В приводимом отрывке бывший, немецкий разведчик Л. Мойзиш, который во время второй мировой войны работал в немецком посольстве в Анкаре, описывает, как албанец — камердинер английского посла — в конце 1943 года связался с ним и предложил купить за высокую цену документы, которые слуга достал из сейфа посла и сфотографировал. Дальше в книге говорится, что «Цицерон», как называли албанца немец кие разведчики, позже уже не мог доставлять немцам первоклассные документы, хотя и пытался всучить менее ценные материалы по столь же высокой цене.

Чего Мойзиш не знал при написании книги и тем более во время самой операции «Цицерон», так это причины, по которой камердинер утратил доступ к важнейшим секретам посольства. Дело в том, что о его деятельности говорилось в документах немецкого Министерства иностранных дел, которые Джордж Вуд, герой предыдущего очерка, доставил мне в начале 1944 года. Телеграмма, открывшая мне факт немецкого проникновения в английское посольство, была направлена немецким послом в Анкаре Францем фон Папеном министру иностранных дел в Берлин. Поскольку как ценность информации, которую доставил «Цицерон», так и сумма выплаченного ему вознаграждения требовали рассмотрения на более высоком уровне, чем непосредственные начальники Мойзиша, Папен направил донесение не кому иному, как самому министру Риббентропу. Отдам должное проницательности Джорджа Вуда: пробегая глазами огромный массив информации, с которым ему приходилось иметь дело, он обратил внимание на важность этого факта для союзников и привез телеграмму ко мне в Берн.

Я вздрогнул, когда прочел ее среди множества доставленных Вудом документов. Поскольку утечка в английской системе безопасности сильно вредила делу союзников, я передал копию телеграммы своему британскому коллеге в Берне, а тот немедленно доложил своему руководству в Лондон. Естественно, я предупредил англичан, что они могут принимать меры по этой информации лишь таким образом, чтобы не повредить моему источнику. Вскоре после обычной проверки службой безопасности в британском посольстве в Анкаре был ужесточен режим хранения документов, в результате чего «Цицерон» внезапно утратил доступ к сейфам.

Еще одна любопытная деталь: нацисты расплачивались с «Цицероном» фальшивыми фунтами стерлингов. Позднее он пытался получить компенсацию от правительства ФРГ, в чем ему было отказано.

День 26 октября 1943 года внешне ничем не от отличался от других. Я занимался обычными делами. Ушел с работы рано и по пути домой еще не подозревал, что этот день изменит всю мою жизнь.

Я решил лечь пораньше. Немного почитал, затем выключил свет и уже уснул, как вдруг зазвонил телефон. Телефон у меня несколько дней не работал, что было крайне неудобно, и мы с женой еще в тот день сокрушались, что он до сих пор испорчен. Поэтому, когда меня разбудил настойчивый звонок, я не особенно злился.

Я часто размышлял, состоялась бы операция «Цицерон», если бы телефонная компания еще несколько часов возилась с починкой моего аппарата и со мной нельзя было бы связаться в тот вечер. Полусонный, я взял трубку. Звонила фрау Енке, жена первого секретаря посольства. В ее голосе звучало возбуждение.

— Не могли бы вы немедленно прийти к нам домой? Муж хочет вас видеть.

Я сказал, что уже лег спать, и спросил, в чем дело, но фрау Енке оборвала меня:

— Дело срочное. Пожалуйста, придите немедленно.

Моя жена тоже проснулась, и пока я одевался, мы гадали, что за дурацкая причина может быть у этого вызова. Наверное, пришло чрезвычайное ценное указание из Берлина. Такое уже бывало. Выходя из дому, я взглянул на часы. Половина одиннадцатого.

Через несколько минут я подъехал к посольству — комплексу зданий в германском стиле, который турки называли «Алманкёй» — немецкая деревня. Сонный сторож-турок распахнул огромные железные ворота. Короткой тропинкой я подошел к квартире Енке и нажал звонок. Супруга секретаря сама открыла дверь, извиняясь, что потревожила мой сон.

— Муж пошел спать, но утром хотел бы вас видеть немедленно.

Затем она показала на дверь гостиной:

— Там сидит странный тип. Он хочет что-то нам продать. Поговорите с ним и выясните, в чем дело. А когда узнаете, не забудьте закрыть входную дверь. Слуги уже пошли спать.

Она исчезла, и я остался один посреди прихожей, размышляя, входит ли в обязанности атташе беседовать по ночам со странными посетителями. Во всяком случае, я был полон решимости поскорее покончить с этим делом.

В глубоком кресле рядом с настольной лампой сидел какой-то человек так, что его лицо оставалось в тени. Он не двигался, и я решил, что он спит. По это было не так. Он поднялся и заговорил по-французски.

— Кто вы? — явно напряженным тоном осведомился он.

Я сказал, что Енке поручил мне переговорить с ним. Он кивнул с явным облегчением, судя по выражению лица, которое я теперь хорошо видел в свете лампы.

На вид ему было лет пятьдесят. Густые черные волосы зачесаны над довольно высоким лбом. Взгляд темных глаз беспрерывно метался то на дверь, то на меня. Выступающий подбородок, короткий бесформенный нос. В общем, не очень привлекательная внешность. Позднее, когда я уже хорошо знал его, мне пришла в голову мысль, что он похож на циркового клоуна без грима человек, привыкший скрывать свои истинные чувства.

Настало молчание, видимо, не столь долгое, как мне показалось. Мы напряженно всматривались друг в друга. «Кто это может быть, черт побери? — думал я. — Он определенно не дипломат».

Я сел и жестом показал ему на стул. Он же подошел к двери, распахнул ее, затем бесшумно закрыл и с облегчением вернулся в кресло, где сидел. Выглядел он действительно странно.

Затем заговорил на ломаном французском, слегка запинаясь:

— У меня есть предложение, как это по-вашему, пропозиция, предложение для немцев. Но прежде чем скажу, прошу дать мне слово, что вы, примете мое предложение или нет, никому не скажете, кроме вашего начальника. Если вы проболтаетесь, не жить и нам, не только мне. Я за этим прослежу.

Свои слова он сопроводил неприятным, по и недвусмысленным жестом, проведя рукой по горлу.

— Так вы даете слово?

— Конечно, даю. Если бы я не умел хранить тайны, меня бы здесь не было. Пожалуйста, рассказывайте, что вы хотите.

Я сделал вид, что озабоченно смотрю на часы. Он тут же отреагировал.

— Вы мне уделите очень много времени, когда узнаете, зачем я здесь. Мое предложение чрезвычайно важно для вашего правительства. Я…

Он смолк, и я мог лишь догадываться, то ли он не справляется с французским языком, то ли испытывает мою реакцию.

— Я могу дать вам совершенно секретные бумаги, секретнее не бывает.

После новой паузы он добавил:

— Бумаги прямо из английского посольства. Ну? Вам это интересно, правда?

Я изо всех сил старался сохранить безучастный вид. Первой моей мыслью было, что это мелкий жулик, который ищет легкого заработка. Надо быть осторожным. Видимо, он догадался, о чем я думаю, потому что сказал:

— Но я хочу за них деньги, много денег. Моя работа опасная, как понимаете, и если меня поймают…

Он снова отвратительным жестом провел по горлу, хотя теперь уже не в мой адрес.

— У вас же есть средства на такие вещи, разве нет? Или у вашего посла? Вы их получаете от своего правительства. Я хочу двадцать тысяч фунтов, английских фунтов стерлингов.

— Чепуха, — отрезал я. — Об этом не может быть и речи. Мы не располагаем такими суммами. Тем более в фунтах. За такие деньги вы должны предоставить что-то действительно выдающееся. И потом, для начала я должен видеть эти ваши бумаги. Вы их принесли?

Он откинулся, и его лицо снова скрылось в тени. Теперь я привык к полумраку и мог наблюдать за выражением его лица. На нем, как мне показалось, застыла улыбка превосходства. Я не знал, что сказать. В конце концов, я понятия не имел, кто он такой, знал только, что он требует немыслимую сумму за документы, якобы происходящие из английского посольства. Я молчал, и некоторое время спустя он заговорил снова.

— Я не дурак. Я многие годы готовился к этому дню. И все продумал. Теперь пришло время действовать. Я вам назову свои условия. Если вы согласитесь, очень хорошо. Если нет…

Он подался вперед, снова под свет лампы, и левой рукой указал в сторону наглухо зашторенного окна.

— …Если нет, то посмотрю, не захотят ли купить мои документы вон там.

Рука его показывала в направлении советского посольства. После новой паузы он прошипел:

Понимаете ли, я ненавижу англичан.

Не помню, что именно я ему ответил, но уверен, что именно в этот момент мне впервые пришло в голову, что этот человек, может быть, и не мошенник. Фанатик? Но уж очень много запрашивает.

Я предложил ему сигарету, которую он с благодарностью принял, сделал несколько глубоких затяжек и загасил. Потом поднялся и снова подошел к двери проверить, не подслушивают ли нас. Вернувшись, он выпрямился передо мной. Я тоже встал.

Хотите знать, кто я такой, хотите? Как меня зовут, не имеет значения. Может, я вам и скажу, чем занимаюсь, но сперва выслушайте. Я даю вам три дня, чтобы обдумать мое предложение. Вам нужно доложить начальнику, а он, наверное, захочет связаться с Берлином. 30 октября в три часа дня я позвоню вам в кабинет и спрошу, получили ли вы письмо для меня. Назовусь Пьером. Если вы скажете «нет», то больше меня не увидите. Если скажете «да», значит, вы приняли мое предложение. В таком случае я приду к вам в десять вечера в тот же день. Не сюда, конечно. Для встреч нужно выбрать какое-то другое место. Вы получите от меня две катушки пленки с английских секретных документов. А я от вас получу двадцать тысяч фунтов наличными. Вы рискуете деньгами, но я-то рискую жизнью. Если моя первая порция вам понравится, то будут и следующие. За каждую пленку я хочу пятнадцать тысяч фунтов. Идет?

Я югов был поверить, что он не лжет, но был уверен, что такие, безумные деньги ему никто не даст, тем более что образцов документов он нам не представил. Я решил отметить неоправданный риск в своей докладной. Конечно, его предложение будет отвергнуто.

Тем не менее мы договорились, что в три часа дня 30 октября он мне позвонит. Мы также условились в случае, если его предложение будет принято, встретиться у сарая для инструмента в конце посольского сада.

Когда мы договорились о деталях, он попросил выключить свет в прихожей и на лестнице. Он хотел покинуть дом в полной темноте. Я послушался. Когда я вернулся в гостиную, он надел плащ и шляпу, надвинув ее на глаза. Было уже за полночь.

Я стоял в двери, пропуская его. Вдруг он схватил меня за руку и прошептал:

— Хотите знать, кто я такой? Я камердинер британского посла.

Не ожидая ответа, он исчез в темноте.

Так закончилась моя первая встреча с человеком, которому через несколько дней присвоили кодовую кличку «Цицерон».

Я выключил свет в гостиной и ушел из дома Енке. По пути через посольский сад я гадал, каким образом этот человек, которого фрау Енке назвала странным типом, сумел в полной тьме найти дорогу в незнакомом месте. Не садясь в машину, я отправился домой пешком, задумчиво шагая в холодной, звездной ночи.

Дома все крепко спали, но ко мне сон никак не шел.

Наутро у меня побаливала голова и пересохло во рту, как бывает после бессонной ночи. При свете дня то, что произошло ночью, показалось мне просто комедией. Я снова стал склоняться к первому впечатлению: этот человек — просто проходимец, который хочет ободрать доверчивых немцев.

На первый взгляд его предложение, конечно, казалось чистой фантастикой. С другой стороны, нельзя было исключить, что он действительно мог предоставить ценную информацию, которую так настойчиво требовали из Берлина.

После долгой горячей ванны и крепкого кофе. я почувствовал себя лучше. Да и с чего мне так волноваться, подумал я. Я ведь ничего не решаю; это компетенция посла или, скорее всего, министерства. Мое дело — просто доложить о встрече.

В то утро я пришел на службу очень рано. Секретарши еще не было, и мне никто не мешал составить докладную послу.

Подписав ее, я задумался, почему таинственный посетитель, утверждавший, что он камердинер английского посла, явился к Енке. Но ведь вся Анкара знала, что Енке — зять Риббентропа. Вот в чем дело, скорее всего. Однако мне не пришлось долго ждать, чтобы выяснить истинную причину, хотя сомнения в искренности этого предложения сохранялись еще долго. Пока я ждал приезда посла, позвонил герр Енке и вызвал меня к себе. В отличие от меня, супруги Енке спали нормально.

Я сел с ними за стол. Енке явно горел желанием узнать о событиях минувшей ночи, хотя, конечно, ничего не говорил, пока в комнате находилась служанка. Она, казалось, целую вечность разносит кофе с булочками, а нам пришлось тем временем болтать о пустяках. Меня смешило нескрываемое нетерпение Енке. Это была своего рода месть за мою бессонную ночь. Когда служанка наконец-то ушла, я повернулся к фрау Енке.

Этот ваш странный тип сделал совершенно удивительное предложение.

— Знаю, — перебил меня Енке. — Я с ним перекинулся парой слов до вашего приезда. Я решил, что вам лучше всего иметь с ним дело. Мне в моем положении опасно ввязываться в подобные вещи. Его предложение несколько необычно, мягко говоря; вот для таких дел и требуются подающие надежды молодые атташе. На дипломатической службе, как вам известно, существуют только две идеальные должности: атташе и жена первого секретаря. Им можно то, что другим нельзя. Если, конечно, они не попадутся.

Все мы рассмеялись, а жена первого секретаря чокнулась со мной чашкой кофе. Потом я спросил у Енке:

— Значит, вы с ним разговаривали. Как вы думаете, почему он вышел на вас?

— Я с ним встречался, и он меня тоже знает, — пояснил Енке. — Лет шесть семь назад, до моего поступления на дипломатическую службу, он некоторое время работал в нашем доме. С тех пор я его не видел.

— Не помню, как его зовут, но в лицо я его узнал, когда он пришел сюда. Что ему нужно? Надо полагать, деньги?

— Ясное дело, подтвердил я. Конкретно он хочет двадцать тысяч фунтов стерлингов.

— Что-о?! — хором воскликнули супруги. Двадцать тысяч фунтов!

Я кивнул, но не успел раскрыть рот, как зазвонил телефон. Я просил приема у посла, как только он явится. Теперь он вызвал меня. Вместе с Енке.

В кабинет фон Папена мы вошли вдвоем. Это было большое помещение на втором этаже, просто и со вкусом обставленное, с красивыми картинами на стенах. За столом сидел седовласый красавец посол. Я ощутил пристальный взгляд его голубых глаз.

— Ну-с, господа, что вас привело ко мне?

— Прошлой ночью, начал я, — в доме герра Енке у меня была чрезвычайно интересная беседа с камердинером британского посла.

— С кем, с кем? переспросил фон Папен.

Я повторил и вручил ему докладную. Он надел очки и, пока читал, поглядывал на меня поверх них, что придавало его серьезному лицу проказливое выражение. Дочитав, он брезгливо отодвинул бумагу в дальний угол стола, словно не хотел иметь ничего общего с ее содержанием. Он встал, подошел к окну, раскрыл его и молча рассматривал местность вплоть до синих гор вдали. Наконец он повернулся к нам.

— А что за камердинеры служат в нашем посольстве?

Я удивленно взглянул на посла, затем на Енке. Оба молчали.

— Что нам делать, ваше превосходительство? — наконец спросил я.

— Не знаю. В любом случае запрошенная сумма слишком велика, чтобы я мог решить вопрос. Подготовьте донесение в Берлин и покажите мне лично. Тогда еще поговорим.

Я пошел к себе, Енке остался у посла. Когда через полчаса я вернулся, фон Папен был один. Я держал в руках черновик донесения.

— Вы понимаете, что за этим может стоять? — спросил посол.

— Да, ваше превосходительство, это вполне может быть ловушкой. Они подбросят нам кое-какие документы, возможно, даже подлинные, а дальше будут нас кормить небылицами. Даже если этот человек не обманывает и не подослан англичанами, может разразиться грандиозный скандал, если все это выйдет наружу.

— Какое впечатление он на вас произвел?

— Не особенно благоприятное, ваше превосходительство, хотя к концу разговора я готов был ему поверить. Мне он показался неразборчивым в средствах, а ненависть к англичанам, если она действительно есть, служит дополнительным мотивом, хотя на первом месте, конечно, жажда денег. Вряд ли это обычный мошенник. Конечно, это все лишь мое субъективное мнение.

— Что, по-вашему, сделали бы англичане, если бы кто-то из наших обратился к ним с подобным предложением?

— Думаю, они бы его приняли, ваше превосходительство. Во время войны ни одна страна не может отказаться от такой возможности. В мирное время, возможно, было бы разумно поступить по-джентельменски и предупредить английского посла, а не связываться с крадеными документами. Но когда идет война, ваше превосходительство…

Посол взял мой черновик и внимательно прочел. Потом взял зеленый карандаш никому другому в посольстве не разрешалось пользоваться зеленым цветом при подписании документов или открытии досье, внес несколько поправок, еще раз перечитал текст и подписал. После чего придвинул листок ко мне Теперь это был уже официальный документ.

Прочтите вслух, приказал он.

Я прочел:

Донесение было немедленно зашифровано и передано по радио до полудня 27 октября. Через час оно лежало на столе у Риббентропа.

Нн 27-го, ни 28 октября ничего не произошло, и к вечеру я считал, что ответ министра, если он вообще придет, будет отрицательным. Уже не раз бывало, что предложения посла отвергались только потому, что исходили от него, в том числе и имевшие большое значение для страны. Отношения между рейхсминистром иностранных дел и предшественником Гитлера на посту канцлера Германии были крайне напряженными, и даже в лучшие времена и по самым простым вопросам очень трудно было добиться согласия Риббентропа[1]. В данных обстоятельствах мы были абсолютно уверены, что Берлин скажет «нет».

28 октября — канун турецкого национального праздника, и вся Анкара была иллюминирована.

29-го я почти забыл об ответе, который мы ожидали из Берлина. Если и вспоминал, то с полной уверенностью в отказе. Кроме того, в тот день некогда было заниматься чем бы то ни было, помимо дипломатических церемоний. Наряду с бесконечными хлопотами в связи с праздником и официальными мероприятиями, на которых полагалось присутствовать, это был еще день рождения Папена, поэтому утром в посольстве был прием, а вечером обед. У всех было по горло работы.

После утреннего приема в посольстве, где присутствовали дипломаты стран, не воевавших с Германией, и многочисленные турецкие друзья, дипломатический корпус в полном составе отправился на прием, который давал президент Турции в здании Национального собрания. На этом торжественном мероприятии присутствовали и враги, и друзья, но наши тактичные хозяева устроили так, чтобы враждующие лагеря не сталкивались между собой. Для этого туркам пришлось пускаться во все тяжкие. Во фраках и с наградами, возглавляемые послом, мы гуськом выстроились перед президентом. Сразу после выхода из зала приемов я чуть не натолкнулся на величественного пожилого джентльмена при всех регалиях. Я сразу не узнал его, но вскоре сообразил, что это британский посол, который во главе своих сотрудников направляется в зал, откуда еще не успели уйти все немцы.

Я немедленно отступил в сторону. Но пока я дошел до дверей, мне пришлось миновать длинный ряд английских дипломатов. Может быть, мне и показалось, но я ощущал на себе враждебные взгляды. Это был последний большой прием у турецкого президента, на котором присутствовали дипломатические представители третьего рейха. В следующем году в это время мы были интернированы, и немцы больше уже не стояли на пути англичан в Турции.

Днем на ипподроме состоялся военный парад. Дипломатические ложи были переполнены, но противники и тут оказались тактично разведенными по разным местам. Только немногие нейтралы могли свободно передвигаться.

Вообще существование дипломатов в Анкаре военного времени было довольно своеобразно. С одной стороны, приходилось придерживаться обычного церемониала и соблюдать дипломатическую вежливость в мире, терзаемом войной. С другой стороны, надо было демонстрировать и должную враждебность. Тем не менее дома я продолжал употреблять хорошее шотландское виски, а мои коллеги из вражеского лагеря по-прежнему пили хороший немецкий рейнвейн. Индийский порошок кэрри широко обменивался на венгерскую паприку через слуг-турок. Их нейтралитет обеспечивал удобство контактов с обеими сторонами.

Я не мог не думать об этих маленьких человеческих радостях, наблюдая внушительный военный спектакль, устроенный хозяевами для той и другой стороны. Враги сидели менее чем в пяти метрах от меня. Среди них я видел немало открытых, приятных лиц. Но лучше было не смотреть в ту сторону. Это не только не приветствовалось, но и могло породить ненужное смятение в душе. Они — враги, и этим все сказано.

После парада, вернувшись в посольство, я увидел записку, что посол желает немедленно видеть меня. Я направился в кабинет, и Папен безмолвно вручил мне расшифрованную депешу. Я прочел:

Вопрос решен за нас.

30 октября ровно в три часа дня в моем кабинете зазвонил телефон. С бешено колотившимся сердцем я схватил трубку. Голос на другом конце звучал слабо и удаленно.

— Это Пьер. Bonjour, monsieur. Получили мои письма?

— Да.

— Увидимся вечером. Au revoir!

Раздались гудки. Я слышал щелчок в трубке. Секретарша удивленно смотрела на меня. Я буквально выхватил у нее трубку, когда она хотела ответить на звонок В ее глазах я прочел упрек. Она догадалась, что здесь какая-то тайна, которую ей не положено знать.

Я попросил приема у посла. Через пару минут его секретарша, фрейлейн Розе, позвонила, что он меня ждет. Я пошел немедленно.

— Только что звонил камердинер, ваше превосходительство. Я встречаюсь с ним в десять вечера.

Будьте с ним поосторожнее, мой мальчик, не дайте себя обмануть. Между нами, меня нисколько не волнует это дело. Прежде всего мы не может допустить никакого скандала. Я, конечно, приказываю вам действовать. Но вы должны иметь в виду, что если что-то пойдет не так, если, например, возникнет скандал, я не могу вас защитить и буду отрицать, что мне хоть что-нибудь известно о ваших действиях. Особо предупреждаю, что вы не должны говорить об этом никому, повторяю, никому. Никто не должен об этом знать, кроме тех, кому абсолютно необходимо. Помните, on n’est trahi que par les siens[2].

Я много размышлял над этим, ваше превосходительство, включая способ передачи денег. Я их не отдам, пока не удостоверюсь, что материалы настоящие. Откровенно говоря, ваше превосходительство, меня все это дело волнует не больше, чем вас. Я буду стараться и вполне понимаю, что в случае неприятностей отвечать буду я и только я. Но я уверен, что мы совершили бы ошибку, если бы отказались от этого предложения. Во время войны никто не может позволить себе такую роскошь. На той стороне не стали бы отказываться. И потом, мы же не сами залазим в английский сейф. Пам приносят готовое. И мы даже не знаем, стоит ли оно хоть грош. Может, это окажется надувательством.

— Может, — согласился посол. — Откровенно говоря, я не уверен, что буду сильно жалеть в таком случае. Как бы там ни было, вот деньги. Пересчитайте их.

Герр фон Папен достал из ящика стола пухлую пачку банкнот и бросил ее мне через стол. Значит, курьер из Берлина прибыл вовремя. Меня потрясло такое количество бумажек по десять, двадцать и пятьдесят фунтов, оклеенных лентами. Неужели в Берлине не нашлось купюр покрупнее? Столько бумаги никакие карманы не выдержат. Более того, они выглядели подозрительно новыми. Похоже, лишь немногие успели побывать в обращении. Эта валюта мне почему-то не понравилась.

Посол, видимо, читал мои мысли.

— Что-то уж очень новенькие эти бумажки.

Я пожал плечами и принялся считать. Двадцать тысяч, все сходится. Все деньги я завернул в газету «Репюблик», лежавшую у посла на столе. Фон Папен проводил меня до двери.

— Помните, не устраивайте мне неприятностей — и себе тоже.

Замечательное пожелание, подумал я. К сожалению, ему не суждено было исполниться.

С ценным грузом в охапке я спустился в вестибюль и через сад прошел в свой кабинет. Там я запер деньги в сейф.

Позднее я вызвал свою секретаршу. Я понимал, что обижаю ее, но тут было не до тонкостей. Я не хотел допустить ни малейшей степени риска.

— Кстати, пожалуйста, отдайте второй ключ от сейфа. Я теперь сам буду работать с ним.

Она широко раскрыла глаза. Видно было, что она уязвлена.

— Вы мне больше не доверяете?

— Милая моя Шнурхен, тут дело не в том, доверяю я вам или нет. Просто могут произойти события, которые потребуют от меня иметь оба ключа. Поверьте, меньше всего мне хочется вас огорчать.

Она беспрекословно отдала ключ и удалилась с видом оскорбленной невинности. Я жалел, что пришлось так поступить, но при этом помнил слова фон Папена: on n’est trahi que par les siens. Рисковать я не мог. Через неделю, отправляясь в командировку в Берлин, я вернул ключ Шнурхен и больше не отбирал. Это было просто неизбежно. И никогда, ни при каких обстоятельствах, она меня не подвела.

Без десяти десять вечера я вернулся в посольство. Я задернул шторы в кабинете и выключил свет в холле, чтобы никто не мог увидеть моего посетителя снаружи.

В подвале посольства фотограф уже дежурил в лаборатории. Это был проверенный шифровальщик, который до войны работал профессиональным фотографом. Если камердинер действительно доставит пленку, ее нужно будет немедленно проявить. Я и сам был фотографом-любителем, но проявлять не умел. Поэтому на ранней стадии операции «Цицерон» я вынужден был прибегать к помощи специалиста, но, надеюсь, сумел не дать ему понять, в чем дело. Думаю, он догадывался, что обрабатывает важные документы, но откуда они берутся и что в них написано, не знал, во всяком случае, от меня.

Без двух минут десять я стоял, как было условлено, в конце посольского сада, возле сарая с инструментом. Ночь была совсем темная, хотя светили кое-какие звезды, и меня это весьма устраивало.

Было довольно холодно и совершенно тихо. Я даже слышал биение собственного сердца. Не прошло и минуты, как я увидел, что кто-то приближается ко мне. Я пытался хоть что-нибудь рассмотреть в темноте. Потом услышал его шепот:

— Это я, Пьер. Tout va bien?[3]

Мы молча прошли от сарая до здания посольства. Двигались быстро, и у него, видимо, было феноменальное зрение, потому что он ни разу не споткнулся в незнакомом месте, где было много ступенек. А может, это место ему знакомо? Никто не произнес ни слова.

Через темный холл мы прошли в мой кабинет. Когда я повернул выключатель, оба мы на мгновение были ослеплены.

Сейчас он совершенно не нервничал, в отличие от первой встречи. Видимо, он был в прекрасном настроении и полностью уверен в себе. Зато, должен признаться, нервничал я. Я вовсе не был уверен, чем это все может кончиться.

Он заговорил первым:

— Деньги есть?

Я кивнул.

Он опустил руку в карман пиджака и достал две катушки 36-миллиметровой пленки. Они лежали у него на ладони, но он спрятал руку, когда я потянулся к ним.

— Сначала деньги, — негромко произнес он.

Я подошел к сейфу и отпер его. Мне пришлось повозиться с цифровой комбинацией, видимо, из-за сильного волнения. Я стоял к нему спиной, что еще больше тревожило меня. Мне пришло в голову, что ему ничего не стоит ударить меня по затылку, схватить деньги и скрыться. В конце концов, в сейфе лежало двадцать тысяч фунтов, не говоря уже о других вещах, которые тоже представляли интерес для кого-то. Когда я наконец справился с замком и достал сверток, руки у меня слегка дрожали. Я рывком захлопнул тяжелую дверь, чуть не повторив ошибку Шнурхен, у которой при этом застрял большой палец.

Я обернулся. Он стоял на том же месте, не сводя глаз с неуклюжего пакета в моих руках. Лицо его выражало смесь любопытства и алчности.

Это был критический момент. Теперь я должен был сохранять твердость и не отдавать денег, пока не проверю, что же я покупаю. Развернув газету, я прошел к столу и начал пересчитывать деньги — громко и очень медленно. Он подошел ближе и считал вместе со мной, — я видел, как шевелятся его губы.

— …пятнадцать тысяч… двести пятьдесят… пятьсот… семьсот пятьдесят… шестнадцать тысяч…

И так до конца. Закончив считать, я снова завернул деньги в газету. Настал решающий момент.

— Давайте пленки, — сказал я, накрыв деньги левой рукой и протягивая правую. Он отдал обе катушки и протянул руку к деньгам.

— Пока еще нет, — отрезал я. — Вы получите их, когда я увижу, что это за пленки. Вам придется подождать здесь минут пятнадцать, пока я проявлю их. Все готово. Деньги здесь, вы их видели и пересчитали. Если не согласны, забирайте свои пленки. Идет?

— Вы чересчур подозрительны. Вам бы следовало больше доверять мне. Ладно. Я подожду.

Я испытал огромное облегчение. Значит, эго все-таки не жульничество. Впервые за все время у меня появилось ощущение, что все получится. Вид денег и нарочито медленное пересчитывание оказали нужное действие. Он уже видел себя владельцем огромного состояния и не хотел лишаться его из-за мелочного упрямства. Более того, я сообразил, что этими деньгами приобрел какую-то власть над ним. Очевидно, он доверял мне больше, чем я ему.

Он стоял неподвижно, пока я запирал деньги обратно в сейф. К этому времени я вполне овладел собой. Критический момент миновал.

— Сигарету? — Я раскрыл коробку, и он взял несколько штук.

— Этого мне хватит, пока вы не вернетесь, — вполне спокойно заметил он.

Камердинер сел и закурил. Я запер кабинет снаружи, потому что не хотел, чтобы ночной сторож случайно заглянул туда при обходе. Камердинер должен был слышать, как поворачивается ключ, но, к моему удивлению, не протестовал против того, что его запирают, словно заключенного. Потом с двумя катушками я поспешил в лабораторию, где ждал фотограф.

Он уже все приготовил. Проявитель был составлен и подогрет. Фотограф бросил обе пленки в проявочные бачки. Я попросил, чтобы он подробно объяснял мне все операции, потому что в дальнейшем намеревался проявлять сам. Это заняло гораздо больше времени, чем я рассчитывал.

— Можно курить? — поинтересовался я.

— Конечно, пока пленки в бачках.

Фотограф возился под красной лампой. Десять минут спустя он открыл первый бачок. Я сам вынул бобину и положил в промывочный бачок, а оттуда в фиксажный. Последовала вторая пленка.

Прошло еще несколько минут, которые мне показались вечностью. Наконец фотограф сказал:

— Первая, наверное, готова.

Он поднес конец пленки к просмотровому окошку.

Несмотря на малый размер негативов, я легко разбирал машинописный текст. Качество снимков на обеих пленках выглядело безупречным. Потом обе драгоценные пленки пошли на промывку. Я с нетерпением наблюдал за ними. Еще несколько минут, и мы узнаем, что же такое купили за такие огромные деньги.

Я развесил обе пленки на веревке. Теперь крохотную лабораторию ярко освещала стоваттная лампа. Взяв сильную лупу, я склонился над мокрой пленкой. Текст читался совершенно четко:

Этого и совсем свежей даты на документе мне было достаточно.

Я выставил фотографа, тщательно запер дверь и попросил вернуться через пятнадцать минут. Потом поднялся в свой кабинет.

«Цицерон» сидел в той же позе, в какой я его оставил. Только полная пепельница окурков свидетельствовала о том, что он давно ждет. Он не проявлял ни нетерпения, ни раздражения. Все, что он сказал, было:

— Ну?

Не отвечая, я отпер сейф, достал сверток с банкнотами и вручил ему. Я подсунул ему и заранее приготовленную расписку в получении двадцати тысяч фунтов стерлингов, но «Цицерон» небрежно отшвырнул ее. Надо сказать, в этот момент я показался себе несколько смешным.

Затем он засунул огромный сверток за пазуху — плащ он не снимал. Надвинул шляпу на глаза и поднял воротник. В темноте даже близкий друг не узнал бы его.

— Au revoir, monsieur, — сказал он. — Завтра в го же время.

Он вежливо кивнул мне и исчез в темноте.

Сейчас, когда я пишу эти строки, события той ночи предстают передо мной во всех деталях. Вспоминаются фразы, которые я давно забыл, но четче всего я вижу словно воочию сутулую фигуру и странное лицо этого человека исполненное честолюбия, долго подавлявшегося и готового вот-вот осуществиться, лицо раба, давно мечтавшего о власти и, наконец, приблизившегося к ней. Меньше часа назад он вошел в мой кабинет простым слугой; теперь он выходил богачом, Так и слышится тон торжествующего превосходства, которым он прощался со мной, придерживая кучу денег под плащом:

— A demain, monsieur. A la même heure[4].

