая преуменьшить свою вину. Офицеры — секунданты и свидетели дуэли — тоже не желали подводить сослуживца и давали уклончивые показания.

В апреле 1826 года, когда стало ясно, что Пестель будет осужден, и осужден сурово, Григорьев заявил, что драться со Скибицким его заставил бывший полковой командир. Пестель, узнав о ссоре двух офицеров, якобы сказал подпоручику: «Ежели ты не разделаешься благовидною манерой и не окончишь всего до 6 часов, то я тебя тогда своим пистолетом в лоб». По словам Григорьева, полковник Леман, связанный с Пестелем «отношениями» по тайному обществу, специально не давал ему возможности рассказать на следствии правду.

Однако офицеры-свидетели, узнав о поведении подпоручика, перестали его защищать — и «за присягою объявили все противное показанию Григорьева и к его обвинению». В частности, они стали настаивать на том, что в дуэли виноват именно Григорьев, нанесший Скибицкому оскорбление, ударив его по лицу, а бывший полковой командир тут совершенно ни при чем. В результате подпоручик Григорьев был разжалован в солдаты и сослан на Кавказ.

В декабре 1825 года, исполняя приказ арестовать Пестеля, начальство 2-й армии не решилось сделать это непосредственно в Линцах — месте квартирования полкового штаба. И эта нерешительность в данном случае вполне обоснована. Командира надо было изолировать от преданных ему подчиненных, в противном случае попытка его ареста могла закончиться самым непредсказуемым образом. Из мемуаров Лорера известно, что опасность выхода полка из повиновения понимал сам главнокомандующий Витгенштейн. Пестель был вызван в армейский штаб в Тульчин и именно там 13 декабря 1825 года взят под стражу.

После ареста Пестеля его подчиненных стали спешно переводить в другие полки. Однако перевести всех и сразу было невозможно. И когда новый командир вятцев, подполковник Ефим Толпыго, попытался вытравить в полку «дух Пестеля», то против него сразу же сложилась объединенная солдатско-офицерская оппозиция. «Все вообще офицеры и нижние чины ужасно не терпят нового командира, — доносил правительственный агент, — ругают его за глаза, называя глупым, дураком, грубияном и иными словами». А штабс-капитан Горлов не стеснялся даже вслух говорить о том, что «прежде из него (то есть подполковника Толпыго. — О. К.) душа выйдет, нежели из нас дух Пестеля».

В конце 1826 года подполковник Толпыго умер. Причина его смерти была банальной: запущенное рожистое воспаление ноги, переросшее в гангрену. Однако солдаты и офицеры были уверены, что новый командир был убит оставшимися на свободе союзниками Пестеля — по этому поводу даже производилось особое расследование.

Историки до сих пор должным образом не поставили и, соответственно, не исследовали вопрос о финансировании деятельности тайного общества. Между тем многие свидетельства — и в том числе показания заговорщиков — повествуют о том, что этот вопрос был одним из ключевых во все годы существования тайных обществ. Заговорщики хорошо понимали, что бесплатно революцию в стране произвести невозможно.

О том же, из каких средств ее оплачивать, декабристы стали размышлять задолго до 1825 года, еще со времен Союза благоденствия. Пестель в начале 1820-х годов призывал участников общества платить ежегодные взносы в зависимости от уровня достатка. Однако подавляющее большинство членов Тульчинской управы Союза жили только лишь на жалованье. Затея Пестеля провалилась. На Московском съезде 1821 года предприимчивый Михаил Орлов предлагал завести фальшивомонетный станок. Идея эта была с негодованием отвергнута.

В Северном обществе разговоры о необходимости собирать деньги воплотились в практические действия. Стараниями Сергея Трубецкого у общества появилась касса, составленная из «посильных» взносов участников организации. Впоследствии Рылеев показывал: «Скоро по вступлении моем в общество мне объявлено было, что каждый член оного по возможности обязан каждогодно вносить в кассу общества несколько денег. Я тогда же внес за себя кажется 500 рублей, да за Александра Бестужева 200 рублей; Трубецкой их принял от меня на квартире Митькова. Когда же по назначении меня в Думу (в конце 1824 года. — О. К.) я спросил Никиту Муравьева и Оболенского, где касса общества и как она велика, то они мне отвечали, что она у Трубецкого и, кажется, им истрачена». По признанию Евгения Оболенского, эта сумма составляла около 10 тысяч рублей.

Однако Трубецкой, как и многие другие северяне, был человеком очень богатым: тратить эту сумму у него не было никакой необходимости. На следствии он признал, что хранил у себя общественные деньги; правда, по его подсчетам, касса общества насчитывала 5 тысяч рублей. Конечно, для финансирования войск этих денег было явно недостаточно, но на подкуп мелких чиновников ее вполне могло хватить.

В Южном обществе, судя по показаниям его участников, подобной кассы не было. Но и южные конспираторы размышляли над финансовой стороной будущего революционного похода. Так, Сергей Муравьев-Апостол передал на следствии разговор подпоручика Полтавского полка Бестужева-Рюмина со своим командиром Василием Тизенгаузе-ном. Речь шла о том, что «решительные действия» необходимо начинать летом 1826 года.

Тизенгаузен был уверен, что «идти без денег — это восстанавливать против себя народ». Как-то он спросил у Бестужева: «В случае действия и движения на Москву где возьмем деньги для продовольствования войск?» Бестужев отвечал: «В казначействах их довольно». «Полковник Тизенгаузен возразил, что он никогда не согласится на употребление таковое денег, не принадлежащих обществу. На что Бестужев отвечал, что если ждать, пока общество соберет довольно денег, чтобы содержать оными войска, то действия никогда не начнутся, что в казначействах деньги народные, что мы действуем в его пользу и что, следственно, деньги сии могут быть употреблены без зазрения совести».

Тизенгаузен, не соглашаясь с подпоручиком, предложил иной путь: чтобы «каждый член продал все, что имеет, и отдал деньги для употребления по надобностям общества». «Я же для такого благого дела, каково освобождение отечества, пожертвую всем, что имею, ежели бы и до того дошло, чтоб продавать женины платья», — сказал он.

Впрочем, этот жаркий спор так ничем и не кончился: Васильковская управа, в которой числился Тизенгаузен, не предприняла никаких реальных шагов в деле финансовой подготовки переворота. Пестель же, в отличие от Сергея Муравьева, Бестужева-Рюмина и Тизенгаузена, предпочитал в данном случае не рассуждать, а реально заниматься приобретением денег для «общего дела». Поскольку южный лидер был беден и жил на жалованье, основным источником финансирования своего дела он избрал именно полковые — казенные и артельные — суммы.

Прежде чем углубиться в махинации с полковыми деньгами, Пестель попытался получить нужную ему сумму относительно безопасным путем: он потребовал деньги от своего предшественника по командованию полком. Первое, что сделал Пестель, приняв полк, — он обвинил полковника Кромина в финансовой нечистоплотности.

«Кромин за весь этот год только ограбил полк, — писал он Киселеву сразу же после вступления в должность. — Он положил себе в карман более 30 000 рублей и ничего не сделал, решительно ничего». Это утверждение Пестеля дало повод нескольким поколениям историков рассуждать о том, что, приняв команду над вятцами, лидер заговора обнаружил в полку «вопиющие беззакония». Однако документы подобную точку зрения опровергают. Кромин не был растратчиком — по крайней мере в таких размерах, о которых Пестель сообщал Киселеву.

Для окончания счетов со своим предшественником Пестель потребовал посредников — и главным из них, по его мнению, должен был стать командир 1-й бригады 19-й пехотной дивизии генерал-майор Сергей Волконский. Подчинивший всю свою жизнь делу революции и долгу революционера, генерал-майор, конечно, подтвердил бы любые «претензии» своего неформального лидера.

Однако Пестель в данном случае явно переоценил свое влияние: вместо Волконского в Вятский полк был прислан другой посредник. Каким было его заключение, неизвестно. Но сумма долга Кромина оказалась в итоге в несколько раз меньше, чем писал Пестель. И Киселев, несмотря на всю свою симпатию к новому командиру вятцев, не стал заводить против Кромина формальное следствие — за неимением доказательств его растрат. По ведомостям 1826 года бывший командир оставался должным своему полку всего 1900 рублей.

Убедившись, что со своего предшественника ему многого получить не удастся, Пестель оставил эти попытки — и занялся собственными денежными операциями.

В январе 1826 года капитан Вятского пехотного полка Аркадий Майборода отправил члену Следственной комиссии генералу Чернышеву рапорт, состоящий из семи пунктов.

Первый пункт конкретизировал его показания о тайном обществе, остальные шесть обвиняли бывшего командира Вятского полка в служебных преступлениях: «Нижние чины Вятского пехотного полка не получили следующего им удовлетворения от полковника Пестеля по нижеследующим статьям:

а) оба действующих баталиона не получили кожаных краг по сроку мундиров 823-го года;

б) оба же действующих баталиона не получили натурою за 824-й год летних панталонов;

в) нижние чины всего полка от полковника Пестеля не получили за 825-й год рубашечного и подкладочного холстов;

г) не построены нижним чинам всего полка зимние панталоны по сроку мундиров 825-го года;

д) в бытность в отпуску полковника Пестеля командующий полком майор Гриневский в лагерное время 824-го года за всеми выгодами, кои нижние чины там имели, приобрел от порционной суммы економии 3000 р., которые по возвращении из отпуска полковника Пестеля взяты от майора Гриневского, но в пользу економии нижних чинов из оных денег нисколько не поступило;

е) с 1-го генваря 824-го года и по день выступления полка в лагерь нижним чинам всех 3-х баталионов жителями, у коих они квартировали, уступлен почти весь провиант, за который полковник Пестель присвоил сию сумму себе, ибо ротам нисколько не выдал».

Сообщая следствию эти сведения, Майборода, естественно, хотел придать больше веса своему первому доносу — о тайном обществе. Но в данном случае капитан поступил неосторожно: он не знал всех тонкостей финансовых операций Пестеля, а кроме того, о многом был вынужден умолчать, чтобы не запутаться самому. В результате пять из шести пунктов его доноса оказались, как было установлено впоследствии, чистым вымыслом.

Однако этот донос Майбороды имел важные последствия. В Тульчине по этому поводу началось отдельное следствие. Разбирательство это тянулось очень долго: начавшись в феврале 1826 года, оно надолго пережило главного обвиняемого. В конце 1827 года фамилия Пестеля всплыла и в связи с ревизией деятельности Киевской губернской администрации. Вятский полк был расквартирован в Киевской губернии, и речь шла о взятках, которые командир полка давал секретарю киевского гражданского губернатора, известному всей губернии лихоимцу Жандру. Взамен Пестель получал возможность незаконных операций с казенными земскими средствами.

Окончательное же «решение» всех связанных с финансовой деятельностью Пестеля проблем последовало лишь в 1832 году.

Эти следственные дела рисуют нам облик лидера Южного общества с совершенно неожиданной стороны. Впечатляет не сам факт денежных претензий полка к своему командиру — подобные претензии были обычным делом при смене полкового начальства. Впечатляет сумма, на которую были заявлены казенные и частные «претензии» на Пестеля. По самым приблизительным подсчетам она составляла около 60 тысяч рублей ассигнациями. По тем временам это были немалые деньги.

Анализируя финансовое состояние Вятского полка после ареста Пестеля, Л. Плестерер утверждал, что в растратах был виноват не столько полковой командир, сколько подчиненные ему офицеры. На Пестеля же списали все претензии только потому, что он не мог оправдаться. «Участие в государственном заговоре поставило последнего в такое положение, что всякое обвинение, подымавшееся против него, принималось на веру», — писал Плестерер.

Однако вряд ли подобное утверждение справедливо: «принимать на веру» такого рода обвинения было совершенно не в традициях эпохи. Здесь показателен пример бывшего командира Ахтырского гусарского полка полковника Артамона Муравьева. Артамон Захарович Муравьев был одним из главных заговорщиков, впоследствии его осудили на 20 лет каторги. Летом 1826 года новый полковой командир полковник Куликовский обвинил государственного преступника в растратах. И потребовал от его родственников 88 тысяч рублей. Сестра Артамона Муравьева была замужем за министром финансов графом Егором Канкриным, после осуждения родственника Канкрин стал опекуном его детей. Куликовскому казалось, что министр, желая замять скандал, без разговоров даст ему денег. Но Канкрин денег не дал — и началось официальное разбирательство.

Проверял «претензии» Куликовского корпусный командир генерал-лейтенант Рот — командир 3-го пехотного корпуса, один из активных противников декабристов. Рота в сочувствии к осужденному заговорщику упрекнуть было сложно. Однако «претензии» Куликовского не подтвердились. И в своем рапорте главнокомандующему 1-й армией графу Остен-Сакену Рот отмечал, что требование нового полкового командира нельзя принять «иначе как за весьма неосновательное, что и должно оставить его в сем отношении на весьма нехорошем замечании у начальства». Куликовский вскоре был отставлен от своей должности, а с Артамона Муравьева были сняты все обвинения в служебных преступлениях.

Ситуация в Вятском полку была совершенно другой, и Пестель был действительно виноват в полковых растратах. Даже если гипотетически предположить, что он был бы оправдан по делу о тайных обществах, он по результатам этих расследований неминуемо лишился бы полковничьих эполет и надел солдатский мундир: в 1820 году за растрату в два раза меньшей суммы был разжалован из полковников в рядовые известный декабрист Флегонт Башмаков, за получение взятки в 17 тысяч рублей лишился своей должности главнокомандующий 2-й армией Беннигсен. Растраты в армии, в том, конечно, случае, если они становились известны начальству, карались очень жестоко.

Сразу оговорюсь: полковник Пестель не был банальным расхитителем казенных средств. Хорошо известно, что он нередко жертвовал для полка и собственные деньги. Просто Пестель не делал различия между собственными и полковыми суммами. А поскольку полковые суммы были на несколько порядков больше его собственных, то и «расход» по полку оказался на несколько порядков выше «прихода». Нужды заговора, как показало время, требовали больших затрат.

Финансовая деятельность Пестеля в полку была практически бесконтрольной. Созданный в 1811 году специальный орган — Государственный контроль — был не в состоянии проверить отчетность каждой воинской части. Командир же 18-й пехотной дивизии, имевший право финансовой ревизии в полках, по ряду причин (о которых речь ниже) вовсе не был заинтересован в разоблачении полковника. Естественно, не требовал отчета от Пестеля и армейский генерал-интендант Юшневский.

В армии еще со времен Петра I существовал и так называемый «внутренний», офицерский контроль за финансовой деятельностью полкового начальства. Однако к середине 1823 года офицерский состав Вятского полка был почти полностью обновлен, и вновь принятые на службу офицеры, считавшие Пестеля своим личным благодетелем, не являлись для него серьезной помехой.

Согласно архивным документам, все операции Пестеля с полковыми суммами делились на две части: внешние, проведенные с участием посторонних лиц и организаций, и внутренние, касавшиеся только Вятского полка.

Главными для Пестеля оказались операции внешние: они способны были принести полковому командиру наибольший доход. Операции эти были однотипными: используя свои связи, не останавливаясь перед дачей взяток, Пестель ухитрялся по два раза получать от казны средства на одни и те же расходы.

Первый известный случай такого рода относится к маю 1823 года. Тогда командиру вятцев было выдано из Киевской казенной палаты 4915 рублей — «за купленные им материалы для сооружения экзерцицгауза, склада и конюшен для полковых лошадей». А несколько месяцев спустя — 6 сентября 1824 года — на те же нужды Пестель снова получил внушительную сумму: 3218 рублей 50 копеек. Естественно, что не все вырученные деньги достались полковнику: тысячу рублей ему пришлось отдать секретарю киевского губернатора Жандру в качестве взятки.

Второй случай подобного рода относится к 1825 году. В этой новой ситуации Пестель учел не только субъективный фактор алчности государственных чиновников, но и объективную неразбериху в системе армейского довольствования.

Согласно законам Российской империи, и в том числе «Учреждению для управления большой действующей армией», снабжение войск обмундированием, снаряжением и деньгами для его приобретения осуществлялось централизованно. За снабжение отвечал особый государственный орган — комиссариат (комиссариатский департамент Военного министерства), в задачу которого входило также обеспечение армейских чинов жалованьем. Исполнительными структурами комиссариата были комиссариатские депо, которые, в свою очередь, состояли из комиссариатских комиссий, ведавших конкретными статьями армейского довольствия.

После окончания войны 1812 года пехотные армейские корпуса были прикреплены к определенным — ближайшим к местам их дислокации — комиссариатским комиссиям, и только из этих комиссий обязаны были получать амуницию и деньги. Отношения армейских соединений с этими комиссиями регулировались высочайшими указами: последний перед назначением Пестеля на должность командира полка такой указ датирован декабрем 1817 года. Согласно ему, входивший тогда в состав 22-й пехотной дивизии Вятский полк должен был получать средства из расположенной в украинском городе Балта Балтской комиссариатской комиссии.

Однако два года спустя произошли крупное переформирование и передислокация войсковых частей, и Вятский полк оказался уже в составе 18-й пехотной дивизии. Закон же, как это нередко случалось в России, изменить забыли: хозяйственное довольствование полка стало производиться как из Балтской, так и из Московской комиссариатской комиссии. Это привело к страшной путанице и благодаря отсутствию контроля создало широкое поле для всякого рода злоупотреблений.

Согласно материалам расследования по Вятскому полку, «отпущенные комиссией московского комиссариатского депо амуничных и в ремонт за 1825 год 6000 рублей» были выданы полку незаконно, «потому что на таковую потребность на тот год отпустила и Балтская комиссия».

Та же Балтская комиссия отпустила полку в 1825 году «несвоевременно и по ее произволу» 5 тысяч рублей — «в счет жалованья» полковым чинам. Выплата произошла на несколько месяцев раньше установленного законом срока, и у следователей не осталось сомнений в том, что «произвол» этот был лишь частью аферы, подобной двум предыдущим. Если бы полковник Пестель не был арестован в середине декабря 1825 года, в срок жалованье было бы выдано снова. Тогда, по мнению следователей, эти деньги остались бы вне поля зрения «инспектора, осматривающего полк».

Только благодаря этим трем однотипным операциям — 1823 и 1825 годов — Пестель получил «чистыми» 14 218 рублей 50 копеек.

Однако подобной — внешней — схемой добывания денег полковник не ограничился. Полк сам по себе был крупной армейской финансовой единицей и способен был дать многое своему командиру. И этими внутренними резервами Пестель тоже сумел в полной мере воспользоваться.

Собственно, подобные действия — стань они известны в самом полку — не оказались бы ни для кого неожиданностью. Армия была привычна ко всякого рода хищениям: «пользование разными экономиями и остатками» вполне находило себе объяснение в «нищенском содержании офицеров, малом обеспечении их в старости и, самое главное, в полной неуверенности в завтрашнем дне», — справедливо считает Л. Плестерер.

По количеству хищений Вятский полк в конце 1810-х годов занимал одно из первых мест, что, по словам Плестерера, являлось «последствием десятилетнего пребывания полка в военных походах».

Действия Пестеля были подобны действиям нескольких его предшественников — с одной, правда, оговоркой. Те, кто командовал полком до него, предпочитали делиться вырученными деньгами с ротными командирами, он же решительно замкнул на себе всю финансовую систему полка.

Летом 1822 года, через полгода после вступления в должность, Пестель провел свою первую — беспрецедентную по тому времени — перетасовку командиров рот. Из двенадцати таких командиров один был вовсе отрешен от командования, один остался при своей роте, а десять других получили приказ «поменяться» ротами и «сдать дела» друг другу.

При этом все командиры подписали акт следующего содержания: «Мы, нижеподписавшиеся, ротные командиры Вятского пехотного полка, свидетельствуем, что все счеты между ротами, нами командуемыми, совершенно окончены по 1 августа сего 1822-го года и как мы, так и нижние чины наших рот никакие не имеем претензии на другие роты… а если впоследствии какие-нибудь откроются претензии или недоконченные расчеты, то мы обязуемся оные уже сами удовлетворить».

Постоянная перетасовка и многочисленные увольнения ротных и батальонных командиров дали свои результаты: все финансы перешли под непосредственный контроль Пестеля, хищения на ротном уровне почти прекратились. Естественно, что у командира полка появилась большая свобода для маневра.

И в этом смысле весьма показательна история с солдатскими крагами — первый и единственный подтвердившийся пункт финансовых обвинений капитана Майбороды. Отвечая на запрос по этому поводу, сделанный военным министром Татищевым, Пестель писал: «В 1823-м году откупил я у нижних чинов краги, прослужившие сроки, по 50 копеек за пару. Цену сию назначили сами нижние чины без предварительного с моей стороны объявления о цене. Не купив новые краги, перебрав откупленные яко материал, составил я из них всех надлежащий комплект на срок 1823-го года, так что нижние чины имели в течение всего срока весьма отличные краги. Без таковых хозяйственных распоряжений, составляющих позволительную економию, известно самому начальству, что нельзя содержать полки в отличном состоянии».

Однако следствие установило, что Пестель в данном случае говорил неправду. Выяснилось, что не сами солдаты пожелали продать свои краги, но их заставили сделать это ротные командиры — естественно, по приказанию полковника. При этом нижние чины получили по 30–40 копеек за пару краг, в то время как «полковник Пестель получил из комиссии Балтского комиссариатского депо того же года марта 23-го деньгами за каждую пару по 2 рубля 55 копеек». Эта «позволительная економия», не зафиксированная ни в одной из ротных экономических книг, составила, по подсчетам следователей, 3585 рублей 80 копеек.

«Касаться собственности солдатской, да еще без их согласия, полковник Пестель не имел никаких прав, — а потому оправдание его по сему предмету не может иметь место, и нижних чинов беспрекословно следует удовлетворить не отпущенными за краги деньгами» — таков был общий вывод следствия.

Приняв полк, Пестель начал решительную борьбу с взаимными денежными «претензиями» солдат и офицеров. Он строжайше запретил солдатам давать офицерам деньги взаймы. Кроме того, он стал контролировать все вычеты из солдатского жалованья: об этих вычетах ему предоставлялись специальные ведомости.

Однако сам он вовсе не считал себя обязанным следовать собственным приказам. Правда, он не брал у солдат взаймы, однако имел обыкновение удерживать у себя как солдатские, так и офицерские деньги. Естественно, не давая при этом никаких объяснений своим подчиненным.

Так, например, следователи выяснили, что «3-й мушкетерской роты фельдфебель Павлов» объявил о «неполучении 634 рублей, которые ему должны были выбывшие из полку офицеры, и деньги те у офицеров удержаны»; такую же «претензию» на своего командира — в размере 290 рублей — заявил и рядовой той же роты Прокофьев. 60 рублей, «вычтенных с вышедшего в киевский гарнизон подпоручика Середенки, которые взяты полковником Пестелем», потребовал — и в конце концов получил — унтер-офицер Швачка. Четыре тысячи рублей полковник забрал «из вычтенных за офицерские чины и разным чинам вычтенных при жалованьи долгов для уплаты по принадлежности». 195 рублей жалованья должен был получить переведенный из Ямбургского уланского полка поручик Кострицкий. Поручик, однако, в Вятский полк не прибыл — но деньги эти возвращены не были.

Для того чтобы иметь возможно более полное представление как об официальной, так и о конспиративной деятельности Пестеля, очень важно понять, как и на что он расходовал вырученные от финансовых операций немалые суммы.

Совершенно очевидно, что ко всякого рода «материальным благам» Пестель был равнодушен. Большого доверия заслуживает рассказ майора Лорера об образе жизни своего командира: «Он жил открыто. Я и штабные полка всегда у него обедали. Квартиру он занимал очень простую», «во всю длину его немногих комнат тянулись полки с книгами». Лореру в данном случае можно верить: будучи верным помощником Пестеля по тайному союзу, он не был замешан в его денежные дела — а значит, не был заинтересован в том, чтобы скрыть правду.

Кроме того, из составленных в 1826 году описей вещей «государственного преступника Пестеля» следует, что все его «имущество» состояло только из дорожного экипажа с четверкой лошадей, столового серебра и нескольких полок с книгами.

«В течение времени моего командования Вятским полком понес я чрезвычайно много издержек, и все это в пользу полка единственно», — утверждал полковник Пестель в рапорте военному министру Татищеву. И в этом утверждении была немалая доля истины. Он часто жертвовал для полка собственные деньги; при проведении расследования было установлено, в частности, что в 1824 году, когда Московская комиссариатская комиссия не успела к сроку выдать в полк полотно на панталоны, Пестель, чтобы успокоить солдат, выплатил им по 50 копеек на человека из своих денег. Вся сумма составила тогда 587 рублей. И примеры подобного рода не единичны. Приняв полк «совершенно расстроенный», Пестель через четыре года оставил его «весьма богатым по хозяйственной части» — и с этим были согласны все, даже самые пристрастные следователи.