Оглядываясь на это, словно вспоминаешь сцены из иной жизни. Но мои ощущения в последующие часы вспоминаются с абсолютной точностью. Я не пошел спать. Час за часом за запертой дверью своего кабинета я читал, размышлял, делал записи, снова читал. К исходу ночи многое в международных делах, что для меня было скрыто и непонятно, прояснилось в резком свете этих холодных, не рассчитанных на широкую публику документов. Наконец, переполненный чувствами, я уснул за столом, пока стук секретарши в дверь не разбудил меня.

Сначала я вернулся по узкой лестнице в фотолабораторию. Там, в каморке, где еще промывались узкие полоски пленки, я ждал, пока не вернулся фотограф. Он положил пленки в сушильный шкаф. Меня злило, что в этом деле приходится прибегать к чьей-то помощи. Но, думаю, я напрасно волновался. Очень сомнительно, что фотограф, понял что-нибудь из происходившего.

Началось увеличение. Я сидел перед аппаратом, а фотограф объяснял мне насчет фокусировки, длительности выдержки и приготовления проявителя и фиксажа. С его помощью я смог сделать несколько увеличений. Как только я убедился, что смогу справиться сам, я поблагодарил фотографа и отослал спать. Я рад был остаться один.

Две пленки включали 52 негатива, которые я теперь увеличивал. Это у меня выходило механически, довольно быстро. Я видел, что отпечатки получаются четкими, с правильной выдержкой и после увеличения легко читаются.

Это заняло часы. К четырем утра я закончил работу. Пятьдесят два отпечатка, сухие и глянцованные, лежали передо мной. Я совершенно не чувствовал усталости.

Затем я тщательно проверил, не забыл ли чего-пи будь в фотолаборатории. Некоторые кадры я испортил, и получились дубликаты. Я хотел было сжечь их, по негде было в здании было центральное отопление, а разводить костер я не хотел. Тогда я изорвал бракованные отпечатки на мелкие кусочки и опустил в унитаз. Затем с двумя пленками и пятьюдесятью отпечатками я вернулся в свой кабинет и запер дверь. Пятьдесят два глянцевых документа лежали у меня на столе, еще никем не читанные. Наконец-то я мог заняться их изучением.

Я удивился еще больше. То, что я видел, казалось, находилось за гранью возможного. Здесь, у меня на столе, лежали тщательно хранимые секреты врага — военные и политические, и их ценность не поддавалась определению. В этих документах я не находил ничего подозрительного. Это не подсадные утки. Не возникало ни тени сомнения в их подлинности. Прямо с неба на нас упали бумаги, о каких разведчик может мечтать всю жизнь, не веря, что сумеет хоть краешком глаза взглянуть на них. С первого взгляда я понял, какую исключительную услугу третьему рейху оказал камердинер. Цена ее вовсе не была завышена.

По привычке я сначала пытался рассортировать документы по степени важности. Но они все оказались настолько ценными, что в конце концов я их разложил просто по датам.

Среди них не было ни одного более чем двухнедельной давности, а в основном они были получены за последние несколько дней. Мы имели дело с обменом документами между Министерством иностранных дел в Лондоне и английским посольством в Анкаре. Здесь были указания, запросы и ответы на запросы. Попадались и отчеты по военным и политическим вопросам, которые все имели огромное значение. На всех в левом верхнем углу стоял штамп: «Совершенно секретно» или «Чрезвычайно секретно». Рядом с датой стояло время отправки или получения радистами. Эта деталь, как считали в Берлине, оказывала большую помощь специалистам, которые пытались раскрыть английский дипломатический шифр.

Особое значение для нас имели депеши из Форин-офиса, касавшиеся взаимоотношений и дискуссий между Лондоном, Вашингтоном и Москвой. Несомненно, чрезвычайно важное положение, которое занимал сэр Хью[5], и в не меньшей степени личное доверие к нему лондонского начальства, способствовали тому, что он был столь хорошо информирован в военных и политических делах. Подтверждением тому служили глянцевые фотографии на моем столе.

Однако для немцев в них скрывался куда более знаменательный и обескураживающий смысл. Они совершенно однозначно показывали, сколь велики решимость и способность союзников до конца уничтожить третий рейх. Причем в недалеком будущем. Случай и непонятные мотивы «Цицерона» дали нам возможность воочию убедиться, что нацистские вожди ведут Германию к полному краху. На этих листках фотобумаги, словно на библейской стене, было написано мрачное прорицание. Час за часом, склонившись за столом, я вчитывался в страшные факты и цифры. Это не была пропаганда. Мрачное будущее ожидало нас, и это было ясно из документов, которые я просматривал. Мощь союзников оказалась настолько велика, что лишь чудо позволило бы Германии победить.

Над Анатолийской равниной давно занялся рассвет, а я все работал за плотными шторами. Помню, я подумал, сумеют ли вожди в далеком Берлине или в ставке фюрера понять всю важность того, что открылось перед нами. Если да, то для них оставалось лишь одно решение.

Но я ошибался. Когда эти люди уверились в подлинности документов, в том, что это вовсе не ловушка, они отвергли решение, которое напрашивалось само собой. Наши правители использовали материалы «Цицерона» в своих внутренних раздорах. Их заботило лишь одно — приписать себе славу того, что сделал предатель-камердинер.

Впрочем, в Берлине до самого конца оставались довольны тем, что так дешево украли английские секретные документы. В стратегических решениях эти материалы никогда не учитывались. Практически они принесли пользу только дешифровщикам. Вожди рейха даже и не пытались воспользоваться столь обширными сведениями о возможностях и намерениях противника. Обидно, что вся наша огромная работа, небывалое напряжение, усилия оказались совершенно бессмысленными.

С чисто технической точки зрения этот простой слуга, вовсе не считавший себя первоклассным фотографом, работал отлично. Обыкновенную камеру «лейка» он использовал мастерски. На протяжении его шпионской карьеры не раздалось ни единого выстрела, никого не отравили, ничью жизнь, кроме собственной, «Цицерон» не ставил под угрозу, никого не шантажировал, не предлагал взяток; никто не потерпел личного ущерба, что так часто случалось в шпионских операциях обеих мировых войн. При беспристрастном рассмотрении можно утверждать, что операция «Цицерон» была проведена практически без единой накладки. Политический ущерб для англичан в конечном счете оказался незначительным, что объясняется неспособностью руководства Германии сделать верные выводы из богатейшего материала о противнике, попавшего в его руки.

Газетные публикации последнего времени изображают это дело как один из самых шокирующих шпионских скандалов современности. Они отмечают: все время, что Ким Филби служил в британской разведке с начала второй мировой войны до своего увольнения в 1951 году, он был советским агентом. Считается, он сообщал Советам все, что попадало ему в руки и к чему те проявляли интерес. Имеются в виду, в частности, те военно-политические тайны Великобритании, к которым он имел доступ как высокопоставленный сотрудник разведслужбы, а также операции британской разведки, многие из которых проводились под его прямым руководством. Что касается операций против Советской России, за которые отвечал Филби, его положение позволяло делать так, чтобы Советы пресекали или нейтрализовали действия англичан, и арестовывали агентов, участвующих в них. На практике это означало, что он отдавал собственных подчиненных в руки противника. Если Советы и ограничивали свои контрдействия, то лишь из опасения не причинить противнику слишком большой ущерб, что могло бы породить подозрения об утечке информации.

Как я отмечал в книге «Искусство разведки» (1963), «дело Берджесса-Маклина, возникшее в 1951 году в связи с внезапным бегством двух английских разведчиков в Советскую Россию, пре подносилось в основном. как переход на сторону противника. При этом сенсационные моменты затуманили существо дела. Эти двое вовсе не были простыми перебежчиками.

Они ушли потому, что третий, Гарольд (Ким) Филби, своевременно предупредил их, что английская контрразведка идет по их следу. Эта троица, занимая важные посты в разведслужбе Великобритании, долгие годы работала на советскую разведку. Все трое сочувствовали коммунистам, когда в 30-е годы учились в Кембридже. Особую ценность для Советов они стали представлять, когда в начале 50-х годов были направлены на работу в британское посольство в Вашим тоне. Шпионская деятельность Филби была разоблачена только в 1963 году, вскоре после того, как он по следовал, за своими друзьями за «железный занавес».

Говоря о трагических последствиях измены Филби, не следует забывать, что он не был. безродным чужаком, не имевшим корней, как очень часто бывает со шпионами; его никто не шантажировал, не подставлял, не соблазнял большими деньгами. Он принадлежал к богатой и образованной элите своей страны. Перед ним открывались все двери. По причинам, которые легко изложить, но чрезвычайно трудно понять, он выбрал путь предательства. Видимо, так он удовлетворял свою жажду приключений, свое непомерное самомнение. Трудно сказать, насколько он руководствовался идеологическими убеждениями после первоначальной восторженности юношеских лет. Видимо, в основе личины этого человека лежала не нависть к собственному классу, чувство, которое он разделял с. сообщниками — Берджессом и Маклином, глубоко укоренившаяся извращенная враждебность, направленная против всего того, к чему нормальные люди испытывают естественную преданность.

Он был застенчив, даже после выпивки, и заикался, даже не будучи пьян. Отличался какой-то меланхоличной красотой; в нем было что-то чарующее. Мужчины его любили. Женщинам хотелось его опекать Полное его имя было Гарольд Адриан Рассел Филби, но все звали его Ким в память о детстве, проведенном в колониальной Индии, подобно герою Киплинга.

Ким был корреспондентом двух английских еженедельников «Обсервер» и «Экономист» на Ближнем Востоке, и я познакомился с ним в 1958 году в Бейруте, куда был назначен пресс-атташе американского посольства. Мне доставляло удовольствие наблюдать, как он появляется на званых приемах. В толпе оживленно болтающих дипломатов, журналистов и арабских интеллектуалов он скромно терялся, словно письмо, доставленное не по адресу. Когда он проходил мимо меня со словами «П-иривет, с-старина», от него пахло гвоздикой и мятой, и я терялся в догадках, в какой рассветный час он принял свой первый коктейль.

Вечером 23 января 1963 года Ким Филби и его жена Элинор были приглашены на пирушку, которую устраивал мистер Хью Гленкэрн Бальфур-Поль, первый секретарь британского посольства в Бейруте, для своих английских и американских друзей, интересующихся археологией. Элинор пришла одна, объяснив, что муж звонил и просил передать, что «будет немного позже».

Она едва притронулась к еде и чем позже, тем сильнее выказывала волнение, потому что Ким все не появлялся. Наконец, она ушла с обеда в полном расстройстве, чем поставила в тупик других гостей в конце концов, Ким был активно работающим журналистом, и жена должна была привыкнуть к его внезапным исчезновениям. Она вернулась в свою квартиру на пятом этаже на улице Кантари и ждала далеко за полночь. Время от времени она впадала в забытье и просыпалась «с ужасным ощущением», как опа говорила позже, «что с Кимом что-то случилось».

Может, он изучает какой-то сюжет? Ким никогда не рассказывал о работе — даже ей. В последние недели он был крайне озабочен. То ходил мрачный, то впадал в какое-то истерическое веселье, да и пил больше обычного.

Наутро она позвонила своему Другу, известному американскому бизнесмену, имевшему связи в ливанском правительстве.

— Вы должны помочь мне найти Кима, — сказала она.

Бизнесмен немедленно позвонил полковнику Тауфику Джалбуту, главе ливанской тайной полиции. Тому имя Филби уже было известно по многим поводам.

На следующий день, менее чем через двое суток после обеда у Бальфур-Поля, Элинор позвонила американскому бизнесмену и британскому консулу и попросила прекратить поиски. Оказывается, она пошла в отель «Нормандия», на который получала корреспонденцию, и обнаружила там прощальное письмо от Кима. Он получил срочное задание и уехал в «краткое турне по Ближнему Востоку». Все в порядке, настаивала она.

Ой ли? Элинор уже призналась друзьям, что зубная щетка, бритва и другие личные вещи Кима остались на месте. Хотя поспешный отъезд дал ему время написать письмо, он не взял ничего, кроме одежды, что была на нем. Более того, полковник Джалбут уже установил, что Филби не выезжал из Ливана никаким легальным путем, значит, это не журналистская командировка. Заявление Элинор никого не убедило, напротив, только распалило любопытство.

3 марта, более чем через месяц после исчезновения Филби, журнал «Обсервер», наконец, объявил, что обратился в Министерство иностранных дел с просьбой установить его местонахождение. К тому времени различные слухи уже циркулировали вовсю. Филби находится в Каире. Филби на стороне саудовских поиск сражается с республиканцами в Йемене. Филби устранила английская разведка. Филби похищен ЦРУ. Филби покончил самоубийством.

Чаще всего поговаривали, что Филби сбежал в Советский Союз и что вот-вот разразится огромный шпионский скандал. Потому что Филби был не просто журналистом-международником. Он занимал высокий пост в британской разведке и одно время был первым секретарем посольства в Вашингтоне. В 1955 году один из членов парламента публично обвинил его, что он был «третьим лицом» в деле Берджесса — Маклина — тем самым, кто предупредил этих двоих дипломатов и дал им скрыться за «железным занавесом», прежде чем их арестовали за шпионаж.

В начале марта репортеры английских «желтых изданий» — люди вездесущие, пронырливые, безжалостные — начали осаждать Элинор Филби. Она отвечала уклончиво.

— Ким объезжает Ближний Восток с редакционным заданием, — заявляла она.

— Почему газеты об этом ничего не знают?

— Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Она действовала по указаниям Кима. Она уже получила несколько писем, в том числе и написанных его рукой, отправленных из разных городов Ближнего Востока, с обещанием, что скоро они будут вместе. Но если поведение мужа ставило ее в тупик, то намеки англичан, что письма приходят из-за «железного занавеса», пугали.

— Я этому не верю, — говорила она. — Это ложь. Ким в командировке.

В апреле пришло новое письмо от Кима. Впервые в нем излагался своего рода «план операций»:

1. Элинор должна купить себе и двоим младшим детям Филби билеты на самолет до Лондона на определенное число, не пытаясь этого скрывать.

2. Затем незамеченной явиться в бейрутское представительство чешских авиалиний, где ее будет ждать билет.

3. Самолет на Прагу с остановками в Западной Европе вылетает из Бейрута почти одновременно с лондонским. Когда объявят посадку на английский рейс, она должна игнорировать его и присоединиться к пассажирам чешского рейса. После посадки в самолет с детьми, ей скажут, что делать дальше. (Иными словами, только в воздухе она узнает, по какую сторону «железного занавеса» ей выходить.)

4. Она, наконец, получила указание, как связаться с Кимом «при острой необходимости». Надо поставить горшок с неким цветком на подоконник в кухне, и «доверенное лицо» немедленно явится к ней.

Несомненно, Ким очень хотел воссоединиться с Элинор; ее желание было не менее пылким, но в новом письме впервые содержался намек, что Ким находится за «железным занавесом», и она не стала следовать его указаниям. Разрываясь между любовью к мужу и подозрением в его измене, она всю следующую неделю мучалась кошмарами.

Наконец, в полном отчаянии она решилась подать Киму сигнал тревоги. Она поставила горшок на подоконник, налила себе двойной виски и закурила. Она надеялась, что «доверенное лицо» явится скоро. Начинало темнеть.

Менее чем через час в дверь позвонили. Вошел коренастый лысеющий молодой блондин. Он небрежно оперся на косяк двери и спросил с сильным славянским акцентом:

— Вы хотели меня видеть, миссис Филби?

Это был сотрудник советского посольства.

С этого момента Элинор Филби вынуждена была считаться с тем, что ее муж находится в Советском Союзе. Как это могло случиться? Как мог Ким Филби — сын знаменитого отца, выпускник Вестминстера и Кембриджа, человек, получивший в войну орден из рук короля Георга VI, — связать свою судьбу с врагами своей родины? Ответы, полученные из самых авторитетных источников, включая западные разведслужбы, звучат парадоксально. Ким Филби — типичное воплощение заблуждений и бессердечия целого поколения эпохи войн и революций. Ким был в общем-то порядочным человеком и в более благоприятный исторический период мог бы стать тем, кем хотел — героем.

Он родился в Нью-Дели в Индии в первый день 1912 года и был единственным сыном покойного Гарри Сент-Джона Бриджера Филби, в то время чиновника английской администрации в Индии, позднее ставшего самым знаменитым арабистом нашего века после Т. Э. Лоуренса. Киму не исполнилось и десяти лет, когда его отец стал министром внутренних дел Месопотамии (ныне Ирака), советником самого Уинстона Черчилля и главным представителем британского правительства в Трансиордании (ныне Иордании); позднее он был могущественным советником короля Ибн Сауда и исследователем Аравийской пустыни. Он всюду появлялся в характерном арабском одеянии и даже стал мусульманином, приняв имя Хадж Абдаллах.

Но бесстрашный авантюрист был в то же время эгоистичным тираном. Он терроризировал Кима, который даже стал заикаться из страха перед отцом. На ужасные воспоминания детства накладывались безапелляционные высказывания отца, который презирал британскую бюрократию и всячески поносил официальную политику на Ближнем Востоке. В 1940 году он даже попал в тюрьму за открытое неприятие военных усилий союзников. Вот первый ключ к позднейшему поведению Кима — он унаследовал отцовскую ненависть к британскому правящему классу.

В 1931 году Ким начал учиться в Тринити-колледже Кембриджского университета. Современному американцу трудно понять всю глубину неприятия британского истеблишмента, которое в те годы охватило большинство английских интеллектуалов. Антипатриотизм был не просто терпим, он стал моден. Марксизм не просто был иконой иметь членский билет коммунистической партии почиталось за честь.

Разведчики считают, что Ким был вовлечен в компартию во время учебы в Тринити-колледже, причем с условием хранить свои убеждения в тайне. Подробностей его вербовки мы не знаем, но в общих чертах это, видимо, выглядело так. Соучениками Кима в Кембридже были Дональд Маклин и Гай Берджесс, оба убежденные марксисты. Маклина он почти не знал, но перед Берджессом преклонялся. Берджесс считался подающим надежды историком, и многие характеризуют его как самого способного студента того времени. Более того, он оказывал чуть ли не сверхъестественное влияние практически на всех, с кем сталкивался: своим неисчерпаемым запасом едких метафор и зубодробительных эпиграмм он мог разбить в пух и прах любого критика. При всем своем выдающемся интеллекте Берджесс был еще пьяницей, хулиганом и безудержным гомосексуалистом. В карманах он носил немыслимое количество чеснока и беспрестанно жевал его; позднее Берджесса подозревали в алкоголизме.

Таков был этот романтический «герой», который, по всей видимости, и уговорил Кима Филби вступить в его партию, а позднее сделался его злым гением.

Филби окончил Кембридж в 1933 году, путешествовал по Европе, стал журналистом, женился. Его репортажи отнюдь не были просоветскими, скорее наоборот, но его первая жена Лиза, крепкая польская девушка с горящими глазами, была убежденной коммунисткой. В начале гражданской войны в Испании, в 1936 году, они превратили свою квартиру в Париже в пункт вербовки добровольцев для республиканцев. Западные разведчики считают, что первая жена втянула Филби в работу на разведку Коминтерна и что он выполнял задания республиканцев, когда в качестве корреспондента «Таймс» побывал в тылу генерала Франко. Однако в своих репортажах он не поддерживал ни одну из сторон, только правильно предсказал победу франкистов. В 1938 году они развелись с Лизой; сейчас она живет за «железным занавесом» замужем за крупным партийным деятелем.

Филби хотел участвовать во второй мировой войне, но из-за заикания его не приняли на курсы офицеров запаса. Друзья устроили его на хорошую должность в 5-м отделе МИ-6 (МИ-6 — разведывательная служба, которая занимается шпионажем и контршпионажем за пределами Великобритании. МИ-5 служба внутренней безопасности занимается борьбой с подрывной деятельностью и контрразведкой внутри страны). Вступая в эту организацию, Филби якобы чистосердечно признался в своих прежних связях с коммунистами, в том числе во время испанской войны. В период, когда Советы были союзником и антифашизм любого сорта считался патриотичным, прошлое — в той степени, в какой он его открыл — не поставили ему в вину. В 5-м отделе МИ-6 ему поручили руководить агентами двойниками, проникать во вражеские разведслужбы и, как это ни смешно, подбрасывать Советам ложную информацию. Очень скоро его признали блестящим работником.

Сейчас британское правительство считает, что Филби был завербован советской разведкой и передавал русским секретную информацию уже во время войны; что именно он передал, установить уже невозможно. Поскольку поддержание связи с советскими разведчиками входило в его официальные обязанности, частые и открытые контакты с ними не вызывали подозрений. В конце войны он был награжден орденом Британской империи.

Звезда Кима продолжала восходить. Многие знающие люди предсказывали, что со временем он станет главой британской разведки. Есть свидетельство, что Советы положили глаз на Филби, еще во время его учебы в Кембридже, терпеливо ожидая, когда он дорастет до важных постов в МИ-6. В 1947 году его направили в Стамбул[6] первым секретарем посольства — он считался дипломатом, но фактически занимался разведкой на юго-западном фланге России. В 1949 году его перевели в Вашингтон, где в должности первого секретаря он отвечал за связь с американским правительством по вопросам безопасности и имел частые и тесные контакты с госдепартаментом, министерством обороны и ЦРУ. Некоторые американские официальные лица подозревают, что Филби, будучи в Вашингтоне, передавал русским секреты США. Другие, знакомые с его делом, не верят в это. Они доказывают, что поскольку русские были заинтересованы в продвижении Филби на самые высшие посты в британской разведке, они не хотели преждевременно ставить его под угрозу; лучше было бы подождать, а потом извлечь из Кима максимальную пользу.

В это время, в августе 1950 года, снова сошлись пути Гая Берджесса и Кима Филби. Берджесс стал вторым секретарем посольства в Вашингтоне. Их дружба возобновилась с прежним пылом, и вскоре эта пара сделалась завсегдатаями вечеринок в Джорджтауне, общаясь со знаменитостями и поглощая огромные количества шотландского виски. Берджесс даже поселился в доме Филби, усугубив тем самым кавардак, который и без того царил там из-за психической болезни жены Кима.

Со временем поведение Берджесса, которое всегда было несколько странным, перешло грань истерии. Он был убежден, что Соединенные Штаты вот-вот развяжут третью мировую войну, и высказывал эти взгляды не только за коктейлем, но и в письменных донесениях. (Как ни странно, Филби никогда не разделял патологический антиамериканизм Берджесса.) Среди неадекватных поступков Берджесса числились публичная драка с известным газетным обозревателем, три задержания за превышение скорости, а однажды он попал в аварию в обществе бродяги-гомосексуалиста, о чем полиция составила протокол. Это переполнило чашу терпения посла, сэра Оливера Фрэнкса, который давно требовал от начальства убрать Берджесса. Но еще до того, как телеграмма посла ушла в Лондон, Филби узнал от своих знакомых американских чиновников, что ФБР подозревает Берджесса и Маклина в шпионаже в пользу СССР. Он поспешил известить своего друга. В апреле 1951 года Берджесс поспешно уехал из США без разрешения посла, а добравшись до Англии, предупредил Маклина. Британской службе безопасности не хватало людей, чтобы следить за всеми подозреваемыми; хвост за Берджессом и Маклином оказался неэффективным, и несколько недель спустя оба дипломата сумели бежать в Россию.

После исчезновения Берджесса и Маклина британская разведка усиленно допрашивала Филби о его роли в этом деле. Он уверял, что его действия диктовались только кастовыми связями старых друзей — он просто передал Берджессу, что против него выдвинуты смехотворные, как он считал, обвинения со стороны ФБР — ведомства, известного частыми необоснованными нападками на людей. Филби заявил, что обвинения ФБР против Берджесса и Маклина содержались в рутинной докладной, которая покоилась в куче столь же бездоказательных бумаг.

По словам Филби, Берджесс случайно зашел к нему в кабинет, как раз когда он только что прочел эту докладную. В таких обстоятельствах Филби казалось вполне естественным пожаловаться Берджессу: «Можешь представить, какую очередную чушь несет ФБР? Они говорят, что ты советский шпион!» Как заявил Филби, Берджесс воспринял это известие совершенно спокойно и весело хохотал вместе с ним. Но из посольства ушел в тот день рано. Вернувшись домой, он обнаружил, что Берджесс исчез, оставив после себя полнейший разор. Филби утверждал, что после этого ему пришло в голову, что Берджесс действительно может быть шпионом, и он немедленно доложил об исчезновении друга — и о собственной неосторожности — британскому послу.

Почему Филби поставил под угрозу свою карьеру в английской разведке — с серьезной перспективой возглавить ее, — признавшись, что предупредил Берджесса? У него не было выбора: он единственный во всем посольстве читал материалы ФБР. Он рискнул, и его объяснениям действительно поверили. Поэтому когда Берджесс и Маклин сбежали, посол в Вашингтоне стал на защиту Филби, заявляя, что любой британский джентльмен в подобных обстоятельствах точно так же поступил бы со старым однокашником. В молодости многие из чиновников сами флиртовали с коммунизмом; они понимали мотивы Филби, учитывали их и считали, что такие тонкости неотесанным американцам не понять.

Между тем ФБР и ЦРУ рвали и метали. «Уберите Филби, или мы не будем давать вам секретных материалов», — потребовал генерал Уолтер Беделл Смит, тогдашний директор ЦРУ. Поскольку американцы владели множеством секретов, например, по ядерной технике, англичане не могли пренебречь такой угрозой. В июне 1951 года Филби был отозван в Лондон и уволен.

После этого почти год он жил в бедности со второй женой и пятью детьми в доме своей матери в Кенсингтоне. Изредка старые друзья подбрасывали ему какую-нибудь временную работу. Он пытался зарабатывать, сочиняя тексты за номинальных авторов, опустился даже до того, что анонимно составлял генеалогию какой-то семьи.

Хотя американцы занимали жесткую позицию в деле Филби, многие крупные английские чиновники считали, что с ним обошлись вопиюще несправедливо, распяв на кресте маккартизма. Тем не менее руководство британской разведки с самого начала придерживалось мнения, что Филби был не просто «третьим», а что он и сам советский агент. Расследуя прошлую деятельность Филби, они обращали пристальное внимание на его связи с Советами во время войны. Былую близость с русскими руководство МИ-6 еще могло простить — ведь некоторые из его лучших оперативников некогда состояли в компартии, — но им казалось, что обстоятельства, сопровождавшие неосторожность Филби в деле Берджесса, слишком уж любопытны, чтобы просто подшить их в досье и забыть.

Пока Филби несколько лет жил в полуизгнании, МИ-6 составляла сценарий, позволявший извлечь максимальную выгоду из его дела и использовать его самого для достижения не самых благовидных целей.

Шпионаж — самое скользкое из преступных деяний: он просто требует от нарушителя закона собирать информацию, которой тот и так владеет на законном основании. Только передавая эту информацию на сторону, шпион совершает преступление и подвергает себя опасности разоблачения. Зато в его распоряжении все уловки самой таинственной профессии, и поймать его с поличным никогда не бывает легко. Подозреваемому следует дать полную свободу действий, чтобы он выдал себя, а поскольку его шаги обычно не вызывают сомнений и на первый взгляд безвредны, их зачастую невозможно классифицировать как шпионаж. Более того, когда слежка уже позволила разоблачить человека как шпиона, его надо не трогать, чтобы выявить сеть, в которую он входит. Ведь контрразведывательные службы интересуются не отдельными шпионами, а шпионскими сетями.

Расследование дела Филби не сводилось только к сбору дополнительных сведений по делу Берджесса — Маклина. Руководство британской разведслужбы считало, что необходимо вернуть Филби на работу и тогда уже следить за его действиями. Он не мог заниматься шпионажем в Англии, значит, следовало направить его туда, где Советы активно действовали и он мог бы представлять для них пользу. Почему бы не в арабский мир? Там Филби мог бы использовать отцовскую репутацию, собственные глубокие познания по Ближнему Востоку и имел бы свободу передвижения. В арабских странах господствовали нейтральные настроения, поэтому он был бы принят там в высшем обществе и мог бы легко собирать нужные сведения — если бы действительно такова была его цель. Иными словами, английская разведка решила отправить Филби на Ближний Восток в надежде, что он не только выдаст себя, но и выведет на руководителей советской разведывательной сети в арабском мире.

Как МИ-6 срежиссировала эту весьма рискованную интригу? Это было непросто. Для осуществления плана понадобилась бездна времени — более пяти лет прошло между увольнением Филби из английской разведки и его появлением на Ближнем Востоке, ибо преждевременный шаг мог бы возбудить его подозрения. МИ-6 пришлось выдержать ожесточенную борьбу с МИ-5, которая хотела обязательно оставить Филби в Англии. Были и другие трудности: требовалось найти частную фирму, которая предложила бы Филби работу на Ближнем Востоке, и прежде всего он не должен был догадаться, что его используют как пешку.

МИ-6 уже была готова действовать, когда полковник Маркус Липтон, член парламента от лейбористской партии, выступая в палате, публично назвал Филби «третьим человеком». 7 ноября 1955 года, отвечая на его запрос, министр иностранных дел Гарольд Макмиллан заявил: «Не обнаружено никаких свидетельств в пользу того, что он несет ответственность за бегство Берджесса и Маклина. Находясь на государственной службе, он добросовестно и инициативно исполнял свои обязанности. Я не имею оснований утверждать, что господин Филби когда-либо предавал интересы своей страны, или считать его так называемым третьим человеком, если таковой действительно существовал».

Когда идет следствие по подозрению в шпионаже, менее всего следует ожидать от правительства прямых ответов; напротив, вероятна двусмысленность, если не откровенная ложь. Макмиллан знал, что Филби находился под сильнейшим подозрением, но оправдал его в парламенте по специальной просьбе разведывательной службы, что впоследствии нанесло сильнейший удар по его собственному престижу[7]. Однако предварительно он согласовал свое заявление с лидерами лейбористской оппозиции, по крайней мере, отчасти объяснив его причины. Несколько дней спустя полковник Липтон снял свои обвинения против Филби, и МИ-6 могла беспрепятственно осуществлять свой план.

Следующей весной некий высокопоставленный чиновник МИД — опять-таки по поручению МИ-6 — связался с редакцией «Обсервера» и предложил направить Филби на Ближний Восток в качестве корреспондента. Руководству «Обсервера» с самого начала дали понять, что Филби находится под подозрением, хотя доказательств нет; их убедили взять его на работу, потому что тем самым они либо действуют как патриоты, содействуя британской разведке, либо оказывают помощь жертве маккартизма, смотря как повернется дело. (Неизвестно, была ли подобным образом извещена редакция «Экономиста»; они, видимо, приняли на работу Филби потому, что это сделал «Обсервер».) К счастью для руководства разведки, Филби сам уже просился в «Обсервер», поэтому вряд ли он удивился, что редакция посылает его в регион, специалистом по которому он считался. В сентябре 1956 года, в разгар суэцкого кризиса, Филби прибыл в Бейрут.

Вскоре после его появления там некий английский дипломат признался нескольким известным англичанам и американцам, жившим в Бейруте на положении частных лиц, что Филби, возможно, связан с коммунистами и что власти будут благодарны за любые сведения, подтверждающие это подозрение. Таким образом, с самого начала своего пребывания на Ближнем Востоке Филби находился под «негласным наблюдением», как он это называл. Практически это свелось к тому, что Кима время от времени приглашали на коктейли, и ничего не дало. Слежка самой МИ-6 также не дала результатов.

Одним из американцев, которых просили доносить на Филби, был Сэм Поп Брюэр, ближневосточный корреспондент «Нью-Йорк таймс». В 1957–1958 годах Брюэр и его жена Элинор часто виделись с Кимом. Подобно другим, осуществлявшим «негласное наблюдение», они пришли к выводу о его абсолютной безвредности. В качестве корреспондента двух престижных журналов он имел некоторые основания и немалые возможности интересоваться не совсем открытыми британскими и американскими делами. Но, появляясь изредка в посольстве, Филби не проявлял особой любознательности и ни разу не попался на приманки, которые ему подбрасывали.

Первое время по прибытии в Бейрут Ким всячески старался не пить, но с течением времени вернулся к этой пагубной привычке и стал жить как все, что едва ли было хорошим прикрытием для шпиона. «Если он русский агент, то не самый хороший», — заметил как-то один западный чиновник. «Побольше бы таких советских шпионов, как он», — вторил ему другой. Последний комментарий был вызван тем, что на одном дипломатическом обеде Ким явно перебрал и шлепнул по заду жену французского посла. Это вовсе не значит, что Филби был таким уж донжуаном. В Бейруте единственный роман у него был с женой его друга Сэма Попа Брюэра. Это не было безрассудной вспышкой: Элинор была далеко не красавицей и ей, как и Киму, уже исполнилось сорок пять. Пока длился этот роман, Ким, Элинор и Брюэр часто появлялись вместе в обществе. Ким стал завсегдатаем в доме Брюэра и часто ездил вместе с ним по редакционным заданиям. Эта дружба была самым бесцеремонным образом прервана весенним утром 1958 года незадолго до вспышки гражданской войны в Ливане. Как рассказывали знакомые, трое наших героев пили кофе на террасе отеля «Сен-Жорж». И вот под сенью величественных гор, омываемых шелковистыми водами Средиземного моря, Ким вдруг решился. Брюэр и Элинор бранились между собой. Ким, заметно нервничая, выпалил:

— Элинор, д-давай ск-кажем ему.

— Что скажем? — удивился Брюэр.

— М-мы с Элинор х-хотим пож-жениться.

— Ты хочешь сказать, воскликнул Брюэр, — что просишь руки моей законной жены?

— В-вроде т-того.

Элинор улетела в Мексику, чтобы быстро оформить развод. Филби остался в Ливане писать о гражданской войне, а Брюэра вскоре перевели в Нью-Йорк.

После свадьбы Ким и Элинор начали обмениваться приглашениями с бейрутскими сильными мира сего. Вернее, не столько сильными, сколько известными — учеными-арабистами, иностранными корреспондентами, университетскими профессорами и дипломатами. Это было блестящее общество, и разговоры в нем — преимущественно на английском, реже на французском и почти никогда на арабском, даже с арабами, — были не менее изысканны, чем в лучших салонах Парижа или Лондона. Я часто встречал Кима на этих посиделках и, подобно большинству его знакомых, испытывал к нему сочувствие наряду с раздражением. Как-то у себя дома я пытался представить Кима двоим атташе советского посольства. Ким отстранился с выражением ужаса на лице, воскликнув: «О нет! Н-не хочу им-меть н-ничего общего с русск-кими». Эта нехарактерная для Кима выходка немало поразила меня и других присутствующих, но я тогда не придал ей особого значения. Сейчас-то мне кажется неоправданным, что Ким так откровенно привлекал внимание к своему прошлому. Гораздо естественнее было бы холодно поздороваться с русскими, а потом незаметно отойти.

Осенью 1962 года все, имевшие отношение к делу Филби, были уверены, что если он когда-то и был советским шпионом, то его уже давно не задействуют и что, в крайнем случае, он изредка сообщает Советам информацию общего характера. Однако в это время произошло нечто, оживившее прежние подозрения.

А случилось вот что: Филби вдруг попытался завербовать агента для британской разведки. Он сблизился с известным арабским политиком, навязал ему свою дружбу, а потом, заикаясь, предложил достопочтенному джентльмену «некоторым образом» оказывать услуги правительству Ее Величества. Это было недвусмысленное предложение о передаче информации. Араб не поверил своим ушам, но не прервал разговора, и Ким чуть ли не начал совать ему деньги. Выходило так, будто политик уже работает на английскую разведку.

Когда политик рассказал об этом странном разговоре сотруднику службы безопасности, МИ-6 пришла к выводу: вполне вероятно, что Филби вербует агентов для советской разведки, внушая им, что они будут работать на англичан. На фоне этой гипотезы многие действия Филби за пределами Ливана — частые поездки в Сирию, Иорданию и Саудовскую Аравию, основательные знания о положении в нефтяной промышленности и странные контакты с саудовскими роялистами и республиканцами[8] — вдруг начали складываться в зловещую картину.

Британская разведка решила установить за Кимом постоянную слежку. Поскольку она в это время отслеживала не менее дюжины других, а агентов было немного, пришлось обратиться за содействием к полковнику Джалбуту, главе ливанской тайной полиции.

Англичане вышли на нужного человека. Джалбут — выдающийся розыскник, один из лучших контрразведчиков в мире. Бейрут, подобно всем арабским столицам, буквально полон всевозможными интригами; не имея мощного технического оснащения ФБР и Скотланд-Ярда, Джалбут тем не менее всегда был в курсе самых изощренных махинаций спецслужб великих держав в Ливане. Полковник уже немало знал о Филби и еще за год до того включил его в список подозрительных лиц.

Слежка ливанцев за Филби вскоре дала интереснейшие результаты. Люди полковника Джалбута установили, что англичанин ведет двойную жизнь, бесцельно разъезжая по городу, чтобы сбросить «хвост», и встречается с подозрительными личностями в самых неожиданных местах.

Агент тайной полиции заметил, как два вечера подряд Филби выходит на террасу своей квартиры, смотрит на часы, стоит по несколько минут, снова смотрит на часы, а затем начинает размахивать в воздухе каким-то темным предметом.

По указанию начальника этот агент купил очки «Поляроид» и следующим вечером занял свой пост. Около полуночи Филби появился на веранде и начал передавать информацию «черным светом».

Дальше попытались установить, кто же принимает сообщения от Кима. Его дом находится на горе, и терраса видна буквально из тысяч окон в Бейруте, не говоря уже о судах в гавани. Тем не менее широкий поиск позволил схватить неряшливого маленького армянина, который сознался, что принимает сигналы Филби и транслирует их другому посреднику.

К несчастью, армянин мог повторить сигналы Филби, но не понимал их смысла, и ни ливанская тайная полиция, ни британская разведка не сумели их расшифровать. Англичане попросили ливанцев подержать армянина в тюрьме, чтобы прервать связи Филби и вынудить его искать прямого контакта с резидентурой. Этот ход оказался успешным. Не получая в течение месяца ответа на свои сообщения, Филби нарушил первую заповедь разведчика — обратился непосредственно к руководству.

Поздно ночью он вышел из дому, сел в такси и поехал в оживленный район ночных клубов. Выйдя из такси, он быстро прошел к улице с односторонним движением, которая вела в противоположную сторону, взял другое такси и подъехал к телефону-автомату на другом конце города. После краткого разговора он еще несколько раз менял такси, пытаясь оторваться от слежки высокопрофессиональным образом. Однако агенты сопровождали его до бедного квартала Фурнэш-Шебак. Филби вышел из такси и поднялся в квартиру над армянским кондитерским магазином.

Несколько минут спустя туда вошел сотрудник советского посольства — коренастый лысеющий блондин, тог самый, который появился на квартире миссис Филби, когда она выставила цветок в окне.

Подробности свидания в кондитерской лавке остаются неизвестными, но ливанцы решили больше не заниматься этим делом. Полковник Джалбут решил, что Филби втянут в какую-то интригу между Востоком и Западом, которая непосредственно не затрагивает Ливан, а люди ему были нужны для наблюдения за двадцатью или тридцатью деятелями, интересовавшими его в значительно большей степени. Но англичане не отступались. В конце 1962 года они решили напрямую дать понять Филби, что против него существуют подозрения. Филби, видимо, уже почувствовал, что за ним ведется слежка, поскольку его жена Элинор некогда состояла в группе «негласного наблюдения». Теперь из Лондона прилетели двое высокопоставленных контрразведчиков и допрашивали его так, чтобы у него не осталось сомнений в том, что им многое известно о его подпольной деятельности; его ответы они сочли неубедительными, противоречивыми и, по всей видимости, свидетельствующими против него. Однако англичане не могли арестовать Филби на чужой территории и не имели оснований требовать от Ливана его выдачи; то, что он менял такси и посетил среди ночи армянскую кондитерскую, не нарушало здешних законов. Измена Великобритании не считалась преступлением в Ливане.

Тем не менее издерганный и затравленный Филби не мог не понимать, что игра закончена. Что он мог сделать? У него были на иждивении жена и несколько несовершеннолетних детей. Писать он ничего не мог, понимая, что «Обсервер» и «Экономист» его уволят. Оставалось выбирать из двух вариантов: покончить с собой — или бежать. В тот вечер, когда происходил обед у Бальфур-Поля, он сбежал. Бегство, хотя и поспешное, было, по всей видимости, добровольным. Полковник Джалбут несколько недель разыскивал свидетеля, который видел, как человек, по описанию похожий на Филби, в сопровождении двоих здоровяков взошел на борт русского судна «Долматове». Еще до рассвета 24 января оно покинуло бейрутский порт, держа курс на Одессу.

После исчезновения мужа Элинор Филби колебалась между полной искренностью и глухим молчанием в своих отношениях с британским посольством в Бейруте. Только в апреле, получив «оперативный план» бегства из Ливана на борту чешского самолета, она решилась просить помощи и рассказала сотрудникам посольства о всех полученных от Кима посланиях. В мае английские и ливанские власти устроили тайный отъезд Элинор из Бейрута с двумя младшими детьми Филби. Детей она оставила в Лондоне у родственников Кима, а сама поехала в Нью Йорк навестить свою дочь Анну, которая возвратилась в Америку и жила у отца — Брюэра. Вернувшись в Англию, Элинор оказалась на грани нервного срыва и никуда не выходила.

1 июля, опасаясь, что Советы выставят Филби на пресс-конференции в Москве, британское правительство публично опровергло свои прежние заявления и признало, что Филби был «третьим» в деле Берджесса — Маклина и что он работал на Советы «еще до 1946 года». Это заявление вслед за скандалом по делу Профьюмо потрясло всю британскую систему власти. В парламенте скрестили шпаги премьер-министр Макмиллан и лидер лейбористской партии Гарольд Вильсон; со скамей оппозиции раздавались требования представить полную информацию по этому делу вперемежку с обвинениями Макмиллана в том, что он либо негодяй, либо идиот, либо то и другое вместе. Премьер-министр, связанный обязательством молчания перед секретными службами, мог только повторять: «Надеюсь, палата поймет опасность публичного обсуждения этих вопросов». Только когда Макмиллан информировал Вильсона о подоплеке дела, лидер оппозиции согласился, что дальнейшее обсуждение не в интересах страны. 30 июля «Известия», наконец, сообщили, что Советский Союз предоставил Филби политическое убежище.

Мораль дела американского сержанта-предателя Джека Данлапа состоит в том, что вовсе, не нужно было подбираться к чиновникам высокого уровня, чтобы завладеть наисекретнейшей, информацией. В сложнейшем механизме современной бюрократии, где огромные количества документов циркулируют между ведомствами, их сортируют, раскладывают и подшивают тысячи мелких клерков и курьеров, которые в большинстве случаев понятия не имеют об их содержании. Если даже им придет в голову читать такие документы, они скорее всего ничего не поймут. Если бы сержант Данлап, который в начале 60-х годов заработал чуть ли не целое состояние, фотографируя секретные американские документы для советской разведки, дожил до допроса в ФБР, вряд ли он смог бы вспомнить хотя бы внешний вид этих документов, не говоря уже о содержании.

Солдаты вытянулись по стойке смирно и выпустили двадцать один залп в летнее небо. Трубач сыграл отбой, звуки горна печально прокатились по Арлингтонскому национальному кладбищу, отражаясь от поросших травой холмиков. Рядовые, несшие гроб, торжественно сняли с него флаг, аккуратно сложили и поднесли рыдающей вдове. Так в виду Капитолия, совсем рядом с местом, где вскоре нашел успокоение Джон Ф. Кеннеди, Америка 25 июля 1963 года похоронила одного из самых опасных в своей истории шпионов.

В течение пяти лет сержант Джек Э. Данлап, имя которого поныне неизвестно большинству американцев, служил в самом засекреченном из всех правительственных ведомств — Агентстве национальной безопасности. Почти половину этого времени, судя по доступным теперь данным, он снабжал секретами Америки советских агентов за наличный расчет.

До того, как Данлап лишил себя жизни в страхе перед арестом, он преспокойно жил под самым носом дремлющих контрразведчиков. В течение трех лет он был завсегдатаем дорогих отелей и яхт-клубов от Нью-Джерси до Флориды, обзаведясь сначала мощным катером, затем гоночной яхтой, «ягуаром» и лотошницей.

Между тем долговязый сержант продолжал работать курьером за 100 долларов в неделю. Пока не стало слишком поздно, никому не приходило в голову поинтересоваться, за счет чего он так разбогател, и никому не казалось странным, что он приезжает на службу в «кадиллаке».

Поскольку против него не было выдвинуто официальных обвинений, военные власти вынуждены были согласно закону удовлетворить просьбу вдовы и похоронить сержанта в Арлингтоне — на кладбище, предназначенном для погибших на поле боя. Но захоронить итоги следствия по его делу не удалось, ибо самоубийство Данлапа в возрасте тридцати пяти лет оставило без ответа многие вопросы, например, какие именно секреты он выдал и как ему удавалось так долго оставаться безнаказанным?

Министерство обороны США, хотя и заявило, что располагает доказательствами того, что Данлап шпионил в пользу русских за плату, отказалось оценить причиненный им ущерб. Не все оказались столь упорными. «Он ободрал нас, как липку», жаловался один высокопоставленный чиновник.

Чтобы понять, как развивалась короткая, но счастливая жизнь Джека Э. Данлапа, начнем с описания места, где он служил — привольно раскинувшихся на окраине Форт-Мида, штат Мэриленд, всего в тридцати километрах от столицы страны, сверкающих бетонных зданий Агентства национальной безопасности (АПБ). Не считая похожего на пещеру Пентагона и громадного нового здания Госдепартамента, этот П-образный комплекс является крупнейшим строением в районе Вашингтона. По длине его главного коридора свободно уместятся три футбольных поля, а по количеству проводов в стенах с ним вообще не сравнится ни одно здание в мире. Хотя это очень заметное сооружение, мало кто из туристов слышал о нем и уж точно ни один не был внутри. Путь им преграждает днем и ночью отряд отборных морских пехотинцев, вооруженных до зубов и патрулирующих четыре въезда, и забор из трех рядов колючей проволоки, между которыми натянуты металлические полосы под напряжением.

Это, как сказано в отчете комитета конгресса, «самое секретное из всех учреждений», куда таинственнее, чем широко разрекламированное ЦРУ Его задача заключается в том, чтобы подслушивать все коммунистические линии связи, которые только может охватить мощнейшее электронное оборудование. Информация в штаб-квартиру АНБ поступает от тайных агентов, подключений к кабелям и буквально тысяч станций радиоперехвата во всех концах земного шара на суше, на борту кораблей и самолетов, на кружащих по орбитам спутниках. В подвале урчат самые быстродействующие вычислительные машины, пытаясь вскрыть шифры коммунистических, а заодно и всех прочих правительств.

Благодаря своему ключевому положению в системе национальной безопасности АНБ посвящено в самые тщательно охраняемые государственные тайны. Сообщается, что агентство, среди прочих задач, должно определять точное местонахождение каждой воинской части коммунистических стран, известной на Западе. Оно также занимается разработкой и постоянным обновлением собственных шифров США как утверждает Пентагон, до них сержант Данлап не мог добраться.

Всякий гражданский, желающий попасть на работу в АНБ, должен пройти строжайшую проверку, условия которой постоянно ужесточаются после ряда обескураживающих провалов в последние годы. В 1954 году дешифровщик АНБ был осужден за передачу секретов правительству Голландии, в том числе неприятной информации о том, что агентство читает союзные голландские шифры. Он признал себя виновным по менее тяжелому пункту обвинения и получил четыре с половиной года тюрьмы. В 1957–1959 годах в штаб-квартире агентства работал не вполне нормальный специалист по Арабскому Востоку, который сбежал затем в Советский Союз. А летом 1960 года двое математиков из АНБ Уильям Мартин и Берной Митчелл — исчезли во время отпуска и оказались на Кубе, откуда на борт у русского траулера перебрались в СССР, где на пресс-конференции усиленно разоблачали свою страну и свое родное учреждение.

Следствие выяснило, что Мартин и Митчелл были гомосексуалистами, а эго обстоятельство должно было бы своевременно насторожить службу безопасности Но заместитель директора АПБ по кадрам Морис Клайн настаивал на том, что «система обеспечения безопасности у нас не хуже, чем в самых секретных ведомствах». Не поверив ему, следователи из конгресса установили, что сам Клайн фальсифицировал некоторые документы в собственном личном деле. Его выгнали, а в АНБ приняли план усиления бдительности из двадцати двух пунктов. Новый шеф безопасности уволил 26 сотрудников, подозреваемых в сексуальных извращениях, и в середине 1962 года бодро рапортовал конгрессу, что заново проверил подноготную всех, кто служит в агентстве.

Тем не менее для тысяч военнослужащих, работавших в АНБ, в том числе сержанта Джека Э. Данлапа, планка была отнюдь не столь высокой. В отношении их просто принимались на веру данные армейских кадровиков о надежности. В отличие от гражданских служащих, сержант не проходил проверку на полиграфе (детекторе лжи).

Поначалу не было никаких оснований сомневаться в его лояльности. По всем обычным меркам Данлапа было трудно заподозрить в шпионаже. Он выглядел обыкновенным середнячком, который жил с женой и пятью детьми в обыкновенном домике в обыкновенном пригороде. Джек Данлап родился в Луизиане, воевал в Корее, был ранен и награжден за «доблесть под огнем врага и преданность воинскому долгу». Явно склонный к авантюризму — не доучившись в школе, он сбежал и нанялся матросом на торговое судно, он тем не менее трижды за время бессрочной военной службы отмечался медалью за примерное поведение.

В апреле 1958 года его направили в АНБ в составе армейского контингента, приданного этому ведомству. Сначала он был водителем у генерал-майора Гаррисона Кловердейла, заместителя директора и начальника штаба АНБ. Позднее он перешел на должность, которая в документах Пентагона именуется «делопроизводитель-рассыльный». Некоторые утверждают, что он был неприметным клерком, собиравшим документы для уничтожения. Другие заявляют, что он был курьером, носившим строго секретные документы от одного начальника к другому. У ответственных работников в подобных ведомствах доступ к таким бумагам строго ограничен рамками того, что им следует знать, но трудно контролировать безликих клерков и курьеров, вращающих колесо бюрократической мельницы. Как ни странно, они часто видят документы, о которых их начальники не имеют представления.

Не было никаких оснований подозревать Данлапа в опасных политических взглядах. Он настолько не интересовался политикой, что даже не ходил голосовать, и никто не слышал от него критических высказываний в адрес своей страны. Он был не обычным шпионом, а скорее предприимчивым продавцом краденой информации.

Представитель Пентагона заявил, что Данлап хвастался своей жене, будто «за первый год» имел дополнительный доход от 30 до 40 тысяч долларов — значительно больше, чем получает министр обороны.

Даже Пентагону точно не известно, как и когда Данлап начал торговать секретами. Ясно только, что он давно уразумел: невозможно осуществить Великую американскую мечту на 100 долларов в неделю. Он даже подрабатывал по ночам на местной заправочной станции, качая бензин за доллар в час. За такие деньги трудно было получить то, что расписывалось в красочной брошюре агентства. «Сотрудники АНБ, — утверждалось там, — это жизнелюбы, готовые пользоваться на полную катушку возможностями отдыха и развлечений в окружающих местах… Вашингтон… Чесапикский залив — мекка водного спорта… Аннаполис с его зданиями колониального периода».

В середине 1960 года, проработав свыше двух лет в АНБ, Данлап занялся совершенно другим приработком, и его благосостояние резко возросло. В мае он купил подержанный автофургон, который зарегистрировал на имя жены, как и большинство позднейших приобретений. На этой машине он принялся активно изучать близлежащую «мекку водного спорта». Уже в следующем месяце он смог выложить 3 400 долларов за одиннадцатиметровый катер с каютой, баром и камбузом.

Таким было начало головокружительных приобретений и приключений. Под влиянием минутного побуждения Данлап раздавал стодолларовые бумажки совершенно незнакомым людям. Он заплатил 2 000 долларов за ремонт катера, одарив затем рабочих неслыханными чаевыми. Его импульсивность вошла в легенду: когда соседи упрекнули его, что задний двор у него запущен, он тут же дал отпор. «Я отгорожусь от них стеной, — хвастался он друзьям, — и никто ничего не увидит». Через несколько дней участок Данлапа был обнесен высоченным забором из шлакоблоков. Об этой «великой стене» только и было разговоров в пригороде Глен-Берни, штат Мэриленд.

Несколько позднее Данлап впервые появился на собрании братства фанатиков водных гонок, именуемого «Яхт-клуб Стони-Крик». Новичок небрежно извлек пачку банкнот и широким жестом дал понять, что ставит всем выпивку. «Раньше каждый платил за себя, — поясняет один местный бизнесмен. Мы были потрясены». В поисках скоростной яхты Данлап напал на хозяина «Бобо» — изящного глиссера, который недавно поставил мировой рекорд для судов своего класса — 107,7 миль в час. Сержант отсчитал запрошенные 1 500 долларов из пачки, погрузил яхту на прицеп и потащил их за своим «ягуаром» в сторону Чесапикского залива.

Данлап сделался притчей во языцех на восточном побережье Мэриленда, где людей трудно чем-нибудь удивить. Этого долговязого весельчака всегда можно было найти на одной из его скоростных яхт или машин, часто в женской компании. Неунывающий, легко приспосабливающийся к обстоятельствам, он требовал себе самое лучшее. Как-то он послал двух приятелей в Нью-Йорк, оплатив им расходы, чтобы они порылись на складе итальянских катерных винтов ручной работы и привезли ему самые красивые. Данлап обожал разыгрывать из себя таинственного крупного деятеля. Как ни смешно, именно полнейшая секретность в АНБ способствовала распространению легенды, будто его малый чин служит прикрытием очень ответственной должности.

На вопрос о происхождении его богатств у Данлапа всегда был наготове ответ — каждый раз новый. Одному приятелю он признавался, что владеет землей, в которой нашли ценный минерал, применяемый в косметике. До соседей доходили слухи, что он унаследовал большую плантацию в Луизиане: то-то удивился бы его отец, смотритель моста в доках. Другим ухмыляющийся Данлап скромно признавался: «Я получил кое-какое наследство».

Изучая достопримечательности Аннаполиса колониального периода, Данлап начал встречаться с эффектной блондинкой в этом городе. Подобно многим знавшим его, Сара — назовем ее так — была очарована энергичным повесой. «Он все время куда-то мчался, — вспоминает она. — Сегодня на регату или на танцы, завтра на автогонки. Он постоянно находился в движении, не мог спокойно сидеть на месте. Бедняге следовало бы сообразить, что в один прекрасный день все это должно плохо кончиться».

Данлап говорил Саре, что владеет бензоколонками — сначала двумя, потом тремя, пятью, а там уже и целой сетью. Она ни разу не видела этих колонок, но готова была верить в их существование. «Я знала, что он работает в АНБ, — говорила она, — и думала, что там-то должны знать, откуда у него деньги, так что с ним все в порядке».

Ей было известно о существовании странной фигуры в жизни возлюбленного — некоего «бухгалтера». Она вспоминает, что когда познакомилась с Джеком, он каждую неделю встречался с «бухгалтером». Потом они встречались раз в месяц. Каждый раз он возвращался с пачкой денег, но о самих встречах ничего не рассказывал. Однажды он поехал вместе с Сарой в Вашингтон, где должен был повидаться с какими-то людьми в большом жилом доме. Позднее агенты ФБР несколько раз возили Сару по этому пути, но она так и не смогла найти то место.

Все это время скромный курьер с карточкой допуска, подвешенной на цепочке на груди, ежедневно аккуратно являлся на службу, проходя мимо вооруженных до зубов морских пехотинцев и тройного забора под током. Считают, что он выносил секретнейшие документы под рубашкой. Некоторые из них он передавал советским связникам на автостоянке большого торгового центра в нескольких километрах от штаб-квартиры АНБ.

Сладко дремавшие стражи АНБ ни разу ничего не заподозрили. Многие месяцы Данлап приезжал на службу то в «ягуаре», то в открытом «кадиллаке», то в мощном «кадиллаке»-седане желтого цвета, не привлекая ни малейшего внимания. Женатый сержант принялся ухаживать за секретаршей в АНБ, но никто из тех, кому полагалось, об этом понятия не имел. В свободное время он участвовал в гонках роскошных яхт, но никто не задался вопросом, на какие средства. Когда во время регаты он ушиб спину, за ним прислали санитарную машину из военного госпиталя в Форд-Миде, потому что, по утверждению Данлапа, «они боялись, что я под действием лекарств могу разболтать секреты». Но опять-таки никому не пришло в голову поинтересоваться, что там делает рассыльный, который за 100 долларов в неделю содержит жену и пятерых детей.

Так бы все и продолжалось, если бы он не испортил все по собственной глупости. Опасаясь, что по окончании срока службы в АНБ его могут отправить за границу, Данлап в марте 1963 года подал ходатайство, чтобы его уволили из армии, но оставили в АНБ как гражданского служащего. Ему бы следовало знать, что в качестве гражданского сотрудника он подвергнется более строгой проверке. Первым делом его повели на полиграф. Первые же испытания на детекторе лжи раскрыли случаи «мелкого воровства» и «аморального поведения», что вызвало серьезные сомнения в его надежности. Некоторое время ничего не происходило. Два месяца спустя дополнительные следственные действия — для которых не понадобилось идти дальше автостоянки АНБ — показали, что Данлап живет не по средствам. Его быстренько перевели на дежурство в штаб базы Форт-Мид и лишили допуска к секретной документации.

Пока расследование шло ни шатко ни валко, Данлап становился раздраженным и подавленным. «Ему ничего не нравилось, — вспоминает один из приятелей. — Чуть что не так, он мгновенно выходил из себя». 14 июня он остановился в мотеле близ Форт-Мида и уплатил вперед за четыре дня, сказав хозяину, что собирается уволиться из армии после двадцати лет службы (на самом деле он отслужил одиннадцать лет). На второй вечер он поехал с друзьями на автомобильные гонки и там намекнул, что готовится покончить с собой.

«Сначала мы не приняли это всерьез, — вспоминает один из собутыльников, — но когда он наутро не появился, мы поспешили в мотель. Джек лежал поперек кровати без сознания, у него был страшный жар. Вокруг валялись пивные бутылки и несколько пустых флаконов от снотворного. Думаю, мы появились вовремя». Пока Данлапа везли в военный госпиталь, следователи обнаружили две предсмертные записки — одну, адресованную Саре, другую — жене Дайане. О шпионаже в них не было ни слова, но Данлап наставлял жену, когда придут репортеры, рассказывать им, как он славно воевал в Корее.

Теперь ищейки из АНБ, армейской контрразведки и военной полиции всерьез занялись делом допущенного к секретам рассыльного. За Данлапом, как выразился один знакомый, «нехотя установили слежку». Оправившись от отравления снотворным, сержант откровенно сообщил своему командиру, офицеру армейской службы безопасности, что снова попытается покончить с собой. Тем не менее не было предпринято никаких попыток остановить его.

Но если командование ничего не делало, друзья отчаянно пытались спасти его. 20 июля один из приятелей отобрал у Данлапа револьвер, когда тот явно пытался выстрелить себе в рот. Вскоре, однако, заметили, что Данлап берет новый шланг из гаража в Форт-Миде. В конце дня 22 июля он старательно залил бак своей машины, купил бутылку лучшего шотландского виски, заехал на пустынный проселок и вывел шланг от бензобака в правое переднее окно своей запертой машины, чтобы заполнить салон ядовитыми парами. Рыбаки нашли его труп наутро.

20 августа, спустя месяц после самоубийства Данлапа, ведшие неспешное следствие контрразведчики с ужасом узнали, что Дайана Данлап нашла среди вещей покойного пачку совершенно секретных документов. Лишь тогда АНБ поспешно связалось с ФБР, и целая армия следователей кинулась допрашивать всех, кто мог хоть что-то знать. Одни агенты изучали внешние контакты Данлапа, среди которых могли быть советские дипломаты. Таинственный семизначный номер, нацарапанный на внутренней стороне опознавательного браслета сержанта, казался золотой жилой, ведущей прямехонько к секретному счету в швейцарском банке. Оказалось, что это номер телефона его любовницы, который она нацарапала на браслете, потому что Джек никак не мог его запомнить.

В самом АНБ перепуганные чиновники пытались свести воедино все дела, к которым Данлап мог иметь доступ. Согласно сообщениям, которые Пентагон отказывается подтвердить или опровергнуть, в их число входили совершенно секретные оценки Советской Армии, Флота и ядерных сил, выполненные ЦРУ, в сопоставлении с аналогичными данными по странам НАТО. «Весь ужас в том, — говорил один высокопоставленный чиновник, — что мы никогда не узнаем, что именно могло ему попасть. Для надежности приходится исходить из того, что все материалы, проходившие через его отдел, покоятся в сейфе в Москве».

Пентагон недавно завершил детальное расследование по делу Данлапа по личному указанию министра обороны Роберта Макнамары, но пока ничего не предано гласности. Если бы подобная серия трагических ошибок случилась в любом обычном ведомстве, возмущенная общественность настаивала бы на том, чтобы понизить в должности или отправить в отставку виновных. Но сверхсекретное АНБ спокойно скрывается за занавесом, ограничиваясь намеками сквозь зубы на дальнейшие меры по укреплению безопасности.

Конечно, испокон веку бюрократические конторы, особенно секретные, стараются хоронить свои ошибки под покровом тайны. В этом ничего удивительного нет. Но все же немалая ирония судьбы состоит в том, что стражи безопасности АНБ заблуждались так долго, что человека, «ободравшего их, как липку», похоронили в освященной земле.

Дело Олега Пеньковского, советского полковника, который в начале 60-х годов шпионил в пользу Запада, стало достоянием гласности, поскольку его арестовали и судили. На суде Советская власть, представляя доказательства его вины, тем самым открыто признала, что против нее успешно действовал ее собственный защитник, причем довольно высокопоставленный. На протяжении советской истории, естественно, происходили бесчисленные процессы, на которых из политических соображений советские и иностранные граждане обвинялись в подобном преступлении, но они, как правило, были сфальсифицированы. Дело же Пеньковского — единственное такого разряда, ставшее известным общественности потому, что советский суд судил советского гражданина, который добровольно шпионил против своей Родины в пользу Запада и довольно длительное время делал это весьма успешно. Фрэнк Гибни, который раньше делал литературную обработку рассказов советских перебежчиков (например, Петра Дерябина), излагает эпопею Пеньковского на основании судебных протоколов[10], но с учетом своего знания методов работы западных разведслужб.

Отель «Маунт-Ройял» в Лондоне — приземистый, непритязательный, рассчитанный на второразрядных бизнесменов и небогатых туристов, — занимает целый квартал на Оксфорд-стрит, недалеко от Марбл-Арч. Здесь оживленное движение, и люди входят и выходят из подъездов с сугубо деловым видом. В 11 часов вечера 20 апреля, после обильного международного обеда хорошо одетый постоялец, судя по акценту, иностранный бизнесмен, отделился от своих товарищей, прошел через переполненный вестибюль и поднялся в ничем не примечательный номер. На его стук отозвался знакомый англичанин, который быстро открыл дверь и впустил гостя. В номере сидели еще четыре джентльмена — два англичанина и два американца. Так началась первая встреча Олега Пеньковского с западной разведкой.

Они проговорили несколько часов. Для начала он отдал два пакета исписанных мелким почерком заметок и документов — подготовленные им материалы ио советским ракетам и другим вопросам, чтобы подтвердить свою информированность. Присутствующие жадно просматривали их. Интерес к Пеньковскому еще более возрос, когда он стал рассказывать о себе. Очень быстро стало ясно, что выход на полковника Пеньковского представляет собой выдающееся достижение, куда более значительное, чем можно было судить но предварительным контактам.

Встреча в отеле «Маунт-Ройял» стала плодом связи, которую Пеньковский установил и старательно поддерживал с англичанином, наезжавшим в Москву. Гренвилл Вини был своего рода коммивояжером, занимавшимся торговлей промышленным оборудованием между странами Советского блока и Западом.

В 1960 году Вини организовал поездку английской торговой делегации в Москву. Он приехал в декабре, на неделю раньше, и провел много времени с Пеньковским, который представлял советские власти, согласовывая программу приема делегации. Пеньковский «изучал» Винна. Его прежние попытки установить контакт с ЦРУ не удались — профессиональные разведчики проявляют то излишнюю смелость, то излишнюю сдержанность, когда доходит до дела. Теперь Пеньковский усмотрел возможность выйти на англичан. Позднее он говорил на суде: «Познакомившись с господином Винном, я решил попробовать выйти через него на связь с английской разведкой, но сделал это не сразу. Я хотел сперва изучить его, чтобы обсуждать этот вопрос на следующих встречах».