Но все же не на полковые издержки уходила большая часть денег, вырученная от «позволительной економии» полковника. Никогда не забывавший о своей роли лидера заговора, Пестель не жалел денег на нужды своей организации.

Конечно, далеко не все «статьи расходов», связанные с конспиративной деятельностью руководителя Южного общества, сейчас можно восстановить. Однако документы, обнаруженные в Российском государственном военно-историческом архиве, утверждают: львиную долю расходов Пестеля составлял подкуп высших военных чинов, непосредственных начальников полковника.

Послевоенные судьбы «генералов 1812-го года» — трагические судьбы людей, переживших свое время. Умевшие храбро, не щадя собственной жизни, сражаться с врагом, они, в большинстве своем, не могли органически войти в жесткую систему «шагистики» и военных поселений, оказались плохими администраторами и хозяйственниками. Их военные таланты оказались в мирное время ненужными, и они либо постепенно сходили с исторической сцены, либо становились легкой добычей всех тех, для кого они были интересны лишь постольку, поскольку контролировали крупные военные соединения или имели доступ к большим деньгам.

Таковы были судьбы генералов Беннигсена и Рудзевича, таковой же оказалась и судьба генерал-лейтенанта князя Сибирского, командира 18-й пехотной дивизии, в состав которой входил Вятский пехотный полк.

Александр Сибирский происходил из знатного рода потомков Кучума — знаменитого царя Сибири. Род этот, прежде очень богатый, к началу XIX века обеднел — и это обстоятельство оказалось роковым для князя.

Сибирский был храбрым офицером. Родившись в 1779 году, он успел проделать кампании 1805–1807 годов, повоевать в Швеции и Финляндии и, конечно, был участником Отечественной войны и заграничных походов. Постоянное и многолетнее участие в военных действиях принесло князю не только заслуженную репутацию храбреца и многочисленные боевые награды. Несколько раз Сибирский был тяжело ранен.

Собственно, таких ранений было три: согласно его послужному списку, в 1805 году под Аустерлицем он «получил три раны в левую ногу», в 1812-м, при штурме Полоцка, был контужен уже в правую ногу, а через полгода после этого, в сражении под Рейхенбахом, «от разорванного ядра» был ранен «правой руки в локоть и бок». В результате этого последнего ранения правая рука генерала оказалась парализованной. Сам же он стал подвержен «лихорадочным припадкам», происходившим, по свидетельству медиков, от того, «что еще скрытые костные обломки в ране находятся».

Иными словами, в 35 лет генерал Сибирский стал инвалидом — и вся последующая его жизнь представляла собой цепь безуспешных попыток вылечиться. Для лечения нужны были немалые деньги, которых у него не было. И для того, чтобы добыть их, Сибирский готов был использовать любые доступные средства.

«Ваше сиятельство милостивый государь!

Представляя вашему сиятельству письмо на высочайшее имя его императорского величества, и с оного вам копию, приемлю смелость просить покровительства вашего, дабы я мог уже отправиться в Москву, по прежде поданной мною просьбе об увольнении меня на год до излечения ран, а ходатайством вашим у государя императора не лишить меня средств лечения, а наиболее содержания себя, жены и детей моих, не имея ничего, кроме жалованья.

К кому более прибегнул я, как не к вашему сиятельству, вы, который имеет случай доставлять средства пособия страждущим служащим, почему покорнейше прошу вашего сиятельства исходатайствовать от всемилостивейшего государя для меня аренду в Курляндии на 12-ть лет, — уверяясь в милостивом вашем расположении и к предающему себя под покровительство ваше.

Имею честь быть всегда с глубочайшем почтением и таковою же преданностию вашего сиятельства милостивого государя покорнейшим слугою князь Александр Сибирский.

Октября 9 дня 1816-го года.

Митава».

Это письмо, обращенное к генералу Беннигсену, — лишь одно из череды подобных писем, которыми князь буквально бомбардировал начальство в середине 1810-х годов. Его мольбы не остались напрасными: в 1815 году, по распоряжению императора, Министерство финансов выдало ему беспроцентную ссуду в 20 тысяч рублей сроком на 10 лет.

Впоследствии, в 1820-х годах, он получил от императора в собственность 4 тысячи десятин земли, уважена была и его просьба о предоставлении аренды.

Конечно, все эти меры были способны серьезно поправить его финансовые дела. Однако для того, чтобы вступить во владение землей и в права аренды, надо было, согласно закону, ждать много лет. Князь же ждать не мог — лечение ему было необходимо постоянно. Когда же в 1825 году истек срок предоставления кредита, денег для погашения долга у него не оказалось.

Финансовые затруднения князя были хорошо известны полковнику Пестелю. Отечественную войну и заграничные походы Сибирский провел при Витгенштейне, а став командующим 2-й армией, Витгенштейн принял на себя и хлопоты по многочисленным просьбам своих подчиненных. Естественно, что все дела подобного рода не могли миновать и Пестеля — могущественного адъютанта главнокомандующего.

На допросе в Следственной комиссии хорошо осведомленный в делах тайного общества подпоручик Бестужев-Рюмин признавал, что заговорщики твердо верили в поддержку восстания силами 18-й пехотной дивизии, «которую надеялся увлечь Пестель со своим полком». О природе этих надежд историки никогда не задумывались; между тем только двое из шести полковых командиров этой дивизии (Пестель и командир Казанского пехотного полка полковник Аврамов) состояли в тайном обществе. И надежда на всю дивизию в целом могла возникнуть лишь в одном случае: если заговор готов был поддержать князь Сибирский — дивизионный командир.

Ясно, что пятидесятилетний генерал-лейтенант, всю свою жизнь верой и правдой служивший царю и отечеству, ни при каких условиях не мог стать сознательным союзником Пестелю и его друзьям. Очевидно, и не рассчитывая на это, командир Вятского полка избрал другой способ воздействия на своего начальника — финансовый.

В феврале 1826 года, когда Пестель уже был арестован, а в Вятский полк в связи с доносом Майбороды была прислана специальная ревизия, Сибирский написал письмо в Москву. Адресатом письма был некто Заваров, мелкий чиновник, финансовый агент князя. Письмо это было вскрыто на почте, и его содержание оказалось достойным того, чтобы обратить на себя внимание высшего армейского начальства.

«Мне непременно надо 15 тысяч рублей, дабы быть покойным и отделаться от неприятностей, — писал Сибирский своему финансовому агенту. — Вы не знаете, может, что Пестель уже лишился полка, и он наделал по полку много нехорошего, много претензий на нем. И естьли ты, любезный, не поторопишься собрать сию сумму, то я могу лишиться дивизии. Бога ради, присылкою денег ты спасешь меня; хотя я и разорюсь, но что делать, честь моя не постраждет».

В ходе расследования, проведенного в штабе корпуса, оказалось, что в июле 1825 года князь Сибирский взял из артельной кассы Вятского пехотного полка 12 тысяч рублей — весьма внушительную сумму, и деньги эти были выданы князю лично Пестелем. Дата выдачи этих денег тоже, конечно, была не случайной: именно в июле 1825 года Сибирский получил из Министерства финансов требование о немедленной выплате предоставленной в 1815 году ссуды.

Предпринимая комбинацию с артельными деньгами, Пестель и Сибирский позаботились о соблюдении внешних приличий. Сибирский написал «повеление» «о получении сей суммы» и о том, что деньги эти предназначены для «определения» в ломбард. Правда, за полгода, прошедшие до ареста полковника, он ни разу не поинтересовался судьбою этих денег, впоследствии же ведавшая подобными вкладами экспедиция сохранной казны Санкт-Петербургского опекунского совета отозвалась полным неведением о них.

После этого Пестель вполне реально мог рассчитывать если не на поддержку, то на лояльность своего дивизионного командира. Расписка Сибирского в получении этих денег хранилась в полку — и Бестужев-Рюмин, скорее всего, говорил правду о надеждах заговорщиков на 18-ю пехотную дивизию.

Очевидно, что не только князь Сибирский пал жертвой «финансовой политики» Пестеля. Согласно документам, командир бригады генерал-майор Кладищев вынужден был в июне 1827 года внести 6 тысяч рублей в счет амуничных денег Вятского полка. По некоторым сведениям, Пестеля и Кладищева связывали не только «деловые отношения», но и личная дружба. У Пестеля и его бригадного генерала была возможность постоянного ежедневного общения: штаб бригады, как и штаб Вятского полка, находился в местечке Линцы.

Таким образом, к концу 1825 года Пестель мог быть полностью уверен в собственном полку, а также и в том, что дивизионный и бригадный командиры не смогут эффективно противиться будущей революции. Были у него и свободные деньги — по крайней мере, для того, чтобы начать военную революцию.

Анализируя служебную деятельность декабристов, и в первую очередь лидеров заговора, трудно, практически невозможно противостоять давно укоренившимся в русской культуре представлениям об эпохе 1820-х годов. Согласно этим представлениям, время декабристов — это время романтического героизма, жертвенности и честности. «Декабрист в повседневной жизни» представляется нам смелым и решительным оратором, проповедником, смысл жизни которого — донести до людей собственные идеи.

Представления эти ошибочны в самом своем основании. Декабристы стремились разрушить «государственный быт России»; делать это методами убеждения было бесполезно. Коль скоро декабристы хотели победить, они должны были принять правила игры, существовавшие в реальном русском обществе и реальной русской армии. Правила же эти не несли в себе совершенно ничего героического и рыцарственного. Армия тех лет — это место постоянных интриг, неумеренного казнокрадства, доносов. Естественно, что те члены тайного общества, которые обладали в армии хоть какой-нибудь действительной властью, во всем этом участвовали. И чем лучше им удавалось вписаться в повседневный военный быт, тем больше у них было шансов реализовать свои идеи.

Приняв в 1821 году должность полкового командира, Пестель по-прежнему с напряженным вниманием следил за ситуацией в Тульчинском штабе. Более того, его роль в штабных интригах после 1821 года резко активизируется.

Правда, лично участвовать в штабных интригах, не присутствуя в Тульчине, Пестелю было достаточно сложно. И задача непосредственной подготовки армии к революции легла на плечи alter ego Пестеля, сопредседателя Директории генерал-интенданта Юшневского.

Алексей Петрович Юшневский был на семь лет старше Пестеля, к 1821 году он уже стал мудрым и опытным чиновником. Выходец из круга провинциального дворянства средней руки, окончивший с серебряной медалью Благородный пансион Московского университета, он состоял на службе с 1801 года. И до 1823 года успел сделать многое: за его плечами, например, была деятельность в Бессарабии во главе правительственной комиссии по исследованию положения болгарских переселенцев.

В 1806–1812 годах, спасаясь от войны, из Болгарии через Молдавию и Валахию на русскую территорию, в Бессарабию, перешли несколько тысяч болгарских семей. После войны им было предоставлено право вернуться на родину. Однако мало кто из переселенцев этим правом воспользовался. Болгария, как и многие другие европейские страны, была занята Турцией, и переселенцы боялись мести своих правителей.

Интересы переселенцев вошли в противоречие с интересами местных помещиков и местных властей. Помещики и власти не только не помогали болгарам, но и всячески стремились распространить на них феодальную зависимость — поскольку те обосновались на частных землях. Крепостного права в российском понимании этого слова в Бессарабии не было, однако крестьяне, живущие на помещичьей земле, обязаны были исполнять в пользу хозяина многочисленные повинности.

Болгары, не желая эти повинности исполнять, бросали нажитое имущество и пытались уйти с частных земель на земли казенные. Однако их стали возвращать обратно силой. Переселенцы писали жалобы военному и гражданскому начальству и даже самому императору. Они просили позволения выбрать собственное самоуправление и составить «особое войско на правах донских казаков». С положением болгар нужно было срочно разбираться, иначе дело вообще могло закончиться бунтом.

Приехав в Бессарабию и вникнув в положение дел, Юшневский решительно принял сторону переселенцев. Он утверждал, что насильственное возвращение болгар на частные земли незаконно, как незаконны и попытки помещиков закрепостить их. «Таковые претензии помещиков не могли бы быть и приняты, ибо переселенцы перешли из-за Дуная не по их приглашению и водворены без их иждивения», — утверждал он. В итоге местным помещикам не удалось закрепостить переселенцев — последним было позволено переселиться на казенные земли и завести у себя подобие самоуправления.

Очень многие из «людей 1820-х годов» — и декабристы, и недекабристы — считали крепостное право «позором» и тормозом в развитии страны. Но большинство ограничивалось лишь разговорами о вреде «крепостного состояния» в разных его проявлениях, о желательности его ограничения и отмены; на решительные действия против «позора крепостничества» мало кто мог отважиться. Юшневский же лично спас от феодальной зависимости несколько тысяч человек — и в связи с этим его участие в заговоре декабристов представляется вполне обоснованным и логичным.

Членом Союза благоденствия Алексей Юшневский стал во второй половине 1819 года — практически одновременно с назначением на должность генерал-интенданта 2-й армии. Звезда Юшневского-заговорщика взошла в 1821 году. Своим исключительным авторитетом второго человека в армии он поддержал образование Южного общества, не согласившись с роспуском тайной организации на московском съезде. И вполне логичным в контексте предшествующих событий оказалось избрание Юшневского — вместе с Пестелем — директором, руководителем Южного общества. Обоим членам Директории была вручена «полная власть над членами».

За годы чиновничьей службы Юшневский приобрел те качества, которых не было в Пестеле: крайнюю осторожность и разборчивость в средствах для достижения цели, нежелание идти на неоправданный риск, умение разбираться в людях. Единомышленники запомнили его как «добродетельнейшего республиканца», «стоика во всем смысле слова», никогда не изменявшего «своих мнений, убеждений, призвания», «умом и сердцем» любившего свое отечество. «Ровность его характера была изумительная», — вспоминал о нем один из его знакомых. Анализируя деятельность Юшневского, историки отмечали его «спокойный разум осторожного политика». В Директории Пестель и Юшневский прекрасно дополняли друг друга.

Статус обоих южных директоров был равным, равными были и их полномочия. Как установило следствие, полномочия эти состояли «в надзоре за исполнением установленных обществом правил, в сохранении связи между членами и управами, в назначении председателей по управам, в принятии членов в бояре и в присоединении к Директории новых членов или председателей». При этом отношения южных директоров строились на взаимном доверии. Пестель и Юшневский договорились «действовать в случаях не терпящих отлагательства именем Директории без предварительного между собою сношения, в полной уверенности, что другой член подтвердит его действие». Все годы существования заговора они были единомышленниками и верными соратниками. Вообще, согласно справке, составленной по итогам следствия над Юшневским, он «разделял все злодейские замыслы общества, знал о всех преступных его сношениях, действиях и связях и как начальник сего общества одобрял оные».

Юшневский полностью одобрял «Русскую Правду» с ее идеей республики и диктатуры, был активным сторонником цареубийства. Более того, он помогал Пестелю в работе над «Русской Правдой», редактируя программный документ Южного общества. Этот документ вполне отвечал политическим воззрениям Юшневского — отмена крепостного права декларировалась в нем в качестве неотложной меры.

Правда, Юшневский не был теоретиком заговора. В отличие от Пестеля он не стремился стать в случае победы заговорщиков военным диктатором. Пестель видел его на должности министра финансов в новом правительстве. Вообще он казался многим декабристам как на юге, так и в Петербурге фигурой чисто декоративной, важной Пестелю лишь по тому уважению, которым он пользовался во 2-й армии как генерал-интендант.

Собственно, в тайном обществе Юшневский действительно играл вторую роль; ни о каких самостоятельных, не согласованных с Пестелем его инициативах историкам не известно. Более того, за все время пребывания в тайном обществе он принял в заговор только лишь одного нового члена. Даже его младшего брата Семена, чиновника канцелярии главнокомандующего Витгенштейна, в тайное общество принял Пестель — без ведома генерал-интенданта. При этом, согласно показаниям самого Семена Юшневского, генерал-интендант, узнав о его вступлении в заговор, не попытался противостоять Пестелю, не удержал брата «от необдуманного и пагубного шага». Вообще до конца 1825 года Юшневский ни разу не позволил себе публично не согласиться с какой-либо инициативой Пестеля — по крайней мере, сведений об этом не сохранилось.

Но в деле реальной подготовки революции Юшневский был фигурой ключевой и знаковой. Очевидно, что именно этим он и был интересен Пестелю. Без Юшневского все планы непосредственного вооруженного выступления оказывались пустыми разговорами.

Казалось бы, в связи с назначением Юшневского генерал-интендантом перед заговорщиками открывались головокружительные финансовые возможности. Юшневский, получивший право распоряжаться деньгами армейского бюджета, мог, подобно своим предшественникам, понимать это право «расширительно». И тратить казенные деньги на нужды заговора.

Подтверждение этому найти нетрудно: в 1828 году, через два года после ареста и осуждения, на Юшневского был наложен огромный начет по интендантству — больше 300 тысяч рублей; эти деньги предстояло выплачивать родственникам осужденного. Но в 1839 году начет на Юшневского был снят и бывший интендант оказался совершенно оправданным в служебных преступлениях. «Первое чувство, произведенное во мне известием о разрешении от начета, было — удивление. В положении моем я считал это несбыточным. Благоговею перед правосудием, оправдавшим беззащитного!» — писал сам Алексей Юшневский оставшемуся на свободе брату Семену.

И если власти посчитали возможным официально оправдать каторжника в служебных преступлениях — значит, начет действительно был ошибочным. А Юшневский, будучи честным чиновником, не наживался на продовольственных подрядах и не присваивал казенных денег — пусть даже и для благородной цели революции в России. Для этой самой цели интендант использовал не украденные из казны деньги, а свое служебное положение.

Как установило следствие, ни один из чиновников интендантского ведомства 2-й армии, кроме самого генерал-интенданта, в заговоре не состоял. Юшневский был крайне осторожен и не желал, чтобы в его собственном ведомстве подозревали о его тайной деятельности. Он хорошо помнил печальную участь генерал-интенданта Жуковского. Его предшественник, ни в коей мере не будучи заговорщиком и пользуясь поддержкой главнокомандующего Беннигсена, все равно пал жертвой доноса. Начало же революции неминуемо должно было привести к перераспределению провианта и к большим тратам, и возможность подобного доноса на себя Юшневский не мог не учитывать. Поэтому генерал-интендант вообще сократил до минимума свой штат, старался вести самостоятельно все свои дела. Всеми силами Юшневский старался оградить себя и от контроля со стороны вышестоящих начальников.

Особая проблема — взаимоотношения Юшневского с главнокомандующим и начальником штаба 2-й армии. Главнокомандующий очень любил своего генерал-интенданта: в 1826 году на допросе Юшневский покажет, что Витгенштейн был для него «благотворителем», а сам он всегда пользовался «безусловною доверенностию» престарелого генерала. Главнокомандующий знал Юшневского не только как дельного чиновника, но и как сына своего близкого друга. В годы службы во 2-й армии генерал-интендант постоянно получал награды и повышения — «в воздаяние отлично ревностной и усердной службы».

Взаимоотношения Юшневского с Киселевым были совсем другими. Между начальником штаба и генерал-интендантом установилась стойкая взаимная неприязнь, тем более сильная, что по своему служебному положению они были совершенно независимы друг от друга. Ситуация осложнялась тем, что Витгенштейн по-человечески недолюбливал Киселева. Главнокомандующий помнил обиду, нанесенную ему снятием Рудзевича, Юшневский же был назначен на должность генерал-интенданта по его собственной просьбе. И одна из первостепенных задач Киселева состояла в том, чтобы поколебать «доверенность» Витгенштейна к своему интенданту.

В частной переписке начальник штаба неоднократно отмечал «слабости» Юшневского на интендантском посту. «Юшневский — человек правил строгих, но не знает ремесла своего, слаб с подчиненными и не умеет преодолеть затруднения, от сей части нераздельные», — писал он Закревскому. Но до поры до времени он вынужден был мириться со «слабостями» интенданта: главнокомандующий стоял за него горой. Киселев должен был — коль скоро он хотел пользоваться «благорасположением» Витгенштейна — активно помогать Юшневскому.

Вообще, если не считать мелких стычек с начальником штаба, первые два года интендантской деятельности Юшневского прошли спокойно. Никаких серьезных нареканий на генерал-интенданта не было; казалось, армия после бурной «деятельности» Порогского, Жуковского и Стааля могла вздохнуть спокойно. В сентябре 1820 года по представлению Витгенштейна генерал-интендант получил очередной чин — статского советника. Юшневский и Киселев вместе работали над составлением истории Русско-турецких войн конца XVHI века: для этой истории Юшневский писал статистическую часть, Киселев же взял на себя общее редактирование.

Но наступил 1823 год — и ситуация в штабе резко изменилась. Причем хрупкий баланс нарушили сами декабристы, неверно рассчитавшие ситуацию и явно переоценившие свое влияние и свои возможности.

Давно замечено, что начало 1823 года — совершенно особый период в жизни Южного общества, период резкой активизации деятельности заговорщиков. В январе этого года в Киеве состоялся съезд южных руководителей. Это был самый важный съезд в истории общества: ни на одном совещании ни до, ни после него столь масштабные решения не были обсуждаемы и принимаемы. При этом и форма проведения съезда была непохожа на большинство других декабристских совещаний. Вместо разговоров «между Лафитом и Клико» было организовано официальное заседание с формальным голосованием по обсуждавшимся вопросам.

На съезде кроме Пестеля и Юшневского присутствовали Сергей Волконский, Василий Давыдов, Сергей Муравьев-Апостол и юный, только недавно принятый в заговор Михаил Бестужев-Рюмин. Согласно показаниям Бестужева-Рюмина и Давыдова, Пестель, председательствовавший на съезде, «торжественно открыл заседание» и предложил на обсуждение несколько теоретических вопросов: относительно введения в России республиканского правления, формы будущих демократических выборов («прямые» или «косвенные»), планировавшегося после революции передела земельной собственности, религиозного устройства будущего государства.

Говорили и о тактических установках будущей революции: Пестель утверждал, что «действие» надо начинать в Петербурге «яко средоточии всех властей и правлений» и что задача Южного общества состоит в «признании, поддержании и содействии» петербургским революционерам. Возражая ему, Сергей Муравьев снова предлагал немедленные и решительные действия на юге.

Главный вопрос, который Пестель поставил перед участниками съезда — вопрос о цареубийстве в случае начала революции. Бестужев-Рюмин показывал: «Пестель спросил потом у нас: согласны ли мы со мнением общества о необходимости истребления всей императорской фамилии. Мы (имеются в виду сам автор показаний и его друг Сергей Муравьев-Апостол. — О. К.) сказали, что нет. Тут возникли жаркие и продолжительные прения: Муравьев в своем мнении устоял, а я имел несчастие убедиться доводами Пестеля». Сведения эти подтверждал и Сергей Муравьев: «Мнения членов были: Пестеля, Юшневского, В. Давыдова, князя Волконского: истребить всех. Бестужева: одного государя. Мое: никого».

Несмотря на «жаркие и продолжительные прения» по вопросу о теоретической возможности «истребления» императорской фамилии, Пестель заставил собравшихся рассмотреть этот вопрос и в практической плоскости. Он вынес на обсуждение свой проект разделения будущего революционного действия на «заговор» и «собственно революцию».

«Заговор», по мнению Пестеля, должен быть осуществлен особым «обреченным отрядом» людей, формально не принадлежавших к обществу. Целью этого «заговора» было цареубийство, а возглавить «обреченный отряд» мог бы, по мысли руководителя Южного общества, его старый приятель Михаил Лунин — человек, известный своей решительностью и отвагой. «Ежели бы такая партия была составлена из отважных людей вне общества, то сие бы еще полезнее было», — показывал на следствии сам Пестель. Совершенное в столице цареубийство должно было стать сигналом к началу «собственно революции» — революционного выступления армии.

Анализируя повестку дня киевского съезда 1823 года, нельзя не увидеть в ней целый ряд нелогичных моментов. Так, например, согласно идеям того же Пестеля, после победы революции надлежало установить многолетнюю диктатуру Временного революционного правления — а не проводить выборы. Не имело практического смысла и обсуждение вопроса об «обреченном отряде»: людей, готовых в него войти, у Пестеля не было, а с Михаилом Луниным он, служа в Тульчине, много лет не виделся. Цареубийство же как необходимый элемент революционного плана было принято уже давно, при образовании в 1821 году Южного общества.

Главная задача проводившего съезд Пестеля была вовсе не в обсуждении совершенно неактуальных проблем. Задача была в другом: добиться единства главных участников заговора. Как и за несколько лет до этого, во времена Союза спасения, Пестель с помощью голосования за цареубийство цементировал свою организацию. Сергей Волконский, один из ближайших друзей Пестеля, посвященный во многие его планы, впоследствии писал в мемуарах: южная Директория использовала обсуждение проектов цареубийства как «обуздывающее предохранительное средство к удалению из членов общества; согласие, уже не дававшее больше возможности к выходу».

И здесь логично задать вопрос о том, почему именно в начале 1823 года Пестелю понадобилось подобным образом цементировать свою организацию. Ответ можно найти, анализируя служебную деятельность другого южного директора — Юшневского.

В самом начале 1823 года, очевидно, за несколько дней до киевского съезда, генерал-интендант составил и отправил в Петербург, в Главный штаб, смету армейских расходов на 1823 год. Для содержания 2-й армии Юшневский запросил сумму в 10 миллионов 600 тысяч рублей. И эта сумма оказалась на 1 миллион рублей больше, чем та, которой армия «довольствовалась» в 1822 году. Бюджет увеличивался, несмотря на то, что закупки продовольствия для армии на 1823 год оказались на редкость удачными для казны. Составляя такой бюджет, Юшневский, очевидно, надеялся на «своих людей» в окружении императора. В Петербурге бюджет поддержал начальник Главного штаба князь Петр Волконский.

Юшневского, скорее всего, одушевляла надежда на то, что Александр I подпишет бюджет, не читая его. Но бюджет внимательно прочитал граф Аракчеев — главный недруг Петра Волконского в царском окружении. И император получил этот документ уже с комментариями Аракчеева. Судя по резкой и мгновенной реакции царя и последовавшими за этим событиями, предполагаемое увеличение бюджета показалось чрезмерным. И в данном случае возмущение царя можно понять: в 1823 году не намечалось ни войны, ни передислокации крупных подразделений. Экономика страны была в тяжелейшем кризисе, вызванном постоянными войнами начала XIX века. За полгода до представления сметы Александр I особым рескриптом объявил «необходимость в уменьшении государственных расходов на 1823 год». По военному ведомству в целом эти расходы должны были, по мысли императора, уменьшиться на 37 миллионов рублей.

Неосторожные действия генерал-интенданта, сразу же попавшего под подозрение в «злом умысле», можно, конечно, попытаться объяснить заботой о нуждах армии. Однако вряд ли Юшневского настолько волновали армейские нужды, что ради них он был готов даже вступить в прямой конфликт с царем. Вернее другое: именно в 1823 году южные заговорщики планировали начать военную революцию. Для движения армии требовались деньги — и Юшневский попытался их добыть вполне легально, путем увеличения бюджета.

Если принять эту версию, то тогда понятна и настойчивость Пестеля, заставившего участников киевского съезда обсуждать цареубийство и формально голосовать за него. Главные деятели тайного общества, не посвященные в «план 1823 года», должны были, не задумываясь, поддержать революцию. Собственно, после киевского съезда иного выбора у них не осталось. Выступить против действий Пестеля и Юшневского они просто не могли — за согласие на цареубийство всем им грозила смерть.

1823 год — год резко возросшей активности эмиссаров Пестеля в Петербурге. В феврале этого года, сразу же после съезда, в столицу отправляются сразу два его участника — Сергей Волконский и Василий Давыдов. Некоторое время спустя вслед за ними едет не участвовавший в съезде, но весьма информированный в делах общества князь Александр Барятинский. Все трое эмиссаров имели при себе письма Пестеля к Никите Муравьеву. Никиту Муравьева, своего старинного друга, южный лидер пока еще считал собственным единомышленником в столице. По показанию князя Барятинского, Пестель поручил ему устно передать Никите Муравьеву, что южные заговорщики «непременно решились действовать в сей год». От Муравьева Пестель потребовал «решительного ответа»: «могут ли и хотят ли» северяне «содействовать нашим усилиям».

Документы позволяют выяснить и конкретные детали разработанного Пестелем плана. Руководитель Директории считал, что начинать должны столичные заговорщики — без них попытка поднять войска приведет к бесполезному кровопролитию. «Приступая к революции, — показывал он, — надлежало произвести оную в Петербурге, яко средоточии всех властей и правлений». Изоляция или даже убийство царя вне столицы ничего, по мнению Пестеля, не решали: реальная власть все равно оставалась в руках старой петербургской администрации. Эта администрация смогла бы двинуть на восставшие части значительные военные силы. И исход событий в таком случае спрогнозировать было бы трудно.

Другое дело — если бы столичная администрация оказалась парализованной, занятой проблемами, связанными с подавлением центрального восстания. 2-я армия, по замыслу Пестеля, должна была двинуться на Петербург, демонстрируя поддержку восстания и угрожая тем, кто захочет ему воспротивиться. При благоприятном стечении обстоятельств такой ход событий привел бы к быстрому коллапсу и победе заговорщиков. «Наше дело в армии и губерниях было бы признание, поддержание и содействие Петербургу», — показывал Пестель на следствии.

Однако план этот провалился. Никита Муравьев испугался активности южных эмиссаров. Император Александр I не утвердил бюджет. Петр Волконский потерял свою должность — и на его место назначили генерала Ивана Дибича, с которым у заговорщиков никаких связей не было. У самого же генерал-интенданта начались крупные служебные неприятности. Император отправил во 2-ю армию ревизора — непосредственного начальника Юшневского «по провиантской части», директора провиантского департамента Военного министерства генерал-провиантмейстера Андрея Абакумова.

Андрей Иванович Абакумов — личность, незаслуженно забытая в истории. Происходивший «из купеческих детей города Торопца», он начал службу в 1787 году с чина унтер-офицера гвардейского Преображенского полка, вскоре затем перешел в статскую службу. Абакумов оказался на редкость талантливым человеком: не будучи по происхождению дворянином, не имея никаких связей, рассчитывая только на себя, он к 1815 году дослужился до чина статского советника; должность директора провиантского департамента он получил в 1816 году. Среди современников Андрей Абакумов пользовался славой толкового и честного чиновника, «мастера своего дела». Собственно, именно ему русская армия обязана «правильной» организацией тыловой службы. Абакумов слыл и талантливым финансистом: весной 1823 года он едва не был назначен российским министром финансов.

И назначение это не состоялось во многом потому, что директор провиантского департамента в этот момент отсутствовал в столице, исполняя ревизорские функции во 2-й армии. В феврале 1823 года Абакумов получил приказ императора «немедленно отправиться» во 2-ю армию, где «войти в подробное рассмотрение тех оснований, по которым составлена смета генерал-интендантом Юшневским». Миссия Абакумова должна была оставаться тайной для начальства 2-й армии — до самого момента его приезда в Тульчин. С собой Абакумов вез высочайший указ на имя главнокомандующего. В этом указе император требовал от Витгенштейна «воспользоваться всеми способами» для уменьшения расходов и объяснял, что генерал-провиантмейстер послан во 2-ю армию «собственного для облегчения» трудов главнокомандующего в деле уменьшения расходов.

Правда, император не хотел, чтобы Абакумов действовал через голову Витгенштейна — и поэтому в указе настоятельно советовал главнокомандующему самому дать генерал-провиантмейстеру поручение расследовать историю с составлением бюджета. «С возвращением генерал-провиантмейстера я ожидаю донесения вашего о тех распоряжениях, которые по сему сделаны вами будут, и повторяю полную уверенность мою в испытанной попечительное™ вашей о пользах государственных, которую всегда с удовольствием в вас вижу», — писал император Витгенштейну.

Абакумов все же не удержал в тайне цель своей поездки. Юшневский, видимо, быстро оценивший последствия своего поступка, к его приезду уменьшил — совершенно безболезненно для армии — смету почти на полтора миллиона рублей. Но, несмотря на это, миссия директора провиантского департамента вызвала в штабе Витгенштейна бурю эмоций.

Особенно недоволен приездом Абакумова оказался даже не сам Юшневский, а начальник штаба генерал Киселев. Абакумов отнимал у него реальную возможность «научить» генерал-интенданта его «ремеслу», доказать главнокомандующему свое безусловное первенство в штабе. Киселеву казалось, что ревизорские функции, предоставленные не ему, — свидетельство недоверия к нему со стороны императора. «Удобнее было бы пригласить меня заняться частию, мне неподведомственной, узаконить приглашение сие постановлением и возложить на меня ответственность, которой не боюсь и которую, конечно, оправдал бы, сколько человеку честолюбивому оправдать ее можно», — писал он Закревскому. И добавлял, что имеет право на царское доверие, потому что честен и «не скупает» имений «за границею». Киселев сообщал Закревскому, что не хочет сотрудничать с Абакумовым и собирается выйти в отставку.

Неадекватная реакция Киселева весьма озадачила За-кревского. Удивление сквозит в его ответе Киселеву: «Не понимаю, почему ты принимаешь к сердцу командировку в вашу армию Абакумова, тогда как интендантское управление не принадлежит к кругу твоих занятий и нет нужды тебе сего добиваться, ибо такая канальская часть, что мудрено и самому деятельному и честному человеку за них отвечать, ибо основано все на воровстве».

Абакумову понадобился месяц, чтобы разобраться с бюджетом. Он «изыскал средства» к сокращению расходов еще на полтора миллиона рублей, чем вызвал новый взрыв негодования начальника штаба. Вообще же выводы о состоянии интендантства, которые сделал Абакумов, оказались весьма благоприятными для Юшневского. Незнатному и нечиновному директору провиантского департамента не было никакого резона ссориться с могущественным главнокомандующим. Витгенштейн же вовсе не собирался наказывать своего интенданта, которого любил и которому доверял. В рапорте императору Абакумов отмечал энергичную деятельность генерал-интенданта по составлению интендантских отчетов, его рачительность в деле сохранения казенных средств, «исправность» поставщиков продовольствия для армии. Киселеву пришлось смириться с тем, что высокое мнение главнокомандующего о своем интенданте в ходе ревизии не изменилось.

Для того чтобы спасти репутацию Юшневского в глазах императора, главнокомандующий решился на весьма рискованный поступок. Отправляя императору подлинник рапорта Абакумова, он приложил к нему и свою «докладную записку» следующего содержания: «Имея счастие поднести при сем таковое донесение генерал-провиантмейстера Абакумова в подлиннике на высочайшее вашего императорского величества благоусмотрение, приемлю смелость, для поощрения генерал-интенданта вверенной мне армии 5-го класса Юшневского к дальнейшему усердию в прохождении многотрудной его должности, всеподданнейше испрашивать у вашего императорского величества всемилостивейшего пожалования его чином 4-го класса».

Предприятие Витгенштейна увенчалось успехом — очевидно, император был доволен сокращением бюджета и не хотел обижать главнокомандующего. Юшневский, согласно высочайшему приказу, стал действительным статским советником, «особой 4-го класса». При этом он — согласно Табели о рангах — сравнялся в чине с генерал-майором Киселевым, а также и с самим Абакумовым. Но несмотря на заступничество Витгенштейна, в глазах высшего военного начальства генерал-интендант потерял прежнюю репутацию безупречного чиновника. За его действиями стали пристально следить — и делали это в обход Витгенштейна. Обстоятельства заставили Юшневского стать еще осторожнее и прекратить эксперименты с армейским бюджетом.

К середине 1823 года опасность, которую несла заговорщикам штабная деятельность Киселева, оказалась намного значительнее уже принесенной им пользы. Пестель понимал, что «интриги» Киселева напрямую угрожают Юшневскому, обозленный начальник штаба просто ждет случая, чтобы скомпрометировать генерал-интенданта в глазах главнокомандующего или высшей власти. Из человека, на которого можно было «иметь виды», Киселев превращался в открытого врага.

Но деятельностью Киселева были недовольны не только Пестель и Юшневский. Против начальника штаба активно интриговал злой и мстительный генерал Рудзевич — вокруг него и сложилась антикиселевская «генеральская оппозиция». В эту оппозицию вошли начальники крупных воинских соединений: дивизий и бригад. Киселева в армии считали выскочкой, «ловким царедворцем». Генерал-майорский чин он получил лишь в 1817 году, и тем самым император нарушил принцип старшинства. Согласно этому принципу Рудзевича на посту начальника армейского штаба должен был сменить следующий по числу лет пребывания в должности генерал-лейтенант. Или, на крайний случай, самый старший в армии генерал-майор. Штабные чиновники, в большинстве своем связанные с командой Беннигсена, нового начальника штаба тоже очень не любили. Недолюбливающий Киселева главнокомандующий на действия этой оппозиции смотрел сквозь пальцы.

У Пестеля после истории с бюджетом не осталось выбора: он открыто примкнул к «генеральской оппозиции».

24 июня 1823 года состоялось событие, потрясшее не только армию, но и все русское общество. Генерал-майор Киселев убил на дуэли генерал-майора Мордвинова, бригадного командира 2-й армии. Самый полный на сегодняшний день источник, описывающий эту знаменитую дуэль, — мемуары Николая Басаргина, адъютанта Киселева, его доверенного лица и единственного свидетеля всей этой истории, оставившего воспоминания.

Причина дуэли была чисто служебной. Подполковник Ярошевицкий, командир Одесского пехотного полка, входившего в бригаду Мордвинова, был человеком «грубым, необразованным, злым», «дерзко и неприлично» обращался с офицерами и солдатами. Ярошевицкий подвергся остракизму со стороны своих подчиненных. На дивизионном смотре офицер Одесского полка Рубановский избил своего командира прямо перед строем — за что был арестован и вскоре сослан в Сибирь. «Частным образом» Витгенштейну и Киселеву стало известно, что подполковник был избит с согласия всех офицеров и что его негласно поддерживал Мордвинов.

После этого «генерал Киселев, при смотре главнокомандующего, объявил генералу Мордвинову, что он знает все это и что, по долгу службы, несмотря на их знакомство, он будет советовать графу, чтобы удалили его от командования бригадой». Мордвинов вскоре действительно потерял свою должность. Это и стало причиной конфликта: Мордвинов обвинил Киселева в «нанесении будто бы ему оскорбления отнятием бригады» и вызвал его на дуэль. Секундантом Киселева был Иван Бурцов. По свидетельству Басаргина, «Мордвинов метил в голову, и пуля прошла около самого виска противника. Киселев целил в ноги и попал в живот». Мордвинов был убит.

Ни для кого в штабе не было секретом, что «негодование» Мордвинова на Киселева явилось следствием интриги. На смертном одре незадачливый генерал сознался, что «был подстрекаем в неудовольствии своем» Рудзевичем и кругом близких к нему людей. От современников не укрылся и тот факт, что в интриге против Киселева вместе с Рудзевичем участвовал и Пестель. «Злой гений Пестель требовал, чтобы Мордвинов дрался», — читаем в автобиографических записках Александры Смирновой-Россет, доброй знакомой Киселева.

Степень соответствия этого свидетельства истине оценить сложно: сама мемуаристка не имела ко всей истории ровно никакого отношения. Но обращает на себя внимание тот факт, что в середине 1823 года резко прерывается переписка между Киселевым и Пестелем, начавшаяся еще в 1819 году. Тогда же прерывается и переписка Киселева с Рудзевичем, продолжавшаяся с 1817 года. Сам Киселев был уверен, что историю с Мордвиновым Рудзевич инициировал на самом деле с помощью Пестеля.

Участники «генеральской оппозиции» ждали, что начальник штаба либо сам будет убит, либо за убийство своего подчиненного отправится в отставку. Пестеля в данном случае устраивал любой поворот событий. Тем более что на эту должность у заговорщиков была своя кандидатура.

Историки отмечали, что в качестве возможного главнокомандующего революционной армией Пестель видел генерал-майора Сергея Волконского. Это мнение кажется справедливым: среди южных заговорщиков Волконский был самым знатным, самым влиятельным, имел самый большой боевой опыт. Кроме того, князь был прославленным генералом, любимым и уважаемым в армии. Но к 1823 году князь командовал всего лишь одной из трех бригад в составе 19-й пехотной дивизии — и его шансы легитимно возглавить армию были минимальны. Иное дело — если бы удалось убрать Киселева с должности начальника штаба.

Киселев был генерал-майором, следовательно, по армейским законам сменить его в должности должен был человек, носивший такой же чин. Причем новый начальник штаба должен был быть старшим «по числу лет, проведенных в звании» среди всех генерал-майоров 2-й армии. Критериям же этим князь Сергей Волконский в 1823 году вполне соответствовал. По принципу старшинства он был первым претендентом на место Киселева.

Если бы Волконскому удалось заменить собою Киселева, для штабных заговорщиков сложилась бы уникальная ситуация. И начальник штаба, и генерал-интендант не просто оказывались в курсе существования заговора, но и были его руководителями. И тогда именно Волконский мог бы вполне легально стать тем человеком, который и повел бы армию на столицу. Его популярности и опыта вполне хватило бы на это. По совершенно справедливому замечанию историка и писателя Якова Гордина, «в данном случае столкновение двух генералов (Киселева и Мордвинова. — О. К.) было лишь острием большой борьбы — борьбы, в конечном счете, за власть над 2-й армией. А власть над 2-й армией была могучим фактором во всеимперской политической игре, ставка в которой была головокружительно высока».

После смерти Мордвинова Киселев сложил с себя полномочия начальника штаба и стал ждать решения собственной судьбы императором. Император же, неожиданно для «генеральской оппозиции», принял в данном случае сторону Киселева. Согласно мемуарам Басаргина, он известил начальника штаба, «что вполне оправдывает его поступок и делает одно только замечание, что гораздо бы лучше было, если бы поединок был за границей». Интрига против Киселева окончилась ничем — если не считать смерти Мордвинова.

Моральное состояние Пестеля после этой истории можно охарактеризовать одним словом — усталость. И подготовка к восстанию, и последовавшая затем «генеральская дуэль» потребовали от него максимального напряжения сил. Устал и Юшневский. Конец 1823 года и следующий 1824 год — это время, когда их активность в штабе явно идет на спад. Между тем штабная ситуация требовала постоянного напряженного внимания. И как только это внимание ослабло, у обоих южных директоров начались крупные служебные неприятности.

Осенью 1823 года проходили очередные торги по закупкам продовольствия для армии. Уставший и потерявший бдительность Юшневский не сумел должным образом соблюсти казенную выгоду, найти приемлемые цены на провиант. Право поставок было отдано первому попавшемуся купцу — генерал-интендант не захотел сравнивать предложенные им цены с ценами других поставщиков. После заключения контракта Юшневский быстро понял, что допустил ошибку. Испугавшись расследования, он «покаялся» Витгенштейну. Главнокомандующий, «дабы оные (известия о поставках на 1824 год. — О. К.) не дошли до высочайшего сведения в превратном виде», написал письмо начальнику Главного штаба армии Дибичу, сменившему в должности Петра Волконского. В письме главнокомандующий подтвердил правильность действий своего интенданта и собственное одобрение этих действий.

История эта, наверное, снова сошла бы с рук генерал-интенданту, если бы в апреле 1824 года Витгенштейн не уехал в «дозволенный отпуск» и его обязанности не стал исполнять генерал-лейтенант Сабанеев. Получив приказ Дибича разобраться в истории с поставками, он рапортовал в столицу следующее: «Пробегая предварительно все сие дело, нахожу в нем многие ошибки, вовлекшие казну в убыток до 100 тысяч рублей и более».

Летом 1824 года Пестелю тоже пришлось пережить много неприятных минут в связи с деятельностью Сабанеева. В августе исправляющий должность главнокомандующего осматривал пехотные полки и нашел, что Вятский полк худший «по фронтовому образованию» во всей 18-й пехотной дивизии и один из самых худших по всей армии. Что и было объявлено в приказе по армии. По логике вещей, вслед за подобным приказом следовала отставка полкового командира — как не справившегося со своими обязанностями.

Для Пестеля, за год до того получившего благодарность за образцовое состояние полка от самого императора, это был тяжелый удар. Близкий к полковнику в этот момент капитан Аркадий Майборода расскажет на следствии, что история с приказом Сабанеева вызвала у Пестеля приступ раздражения и гнева. «Это не что иное означает, как натяжку; они хотят, чтобы я оставил полк, но им не удастся» — так, по словам Майбороды, Пестель комментировал приказ. Самолюбие руководителя Южного общества могло быть отчасти успокоено лишь тем, что еще хуже, по мнению Сабанеева, обстояло дело в Украинском пехотном полку, которым командовал Иван Бурцов.

И Пестеля, и Юшневского в 1824 году спасло скорое возвращение главнокомандующего из отпуска. Однако через месяц после своего возвращения главнокомандующий получил от Дибича бумагу о том, что «его императорское величество изволил заметить большое упущение со стороны интендантства 2-й армии, коего действия вообще по сей операции нимало не доказывают того усердия, коим оно обязано долгом службы и сбережению государственных интересов, за что следовало бы генерал-интенданта, 4-го класса Юшневского, подвергнуть строгой ответственности и взысканию; но его величество, по снисхождению к отличной рекомендации вашего сиятельства о прежней его службе, высочайше повелеть соизволит: сделать ему, Юшневскому, на сей раз выговор, и что его величество изволит оставаться в твердой надежде, что впредь подобных упущений и беспорядков во вред казне по интендантству, ему вверенному, не случится».

Практически весь 1824 год в тульчинском штабе отсутствовал и оправданный царем генерал Киселев. Отправившись в отпуск, начальник штаба побывал в Петербурге, где лично объяснился с императором, потом уехал за границу. Вернулся он на несколько месяцев позже главнокомандующего — и это время «генеральская оппозиция» использовала для того, чтобы еще раз попытаться сместить его.

Когда в декабре 1824 года Киселев вернулся в Тульчин, он обнаружил, что Витгенштейн серьезно гневается на него. Причину этого гнева начальник штаба быстро установил и сообщал в письме Дибичу: «Главнокомандующий мне сообщил, что во время моего отсутствия его старались убедить, что расследования генерала Сабанеева об интендантстве 2 армии возбуждены вследствие принесенных мною жалоб императору в последнюю мою поездку в столицу».

Иными словами, главнокомандующего уверили в том, что Киселев, пытаясь ослабить позиции Юшневского в штабе, донес на него императору. Получалось, что Юшневский стал жертвой несправедливого доноса. Доносчиков же в своем штабе Витгенштейн ненавидел — и, как показало дело Стааля, всеми силами старался удалить их.

«Эти обвинения, — писал Киселев Дибичу, — не подействовали бы на меня, если бы я не боялся, что недоброжелатели, пользуясь моим молчанием, с жаром стараются утвердить их в мыслях главнокомандующего. Потому считаю долгом открыто объявить, что император не имел со мною разговоров о хозяйстве армии». Киселев не желал «оставлять этой грязной сплетни в неопределенности» и требовал от Дибича «свидетельства» в собственной невиновности. Дибич вскоре прислал требуемое «свидетельство» — написал Витгенштейну, что Киселев к истории с Юшневским не имел никакого отношения.

«Главнокомандующий поймет грязную интригу лиц, чувствующих себя неловко в моем присутствии; но мое обращение с ними не изменится, пока я буду служить родине и государю», — утверждал Киселев в благодарственном письме Дибичу. Начальнику штаба опять удалось победить своих «недоброжелателей». Киселев явно был в фаворе у высших военных властей и императора, и бороться с ним за власть над армией стало занятием абсолютно бесперспективным. Последствия этой интриги оказались более чем плачевными и для генерал-интенданта, и для Пестеля: их отношения с Киселевым из взаимной неприязни переросли в открытый и острый конфликт, погасить который было уже невозможно.

Конечно, декабристы могли не бояться преследований с его стороны. Начальник штаба понимал, что раскрытие штабного заговора будет чревато серьезными последствиями и для него самого. После смерти Александра I в его кабинете нашли записку, из которой следовало, что император считал Киселева «секретным миссионером» тайных обществ. Впоследствии начальника штаба привлекут к следствию по делу о заговоре, и ему с большим трудом удастся доказать свою невиновность.

Но в случае начала революции Киселев не стал бы помогать заговорщикам. Личная обида на «грязных интриганов» никогда не позволила бы честолюбивому генералу открыто принять их сторону. И поэтому, комментируя впоследствии на допросе свои отношения с начальством 2-й армии, Пестель будет утверждать: арест Киселева входил «яко подробность в общее начертание революции». Киселева, как и не знавшего о заговоре главнокомандующего Витгенштейна, предстояло в начале революции изолировать от войск. Это резко снижало шансы заговорщиков на успех, но другого выхода у Пестеля и его соратников просто не оставалось.