Во время декабрьского приезда Винна в Москву они с Пеньковским договорились организовать визит советской делегации в Лондон в начале 1961 года с целью посещения различных британских фирм, заинтересованных в торговле с Советским Союзом. Когда обещанная делегация не прибыла, Винн снова поехал в Москву выяснять, в чем дело. Его партнером снова оказался Пеньковский. К этому времени они уже называли друг друга по имени. Пеньковский без ведома Винна воспользовался его второй поездкой в Москву, чтобы установить контакт с Западом. Это было в начале апреля 1961 года.

В советском понимании любой в положении Винна должен быть так или иначе шпионом. Так считал и Пеньковский, который, несмотря на опыт общения с иностранцами, оставался типичным продуктом советского воспитания.

К этому времени Пеньковский уже твердо решил перейти на сторону Запада. Толчком послужили неприятности по службе в ГРУ, но в нем давно копились неприятие опасного «авантюризма» советского режима и тяга к свободной жизни на Западе, крохотный клочок которой он видел, когда год служил в Турции. Позднее он писал в «Записках»: «Много лет назад я начал испытывать отвращение к самому себе, не говоря уже о наших «любимых» вождях и руководителях. Я считал и считаю сейчас, что должен был найти какое-то оправдание собственному существованию, то, что дало бы мне внутреннее удовлетворение». Чувствуется голос человека, ищущего новых корней, солдата, готового сменить флаг.

Одним из факторов, ускоривших эти поиски Пеньковского, было то, что КГБ докопался до неприятного обстоятельства: отец Пеньковского, оказывается, был белогвардейским офицером. Тридцать три года верной службы Советской власти начисто перечеркивались тем, что другой человек в 1918 году решил сражаться против большевистской революции. Почему, спрашивал себя Пеньковский, вездесущий КГБ выяснил это только сейчас? Почему это обстоятельство теперь используют против него, как дубинку? Втайне он гордился памятью отца, несмотря на противоположность взглядов. Собственный опыт все больше убеждал его в том, что Владимир Пеньковский в 1918 году сделал правильный выбор.

Явившись к Винну в номер гостиницы «Националь», Пеньковский заверил его, что состав делегации уже утвержден. Как и прежде, при обсуждении планов поездки делегации он много говорил о себе. Винн быстро заметил какое-то возбуждение в поведении своего советского прикрепленного. Они гуляли по московским улицам, чтобы их не подслушивали, и высказывания Пеньковского о советской действительности сделались менее уклончивыми. Русский начал высмеивать официальные объяснения причин экономических трудностей и весьма критично высказывался о советском режиме. Жизнь простого советского человека, говорил Пеньковский, весьма далека от счастья.

Винну все стало ясно, когда он увидел список советской делегации. Он возражал против того, что тщательно отобранные представители, преимущественно профессора и крупные инженеры, не подготовлены для ведения коммерческих переговоров. Это никак не походило на торговую делегацию, которую ждали намеченные фирмы. Винн понял, что русские едут не покупать, а добывать информацию.

Пеньковский признал, что возражения Винна разумны. Но он уговаривал Винна согласиться на такой состав.

— Пожалуйста, не надо возражать, Грев, — говорил он. — Я должен поехать в Англию. Если ты поднимешь шум, я не смогу поехать. Потому что если ты не примешь этот состав, у меня больше не будет возможности поехать в Англию — я же возглавляю эту самую делегацию.

И тут Пеньковский впервые открыто сказал Винну, что беспокоится за судьбу русского народа. Положение в Советском Союзе невыносимо, говорил он, а руководство опасно неустойчиво. Он обладает некоторыми сведениями об условиях в СССР, которые должен передать «заинтересованным сторонам» на Западе. В первую очередь ему нужно лично побеседовать с людьми на Западе, «рассказать им о действительном положении вещей в Советском Союзе».

Винну было известно, что советский режим держит тайных провокаторов, которые тоже рассказывают, как они разочарованы строем, в надежде завлечь в ловушку приезжих с Запада. Но он был очень проницателен. Он еще не встречал таких людей, как Пеньковский, и не только поверил в искренность этого человека, но и смог понять, какую ценность мог бы представлять Пеньковский для западных спецслужб, связи с которыми он явно ищет. Винн много путешествовал по Восточной Европе и хорошо знал условия, о которых собирался рассказать Пеньковский.

Поэтому он согласился не ставить под сомнение состав советской делегации, чтобы не лишать Пеньковского шанса самому поехать в Лондон и побеседовать с «заинтересованными сторонами». Перед отъездом из Москвы, 12 апреля 1961 года, Винн получил письмо в двойном конверте за двумя печатями, адресованное Пеньковским британской разведке. Пеньковский также рассказал Винну, что собирается прибыть в Лондон примерно через неделю.

Знаком доверия Пеньковскому со стороны ГРУ и его ценности как разведчика было то, что его отправили в Лондон во главе делегации (причем на Арбате больше ничего не говорилось о его опасных родствен ных связях). Он опекал большую группу советских технических и коммерческих специалистов, официальной целью которой было установление связей с британскими фирмами и обсуждение перспектив торгового и научно-технического обмена. Официальная должность Пеньковского была заместитель начальника отдела внешних связей Государственного комитета по координации научно-технических работ. Поскольку он являлся полковником ГРУ, основное его задание было, разумеется, разведывательным: сбор всех возможных экономических и технических сведений, а если удастся — вербовка сотрудников посещаемых фирм. При всем том он еще должен был присматривать за членами собственной делегации. Организацией поездки занимался Анатолий Павлов, советник советского посольства и представитель ГКЫТ в Лондоне — также полковник ГРУ и заместитель начальника резидентуры в Англии. (В любом случае как за членами советской делегации, так и за работниками посещаемых фирм усиленно наблюдали спецслужбы.)

Визит делегации Пеньковского в Лондон продолжался до 6 мая. Эти шестнадцать дней он вел напряженную тройную жизнь. Члены делегации послушно воспринимали его как высокопоставленного государственного и партийного чиновника. Менее открыто его приветствовала лондонская резидентура ГРУ как действующего офицера разведки в высоком звании и с хорошими связями наверху. О вновь появившемся третьем слое его существования никто из советских коллег не подозревал. По ночам, уладив дела советской делегации, он продолжал встречаться с западными разведчиками и совместно с ними планировал свою будущую работу в Москве. Винн при этом сохранял полезную роль посредника. Поскольку он представлял ряд фирм, с которыми русские намеревались вести дела, его присутствие было вполне объяснимо.

Пеньковский смело подчинил свою официальную работу нуждам шпионской деятельности. Он не мог организовать достаточное количество тайных встреч, поскольку делегация должна была посетить ряд предприятий за пределами Лондона, и поэтому попросил советского посла продлить пребывание делегации еще на четыре дня. Он заявил, что хочет показать делегации Британскую промышленную выставку, которая как раз открывалась в те дни. Разрешение было дано, и это позволило Пеньковскому провести еще две встречи с четырьмя западными разведчиками, о которых он знал, как говорилось на суде, лишь то, что «сотрудников английской разведки именовали Грилл и Майлс, а представители американской разведывательной службы представлялись как Александр и Ослаф». Для удобства и чтобы избежать подозрений, они по-прежнему встречались в отеле «Маунт-Ройял», где размещалась советская делегация.

Энергия Пеньковского была неистощима. Выполняя при советской делегации свои обязанности политического и бытового надсмотрщика (в лучших советских традициях Пеньковский держал деньги всех участников поездки при себе и водил их в лондонские магазины), он еще и проходил краткосрочный интенсивный курс техники секретной связи. Как он признался на суде, ему вручили миниатюрную фотокамеру «минокс» с инструкцией по пользованию и транзисторный радиоприемник для односторонней связи с Западом. Было условлено поддерживать связь через Винна или другого западного эмиссара, если Пеньковскому не удастся в ближайшее время снова попасть в Западную Европу. Он также тренировался в технике радиосвязи и других необходимых мелочах шпионской работы.

В протоколах судебного заседания отмечается: «Сотрудники иностранных разведок посоветовали Пеньковскому хранить шпионское оснащение в тайнике, специально оборудованном в его квартире. Александр и Ослаф предупредили Пеньковского, что Винн скоро будет в Москве и доставит письмо от них, но при необходимости указания будут передаваться ему по радио.

В то же время Пеньковский… получил задание фотографировать секретные документы для западных разведслужб».

Взамен Пеньковский просил предоставить ему гражданство США или Великобритании и работу, соответствующую его опыту, в случае, если ему придется бежать из СССР.

Перейдя таким образом Рубикон, Пеньковский вернулся в Москву, нагруженный подарками для своих высокопоставленных приятелей, отчетом о визите научно-технической делегации (который в Москве расценили как успешный) и крохотной фотокамерой с большим запасом пленки.

6 мая 1961 года Пеньковский снова был в Москве с полным пониманием своей задачи. Он тщательно спрятал фотокамеру, пленку и радиокоды в потайной ящик стола в своей квартире на набережной Максима Горького. А затем приступил к серьезной работе. Имея свободный доступ в Министерство обороны и ГРУ, не говоря уже о своем ГКНТ, он снимал документы, преимущественно совершенно секретные, чуть ли не целыми подшивками. Были среди них строго секретные инструкции и боевые наставления ракетных войск. Попадались и менее технические, относящиеся к методам разведки, персоналиям советских деятелей и работе ГКНТ.

27 мая Винн прилетел в Москву для продолжения переговоров с советскими организациями от имени представляемых им фирм. Полковник Пеньковский встретил его в аэропорту Шереметьево и повез в город. По пути он передал Винну пакет с двумя десятками проявленных пленок и другими материалами, которые Винн в тот же день переправил сотруднику английской разведки.

В гот же вечер Пеньковский пришел в номер Винна в «Метрополе». Как указывалось на суде, Винн отдал Пеньковскому пакет с тридцатью свежими катушками пленки и дальнейшими инструкциями от разведчиков, с которыми Олег общался в Лондоне. После всего этого трудно поверить, что Винн не был штатным сотрудником разведслужбы. Но он действительно не был таковым. Просто получилось так, что Пеньковский выбрал его связным, а английская разведка просила продолжать поддерживать контакт и передавать материалы. Уникальное положение Винна позволяло ему встречаться с Пеньковским, не вызывая подозрений у советских властей. (Даже на строго контролируемом судебном процессе Пеньковский продолжал настаивать, что Винн никогда не видел содержания материалов, которые передавал.)

Не усматривая ничего странного в поведении Пеньковского, его начальники в ГРУ и ГКНТ были довольны тем, что он установил прочные связи с англичанами. Таких людей, как Винн, любой хороший советский разведчик должен был холить и лелеять. Решено было послать Пеньковского в Лондон с другой советской научно-технической делегацией, на сей раз на открытие советской промышленной выставки.

Делегация прибыла в Лондон 15 июля 1961 года, по Пеньковский приехал один тремя днями раньше, потому что не был обязан ездить с делегацией. По счастливой случайности, в советском посольстве некому было встретить его. Этот недосмотр позволил ему позвонить из аэропорта Винну, и тот приехал забрать его приятная неожиданность, которая очень подробно рассматривалась на суде. Пеньковский поехал к Винну домой, побрился, принял ванну и передал очередную увесистую порцию пленок и документов, которые привез с собой. Затем Винн доставил Олега в отель «Кенсингтон Клоуз», где для него был забронирован номер — совсем близко к комплексу старинных зданий в Кенсингтон-Гарденс, где размещается советское посольство.

Поскольку официально Пеньковский работал на этот раз в основном в Лондоне, у него оставалось гораздо больше времени для встреч с четырьмя английскими разведчиками на одной из конспиративных квартир МИ-6. Почти весь день он проводил в советском посольстве или на выставке с делегацией, но это занимало не слишком много времени, поскольку делегация делилась на группы по специальностям, и у каждой был свой руководитель. Пеньковский осуществлял только общее руководство.

По вечерам он встречался с новыми друзьями — «Александром», «Майлсом», «Гриллом» и «Ослафом». Они уточняли информацию по переданным ранее материалам с учетом вопросов специалистов и давали Олегу новые задания.

Очевидно, к этому времени первые плоды работы полковника Пеньковского с фотокамерой «минокс» были получены и изучены в Лондоне и Вашингтоне. То лето в Европе было крайне напряженным. Континент еще содрогался от хрущевских угроз в связи с Берлином и договором с Восточной Германией. Встреча Хрущева с президентом Кеннеди в Вене лишь усилила грозовую атмосферу. На фоне возможного военного столкновения, в котором ракеты маршала Варенцова должны были сыграть немалую роль, личные наблюдения его бывшего адъютанта приобретали ни с чем не сравнимую ценность. В июле собеседования Пеньковского с разведчиками, бывало, продолжались до десяти часов кряду. На случай, если личное общение такого рода станет невозможным, Олег прошел дополнительное обучение пользованию радиоприемником дальнего действия.

На протяжении этого по необходимости уплотненного, утомительного усвоения западной техники разведывательных операций Пеньковский сумел сохранить свое поразительное хладнокровие. Очень немногие смертные наделены таким даром вести двойную жизнь, и Пеньковский, безусловно, принадлежал к ним. Во время первой поездки он прилежно сопровождал по лондонским магазинам жену и дочь генерала Серова и тем самым приобрел в московских верхах репутацию человека, который хорошо ориентируется на Западе. Теперь ему надавали множество поручений по части покупок. В записной книжке он не только записывал заказы и пожелания относительно подарков, но и зарисовывал форму ступни разных влиятельных дам и товарищей, чтобы безошибочно приобрести для них обувь. (Заграничные туфли всегда считались в Советском Союзе особенно ценным подарком, и с тех пор как Хрущев появился в знаменитом итальянском костюме, среди советского бомонда принято покупать товары из этой страны.) Полковник накупил столько всяких вещей, сколько ему позволяла официальная зарплата. Этого было более чем достаточно, чтобы знакомые воспринимали его как своего рода Деда Мороза. (На счастье, советская таможня редко проверяла его багаж.) Некоторые вещи — рубашки, часы и прочее — Олегу помогал купить Винн.

В то же время Пеньковский сумел выполнить поручения и советской разведки; донесения он отсылал обычным порядком через полковника Павлова, заместителя начальника резидентуры. Можно утверждать, что западные партнеры подбросили ему кое-какие материалы, представлявшие определенную ценность для Москвы, по по существу безобидные. Но этого было достаточно, чтобы поддержать за ним репутацию добросовестного чекиста.

Самое смешное то, что он продолжал усердно изображать из себя искренне верующего члена партии. Однажды утром он побывал на могиле Карла Маркс а на Хайгейтском кладбище и убедился, что она основательно запущена. По партийным каналам он отправил возмущенное письмо прямо на имя первого секретаря ЦК КПСС. Товарищ Пеньковский извещал товарища Хрущева, что, как верный марксист, он находит такое положение дел возмутительным, извращением коммунистической идеи, позором для Советского Союза и в первую очередь для сотрудников здешнего посольства, в обязанности которых входит заботиться о подобных вещах.

По получении этого письма в Москве немедленно приняли меры, отметив товарища Пеньковского за «социалистическую бдительность». Посольству в Лондоне было велено незамедлительно привести могилу в порядок. Она была в ударном темпе убрана и украшена. Хотя этот поступок вряд ли добавил Пеньковскому популярности в советских дипломатических кругах, к нему стали относиться с возросшим уважением.

За эти две недолгие поездки в мир открытого общества Пеньковский видел достаточно, чтобы еще больше восхищаться Западом и чтобы питать еще больший гнев, мягко выражаясь, — против режима, который держит свой народ за семью запорами полицейского государства. «О бедный русский народ, мой бедный русский народ», сказал он Винну после первого посещения лондонского универсального магазина в апреле. Его потрясло не столько изобилие товаров, сколько их доступность для всех слоев населения, в противоположность тому, что он видел на Родине.

Он восхищался Лондоном и с удовольствием гулял по его степенным, величественным улицам. Одевался Олег сдержанно, со вкусом. Пил он немного, ограничиваясь несколькими рюмками вина за вечер, но любил общение. При всей своей занятости в Лондоне он умудрился взять пару уроков танцев, постигая премудрости твиста и ча-ча-ча.

По возвращении в Москву 10 августа он был отмечен начальством за успехи. В письме академику Гвишиани, заместителю председателя ГКНТ, полковник Павлов охарактеризовал работу Пеньковского в Лои доне как очень удачную. Западные разведки были довольны еще больше. Как отмечалось в речи прокурора на суде: «Иностранные разведслужбы дали Пеньковскому новые задания, сделав особый упор на сборе разведывательной информации о советских вооруженных силах, ракетных войсках, группе войск в Германской Демократической Республике и о подготовке к подписанию мирного договора с ГДР».

Пеньковский ознакомился с анкетами, необходимыми для получения британского и американского гражданства, и получил заверения, что ему предоставят приличную работу и достойное положение в западном обществе, как только он будет готов навсегда покинуть Советский Союз. Два года спустя советские следователи нашли в квартире Пеньковского два его снимка, сделанных в Лондоне, в мундирах полковника американской и британской армий со всеми регалиями.

Все это, конечно, проистекало из давно выношенного решения о смене сюзерена, ибо верность и послушание у военного человека в крови, только господин его не всегда устраивает. Пеньковский хотел не просто помочь Западу, а самому сделаться частицей Запада. Москва никогда еще не казалась ему столь далекой.

Солнечным сентябрьским днем 1961 года в Москве трое милых английских детей играли в песочнице на бульваре, а матери наблюдали за ними, сидя на скамейке. Хорошо одетый русский, не спеша прогуливавшийся, задержался на минуту возле детей. Он улыбнулся, поговорил с ними и протянул одному из малышей коробочку конфет, которую достал из кармана. Ребенок взял конфеты, а незнакомец с улыбкой пошел дальше. Потом малыш отнес коробочку матери, как часто делают увлеченные игрой дети.

Вот каким образом Олег Пеньковский передал несколько чрезвычайно важных пленок в коробочке с драже миссис Джанет Эин Чизхольм, супруге атташе английского посольства в Москве.

Пеньковский познакомился с миссис Чизхольм во время своей второй лондонской поездки и отработал этот прием с западными разведчиками. За месяц до того Гревилл Винн снова приехал в Москву на французскую промышленную выставку. Пеньковский, как обычно, заглянул к нему в номер в «Метрополе» и отдал несколько пленок, пакетов с документами и сломанную фотокамеру «минокс» (он уронил ее при ночной съемке). Винн привез ему новую камеру и маленькую коробочку драже для контактов с миссис Чизхольм вместе с подробной инструкцией, как вести себя с детьми. В коробочку вмещались всего четыре катушки пленки.

Миссис Чизхольм была первой, помимо Винна, связной Пеньковского. Учитывая, как пристально следят за иностранцами в Москве, понятна необходимость подобного приема «встреч» и соответствующие меры предосторожности. Однако с Винном Пеньковский мог встречаться невозбранимо и сколь угодно часто. Пеньковский не просто был официальным партнером Винна в ГКНТ; англичанин представлял большой интерес для ГРУ, которое очень хотело завербовать этого бизнесмена. Начальники Пеньковского в военной разведке считали, что тот ведет «разработку» Винна. При встрече в августе Пеньковский сказал Винну, что вскоре поедет с советской торговой делегацией в Париж на промышленную выставку СССР.

Когда 20 сентября 1961 года Пеньковский прилетел в аэропорт Ле-Бурже, Винн встретил его там и отвез в отель. Винн не знал точной даты его прибытия и в течение двух недель выезжал в аэропорт к каждому московскому рейсу. С точки зрения западных разведок, его старания были щедро вознаграждены. Пеньковский привез с собой не менее пятнадцати пленок: фотокопии документов, секретные технологические регламенты, чертежи ракет, совершенно секретные военные отчеты и другую научно техническую информацию, которую советские прокуроры потом объединили под удобным названием «шпионские материалы».

Через три дня после приезда Пеньковского Винн высадил его на мосту через Сену, где несколько минут спустя появился один из англо-американских разведчиков. Четверо старых знакомых очень часто виделись с Олегом на протяжении следующего месяца, когда он не совещался в советском посольстве и не работал на выставке, послужившей предлогом для его поездки.

В эту свою третью поездку на Запад Пеньковский усиленно работал с представителями спецслужб. Он не только подробно обсуждал информацию, но и закладывал основу системы связи в Москве, которая позволила бы ему передавать информацию и получать указания с минимальной степенью риска. Суконный язык советского обвинительного заключения точно излагает ход чрезвычайно успешной разведывательной операции:

«В Париже Пеньковский систематически встречался с представителями английской и американской разведок на явочных квартирах. На этих встречах он сообщал о поручениях, которые ему давались во время пребывания во Франции, о некоторых сотрудниках советского посольства в Париже, к которым разведки проявляли интерес, опознавал этих лиц на фотоснимках, излагал их краткие биографии и на поэтажном плане здания советского посольства показывал места их работы. Кроме того, он опознал на фотографиях некоторых других советских граждан, представлявших интерес для разведслужб, выдавал важную информацию, прошел инструктаж по шпионской работе и получил следующие задания: продолжать фотографировать секретные материалы; отыскать в Москве и подробно описать восемь-десять почтовых ящиков для безличного контакта с разведслужбами; установить новые контакты среди руководства и сотрудников Государственного комитета по координации научно-технических работ; изучить возможности получения от них шпионской информации; собирать информацию о повой советской военной технике, используя свои знакомства среди военнослужащих ракетных войск. Кроме того, в Париже Пеньковский продолжал изучать шпионское радиооборудование, которое иностранные разведчики обещали переправить ему в Москву через Винна или Джанет Энн Чизхольм.

На одной из встреч присутствовала Джанет Энн Чизхольм и отрабатывались детали поддержания связей между ней и Пеньковским в Москве. На следующей встрече в Париже Пеньковский был представлен высокопоставленному лицу в американской разведке…

Получив от иностранных разведслужб в Париже тридцать катушек пленки и новую специальную бумагу для составления тайных донесений, Пеньковский вернулся в Москву 16 октября 1961 года…»

В обвинительном заключении, естественно, не упоминалось то обстоятельство, что «советские граждане», о которых рассказывал Пеньковский, были сотрудниками ГРУ и КГБ. Понятно, что Пеньковский подробно осветил мощную разведывательную и подрывную сеть, действовавшую в советском посольстве в Париже. Выражаясь языком разведки, он «засветил» большой участок этой сети.

В Париже Пеньковский снова действовал с кипучей энергией. Он совмещал множество различных задач и противоположных интересов, работая с истинно фаустовским пылом. (Вот почему советское начальство так долго не подозревало, что он ведет двойную игру.) Можно только полагать, что эта опасная двойная игра доставляла полковнику немало удовольствия. В Париже, как и в Лондоне, он был любознательным туристом. Его в равной степени интересовали картины в Лувре и нехитрые развлечения в ночном клубе «Лидо». Западная жизнь для него сохраняла прелесть новизны, вкус непонятной свободы.

В мемуарах, опубликованных в Лондоне в сентябре 1964 года, Винн вспоминает, что производило впечатление на его спутника. К тому времени они стали близкими друзьями:

«Днем он обычно работал в посольстве или на выставке, иногда присутствовал в посольстве на официальных приемах; по всякий раз, когда он уходил, я ждал его в машипс в условленном месте, а ведь в Париже так легко потеряться. И мы развлекались, как простые туристы, и ему очень правилось там. Но, по его словам, он предпочитал Англию.

Позднее мы ходили в кабаре «Лидо» и «Мулен-Руж» Он впервые видел столь красочные зрелища, столько танцующих девушек; в Москве ничего подобного пет. «Почему нам, русским, нельзя иметь это? — спрашивал он. — Это ведь живое, веселое искусство, причем не такое серьезное, как балет».

Ио Олег Пеньковский вовсе не был русским вариантом разевающего рот провинциала в Париже. Когда у него выдавалась свободная минута, он, как и в Лондоне, просто гулял по улицам, наблюдая за людьми и рассматривал витрины. Разительные отличия между этим свободным обществом и советским образом жизни поражали его даже в мелочах: крайне болезненно относясь к своей внешности и начиная лысеть, он приобрел огромный запас западноевропейских средств для выращивания волос.

Более чем когда-либо он был уверен, что стал на правильный путь. Единственный вопрос мучил его: имеет ли смысл бежать сейчас? Он знал, как сильно рискует, возвращаясь в Москву. А разведчики, с которыми он встречался, по позднейшему свидетельству Винна, определенно хотели, чтобы он остался на Западе. Пеньковский уже выложил столько информации, что они опасались за его безопасность и всячески старались не ухудшить его положения в Москве.

Много дней Олег Пеньковский спорил с самим собой, прогуливаясь по парижским улицам. Дома оставалась семья — беременная жена, мать и дочь. Мог ли он навсегда вычеркнуть их из своей жизни? Да и расстаться с привычным образом жизни, как он его ни ненавидел, было мучительно.

С другой стороны, этот блестящий новый мир на Западе завораживал его. Там были яркие огни, магазины — и девушки, надо добавить. Пеньковский, которого нельзя было упрекнуть в пуританстве, в этой поездке умудрился завести несколько приятных знакомств. Все, что его окружало, звало его остаться.

И он едва не остался. Вылет самолета отложили из-за тумана, и он счел это предзнаменованием. До самого таможенного барьера он колебался, но в последнюю секунду повернулся, распрощался с Винном и снова вошел в тот мир, который духовно давно покинул. Ему есть что делать в Москве. Это он много раз повторял Винну, когда они обсуждали «за» и «против» его возвращения. Пеньковский чувствовал себя воином нового призвания. Об этом он писал в «Записках» вскоре после возвращения в Москву: «Последние год-два я считаю, что должен продолжать работу в Генеральном штабе Вооруженных Сил СССР, чтобы разоблачить все злодейские планы и замыслы нашего общего врага, т. е. я считаю, что в эти смутные времена мое место на передовой. Я должен оставаться там вашими глазами и ушами и имею для этого большие возможности. Дай Бог только, чтобы мои скромные усилия принесли пользу в борьбе за высокие идеалы человечества». Слишком простым казалось остаться в Париже, когда в Москве действовала сила, которую он хотел остановить.

Пеньковский был профессиональным разведчиком, так что особо учить его в этом отношении не следовало. В первых же беседах с англичанами и американцами он всегда старался уяснить точные места и параметры. В Париже той осенью он чрезвычайно старательно отрабатывал малейшие детали методов передачи информации. Он лучше других знал, какая плотная слежка установлена на улицах Москвы, знал, каковы могут быть последствия малейшей небрежности и как советская контрразведка набрасывается на любую встречу, в которой усматривает хоть что-нибудь необычное. Поэтому он передавал информацию на Запад тремя способами: 1) при случайных встречах, которые сами по себе не должны вызывать подозрений, но чрезвычайно точно выполняются участниками; 2) в домах или рабочих кабинетах англичан или американцев, для встречи с которыми имелся официальный повод; 3) безопасным, но весьма окольным путем — через почтовые ящики, неприметные тайники, где можно оставить пакет, который потом заберут. Тем не менее любой контакт тщательно готовился, чтобы пройти без срывов.

21 октября, через две недели после возвращения из Парижа, Пеньковский впервые встретился со связником. В 9 вечера он гулял по Садовнической набережной возле гостиницы «Балчуг», покуривая и держа в руке пакет, завернутый в бумагу. К нему подошел мужчина в расстегнутом пальто, также куривший сигарету. «Господин Алекс, — сказал он по-английски, — вам большущий привет от двух ваших друзей». Пакет перешел из рук в руки, и новая пачка документов и комментариев о советских военных приготовлениях отправилась на Запад.

Алекс, ибо такова была его кличка, спокойно продолжал заниматься сбором и передачей информации, что никак не отражалось на распорядке его работы. Чаще, чем обычно, он общался с друзьями, остававшимися в армии. Он по-прежнему посещал свои излюбленные рестораны и кафе — «Баку» на Неглинной[11], «Пекин» на Большой Садовой, ресторан ЦПКиО имени Горького, но не чаще, чем делал это раньше. Считалось, что работа в ГКНТ позволяет ему хорошо развлекаться. Он словно излучал доверие к себе. В середине ноября они с женой уехали в отпуск. Сначала они побывали в Кисловодске, где почти все советские министерства держат крупные санатории. Потом отправились в Сочи — место самого престижного отдыха, по советским понятиям. 18 декабря они вернулись в Москву.

В декабре и январе Пеньковский возобновил встречи со связником, на этот раз, судя по материалам суда, с той же миссис Чизхольм, которой он передавал конфеты на Цветном бульваре. Но он быстро заметил возможную слежку. 5 января, после того как он при тщательно подготовленной случайной встрече передал пленки миссис Чизхольм, Пеньковский обнаружил чье-то присутствие. Маленькая машина, нарушая правила движения, въехала в короткий переулок и резко развернулась, причем двое сидевших в ней осмотрели место событий, после чего покатила в сторону Арбатской площади.

12 января, при очередной встрече, ничего не произошло. Но на следующей неделе снова появилась та же машина — маленький коричневый «москвич» с номером СХА 61 45, за рулем которого сидел человек в черном пальто. Это уже основательно настораживало. Пеньковский написал письмо на условленный адрес в Лондоне, в котором требовал прекратить встречи с миссис Чизхольм.

С этого времени Пеньковский полагался на два остальных канала связи. Он либо вручал материалы на дому тем западным представителям, которые приглашали его в связи с исполнением обязанностей по службе, или полагался на относительную анонимность почтовых ящиков. В следующие полгода связники поставляли ему самые изощренные приемы передачи пленок, например, с помощью банки дезинфицирующего средства «Гарпик» с двойным дном. (Банка находилась в туалете дома английского атташе, к которому Пеньковского иногда приглашали. Однако он ни разу ей не воспользовался.) Ему удавалось передавать пакеты на приемах, куда его приглашали, не вызывая подозрений. Иногда он бывал на официальных мероприятиях, реже — на неформальных вечеринках у англичан или американцев, например, на специальном показе фильма «Вкус меда» по роману Шейлы Делани.

Почтовые ящики, разумеется, были наиболее безопасным способом связи. По они имели свои недостатки. Агенту надо было закладывать передачу так, чтобы ее не могли случайно вытащить и чтобы ни он, ни получатель не выглядели подозрительно при манипуляциях с ней. Можно сказать, что шпион, пользующийся почтовым ящиком, играет в какую-то взрослую разновидность жмурок.

Весной 1962 года существование Пеньковского зависело от ряда таких неприметных укрытий. Почтовый ящик № 1 находился в подъезде дома по Пушкинской, 5/6. Справа от входной двери на крюках была подвешена батарея, выкрашенная в темно-зеленый цвет. Между батареей и стеной имелся зазор в несколько сантиметров шириной. Сообщение закладывалось в эту щель в спичечной коробке, обернутой голубой бумагой, обмотанной липкой лентой и проволокой и подвешенной к крюку батареи.

Когда Пеньковский помещал что-то в эту щель, он должен был оставлять черную метку на доме 35 по Кутузовскому проспекту. Заложив материал в тайник, Олег дважды звонил по номерам ГЗ-26-87 и ГЗ-26-94, каждый раз с определенным количеством гудков. Когда отвечали, он вешал трубку. Но «заинтересованные стороны» знали, что надо что-то забрать из ящика.

На празднике 4 июля 1962 года Пеньковский присутствовал на приеме в американском посольстве в Москве. Видимо, там он вступил в контакт с сотрудником ЦРУ, которому позднее передал подробный план размещения советских ракетных позиций. За два дня до того Гревилл Винн прилетел в Москву. Пеньковский встретил его в аэропорту и отвез в гостиницу «Украина». Он заметно нервничал. Винн позднее говорил, что никогда не видел Пеньковского таким возбужденным. «Я под наблюдением», — сказал тот.

Винн вручил Пеньковскому кое-какие материалы и письмо с Запада, которое заметно улучшило настроение Олега. Западные разведки сумели устроить Пеньковскому советский паспорт на чужое имя на случай, если слежка за ним примет слишком опасные формы. Пеньковский теперь серьезно подумывал о побеге. Еще во время поездки на Запад обсуждался вопрос его выезда из Москвы с тем, чтобы в Балтийском море его подобрала подводная лодка. Он размышлял, получится ли такой вариант и возможно ли тем или иным образом вывезти также его семью.