В начале 1825 года на юге оказался полковник Сергей Трубецкой — один из главных оппонентов Пестеля на петербургских «объединительных совещаниях». Трубецкой, по его собственному желанию, получил должность дежурного штаб-офицера 4-го пехотного корпуса 1-й армии. Штаб корпуса располагался в Киеве. Командовал корпусом 50-летний генерал от инфантерии князь Алексей Щербатов, старый знакомый Трубецкого.

Личность Сергея Петровича Трубецкого — одна из самых противоречивых в движении декабристов.

Споры об этом человеке продолжаются и по сей день. 14 декабря 1825 года произошло не только крушение его политических проектов, но и нравственная катастрофа в его жизни: выбранный диктатором, руководителем северного восстания, он на Сенатскую площадь не вышел. Причины этого могли быть разными: срыв подготовленного Трубецким плана захвата власти, недостаток «политического мужества», нервное перенапряжение диктатора. Однако в любом случае можно констатировать: Трубецкой — вольно или невольно — оказался предателем. Он предал своих товарищей, тех, кто верил в него и ждал на Сенатской площади его приказаний, но дождался лишь картечи правительственных пушек.

Осмысляя более чем через полтора столетия поступок князя — в связи с печальным ходом отечественной истории уже XX века, — поэт Александр Галич как бы от имени князя напишет знаменитый «Петербургский романс»:

Галич не прав в деталях: тайное общество Трубецкому никогда «игрой» не мнилось, в заговоре заключался смысл его жизни. 14 декабря он вовсе не «объявлял себя в отъезде». Согласно материалам следствия, он, не зная, что предпринять, метался по городским улицам, «ему несколько раз делалось дурно», «он бродил из дома в дом, удивляя всех встречавших его знакомых». Когда по восставшим ударила картечь, Трубецкой был в доме своего родственника, австрийского посла в России. Князь потерял сознание, а придя в себя, воскликнул: «О Боже! Вся эта кровь падет на мою голову!»

Но Галич прав в главном: Трубецкой своим поведением задал многим поколениям российских подданных, недовольных властью и вступающих с нею в противоборство, нравственную загадку:

В биографии Трубецкого есть и другие настораживающие эпизоды. В частности, его поведение на следствии. Спасая свою жизнь, Трубецкой выбрал далеко не безупречный с моральной точки зрения способ самозащиты. Его показания — причудливая смесь полуправды с откровенной ложью. В большинстве преступлений тайного общества со времени его основания Трубецкой обвинял Пестеля, в подготовке же мятежа 14 декабря — Рылеева. И объявлял себя виноватым прежде всего в том, что вовремя не «обличил» Пестеля «пред вышнею властию». Во многом вследствие этих «откровений» и Пестель, и Рылеев получили высшую меру наказания.

Сам Трубецкой смертной казни избежал. Хотя изначально у него, истинного организатора военного мятежа в столице, были немалые шансы стать шестым повешенным. Следователи и судьи в целом поверили в то, что смысл своей деятельности в заговоре Трубецкой видел в противостоянии Пестелю. Кроме того, Трубецкой, потомок великого князя Литовского Гедимина и — по материнской линии — грузинских царей, был знатен и богат. У него в высшем свете осталось множество влиятельных родственников, и вступать с ними в кровную вражду молодой император не хотел. Фамилия диктатора открывала список государственных преступников, приговоренных Верховным уголовным судом к вечной каторге.

Двойное предательство Трубецкого привело к тому, что его личность, его дела (за исключением эпизодов восстания 14 декабря и следствия) не привлекли к себе должного внимания. Между тем в заговоре декабристов он был одной из ключевых фигур. В насыщенной событиями биографии Сергея Трубецкого воплотилась вся история декабристов. В 1816 году он стал основателем и одним из руководителей Союза спасения, потом был «председателем» и «блюстителем» Коренного совета Союза благоденствия, создал и возглавил Северное общество. Он прошел все этапы декабристской каторги и ссылки, в 1857 году вернулся в Центральную Россию, успел написать мемуары. В 1860 году Трубецкой умер в Москве.

Полковник Трубецкой был к 1825 году очень опытным военным. Получив хорошее домашнее образование, он начал службу в 1808 году. 22-летним подпоручиком гвардейского Семеновского полка встретил войну 1812 года, за участие в заграничных походах был награжден четырьмя боевыми орденами, был ранен в «битве народов» под Лейпцигом. С 1819 года князь служил в Главном штабе и перешел на службу к Щербатову, не оставив свою штабную должность.

Военный и заговорщицкий опыт позволял Трубецкому претендовать на безусловное лидерство в заговоре; главным же своим конкурентом он считал Пестеля. «Когда князь Щербатов, будучи назначен корпусным командиром, предложил мне ехать с ним, то хотел я показать членам, что я имею в виду пользу общества, и что там я могу ближе наблюдать за Пестелем»; «я намерен был ослабить Пестеля», — показывал Трубецкой на следствии.

Приехав на юг, Трубецкой сформулировал свой собственный план действий. План этот был копией тактических разработок Пестеля: первым шагом на пути к будущей революции должно было стать объединение обоих тайных обществ. Затем следовала военная революция, начатая одновременно в Петербурге и на юге. Правда, осуществить все это необходимо было без участия Пестеля.

Собственно, на реализацию этого плана и была направлена конспиративная деятельность Трубецкого в Киеве. Сразу же по приезде в Киев он стал собирать информацию о деятельности Пестеля. По его собственным показаниям, он «прежде всего желал узнать отношения Пестеля по 2 армии и силу его в ней».

Подобную информацию Трубецкому могли дать только те, кто хорошо знал Пестеля по службе и при этом находился в личном конфликте с ним. Первым в поле зрения северного лидера попал командир Украинского пехотного полка Иван Бурцов. «Я просил Нарышкина полковника в проезде его чрез Киев, чтобы он, увидевшись с полковником Бурцовым, узнал от него, считает ли он себя в обществе, на какой он ноге с Пестелем, и чтоб он за ним наблюдал, но осторожно, не выставляя себя», — показывал Трубецкой.

Однако установить контакт с Бурцовым Трубецкому не удалось. То ли член Северного общества полковник Михаил Нарышкин не передал Бурцову просьбу Трубецкого, то ли — что наиболее вероятно — сам Бурцов отказался действовать подобными методами. Во всяком случае, Трубецкой вскоре оставил идею наблюдения за действиями Пестеля через командира Украинского полка.

Вторым в поле зрения Трубецкого попал Михаил Бестужев-Рюмин, молодой сопредседатель Васильковской управы. Зная о близости Бестужева к председателю южной Директории, Трубецкой хотел сделать Бестужева своим агентом во вражеском стане, поручил ему «наблюдать за Пестелем». Но и здесь северного лидера ждало разочарование. Когда в 1826 году следователи задали Бестужеву вопрос: «что побуждало их (заговорщиков. — О. К.) к сему наблюдению и что вы успели заметить особенного в поступках Пестеля», в ответ они получили резкую и эмоциональную отповедь. «Я не знаю, что комитет разумеет под словом наблюдать. Намерения его были нам известны; шпионить же за ним не было нужно, и никто бы сего не осмелился мне предложить», — написал он.

Тогда Трубецкой пошел по другому пути: он нашел самое уязвимое место в южной организации. И нанес серьезный удар — от которого Южное общество так и не смогло оправиться. Трубецкой вступил в переговоры с Сергеем Муравьевым-Апостолом, которого давно и хорошо знал. Князь сделал ставку на окончательный разрыв между ним и Пестелем. «Трубецкой за несколько месяцев своего пребывания в Киеве сблизил два тайных общества более, чем когда-либо», — показывал на следствии Муравьев-Апостол. Под «обоими обществами», которые сближались во имя общих действий, в данном случае следует понимать Северное общество и Васильковскую управу южан.

«При отъезде Трубецкого из Киева, — показывал на следствии Бестужев-Рюмин, — было положено нами тремя, что он предложит Северному обществу по введении Временного Правления составить комитет из числа членов для сочинения конституции»; конституция же эта не должна была иметь своим источником отвергаемую северянами «Русскую Правду». «Было положено, в случае успеха в действиях, вверить временное правление Северному обществу», — вторил ему Сергей Муравьев-Апостол.

Обговаривал Трубецкой с Васильковской управой и совместные революционные действия; более того, был даже назначен срок общего выступления — май 1826 года. «В конце 1825-го года, когда он (Трубецкой. — О. К.) отъезжал в Петербург, препоручено ему было объявить членам Северного общества решение начинать действие, не пропуская 1826-й год, и вместе просьбу нашу, чтобы и они по сему решению приняли свои меры», — показывал Сергей Муравьев-Апостол.

Согласно плану этого выступления Северное общество к этому сроку должно было «принять свои меры» в столице. На юге же восстание начинал 3-й пехотный корпус. Во главе корпуса становился Бестужев-Рюмин, который должен был вести солдат «на Москву, увлекая все встречающиеся войска». Сергей Муравьев-Апостол отправлялся в Петербург, где ему «вверялось» командование гвардией.

Естественно, что Пестеля нельзя было совсем вывести из игры: 2-я армия была внушительной силой, и от того, на чьей она окажется стороне, успех восстания зависел напрямую. Однако и в качестве лидера революции Пестель Трубецкому был не нужен. Поэтому руководителю южной Директории предоставлялось поднять армию и вести ее на Киев — для того, чтобы «устроить там лагерь».

Согласия Пестеля на этот план ни Васильковские заговорщики, ни Трубецкой даже и не спрашивали — они просто проинформировали полковника о его существовании. Бестужев-Рюмин, у которого, в отличие от Сергея Муравьева-Апостола, сохранялись более или менее доверительные отношения с южным директором, сообщил ему этот план «для сведения».

«Сей план был ими сделан и мне (курсив в тексте. — О. К.) сообщен, а не по предварительному совещанию со мною изготовлен. Сему служит доказательством, что они друг другу дали слово не откладывать оного ни под каким видом прежде, нежели я имел сведение о сих намерениях», — показывал Пестель на следствии. И добавлял в другом показании: «Когда Бестужев приезжал ко мне во второй половине 1825 года и мне о сем плане сообщил, тогда говорил он мне, что сей план уже известен князю Трубецкому и что князь Трубецкой совершенно на все согласен и все в полной мере одобряет».

Правда, из материалов следственных дел можно сделать вывод о том, что опытный штабист Трубецкой не был откровенен и с Сергеем Муравьевым-Апостолом, доверял ему далеко не все свои тактические замыслы. В частности, во главе южной революции он на самом деле видел вовсе не Васильковских руководителей, а человека, гораздо более опытного и популярного в армии — генерал-майора Михаила Орлова. По показаниям Рылеева, когда он «открывал» Трубецкому свои «опасения насчет Пестеля», князь заметил: «Не бойтесь, тогда стоит только послать во 2-ю армию Орлова — и Пестеля могущество разрушится». «Но когда я по сему случаю спросил Трубецкого: «Да разве Орлов наш?» — то он отвечал: «Нет, но тогда поневоле будет наш».

Трубецкой, подобно Пестелю и в отличие от Муравьева и Бестужева, понимал, что «воли нескольких людей» для победоносной революции явно недостаточно. Для победы недостаточно даже 3-го пехотного корпуса, в котором служили и на который прежде всего уповали члены Васильковской управы. Свои надежды князь возлагал не столько на 3-й, сколько на 4-й пехотный корпус, в котором служил сам. На следствии Трубецкой вынужден был признать: рассчитывать на свой корпус у него были все основания. Согласно документам, союзником северного лидера был сам корпусный командир князь Щербатов.

В связи с замыслами Трубецкого особый интерес представляет человек, на которого возлагались столь большие надежды — генерал Алексей Григорьевич Щербатов. Как и Трубецкой, Щербатов принадлежал к высшей российской аристократии. В России первой четверти XIX века он был очень известной личностью.

Потомок богатого княжеского рода, Щербатов был воплощением своего романтического века. К 1824 году он уже почти тридцать лет служил в армии, с 1806 года участвовал в антинаполеоновских битвах, был героем Отечественной войны и заграничных походов, получил большинство российских военных орденов.

Как и многие его современники, князь Щербатов болел «комплексом Наполеона». Он был крайне честолюбив, на полях сражений искал славы, повторяя подвиги великого француза. «Боевое крещение Щербатов получил в Голоминской битве, происходившей в один день с Пултусским сражением (26 декабря 1806 года. — О. К.). Неопытный в команде, сбивчивыми и неправильными распоряжениями он вначале привел было свой полк в полное замешательство, но затем порывом безудержной храбрости сам же и исправил свои ошибки: схватив передовое знамя, он рванулся вперед полка и, очертя голову, ринулся в опасность; этим поступком он вновь воодушевил колебавшихся молодых солдат, которые быстро сомкнули ряды и до самого вечера вполне успешно отбивали превосходящего силами неприятеля». В 1807 году князь командовал русским отрядом в Данциге и при капитуляции города «отказался принять условие не сражаться до окончания войны», за что «имел честь слышать впоследствии от Наполеона слова: на вашем месте я бы поступил подобно вам!».

Князь Щербатов был строптив, и это его качество было хорошо известно императору Александру I. В своих до сих пор не увидевших печати записках генерал повествовал о собственной ссоре с императором, произошедшей в 1803 году. На Высочайшем смотре войск Александр I остался недоволен полком, которым командовал Щербатов. Однако князь не принял замечаний императора и демонстративно подал в отставку. Отставка эта была тут же принята, правда, впоследствии, когда началась война с Наполеоном, Щербатов вернулся в строй.

Другой эпизод из мемуаров Щербатова — его ссора с великим князем Константином. «Я поехал в Варшаву. Великий князь Константин Павлович был тогда Главнокомандующий Польскою армиею. Однажды за столом он рассказывал о шалости, сделанной польскими солдатами, которая несколько раз была запрещена приказами, и сказал, что для прекращения подобных случаев он приказал на другой день наказать их по-русски шпицрутенами; присутствующие за столом приближенные его одобряли, говоря, что это послужит полезным примером; я молчал. Великий князь, заметя из взглядов моих, что я противного мнения, после обеда отвел меня в сторону и спросил, что я думаю об этом. Я сказал ему, что он в сем случае поступил противно справедливости и своих прав, что по Конституции Царства Польского нижние чины не могут быть подвергнуты телесному наказанию, что если виновные заслуживают строжайшего наказания, он в праве по суду их расстрелять, и тогда действия его будут законны.

Одним словом, на горячие его возражения я отвечал твердо, повторяя часто, что будучи им самим вынужденным объявить мое мнение, я не умею льстить и говорить против совести. Наконец он сказал, что благодарит меня за чистосердечие, но будучи противного мнения, исполнит то, что уже решил. Тем кончился этот разговор.

На другой день рано поутру приехал ко мне один генерал Польской гвардии, благодарить меня, что по моему совету великий князь отменил назначенное им наказание».

Корпусный командир весьма сочувствовал делу декабристов, знал и о существовании тайных обществ. В показаниях Николая Лорера читаем: «Тайное общество имело всегда в виду и поставляло главной целью обращать и принимать в члены… людей значащих, как-то: полковых командиров и генералов, и потому поручено было князю Трубецкому или он сам обещался узнать образ мыслей князя Щербатова и тогда принять его в общество».

О сочувствии Щербатова декабристам говорит и его поведение в дни восстания Черниговского полка, поднятого Сергеем Муравьевым-Апостолом 29 декабря 1825 года. Поведение это граничило с серьезным государственным преступлением. Войска Щербатова располагались в непосредственной близости от Василькова — столицы южного восстания. И ни один солдат 4-го пехотного корпуса не принял участие в покорении мятежа на юге. В 1826 году от наказания Алексея Щербатова спасли эполеты «полного» генерала, слава героя 1812 года и обширные связи при дворе.

Полковник князь Трубецкой уехал из Киева в Петербург в начале ноября 1825 года. Уезжая, он мог быть уверен в совместных действиях Северного и Южного обществ при изоляции Пестеля. Силы, на которые он рассчитывал на юге, заключались в двух корпусах 1-й армии. Эти силы равнялись силам Пестеля: вся 2-я армия состояла из двух пехотных корпусов. Кроме того, с юга он увозил в Петербург и конкретную дату начала революции — май 1826 года. Когда Трубецкому в Петербурге стало известно о смерти императора Александра I и о ситуации междуцарствия, он принял решение о досрочном военном выступлении. И был уверен, что поддержит его на юге именно Сергей Муравьев-Апостол: ему, а не Пестелю, он написал письмо с просьбой о поддержке.

Спрошенный впоследствии о содержании этого письма, князь уклончиво ответил, что писал в Васильков, излагая известия о смерти императора Александра, присяге Константину и возможной второй присяге Николаю. «И заключал тем, что если правительство не примет хороших мер для приведения войска к присяге, то я боюсь, что из этого может выйти какая-нибудь беда. Ибо я тогда уже начинал опасаться того бедствия, которого произошло». Правда, письмо это до адресата не дошло. Младший брат Васильковского руководителя, Ипполит Муравьев-Апостол, который, собственно, и должен был его передать, узнал в дороге о событиях 14 декабря и начавшихся арестах — и уничтожил опасный документ.

При этом подобное письмо Трубецкой послал и в Москву, к Михаилу Орлову.

Очевидно, что «наполеоновские замашки» Сергея Муравьева, Орлова или даже Щербатова не пугали северного лидера. Судя по его действиям в 1824–1825 годах, Трубецкой был уверен, что сумеет обратить их честолюбие в свою пользу. Кроме того, при реализации его плана действий ему и доставалось руководство восстанием. Если же начинал дело Пестель, то Пестелю должно было принадлежать и общее руководство, и власть после победы — с этим Трубецкой не мог и не хотел мириться.

Обо всех этих приготовлениях южный лидер знал. Бестужев-Рюмин поведал ему о надеждах Васильковской управы на 3-й пехотный корпус. Пестелю было сообщено и о дате предполагаемого восстания в 1-й армии, и о связанном с этим восстанием плане действий. Руководитель Директории понял: его всеми силами пытаются отодвинуть на обочину, лишают возможности стать руководителем будущего восстания и воплотить свои идеи в жизнь. Южного общества как единой организации больше не существовало — и этот очевидный факт Пестель тоже не мог не понять.

Летом 1825 года Пестель узнал о существовании совместного плана Трубецкого и Сергея Муравьева-Апостола. Тогда же южному директору пришлось столкнуться и с предательством капитана Вятского полка Майбороды — человека, которого он считал одним из своих ближайших соратников.

Аркадий Иванович Майборода — личность в русской истории, можно сказать, знаменитая. Однако в исторической науке сложилась парадоксальная ситуация: при том, что практически ни один из исследователей декабризма не проходит мимо доноса капитана на своего командира, сам доносчик всегда остается за кадром. Известны несколько мемуарных свидетельств о Майбороде; почти все они принадлежат декабристам. Однако в большинстве своем мемуары эти мало информативны. Даже тогда, когда авторы воспоминаний были неплохо осведомлены об обстоятельствах жизни доносчика, правдивое изложение его биографии было для них не слишком значимой задачей. Мемуаристы старались доказать, что личность Майбороды «такая подлая, что просто нечего о нем выразить, как только в непользу его» (Сергей Волконский).

И в результате в исторической науке не существует ни одного исследования, посвященного человеку, во многом благодаря которому были сорваны революционные планы Пестеля. Планы, которые могли коренным образом изменить судьбу страны.

Между тем в архивных фондах хранится довольно много материалов, проливающих свет на жизненный путь и карьеру доносчика. Согласно им, Аркадий Иванович Майборода, родившийся в 1798 году, был «православного вероисповедания» и происходил из «уроженцев российских, пользующихся правами подданных ее», «из дворян Полтавской губернии Кременчугского уезда». Сведений о его родителях не сохранилось. Известно, что у него было два брата. Первого звали Ильей, он был на 10 лет старше Аркадия, второго, младшего, звали Тимофеем. Тимофей Майборода в 1820-х годах служил вместе с Аркадием в Вятском пехотном полку. Семейство это не было богатым, хотя, с другой стороны, и крайне бедным оно не было тоже. Илья Майборода числился помещиком Кременчугского уезда, и хотя у Аркадия в собственности недвижимости не было, он имел возможность сколь угодно долго проживать в имении брата.

Аркадий Майборода вступил в службу рано, 14 лет от роду. Учебных заведений он не заканчивал и начал свою карьеру юнкером в армейском полку. Всю жизнь он оставался крайне необразованным человеком. «Российской грамоте читать и писать и арифметику знает», — гласит его послужной список. Этим и исчерпывались его познания в науках. Документы, написанные рукою Майбороды, в том числе и его знаменитый донос, поражают своей безграмотностью.

В Отечественной войне и заграничных походах Майборода не участвовал. Поэтому за годы войны никакого продвижения по службе он не достиг: только прослужив пять лет, стал армейским прапорщиком. Итог первого этапа его службы разительным образом отличался от итога службы Пестеля. Пестель вступил в службу лишь на девять месяцев раньше Майбороды, но у него за плечами были уже Пажеский корпус и война — и поэтому к 1817 году он был уже штабс-ротмистром Кавалергардского полка и кавалером пяти боевых орденов.

Правда, в начале 1819 года и в карьере Майбороды наметились изменения в лучшую сторону: из армейского Великолуцкого пехотного полка он был переведен в лейб-гвардии Московский полк (тот самый, в котором начинал службу Пестель). Вскоре Майборода стал гвардейским подпоручиком. Но его гвардейская служба кончилась весьма быстро: в мае 1820 года он, получив чин штабс-капитана, вновь оказался в армии, в 35-м Егерском полку. Причину этого скорого возвращения излагает однополчанин Майбороды по гвардии, а впоследствии и по Вятскому полку, Николай Лорер: Майборода взял у своего полкового товарища «1000 рублей на покупку лошадей» — и растратил эти деньги. Именно здесь впервые проявилось одно из главных качеств Майбороды — его патологическая жадность, часто шедшая вразрез со здравым смыслом. Естественно, он не мог не понимать, что в гвардии подобные шутки не проходят, что история с лошадьми не кончится для него добром. Понимал — но все же не мог удержаться, чтобы не совершить растрату.

В Вятском пехотном полку, которым командовал полковник Пестель, Майборода появился в мае 1822 года. Рекомендовал штабс-капитана Пестелю поручик Николай Басаргин, который считал Майбороду отличным знатоком «фрунтовой науки». Впоследствии Басаргин всю жизнь не мог простить себе этой рекомендации.

Служба Майбороды в Вятском полку — особый период в его жизни. Очевидно, что с первых дней пребывания в полку он показал себя действительным знатоком фрунта и этим заслужил благосклонность Пестеля. Карьера его сразу пошла в гору: он получил под свою команду 1-ю гренадерскую роту и в апреле 1823 года стал капитаном. Осенью того же года за удачное участие 1-й гренадерской роты в Высочайшем смотре Пестель представил его к награде. Майборода получил первый в своей жизни орден — Святую Анну 3-й степени.

Еще через некоторое время — в августе 1824 года — Пестель принял Майбороду в тайное общество.

Принятию Майбороды в общество пытался воспротивиться Николай Лорер. Не любивший Майбороду после «истории» в Московском полку, он поведал о случившемся командиру вятцев. Но ни предостережения Лорера, ни тот хорошо известный полковому командиру факт, что за 10 лет службы капитан переменил уже шесть полков, не остановили Пестеля. Занимавшийся поиском источников финансирования своего предприятия, южный лидер остро нуждался в помощнике. Помощнике, который, будучи членом тайного общества, не был бы воплощением рыцарства и романтической честности. Сам же майор Лорер, человек глубоко нравственный и прямолинейный (его фамилия не фигурирует ни в одном из документов финансового следствия в Вятском полку), для этой роли явно не годился.

Видимо, прежде чем принять Майбороду в тайное общество, Пестель устроил ему — в январе 1824 года — серьезную проверку. Именно Майборода, по приказу полковника, стал движущей силой известной истории с солдатскими крагами. Майборода первым предложил солдатам своей роты «довольствоваться» сорока копейками за пару краг вместо положенных двух с половиной рублей. Когда же 1-я гренадерская рота на это согласилась, капитан лично уговорил всех других ротных командиров последовать его примеру — этот факт стал известен следователям из показаний штабс-капитанов Дукшинского и Урбанского, командовавших в 1824 году соответственно 3-й и 6-й мушкетерскими ротами Вятского полка.

И только после того, как капитан блестяще справился с возложенным на него поручением, он был принят Пестелем в тайное общество, стал соратником своего командира. Причем полковник искренне полюбил капитана: об этом свидетельствует, в частности, составленное Пестелем в конце 1824-го — начале 1825 года завещание. В завещании часть своих личных вещей он оставлял Майбороде.

Впоследствии в своем знаменитом доносе на высочайшее имя Майборода утверждал, что «слишком уж год», как он заметил в своем полковом командире «наклонность к нарушению всеобщего спокойствия». И вступил в заговор только для того, чтобы выведать планы нарушителя и сообщить о них правительству. Утверждения эти — сознательная ложь. Показания членов Южного общества рисуют капитана ревностным заговорщиком, искренне преданным своему начальнику по заговору. Он, например, помогал Пестелю наблюдать за настроениями офицеров в полку, изобретал пути добычи денег для «общего дела» и даже привез своему шефу из Тулы духовое ружье, которое Пестель планировал пустить в ход в случае начала революции. По словам командира Вятского полка, Майборода всегда оказывал ему «большую преданность».

Другую версию причин доноса Майбороды излагают многочисленные мемуаристы. Так, например, Басаргин замечает: «В 1825 году он (Майборода. — О. К.) отправлен был Пестелем в Москву для приемки из комиссариата вещей и каких-то сумм. Промотав там деньги и видя, что ему предстоит гибель, он решился на донос». А весьма информированный князь Волконский, близкий друг Пестеля, в своих воспоминаниях рассказал эту историю подробно: «Постепенно входя в доверие, он (Майборода. — О. К.) сделался близким к нему (Пестелю. — О. К.) человеком и высказал ему, что если он ему поручит прием комиссариатских вещей и выхлопочет получение оных и заготовление многих заказов для полка в Москве, то все это будет сделано выгодно им в лучшем виде. Пестель обделал, что прием вещей был назначен прямо из Московской комиссии, где удобно можно сойтись с подрядчиками и сделать вольные заказы. Это поручение было Майбороде дано, но впоследствии оказалось, при возврате его, что все обещанное им не исполнено по ожиданиям, и в полученных деньгах Майборода не мог дать надлежащего отчета и потому следовал к законной каре».

Мемуаристам вторят историки: по их мнению, мотивами, побудившими Майбороду сделать донос, были «невозможность отчитаться в истраченных казенных деньгах» и «опасение быть преданным суду за злоупотребления в бытность приемщиком вещей от Вятского полка из комиссии Московского комиссариатского депо, о которых узнал Пестель».

Между тем, для того чтобы правильно оценить обстоятельства этого доноса, мало знать, что его причиной действительно было некое финансовое злоупотребление Майбороды и что оно случилось «в бытность» капитана «приемщиком вещей» из комиссии Московского комиссариатского депо. Важно понять, что это была за командировка и какие надежды на нее возлагал сам Пестель.

И мемуаристы, и историки ошибаются, когда говорят о том, что из комиссии Майборода должен был получить лишь вещи для полка. Капитан должен был получить не только вещи, но и деньги, 6 тысяч рублей, — и это была одна из тех трех крупных внешних финансовых операций Пестеля, сведения о которых дошли до нас. Операция эта получила в официальных документах название «предмет о 6-ти тысячах».

Появившись в Москве в начале 1825 года, Майборода предъявил в комиссариатскую комиссию подписанный полковым командиром вятцев и датированный 27 октября 1824 года рапорт следующего содержания: «По случаю болезни полкового казначея командируется избранный корпусом офицеров и утвержденный дивизионным начальником за казначея капитан Майборода, которому покорнейше прошу оную комиссию отпустить все вещи и деньги, следуемые полку против табели, у сего представляемой».

Рапорт этот содержал неверные сведения: полковой казначей капитан Бабаков в этот момент не был болен, он находился в Балтской комиссии, где тоже принимал для полка деньги. Очевидно, что никакой «корпус офицеров» Майбороду «за казначея» не избирал, капитан поехал в Москву по прямому приказу Пестеля и с ведома дивизионного командира, князя Сибирского.

«Майборода, — сообщается в «окончательном» докладе по этому делу, подготовленном в 1832 году Аудиториатским департаментом, — явясь в Московскую комиссию, получил от оной сукно и краги; а как Пестель по той ведомости требовал и деньги, то комиссия, не имея разрешения от своего начальства на отпуск оных, выдала однако же Майбороде 9-го февраля 1825 года 2000 рублей, но выдачею прочих денег остановилась».

Отправляя Майбороду в Москву, Пестель приказал ему в случае какой-либо заминки, связанной с отказом выдать деньги, немедленно забирать полковое требование и возвращаться назад. Однако капитан приказа не исполнил и, «будучи не удовлетворен во всем по табели и ведомости, жаловался о том бывшему генерал-кригс-комиссару Путяте».

Василий Иванович Путята, возглавлявший в 1821–1822 годах Московскую комиссариатскую комиссию, а затем руководивший комиссариатским департаментом Военного министерства, был одним из главных армейских коррупционеров 1820-х годов. В анонимном доносе, поданном Аракчееву в 1824 году, начальник комиссариатского департамента характеризовался как человек «без образования, без учения, с самым посредственным умом, но с самым пронырливым характером». При этом, по словам автора доноса, «при малейшем собственном верном доходе, при расходах его, при сильном желании жить весело» генерал-кригс-комиссар тратил «десятки тысяч рублей в год». Впоследствии Путяту с позором изгнали с должности и посадили в тюрьму за злоупотребления. Больше года он провел в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.

Путята был старым знакомым Пестеля: в конце 1810-х годов оба они состояли в одной масонской ложе Трех добродетелей. Кроме того, генерал-кригс-комиссар был отцом известного пушкинского приятеля и литератора Николая Путяты. Путята-младший в 1824–1825 годах служил адъютантом у генерала Закревского и был замешан в заговор декабристов. В показаниях Майбороды сохранилась любопытная подробность: перед отъездом капитана Пестель давал ему «наставления», как себя вести в Москве. При этом командир полка заметил, что генерал-кригс-комиссар «всегда был к нему ласков». А на вопрос Майбороды, «не принадлежал ли и он к тайному обществу», ответил: «Нет, сын его наш».

Получив жалобу Майбороды, Василий Путята отдал приказ незамедлительно выдать недостающие суммы. И вряд ли генерал-кригс-комиссар пошел на это только из одного уважения к Пестелю и его эмиссару.

Однако деньги из Московской комиссии до Пестеля не дошли: Майборода их попросту присвоил. С точки зрения обыкновенной человеческой логики делать это было весьма глупо. Майборода по службе был полностью зависим от Пестеля, при этом полковник давал ему немало возможностей для карьерного роста. Кроме того, если бы победила замышляемая Пестелем революция, карьере Майбороды позавидовали бы многие. Растрата же означала крах всех его надежд.

Скорее всего, как и в случае с деньгами на покупку лошадей, причиной растраты стала патологическая жадность Майбороды. Да и соблазн был слишком велик: жалованье армейского капитана составляло 702 рубля ассигнациями в год, 6 тысяч рублей он мог получить более чем за восемь лет беспорочной службы.

Деньги, привезенные казначеем Байбаковым, были Пестелем уже потрачены. Сумму же, привезенную Майбородой, следовало пустить на полковые нужды — иначе командира полка ожидали большие неприятности. Опасаясь, что отсутствие этих денег будет вскрыто, Пестель уговорил нескольких офицеров подписать вместе с ним акт о получении денег в полк. Согласились на это 10 офицеров-вятцев: командиры батальонов майоры Гриневский и Чаплыгин, штабс-капитаны Урбанский, Мишевский, Мурзинау и Дукшинский, поручики Ребиндер и Мясников, подпоручики Жарков и Хоменко. Знаменательно, что среди подписавших не было честного майора Лорера — видимо, Пестель не решился ему это предложить.

Финансовые затруднения Пестеля были хорошо известны второму южному директору — Юшневскому. Пытаясь найти недостающие деньги, командир Вятского полка обратился к нему за помощью. В июле 1825 года Пестель послал к генерал-интенданту своего денщика — с просьбой «по секрету взять от него денег». Но Юшневский денег не дал ни в тот момент, ни позже. Финансовая нечистоплотность Пестеля, поставившая всю тайную организацию на грань провала, вызвала гнев у честного генерал-интенданта. С лета 1825 года отношения между обоими руководителями Директории становятся весьма напряженными. Они прерывают личные контакты и общаются только в самых крайних случаях через специальных, особо доверенных курьеров.

Естественно, были разорваны и личные отношения Пестеля и Майбороды. После возвращения Майбороды из Москвы полковой командир, по его собственным показаниям, «весьма сухо» обходился с капитаном. Однако несмотря на это Майборода имел все основания полагать, что командир покроет и будет продолжать покрывать его растраты. Иначе под «ответственностью» окажется и он, и вся его тайная организация. Понимал он, что недостача в полку не будет раскрыта и замешанными в «операции» Пестеля дивизионным и бригадным командирами.

Вернувшись в полк, Майборода практически открыто, никого не боясь, занялся прямым хищением солдатской собственности: удержал часть солдатского жалованья, присвоил себе 300 рублей, «заработанных нижними чинами в 1825 году».

Факты свидетельствуют: будучи повязан «общим делом» с полковником, до осени 1825 года капитан вовсе не собирался становиться доносчиком. Конечно же Майборода понимал, что для него, члена тайного общества и растратчика, донос на Пестеля — предприятие с непредсказуемыми последствиями.

Своей растратой и последующим поведением Майборода лишил свободы действий не только себя, но и своего полкового командира. У Пестеля оставалось очень мало времени. Рано или поздно отсутствие денег из Московской комиссии, как и двойная их выдача должны были быть обнаружены. А это, в свою очередь, означало для полковника в лучшем случае позорное разжалование в солдаты, а в худшем — крах всего заговора.

1825 год — очень тяжелый в жизни Павла Пестеля. Ситуация в тульчинском штабе была крайне сложной и очень опасной для заговорщиков. Пестель повлиять на нее никак не мог, не мог даже ее контролировать: командир полка был обязан все время присутствовать в полку. С набиравшим силу Киселевым в Тульчине в одиночку продолжал бороться Юшневский — но сил для борьбы и у него почти не осталось. Киселев искал уязвимые места его интендантской деятельности, писал Витгенштейну докладные записки о «неблагоустроенном течении дел по интендантскому управлению». «Генерал-интендант армии, действуя часто одним своим лицом, без посредства провиантской комиссии, и сносясь с полками, командами и проч., обременен чрез то бесполезною перепискою в то время, как самая комиссия и корпусные комиссионерства, обязанные в особенности пещтись о успешном продовольствовании войск, остаются без прямых занятий и без должного за действиями оных надзора», — утверждал начальник штаба. Киселев предлагал укомплектовать ведомство Юшневского недостающими чиновниками, поставив этих чиновников под надзор армейского начальства. Предполагалось учредить строгий контроль и за самим генерал-интендантом.

И Витгенштейн не мог не прислушиваться к его рекомендациям. Главнокомандующий понял, что начальник штаба, имевший прямой доступ к императору через его голову, может стать личным врагом не только «генеральской оппозиции» и Юшневского, но и его самого. Служебные неприятности преследовали и Пестеля: в финансовых делах он неосторожно доверился капитану Майбороде.

С другой стороны, разваливалось Южное общество. Трубецкой активно интриговал против Пестеля через Васильковскую управу, Сергей Муравьев-Апостол хотел отодвинуть руководителя Директории с лидирующих позиций в заговоре. Многие другие участники организации, прежде весьма активные, охладели к «общему делу». В январе 1825 года в Киеве состоялся ежегодный — к тому времени уже четвертый — съезд руководителей южных управ. Участвовавший в его работе Александр Поджио показывал: «Муравьев и Бестужев не приезжали в Киев по запрещению корпусным их командиром», «я имел также свои развлечения, Давыдов дела, Волконский свадьбу — словом, все это приводило Пестеля в негодование и он мне говорил: «вы все другим заняты, никогда времени не имеете говорить о делах». Не удалось договориться о совместном выступлении ни с Северным обществом, ни с Польским патриотическим обществом. Самого южного руководителя постоянно обвиняли в «диктаторских замашках».

К концу лета Пестель понял: еще немного, и тайное общество будет раскрыто правительством. Наступал решающий момент. Заговорщики должны были или просто «разойтись», уничтожив свой заговор, или начать активные действия. Казалось бы, и личный кризис руководителя заговора, и развал тайной организации диктовали первое. Но русская революция была целью жизни Пестеля. Расстаться с этой целью значило изменить не только соратникам, но и самому себе. Несмотря на все колебания и сомнения, Пестель выбирает второе.

Для того чтобы понять, почему революция в России все же не произошла, предстоит восстановить хронологию событий последних месяцев 1825 года. В действиях близких к Пестелю людей — как входивших, так и не входивших в Южное общество — в концентрированном виде содержатся многие, так сказать, нравственные аспекты деятельности декабристов. Хронология этих месяцев представляет собой трагическое повествование о добре и зле, о человеческой силе и слабости, об уме и безумии, о чести и бесчестии, о верности и предательстве. И о катастрофических обстоятельствах, буквально раздавивших южный заговор и его лидера — Павла Пестеля.

Советские историки (и в том числе академик Нечкина), размышлявшие о Южном обществе в последние месяцы его существования, противопоставляли «предательскому» поведению Пестеля поведение Сергея Муравьева-Апостола. В той же ситуации ареста подполковник повел себя по-другому: он начал восстание в Черниговском пехотном полку. Получалось, что таким образом Сергей Муравьев спас честь Южного общества; не случись восстания в полку, все действия заговорщиков свелись бы только лишь к безответственной болтовне.

Но документы свидетельствуют о другом: действия Васильковского руководителя погубили не только его самого и его единомышленников, но и многих совершенно ни в чем не повинных людей. События, происходившие под Киевом 29 декабря 1825 года — 3 января 1826 года, едва не спровоцировали в России вполне реальную гражданскую войну. В ходе этого восстания подполковник Муравьев-Апостол имел достаточно времени, чтобы понять правоту Пестеля, несколько лет удерживавшего его от подобных действий.

Черниговский полк, в котором служил Муравьев-Апостол, совсем не был похож на Вятский полк, полк Пестеля. Черниговским полком командовал 45-летний подполковник Густав Иванович Гебель. По происхождению Густав Гебель не был дворянином. «Из лекарских детей Белорусско-Могилевской губернии. Крестьян не имеет», — гласил его послужной список. Его отец, военный лекарь, выслужил потомственное дворянство; семейство Гебеля было очень бедным. Гебель воевал с 1805 года, был участником Отечественной войны и заграничных походов, кавалером многих орденов и золотой шпаги «За храбрость». Но несмотря на это по служебной лестнице он продвигался медленно: стал подполковником в 38 лет, а полк получил в 42 года. Его карьера была совсем не похожа на карьеру Пестеля, ставшего полковником и полковым командиром в 28 лет.

В отличие от Пестеля авторитетом для офицеров своего полка Густав Гебель не был. Воспоминания современников, записанные со слов офицеров-черниговцев, рисуют полкового командира человеком жестоким, грубым, «почти всегда пьяным». Отзывы эти во многом преувеличены, однако ясно одно: в полку его не уважали. Кроме того, сам Гебель очень боялся влияния и связей старшего после него офицера в полку — Сергея Муравьева-Апостола, командира 1-го батальона. Муравьев был равен ему по чину, хотя по возрасту был на 16 лет моложе. Конечно, незнатный полковой командир был не ровня командиру батальонному: потомку гетмана, аристократу, в прошлом — блестящему гвардейцу.

Правда, и подполковник Муравьев-Апостол безусловным лидером среди офицеров не стал.

Если в Вятском полку после ареста Пестеля был обнаружен только один действующий член тайного общества — майор Лорер, то из 37 офицеров-черниговцев восемь состояли в заговоре. Кроме самого Муравьева это были члены Общества соединенных славян капитан Андрей Фурман, штабс-капитан Вениамин Соловьев, поручики Анастасий Кузьмин, Василий Петин, Андрей Шахирев и Михаил Щепилло, а также Иван Сухинов — член Южного общества, близкий по мировоззрению к «славянам». Ни в одном полку 1-й и 2-й армий не было такого количества участников заговора. Естественно, что членство в одной тайной организации ломало отношения дисциплины и субординации.

Между заговорщиками-черниговцами существовали весьма серьезные разногласия. Взаимоотношения между Сергеем Муравьевым и младшими офицерами были похожи на взаимоотношения Муравьева с Пестелем. С той только разницей, что в данном случае самому подполковнику приходилось «унимать» и удерживать своих подчиненных от неразумных действий.

Один из самых «пламенных» заговорщиков, поручик Кузьмин, например, «не расслышавши на совещании одном, о чем толковали и спорили, и, думая, что решили поднять весь корпус на другой день, объявил об этом своей роте и вышел на линейку в лагере в походной амуниции». А на упреки в поспешности ответил: «Черт вас знает, о чем вы там толкуете понапрасну! Все толкуете, конституция, «Русская Правда» и прочие глупости, а ничего не делаете. Скорее дело начать бы, это лучше всех ваших конституций». Другой заговорщик, Иван Сухинов, сказал однажды Бестужеву-Рюмину, что «изрубит» его «в мелкие куски», если он и Муравьев-Апостол будут «располагать» им и его товарищами «по своему усмотрению». И при этом добавил, что «славяне» и сами могут «найти дорогу в Москву и Петербург».

И даже впоследствии, пройдя каторгу и ссылку, «славяне» не простили Муравьеву «медлительности». И в письмах, и в мемуарах они обвиняли его в «умеренности, в хладнокровии, в нелюбви пролития крови». По мнению «славян», муравьевская «умеренность» была простой «глупостью». И именно эта «глупость» помешала в 1826 году революционерам победить.

Кроме офицеров в Черниговском полку служили и солдаты-заговорщики. Правда, это были не простые солдаты, а бывшие офицеры, разжалованные в рядовые за различные дисциплинарные проступки. В полку таких солдат было трое: Дмитрий Грохольский, Игнатий Ракуза и Флегонт Башмаков.

Их разжалование в солдаты отнюдь не являлось следствием несправедливости или произволом властей. Преступление Флегонта Башмакова, разжалованного без лишения дворянства, состояло в растратах: будучи полковником и командиром артиллерийской роты, он присвоил «казенных, солдатских и других сумм всего 29 215 рублей 92 1/2 копейки ассигнациями и 11 рублей серебром». Игнатий Ракуза был разжалован из поручиков и ротных командиров Пензенского пехотного полка за то, что в пьяном виде «делал грубости» и оскорблял своего батальонного командира. Очень похожим было и преступление Дмитрия Грохольского, штабс-капитана и ротного командира Полтавского полка. «Дерзкие грубости» в адрес батальонного командира майора Дурново закончились в данном случае дракой между майором и штабс-капитаном, а также вставшими на сторону Грохольского двумя офицерами.

Попав в Черниговский полк, все трое разжалованных стали объектом пристального внимания как со стороны Сергея Муравьева-Апостола, так и со стороны офицеров-«славян». Батальонный командир старался завязать дружеские, доверительные отношения с нижними чинами, и прежде всего с бывшими офицерами. Бестужев-Рюмин рассказал на следствии, что, принимая разжалованных в тайное общество, офицеры объясняли им, «что это единственный способ возвратить потерянное». Разжалованных офицеров использовали в качестве своеобразных «передаточных звеньев» между офицерами-заговорщиками и солдатами. Самим офицерам было «неловко уговаривать нижних чинов», поэтому эта роль отводилась разжалованным. Они были гораздо ближе к солдатской массе, могли к тому же постоянно находиться в казармах, не вызывая подозрений. К концу 1825 года Грохольский, Ракуза и Башмаков уже были посвящены в тайну заговора — и горели желанием участвовать в «общем деле».

Обычные, не разжалованные из офицеров, солдаты-черниговцы в тайном обществе не состояли. Однако отсутствие субординации между офицерами полка пагубно влияло и на них. Так, весной 1825 года в 1-й армии разразился громкий скандал, завершившийся для его участников — рядовых Черниговского полка — военным судом. Несколько солдат за примерное поведение были переведены в гвардию. Однако по дороге в Петербург выяснилось, что, как сказано в приказе по армии, «назначения сего удостоены были люди дурной нравственности и с порочными наклонностями. Офицер, препровождавший команду, на первых переходах вынужден был употребить строгость, чтоб остановить буйство их и защитить обывателей от насилия; в продолжение пути опорочили они себя новыми дерзостями и наконец некоторые из них обнаружили явное ослушание против начальника команды». Иными словами, солдаты напились и стали грабить окрестные селения.

В результате вместо гвардейской службы главные виновники «буйства» были прогнаны сквозь строй и отправлены на каторгу. Подполковник Гебель получил «строгое замечание» в приказе, а несколько офицеров — ротные командиры взбунтовавшихся солдат — были арестованы на два месяца «с содержанием на гауптвахте».

Но Сергей Муравьев-Апостол, разрабатывая планы революционного выступления, ситуацию в полку в расчет не брал. Считая себя сильной личностью, способной вершить судьбы истории, он был убежден: для успешного начала восстания субординация не нужна, нужна только солдатская любовь к своему командиру. Солдаты действительно любили подполковника — но не так, как в Вятском полку любили своего полкового командира. Пестель был для солдат строгим, но справедливым начальником, Муравьев-Апостол же — «хорошим человеком». Батальонный командир часто разговаривал с солдатами «по душам», смягчал наложенные командиром полка телесные наказания. Кроме того, Муравьев-Апостол давал нижним чинам деньги — то, чего Пестель не делал никогда.

В ноябре 1825 года в Васильков из Тульчина прибыл поручик Николай Крюков с информацией о тревожных слухах в штабе 2-й армии. Крюков передал Муравьеву просьбу Пестеля переждать неопределенность и не начинать неподготовленное восстание. Однако Сергей Муравьев, демонстрируя свою готовность к немедленному выступлению, вывел Крюкова «пред какую-то команду и спросил: «Ребята! Пойдете за мной, куда ни захочу?» — «Куда угодно, ваше высокоблагородие». «Солдат он (Сергей Муравьев-Апостол. — О. К.) не приготовлял, он заранее был уверен в их преданности», — показывал на допросе Бестужев-Рюмин.

Собственно, эта уверенность и одушевляла Муравьева-Апостола тогда, когда с тем же Крюковым он передал Пестелю письмо, в котором сообщал, что ждать Васильковская управа не намерена и что сам он готов «действие начать, если общество открыто». Муравьев-Апостол не блефовал: ждать он действительно больше не собирался. После того как 13 декабря Пестель был арестован, Муравьев-Апостол мог начинать восстание, вообще ни на кого не оглядываясь.

24 декабря Сергей Муравьев-Апостол узнал от сенатского курьера о событиях на Сенатской площади. Узнал он о них на въезде в город Житомир. Здесь находился штаб 3-го пехотного корпуса 1-й армии, куда входил Черниговский полк. Поехал же Муравьев-Апостол в Житомир пока еще со вполне мирной целью: просить корпусное начальство дать отпуск Бестужеву-Рюмину. Подпоручику надо было съездить в Москву: там у него умерла мать, надо было побывать на ее могиле и встретиться с престарелым отцом. Кроме того, Бестужев-Рюмин надеялся побывать в Петербурге и разузнать о положении дел в Северном обществе.

Но известие о петербургском разгроме кардинальным образом изменило планы Муравьева-Апостола: он принял решение начинать собственное восстание. Матвей Муравьев-Апостол, сопровождавший брата в поездке, вспоминал впоследствии: «По приезде в Житомир брат поспешил явиться к корпусному командиру, который подтвердил слышанное от курьера. Об отпуске Бестужеву нечего было уже и хлопотать. Когда брат возвратился на квартиру, коляска была готова, и мы поехали обратно в Васильков».

Задумав восстание, Сергей Муравьев столкнулся, однако, с серьезными проблемами. Проблемами, которых он, судя по его словам и действиям в 1821–1825 годах, раньше просто не замечал.

Пестель много лет пытался внушить Муравьеву, что выступать без поддержки — гибельно. Воли и мужества нескольких заговорщиков для успеха восстания явно недостаточно. Муравьев, возражая Пестелю, говорил, что можно поднять мятеж и одним полком, а все воинские команды, которые будут посланы на усмирение этого полка, тут же будут становиться их союзниками. Теперь же, накануне решительных действий, Муравьев все же попытался добиться гарантий поддержки от членов своей управы.