Все это время Пеньковский продолжал добывать информацию в огромных объемах. Он хорошо понимал, насколько это опасно, но также хорошо сознавал, как необходимо передать эти сведения на Запад. Уже начинались советские военные приготовления, которые впоследствии привели к кубинскому ракетному кризису. Вот он и попал в древнюю, как мир, ловушку для чересчур успешно действующего шпиона. Менее смелый человек затаился бы, но Пеньковский был не таким. Однако, посылая по-прежнему нарастающие объемы сведений, он беспокоился о том, что оказался в затруднительном положении. Раньше ему не приходила в голову мысль об опасности, которой подвергается семья. Теперь он задумывался над этим. Имея отлично подделанный паспорт на случай бегства, он размышлял, каким образом лучше взять семью с собой.

Пеньковский знал, что КГБ вышел на его след. Еще в январе он писал:

«Видимо, «соседи» обладают информацией, что мой отец не умер и находится за границей. Такая информация появилась в конце 1961 года. Поиски на месте захоронения отца ничего не дали — могилы не нашли. Не найдены и документы, подтверждающие смерть отца. Впрочем, мое командование не обращает на это особого внимания и считает, что мой отец скончался».

К началу весны следствие по его делу зашло настолько далеко, что он утратил возможность выезжать за границу. Он возлагал большие надежды на поездку в апреле в США с передвижной книжной выставкой. Ничего не вышло. В его «Записках» об этом сказано с обидой:

«Если вес будет в порядке, я вылечу в США 19 апреля. Но сейчас дела идут плохо. Они все ищут, где похоронен мой отец. Найти не могут и делают вывод, что отец жив. Поэтому впредь меня нельзя посылать в загранкомандировки. Командование считает такие страхи беспочвенными и защищает меня от нападок «соседей» — вскоре все решится».

Он испытал облегчение от писем, привезенных Винном. Но при встречах с самим Винном все сильнее нервничал. Гревилл Винн очень сильно рисковал, приезжая в Москву, и хорошо знал это. Но Пеньковский даже в своем возбужденном состоянии беспокоился о том, принимает ли Винн все меры предосторожности, необходимые на этом этапе их отношений. Винн был весьма основательным человеком. Страхи Пеньковского, видимо, проистекали из его собственного взбудораженного состояния.

5 июля он в последний раз встретился с Винном в ресторане «Пекин». Уже было очевидно, что за обоими ведется неотступное наблюдение. Пытаясь проанализировать события этого дня, Пеньковский писал в «Записках»:

Из приводимого отрывка становится совершенно ясно, почему Казанову, которого эпизодически нанимали как шпиона, помнят как великого любовника, а не как разведчика. Среди прочего, он нарушает основополагающее правило — не вызывать подозрений, когда жалуется на обыск его багажа таможенниками. С другой стороны, этот эпизод демонстрирует ловкий психологический прием, к которому некоторые люди с крепкими нервами прибегают в минуту опасности. Раз человек поднимает такой шум и выходит из себя, привлекая к себе всеобщее внимание, значит, он определенно не шпион — тот ни за что так не поступил бы.

Описываемые события происходили в 1757 году, когда во время Семилетней войны английская эскадра стояла на якоре в Дюнкерке. Казанова должен был проникнуть в этот район по заданию командования французского флота и доложить о численности и местонахождении англичан.

Первым же вопросом, который задал мне аббат, был, считаю ли я себя способным проникнуть на восемь или десять линейных кораблей в Дюнкерке, свести знакомство с офицерами и представить подробный и обстоятельный отчет о наличии провианта, числе матросов, пушек, пороха, о дисциплине и прочем.

— Я попытаюсь, сказал я, — а по возвращении вручу вам отчет, и вам тогда судить, удалось мне это или нет.

— Поскольку ваше поручение секретное, я не в состоянии дать вам рекомендательного письма, могу только ссудить деньгами и пожелать приятного путешествия.

Авансом мне платить не следует — по возвращении можете дать мне, сколько сочтете нужным. Мне нужно три-четыре дня перед отъездом, чтобы запастись рекомендательными письмами.

— Очень хорошо. Постарайтесь вернуться до конца месяца. Никаких других инструкций я вам не даю. Вы вполне понимаете, насколько безупречно вы должны себя вести. Прежде всего постарайтесь не ввязываться ни в какие приключения, потому что, полагаю, вы прекрасно знаете, что если с вами что-то случится, обсуждать ваше поручение не будет никакого смысла. Нам придется заявить, что мы вас не знаем, потому что невозбранимо шпионить можно только дипломатам. Помните, что вам следует быть еще осторожнее и осмотрительнее, чем им, и если вы хотите добиться успеха, все это следует тщательно скрывать, ибо только раскованным поведением можно завоевать доверие.

Кружком Калпера — сетью разведчиков армии американской революции в районе Нью-Йорка — руководил начальник разведки Вашингтона полковник Бенджамин Толмедж, но в значительной степени он подчинялся лично Вашингтону. Как утверждает Кори Форд, «этот кружок состоял из любителей, не прошедших подготовки к шпионской работе. Арест и казнь Натана Хейла показали необходимость более эффективной подпольной деятельности; успеш но действовавшая организация Калпера стала результатом самопожертвования Хейла. Это была первая разведывательная служба Америки, зародыш нашей современной разведки».

Целью, как мы сейчас назвали бы, служил штаб английских войск в Нью-Йорке. Кружок Калпера, вероятно, имел немало осведомителей среди нью-йоркских купцов и ремесленников, которые торговали с англичанами, но особо важную информацию добывали два человека: Роберт Таунсенд, который подписывал свои донесения псевдонимом Сэмюэль Калпер-младший, и его любовница, известная как 355.

Толмедж набрал ряд агентов из своего родного городка Сетокета на северном берегу Лонг-Айленда. Абрахам Вудхалл (Сэмюэль Калпер-старший) скрывался на верхнем этаже пансиона своего зятя в Нью Йорке и там лично составлял донесения для Вашингтона, которые забирал и отвозил верхом фермер из Сетокета по имени Остин Роу; тот, в свою очередь, передавал их лодочнику Калебу Брюстеру, который по ночам перевозил их через пролив Лонг-Айленд Саунд и передавал Толмеджу (Джону Болтону), а тот уже вручал Вашингтону.

Внешность была Абрахаму Вудхаллу лучшей защитой. Не было человека менее похожего на шпиона. Землистое лицо, дрожащие руки, испуганный голос, редко поднимавшийся выше шепота, — все это никак не вязалось с общепринятыми представлениями о рыцарях плаща и кинжала. Он постоянно жил в страхе разоблачения, желудок у него сжимался, стоило незнакомому человеку дважды взглянуть на него. Только могучим усилием воли он заставлял себя осматривать вражеские лагеря на острове, определяя численность и расположение противника. Подозрительного взгляда, простого окрика часового было достаточно, чтобы у него произошел нервный срыв и он слег в постель с лихорадкой. Переписка Калпера с Толмеджем буквально истекает страхом. «Должен просить, чтобы ты уничтожал каждое письмо сразу после прочтения, — умолял он, — потому что может быть непредвиденный случай, что ты с письмами попадешь в руки врагу, и они успеют выследить и схватить меня раньше, чем я получу предупреждение. Очень прошу, будь предельно осторожен».

Его страхи в связи с возможностью обнаружения писем несколько уменьшились после изобретения сэром Джеймсом Джеем, жившим в Лондоне братом Джона Джея[12], симпатических чернил, состав которых так и остался неизвестным. Эта жидкость исчезала сразу после того, как ее наносили на абсолютно белую бумагу, а чтобы сделать письмо видимым, требовалось втереть в бумагу другую жидкость.

Даже симпатические чернила Джея не избавили Вудхалла от треволнений. Присутствие английских офицеров в соседних комнатах пансиона Андерхилла страшно нервировало его, и с Остином Роу он говорил исключительно шепотом, чтобы враг не подслушал через тонкие стены. Однажды, когда он сидел в своей комнатушке на чердаке и писал донесение симпатическими чернилами, у него за спиной распахнулась дверь. В ужасе он вскочил на ноги, опрокинув стол и разлив драгоценную жидкость, но обнаружил, что это всего лишь его сестра Мэри. Толмедж доложил об этом случае Вашингтону, бесстрастно объяснив, что временный перерыв в донесениях Вудхалла вызван «чрезмерным страхом и бурлением чувств, столь отразившимися на бедняге Калпере, что его здоровье после того было в едва ли удовлетворительном состоянии».

Понемногу, очень острожно кружок Калпера расширялся. Вудхалл передал свое задание — но не кличку Сэмюэль Калпер — своему зятю Амосу Андерхиллу, который мог собирать ценную информацию от постояльцев — английских офицеров. Уильям Робинсон, влиятельный нью-йоркский купец, которого считали лоялистом[13], передавал ему кое-какие сведения, а иногда сочинял письма в проанглийском стиле, из которых можно было кое-что почерпнуть о военных делах. Джозеф Лоуренс из Бейсайда, друг Робинсона, а также Калеба Брюстера, доставлял последнему сообщения о передвижениях вражеских войск на Лонг-Айленде.

Вудхалл сообразил, что его длительное отсутствие в Сетокете вызовет подозрения, поэтому он вернулся на Лонг-Айленд и всячески старался доказать свою преданность делу освобождения, собирая информацию в Нью-Йорке. У него нашелся помощник — выдержанный, уважаемый молодой купец, квакер из Ойс-тер-Бей по имени Роберт Таунсенд.

Поскольку торговые дела Таунсенда были сосредоточены в порту, он мог беспрепятственно наблюдать за движением английских кораблей.

На паях с Генри Оукменом он открыл бакалейную лавочку на Смит-стрит, 18, всего за квартал от пансиона. Это была разумная мера предосторожности. Частые визиты Остина Роу в пансион Андерхилла могли со временем возбудить подозрения, но в магазин «Оукмен и Таунсенд» курьер мог заходить хоть каждый день под предлогом, что закупает товары для соседей в Сетокете, доставляя депеши от Толмеджа и забирая сообщения от Сэмюэля Калпера-младшего.

Таунсенд неохотно взялся за новое дело, разрываясь между глубоким чувством вины и еще более укоренившимся чувством долга. Его прямолинейная квакерская совесть восставала против столь позорного занятия, но та же совесть не позволяла не сдержать обещания, данного Вудхаллу. Это был степенный, вдумчивый молодой человек, которому еще не исполнилось двадцати пяти, одетый просто, как подобало квакеру; коротко остриженные каштановые волосы он собирал на затылке в пучок. Черты его лица были скорее грубы, чем красивы: у него были большущий нос и выступающий подбородок, а глаза окаймлены темными кругами в результате бессонных ночей. Эти мягкие, задумчивые глаза не отличались холодной цепкостью, как у майора Андре, и не излучали фанатической убежденности, как у Натана Хейла. Улыбался он редко, но его застенчивую улыбку женщины считали неотразимой.

Остин Роу славился своим спокойным безразличием к опасности, его вялое бормотание сразу успокаивало любого вражеского часового. Его конные подвиги далеко превосходят то, что совершил Поль Ривир[14]; бесконечное число раз он вскачь преодолевал 110 миль между Сетокетом и Нью-Йорком по лесистой местности, кишевшей разбойниками и регулярно патрулировавшейся королевскими драгунами. Однажды его жена Кэтрин поинтересовалась, не было ли у него приключений по пути.

— Ничего существенного, дорогая, — небрежно ответил он. — Вот только пара дырок в шляпе.

Обычно он привязывал лошадь к столбу, входил в магазин «Оукмен и Таунсенд», покрытый пылью после долгой утренней скачки, и вручал Роберту Таунсенду письменное распоряжение Джона Болтона: «Прошу отпустить подателю сего полстопы писчей бумаги, как в прошлый раз». Таунсенд упаковывал и запечатывал покупку, Роу расплачивался и уходил. Как толь ко партнер Таунсенда отворачивался, тот выскальзывал в заднюю дверь и поспешно заходил в пансион, где ожидал Роу. Оба поднимались наверх, в своей комнате Таунсенд доставал из шкафа флакон симпатических чернил и пропитывал проявителем бумагу с заказом Джона Болтона, на которой проступали написанные между строк инструкции Толмеджа. Осторожно развернув кипу бумаги, Таунсенд доставал оттуда листок и писал на нем симпатическими чернилами ответы на вопросы Вашингтона. Отсчитав договоренное с Роу количество листов, он вкладывал на это место в стопу исписанный листок, который с виду казался чистым, и вновь запечатывал пачку. Роу клал бумагу вместе с другими покупками в седельную сумку и отправлялся в небезопасный обратный путь в Сетокет.

Роу договорился, что будет выпасать свой скот на лугу Абрахама Вудхалла, который полого спускался к бухте Копшиенс-бей. Вечером, возвращаясь из таверны, он доставал лист с тайнописью из стопы, прятал его под рубашкой и направлялся к ферме Вудхалла, чтобы загнать обратно своих коров. Поскольку их личные встречи могли бы вызвать подозрения, разведчики зарыли шкатулку в конце луга. Роу клал туда донесение, и через некоторое время Вудхалл являлся на пастбище и забирал его.

Заперевшись в спальне, Калпер-старший проявлял письмо Таунсенда и либо переписывал его, либо запечатывал вместе с собственным донесением. Если на веревке, где по ту сторону бухты Анна Стронг сушила белье, висела черная юбка, значит, приехал Калеб Брюстер, а по количеству носовых платков на веревке можно было определить, в каком именно гроте спрятан его китобойный баркас. Вскоре после наступления темноты Вудхалл тайными тропинками пробирался туда и передавал сообщение, а Брюстер греб через пролив Девилс-Белт в Коннектикут, борясь с искушением захватить по пути вражеское торговое судно. В Фэрфилде он вручал депешу Толмеджу, после чего американские драгуны, сменяясь через каждые пятнадцать миль, доставляли ее в штаб Вашингтона на берегу реки Гудзон.

Такой долгий обходной маршрут занимал много времени, и иногда промедление дорого обходилось. 29 июня Калпер-младший писал Толмеджу из Нью-Йорка: «Сегодня мне сообщили, что 2-й британский полк полковника Фаннинга с приданными ему лоялистами находится в Уайтстоуне, куда прибыл вчера из Род-Айленда. В этом я не сомневаюсь, потому что мне сказал человек, которого они подвезли. Он считает, что они направятся в Коннектикут — и очень скоро, насколько я могу судить», Вудхалл направил это донесение с собственной припиской: «Прилагаю письмо Сэмюэля Калпера-младшего… Он полагает, что они скоро двинутся в Коннектикут. Очень вероятно, что война пойдет именно таким образом, потому что беглым лоялистам разрешено грабить, сколько они могут унести… Вам следует хорошенько следить за побережьем, чтобы его не разорили».

Предупреждение Калперов прибыло слишком поздно. 2-й драгунский полк полковника Шелдона располагался в Паундридже, близ Бедфорда, в штате Нью-Йорк, а майор Толмедж и девяносто солдат несли передовое охранение у Паундриджской церкви. На рассвете легкие кавалеристы лорда Раудона и рота легкой пехоты атаковали их позиции. Американцы сражались с превосходящим противником врукопашную, пока Толмедж не приказал отступить. Имущество полка досталось врагу, причем не только отличная лошадь и багаж Толмеджа, но, что значительно хуже, деньги и секретные инструкции, которые направил ему Вашингтон для передачи Калперам. В одном из захваченных писем генерала упоминалось: «С.К. и его наследник (имя которого я не желаю знать)», а также «человек с острова, живущий близ Норт-ривер, по имени Джордж Хайдей, который, как мне доложили, представил доказательства преданности нам… его имя и род занятий необходимо держать в строгом секрете, ибо мы можем не только лишиться всех преимуществ от связи с ним, но и подвергнуть несчастью его самого». Вашингтон обещал, когда «получит еще жидкость для письма К-ру, прислать ее».

Толмедж доложил о потере документов, и Вашингтон мягко упрекнул его, отметив, что это несчастное происшествие «показывает, сколь опасно держать сколько-нибудь значительные бумаги на аванпостах», и предложив возместить Толмеджу деньги и стоимость вещей, утраченных при поспешном бегстве. Генерал добавил: «Кому угрожает наибольшая опасность от захвата ваших документов, так это Хайдею… Я хочу, чтобы вы как можно скорее предупредили его о случившемся. Я очень переживаю за него».

Этот набег предоставил английской контрразведке ценную информацию. Теперь она знала о существовании симпатических чернил, о том, что депеши пересылаются через Коннектикут, о том, что инициалы двух шпионов С. К. и К-p, а также имя и местожительство третьего шпиона. Хотя Джорджа Хайдея и арестовали, он успел уничтожить все компрометирующие его улики. Петли ему удалось избежать, но и ценности для кружка Калпера он больше не представлял.

Поскольку англичанам стало известно о существовании симпатических чернил, Вашингтон боялся, что они могут перехватить написанный тайнописью документ и проявить его. В конце июля Толмедж получил приказ разработать шифр и цифровой код, которые Калперы будут использовать в дальнейшей переписке. Изготовили всего четыре книги шифров — для генерала Вашингтона, Таунсенда, Вудхалла и самого Толмеджа. Калперы ревностно охраняли эти книги, потому что их обнаружение означало прямую дорогу на виселицу.

Код был достаточно простым. Па двойном листе бумаги Толмедж выписал в алфавитном порядке из словаря те слова, которые чаще всего встречались в донесениях Калперов, и против каждого проставил соответствующее число. Кроме обычных слов, особые обозначения получили важнейшие географические названия (Нью-Йорк был 727, Лонг-Айленд — 728, Сетокет — 729) и значительные лица. Генерал Вашингтон имел номер 711, а ведущим фигурам шпионской сети номера присвоили в следующем порядке: Джон Болтон — 721, Сэмюэль Калпер — 722, Калпер-младший — 723, Остин Роу — 724, К. Брюстер 725.

У Калперов имелся еще один сообщник в Нью-Йорке. В шифрованном письме, отправленном 15 августа с помощью книги шифров, полученной от Толмеджа, Вудхалл писал: «Каждое 356 (письмо) вскрывают на въезде в 727 (Нью-Йорк), всех обыскивают. У них есть какие-то 345 (сведения) о маршруте наших 356 (писем)… Я давно собираюсь приехать в 727 (Нью-Йорк) и думаю, что с помощью моей знакомой 355 смогу перехитрить их всех».

355 был кодовый номер «дамы». Хотя она являлась одним из ведущих агентов американской разведки и матерью ребенка Роберта Таунсенда, мы по сей день не знаем ее имени.

Из всех секретов кружка Калпера строже всех хранилось настоящее имя 355. О ней известны лишь отдельные разрозненные факты. Из письма Вудхалла мы знаем, что это была его «знакомая», жившая в самом городе, и что она могла «перехитрить их всех». Значит, 355 уже была втянута в шпионскую деятельность, когда встретилась с Робертом Таунсендом. Нам известно, что примерно в 1780 году, когда Таунсенд ушел из кружка, она стала его невенчанной женой, и их сын был крещен как Роберт Таунсенд-младший. Известно, что вскоре после измены Арнольда, примерно 20 октября, она была арестована за шпионаж; в письме Вудхалла от этого числа упоминается заключение в тюрьму «той, что всегда приносила большую пользу этой сети».

И больше мы не знаем ничего. Даже имя этой женщины утрачено. Роберт Таунсенд за всю жизнь так и не раскрыл его. Если в его крайне пуританской семье и знали что-то о ней, то помалкивали; по сей день в архивах семьи Таунсендов Роберт значится холостяком. Ни в каких письмах или дневниках нельзя найти ни единого обрывка фразы, который дал бы ключ к разгадке. Происходила ли она из известной семьи тори? Давало ли ее социальное положение доступ к секретной английской информации — ведь некоторые вещи были известны только главнокомандующему и его адъютанту? Видимо, Арнольд подозревал, что именно она выдала заговор в Вест-Пойнте; из всех членов кружка Калпера после его бегства в Нью-Йорк арестовали только ее[15]. Генерал Клинтон был слишком осмотрителен, чтобы выбалтывать сведения, зато тщеславие майора Андре могло побудить его к хвастовству в обществе очаровательной собеседницы.

Допустим, 355 была одной из красавиц, в обществе которых любил блистать дилетант в делах разведки майор Андре. Она поддерживала с ним умную беседу, посмеивалась над его стихами, и с ней он разговаривал без стеснения. Хотя эта женщина любила Роберта Таунсенда, она продолжала флиртовать с Андре, надеясь выудить из него побольше сведений, а с Таунсендом встречалась в потаенных местах, например, в пансионе Андерхилла. Мне хочется представить 355 полной противоположностью сдержанному, сухому квакеру: маленькой, бойкой, оживленной, достаточно умной, чтобы перехитрить врага, но в то же время достаточно женственной, чтобы одарить Таунсенда недолгим счастьем, которого он больше никогда не испытает. Искорки в ее глазах были способны вывести квакера из вечной задумчивости, ее теплый гортанный смех вызывал улыбку на этом мрачном лице. Их роман расцвел зимой, пока Клинтон и его адъютант воевали в Каролине. Законный брак был невозможен, поскольку тогда нельзя было бы продолжать флирт с Андре после его возвращения, но сами они считали себя мужем и женой; в апреле Таунсенд узнал, что она носит под сердцем его ребенка.

Известия с Юга свидетельствовали о неминуемом падении Чарлстона, и можно допустить, что Таунсенд, зная о ее положении, настаивал на том, чтобы они оба прекратили работу в кружке Калпера, обвенчались и вместе уехали из города. 355 отказывалась: ее связи с англичанами были слишком ценными, и ее долгом было оставаться в Нью-Йорке. Тогда они впервые поссорились. Снедаемый угрызениями своей квакерской совести, исполненный чувством вины и греховности, Таунсенд сообщил Вашингтону, что отказывается служить дальше.

С его уходом манхэттенская группа шпионов осталась без руководства, а Вудхалл не мог предложить преемника. «Если 711 (Вашингтон) укажет любое лицо в Нью-Йорке, на которое можно будет положиться вместо К.-младшего, — писал он Толмеджу, — я свяжусь с ним и представлю план работы». Однако сам он категорически отказался поселиться в городе. Толмедж переправил это письмо Вашингтону с припиской от себя, что «даже К.-старший начинает побаиваться и подумывает о прекращении дел в ближайшее время».

Ответ генерала Вашингтона был резок и показывал недовольство главнокомандующего своими строптивыми агентами: «Раз К.-младший совсем ушел, а К.-старший собирается это сделать, я думаю, сеть можно распустить, тем более что в нашем нынешнем положении информация путешествует так долго, что к тому времени, как доходит до меня, утрачивает всякое значение… Я собираюсь установить связь с Нью-Йорком через Сгатен-Айленд, но не знаю, кто наши люди в городе. С почтением. Вашингтон».

Хотя Калпер-старший был уязвлен резкой отповедью генерала, он попытался скрыть свои чувства в жалостливом прощальном письме. «Я рад, что 711 собирается установить более надежный канал связи, чем нынешний. Я полагаю, что последний уже приносит мало пользы. Прошу прощения за то, что мы так дорого обошлись и принесли столь мало выгоды. Он также отмечает мое нежелание служить. Он явно введен в заблуждение. Вам прекрасно известно, как неутомимо я действовал, исходя из чувства долга и не думая ни о каком вознаграждении — и я уже неоднократно отмечал, что в случае нужды вы в любое время можете рассчитывать на мои бескорыстные услуги».

Симпатические чернила были спрятаны, на бельевой веревке Анны Стронг больше не вывешивались сигналы, а шкатулка, закопанная на пастбище Вудхалла на берегу Коншиенс-бей, зарастала травой. Работа кружка Калпера прекратилась.

Роберт Таунсенд через два месяца вернулся к исполнению роли Калпера-младшего столь же внезапно, как отказался от нее. В переписке этому нет никаких объяснений, и мы можем только догадываться. Возможно, чувство долга в нем превозмогло моральные принципы; возможно, он не мог вынести разлуку с 355, и поступившая просьба Вашингтона послужила ему удобным оправданием. Как бы там ни было, вскоре после этого, пока Роу скрывался у Андерхилла, манхэттенская группа собирала сведения о военных планах англичан, причем некоторые явно поступали из штаба Клинтона. Теперь перед Таунсендом встала проблема, как вывезти эту ценную информацию из города. Англичане установили посты на всех выездах с Манхэттена и обыскивали всех, кто мог перевозить сведения об их предполагаемых действиях. К счастью, у него еще было достаточно симпатических чернил, чтобы писать донесения незаметно, но оп не мог, как прежде, прятать их в пачке чистой бумаги и добавлять другие грузы, ибо это затруднило бы действия Роу после возвращения.

Таунсенд решил написать обычное деловое письмо, адресованное полковнику Бенджамину Флойду в Брукхейвене:

«Нью-Йорк, 20 июля 1780 года. Сэр, я получил Ваш запрос через [тут вычеркнуто «мистера Рой», но разобрать можно] и изучил его. Товары, которые Вас интересуют, не могут быть поставлены, но при поступлении с удовольствием отправлю их Вам. Остаюсь Вашим покорным слугой. Сэмюэль Калпер».

Дом полковника Флойда был недавно ограблен, и он, естественно, заказывал много товаров в городе. Письмо не только выглядело невинным, но и объясняло, почему Рой возвращается с пустыми руками. Никто не смог бы увидеть, что с оборотной стороны лист заполнен симпатическими чернилами.

Английский постовой на пароме в Бруклин прочел и вернул письмо, и Рой благополучно добрался до Сегокета. Он поставил лошадь в конюшню и поспешил на ферму Вудхалла, видимо, осведомиться о здоровье соседа. Заперев дверь спальни Вудхалла на засов, он передал письмо Таунсенда и устно добавил то, что успел узнать по пути. Вудхалл присел в кровати и трясущейся рукой дописал: «Ваше письмо поступило вовремя и застало меня очень больным, и сейчас у меня продолжается лихорадка… 724 (Остин Роу) вернулся сегодня в крайней спешке с прилагаемой депешей от Калпера-младшего. Известно также, что прибыл адмирал Грейвс с шестью линейными кораблями и три других присоединились далеко от Нью-Йорка. II еще один 50-пушечный и два 40-пушечных фрегата. Псе они отплыли к Род-Айленду и, наверное, будут там раньше, чем это письмо попадет к Вам. И 8 000 солдат сегодня грузятся в Уайтстоуне на суда, чтобы плыть в вышеозначенный порт… Простите мои ошибки, они объясняются лихорадкой. Тем не менее Вы знаете, наверное, все, что нужно, — и я молюсь за Вашу удачу. Искренне Ваш Сэмюэль Калпер».

Калеб Брюстер ожидал в доме Стронга возвращения Роу, и Вудхалл послал ему личную записку: «Сэр, прилагаемое требует Вашего немедленного отъезда сегодня любым путем, нельзя терять ни часу, ибо этот день упустить никак нельзя. Вы везете сведения, важнее которых в Вашей стране, видимо, еще не было. Джон Болтон прикажет Вам вернуться, когда сочтет нужным. С.К.».

По прибытии в Фэрфилд Брюстер не сумел сразу отыскать Толмеджа и упросил другого драгунского офицера отвезти депешу в штаб Вашингтона, который находился в Прикнессе в Нью-Джерси, куда она попала около четырех часов дня 21 июля. В отсутствие Вашингтона документ получил его адъютант, полковник Александр Гамильтон, который знал о симпатических чернилах и проявил тайное донесение на обороте письма Флойду. Гамильтон немедленно передал сообщение генералу Лафайету, который несколько дней назад уехал из Прикнесса и направлялся в Ньюпорт. «Генерал отсутствует и может не вернуться до полуночи, — писал Гамильтон Лафайету. — Хотя это может быть лишь демонстрацией, не исключено, что это всерьез, и потому считаю необходимым принять меры до возвращения генерала».

Вечером в своем штабе Вашингтон обдумал ситуацию. Он понимал, что войска Клинтона в данный момент могут быть на пути в Ньюпорт. Только немедленный контрудар под Нью-Йорком мог вынудить их повернуть обратно, а его армия, как оп прекрасно понимал, слишком слаба для серьезного наступления. Он рассеянно вертел в руках гусиное перо. А нужна ли настоящая атака, размышлял он. Можно ли так обмануть сэра Генри, чтобы он поверил в угрозу удара по Манхэттену? Можно ли совершить пером то, чего нельзя добиться шпагой?

Английские транспорты с войсками выходили из Лонг-Айлендского пролива, направляясь на восток, когда фермер-тори, которого англичане не подозревали, доставил на британские аванпосты пачку писем, которую, по его утверждению, подобрал на дороге. В них содержалось подробное' описание планов генерала Вашингтона по развертыванию решительного наступления на Нью-Йорк силами двенадцатитысячной армии. На побережье Лонг-Айленда немедленно зажглись сигнальные костры, флот был остановлен в Хантингтоне, и Клинтон приказал вернуть войска для защиты Нью-Йорка. Французские части генерала Рошамбо беспрепятственно высадились в Ньюпорте. Несколько дней спустя Клинтон так объяснял, почему он не атаковал французов, в письме лорду Джорджу Джермену в Лондон:

«Тем временем Вашингтон, армия которого возросла до 12 000 человек, скорым маршем перешел Нортривер и двигался на Кингс-бридж, где, видимо, и узнал, что мои войска не отправлены на Род-Айленд. Как я понимаю, после этого он вернулся обратно и сейчас стоит у Ораиджтауна».

Главнокомандующий, потирая руки, от души радовался успеху своей обманной операции.

Я упоминал одного из самых знаменитых и успешно действовавших советских разведчиков, Рихарда Зорге, в предисловии к этой книге. В приводимом отрывке показано, как действовала или готовилась действовать его сеть, с упором на организацию управления ею. Для пояснения: группа Зорге докладывала Четвертому (разведывательному) управлению Генштаба Крас ной Армии в Москве. Зорге и его главный радист Макс Клаузен обучались в Четвертом управлении во время своих длительных поездок в Москву. Вукелич, один из помощников Зорге, был единственным, кроме них, европейцем в группе. Все остальные были японцы[16].

Нелегальные работники советских разведслужб за границей обычно строжайше выполняют указание ни в коем случае не вступать в контакт с официальными представителями Советского правительства в тех странах, где они работают. Однако после начала войны в Европе в сентябре 1939 года, что сделало рискованными поездки в международный сеттльмент[17] в Шанхае и английскую колонию Гонконг, Зорге было разрешено рискнуть связаться с советскими дипломатами в Японии.

В январе 1940 года из Москвы пришло следующее указание Клаузену: «С настоящего момента будете получать средства от одного товарища в Токио и поддерживать с ним связь. Он пошлет вам два билета в Императорский театр… мужчина, сидящий рядом с вами, будет этим товарищем». Вскоре два билета оказались в абонентском ящике Клаузена на токийском центральном почтамте, и он с женой пошел на встречу. В темном зале сосед Клаузена передал ему белый носовой платок, в который были завернуты деньги, и ушел.

Во время следующей встречи в другом театре Клаузен передал семьдесят катушек пленки и получил еще деньги. В третий раз Клаузен заболел, и Зорге пошел на встречу сам. Получив указания по радио, Клаузен отправился в ресторан, где его ожидали двое мужчин, и один из них сказал, что будет его связником.

В дальнейшем встречи проходили в доме или в конторе Клаузена. Русский называл себя Серж, и из разговоров Клаузен понял, что он сотрудник советского посольства в Токио. Поскольку деятельность группы Зорге активизировалась ввиду необходимости получения более полной и точной информации о политике Японии по отношению к Советскому Союзу после начала войны в Европе, Клаузен и Серж стали встречаться чаще.

6 августа 1941 года Серж и Клаузен встретились в кабинете последнего в присутствии Зорге. «Помню, что Зорге и Серж спорили о советско-германской войне. Связник сказал, что опознал Зорге по фотографии, которую видел в Москве».

В последний раз Клаузен виделся с Сержем 10 октября 1941 года и вручил ему карту района Токио — Иокогама — Кавасаки, где были отмечены позиции зенитной артиллерии и прожекторных постов. Это оказалось последним заданием Клаузена. Они договорились о встрече 20 ноября, но она не состоялась. 18 октября Клаузен был арестован.

На допросах японский следователь показывал ему две фотографии. На первой Клаузен был изображен во время своей первой встречи в Императорском театре со связником, которым, по утверждению японца, был начальник консульского отдела советского посольства Буткевич. Второй связник, известный Клаузену как Серж, оказался вторым секретарем посольства Виктором Сергеевичем Зайцевым, офицером советской военной разведки.

После ареста группы Зорге он поспешно покинул Японию. В 1943 году Зайцев оказался в должности второго секретаря в советском посольстве в Канберре, где один из его коллег, некто Петров, позднее перебежал на Запад. В 1947 году он был аккредитован как пресс-атташе в советском посольстве в Вашингтоне. Интересно, что в это время американские власти только начинали расследование по делу Зорге и вряд ли усматривали какую-то связь между новым арестом пресс-атташе и знаменитым разведчиком.

«Прежде чем я отправился на задания в Китай и Японию, — признавался Зорге, человек из Четвертого управления объяснил мне шифры, которыми я буду пользоваться. Мы целый день изучали их в номере гостиницы».

Шифровка и дешифровка — это самая строго охраняемая тайна, ответственность за которую несет руководитель заграничной сети. Советские агенты пользовались простой схемой, в которой буквы алфавита заменялись одной или двумя цифрами. Такая система легко запоминалась. Чтобы затруднить вскрытие шифра, к смысловым цифрам добавлялись произвольно отобранные. Они брались наудачу из немецкого статистического ежегодника, причем в сообщении указывалось, из какого именно столбца.

Гениальность этой системы состояла в том, что в справочнике содержится бесконечное множество цифр, причем это издание имеется в каждом немецком доме в Японии, так что при условии, что на самой книге нет никаких подозрительных пометок, а тексты после передачи или получения уничтожаются, никаких улик для полиции не остается.

Поскольку объем работы группы и соответственно передаваемой информации нарастал лавинообразно, Зорге после 1938 года добился в порядке исключения того, что Москва разрешила вести шифровальную работу Клаузену.

Система сохраняла свою надежность все время, пока группа действовала, и нет никаких оснований по лагать, что японцам удалось раскрыть шифр.

На ранних этапах работа группы Зорге в Японии финансировалась из Москвы либо наличными, которые курьеры доставляли в Шанхай или Гонконг, либо переводами через «Нэшнл сити бэнк оф Нью-Йорк» или «Американ экспресс» на частные счета в японских банках. С 1940 года в Японии ужесточился валютный контроль и деньги стали передавать сотрудники советского посольства в Токио на тайных встречах. Клаузен вел бухгалтерию и раз или два в год отправлял в Москву курьером фотокопии счетов. Всего за период с 1936 по 1941 годы было получено около 40 тысяч долларов.

Сначала Четвертое управление установило Зорге предельную сумму расходов в тысячу долларов в месяц. Эти нищенские деньги шли в основном на оплату помещений и бытовые нужды основных членов группы. Хоцуми Одзаки не получал ничего, кроме' возмещения путевых издержек. Небольшие деньги тратились на ремонт радиоаппаратуры, изредка на вознаграждение мелким осведомителям Одзаки и Ётоку Мияги. Зорге, Вукелич и Одзаки жили на свои заработки в качестве журналистов, Мияги — художника, а Клаузен — торговца.

Зорге никогда не располагал достаточными суммами на непредвиденные нужды. Когда после развода решено было отправить Эдит Вукелич в Австралию, необходимые 400 долларов пришлось выпрашивать у Москвы, и Зайцев доставил их в Токио специально для этой цели.

Даже законную тысячу долларов в месяц группа получала не всегда, и Зорге было приказано экономить на всем, на чем только можно. Клаузен в конце 1940 года получил указание использовать прибыли своей фирмы «для нужд группы». Такое крохоборство Четвертого управления ускорило его разочарование в коммунистической идеологии. С этого времени он не спешил сдавать бухгалтерскую отчетность, хуже того, не спешил уничтожать полученные и отправленные сообщения и передавать по радио срочные материалы. Таким образом, прижимистость московского Центра поставила под угрозу безопасность разведывательной сети и дала в руки японской полиции важнейшие улики после обыска в доме Клаузена.

Только самому Зорге и Клаузену, который был завербован Четвертым управлением непосредственно в Германии, были известны имена начальников. Мияги работал в японской секции коммунистической партии США и был направлен в Японию «с краткосрочным заданием» неопознанным агентом Коминтерна. Он порвал связи с американской компартией и имел строжайшее указание не связываться с товарищами в Токио.

Поначалу Мияги считал, что группа состоит толь ко из Зорге и него, но через несколько месяцев понял, что в нее входят также Вукелич, Одзаки и Клаузен.

Подобно Мияги, Вукелич полагал, что его завербовала в Париже «организация, непосредственно входящая в Коминтерн» и не связанная ни с одной национальной компартией. «Зорге никогда не уточнял, что это за организация».

Одзаки имел более ясное представление о своей группе. Он узнал от левой американской журналистки Агнес Смедли в Шанхае, что числится в московских списках под псевдонимом «Отто» и работает на какую-то секцию Коминтерна.

Из практических соображений Зорге ограничивал контакты между членами своей группы. Клаузен как радист и казначей знал хотя бы псевдонимы и клички каждого из них, но и он ни разу не видел Одзаки до последних дней существования сети, а имя Мияги узнал только после ареста. Одзаки видел Клаузена только один раз и не знал его имени. С Вукеличем он не встречался никогда. Зорге всегда тщательнейшим образом планировал встречи со своими помощниками. Он единственный был непосредственно связан с основными членами группы. Легче всего было общаться с Клаузеном. Оба они состояли в Немецком клубе в Токио, и встречи двух соотечественников были вполне нормальными. Чаще всего они виделись в доме Зорге. Единственная опасность заключалась в том, что передаваемые документы могли быть обнаружены при обычном полицейском осмотре машины Клаузена. Хорошо обученный радист каждый раз ездил к Зорге разными путями, а на случай неприятностей был разработан простой код, подразумевавший присутствие любовницы. Зорге однажды сказал Клаузену: «Если у меня горит фонарь над крыльцом, не заходи: значит у меня гости».

Как правило, встречи обговаривались заранее, даже открыто по телефону.

Зорге и Вукелич были коллегами по работе, а потому встречались часто и открыто в доме последнего, пока он не развелся с Эдит. Действительно, не было смысла соблюдать строгие меры предосторожности при встречах трех европейцев в группе. Как выразился Зорге: «Строго придерживаться долгое время этого теоретического принципа затруднительно и становится пустой тратой времени».

Гораздо опаснее было общение между европейцами и японцами, поскольку полиция всячески препятствовала контактам иностранцев с местным населением.

Зорге старался сам поддерживать связи с Одзаки и Мияги, тщательно подготовленные встречи с ними проводил в неприметных ресторанчиках, каждый раз в новых, «но с течением времени становилось все труднее подыскивать незасвеченное место».

Зорге и Одзаки регулярно виделись раз в месяц, но нараставшее международное напряжение вынудило их встречаться чаще. После нападения Гитлера на СССР они сходились каждый понедельник. Как правило, Одзаки заказывал столик на свое имя, а иногда они беседовали в ресторане «Азия» в здании Южно-Маньчжурской железной дороги, где Одзаки снимал рабочее помещение.

После начала войны в Европе было решено, что ввиду усилившейся слежки за иностранцами в Токио будет менее рискованно встречаться в доме Зорге. Хотя он находился рядом с полицейским участком и, несомненно, был под непрерывным наблюдением, не было ничего необычного в том, что один из ведущих японских журналистов Одзаки заходит в гости к знаменитому немецкому коллеге, а вероятность подслушивания разговоров в частном доме была намного меньше, чем в ресторане.

Одзаки и Мияги часто собирались вместе в ресторанах, а потом нашли хорошее прикрытие для визитов художника в дом Одзаки: он взялся учить его дочь рисованию.

За девять лет действий группы — не считая последних месяцев — не было никаких признаков того, что перемещения ее ведущих членов и встречи между ними вызывают какие-то особые подозрения со стороны японской полиции.

Главной и постоянной угрозой, нависавшей над повседневной работой каждого из членов группы, была возможность того, что при регулярном досмотре машины или дома у кого-то из них будут обнаружены компрометирующие материалы.

Больше всех рисковал Клаузен. В машине он часто возил радиопередатчик в черном мешке, потому что вел передачи из разных домов. Несколько раз он был на грани провала.

Один такой случай произошел осенью 1937 года.

«Я поехал на такси из своего района, чтобы, как обычно, передать сообщения в Москву, и, оказавшись в доме Вукелича около 14 или 15 часов, заметил пропажу бумажника, который был в левом кармане брюк. Я бросился на улицу, но такси уже не было. В бумажнике были 230 иен японских денег, мои водительские права с фотографией и текст финансового отчета на английском языке, который следовало передать в Москву. У Вукелича мы должны были переснять его на пленку. Другие шифровки, к счастью, хранились в моем черном мешке. Видимо, я оставил бумажник в такси, потому что помнил, что доставал его и открывал. Разумеется, я не заметил номера такси. Я растерялся, рассказал Вукеличу, что потерял бумажник и много денег, и спросил, что он мне посоветует. Он был болтлив, и я боялся, что он расскажет Зорге о пропаже бухгалтерского отчета, поэтому умолчал о последнем обстоятельстве. На следующий день я набрался смелости заявить об утере в бюро находок столичной полиции. Я сказал, что потерял деньги, водительские права и клочок бумаги с английскими записями. Бумажник так и не нашли. Несколько дней я ходил сам не свой».

Одзаки передавал Зорге весьма конфиденциальные сведения из японских правительственных кругов, но делал это только устно; после беседы Зорге записывал эту информацию и отдавал Клаузену для передачи по радио. Материалы и документы, которые время от времени добывал Одзаки, он давал переводить на английский Мияги, а тот уже относил перевод Зорге.

Материалы, которые Зорге получал в немецком посольстве, он фотографировал либо сам в помещении, либо, если удавалось их вынести, отдавал переснимать Вукеличу; все документы, накопленные группой, передавались время от времени появлявшимся курьерам.

В этой системе не было никаких проколов до самого ареста группы, когда у всех ее участников дома были обнаружены компрометирующие материалы. Именно на этом основывались первоначальные обвинения на допросах.

Еще одну угрозу для группы могло представлять то, что ее члены в той или иной степени доверялись женщинам. В тюрьме Зорге писал: «Женщины абсолютно непригодны для разведки. Они ничего не смыслят в политике и других делах, и я никогда не получал от них действительно интересной информации. Поскольку они были бесполезны, я не привлекал их к работе своей группы».

Видимо, многочисленные похождения с женщинами во время пребывания Зорге в Токио никак не были связаны со шпионажем, и он никогда не смешивал работу и личную жизнь.

В течение восьми лет группа Зорге работала безнаказанно, если не считать того, что японские связисты перехватывали не поддающиеся расшифровке сообщения. С технической точки зрения деятельность этой сети следует признать образцовой. Позднее Зорге писал: «Я сам удивлялся, что многие годы занимался секретной деятельностью в Японии и не был разоблачен властями. Считаю, что моя группа (ее европейские члены) избежали этого потому, что имели легальные занятия, которые давали нам высокое положение в обществе и вызывали к нам доверие. По моему убеждению, все иностранные разведчики должны иметь такие профессии, как журналист, миссионер, коммерсант, и т. п. Полиция не обращала на нас особого внимания, разве что посылала детективов в штатском опрашивать прислугу. На меня ни разу не пало подозрение. Я никогда не боялся, что наша работа провалится благодаря иностранным членам группы, но очень беспокоился, что мы провалимся из-за наших агентов-японцев, и именно так и произошло».

Гораздо более разветвленной, чем группа Зорге, была так называемая Красная капелла — советская разведывательная сеть в Западной Европе в начале второй мировой войны, за которой долго охотились немцы. В конце концов им удалось ликвидировать большую ее часть в Бельгии, Франции и самой Германии. Приводимый отрывок посвящен тому, как члены этой сети, знавшие друг о друге больше, чем следовало бы, ломались на допросах, выдавали своих товарищей и в дальнейшем сотрудничали с немцами. Автор книги, Дэвид Даллин, следующим образом комментирует поведение захваченных советских агентов: «История советских агентов, работавших под контролем немцев… — одна из самых мрачных глав в тридцатилетних анналах советской разведки. Похоже на то, что эти мужчины и женщины, которые ради торжества своего дела пускались в самые отчаянные авантюры, выносили пытки и допросы и ставили на карту собственную жизнь, вдруг утратили всякий человеческий облик и стыд».

И абвер (немецкая военная разведка), и гестапо прекрасно знали о существовании советской разведывательной сети в Западной Европе — их станции прослушивания перехватили в 1941 году около пятисот зашифрованных сообщений. Шифры были отличные, и даже лучшие немецкие специалисты ничего не могли сделать с этими радиограммами. Немецкие контрразведчики с ужасом говорили об организации, размахе и техническом оснащении советской сети. На советском разведывательном жаргоне коротковолновый радиопередатчик называется «шарманкой», а радист — «пианистом»; отсюда название, данное абвером всей этой системе — Красная капелла[18]. Действительно, для немцев ее работа выглядела как выступление слаженного оркестра, руководимого талантливым дирижером.

В Берлине полиция и военная контрразведка все больше нервничали. Знать, что радиоволны несут за границу военные тайны Германии, что в их среде беспрепятственно действуют целые стаи шпионов, а они ничего не могут с этим поделать, крайне унизительно. Долгое время все попытки нащупать шпионскую сеть оставались бесплодными; радиопеленгаторы были еще несовершенны и медлительны. Тем временем нерасшифрованные сообщения, записанные мониторами, накапливались на столах офицеров Функ-абвера (службы радиоперехвата) и других организаций.

Осенью 1941 года после долгих поисков Функ-абвер установил, что главный передатчик находится где-то на западе, скорее всего в Бельгии. Группу абверовцев командировали в Брюссель.

«В Берлине выходили из себя», — вспоминает Генрих Гофман, бывший сотрудник абвера в Брюсселе.

Самой опасной операцией советской разведки против США в годы второй мировой войны была атомная шпионская сеть. Гарри Голд, химик из Филадельфии, был курьером у советского разведчика Яковлева, официально работавшего в консульстве в Нью-Йорке, связывая его с различными учеными, которые были завербованы им. Важнейшую роль среди них сыграл Клаус Фукс.

В описываемом эпизоде Голду предстояло очень опасное задание — две встречи за одну поездку. Голд прекрасно сознавал угрозу, но Советы настаивали, потому что оба агента работали в Лос-Аламосе и информация от них требовалась незамедлительно. Сначала курьер связался с Фуксом, затем — с Дэвидом Гринглассом, армейским техником, который отливал модели для деталей бомбы. Грингласса завербовал его зять, Юлиус Розенберг, вербовщик Яковлева, которого затем, казнили на электрическом стуле вместе с женой Этель за участие в этом огромном и дорогостоящем предательстве.

Воскресным утром 3 июня 1945 года, за шесть недель до того, как вспышка «ярче тысячи солнц» в пустыне Аламогордо возвестила наступление атомной эры, невысокий толстяк с покатыми плечами и постным лицом поднялся по крутым ступеням дома 209 на Норт-Хай-стрит в городе Альбукерке, штат Нью-Мексико, и постучал в дверь квартиры номер один. Молодой человек в купальном халате и шлепанцах открыл ему.

— Вы мистер Грингласс? — осведомился незнакомец.

Тот кивнул. Пришелец проскользнул в квартиру и произнес:

— Я от Юлиуса, — акцентируя последнее слово.

Грингласс протянул:

— О-о.

Заперев дверь, он подошел к столу, расстегнул сумочку жены и достал оттуда кусок картона сантиметров пять длиной, обрывок упаковки малинового ароматизатора (не с той стороны, где нарисована маленькая девочка). Пришелец извлек подобный кусок из кармана. Сразу было видно, что обрывки совпадают настолько, что их даже не нужно складывать вместе. Давид Грингласс торжествующе усмехнулся: этот стокилограммовый здоровяк с черной шевелюрой и густыми бровями производил впечатление добродушного человека.

— Моя жена Рут, — повел он рукой. Посетитель кивнул розовощекой голубоглазой хозяйке, которой на вид было лет восемнадцать; она тоже была одета в халат и шлепанцы.

— Я Дейв из Питтсбурга, — неожиданно светским тоном представился пришедший.

— Что за совпадение, — бесцветным голосом заметила Рут Грингласс, окидывая быстрым взглядом беспорядок в комнате, служившей одновременно гостиной и спальней. — Вас зовут Дэвид и моего Дэвида тоже.

Вообще-то мы сегодня никого не ждали, — сказал Дэвид Грингласс Дейву из Питтсбурга, который на самом деле был Гарри Голд из Филадельфии. — Вы так внезапно нагрянули. Есть хотите?

Голд ответил, что уже завтракал. Он наклонил голову и опустил глаза, будто прислушиваясь к чему-то.

У вас есть информация для меня? — требовательно спросил он.

— Кое-что есть, — ответил Грингласс, — но это надо записать.

Рут Грингласс направилась в крохотную кухню варить кофе, но когда она вернулась, мужчины уже пожимали друг другу руки. Договорились, что Голд придет в три часа за нужной ему информацией о Лос-Аламосе.

Гарри Голд почитал детектив в своем номере в отеле «Хилтон» и съел ленч. Он поселился там под своим настоящим именем прошлым вечером после похода на Норт-Хай-стрит, где застал только седовласого здоровяка, который сказал ему, что Гринглассы куда-то ушли, но утром обязательно будут. Ровно в три Голд вернулся в квартиру Гринглассов. Дэвид был в военной форме с нашивками капрала. Рут поставила чай с печеньем. Дэвид написал сообщение на нескольких листках линованной бумаги, схематически изобразив экспериментальную модель взрывателя в виде плоской линзы для ядерного заряда, над которым он работал в самой маленькой из трех сверхсекретных мастерских Лос-Аламоса.

Кроме эскизов, он сочинил пару страниц пояснительного текста и список лиц, которых можно было попытаться завербовать в атомном центре.

— Тут надо пояснить насчет одного человека в этом списке, — нерешительно произнес Грингласс. — Я говорил о нем. Это не очень надежный материал, но есть одно «но»…

Гарри Голд тут же обрезал его:

— Это же чрезвычайно опасно, это глупо! — раздраженно воскликнул он. — Зачем вы делаете такие вещи? Ни в коем случае, никогда вы не должны никому делать предложений помочь в нашей работе. Вам следует быть поосмотрительнее. Ни малейшим намеком не давайте повода заподозрить, что вы отдаете информацию на сторону.

Дэвид Грин гласе расправил могучие плечи, нахмурился, но ответил спокойно:

— Юлиус просил список людей, которые сочувствуют коммунизму и могли бы поставлять информацию. Вы же от Юлиуса или это не так?

Грингласс подразумевал: Юлиус ведь главный, разве нет? Гарри Голд не видел смысла разъяснять, что он в жизни не видел Юлиуса Розенберга.

— Я возьму список, — сказал он.

Розенберг разорвал картонку на две половинки, когда в январе встречался с Гринглассами в Нью-Йорке. Одну половинку от отдал Рут и объяснил, что курьер явится со второй. Имелось в виду, что курьером будет женщина, которую они видели в тот вечер, но Анатолий Яковлев, советский начальник Розенберга, рассудил иначе.

Голд изо всех сил упирался, когда Яковлев вручил ему обрывок картонки. Это чрезвычайно важно, это необходимо сделать, настаивал Яковлев. Голд утверждал, что неразумно этим дополнительным заданием ставить под угрозу его важнейшую поездку к доктору Клаусу Фуксу в Санта-Фе. Яковлев ответил: вы, очевидно, не понимаете, что это поручение имеет не меньшее значение. Короче, Голду необходимо съездить и в Альбукерке, и в Санта-Фе.

— Это приказ, — прошипел Яковлев, когда Голд не согласился с ним. Как обычно, советский разведчик продумал все. Голд должен ехать кружным путем: в Финикс, в Эль-Пасо, а уже оттуда в Санта-Фе. А от Санта-Фе до Альбукерке всего пара часов автобусом.

Поскольку отпуск на работе в Филадельфии ему дали короткий, Голд отказался от кружного маршрута через Аризону и Техас в Нью-Мексико. Он отправился прямо в Санта-Фе и прибыл туда в 14.30 в субботу, 2 июня, всего за полтора часа до назначенной встречи. Гуляя по городу, он заглянул в музей и купил карту города, чтобы не вызывать подозрения расспросами. На карте он пометил мост на Кастильо-стрит. Ровно в четыре Клаус Фукс подъехал к мосту от Аламеда-стрит на своем видавшем виды «шевроле». Английский ученый подобрал Голда, который был ему известен как Реймонд. Они ненадолго съездили в город, и в дороге Фукс подробно рассказал о намечавшемся испытании в Аламогордо. Фукс сказал, что не ожидает успешного взрыва до 1946 года, хотя в последнее время достигнуты впечатляющие успехи. Перед расставанием в Санта Фе Фукс вручил Голду объемистый пакет машинописных листов. Оттуда тот направился к Гринглассам в Альбукерке.

Голду было приказано уехать немедленно, как только он получит документы, иными словами, получить документы до того, как будет готов к отъезду. Осведомитель может настаивать на своей невиновности, если документы будут обнаружены у него; после же передачи и он, и курьер становились уязвимыми. Поэтому тем субботним днем Голд вскочил на ноги, как только капрал вручил ему записи.

— Мне пора, — произнес он, вставая из-за стола.

Дэвид Грингласс усмехнулся:

— Подождите секунду, мы вас проводим, сказал он. Рут Грингласс вспомнила, как они виделись с Юлиусом перед отъездом из Нью-Йорка в феврале, а потом стала рассказывать о жене Юлиуса, Этель. Голд ничего не ответил и передал Дэвиду запечатанный белый конверт. Грингласс ощутил толщину содержимого, но не стал вскрывать конверт и пересчитывать деньги.

— Достаточно? — спросил Голд, словно ожидая проверки.

— Пока хватит, — ответил Грингласс, небрежно опуская закрытый конверт в карман.

— Вам они очень нужны, — продолжал Голд со скорее утвердительной, чем вопросительной интонацией.

— Мы поистратились, — признался Грингласс. — У Рут был выкидыш в апреле, тут, понимаете, счета от врача, и она не работала, и еще всякое.

Рут закусила губу.

— Я готова, — объявила она.

Голд неуверенно переводил взгляд с одного супруга на другого.

— Постараюсь добыть еще денег для вас, — пообещал он.

— Было бы неплохо, — заметил Дэвид, и они ушли.

Голд намекнул, что его не нужно провожать дальше определенного места, сказав, что найдет дорогу от здания армейского центра досуга. Они направились туда по крутому переулку. Грингласс сказал, что ожидает настоящего отпуска — не увольнительной на уикэнд, как сейчас, а дней на двадцать, — примерно на Рождество, и тогда он сможет приехать в Нью-Йорк.

Если захотите там связаться со мной, — продолжал он, — позвоните моему зятю, Юлиусу.

Он дал телефон Юлиуса в Никербокер-Виллидж в Нью-Йорке. Голд сказал, что, возможно, увидится с Юлиусом раньше Рождества, поскольку в начале осени намечается новая поездка на юго-запад. Грипглассы тактично зашли в центр досуга, распрощавшись с Голдом, который зашагал дальше. Когда они вышли из здания, Голда уже не было. Они молча вернулись домой, вскрыли конверт и нашли в нем 5 стодолларовых бумажек.

Дэвид отдал деньги жене.

— На это можно жить, — сказал он. — Тебе же этого хватит, правда? Так в чем дело?

Рут сбивчиво заговорила:

— Юлиус сказал, что мы делимся информацией ради науки. А теперь я вижу: ты отдаешь информацию, и тебе платят. Это же… оплата наложенным платежом! — Голос ее вздрогнул, и она разрыдалась. Дэвид покачал головой и привлек ее к себе, утешив как мог. Не успел он сесть в автобус в Лос-Аламос, как она уже успокоилась и принялась распределять полученные деньги: 400 долларов на счет в сберегательном банке, на 37.50 купить облигаций военного займа, остальное на текущие траты.

Где-то в Канзасе, в купе поезда до Чикаго, Гарри Голд изучил свою историческую добычу. Хотя Голд был неплохим химиком, он с трудом усваивал теоретические рассуждения Фукса о применении реакции ядерного деления для производства нового оружия. Наскоро пробежав машинописные страницы, он сложил их в большой конверт, наложил латунную скрепку и написал на конверте: «Доктор». Материал Грингласса был попроще и снабжен иллюстрациями, но разобрать каракули капрала было нелегко. Несколько минут спустя Голд сложил и его бумаги в другой конверт, пометив: «Второй».

Глядя в грязное окно на колосящиеся поля, Голд поздравил себя с тем, как эффективно он провел операцию. Двадцатиминутный разговор с Фуксом и две короткие встречи с Гринглассами в совокупности заняли не больше часа. Он не истратил ничего, кроме отданных Гринглассам 500 долларов, потому что на прошлой встрече доктор Фукс отказался от предложенных полутора тысяч, и в этот раз Голд даже не пытался искушать его. Командировочные расходы самого Голда были невелики: он, как обычно, ездил на верхней полке, а ел то, что покупал у перронных разносчиков, чтобы не ходить в дорогой вагон-ресторан. Его внимание привлекла пара резвящихся мальчишек на сиденье напротив. Голд дал им конфет, объяснив родителям: «У меня у самого дома такие». Потом снова уставился невидящим взглядом в скучный канзасский пейзаж.

Голд прибыл в Нью-Йорк вечером 5 июля, как раз вовремя на встречу с Яковлевым — худощавым, нервным мужчиной лет тридцати пяти, который официально числился сотрудником советского консульства. Они встретились на Метрополитен-авеню, там где она переходит из Бруклина в Куинс. Голд, как обычно, добрался туда кружным путем, пользуясь общепринятыми приемами, чтобы удостовериться, что за ним нет слежки — например, ждал на перроне или в поезде метро, прикрывшись газетой, до последнего мгновения, а потом бросался к дверям, как только они начинали сходиться. В десять вечера район показался Голду одиноким и опасным, когда он свернул для последней проверки в пустой переулок. Интуиция подсказала ему, что все в порядке, но убедиться все равно полагалось.

Ровно в десять Голд и Яковлев издали заметили друг друга. Они не спеша сблизились, чтобы на всякий случай каждый имел возможность отрицать факт встречи. Тихо поздоровавшись, они обошли квартал, остановились поговорить, обменялись газетами и поспешно разошлись. В газете, которую держал в неизменно дрожащих руках Яковлев, не было ничего, зато в складках газеты Голда покоились два конверта, надписанные «Доктор» и «Второй». В них содержались сведения, достаточные для того, чтобы любая промышленно развитая страна, обладающая определенными финансовыми и людскими ресурсами и научным потенциалом, далеко продвинулась в создании собственной атомной бомбы.

Придерживаясь составленного в мае расписания, эти двое снова встретились две недели спустя. На этот раз они сошлись рано утром на конечной станции надземной железной дороги во Флашинге. Сидя в уютном баре, Яковлев выслушал подробности командировки Голда в Нью-Мексико. Под конец разговора, продолжавшегося два с половиной часа, Яковлев признался, что два конверта, которые он немедленно переправил в Москву, вызвали там переполох. Особенно ценной оказалась информация, полученная от Грингласса, — такие слова в устах Яковлева звучали как высшая похвала. Но тем не менее он недооценил важность сказанного. Шесть лет спустя у Джона Дерри, начальника производственного управления Комиссии по атомной энергии США, округлились глаза, когда он увидел наброски Грингласса — воспроизведенные по памяти копии тех, что он вручил Гарри Голду в 1945 году.

— Слушайте, это же атомная бомба, — воскликнул Дерри, причем та усовершенствованная модификация, что делается сейчас!

Специалист пояснил, что он имел в виду не опытную модель, испытанную в Аламогордо, и не первый образец, сброшенный на Хиросиму, а бомбу имплозионного типа, третью разработку военного времени, ту, которую взорвали в Нагасаки.

Гордон Лонсдейл и супруги Крогер, о которых рассказывается в приводимом отрывке, на жаргоне советской разведки именуются нелегалами. Это люди с вымышленными именами и жизнеописаниями, подготовленными специально для страны пребывания. Их снабжают новыми документами и новыми биографиями, так что любопытствующему крайне трудно выяснить, кто они такие на самом деле и откуда взялись. Нелегалы играют всевозрастающую роль в советских разведывательных операциях, как показывает недавняя явка с повинной полковника Евгения Рунге в Западной Германии.

Поимка английской полицией в 1961 году группы из пяти шпионов, о чем рассказывается здесь, — это хороший пример того, чего можно достичь контрразведывательной тактикой «надзора», попросту говоря, слежки. В «деле о морских секретах» Скотланд Ярд начал с ниточки, которая вела к государственному служащему Хоутону, попавшему под подозрение. Слежка за ним привела к неизвестному человеку в Лондоне, с которым Хоутон в сопровождении своей подружки Этель Ги скрытно встретился на улице, явно по предварительной договоренности, и поспешно передал пакет. В свою очередь, неизвестный, опознанный как мелкий предприниматель, часто посещал дом в лондонском пригороде Руислип. Его визиты, как было установлено, также носили нелегальный характер. Полиция нанесла удар в день, когда, как ей стало известно, что Хоутон и Ги в очередной раз приехали в Лондон. Как правило, в своих поездках они вручали пакеты неизвестному, но маскировали эту цель походами по магазинам. Полиции предстояло схватить трех агентов так, чтобы никто из них не был предупрежден арестом других.

Человек в парусиновой кепочке присоединился к толпе, рассматривавшей огромное расписание поездов на вокзале Ватерлоо. Пока он вчитывался в него, громкоговоритель прохрипел: «Поезд отправлением 12.32 из Солсбери опаздывает на тридцать минут. Прибытие ожидается в 14.45».

Он не спеша подошел к мужчине в крикетной шапочке, стоявшему под зонтом на 14-й платформе, начав тем самым оповещение пятнадцати человек, затерявшихся в вокзальной толпе мрачным субботним днем 7 января 1961 года.

Объявление вызвало вздох облегчения у встречающих поезд. Однако для этих пятнадцати оно значило получасовую задержку операции, которая должна была привести к ликвидации прекрасно организованной и опасной шпионской сети.

Потому что эти пятнадцать были специальными агентами, и ожидание на лондонском вокзале для них представляло собой финал расследования, продолжавшегося больше десяти месяцев. Они были расставлены на вокзале и в его окрестностях так, чтобы не упустить двух конкретных пассажиров из пятисот, прибывающих в Лондон.

Новость о задержке передавалась от одного к другому: от человека в парусиновой кепочке к мужчине в крикетной шапочке. От него к «продавцу газет» на центральном входе вокзала Ватерлоо, и так дошла до рыжего комиссара Скотланд-Ярда, который, не вынимая трубки изо рта, руководил операцией из машины, стоявшей у театра «Олд Вик» — знаменитого лондонского Шекспировского театра.

Опоздание поезда его не удивило, но ни он, ни его люди не могли предвидеть странное поведение двух подозреваемых.

Поезд 12.32 из Солсбери должен был прибыть в 14.15 с подозрительной парочкой и еще двумя агентами, сопровождавшими их с самой посадки. Хотя поезд медленно втянулся на вокзал только в 14.45, план остался неизменным.

Гарри Хоутон и Этель Ги, респектабельные гражданские служащие секретной военно-морской базы в Портленде, приехавшие в столицу на уик-энд, люди, послужившие причиной столь внушительного приема, сошли с поезда, не подозревая о расставленной ловушке.

Бели они себя, как любая парочка после утомительной поездки. Мисс Ги отправилась в дамский туалет, а Хоутон купил газету и просмотрел заголовки. Потом они спустились по лестнице на Ватерлоо-роуд с тем же неотступным и ненавязчивым сопровождением, что преследовало их с раннего утра.

«Продавец газет» вдруг утратил всякий интерес к покупателям; мужчина в крикетной шапочке сунул зонтик под мышку; человек в парусиновой кепочке медленно прогуливался впереди подозреваемых, а все остальные агенты на вокзале, столь терпеливо ожидавшие, приготовились к финальному этапу.

И вдруг произошло неожиданное. Поведение Хоутона и Ги, столь размеренное в течение долгих месяцев слежки, внезапно резко изменилось. Возможно, они почуяли опасность. Возможно, приняли неотрепетированные меры предосторожности. А может быть, просто захотели как-то убить время до встречи со шпионом.

Как бы там ни было, они со всех ног побежали к автобусу 68-го маршрута, который медленно отходил от остановки перед вокзалом. Надо было действовать быстро. Только один из пятнадцати агентов стоял достаточно близко к ним. Он тоже должен был вскочить в автобус, если еще можно было предотвратить провал.

Он помчался за набиравшим скорость автобусом, не упуская из виду подозреваемых.

Только Хоутон и Ги знали, где сойдут. Это оказался шумный базарчик на Уолворт-роуд, в двадцати минутах езды от вокзала Ватерлоо.

Они бесцельно бродили по рядам в сопровождении всего одного агента, от которого теперь зависела судьба операции.

На вокзале остальные четырнадцать, к которым присоединились еще двое с поезда, беспомощно ожидали. Они не могли уйти на помощь коллеге, потому что знали, что именно на вокзале Ватерлоо должна произойти встреча, которая даст им неопровержимые доказательства.