К концу 1825 года Муравьеву-Апостолу казалось, что под его твердым контролем находятся два пехотных и один гусарский полк. В Черниговском полку служил сам Муравьев-Апостол. В заговоре состоял командир Полтавского полка Василий Тизенгаузен, в этом же полку служил Бестужев-Рюмин. Командиром Ахтырского гусарского полка, овеянного славой множества битв и одного из самых знаменитых в русской армии, был двоюродный брат Сергея Муравьева полковник Артамон Муравьев. Артамон Муравьев был активным заговорщиком, казалось, он был всецело предан «общему делу». На заседаниях он «произносил беспрестанно страшные клятвы — купить свободу своею кровью», постоянно вызывался на цареубийство, называл себя «террористом». Уговаривая колеблющихся не покидать общество, он «как безумный, вызывался на все; говорил, что все можно, лишь бы только быть решительну». Незадолго до смерти императора Александра I Артамон Муравьев решил поехать в Таганрог и убить императора. При этом он показал такую решительную готовность и нетерпение, что Сергею Муравьеву едва удалось уговорить его отложить акцию до того момента, когда тайное общество будет готово к действиям.

Верность и преданность командира ахтырцев были тем важнее, что командиром еще одного гусарского полка, Александрийского, был родной брат Артамона полковник Александр Муравьев. Кроме того, Васильковские заговорщики были уверены в поддержке своего «предприятия» 8-й артиллерийской бригадой 1-й армии. В этой бригаде служили большинство участников Общества соединенных славян.

Но, пытаясь поднять мятеж в этих частях, Муравьев-Апостол столкнулся с еще одной проблемой, которой раньше он значения не придавал — с проблемой связи. Из-за отсутствия связи сразу же пришлось расстаться с надеждами на помощь Полтавского полка. Во главе с полковником Тизенгаузеном полк был послан на строительные работы в город Бобруйск. Бобруйск был расположен далеко от Василькова, и послать туда было некого. Но все же надежда на остальные части оставалась — и подполковник Муравьев-Апостол перед восстанием попытался лично наладить с ними связь. После полтавцев наиболее надежными казались ахтырские гусары.

25 декабря, в отсутствие батальонного командира, в Черниговском полку прошла присяга новому императору Николаю I. Все роты были собраны в Василькове. Члены Общества соединенных славян испытали по этому поводу «бурный порыв нетерпения» и едва не подняли самостоятельное восстание. Правда, в итоге они все же сумели удержаться в рамках благоразумия — и решили дождаться возвращения Сергея Муравьева-Апостола.

Член Славянского общества Иван Горбачевский расскажет впоследствии со слов офицеров-черниговцев, что «рано поутру» 25 декабря штабс-капитан Соловьев и поручик Щепилло пришли к командиру полка с рапортом о прибытии их рот в штаб. «Когда они явились, подполковник Гебель спросил у них, между разговорами, знают ли они причину требования в штаб? Соловьев отвечал, что он слышал, будто бы присягать новому государю. Гебель сие подтвердил, прибавляя, что он боится, чтобы при сем случае не было переворота в России, — и при сих словах заплакал. Соловьев отвечал с улыбкой, что всякий переворот всегда бывает к лучшему и что даже желать должно. «Ох, боюсь», — сказал, закрыв руками лицо, Гебель, как будто предчувствуя то, что с ним случится. Соловьев начал шутить, Гебель — плакать, а Щепилло, который был характера вспыльчивого и нетерпеливого, ненавидел Гебеля за его дурные поступки, дрожал от злости, сердился и едва мог удерживать свою досаду». «Соловьев рассказывает, что из этого вышла пресмешная и оригинальная сцена», — добавляет Горбачевский.

Впрочем, присяга в полку прошла спокойно — если не считать того, что поручик Щепилло демонстративно отказался произносить слова торжественной клятвы. Сразу же после того, как присяга окончилась, роты были отпущены по своим квартирам. Однако вечером того же дня случилось чрезвычайное происшествие: в полк приехали жандармы с приказом арестовать Сергея Муравьева-Апостола и его брата Матвея. Явившись на квартиру подполковника, они застали там Бестужева-Рюмина, ожидавшего возвращения друга. В его присутствии был произведен обыск, бумаги братьев Муравьевых опечатаны. После обыска Гебель с жандармами отправился в погоню — исполнять приказ об аресте. Бестужев также отправился в путь — предупредить друга об опасности.

27 декабря Сергей Муравьев-Апостол нанес визит своему кузену Артамону Муравьеву. Вместе с братом Матвеем он появился в небольшом местечке Любаре, штаб-квартире ахтырцев.

Беседа с кузеном началась с обсуждения событий 14 декабря. «Они мне сообщали известия, слышанные ими, а я им дал газеты и получаемые мною приказы», — сообщит командир ахтырцев на следствии. Обострил ситуацию внезапный приезд в Любар Бестужева-Рюмина: он сообщил заговорщикам об обыске в Васильковской квартире Сергея Муравьева-Апостола. Первой мыслью будущего лидера мятежа было «отдаться в руки» разыскивавших его жандармов. Но мысль эта была сразу же оставлена. «Если доберусь до батальона, то живого не возьмут» — таким было окончательное решение руководителя Васильковской управы.

В тот же момент Артамон получил прямой приказ о начале восстания — и согласился этот приказ исполнить. Пытаясь установить экстренную связь со «славянами», Сергей Муравьев написал записку в 8-ю артиллерийскую бригаду, Артамон же должен был отправить ее по назначению. После этого братья Муравьевы-Апостолы и Бестужев-Рюмин уехали из Любара: надо было поднимать на восстание Черниговский полк. Наладить связь с другими частями они просто не успели.

Артамон Муравьев, однако, своего обещания не выполнил: ахтырские гусары остались на своих квартирах. Полковник давно служил в армии, участвовал в Отечественной войне и заграничных походах и после отъезда кузена быстро оценил обстановку в соответствии с реальными обстоятельствами. Он понял, что выводить конный полк «в пустоту», без заранее подготовленных мест стоянок, без запаса провианта для людей и лошадей значило обрекать этот полк на погибель. «Преступно для спасения своей кожи губить людей безвинных», — именно так Артамон впоследствии объяснял свои действия. Кроме того, полковник осознал, что неизбежный разгром восстания сделает троих его детей сиротами, а жену — вдовой.

Измена кузена означала для Сергея Муравьева-Апостола крах надежд не только на Ахтырский, но и на Александрийский гусарский полк. Артамон сжег записку к «славянам» — это значило, что 8-я артиллерийская бригада, в которой они служили, участие в восстании не примет. Бестужев-Рюмин, попытавшийся самостоятельно добраться к «славянам», вынужден был вернуться, опасаясь ареста. Запланированная Муравьевым-Апостолом военная революция превращалась в мятеж одного лишь Черниговского полка.

В ночь с 28 на 29 декабря мятеж начался. Причем начался трагически и во многом стихийно.

Возвращаясь из Любара в Васильков и пытаясь при этом уйти от погони, братья Муравьевы-Апостолы остановились на ночлег в деревне Трилесы, месте расположения 5-й мушкетерской роты Черниговского полка. Ротой командовал поручик Анастасий Кузьмин, храбрый, решительный и нетерпеливый заговорщик. Однако Кузьмина дома не было, он был в Василькове. Сергей Муравьев отправил к нему записку с просьбой срочно прибыть к роте.

Получив эту записку, Кузьмин тут же поехал к Муравьеву, взяв с собою других заговорщиков-«славян»: Вениамина Соловьева, Михаила Щепилло и Ивана Сухинова. Однако офицеры опоздали: в 4 часа утра в Трилесах появился подполковник Гебель в сопровождении жандармского поручика. Гебель объявил братьям Муравьевым-Апостолам приказ об аресте и выставил вокруг дома караул. Муравьевы-Апостолы подчинились. Но полковой командир по-прежнему боялся раздражать против себя командира батальонного: подполковник, используя свои связи, вполне мог впоследствии отомстить ему за негуманное обращение. Имея на руках предписание немедленно после ареста везти братьев в штаб армии, Гебель этого предписания не выполнил. Он решил дождаться утра и в ожидании рассвета принял приглашение Сергея Муравьева-Апостола «напиться чаю».

Через час в Трилесы приехал поручик Кузьмин в сопровождении своих друзей-заговорщиков. Офицеры задали арестованному батальонному командиру только один вопрос: что делать? «Избавить нас», — последовал ответ.

О том, что произошло после, сам Гебель рассказывал следующее: «Штабс-капитан барон Соловьев, поручики Кузьмин, Щепилло и Сухинов зачали спрашивать меня, за что Муравьевы арестуются, когда же я им объявил, что это знать, господа, не ваше дело, и я даже сам того не знаю, то из них Щепилло, закричав на меня: «ты, варвар, хочешь погубить Муравьева», схватил у караульных ружье и пробил мне грудь штыком, а остальные трое взялись также за ружья. Все четверо офицеры бросились колоть меня штыками, я же, обороняясь сколько было сил и возможности, выскочил из кухни на двор, но был настигнут ими и Муравьевыми». Оружие применил и Сергей Муравьев-Апостол: по показаниям Гебеля, батальонный командир нанес ему штыковую рану в живот. Данные медицинского освидетельствования Гебеля красноречивы: «При возмущении, учиненном Муравьевым, получил 14 штыковых ран, а именно: на голове 4 раны, во внутреннем углу глаза одна, на груди одна, на левом плече одна, на брюхе три раны, на спине 4 раны. Сверх того перелом в лучевой кости правой руки».

Гебель выжил и даже — с помощью верных солдат — сумел выбраться из Трилес. Однако после произошедшего выбора ни у Сергея Муравьева, ни у его офицеров больше не осталось: всем им за вооруженное нападение на командира грозила как минимум каторга. Собрав роту Кузьмина, подполковник провозгласил начало восстания.

Последствия этого избиения оказались весьма пагубными для дела восстания. Дисциплина в полку дала первый серьезный сбой: солдаты-черниговцы не помогали своим «любимым» офицерам избивать «нелюбимого» Гебеля, они безучастно и хладнокровно наблюдали офицерскую драку. В отсутствие Гебеля начальство над черниговцами официально принимал Сергей Муравьев — как старший офицер в полку. Но причину отсутствия полкового командира от солдат скрыть было невозможно, и следование приказам командира батальонного из обязательного превратилось в сугубо добровольное.

История с Гебелем не прошла даром и для самих участников избиения. Сергей Муравьев-Апостол, как и младшие офицеры, вовсе не был хладнокровным убийцей; видимо, все они действовали в состоянии некоего аффекта. Приехав через сутки в Васильков, руководитель мятежа хотел пойти и попросить у Гебеля прощения. Его отговорили, но, по словам мемуариста Ивана Горбачевского, «насильственное начало, ужасная и жестокая сцена с Гебелем сильно поразили его душу. Во все время похода он был задумчив и мрачен, действовал без обдуманного плана и как будто предавал себя и своих подчиненных на произвол судьбы». Вокруг дома полкового командира Муравьев распорядился поставить караул — чтобы оградить Гебеля от неожиданных визитов взбунтовавшихся солдат.

29 декабря. Трилесы. Придя в себя после ночных событий, Муравьев-Апостол начинает размышлять о том, что же делать дальше. В середине дня подполковник едет в соседнюю с Трилесами деревню Ковалевку — поднимать на восстание 2-ю гренадерскую роту полка.

По показаниям ротного командира поручика Петина, Муравьев «поил солдат водкою и говорил им: «Служите за Бога и веру для вольности». Василий Петин, ротный командир, был членом Общества соединенных славян. И хотя он к числу решительных заговорщиков никогда не относился, противиться действиям батальонного командира не стал. Рота соглашается пойти за подполковником.

Но 29 декабря был полковой праздник, день основания полка. Муравьев-Апостол остался на ночлег в Ковалевке: солдаты были пьяны, и необходимо было дать им время на законный отдых.

30 декабря Сергей Муравьев во главе уже двух восставших рот вошел в Васильков.

В Василькове Муравьев-Апостол столкнулся с еще одной проблемой, о которой его давно предупреждал Пестель — с проблемой финансового обеспечения будущего похода. Выяснилось, что командир полка успел спрятать полковую казну. В штабе остался только ящик с артельными деньгами — собственностью нижних чинов. Ящик был вскрыт, и там оказалось около 10 тысяч рублей ассигнациями плюс еще 17 рублей серебром. Естественно, на длительный поход этих денег хватить не могло, и пришлось немедленно изыскивать дополнительные средства.

Самым простым способом пополнения казны оказалась продажа полкового провианта. Муравьев-Апостол «приказал вытребовать из Васильковского провиантского магазина на январь месяц сего года провиант и продать оный». Кроме того, деньги постарались получить с местных коммерсантов, полковых поставщиков. Согласно показаниям одного из таких поставщиков, купца Аврума Лейба Эппельбойма, его силой привели к подполковнику, который «грозил ему, Авруму Лейбе, не шутить с ним». Присутствовавший при разговоре поручик Щепилло присовокупил, что поставщик «будет застрелен, если не даст денег». Перепуганный коммерсант деньги достал, одолжив их в местной питейной конторе. Сумма составила 250 рублей серебром (около тысячи рублей ассигнациями).

От тысячи до полутора тысяч рублей (по разным свидетельствам) принес Муравьеву прапорщик Александр Мозалевский, командир караула на Васильковской заставе. Деньги эти были отобраны у пытавшихся въехать в город двух жандармских офицеров. «Подъезжая к заставе, — показывал впоследствии один из жандармов, — остановлены были стоящим там караулом, который почти весь был в пьяном виде, и когда доложили о приезде нашем находившемуся тогда в карауле прапорщику Мозалевскому, то он, выскоча ко мне с азартом и бранью с заряженным пистолетом, угрожал мне смертию, ежели я осмелюсь противиться, приказал солдатам взять меня с саней, сказывая: «Он приехал погубить нашего Муравьева», ввели в караульню, посадив под арест, приказал и обыскивать; сам Мозалевский сорвал с меня сумку, в которой хранились казенные деньги и собственные мои 80 рублей, подорожная тетрадь на записку прогонов и все бумаги, у меня бывшие; и когда все сие выбрал из сумки, дал солдатам из оных денег 25 рублей, говоря: «Нате вам, ребята, на водку». Покудова Мозалевский разбирал сумку, солдаты обыскивали меня, нет ли еще где каких денег и бумаг, издеваясь надо мною самым обидным образом; при обыске меня солдатами я сказывал прапорщику Мозалевскому, за что поступают со мною так жестоко, но он начал мне более угрожать смертию, прикладывая мне к груди заряженный пистолет, говоря «сей час застрелю».

Через сутки после ареста жандармы были отпущены по личному приказу Сергея Муравьева. Однако денег им, естественно, не вернули. Когда же один из них попытался намекнуть об этом лидеру мятежников, утверждая, что они «не имеют способу, чтобы добраться до полку», «то Муравьев, вынимая заряженный пистолет, сказал: «Вот тебе способ, ежели ты более будешь говорить»; потом, вынимая ассигнацию 25 рублей, бросил на землю и уехал».

Трудно сказать, каким образом Муравьев-Апостол собирался тратить полученные деньги — мизерную сумму, если иметь в виду поход мятежного полка на столицы. Однако сама жизнь подсказала основную «статью расхода» — подкуп нижних чинов.

После истории с полковым командиром у Муравьева больше не было законных оснований для командования солдатами. Оставалось надеяться на их «доброе отношение» и на силу денег. Уже 29 декабря унтер-офицер Григорьев получил от своего батальонного командира 25 рублей за помощь в побеге из-под ареста. В последующие дни восстания и сам руководитель мятежа, и его офицеры активно раздавали деньги солдатам — в этом на следствии они сами неоднократно признавались. И если раньше, до восстания, раздача денег солдатам могла быть оправдана желанием облегчить их тяжелую жизнь, то теперь речь могла идти только о покупке их лояльности. Солдаты брали деньги очень охотно. Именно на эти цели ушли все «экспроприированные» у жандармов суммы.

И в глазах солдат Муравьев-Апостол быстро превратился из обличенного официальной властью командира в атамана разбойничьей шайки. Раньше его приказам они обязаны были подчиняться под угрозой наказания. Теперь же за исполнение приказа подполковник стал платить — а значит, этим приказам можно было и не подчиняться. В тот же день, 30 декабря, нижние чины уже настолько осмелели, что стали приходить на квартиру батальонного командира «в пьяном виде и в большом беспорядке». По свидетельству одного из случайно оказавшихся в Василькове офицеров, солдаты просили у Муравьева «позволения пограбить, но подполковник оное запретил».

В Василькове руководитель мятежа понял, что не знает, куда вести свое войско. На следствии Муравьев-Апостол покажет: «Из Василькова я мог действовать трояким образом: 1) идти на Киев, 2) идти на Белую Церковь, и 3) двинуться поспешнее к Житомиру». В Белой Церкви был расквартирован 17-й егерский полк, в котором служил член Южного общества подпоручик Александр Вадковский, родной брат Федора Вадковского. Вадковский приехал 30 декабря в Васильков, увиделся с Муравьевым и пообещал содействие. В Житомире же и около него служили многие члены Общества соединенных славян. Но логичнее всего представлялось движение на Киев — там находился штаб 4-го пехотного корпуса под командованием генерала Щербатова. Предстояло, опираясь на контакты уехавшего в отпуск Трубецкого, просить Щербатова о помощи. Но с корпусным командиром не было вообще никакой связи — и эту связь еще нужно было установить.

31 декабря выяснилось, что одна из черниговских рот, 1-я гренадерская, отказывается присоединиться к восставшим. Ротой командовал капитан Петр Козлов, который не состоял в заговоре. Кроме того, еще и полугода не прошло с тех пор, как капитан был освобожден с полковой гауптвахты. На гауптвахте же он отбывал двухмесячный арест за «буйное» поведение солдат своей роты, отправленных в гвардию.

Извлекая уроки из недавних событий, Козлов убедил своих солдат не присоединяться к Муравьеву. Батальонный командир, приехавший в расположение роты, пытался изменить ситуацию, уверяя нижних чинов, что «корпусного командира закололи, а дивизионного начальника заковали уже в кандалы» и что сам он официально назначен полковым командиром вместо Гебеля. Солдаты не слушали его. Муравьев пытался дать им деньги на водку — но нижние чины заявили: «Нам ваша водка не нужна». В итоге роту пришлось отпустить, и она в полном составе ушла в дивизионную квартиру. Это был новый удар по полковой дисциплине. Оказалось, что подполковнику можно вообще не подчиняться — и за это ничего не будет.

В тот же день был отдан приказ о выступлении мятежников из Василькова. Перед тем как вывести роты из города, Муравьев устроил на центральной городской площади молебен. По приказу руководителя восстания полковой священник (получивший перед этим от руководителя мятежа 200 рублей ассигнациями) прочел перед полком «Православный катехизис» — совместное сочинение самого Муравьева и его друга Бестужева-Рюмина.

С помощью «Православного катехизиса» — агитационного, документа, построенного на библейских цитатах, его авторы старались доказать солдатам, что цари «прокляты яко притеснители народа». «Итак, избрание царей противно воле Божией, яко един наш Царь должен быть Иисус Христос», — утверждалось в этом документе. Официальная церковь учила рядовых другому: император в России лицо священное, он повелевает народами «от имени» Бога, и любой офицер — командир лишь постольку, поскольку сам выполняет волю Бога и государя. «Нет власти не от Бога. Противящийся власти противится Божию установлению» — эти слова солдаты часто слышали в церкви. Споря с этим постулатом, авторы «Катехизиса» вопрошали: «Какое правление сходно с законом Божьим?» И сами же на этот вопрос отвечали: «Такое, где нет царей».

Главная задача «Катехизиса» состояла в том, чтобы сломать укоренившуюся в солдатском сознании устойчивую вертикаль Бог — царь — офицер, убрать из нее второй элемент. Выполнив ее, заговорщики смогли бы обосновать свое право на власть в отсутствие царя. А значит, дисциплину в полку можно было хотя бы попытаться сохранить.

Но цели своей «Православный катехизис» не достиг, 200 рублей, отданных священнику, не окупили себя. «Когда читали солдатам «Катехизис», я слышал, но содержания оного не упомню. Нижние чины едва ли могли слышать читанное», — показывал на следствии разжалованный из офицеров Игнатий Ракуза. По показанию же случайного свидетеля момента, «один из нижних чинов спрашивал у него, кому они присягают, но видя, что нижний чин пьян, он удалился, а солдат, ходя, кричал: «теперь вольность». Официально объявленную «вольность» нижние чины поняли по-своему — как позволение безнаказанно грабить окрестные селения.

Осознав неудачу «Катехизиса», Муравьев, по его собственным словам, «решился действовать во имя великого князя Константина Павловича». Когда сразу после чтения «Катехизиса» в Васильков приехал 19-летний Ипполит Муравьев-Апостол, прапорщик Свиты и младший брат лидера мятежа, его представили солдатам в качестве курьера цесаревича, привезшего приказ «чтобы Муравьев прибыл с полком в Варшаву». Восстанавливая таким образом вертикаль Бог — царь — офицер, заговорщики в последний раз пытались доказать свое законное право командовать солдатами. Мятеж обретал высокий государственный смысл — защиту интересов «законного» государя путем свержения государя «незаконного».

Однако время было упущено, авторитет Константина не помог. Гражданские власти Василькова сообщали по начальству: «И как при сем случае солдатам дана была вольность, то оные на квартирах требовали вооруженною рукою необыкновенного продовольствия, сопряженного с грабительством хозяйственных вещей, водку же и съестные припасы брали без всякого платежа, с крайнею обидою для жителей». Ситуация стала стремительно сдвигаться в сторону стихийного, неуправляемого сценария.

Тогда же, 31 декабря, Муравьев-Апостол отправил в Киев доверенного офицера, прапорщика Мозалевского. У Мозалевского, переодетого в штатскую одежду, был приказ: постараться поднять киевский гарнизон в помощь мятежникам. Предстояло найти в Киеве двух офицеров, полковника Ренненкампфа и майора Крупеникова, которые, по не вполне достоверным сведениям Муравьева-Апостола, могли быть связаны с Щербатовым. В Киеве Мозалевскому предстояло заняться и политической пропагандой: разбросать на улицах экземпляры «Православного катехизиса».

Двадцатилетний прапорщик Александр Мозалевский был одной из самых светлых личностей южного восстания. Не состоя в тайном обществе, он играл важную роль в событиях и оказался мужественным и лично преданным Муравьеву человеком. Он, в отличие от многих других участников восстания, молчал на следствии; за свою верность Муравьеву был приговорен военным судом к вечной каторге; по этапу, вместе с уголовниками, прошел с Украины до сибирских рудников. Но, несмотря на все благородство прапорщика, его миссия в принципе не могла увенчаться успехом. Он никогда не служил в Киеве, не знал города. Не знал он и тех людей, к которым предстояло адресоваться, — и, соответственно, не сумел разыскать их.

Мозалевский успел только разбросать на улицах «Православный катехизис», когда в город пришла весть о восстании в Василькове. Местные гражданские власти объявили тревогу, закрыли выезды и въезды в город и принялись задерживать всех подозрительных. Мозалевский пытался скрыться и вернуться к восставшему полку, но был арестован.

После ареста, выяснив его личность, прапорщика отвели на допрос к князю Щербатову. И Мозалевский на всю жизнь запомнил слова, которые сказал ему тогда корпусный командир: «Вы начали действовать слишком рано. Я знаю лично С. И. Муравьева, уважаю его и жалею от искреннего сердца, что такой человек должен погибнуть вместе с теми, которые участвовали в его бесполезном предприятии. Очень жалко вас: вы молодой человек и должны также погибнуть». После этих слов генерал, прошедший не одну войну и много повидавший на своем веку, заплакал. Несмотря на прямой приказ из штаба армии, Щербатов отказался двинуть свои войска против мятежников — и это единственное, что он смог сделать для Муравьева.

Вечером 31 декабря, когда прапорщик Мозалевский уже сидел в камере киевской тюрьмы, восставшие роты вышли из Василькова и направились в город Брусилов, где Муравьев хотел дождаться ответа от Щербатова. Однако до Брусилова они не дошли: на пути восставших оказалось большое и богатое селение Мотовиловка, владение местного помещика-поляка Иосифа Руликовского. В Мотовиловке Муравьев приказал остановиться: приближался Новый год.

1 января нового, 1826 года восставшие провели в Мотовиловке. И дневка эта показала: Черниговский полк как боевая единица больше не существует.

Летом 1827 года, ровно через год после казни Сергея Муравьева-Апостола, в Василькове началось новое следствие, проведенное местными — гражданскими и военными — властями. Речь шла «об убытках, нанесенных жителям возмущением Черниговского полка». Из ведомостей, которые были составлены в ходе этого расследования, видно, что больше всего «убытков» понесли торговцы спиртными напитками.

Хозяин трактира Иось Бродский заявлял, например, об украденных у него «водки 360 ведер». Нашлись свидетели, подтвердившие, что «водки и прочих питий действительно в указанном количестве вышло потому, что солдаты не столько оных выпили, сколько разлили на пол, — ибо в тех местах, где брали питья, были облиты оными». Подсчитывали количество выпитого солдатами Мотовиловская и Белоцерковская экономии, Васильковский питейный откуп, Устимовский, Ковалевский, Пологовский, Мытницкий, Сидорианский питейные дома. Практически у каждого второго из поименованных в ведомостях местных евреев после ухода полка не оказалось в хозяйстве одного-двух ведер водки.

После того как «в шести шинках была выпита водка», многие из солдат просто потеряли контроль над собственными действиями. По свидетельству хозяина Мотовиловки Иосифа Руликовского, восставшие «напали на хату крестьянина, хорошего хозяина, и, войдя в хату, нашли там только что умершего старика Зинченка, который окончил свою жизнь, имея более ста лет. По деревенскому обычаю, покойник лежал на скамье, одетый в белую рубашку и покрытый новым полотенцем. Солдаты спьяна издевались над телом старика, — а был он малого роста и сухопарый. Всю его одежду забрали, да еще, схвативши мертвое тело, тащили его танцевать».

Естественными спутниками пьянства стали грабежи. Грабежам подвергались прежде всего местные евреи: ведомости об «убытках» подали мещане Гершка Козыр, Хайом Ровенский, Йошка Ратманнский, Аврум Витянский, Дувид Бейлис, Аврум Лейба Мазур, Хаим Менис, Овсей Гершка, Гдаль Сайзберг, Аврум Лейба Эппельбойм, Янкель Смоляр, Мошка Бильский, Зельман Герзон, Дудя Кимельфельд, Рувин Шутин, Гершка Троцкий, Аврум Белопольский и многие другие. Еврей же Абель Солодов, подавая список убытков, присовокупил к нему: «Содрано с жидовки половину наушниц с жемчугом и золотом» на 40 рублей ассигнациями.

Однако грабежу подвергались не только питейные дома, не только евреи-арендаторы, но и обыкновенные крестьяне, те, кого, по революционной логике вещей, восставшие солдаты призваны были защищать. У «вдовы Дорошихи», например, украли «кожух старый», оцененный в 4 рубля ассигнациями, на такую же сумму понес убытков житель Василькова Степан Терновой. Солдаты Юрий Ян, Исай Жилкин и Михаил Степанов обвинялись в том, что «в селе Мотовиловке отбили у крестьянина камору и забрали вещей на 21 рубль». Некоторые из этих вещей потом были найдены у них после усмирения восстания, а некоторые оказались «на дворе под артельными повозками спрятанные». В списках «заграбленных» вещей — бесконечные сапоги, шапки, платки, холст, скатерти, юбки, рубахи, наволочки, чулки, иконы. Ведомости об убытках подали крестьяне Савва Зинченко, Ефим Костенко, Степан Тищенко, Иван Кузьменко, Осип Сулименко, Павел Нестеренко и многие другие.

Иосиф Руликовский утверждает, что грабежом мелких хозяйственных вещей черниговские солдаты не ограничивались. Он приводит в своих «Записках» факты разбоя, избиений, изнасилований. «Какая-то пани в пароконных санях с кучером ехала в Киев на контракты. По пути увидела она издалека войско. Не зная хорошо местности, она против Большой Салтановки свернула вправо, к так называемому Бибикову Яру, чтобы там спрятаться, и застряла в снежном сугробе. Роты, проходившие под командой офицеров, прошли мимо, ее не трогая, но мародеры, что следовали за ротами, увидели ее, напали, сделали ей немало неприятностей и забрали деньги».

«Вдруг вбежала в испуге жившая далеко на фольварке жена эконома с ребенком на руках. Спасаясь от солдатской настойчивости и защищая себя ребенком, она получила легкую рану тесаком». «Когда во время следствия солдаты сами признались, что две еврейки были принуждены уступить их насилию, тогда через нижний суд требовали подтверждения этого от потерпевших. Но евреи не признались, что это так было, потому что их закон требует, чтобы в таких случаях мужья давали развод своим женам».

Несмотря на тщательное расследование, установить всех виновников грабежей и разбоев так и не удалось. Жители не могли на следствии подробно описать тех, кто нападал на них, «по той причине, что некоторые поудалялись в то время из домов, а некоторые, хотя и были в домах, но оных, как набегавших… по десяти и двадцати человек вдруг с заряженными ружьями и примкнутыми штыками при угрожении стрелять и колоть, от испугу заметить не могли».

Уважения солдат к командирам больше не было. Нижние чины «силой забирали все, что было приготовлено для офицеров и унтер-офицеров, приговаривая: «Офицер не умрет с голоду, а где поживиться без денег бедному солдату!». По свидетельству Руликовского, только через два часа после приказа о выступлении из Мотовиловки с большим трудом удалось построить мятежные роты.

И лидер восстания должен был с этим смириться, потому что попал в полную и безусловную зависимость от нижних чинов.

«Проходя Ковалевкой, солдаты припомнили, что благодаря местному еврею-арендатору они были наказаны, так как причинили ему какую-то обиду. Поэтому, остановившись на короткое время, они сильно побили арендатора за то, что он на них когда-то пожаловался. Хотя это стало известно Муравьеву, он должен был им потакать, чтобы не утратить привязанность солдат, и двинулся дальше, как будто ничего не знал», — вспоминает Руликовский. «Он (Муравьев-Апостол. — О. К.) не мог повелевать своими движениями, ибо власть, не основанная на законах, не дает продолжительной и постоянной силы над людьми», — именно в этом видел основную причину поражения мятежа военный историк Михайловский-Данилевский.

2 января Муравьев с трудом вывел своих солдат из разграбленной Мотовиловки, многие из них были пьяны и едва держались на ногах. В полку началось массовое дезертирство: уходили не только нижние чины, но и офицеры; остались только те, кто начинал восстание и кому, собственно, все равно нечего было терять.

Движение к Киеву уже не имело смысла. «Не имея никаких известий о Мозалевском и заключив из сего, что он взят или в Киеве, куда, следственно, мне идти не надобно, или в Брусилове, где, стало быть, уже предварены о моем движении, я решился двинуться на Белую Церковь, где предполагал, что меня не ожидают, и где надеялся не встретить артиллерии», — показывал Муравьев-Апостол на следствии. 17-й егерский полк был последней надеждой Муравьева. Но за 15 верст до Белой Церкви, в селении Пологи, выяснилось, что ненадежный полк выведен из опасного района и заменен верными правительству частями. Обещавший же поддержку подпоручик Вадковский давно был арестован.

Ночь со 2 на 3 января полк провел в селении Пологи. Посланный в Белую Церковь осведомитель сообщил, что занявшие местечко правительственные войска усилены артиллерией. «Не имев уже никакой цели идти в Белую Церковь, — показывал Сергей Муравьев, — я решился поворотить на Трилесы и стараться приблизиться к «славянам». Через Трилесы шла дорога на Житомир. Однако до Житомира мятежникам тоже дойти не удалось.

3 января черниговцы были разгромлены. Общая схема движения муравьевских рот напоминает перевернутую на бок цифру 8: восстание захлебнулось около деревни Трилесы, в том же самом месте, где и началось. Муравьев был окружен: генерал Рот вывел против мятежников практически все войска корпуса, разделив их на крупные отряды. Под Трилесами полк натолкнулся на один из таких отрядов, состоявший из нескольких гусарских эскадронов и артиллерийской батареи. Командовал отрядом генерал-майор Федор Гейсмар.

Позже мемуаристы и исследователи будут недоумевать: предупрежденный разведкой о появлении правительственных войск, Сергей Муравьев не захотел попытаться обойти их деревнями и, несмотря на уговоры младших офицеров, повел солдат степью — в результате полк был расстрелян картечью в упор. Подполковник Муравьев-Апостол, получивший высшее военное образование, был опытным боевым офицером. Он прошел Отечественную войну и заграничные походы, был награжден тремя боевыми орденами и золотой шпагой «За храбрость». Историки удивлялись: почему же он не сумел решить элементарной тактической задачи? Особое недоумение вызывал последний приказ Муравьева: не стрелять в противника.

Однако учитывая ход восстания, нельзя не увидеть в действиях подполковника вполне определенной логики. Выведя полк под правительственные пушки и запретив сопротивление, Муравьев-Апостол единственным оставшимся ему способом прекращал бунт и погром, с которыми он не смог справиться. Не оставляя при этом и себе лично шанса на спасение. Находившийся в момент расстрела восставших впереди полковой колонны, он — очевидно, первым же карточным выстрелом — был ранен в голову, тяжело контужен и чудом избежал смерти.

Согласно материалам следствия, «раненный в голову картечью, Сергей Муравьев схватил было брошенное знамя, но, заметив приближение к себе гусарского унтер-офицера, бросился к своей лошади, которую держал под уздцы пехотинец. Последний, вонзив штык в брюхо лошади, проговорил: «Вы нам наварили каши, кушайте с нами».

Фамилия рядового была Буланов, он числился в 1-й мушкетерской роте. Позже Николай I распорядился простить его «за бытность в числе бунтовщиков» и перевести в другой полк. Ударил же он штыком лошадь командира, решив, что тот хочет ускакать, скрыться от ответственности. «Нет, ваше высокоблагородие, и так мы заведены вами в несчастие» — так передает его слова другой источник.

Когда в 1823 году интервенция разгромила испанскую революцию, Риего выдали карателям простые испанские крестьяне-свинопасы. Этот факт из недавней истории Сергей Муравьев-Апостол очень хорошо знал. И, наверное, не удивился тому, что солдаты-черниговцы, поняв, что дело проиграно, сами «захватили» его и сдали правительственному отряду. Комментируя покорность руководителя мятежа в эту роковую минуту, подпоручик Бестужев-Рюмин скажет на допросе: «Муравьев предпочел лучше пожертвовать собой, чем начать междоусобную войну».

Но эта истина пришла к подполковнику слишком поздно: картечным выстрелом был убит поручик Щепилло, увидев разгром полка и тяжелое ранение брата, застрелился 19-летний Ипполит Муравьев-Апостол. Через несколько часов после разгрома покончил с собою поручик Кузьмин. Жертвами муравьевского честолюбия стали солдаты, погибшие на поле боя, ушедшие в Сибирь на вечную каторгу, насмерть запоротые по приговору военного суда. А также совершенно ни в чем не виноватые крестьяне, жители Василькова и окрестных деревень. «Самый успех нам был бы пагубен для нас и для России», — признает потом Бестужев-Рюмин.

Мятежники были разбиты, но шок, вызванный восстанием, у местных жителей прошел нескоро. По Васильковскому уезду стали распространяться слухи о грядущих погромах. Слухи эти радостно поддерживали те, кого воодушевили «подвиги» черниговских солдат. Выдержки из следственных дел той поры весьма красноречивы: «Мешанин Василий Птовиченко, будучи пьяным, говорил, что будут выпускать из тюрем арестантов и будем резать шляхту, евреев и другого звания людей, и тогда, очистивши таким образом места, государь император будет короноваться». «Шляхтич Андреевский будто бы сказал еврейке Хайме, что зарежет ее; крестьянин Кондашевский заметил на это: «Худая до мяса, надобно искать пожирнее», а Роман Пахолка (крестьянин) прибавил: «надобно два дня ножи точить, а потом резать». Крестьянин Медведенко «пьяный в шинке просил 4 рядовых поднять восстание наподобие Черниговского полка и говорил: «уже час било чертовых жидов и ляхов резать», а солдаты на это отвечали: «на это нет повеления».

«Священник Григорий Левицкий говорил, что во время наступаемых светлых праздников первого дня ночью, когда дочитают Христа, резать будут ляхов и жидов». «Когда об этом только и говорили, то ясно, что крестьяне, православное духовенство, а также так называемые поповичи для большего устрашения распространяли басни и пугали уже назначенными сроками общего призыва к резне. Такими днями должны были явиться: Сорок мучеников, Благовещение, Верба, Пасха и Фомина неделя. Когда же они, один за другим, проходили, то это еще не уменьшало общей тревоги».

«Такие-то и им подобные события и происшествия нагнали панический ужас на жителей: шляхту, ксендзов и евреев, которые припомнили ту страшную уманскую резню, что произошла в 1768 году. По этой причине много богатых панов выхлопотало себе воинскую охрану. Иные обеспечили себя ночной охраной. Другие, которые имели много денег, вооружили своих дворовых людей», — вспоминал Иосиф Руликовский, владелец Мотовиловки.

Мемуарист недаром упомянул события печально знаменитой «уманской резни» — «Колиивщины», когда восставшие крестьяне во главе с сотником Гонтой и запорожским казаком Железняком громили помещичьи усадьбы и убивали «панов, ляхов и жидов». Через три месяца после разгрома черниговцев в уезде появился некий «солдат Днепровского полка Алексей Семенов», который, сколотив шайку в полторы сотни человек, назвался «штаб-офицером по секрету и в чужом одеянии, поставленным от государя императора арестовывать помещиков и объявлять крестьянам свободу от повинностей», и несколько недель безнаказанно предавался грабежу.

В сознании обывателей основным источником опасности еще долго оставались мятежные солдаты — те, которым якобы удалось скрыться с поля боя и избежать ответственности. Не удивительно поэтому, что дивизионный командир черниговцев, объезжая Васильковский уезд, в одной из деревень был встречен «толпою крестьян с палками, которые… бежали к нему навстречу, крича: «Рабуси[4] черниговцы», и он был вынужден поворотить назад и как наиспешайше выехать из деревни».

3 января 1826 года Пестель был заключен в «Секретный дом» Алексеевского равелина Петропавловской крепости, в 13-й «нумер». Это было самое страшное место заключения, «тюрьма в тюрьме». Туда определяли только самых важных подследственных, тех, чья вина была очевидной: несколько дней спустя соседнюю камеру займет подполковник Муравьев-Апостол.

«Тот, кто не испытал в России крепостного заключения, — писал впоследствии Николай Басаргин, — не может вообразить того мрачного, безнадежного чувства, того нравственного упадка духом, скажу более, даже отчаяния, которое не постепенно, а вдруг овладевает человеком, переступившим порог каземата. Все его отношения с миром прерваны, все связи разорваны. Он остается один перед самодержавной, неограниченной властью, на него негодующей, которая может делать с ним все, что хочет, сначала подвергать его всем лишениям, а потом даже забыть о нем, и ниоткуда никакой помощи, ниоткуда даже звука в его пользу. Спереди ожидает его постепенное нравственное и физическое изнурение; он расстается со всякой надеждой на будущее, ему представляется ежеминутно, что он погребен заживо, со всеми ужасами этого положения».

Существует расхожее мнение о том, что тюрьма сломала декабристов, что участники тайных обществ были необычайно откровенны со своими следователями, с легкостью предавали своих друзей. Историк Петр Щеголев еще в начале XX века утверждал: «Привлеченные к следствию заговорщики, от прапорщика до генерала, не проявили никакой стойкости и с удивительной безудержностью спешили поведать своим судьям все тайные действия, все слова, все мысли, даже самые сокровенные; спешили назвать возможно больше имен, хорошо зная, что всякое указание влечет за собой арест; не останавливались даже перед наветами и оговорами своих товарищей и раскаивались, раскаивались без конца». К «раскаявшимся» традиционно причисляется и Пестель: «отец» советской исторической науки Михаил Покровский, анализируя его показания, говорил о том, что южный лидер, в сущности, не был революционером — потому что на следствии «вел себя не как революционер».

Мнение историков в данном случае совершенно несправедливо. Откровенность декабристов на следствии — историографический миф. Некоторые из арестованных на следствии вообще молчали. Другие, и таких было большинство, пытались найти для себя соответствующую обстоятельствам линию поведения. С одной стороны, они не хотели лишний раз вызывать на себя гнев монарха и следователей. С другой — старались сохранить лицо, не запятнать свою честь. С большим или меньшим успехом у них это получалось.

Самыми молчаливыми из соратников Пестеля оказались на следствии молодые офицеры-квартирмейстеры 2-й армии. Почти ничего конкретного о их конспиративной деятельности следователи от них так и не узнали. Особо скупым на показания был поручик Николай Крюков. В журнале Следственной комиссии записано, что, «несмотря на явные против него улики», Крюков «не только от всего отказывался, но еще в выражениях употреблял дерзость, даже тоном некоторого презрения». Только впоследствии, путем очных ставок, у Крюкова удалось вырвать признание в принадлежности к заговору.

Молчал на следствии и Нестор Ледоховский. При аресте у него отобрали адресованную Пестелю небольшую записку. В центре этой записки — проект надгробного памятника, который, по мысли прапорщика, должен был быть установлен на его могиле. По краям — размышления о чести, о бесчестии, о дружбе, о жизни и смерти. «Я был шалун, повеса, но никогда не делал подлостей», «может быть, я недостоин Пестеля считать другом, но любить его никто не в силах мне запретить», «лишить офицера чина — не есть лишить его чести, но сказать офицеру, что он подлец — есть лишить его чести навсегда», — писал прапорщик.

Юшневский на следствии не молчал. Осторожный, сдержанный, опытный, не привыкший рисковать человек, он не отказывался отвечать на вопросы. Но, ссылаясь на плохую память, своими показаниями он ничем следствию не помог. Например, когда ему предъявили показания нескольких участников заговора о том, что Южным обществом и им лично цареубийство было принято как «способ действий», он отвечал лаконично: «Подтверждаю, но не могу припомнить». На прямой же вопрос о «плане 1-го генваря» Юшневский отозвался полным неведением. «Впрочем, — добавил он в ответе на этот вопрос, — единогласное показание стольких лиц одного со мною общества наконец рождает во мне недоверчивость к слабой моей памяти и заставляет думать, что я забываю действительно мне сказанное».

И при этом генерал-интендант вдруг «припоминает» любопытную деталь из своей биографии до вступления в заговор: пишет, что был определен в Коллегию иностранных дел «5-го генваря 1805 года». Вряд ли кто-нибудь из других подследственных с такой точностью помнил даты собственного послужного списка.

Сергей Волконский на допросах удачно играл роль тупого солдафона. «Сергей Волконский набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле, и здесь таким же себя показал. Не отвечая ни на что, стоял как одурелый, он собой представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека» — так характеризовал генерала император.

Внешне князь на следствии вел себя вполне откровенно. «Представить имею честь чистосердечные и без всякого затмения истины сделанные мною ответы», «готов на всякие пополнительные сведения и желал бы оградить себя от нарекания в запирательстве и заслужить доверия о моих показаниях, желая тем оказать чувство меры моей вины» — такими или подобными словами начинаются большинство ответов Волконского на письменные вопросы следствия. Но многие его показания — это искусно замаскированная под «откровенность» издевка над Следственной комиссией.

Так, на одном из первых допросов у Волконского как у сопредседателя Каменской управы спросили о природе надежд заговорщиков на военные поселения, якобы подготовленные к революционному выступлению. На этот вопрос генерал дал следующий ответ: «Из сих запросных пунктов узнаю я, что я был один из управляющих Каменской отдельной управы».

Спросили у Волконского и о том, удалось ли ему обнаружить на Кавказе тайное общество. В ответ он отвечал, в частности, что с Кавказа вывез составленную Якубовичем «карту объяснений на одном листе Кавказского и Закубан-ского края, с означением старой и новой линии и с краткой ведомостью о всех народах, в оном крае обитающих», а также «общую карту» Грузии с «некоторыми топографическими поправками». Из ответа на этот же вопрос следствие узнало, что «на французском диалекте» князь «собственно же ручно (sic!)» написал «некоторые замечания на счет Кавказского края и мысли о лучшем способе к приведению в образованность сих народов».

Следователи интересовались: «В чем заключались главные черты конституции под именем «Русской Правды», написанной Пестелем?» На это князь без тени сомнения отвечал, что «сочинение под именем «Русской Правды» не было ему «никогда сообщаемо, ни письменно, для сохранения или передачи, ни чтением или изустным объяснением», «не имею сведение ни о смысле сочинения «Русской Правды» — ни кто сочинитель оной».

Следователи удивились и не поверили князю: они располагали множеством показаний о дружбе и общности мыслей Пестеля и Волконского. Князю пришлось отвечать по существу. В его изложении идеи «Русской Правды» выглядели следующим образом: «Главные черты оных были, чтоб при начатии революции вооруженною силою, в Петербурге и Южною управою в одно время, начать тем, что в столице учредить временное правление и обнародовать отречение высочайших особ от престола, созвании представителей для определения о роде правления, и, наконец, как теперь, так и впоследствии, чтоб разговорами и влиянием членов общества объяснять, что лучший образец правления — Соединенные Американские Штаты, с тою отменою, чтобы и частное управление было одинаковое по областям, а не разделялось бы на различные роды по провинциям. Ежели в вышеозначенных мною пояснений заключалось то, что известно было комитету под сочинением «Русской Правды», то о том я был известен; но как я полагал, что сие сочинение заключало в себе полный свод в подробности того, что означалось в вопросных пунктах, т. е. Конституцией наименованной «Русской Правды», я вправе был утверждать, что сие сочинение мне неизвестно».

Естественно, что это изложение имело мало общего с «Русской Правдой». Пестель, в частности, вовсе не собирался после победы революции созывать никаких «представителей для определения о роде правления», не собирался придавать постреволюционной России форму правления, подобную Североамериканским Штатам.

Все эти многословные показания, написанные к тому же с огромным количеством орфографических ошибок, производили на следователей тяжелое впечатление. Князя пытались взять «на испуг»: 27 января ему была объявлена «высочайшая резолюция, что ежели он в ответах своих не покажет истинную и полную правду, то будет закован». Очевидно, предвидя, что боевой генерал может и не испугаться кандалов, следствие давило на него и другим способом — через многочисленных родственников князя.

Ни угроза кандалов, ни просьбы родственников не заставили князя изменить линию поведения. На последующие вопросные пункты он снова отвечал многословно, невнятно, неграмотно — и не вполне о том, о чем его спрашивали. Но ни написанные Волконским до 1826 года документы, ни его сибирские письма, ни мемуары впечатления бездарной графомании не производят. Современникам, знавшим Волконского, он запомнился как человек ясного ума и хорошей памяти.

Спокойно и мужественно вел себя на следствии Сергей Муравьев-Апостол. Прежде чем отправить подполковника в Петербург, его две недели допрашивало начальство 1-й армии. Армейские и корпусные командиры были еще очень сильно раздражены недавними событиями, не понимали их масштаба, опасались, что мятеж может вспыхнуть и в других частях. Кроме того, они не могли не предчувствовать, что за события в Черниговском полку император спросит и с них тоже. Естественно, что допросы проходили в грубой, оскорбительной форме; обращение с раненым арестантом вызывало у невольных свидетелей негодование. В предписании о порядке конвоирования Муравьева в столицу не было разрешено снимать с узника цепи даже во время отдыха; во избежание самоубийства ему в руки строго запрещалось давать нож или вилку; пищу предписывалось мелко резать и подавать уже в таком виде. И даже «справлять нужду» арестант должен был в присутствии вооруженного часового.

С самого начала следствия всем, и прежде всего самому Муравьеву-Апостолу, было понятно: его, руководителя военного мятежа, в живых не оставят. Офицер, возглавивший военный бунт и допустивший превращение своей команды в толпу пьяных грабителей, командир, подкупавший подчиненных и пытавшийся ложью повести их за собой, по любым — и юридическим, и моральным — законам того времени был безусловно достоин смерти. Оправдываться и раскаиваться в данном случае было совершенно бесполезно. Васильковский руководитель оправдываться и не пытался.

Лейтмотив его показаний и на юге, и в Петербурге — осознание моральной ответственности за неудачное восстание. Он утверждал, что «все возмущение Черниговского полка было им одним сделано», что «раскаивается только в том, что вовлек других, особенно нижних чинов, в бедствие, но намерение свое продолжает почитать благим и чистым, в чем один Бог его судить может, и что составляет единственное его утешение в теперешнем положении». По мнению членов петербургской Следственной комиссии, подполковник «вообще более оказал искренности в собственных своих показаниях, нежели в подтверждении прочих, и, очевидно, принимал на себя все то, в чем его обвиняют другие, не желая оправдаться опровержением их показаний».

Пестелю на следствии было труднее, чем многим другим его сподвижникам. Ситуация, в которую он попал с самого начала разбирательства, оказалась критической. «Запираться» было бессмысленно: когда Пестеля доставили в Петербург, царь и те, кто исполнял его волю в Следственной комиссии, уже прекрасно понимали, что имеют дело с руководителем заговора. Следствие располагало множеством уличающих полковника показаний — в частности «откровениями» князя Трубецкого.

Но показания против Пестеля дал не только Трубецкой. Политические противники полковника — Кондратий Рылеев, Евгений Оболенский, Никита Муравьев — согласно обвиняли его в «личных видах» и «диктаторских намерениях». Не менее откровенными в том, что касалось Пестеля, оказались и многие члены Южного общества.