Целых двадцать пять минут влюбленная парочка в толпе лондонских домохозяек лениво приценивалась к рыночному товару. Они прошли вдоль ряда лотков на Ист-стрит, постояли, послушали красочную речь какого-то зазывалы, а затем вернулись на автобусную остановку на Уолворт роуд.

Они неторопливо сели в автобус, доставивший их обратно в исходную точку — и к ожидавшим сотрудникам Специального отдела.

У вокзала Хоутон и Ги вышли и направились к театру «Олд Вик». Мисс Ги с корзинкой в руках выглядела как обычная домохозяйка, отправившаяся за покупками. Но в корзинке находилось вещественное доказательство, связывавшее ее и Хоутона с русским шпионом.

Наблюдая за этой парочкой с противоположного тротуара, комиссар Джордж Смит, который спланировал операцию Специального отдела и сейчас осуществлял ее, почувствовал уверенность в успехе. Потому что у театра стоял третий, завершавший список действующих лиц этой драмы.

Смуглый мужчина в темном пальто, который приехал на машине, пока Хоутон и Ги отсутствовали, также находился под наблюдением. Пока он молча рассматривал афиши сегодняшнего спектакля «Сон в летнюю ночь», многие пары глаз издали фиксировали каждое его движение.

Хоутон и Ги приблизились к нему, обменялись взглядами, затем он последовал в нескольких шагах за ними. Позади шел комиссар Смит и незаметно надвигались остальные. Странная процессия продвинулась метров на пятьдесят, и вот человек в темном пальто, позднее опознанный как русский шпион по имени Гордон Лонсдейл, нагнал Хоутона и Ги.

С радостными возгласами они обнялись. Лонсдейл осторожно взял корзинку Ги, в которой находились два пакета с секретными военными материалами, и зашагал дальше.

Для начальника контрразведчиков этого было достаточно. Комиссар Смит обогнал их, повернулся и сказал:

— Подождите минуточку — вы арестованы.

При появлении комиссара все трое онемели от неожиданности, а тем временем набежали другие сотрудники Скотланд-Ярда и подъехала одна из ожидавших машин.

Хоутон и Ги застыли в шоке, но Лонсдейл, так долго живший в страхе разоблачения, среагировал инстинктивно. Он не пошевелился. Комиссар Смит, столько месяцев терпеливо ожидающий этого момента, не сомневался, кто из троих самый важный. Схватив Лонсдейла за руку, он втолкнул его в машину и торжествующе произнес:

— Ты в Скотланд-Ярде, приятель.

Хоутона и Ги столь же бесцеремонно усадили в другие «черные Марии». Через пятнадцать минут все трое очутились в разных помещениях Скотланд Ярда.

В кабинете с окнами на Темзу комиссар Смит начал первый допрос человека, которого он хорошо знал, но никогда не встречал.

Разговор вышел недолгим и односторонним. Зачитав задержанному его права и обыскав его, комиссар начал с анкетных вопросов имя, адрес. И вот тогда Лонсдейл выдал ответ, которого затем неизменно придерживался на многочисленных допросах.

Раскованно и цинично он произнес:

— На любой ваш вопрос я отвечу «нет», так что можете не трудиться.

Терпеливо продолжая допрос, комиссар Смит показал на вещи, найденные в карманах у русского:

— Почему вы держали 125 фунтов стерлингов пятифунтовыми купюрами в запечатанном конверте без адреса?

Ответа не последовало.

А что это за конверт с пятнадцатью двадцатидолларовыми банкнотами?

Лонсдейл хранил молчание. Комиссар оставил русского в покое и направился в другую часть здания допрашивать по очереди Хоутона и Ги.

Хоутон, бывший военно морской полицейский, который должен был получить от Лонсдейла «гонорар» в 125 фунтов, немедленно сделал два опасных для себя заявления.

Поначалу, напуганный арестом, он воскликнул:

— Я был последним дураком.

Затем, желая знать, насколько его скомпроментировал Лонсдейл, спросил:

— Скажите, комиссар, при Алексе были деньги?

Алекс — значит, Гордон Лонсдейл. Позднее Хоутон заявил, что при их первой встрече русский представился как капитан 3 ранга американского флота Александр Джонсон, помощник военно-морского атташе в Лондоне.

Когда настала очередь миссис Ги, ее первый ответ продемонстрировал ее глубокую наивность.

— Я не сделала ничего плохого, заявила она; этот ответ на суде был охарактеризован как «в высшей степени поразительный».

Мало чем пополнив свои знания, комиссар Смит, главный инспектор Фергюсон-Смит и сержант женского полицейского корпуса Уинтерботтом отправились в Руислип.

Комиссар знал, что Лонсдейл, теперь надежно запертый в камере, регулярно бывал там по определенному адресу, и хотел выяснить, что он там делал.

После часа нетерпеливой езды через Ноттинг-Хилл, Шепердс-Буш и по Уэстерн-авеню полицейские очутились на респектабельной Крэнли-драйв.

Однако в тот день мирный вид улицы оказался обманчивым, ибо в течение нескольких часов люди комиссара Смита скрывались в домике, одиноко стоявшем на углу. Постучав в дверь дома № 45, комиссар понятия не имел, какие фантастические открытия ожидают его в этом типичном с виду пригородном жилище. Ему было известно лишь то, что Лонсдейл, о котором пока не знали даже, что он русский, часто здесь бывал. Комиссар Смит и духом не ведал, что живущая здесь супружеская пара много лет осуществляет связь и управляет финансами высокоорганизованной шпионской группы. Для Смита и его людей, рассеянных по соседнему Уиллоу-Гардене с расставленными в нужных местах мебельными фургонами и другими машинами, жильцы этого скромного дома, Питер и Хелен Крогеры, были не более чем сообщниками Лонсдейла, роль которых лишь предстояло выяснить.

Питер Крогер, для соседей уважаемый, обеспеченный книготорговец, открыл дверь на стук. Но когда комиссар Специального отдела спросил, кто бывал здесь по уик-эндам, именно Хелен Крогер выпалила длинный перечень имен, среди которых, что интересно, Лонсдейла не было. И не кто иная, как миссис Крогер, первая дала повод заподозрить, что в этом самом обычном с виду доме не все ладно.

То, что она не упомянула Лонсдейла, убедило комиссара Смита, что она лжет и что с ними стоит разобраться повнимательнее.

Когда супругам объявили, что они арестованы, миссис Крогер надела пальто, а потом, схватив сумку, спросила:

— Коль уж я ухожу на какое-то время, можно мне пойти раскочегарить котел?

— Разумеется, галантно ответил комиссар. Но сначала покажите, что у вас в сумке.

Миссис Крогер отказалась отдать ее, и комиссар вместе с сержантом Уинтерботтом с трудом вырвали сумку из ее рук.

Доказательство, которое он искал, находилось в кармашке коричневой кожаной сумки: из простого белого конверта комиссар извлек письмо на русском языке на шести страницах, слайд с гремя приклеенными точечными микрофильмами и отпечатанный на машинке шифр.

С этой минуты миссис Крогер утратила всякий интерес к котлу. Ее с мужем отвезли в полицейский участок, а после их ухода целая армия сыщиков начала долгий обыск, обнаружив такое изобилие шпионского оснащения, какое и Ян Флеминг постеснялся бы описать.

Арестом этих пятерых, столь тщательно спланированным и чуть не сорванным, завершилась первая стадия следствия, позволившего разоблачить, пожалуй, самую успешно действовавшую шпионскую сеть в истории Англии. Последовало интенсивное расследование неизвестной деятельности этой группы за многие годы, что она умудрялась избегать подозрений, продолжавшееся еще долго после того, как пять шпионов получили свои сроки.

Ребекка Уэст — известная писательница, давно и глубоко интересующаяся происхождением измены и формами, которые она принимает, и много писавшая на эту тему на основе протоколов судов над разоблаченными шпионами или предателями. Один из таких случаев включен в сборник, потому что речь здесь идет, по мнению Ребекки Уэст, о том, как советская разведка пыталась сдать полиции одного своего агента, чтобы отвлечь внимание от другого, более важного.

13 июня 1952 года в Кинг-Джорджес-парке несколько сотрудников Специального отдела столичной полиции окружили двух мужчин, которые более получаса сидели на скамейке, а теперь направлялись к калитке, и заявили, что те обвиняются в нарушении закона о государственной тайне и должны проследовать в полицейский участок. Один из двоих, молодой человек двадцати четырех лет по имени Уильям Мартин Маршалл, работал радиотелеграфистом в Министерстве иностранных дел и был жителем Уондсворта. Судя по первым газетным сообщениям и нечетким фотографиям, это был долговязый нескладный юноша с выражением лица, какое бывает у малыша, выбравшегося из коляски и заползшего на железнодорожное полотно. Он ничего не сказал полицейским. Вторым был коренастый, лысеющий, невозмутимый русский средних лет но имени Павел Кузнецов, который заявил: «Это ваша обязанность доказывать подозрения», а в полиции сказал, что его нельзя ни задерживать, ни обыскивать, и предъявил удостоверение третьего секретаря советского посольства в Лондоне, заметив при этом, что недавно повышен в должности до второго секретаря.

Полицейские вежливо, но непреклонно обыскали Кузнецова, как они объяснили, «прежде, чем смогли проверить эти утверждения», что вызвало резкий протест советского посольства. При нем обнаружили двадцать пять однофунтовых банкнот и некоторые документы, которые сами по себе представляли интерес, но не имели отношения к работе его задержанного спутника в Форин Офисе. Опять-таки из предварительных сообщений стало известно, что Кузнецов повел себя не так, как подобало бы в его положении. Он был виновен в нерешительности и непоследовательности. Он жаловался полиции, что его задержали, когда он гулял в парке, что вовсе не является нарушением закона. Потом изменил свое заявление: арестован, гуляя в парке с незнакомым человеком. В присутствии Маршалла он утверждал, что до сегодняшнего дня они не были знакомы. Но когда ему зачитали его жалобу, он вернулся к первоначальному утверждению, что был задержан, когда гулял в парке. После этого его отпустили домой, в квартиру в переоборудованном викторианском доме в запущенном районе Западного Лондона, где он жил с хорошенькой женой и маленьким сыном.

С Маршаллом было проще. В бумажнике у него обнаружили переписанную его почерком копию секретного документа, который он получил на службе, а в записной книжке оказался номер телефона Кузнецова и какие-то каракули, которые можно было истолковать как записи о встрече в парке, во время которой он был задержан, и о следующей встрече, назначенной в том же парке на 8 июля. В скобках против обеих записей было добавлено: «Отгул». Маршалл работал в Хэнслоп-Парке — загородном объекте МИДа за восемьдесят километров к северу от Лондона. Юноша разразился долгой речью, сознавшись, что за последние полгода встречался с Кузнецовым еще семь раз, но утверждал, что это просто невинная дружба, никак не связанная с его работой. Тем не менее полиция предъявила ему официальное обвинение в нарушении закона о государственной тайне путем передачи Кузнецову информации, которая могла бы быть полезной противнику, и в выносе секретных сведений с рабочего места.

Суд состоялся 9-10 июля. Как только Уильям Маршалл занял место на скамье подсудимых, у всех возникло серьезное сомнение, стала ли бы любая иностранная разведка связываться с этим странным малым, таким бледным, долговязым и тощим, таким бросающимся в глаза из-за приметной родинки на щеке и немыслимо покатых плеч. С каждой минутой становилось все очевиднее, что полиция не лгала, указывая на его повышенную нервозность, когда за ним наблюдали. Для этого не требовалось слишком приближаться к нему. Слушая показания свидетелей, он то поджимал губы, то вытягивал их трубочкой, то плотно сводил и раздувал щеки, а под конец попытался убрать гримасу с лица, стуча но щекам и подбородку длинными, словно паучьими, пальцами. Неужели советские шпионы направили бы сотрудника посольства на связь с человеком, который в такой степени напряжен и несдержан?

В наши времена дипломаты редко ввязываются в подобные дела. По весьма разумному принципу коммунистических разведок, любую шпионскую операцию выполняют три человека. Первый из них «источник», обычно гражданин страны, в которой проводится операция, второй — «связник», забирающий информацию, как правило, тоже местный житель. Третий — «агент» — чаще всего советский гражданин, работающий в какой-либо советской организации: он доставляет полученную информацию в местную резидентуру. Эта система не соблюдалась при охоте за атомными секретами, которые считались настолько важными, что агенты, даже имевшие дипломатический статус, обходились без промежуточного звена и сами выходили на связь с источниками информации. В данном случае это был оправданный шаг, поскольку шла война, русские, как союзники, пользовались полным доверием и знали, что слежка за их дипломатами не ведется. Известно, что Нанн Мэй передавала информацию непосредственно лейтенанту Ангелову, помощнику военного атташе в Оттаве, а первым связником Клауса Фукса был Симон Кремер, секретарь советского военного атташе в Вашингтоне. Но сейчас в Лондоне никто не сомневался, что британские власти контролируют передвижения советских дипломатов, и бурные протесты советского посольства вызовут скорее усиление, чем ограничение слежки. Поэтому никто не понимал, зачем посылать второго секретаря посольства на контакт с источником, сама внешность которого — благословение Божье для сыщиков.

Но если даже поверить в то. что Советы завербовали Уильяма Маршалла потому, что в данный момент настолько нуждались в услугах радиотелеграфиста Форин Офис, что угроза быстрого разоблачения не играла особой роли, и если даже предположить, что Маршалл каким-то образом лично знал Кузнецова и ни с кем другим не хотел иметь дела, все равно выбор места встречи остается загадкой. Шпионы обычно встречаются в частных домах или на сельских тропинках, если считают, что не вызывают тем самым подозрений, а при малейшем сомнении — на людных улицах, автобусных остановках, станциях метро или в больших магазинах. Если необходимо передать документы, свидания должны быть как можно короче. Информация, в передаче которой обвиняли Маршалла, должна была быть изложена на бумаге (например, кодовые обозначения различных станций). Между тем Маршалл и Кузнецов неторопливо обедали в восьми разных ресторанах, шесть из которых находятся в таких местах, которые шпионы, тем более эта пара, должны обходить десятой дорогой.

2 января, вскоре после возвращения Маршалла из Москвы, они ели ленч в чрезвычайно дорогом ресторане «Беркли», а три дня спустя — в не менее роскошном «Пигаль», вблизи Пикадилли-серкус. Конечно, лордам ленч в «Беркли» доступен чуть ли не каждый день, да и в «Пигаль» молодой дипломат мог бы зайти после театра. Но уж встретить в том или другом месте скромного радиотелеграфиста — дело немыслимое. Можно было подумать, что Кузнецов старался задобрить Маршалла роскошной едой, но вряд ли в этом была цель. Через девять дней они встретились за ленчем в более демократичном «Критерии». После того их свидания стали реже, потому что Маршалл начал работать в Хэнслоп-Парке и в Лондон наезжал, лишь когда получал отгулы. Три недели спустя они обедали «У Огюста» в Сохо. После обеда зашли в отель в Блумсбери, где преимущественно останавливаются преуспевающие бизнесмены из провинции. Еще через три недели обед в уютном и спокойном «Ройял-Корт-отеле».

Ни один из этих ресторанов не отнесешь к категории забегаловок. Все они находятся в центре столицы. После того Маршалл и Кузнецов обедали еще в Уимблдоне и Кингстоне; в этих пригородах в рестораны ходит преимущественно постоянная местная клиентура, и посторонние сразу бросаются в глаза.

Зато в первых шести случаях наша парочка попадала в сети разветвленной и налаженной системы осведомительства. В любом из них могли попасться дипломаты, или служащие посольств, или хотя бы люди, посещающие посольские приемы. Официанты в них принадлежат к верхнему слою своей профессии, в которой существует собственный неписаный справочник «кто есть кто», причем составленный из персон куда более интересных, чем общедоступный. В любом из этих ресторанов столик заказывается заранее. Если заказывал Кузнецов, ему было рискованно называть свою фамилию, а вымышленную — еще опаснее; если же это делал Маршалл, тут же возникал законный вопрос: «Что это за молодой человек, который обедает со вторым секретарем советского посольства?»

Нечего удивляться, что Маршалл очутился на скамье подсудимых, но именно это-то и должно вызвать удивление. Вполне понятно, что когда инспектор Хьюз из Специального отдела арестовал Маршалла, нашел при нем копию секретного документа, а потом обыскивал его комнату в родительском доме, радости успешной охоты в его тоне не ощущалось. Адвокат Маршалла доказывал ему, что у молодого человека безупречный послужной список и что он получил отличную характеристику при увольнении из армии, с чем инспектор грустно согласился. Но мрачно добавил: «Ненормально хорошую характеристику». Трудно понять, что он имел в виду. Может, ему было противно месяцами наблюдать, как этот жалкий юноша сам сует голову в петлю. Не исключено также, что характеристика была составлена в столь восторженных выражениях, будто кто-то намеренно подменил его личное дело. Без ведома Маршалла некто, кому очень хотелось поместить молодого человека в дипломатическую службу связи, мог устроить так, что он оказался наилучшим кандидатом.

Ведь не где-нибудь, а в Египте Маршаллу пришло в голову искать работу именно там.

Но не одно это порождало сомнения. Эта странная безрассудная парочка вела себя так, чтобы любой разумный человек заподозрил в Маршалле преступника, а между тем не было уверенности, что его вообще осудят. В обвинительном заключении содержалось два пункта, связанных с копией документа, найденной в его бумажнике. По первому пункту он обвинялся в незаконном получении информации с целью передачи иностранному государству; однако судья в начале процесса заявил, что будет рекомендовать присяжным оправдать Маршалла по этому пункту, поскольку информация поступила к нему в порядке исполнения служебных обязанностей и он не прилагал никаких усилий к овладению ей. Ведь такие данные просто лежат на рабочем месте каждого радиотелеграфиста. Другой пункт обвинял его в копировании информации в интересах иностранного государства, и не вызывало сомнений, что по этому пункту его признают виновным, поскольку эксперт-графолог установил, что копия написана его рукой. Но даже в этом не было полной уверенности. Поскольку копия была найдена в бумажнике Маршалла и не было никаких доказательств, что ее вынимали оттуда, вполне возможно было, что его не осудят за намерение передать информацию противнику, а признают виновным в куда менее тяжком преступлении — ненадлежащем хранении секретных сведений. Впрочем, основа обвинения, то, что действительно беспокоило его родителей, заключалась в трех других пунктах, а именно в том, что на трех свиданиях с Кузнецовым он передавал тому информацию, способную принести выгоды иностранному государству. Между тем какие бы то ни было надежные доказательства подобной передачи отсутствовали.

Первый раз, 25 апреля, видели, как Маршалл приехал в Кингстон на берегу Темзы. Там он встретился с Кузнецовым, они ели ленч в ресторане «Нормандия», а потом час двадцать минут сидели в саду на берегу. Видели, что Маршалл достает из кармана какие-то бумаги и растолковывает их своему спутнику; иногда он что-то рисовал на листе бумаги, лежавшем на коленях. Если кто-то останавливался поблизости от скамейки, он прятал бумаги, а расставшись со своим другом, по пути домой выглядел встревоженным и озабоченным. Больше сыщики ничего не могли сказать. Никто не слышал, о чем они говорят, и не видел, чтобы он отдавал Кузнецову какие-либо бумаги.

Во второй раз, 19 мая, Маршалл встретил Кузнецова на Хай-стрит в Уимблдоне, недалеко от своего дома в Уондсворте, и они два часа пробыли в ресторане. Но ни тогда, ни в их последнюю встречу 13 июня в Кинг-Джорджес-парке, никто не слышал их разговора и не отметил передачи документов.

Казалось вполне возможным, что его оправдают и по этим пунктам, пока он не взошел на свидетельскую трибуну и не стал давать показания по собственному делу. Тут он и погорел. Маршалл был полной противоположностью своим родителям. Его тощее тело раскачивалось над трибуной, словно неукоренившийся побег, высовывающийся из трещины в стене разбомбленного дома: казалось невозможным, что он — сын этой полной женщины, этого крепко сбитого отца. Юноша давал показания визгливым, слабеньким голосом, который судья и адвокат ели разбирали. Этот тоненький ручеек так не походил на могучую реку красноречивых вздохов, убедительных замечаний и страстных восклицаний, которыми мать пыталась доказать его невиновность, или на словоизвержения отца; ручеек тек в противоположную сторону.

Он изложил какую-то несусветную чушь насчет своего знакомства с Кузнецовым. Вроде бы, вернувшись из Москвы, он обнаружил, что забыл сдать пропуск, который советские власти выдают служащим британского посольства, чтобы их не задерживали на улицах. Хотя пропуск он получал от работников посольства, сдавать его в МИД не пожелал под абсурдным предлогом, что «не хотел вмешивать начальство в это дело». Вместо того Маршалл вернул пропуск в советское посольство в Кенсингтонском дворце, причем не по почте, а лично. Когда он объяснил привратнику цель визита, его провели к Кузнецову. Он хотел сказать, что это была их первая встреча, но следует отметить, что Кузнецова направили в Лондон прошлой осенью, а до того, последние три месяца службы Маршалла, они оба находились в Москве. После разговора с Кузнецовым у Маршалла немедленно возникло чувство искренней дружбы.

— Оказалось, — заявил он, — что у нас много общего и мы одинаково смотрим на жизнь. Я сказал ему, что продолжаю работать в Форин Офисе, и мы решили снова встретиться.

Разговор, как утверждал Маршалл, продолжался пятнадцать минут.

В дальнейших показаниях он подчеркнул:

— Я дал ему свой адрес и сказал, что не смогу принимать его дома, потому что родители на это не согласятся. — Поскольку Маршалл утверждал, что его дружба с Кузнецовым носила сугубо личный характер и не была связана с передачей информации, его подвергли перекрестному допросу, в частности, по поводу этого замечания. Он отвечал:

— Я сказал, что политические взгляды родителей не совпадают с моими.

Ни прокурор, ни защитник не удосужились спросить, не коммунист ли он, а сам он об этом умолчал. Походя заметив, что в британском посольстве испытывал социальное унижение, он при этом не высказывал никаких симпатий к коммунистам, и если представить, что высокомерные дипломаты помыкали им, а он в отместку решил стать шпионом, то можно прийти к выводу, что он так поступил под влиянием момента, словно юный клерк после выволочки от босса пару дней покупает коммунистическую газету «Дейли уоркер». У властей в общем-то не было к нему подозрений. Но своим поведением Маршалл убедил присяжных, что, идя к Кузнецову, уже был настолько убежденным коммунистом, что это вызывало споры с родителями. Хотя родители заявляли, что он не имел никакого отношения к политике и интересовался только пластинками, журналами о кино и шелкографией, это теперь выглядело лишь благородной ложью во спасение.

Маршалл совершил еще две серьезные ошибки. Он заявил, что беседовал с Кузнецовым в основном на политические темы: о советском образе жизни, о разделе Германии, войне в Корее, восстании в Малайе. Он объяснил, что сидя с Кузнецовым на скамейке в кингстонском саду, показывал ему листы бумаги, на которых были написаны «общие сводки новостей», а схема, лежавшая у него на коленях, была «картой разных частей России в связи с разделом Германии». Это уже не лезло ни в какие ворота. С чего бы это второй секретарь советского посольства, опытный мужчина не первой молодости, стал бы полтора часа выслушивать «общую сводку новостей» и рассматривать карту России с двадцатичетырехлетним радиотелеграфистом, у которого неразвитость была написана на лице? Прокурор предположил, что на листках были написаны позывные ряда радиостанций, а карта изображала сети радиосвязи. Это Маршалл отрицал, и его снова спросили, настаивает ли он, что с Кузнецовым они говорили только о Германии, Корее и Малайе. Радист вытянул свою длинную голову и с готовностью подтвердил:

— Да, а еще обменивались московской культурной информацией.

Суд был потрясен этой прямой цитатой из «Дейли уоркер». Так выражаются только молодые люди, прошедшие интенсивную промывку мозгов на коммунистической кухне. Конечно, это не могло служить доказательством и вряд ли дошло до присяжных, хотя поди узнай. Но уж третья ошибка Маршалла вполне определенно задела и их. Когда его спросили о копии секретного документа, найденной в его бумажнике, он ответил, причмокнув, что ничего об этом не знает. Маршалл упрямо утверждал под присягой, что никогда не списывал таблицу, висевшую на его рабочем месте, что копия написана не им и он понятия не имеет, откуда она взялась в его бумажнике.

Он поставил суд в тупик. Если верить ему, получалось, будто полиция добыла этот документ и образец его почерка, дала своему человеку подделать копию и после всех тяжких трудов подбросила не тому, кому следовало. Потому что окажись бумажка у Кузнецова, дело было бы в шляпе, но нашли-то ее у Маршалла. Можно было бы еще объяснить тем, что полиция испугалась международного скандала, если бы были получены доказательства шпионской деятельности советского дипломата; но ведь полицейские вовсе этого не боялись, наоборот, жаждали получить такое доказательство. В конце концов, они же обыскали Кузнецова, хотя тот заявил, что является вторым секретарем посольства, как они изящно сформулировали, «прежде, чем смогли проверить эту информацию». Ложь Маршалла была совершенно неудобоварима, и никого не удивило, что присяжные признали его виновным по обвинению в копировании секретных документов.

Кузнецов не просто не научил Маршалла, что следует говорить. В его силах было добиться оправдания Маршалла, но он этого не сделал. Потому что если бы он поднялся на свидетельскую трибуну и заверил суд, что действительно получал удовольствие от общения с юным Маршаллом, и разделял его взгляды на Германию, Корею и Малайю, и обменивался московской культурной информацией на садовой скамейке, да еще тон его отличался бы при этом некоторой теплотой, то осудить Маршалла было бы довольно сложно. Но о Кузнецове ничего не было слышно после того, как пару дней спустя после ареста Маршалла офицер безопасности советского посольства забрал его, жену и маленького сына из дому. С тех пор они не выходили из посольства.

Многие считали, что это обстоятельство извиняет то, что Кузнецов бросил друга в беде. Говорили: «Бедняга, теперь его отошлют домой, а там он долго не протянет после того, как провалился здесь». Но это не совсем верный вывод. Не исключено, что суд стал результатом бездумной некомпетентности, приведшей к изменению планов, когда стало слишком поздно; можно полагать, что поначалу действительно была честная дружба и Кузнецов не видел причин, почему бы не появляться с Маршаллом в лучших лондонских ресторанах. Мысль о шпионаже пришла позже, и тогда эта пара начала встречаться в пригородах, где была бы в относительной безопасности, не обрати она на себя внимания контрразведки задолго до того. Однако сам характер их пригородных свиданий не говорит в пользу этой версии.

25 апреля, когда Маршалл и Кузнецов ездили в Кингстон, была пятница, день покупок, на улицах было полно народу, что очень облегчало слежку. В «Нормандию» они вошли в час дня. Вход с улицы ведет в бар, оттуда приходится подниматься в обеденный зал по узкой крутой лестнице. Другого пути нет. Наверху они заняли столик у двери, который просматривался со всех точек небольшого зала. Маршалл со всей своей свитой, о которой он не знал, занимал седьмую часть имеющихся мест. Из двадцати одного столика один занимали они с Кузнецовым, другой — сотрудники Специального отдела, а третий — сотрудники безопасности советского посольства, которые, естественно, без ведома Маршалла, сопровождали их с Кузнецовым при всех встречах.

Насытившись, Маршалл и Кузнецов прошлись по узкому переулку, называемому Уотер-лейн, где даже десятилетний мальчишка не упустил бы объект слежки. У них был широкий выбор мест, где можно было бы спокойно поговорить, не опасаясь подслушивания. Пара остановок автобуса — и они очутились бы в Ричмонд-парке; если перейти пешком Кингстонский мост, за рекой находятся Буши-парк и Хэмптон-Корт-парк. Вместо того наша парочка направилась в сад Кэнбери-гарденс. Это узкая полоска зелени на берегу Темзы, которая решает важную проблему для города, известного не только красивыми видами, но и промышленными предприятиями. Ибо Кэнбери-гарденс отгораживает от города газовый завод и электростанцию и отвлекает внимание пешехода от пристани, где с барж разгружают уголь на конвейер. В длину сад тянется вдоль реки метров четыреста, а ширина его не превышает ста пятидесяти метров, кое-где нет и пятидесяти. Над берегом проходит ряд деревьев со скамейками между ними; сидя там, можно любоваться противоположным берегом Темзы с плакучими ивами и отдельными виллами восемнадцатого века. Но посетителей в Кэнбери-гарденс никогда не бывает много. Разве что матери с малышами да старички. В основном взгляды привлекает река, а если люди изредка смотрят назад, то видят они цветочные клумбы да кустарники. Ближе к домам расположены теннисные корты, но туда игроки проходят через отдельную калитку.

Если бы эти двое поехали в Ричмонд-парк или перешли по мосту в Хэмптон-корт, они нашли бы широкую поляну, положили пальто на траву, разложили бы карты, словно обсуждают велосипедный маршрут, и сыщики вряд ли нашли бы предлог подобраться достаточно близко и посмотреть, что же они там делают. В Кэнбери-гарденс им пришлось сидеть на скамейке между деревьями. Значит, их силуэты виднелись на фоне воды, а поскольку берег обращен на запад, то и против солнца. Покатые плечи и длинную голову Маршалла нельзя спутать ни с кем, так что когда он доставал бумаги из карманов и показывал их спутнику или когда рисовал карты, никакие его жесты невозможно было упустить. Через десять дней после Пасхи Кэнбери-гарденс живет уже по летнему расписанию, и там всюду расставлены легкие стульчики, которые посетители берут и садятся, где захотят. Филеры могли устроиться на лужайке позади Маршалла и Кузнецова, незаметно приближаясь к ним на любое расстояние. Только за двумя или тремя скамейками нельзя наблюдать со спины, но и те видны из окон чайной в саду.

Мы мало что знаем о последней встрече, которая происходила 19 мая в Уимблдоне, недалеко от дома Маршалла. Показания о ней давались на закрытом заседании суда, и Маршалл не мог вспомнить название ресторана, в котором они обедали. Но оказалось, что они встретились на улице под проливным дождем. Невольно вспоминается запись Рогова, организатора шпионской группы в Канаде, о встрече с ученым Дарнфорд-Смитом: «Дождь лил, как из ведра, но он пришел. Я дал указание больше не встречаться в такую погоду, это неестественно». Маршалл и Кузнецов не вели себя так, как следовало ожидать от людей, договорившихся о встрече заранее и попавших под дождь: поздороваться и бежать на поиски крыши над головой. Наблюдателям показалось, что они совершили какой-то странный конспиративный ритуал: прошли мимо, словно незнакомые, затем повернулись навстречу друг другу и вместе вошли в дверь. Маршалл это отрицает, и, действительно, судя по его поведению в суде, можно поверить, что он, съежившись под дождем, исполненный напряжения и страха, покачивался и вертелся так, что пораженные филеры попытались найти какое-то объяснение его неадекватному поведению. Как, видимо, давно уже отметил Кузнецов, Маршалл был органически непригоден для конспиративной работы. Зато 13 июня они опять встретились в месте, еще более открытом, чем «Нормандия» и Кэнбери-гарденс. Тот, кто выбрал это место, явно хотел сказать: «Возьмите его. Что вы никак его не схватите? Да возьмите же его, в конце концов».

Место, где 13 июня сошлись Уильям Мартин Маршалл и русский дипломат Павел Кузнецов, находится очень близко от дома Маршалла. Маршалл никак не сумел бы избавиться от слежки (она, естественно, была, и Кузнецов, видимо, был в этом уверен) за время короткой прогулки до Кинг-Джорджес-парка. В самом парке он выбрал не тот участок, куда пошел бы предусмотрительный человек. Когда-то парк был просто поляной у реки Уондл, немного больше километра в длину и метров двести-триста в ширину; травяной покров рассекали две проезжие дороги и несколько огороженных и заасфальтированных пешеходных тропинок. После войны на одном из внутренних участков поставили щитовые дома, так что теперь фактически существуют два Кинг-Джорджес-парка: один к северу от образовавшегося микрорайона, другой к югу. Если люди хотели бы поговорить наедине, они скорее всего сошлись бы среди домов и ходили бы там по вьющимся дорожкам или в северной части парка, где есть детская площадка, бассейн и оживленный ресторанчик, несколько входов и множество скамеек, разбросанных среди травы. Однако Маршалл и Кузнецов пошли в южный парк, который представляет собой просто игровую площадку. Это ровный прямоугольник площадью около четырех гектаров, и ни в одной его точке нельзя найти укрытие. Вдоль этой дорожки растут десять деревьев и под ними стоят три скамейки. На одной из них Уильям Маршалл и сидел со своим другом Кузнецовым.