«Мы виноваты только в том, что слушали его (Пестеля. — О. К.) и не имели довольно твердости явно объявить наше нежелание оставаться в обществе»; «получив от природы способности ума, употребленные им во зло, он вовлек и нас с собою в погибель. Поздно мы узнали его, но возвратиться уже было невозможно… В летах первой молодости мы не размышляли о том, что вверяем ему. Но теперь видим, что им все отнято у нас — существование наше и, что более, честь»; «он один был основанием, на коем все здание было устроено», — показывал, например, Николай Басаргин. А Александр Поджио подробно поведал следователям о том, как Пестель «по пальцам» считал обрекаемых на смерть членов императорской фамилии — и впоследствии этот эпизод стал одним из главных пунктов обвинения против полковника.

Впоследствии в декабристских и околодекабристских кругах стали циркулировать слухи о том, что к Пестелю — единственному среди всех заключенных — на следствии применялась пытка. Так, Николай Тургенев утверждал: «Из заслуживающего доверия источника я узнал еще кое-что об обращении с некоторыми обвиняемыми. Когда военному министру сообщили, что в Петербург только что доставили полковника Пестеля, то первыми его словами был приказ подвергнуть арестованного пытке. Я употребляю здесь лишь общее название сей омерзительной процедуры, не желая вдаваться в гнусные подробности». «Подробности» же сообщил в мемуарах декабрист Николай Цебриков: «Пестель говорил очень тихо. Он был после болезни, испытавши все возможные истязания и пытки времен первого христианства! Два кровавые рубца на голове были свидетелями этих пыток! Полагать должно, что железный обруч, крепко свинченный на голове, с двумя вдавленными глубокими желобами, оставил на голове его свои глубокие два кровавые рубца». В свидетели мемуарист призывал Федора Глинку, «который был на очной ставке с Пестелем перед его смертию, видел эти два кровавые рубца на голове Пестеля».

Тургенев, уехавший в 1824 году за границу и отказавшийся вернуться на суд в Россию, не назвал свой «заслуживающий доверия источник». Глинка же, действительно вызывавшийся на очную ставку с Пестелем, никаких свидетельств о «кровавых рубцах» не оставил. Кроме того, как только Пестеля доставили в Петербург, он был сразу же представлен царю — а вовсе не военному министру. Нет сведений о том, что к Пестелю применялась пытка, ни в официальных документах, ни в подавляющей части воспоминаний следователей и подследственных.

Видимо, свидетельства Тургенева и Цебрикова — отголосок крайне враждебного настроя власти по отношению к южному лидеру. Ничего, кроме ненависти, не испытывал к узнику молодой император. В мемуарах Николай I напишет впоследствии: «Пестель был злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве; я полагаю, что редко найдется подобный изверг». Исполняя его волю, следователи и тюремщики относились к Пестелю жестко. Если другим подследственным позволяли серьезно нарушать правила одиночного заключения, разрешали ежедневную переписку и постоянные встречи с родными, то в отношении полковника режим полной изоляции соблюдался неукоснительно. Только после окончания следствия полковнику разрешили увидеться с отцом. Переписка дозволялась редко и в качестве особой «милости»: до нас дошло всего одно его письмо к родителям, написанное в крепости.

При этом, по свидетельству духовника православных арестантов Петра Мысловского, «никто из подсудимых не был спрашивай в Комиссии более его (Пестеля. — О. К.); никто не выдержал столько очных ставок, как опять он же». «Вопросники», которые следствие адресовало Пестелю, были самыми объемными среди подобного рода документов. Известно, что, например, 22 апреля полковнику было предложено подряд 11 очных ставок с бывшими единомышленниками.

Тот же Мысловский был убежден, что Пестель на следствии остался «равен себе самому». Это утверждение верно: следователям так и не удалось сломить его волю и мужество. Южный лидер остался таким же, каким был раньше: человеком умным, смелым и стойким, способным на крайне рискованные шаги — пусть даже и не безупречные с точки зрения «чистой» морали, и при этом умеющим отвечать за свои поступки.

Практически сразу же Пестель вступил со следователями в некие «особые отношения», слухи о которых проникли даже за стены Петропавловской крепости. Так, глубоко сочувствовавший южному лидеру декабрист Андрей Розен написал в мемуарах: «Пестеля до того замучили вопросными пунктами, различными обвинениями, частыми очными ставками, что он, страдая сверх того от болезни, сделал упрек комиссии, выпросил лист бумаги и в самой комиссии написал для себя вопросные пункты: «Вот, господа, каким образом логически следует вести и раскрыть дело, по таким вопросам получите удовлетворительный ответ». Похожие сведения имел в своем распоряжении и известный своими придворными связями Александр Тургенев, родной брат Николая Тургенева. Александр Тургенев не сочувствовал Пестелю, как и император, считал его «извергом». И отмечал в письме к брату, что в период следствия «слышал» о том, как «Пестель, играя совестию своею и судьбою людей, предлагал составлять вопросы, на кои ему же отвечать надлежало».

Трудно сказать наверняка, насколько подобные утверждения верны в деталях. Точно можно утверждать лишь одно: предложенная Пестелем в показаниях схема ответов была принята Следственной комиссией. Следствие над Пестелем во многом предопределило ход всего процесса по делу о «злоумышленных тайных обществах».

Схема, предложенная Пестелем следствию, была проста: полная откровенность в рассказе об идейной и организационной сторонах заговора — и взамен возможность умолчать о реальной подготовке вполне реальной революции в России.

Южный лидер был необычайно откровенен на допросах — но только в том, что касалось структуры тайных обществ, их идейной эволюции, тех людей, которые на разных этапах входили в тайное общество. Особенно распространенными были его знаменитые показания о «духе преобразований» — о том, как и почему укоренялись и развивались революционные идеи в умах российских дворян и, в частности, в его собственном уме. «Происшествия 1812, 13, 14 и 15 годов, равно как предшествовавших и последовавших времен, показали столько престолов низверженных, столько других постановленных, столько царств уничтоженных, столько новых учрежденных, столько царей изгнанных, столько возвратившихся или призванных и столько опять изгнанных, столько революций совершенных, столько переворотов произведенных, что все сии происшествия ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями оные производить. К тому же имеет каждый век свою отличительную черту. Нынешний ознаменовался революционными мыслями. От одного конца Европы до другого видно везде одно и то же, от Португалии до России, не исключая ни единого государства, даже Англии и Турции, сих двух противоположностей. То же самое зрелище представляет и вся Америка. Дух преобразований заставляет, так сказать, везде умы клокотать», — писал он 13 января 1826 года.

Главный пример, подтверждающий идею всеобщности и неизбежности распространения революционных мыслей, — это, по Пестелю, он сам. Без всякого страха он сознается, что под воздействием «духа времени» «сделался в душе республиканец и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении».

«Когда с прочими членами, разделяющими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, то, представляя себе живую картину всего счастия, коим бы Россия, по нашим понятиям тогда, пользовалась, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг, что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению и утверждению сего порядка вещей», — показывал он. Охотно Пестель давал показания и о своих конституционных воззрениях, о планах установить диктатуру Временного верховного правления. Искреннее убеждение в том, что «революция, видно, не так дурна, как говорят», сквозит во многих показаниях полковника.

При этом, несмотря ни на какое давление со стороны следователей, Пестель сам решал, когда и в чем сознаться, какую информацию предоставить. Так, в январе 1826 года, в самом начале следствия, он решил дать показания о судьбе «Русской Правды», и вскоре она была найдена и представлена комитету. Показательна и история с признанием Пестелем собственного участия в «цареубийственных планах». До апреля он отрицал это участие, отрицал его и на допросе в Следственной комиссии 1 апреля. Однако в ответах на полученные в тот же день письменные вопросы признал, что был сторонником цареубийства и с самого начала своего пребывания в заговоре обсуждал его возможность.

Правда, не пытаясь преуменьшить свою вину, Пестель не был склонен и к преуменьшению вины других — тех, кто, следуя «духу преобразований», состоял в одном с ним политическом заговоре. Он без тени сомнения называл все известные ему тайные организации — от возглавлявшегося им Южного общества до мифического общества Свободных Садовников. Именно от Пестеля следователи впервые узнали о существовании Общества соединенных славян. Совершенно бестрепетно называл полковник и известные ему имена членов всех этих обществ. Так, уже из первых его показаний следствие узнало 16 фамилий заговорщиков, «коих прежде в виду не было».

«Откровения» Пестеля стали роковыми для его давнего приятеля Михаила Лунина. В ответах на вопросы от 1 апреля полковник — опять же без всяких «улик» со стороны следствия — поведал о плане Лунина времен Союза спасения: с «партиею в масках совершить цареубийство на царскосельской дороге, когда время придет к действию приступить». 8 апреля он подтвердил свои показания. В результате Лунин был арестован в Варшаве и осужден впоследствии на 20 лет каторжных работ. Именно Пестель первым воспроизвел на следствии цареубийственные проекты Васильковской управы и лично Сергея Муравьева-Апостола.

Но при этом полковник сумел умолчать о главном — о своей деятельности в тульчинском штабе, о том, кто и каким образом должен был вести революционную армию на столицы. Пестель представил свой заговор исключительно как идеологическое движение — и таким он остался и на страницах его следственного дела, и в составленном по итогам следствия «Донесении Следственной комиссии», и в позднейших работах профессиональных историков.

Пестелю удалось спасти от смерти второго южного директора, Алексея Юшневского. Должность, которую Юшневский занимал до ареста, делала его фигурой, исключительной среди заговорщиков. Это, например, прекрасно понимало начальство 2-й армии. После ареста генерал-интенданта Витгенштейн постарался скрыть следы его деятельности. В начале января 1826 года ведомство генерал-интенданта спешно убрали из Тульчина и перевели в город Брацлав, подальше от штаба. При этом Витгенштейна не остановил даже тот факт, что еще в 1823 году Абакумов советовал убрать из Брацлава все подведомственные интендантству учреждения — поскольку за их безопасность ручаться было невозможно.

Но если бы была расследована подлинная роль генерал-интенданта в подготовке восстания, эта мера вряд ли помогла бы и Юшневскому, и самому Витгенштейну. Генерал-интендант вполне мог бы быть казнен, а главнокомандующий в лучшем случае лишился бы своей должности. Но под пером Пестеля Юшневский из ключевой фигуры превратился в одного из многих участников движения — причем далеко не самого активного. «Что же касается в особенности г-на Юшневского, то он все время своего бытия в Союзе в совершенном находился бездействии, ни единого члена сам не приобрел и ничего для общества никогда не сделал. Из всего поведения его видно было, что он сам не рад был, что в обществе находился», — показывал Пестель уже на первом допросе.

Из тех людей, кто, формально не входя в заговор, был непосредственно связан с революционной «практикой» Пестеля, наибольшая опасность угрожала, конечно, Киселеву. Естественно, что после разгрома «гнезда заговорщиков» в главной квартире 2-й армии у начальника штаба начались большие неприятности. В отношении Киселева началось особое тайное расследование. Начальник штаба не был арестован, но его привлекли к допросам.

И в принципе Киселев вполне мог быть осужден: генерал-майорский чин не гарантировал ему безопасности. Даже за «знание» об «умыслах» тайного общества и «недонесение» об этом полагались лишение чинов и дворянства и разжалование в солдаты. В распоряжении же следствия были, например, показания Василия Тизенгаузена, командира Полтавского полка: «Бестужев-Рюмин при Сергее Муравьеве мне говорил, что полковник Пестель объявил начальнику главного штаба второй армии господину генерал-адъютанту Киселеву о всех намерениях, связях и действиях тайного общества со всеми возможными подробностями; что сей генерал поблагодарил Пестеля за его доверенность и просил только быть поосторожнее».

В принципе, в 1826 году у Пестеля появилась хорошая возможность свести наконец счеты с Киселевым. Но сделать это — значило поставить под удар Юшневского и всех, кто имел отношение к непосредственной подготовке южного восстания. И Пестель, идя вразрез со множеством «антикиселевских» показаний, убеждал следователей, что начальник штаба ничего о заговоре не знал, а военное восстание на юге должно было начаться с его ареста — и предположение это «всегда входило яко подробность в общее начертание революции». И ни словом не обмолвился ни о собственных дружеских и служебных контактах с Киселевым, ни о знакомстве начальника штаба с «Русской Правдой».

13 января Пестелю предъявили очередное показание «одного из членов» общества — Аркадия Майбороды. Майборода, на основании слов самого Пестеля, утверждал, что к обществу принадлежит сын генерал-кригс-комиссара Василия Путяты Николай. Ответ на этот вопрос мог навести следствие на финансовые связи председателя Директории.

Пестель, не зная, чье показание ему цитировали и какими сведениями о Путяте-младшем следствие располагает, отвечал осторожно: «О принятии в Петербурге в общество молодого Путяты, находившегося, если я не ошибаюсь, адъютантом при генерал-адъютанте Закревском, слышал я от одного из членов, прибывших из Петербурга, но сие приобретение столь мне казалось маловажным, что я на оное весьма мало обратил внимание; и потому в точности никак определить не могу, кто мне о том сказывал».

Однако если о двусмысленной позиции Киселева или о членстве в тайном обществе Николая Путяты знал не только Пестель, и эти сведения всплыли на следствии, то о тех людях, с которыми бьы связан только он один, следствие так ничего и не узнало. Его отношения с корпусным генералом Рудзевичем, дивизионным генералом Сибирским, бригадным генералом Кладищевым, генерал-кригс-комиссаром Путятой-старшим и многими другими должностными лицами остались для петербургского следствия тайной.

В 1826 году не пострадал ни один офицер Вятского полка — за исключением майора Лорера, давнего, активного заговорщика, известного многим членам Северного и Южного обществ. Не пожелал полковник рассказать о растратах Майбороды, несмотря даже на то, что капитан все же сообщил следователям о финансовой деятельности своего командира. Не выдал Пестель и тех, кто по его приказанию осуществлял слежку за Майбородой — евреев Лошака и Аль-перона, прапорщика Ледоховского и подпоручика Хоменко.

Можно понять императора Николая I, согласившегося с предложенной схемой. Ему вовсе не нужно было показывать всему миру, что российская армия коррумпирована, плохо управляема, заражена революционным духом. И что о заговоре знали и заговорщикам сочувствовали высшие армейские начальники: начальник штаба 2-й армии генерал Киселев, корпусный командир генерал Рудзевич, главнокомандующий 2-й армией генерал Витгенштейн. Гораздо удобнее было представить декабристов как юнцов, начитавшихся западных либеральных книг и не имеющих поддержки в армии.

Можно понять и Пестеля. Полковник, скорее всего, предвидел: если следствие начнет распутывать заговор во 2-й армии, выяснять, кто и как на самом деле готовил русскую революцию, то круг привлеченных к следствию — а значит, осужденных — окажется гораздо большим. Вырастет и число тяжелых приговоров: все же, согласно его собственным замечаниям на следствии, «подлинно большая разница между понятием о необходимости поступка и решимостью оный совершить», «от намерения до исполнения весьма далеко», «слово и дело не одно и то же».

С точки зрения морали Пестель снова проиграл. Обобщая впоследствии устные рассказы осужденных по делу о тайных обществах, сын декабриста Ивана Якушкина Евгений писал: «В следственной комиссии он (Пестель. — О. К.) указал прямо на всех участвовавших в обществе, и ежели повесили только пять человек, а не 500, то в этом нисколько не виноват Пестель: со своей стороны он сделал все, что мог».

Схема, предложенная Пестелем, была следствием дополнена. Дополнена лишь одним пунктом: за возможность скрыть свой «заговор в заговоре» полковник должен был заплатить жизнью. Южный руководитель, как следует из его показаний, понял это где-то в середине следствия — и принял условие игры. В последнем письме домой, написанном 1 мая 1826 года, он будет успокаивать родителей надеждой на «милость» императора, уговаривать их «умерить» «огорчение». И в то же время признается: «Не знаю, какова будет моя участь; ежели смерть, то приму ее с радостию, с наслаждением: я утомлен жизнью, утомлен существованием». И добавит: «Смерть содержит для меня восхитительные надежды».

Труднее было смириться с другим: с репутацией беспринципного негодяя, которую полковник — по итогам службы, конспиративной деятельности и поведения на следствии — заслужил среди современников. Репутацию эту уже никак нельзя было исправить. «Если я умру, все кончено, и один лишь Господь будет знать, что я не был таким, каким меня, быть может, представили», — писал он в частном письме следователю Чернышеву. Фразу эту он потом дословно повторит в одном из своих показаний.

30 июня 1826 года Верховный уголовный суд большинством голосов вынес Павлу Пестелю и еще четверым заговорщикам — Кондратию Рылееву, Сергею Муравьеву-Апостолу, Михаилу Бестужеву-Рюмину и Петру Каховскому — смертный приговор. Согласно приговору, «за преступления, сими лицами соделанные, на основании воинского устава (1716 года) артикула 19 казнить их смертию, четвертовать».

5 июля вина Пестеля была конкретизирована. «Главные виды» его преступлений состояли в том, что он, «по собственному его признанию, имел умысел на цареубийство, изыскивал к тому средства, избирал и назначал лица к совершению оного, умышлял на истребление императорской фамилии и с хладнокровием исчислял всех ее членов, на жертву обреченных, и возбуждал к тому других, учреждал и с неограниченною властию управлял Южным тайным обществом, имевшим целию бунт и введение республиканского правления, составлял планы, уставы, конституцию, возбуждал и приуготовлял к бунту, участвовал в умысле отторжения областей от империи и принимал деятельнейшие меры к распространению общества привлечением других».

Давно замечено, что приговор руководителю южан, составленный Михаилом Сперанским — своеобразным «злым гением» семьи Пестелей, — был неадекватно жесток. Конечно, составляя его, Сперанский исполнял «высочайшую» волю. Однако, исполняя эту волю, он проявил немалую изобретательность: в отличие от четырех казненных вместе с ним Пестель не участвовал ни в подготовке, ни в ходе реальных восстаний. По мнению Андрея Розена, «осуждение Пестеля» было «противно правосудию». А Николай Тургенев утверждал, что «правительство» осудило руководителя южан «не потому, что он совершил некое политическое преступление, а потому, что его считали самым влиятельным из тех, кто, по мнению властей, должен был принимать участие в тайных обществах».

При этом ни одно смягчающее вину обстоятельство в тексте приговора не было учтено. Очевидно, императору был нужен «главный изверг», человек, отвечающий за оба восстания, за идеи политических преобразований, за цареубийственные проекты — словом, за все преступления тайных обществ с самого начала их существования. И Пестель, по своей значимости в заговоре, на эту роль годился больше, чем кто-либо другой.

Николай I с четвертованием не согласился. 10 июля генерал Дибич сообщил председателю суда князю Лопухину, что «его величество никак не соизволяет не только на четвертование, яко казнь мучительную, но и на расстреляние, как казнь, одним воинским преступлениям свойственную, ни даже на простое отсечение головы, и, словом, ни на какую казнь, с пролитием крови сопряженную».

11 июля четвертование заменяется повешением.

В полдень 12 июля в комендантском доме Петропавловской крепости приговор был объявлен осужденным. Приговоренные к смертной казни были вызваны первыми, затем настала очередь тех, кто осуждался на каторгу и в ссылку. Николай Лорер впоследствии вспоминал: «Глазам нашим представилось необыкновенное зрелище. Огромный стол, накрытый красным сукном, стоял покоем. В середине его сидели четыре митрополита, а по фасам Государственный совет и генералитет. Кругом всего этого на лавках, стульях амфитеатром — сенаторы в красных мундирах. На пюпитре лежала какая-то огромная книга, при книге стоял чиновник, при чиновнике сам министр юстиции князь Лобанов-Ростовский в андреевской ленте. Все были в полной парадной форме. Нас поставили в шеренгу лицом к ним». Лорер пишет, что заметил среди присутствующих «почтенную седую голову» адмирала Николая Мордвинова. Мордвинов был единственным, кто гласно и в письменной форме протестовал против смертной казни.

Члены Верховного уголовного суда потом рассказывали о том, что при чтении приговора «мало кто из осужденных высказал искреннее раскаяние». Большая часть преступников «показала непоколебимое хладнокровие. Преступление глубоко вкоренилось в их сердцах».

В тот же день, 12 июля, последовал «высочайший приказ о чинах военных», согласно которому полковник Вятского пехотного полка Пестель, в ряду других приговоренных «к разным казням и наказаниям», был «исключен из списков» военнослужащих. От предсмертной исповеди Пестель отказался. И пришедший напутствовать его лютеранский пастор был вынужден «оставить жестокосердного». В отличие от православного священника Мысловского пастор не присутствовал и на самой казни.

Казнь состоялась утром 13 июля на валу Петропавловской крепости. Повешению предшествовал обряд гражданской казни: осужденных на каторгу лишали чинов и дворянского достоинства. Еще с вечера 12 июля к крепости начали стекаться люди: жители окрестных домов, случайные прохожие, специально приглашенные зрители — сотрудники иностранных посольств. С ночи на месте казни были собраны и войска: сводные батальоны и эскадроны от всех гвардейских полков, где служили осужденные, сводная артиллерийская батарея и военный оркестр. В процедуре казни предстояло участвовать и всему гвардейскому генералитету.

Выводя на место казни такое количество войск, император Николай I вряд ли преследовал только лишь цель наказать виновных и обеспечить должные «тишину и порядок». В войсках, стоявших перед крепостью, было много друзей и знакомых осужденных. Пестеля хорошо знали в двух гвардейских полках: Московском и Кавалергардском. В первом из них, который в 1812 году назывался Литовским, он начинал свою офицерскую карьеру, во втором служил с 1813 по 1821 год. Вполне возможно, что 13 июля на месте казни присутствовал кавалергардский полковник Владимир Пестель — доверенность новой власти брату главного «изверга» еще предстояло оправдать.

Для тех, кто был близок с осужденными, и в частности с Пестелем, кто разделял их взгляды, эта казнь была тоже своего рода наказанием. Наказанием прежде всего морального свойства. Они становились палачами своих друзей. И теряли, таким образом, моральное право на какие бы то ни было оппозиционные действия в дальнейшем.

Для самой же власти казнь преступников была кровавой и торжественной церемонией, призванной подчеркнуть незыблемость российского самодержавия. Николай I лично разработал ритуал этой церемонии: «В кронверке занять караул, войскам быть в 3 часа. Сначала вывести с конвоем приговоренных к каторге и разжалованных и поставить рядом против знамен. Конвойным оставаться за ними, считая по два на одного. Когда все будет на месте, то командовать «на караул» и пробить одно колено похода. Потом господам генералам, командующим эскадронами и артиллерией прочесть приговор, после чего пробить 2 колено похода и командовать «на плечо»; тогда профосам сорвать мундир, кресты и переломить шпаги, что потом и бросить в приготовленный костер. Когда приговор исполнится, то ввести их тем же порядком в кронверк, тогда взвести присужденных к смерти на вал, при коих быть священнику с крестом. Тогда ударить тот же бой, как для гонения сквозь строй, покуда все не кончится, после чего зайти по отделениям направо и пройти мимо и распустить по домам».

Смертная казнь совершилась около пяти часов утра — в соответствии с этим ритуалом. Мысловский, находившийся рядом со смертниками до самого конца, отметил в своих мемуарах две сказанные Пестелем фразы. Первая из них касалась способа казни и была произнесена «с большим присутствием духа»: «Ужели мы не заслужили лучшей смерти? Кажется, мы никогда не отворачивали чела своего ни от пуль, ни от ядер. Можно было нас и расстрелять».

Вторую фразу Пестель произнес, «бывши уже на эшафоте», под петлей. Обращена она была к самому православному священнику: «Отец святой! Я не принадлежу вашей церкви, но был некогда христианином и наиболее желаю быть им теперь. Я впал в заблуждение, но кому оно не свойственно? От чистого сердца прошу вас: простите меня в моих грехах и благословите меня в путь дальний и ужасный!» Очевидно, это действительно были последние сказанные им слова.

Большинство источников сходятся в том, что Павел Пестель умер сразу. Ему, в отличие от Рылеева, Сергея Муравьева-Апостола и Каховского, не пришлось пережить падение с виселицы и вторую смерть. Место погребения казненных заговорщиков сразу же стало государственной тайной. «Одни говорили, что ночью в лодке перевезли тела в рогожках и зарыли на берегу Гутуева острова, другие утверждали — на прибрежии Голодая, еще другие — что их зарыли во рву крепости с негашеною известью близ самой виселицы», — писал в мемуарах Андрей Розен. Точное место захоронения до сих пор не известно.