Оказалось, что они заняли скамейку, ближайшую к калитке на тропинке. Молодой человек опять очутился в открытом, незащищенном еще больше, чем в Кэнбери-гарденс, положении. Длина дорожки — всего метров двести, сойти с нее он не мог, потому что было семь часов и в окружающей траве всюду играли дети. Все три скамейки просматривались со спины, стоило только пройти через огород в пойме реки. Это не фермерские, а любительские огороды, где люди копаются, когда находят время. Филер мог стоять там, покуривая трубку и посматривая на сельдерей или помидоры, и держать двоих на скамейке в поле зрения, не привлекая никакого внимания. Но охотники поступили еще проще. Они просто сели на дальней скамейке, той, что у ворот на дорогу. Через десять минут они решили, что надо бы придвинуться поближе, и пересели на среднюю скамейку. Когда объекты поднялись и собирались уйти, сыщики подошли к ним. Это было, мягко говоря, преждевременно, потому что они не видели, как Маршалл передает какие-либо документы Кузнецову, что, собственно, и было их целью. Но, возможно, они вынуждены были пойти на арест во избежание скандала, иначе эта парочка в поисках уединенного места встреч выбрала бы вестибюль Скотланд-Ярда.

Потому что может быть лишь одна причина, по которой советской разведке нужно было совратить неуклюжего, наивного Уильяма Мартина Маршалла, положить на блюдо и поднести британской контрразведке: отвлечь внимание от другого, действительно ценного агента, может быть, и не англичанина, который работал примерно в том же месте, что и Маршалл, чтобы англо-американцы, арестовав недотепу, решили, что перекрыли утечку информации, и ослабили бдительность. Что касается Кузнецова, то он скрутил беднягу Маршалла так профессионально, словно был мясником, а тот рождественским гусем. Кузнецов даже добавил кое-какие творческие мазки, с которыми мог бы поздравить себя: разные детали по пути к местам встречи, производившие на филеров впечатление того, что малоквалифицированный шпион пытается избавиться от слежки. Значит, второй агент — не Маршалл — действительно представлял большую ценность. Иначе советская разведка не устроила бы такой долгий и запутанный фарс, пойдя даже на отвлечение от своих обязанностей такого крупного чиновника, как Кузнецов, хотя бы и на время.

В отрывке об атомных шпионах мы уже упоминали деятельность «шпиона века», как иногда называли ученого Клауса Фукса. Там рассказывалось, как курьер Гарри Голд доставил важнейшую информацию об атомных исследованиях США от Фукса из Санта Фе советскому вице-консулу в Нью-Йорке Яковлеву. Это было в 1945 году. Весной 1946 года бегство Игоря Гузенко, шифровальщика советского посольства в Оттаве, открыло Западу огромный масштаб операций советской разведки против англо-американо-канадской атомной программы. В последующие годы службы безопасности всех трех стран охотились за атомными шпионами, руководствуясь нитями, полученными от Гузенко и из других источников. К концу 1949 года британские власти сузили круг подозреваемых в шпионаже ученых до нескольких человек; среди них на первом месте был Фукс, который к тому времени уехал из США и был одним из ведущих исследователей английского атомного центра в Харуэлле. Степень виновности Фукса еще не была установлена, но ясна была настоятельная необходимость поскорее заканчивать с этим делом.

Тактика ведения следствия, как искусно описано в данном отрывке, оказалась весьма необычной и весьма успешной. Англичане понимали, что Фукс, почуяв угрозу, может скрыться с советской помощью (как это пытались сделать Грингласс, Собель, супруги Розенберг и ряд других), но знали и то, как этот человек привязан к своим друзьям и к своей работе в Харуэлле, и что этого остроумного и в своем роде совестливого человека можно принудить признаться, если задеть нужную струнку. Это задание было поручено опытному контрразведчику Уильяму Скардону[20]. Не менее интересно, как Фукс обосновывал и оправдывал свое поведение. Самое поразительное здесь то, что он был искренне уверен: если он покается, его отпустят и дадут спокойно заниматься любимой работой в Харуэлле.

Во второй половине декабря было решено основательно допросить Фукса, используя как предлог то, что он сам спрашивал совета относительно переезда своего отца в Лейпциг (находившийся в коммунистической зоне Германии). Вести допрос было поручено Уильяму Джеймсу Скардону. Он не был ученым, но считался одним из самых способных и опытных следователей в Англии. После войны он вел дела Уильяма Джойса и других предателей. Манера его общения была спокойной, располагающей к себе. Нетрудно представить его персонажем одного из городских романов Уэллса — скорее всего мистером Киппсом. Он был терпелив, тактичен и поразительно настойчив, и ясно было, что именно эти качества потребуются в беседах с Клаусом Фуксом, чтобы вытянуть из него правду.

21 декабря Скардон приехал в Харуэлл и встретился с Фуксом в кабинете Генри Арнольда. Внешне атмосфера беседы была сердечной и непринужденной — просто обычный разговор одного из ведущих сотрудников исследовательского центра с офицером службы безопасности. Представив их друг другу, Арнольд исчез. Скардон начал со сведений, которые Фукс сообщил о своем отце. Может, ученый еще что-нибудь добавит?

В течение часа с четвертью Фукс очень откровенно рассказывал о своей семье. Он подтвердил, что сестра его живет в Кембридже, штат Массачусетс, по Лейквью-авеню, 94, а брат находится в Давосе, в Швейцарии. Сказал, что в 1932 году на выборах бургомистра Киля, будучи членом социал-демократической партии, поддерживал кандидата от коммунистов за неимением своего. За это Фукс был исключен из партии и перешел на сторону коммунистов. Вспомнил фамилию и адрес семьи квакеров, с которыми подружился после приезда в Англию в 1933 году; познакомился он с ними через невесту своего двоюродного брага и потом жил с этой семьей по разным адресам на юге Англии вплоть до 1937 года. В Бристоле участвовал в работе комитета в поддержку испанской демократии, когда там шла гражданская война.

Потом Фукс работал с профессором Борном в Эдинбургском университете, шесть месяцев сидел в лагере для интернированных в Англии и затем в Шербруке, в Канаде, где познакомился с коммунистом Гансом Кале — потом он видел Кале один раз, на собрании Союза свободной немецкой молодежи в Лондоне. Далее Фукс работал в Английской программе атомных исследований «Тьюб эллойз» в Бирмингеме, в 1943 году был направлен в США, дважды посещал свою сестру в Массачусетсе — на Рождество этого года и весной следующего.

Все это Фукс излагал охотно и без запинки. И тут Скардон спросил:

— А вы не вступали в контакт с советскими представителями, когда были в Нью-Йорке? И не передавали этому человеку информацию о своей работе?

Фукс удивленно раскрыл рот, затем едва заметно улыбнулся:

— Думаю, что нет.

Скардон продолжал:

— Я располагаю точными данными, что вы виновны в шпионаже в пользу Советского Союза. Например, во время пребывания в Нью-Йорке вы передавали русским информацию, относящуюся к вашей работе.

Когда Фукс снова покачал головой со словами, что он так не думает, Скардон пришел к выводу, что с учетом тяжести обвинения это довольно двусмысленный ответ.

Фукс сказал:

— Не понимаю. Может, вы уточните, что вы имеете в виду. Я ничего подобного не делал.

Затем он заметил, что ничего не знает, и добавил, что в то время считал разумным не предоставлять Советской России информации об атомной бомбе. Скардон перешел к другим вопросам. Слышал ли Фукс о профессоре Гальперине? Да, Гальперин высылал ему научные журналы, когда он был интернирован в Канаде, но лично они никогда не встречались. Впрочем, Фукс припомнил, что, будучи в Нью-Йорке, один раз съездил в Монреаль.

В 13.30 сделали перерыв. Фукс пошел на ленч один. После двух часов собеседование продолжилось. Скардон опять предъявил обвинение в шпионаже, а Фукс снова отверг его, сославшись на отсутствие доказательств. Однако сказал, что при наличии таких подозрений против него вынужден будет уйти из Харуэлла. Под конец обсудили переезды его отца в Германии. Собеседование продолжалось четыре часа, и не было никаких признаков того, что Фукс дрогнул. Скардон вернулся в Лондон.

Чего-то он добился, но немного. Фукс признал, что в юности был близок к коммунизму, и обронил неудачную фразу: «Я так не думаю». Рассказал кое-что о своих переездах и знакомствах. И все. Этого было явно недостаточно. На таком основании арестовать его нельзя. Всегда можно ссылаться на то, что Фукса приняли за кого-то другого.

Между тем Фукс теперь был насторожен, и встал вопрос, что делать дальше. Если он виновен, то, вполне возможно, попытается бежать из Англии. Не исключено и самоубийство. Многие требовали посадить его под каким-либо предлогом, пока не поздно. Но Скардон предпочитал ждать и надеяться на лучшее: он сам еще не был убежден в виновности Фукса. С другой стороны, он уехал из Харуэлла вполне уверенным, что в душе у Фукса происходит жестокая борьба. Если не торопить события и не давить на Фукса, вполне можно надеяться на то, что в конце концов физик расколется добровольно. В любом случае контрразведка зависит от его признания: без него нельзя заводить уголовное дело. Скардон полагал, что не надо провоцировать сопротивление Фукса. Следует дать ему время, чтобы он на рождественских каникулах хорошенько все обдумал. Скардон не верил, что Фукс пойдет на неразумные шаги. Пока это была голая интуиция — предчувствие, что у него возникло какое-то взаимопонимание с ученым, — но в конечном счете Скардон оказался прав.

30 декабря — накануне Фуксу исполнилось тридцать восемь лет — Скардон приехал в Харуэлл. Фукс был спокоен и нетороплив. Он снова отверг обвинения и сказал, что ничем не может помочь. Подобное обсуждение его перемещений в США в 1944 году ничего нового не дало. В конце собеседования Скардон заметил, что у Фукса пересохли губы, но это не могло служить доказательством виновности.

10 января 1950 года сэр Джон Кокрофт, директор центра, вызвал Фукса и сообщил ему, что, поскольку отец ученого переехал в Лейпциг, для всех, имеющих отношение к нему, было бы лучше, если бы Фукс уволился из Харуэлла и перешел в какой-либо университет.

13 января Скардон появился в Харуэлле и провел третье собеседование в кабинете Арнольда. Они снова остались одни. Помнит ли Фукс точный адрес своей квартиры в Нью-Йорке в 1944 году? Прошло почти шесть лет, и он не вполне уверен. Однако с помощью карты он смог сказать, что это было на 77-й стрит, возле Сентрал-парка, в середине квартала между Колумбус-авеню и Амстердам-авеню. Когда Скардон заметил, что службы безопасности усиленно интересуются этой квартирой и прочими делами, связанными с Нью-Йорком, Фукс явно обеспокоился. Он еще отвергал все обвинения. Однако сказал, что придется уйти из Харуэлла. Ему нетрудно будет найти место в университете, но сначала он возьмет отпуск.

Итак, после трех длительных бесед они зашли в тупик. Скардон безуспешно пытался внушить Фуксу, что служба безопасности вовсе не собирается уничтожить его. Если он и оступился в Нью-Йорке во время войны, лучше было бы сознаться в этом прегрешении. Фукса ценят в Харуэлле. Не исключено, что, если расчистить мусорный завал, будет найдена какая-то возможность продолжать работу здесь. Но оставлять нынешнее напряженное состояние совершенно не приемлемо.

Сам Фукс прекрасно понимал, что контрразведке неизвестны ни масштабы его измены, ни ее продолжительность. На протяжении первой половины января он не переставал задавать себе вопрос: «Признаться ли в небольшом прегрешении, если мне дадут остаться в Харуэлле? Но если я останусь, уверен ли я, что больше не выдам никаких тайн?»

Все это он изложил в своем признании:

«В то время мне стало известно, что имеются доказательства, будто я выдавал секретную информацию в Нью-Йорке. Мне был предоставлен шанс сознаться в этом и остаться в Харуэлле либо уйти. Я не был уверен, смогу ли удержаться, и потому отверг обвинения и решил уволиться из Харуэлла.

Однако мне стало ясно, что из моего ухода в таких обстоятельствах последует ряд событий. Я нанесу тяжелый ущерб центру и своей любимой работе; более того, я оставлю подозрения против людей, которых я любил, которые были моими друзьями и считали меня своим другом.

Я был поставлен перед фактом, что мне придется, с одной стороны, продолжать общение с близкими друзьями, с другой — обманывать их и ставить под угрозу. Мне пришлось осознать, что, получив предупреждение об опасности для себя, я в то же время не понимал, что приношу зло близким людям.

Тогда я понял, что сочетание трех принципов, сделавшее меня тем, кто я есть, на самом деле ошибочно; что ошибочен каждый из этих принципов в отдельности; что в человеке заложены определенные основы морали, пренебрегать которыми нельзя. Что предпринимая какие то действия, следует отдавать себе ясный отчет, правильны они или нет. Что необходимо, не подчиняясь ничьему авторитету, формулировать свои сомнения и пытаться разрешить их. И я обнаружил, что то, кем я стал, явилось следствием сложившихся обстоятельств».

Все это крайне сложно, но кое-что все же проясняется. Он еще не признал поражения; он считает себя крайне важным для Харуэлла и полагает, что своим уходом нанесет центру огромный ущерб. Но до него хотя бы дошло, что должны испытывать его друзья. Они пострадают. На них может пасть подозрение. Раньше это ему не приходило в голову, потому что «контрольный механизм» не допускал мыслей о таких ничтожных вещах, как близкие люди, которых он предавал. В его великой борьбе за построение совершенного мира это были щепки, которые летят. Но теперь он осознал, что не имеет права причинять им вред. Конечно, прогресс значительный, но Фуксу еще далеко до осознания действительных масштабов того, что он натворил; он еще не понимает, что дело не в чувствах его друзей, а в том, что они и все прочие на грешной Земле могут быть стерты в пыль вследствие его предательства. Подобная мысль, очевидно, никогда не посещала его ни до, ни после ареста. Волновала Фукса лишь собственная моральная позиция.

После беседы 13 января Скардон почувствовал под ногами чуть более твердую почву. Ничего конкретного он не достиг, но возникла атмосфера доверия, и он полагал теперь, что Фукс ничего не станет предпринимать, не посоветовавшись с ним. Эти двое — охотник и дичь — вступали в странный симбиоз уголовного следствия, где исчезает личная неприязнь, оба доверяют друг другу, хотя и знают, что в конечном счете один из них должен потерпеть поражение. Ситуация словно перенесена из мира насекомых — так паук терпеливо расставляет сеть на муху. Мухе предстоит быть пойманной, пауку — вцепиться в нее, и никто из них здесь не может ничего поделать.

Фукс еще не был готов. Внешне он оставался абсолютно невозмутимым. Он нормально работал и никому ничего не говорил. Друзья в Харуэлле понятия не имели о происходящем и не замечали ничего особенного. Имел место лишь один случай.

Среди подчиненных Фукса возник скандал. Просто грязная любовная связь, вышедшая на свет, такое случается в любом замкнутом коллективе, но каждый раз вызывает большой шум именно из-за замкнутого характера жизни. В какой-то степени дело коснулось Фукса — он навестил соблазненную женщину в больнице — и, возможно, послужило ему лишним доказательством, что мирок Харуэлла, каким он его знал и любил, рушится у него на глазах. Похоже, именно этот мелкий инцидент подтолкнул его к окончательному решению. В воскресенье, 22 января, Фукс позвонил Арнольду и вызвал его на личный разговор. Они договорились побеседовать за ленчем в старинном отеле «Рейлуэй-Хаус» в Стивентоне на следующий день. За столом немного поговорили о политике — Фукс сказал, что не приемлет коммунизма в том виде, как он осуществляется в России, — и между прочим заметил, что хотел бы побеседовать со Скардоном и должен ему кое-что сообщить. Встречу назначили на И часов следующего дня, вторника 24 января, в коттедже Фукса.

Арнольд встретил Скардона на станции Дидкот и отвез в Харуэлл. В сборный домик № 17 Сжардон пришел один. Прошло более десяти дней после их последней беседы, и следователю бросилось в глаза, как сильно изменился Фукс. Он был очень бледен и явно возбужден. Скардон произнес:

— Вы просили, вот я и приехал.

Фукс поспешно ответил:

— Да. Теперь очередь за мной.

Но сделав это полупризнание, он запнулся, словно не находил, что сказать. Скардон спокойно выслушивал его путаные рассуждения, бесконечные повторы уже обсуждавшихся деталей — о жизни Фукса в подполье в Берлине, об отце (ныне уехавшем в Лейпциг), о друзьях в Харуэлле, о том, как Клаус нужен Харуэллу и как необходим Харуэлл ему. Он повторил историю своей жизни, не добавив ничего нового, но вид у него был самый жалкий.

Через два часа Скардон прервал его:

— Вы мне долго рассказываете о мотивах своих действий, но ничего о самих действиях.

Почему бы Клаусу не открыться? Почему бы не сознаться и не покончить с этим раз и навсегда? Он только мучит себя. Если только он найдет в себе силы сказать правду, то Скардон сможет ему помочь.

Фукс помолчал, потом выпалил:

— Вы никогда не убедите меня заговорить.

— Ладно, — согласился Скардон, идемте на ленч.

По территории центра разъезжал фургон, с которого продавали рыбу с жареным картофелем и прочую нехитрую снедь. Скардон указал на фургон, как раз проезжавший мимо, и спросил:

— Купим здесь?

— Нет, — возразил Фукс. — Поедем в Абингдон.

Фукс сел за руль своего старого седана и гнал пять миль до Абингдона на невероятной скорости, словно сумасшедший. Он срезал углы не там, где положено, несколько раз чуть не столкнулся с другими машинами; наконец, они промчались улицами Абингдона к дверям самого большого отеля.

Английский паб в сырой зимний день — не то место, где следует ожидать драматических событий. В обеденном зале сидели и другие посетители. За едой Скардон с ФуксоМ обсуждали сплетни, ходившие в Харуэлле, говорили о его сотрудниках, о чем угодно, кроме измены. Разговор протекал напряженно, бессвязно.

Затем перешли в вестибюль пить кофе. Скардон заговорил об отъезде профессора Скиннера из Харуэлла и спросил, кто займет его место. Фукс сказал, что не знает.

— Вы же номер третий в центре, правда? — поинтересовался Скардон. — Разве вы не можете рассчитывать на этот пост?

— Возможно, — протянул Фукс, и Скардон едва заметно покачал головой. Теперь об этом не может быть и речи — по крайней мере, пока Фукс не сознается. Вдруг Фукс рывком поднялся и сказал:

— Поехали обратно.

В Харуэлл они возвращались поразительно медленно. Большую Часть пути им пришлось двигаться за грузовиком, который едва полз, а Фукс не мог его объехать. Они молча вошли в сборный домик, и Фукс, едва закрыв за собой дверь, сделал торжественное заявление. Он решил сознаться. Совесть его чиста, но он беспокоится о своих друзьях и о том, что они могут подумать.

— Когда это началось? — спросил Скардон.

— В середине 1942 года, — сказал Фукс, — и продолжалось до прошлого года.

Значит, семь лет. Это охватывало весь период замысла, разработки и испытания бомбы. Годы, проведенные в Англии, в Нью-Йорке и Лос-Аламосе. Таково было первое потрясение, испытанное Скардоном в тот день. Впервые стало известно, что контрразведка имеет дело не с утечкой нескольких материалов, а с продолжительной изменой огромного масштаба.

Начав исповедоваться, ощущая облегчение от этого, Фукс скороговоркой излагал невообразимые вещи. Встречи проходили часто, но нерегулярно, рассказывал он. Инициатива исходила от него. Первый раз он беседовал с посредником, а после того все семь лет каждая встреча обговаривалась заранее с предусмотренным запасным вариантом.

Сначала Фукс передавал русским лишь то, чем занимался сам, но со временем, незаметно для него самого, стал рассказывать им абсолютно все. Связниками иногда были русские, иногда люди других национальностей. Он понимал, что рискует жизнью, но был приучен к этому подпольной работой в Германии. Он описывал свои встречи со связниками в Нью-Йорке, в Лос-Аламосе, а в последнее время в Лондоне. В феврале 1949 года он не смог явиться на связь, и после того русские его не трогали. Свидания были короткими: он отдавал документы, договаривался о следующей встрече и уходил. Бывало, что связники задавали вопросы, но явно не свои, а исходившие от специалистов.

Все это он выпаливал так быстро, что Скардону не удавалось ни остановить его, ни делать записи. Наконец, он поинтересовался, что именно Фукс передал русским, и тут чуть не упал в обморок.

Самое плохое, по мнению Фукса, было то, что он изложил русским технологию производства атомной бомбы.

Наконец, правда вышла наружу, и хуже нее не могло быть ничего. Любая возможность того, чтобы Фукс остался в Харуэлле или любом ином месте, кроме тюрьмы, отпадала. Оставалось только вытянуть из физика все до конца, направляя его исповедь так, чтобы он ничего не упустил. Теперь, добившись прорыва, будучи уверен, что Фукс не сорвется с крючка, Скардон хотел лишь одного — поскорее закончить этот разговор, чтобы проконсультироваться, где следует, и добиться письменных показаний.

Но Фукс никак не мог остановиться. Он долго объяснял, что, к сожалению, единственное, что он мог сделать — это изложить русским принцип конструкции бомбы. Создавать соответствующее оборудование они должны были сами, и он был поражен, что им удалось так быстро сделать бомбу и уже в августе прошлого года взорвать ее. Фукс знал, что уровень теоретической науки у них высокий, но не подозревал, что они достигли такой степени инженерного и промышленного развития.

Что касается информации, которую передавал он сам, то ее объем в последние два года постепенно уменьшался. Дело в том, что его начали охватывать сомнения. Он еще верит в идею коммунизма, продолжал Фукс, но не в ее практическое осуществление в России — с таким коммунизмом следует вести борьбу. Он твердо решил, что для него единственным местом остается Англия, и тут вернулся к теме своих друзей. Что они будут думать о его поступках — особенно Генри Арнольд, которого он обманывал больше всех?

Он подчеркнул, что его сестре Кристель, живущей в США, ничего не известно о его контактах с русскими; если она и замечала что-то подозрительное, то считала, что это подпольная деятельность по поручению Коммунистической партии Германии.

Фукс продолжал выкладывать информацию, но Скардон решительно прервал его. В Лондоне встречи обычно проходили на Морнингтон-Кресчент. Русские никогда не давали ему клички, называли просто Фуксом, а всякие опознавательные сигналы в его памяти не сохранились. Лишь один раз ему поднесли сто фунтов стерлингов как символ преданности делу.

Выговорившись, Фукс успокоился и овладел собой. Он согласился, что Поскольку они оба устали, лучше будет разойтись и встретиться в другой раз. После ленча они говорили — вернее, говорил Фукс — всего час. Когда они встретятся снова, поинтересовался Скардон. Фукс вспомнил, что завтра у него совещание, так что, видимо, не получится. Зато послезавтра, 26 января, Он будет свободен.

Распрощавшись с. Фуксом, Скардон поспешил в Лондон с, возможно, самым зловещим докладом в истории человечества. Особый оттенок потусторонности делу придавало то обстоятельство, что Фукс, облегчив душу, был совершенно уверен, что все обойдется и он останется работать в Харуэлле. Действительно, на протяжении собеседования он несколько раз подчеркнул, что именно потому он пригласил Скардона в Харуэлл и дал показания. Он шпионил на русских. Это была ошибка, и теперь он ее признал. Но он же больше не работает на русских. Теперь Скардон должен объяснить все это начальству и поскорее прокрутить утомительные формальности, чтобы Фукс мог спокойно продолжать работу. Он решил не уходить в университет, это теперь не нужно. Он сознался — что же вам еще нужно? А цена исповеди Фукса для Скардона — обеспечить ему продолжение работы в Харуэлле.

Иными словами, Фукс совершенно не представлял себе реального положения дел. Но его беспочвенные иллюзии давали контрразведке некоторые преимущества. Пока он так думает, он вряд ли вознамерится бежать или кончать самоубийством. Более того, будет всячески сотрудничать. Еще более, не надо его тревожить, окружать полицией, вообще опускать на землю из иллюзорного мира, где он жил.

Следующая встреча произошла 26 января снова в Харуэлле. Фукс за прошедшие два дня немного успокоился и готов был давать подробные показания о своих встречах со связными в Лондоне, Бостоне, Нью-Йорке и Санта-Фе. За это время он встретился с Арнольдом и в ходе неприятного разговора с ним добавил еще одну сюрреалистическую деталь в картину происходящего — оказывается, он не был уверен, что Скардон понял всю глубину и значение его признания. В частности, его беспокоило предстоящее совещание с американцами по вопросу рассекречивания материалов, где Фукс должен был представлять Великобританию. Понимает ли Скардон, что Фуксу абсолютно необходимо там присутствовать? Иначе заметят его отсутствие, начнутся подозрения, а это причинит немалый вред Харуэллу. Неужели Скардон этого не понимает? Арнольд предложил Фуксу поднять этот вопрос на следующей встрече со Скардоном.

Теперь, 26 января, Фукс упрашивал Скардона поскорее закончить с его делом, чтобы он мог прояснить свое положение.

Скардон предложил три варианта: Фукс может записать свою исповедь сам, продиктовать секретарше или самому Скардону. Фукс выбрал последнее, и они договорились начать назавтра в одном из кабинетов военного министерства в Лондоне. Теперь между ними было полное взаимопонимание. Муха уже в паутине, но не видит никаких нитей. Они стали называть друг друга по имени, испытывали друг к другу определенное уважение, и, по крайней мере, Фукс считал, что они просто играют роли в спектакле, разыгрываемом неизбежной судьбой, чем-то большим, чем они сами. Когда опустится занавес, они разойдутся и снова заживут каждый своей обычной жизнью.

Конечно, после почти восьми лет молчания Фукс должен был испытывать огромное облегчение, снова соединив две своих жизни в одну и получив возможность рассказать абсолютно все человеку, который поймет и посочувствует. Это так важно — чтобы тебя понимали. Чтобы можно было объясниться начистоту. После ухода Скардона Фукс явился к Арнольду и охотно перечислил, какие именно сведения он передал русским.

На следующий день, 27 января, в том же исповедальном настроении Фукс приехал в Лондон без какого бы то ни было полицейского сопровождения. Скардон встретил его на Паддингтонском вокзале и отвез в военное министерство на Уайтхолле. Они сели, и когда Скардон зачитал обычное официальное предупреждение и спросил, готов ли Фукс дать заявление под присягой, Фукс ответил:

— Да, я понимаю. Пожалуйста, приступайте.

Скардон записал его показания от руки.

«Я являюсь исполняющим обязанности заместителя научного руководителя Исследовательского центра по атомной энергии в Харуэлле. Я родился в Рюссельсгейме 29 декабря 1911 года. Отец мой был пастором, и я провел вполне счастливое детство. Здесь я считаю имеющим особенное значение то, что мой отец всегда поступал так, как считал правильным, и учил нас, что мы должны следовать собственным путем, даже если не согласны с ним. Самому ему пришлось немало вытерпеть от того, что он всегда поступал по велению совести, даже если оно расходилось с общепринятыми взглядами. Например, он был первым священником, который вступил в социал-демократическую партию».

И дальше. Они уже близились к концу, когда Фукс впервые заговорил о своем раскаянии.

«Я понимаю, что не могу вернуть назад то, что произошло, и что в моих силах лишь попытаться как то исправить причиненный мной ущерб. Прежде всего следует обеспечить, чтобы Харуэлл пострадал как можно меньше и чтобы я сохранил все, что можно, от прежних хороших отношений с друзьями. Сейчас это заботит меня в первую очередь, и мне трудно сосредоточиться на чем-то другом.

Однако мне ясно, что я должен буду очертить объем переданной мной информации и постараться помочь, насколько мне позволяет совесть, остановить других людей, которые еще совершают то, что делал я. Мне неизвестен по имени никто из тех, кто занимается сбором информации для русского правительства. Есть люди, которых я знаю в лицо, которым вверял свою жизнь, как и они мне свои, и я не уверен, что буду в состоянии сделать что-либо, способное причинить им вред. Они не работают в моем центре, но являются посредниками между мной и русским правительством.

Вначале я считал, что мои действия сведутся к сообщению русским властям о том, что работы по созданию атомной бомбы продолжаются. Я передавал результаты лишь моей собственной работы, но именно в Лос-Аламосе я совершил то, что считаю наихудшим своим поступком, а именно передал сведения о принципиальной конструкции плутониевой бомбы.

Позднее в Харуэлле я начал задумываться о том, какую же информацию передаю, и начал фильтровать ее, но затрудняюсь сказать, что и когда передал, потому что этот процесс шел параллельно с моими сомнениями. В последний раз я передавал информацию в феврале или марте 1949 года.

До начала моей работы в атомном проекте большинство англичан, с которыми я общался, принадлежали к левому крылу и были в той или иной степени затронуты этой философией. По прибытии в Харуэлл я сталкивался с англичанами других убеждений и в очень многих обнаружил ту твердость, что позволяет вести достойный образ жизни. Не знаю, где источники этой силы, думаю, они тоже не знают, но она есть.

Я прочел настоящее заявление, и оно, насколько мне известно, записано верно».

Затем он подписался «Клаус Фукс», а Скардон ниже добавил, что Фукс полностью прочел заявление, внес поправки, какие считал нужными, и расписался на каждой странице.

Фукс, впрочем, имел еще одну оговорку, лишний раз подчеркивающую, в каком отрыве от реальности он пребывал: он отказался сообщить Скардону технические детали конструкции атомной бомбы, которую когда-то выдал русским, на том основании, что Скардон не имеет допуска к подобной информации. Эту информацию он согласился сообщить специалисту — Майклу Перрину, вместе с которым работал в 1942 году под началом сэра Уоллеса Акерса в проекте «Тьюб эллойз», а сейчас тот служил в отделе атомной энергии министерства снабжения. Встреча была назначена на 30 января в Лондоне; Фукс сказал, что за уик-энд отдохнет и соберется с мыслями. Он повторил, что беспокоится о своем будущем и не хочет тратить времени даром. После чего вернулся поездом в Харуэлл опять-таки один.

В ту же ночь произошла странная вещь. Арнольду доложили, что в кабинете Фукса горит свет. Он немедленно отправился в административный корпус и отпер входную дверь. Действительно, в кабинете Фукса светилась лампа и, судя по звукам, там кто-то находился.

Арнольд отпер комнату напротив. Верхняя часть перегородок между кабинетами, на высоте двух с половиной метров от пола и до самого потолка, сделана из стеклянных блоков. Забравшись на шкаф, Арнольд смог заглянуть через коридор в кабинет Фукса. Тот сидел за столом и просматривал бумаги. Дверь в кабинет была открыта, сквозь нее выходил дым от сигареты Фукса. Все остальное здание было погружено во тьму.

Арнольд долго наблюдал за ним. В этот момент еще многое было возможно. Не исключалось, что Фукс все-таки намерен покончить жизнь самоубийством. Или ночью бежать из Англии, прихватив документы. А может быть, он хочет их уничтожить.

Арнольд молча выжидал. Но Фукс спокойно читал, иногда вставал, брал из шкафа другие документы и аккуратно раскладывал на столе. Около одиннадцати он встал, не убирая бумаг со стола и не выключая свет, запер кабинет и ушел. Арнольд решил, что Фукс вернется, хотя бы чтобы выключить свет, и продолжал стоять на шкафу.

Однако прошло не менее часа, пока Фукс вернулся. Он сел за стол и снова начал читать. Это заняло еще полчаса, а Арнольд все наблюдал. Наконец, в половине первого ночи Фукс поднялся, выключил свет, запер кабинет, сел в машину и поехал домой. Тогда Арнольд зашел в кабинет и убедился, что бумаги, которые читал Фукс, были малозначительными. Они также остались неубранными, и никто не входил в кабинет, пока там не произвели официальный обыск после ареста Фукса.

Утром в понедельник, 30 января, Фукс уехал поездом в Лондон. Он вышел на Паддингтонском вокзале в 10.45, и Скардон отвез его в военное министерство, где ждал Перрин. Фукс вдруг заявил, что вспомнил кое-что о своих связях с русскими. По его словам, он был уверен, что другие ученые, помимо него, тоже работают на русских. Вспомнил он и место последней встречи со связным, на которую не пришел. Это был паб «Пятнистая собака» в Путни или другой, у станции метро «Вуд-Грин».

Скардон начал официальную встречу с Перрином с заявления, что Фукс решился признаться во всем. Перрин ответил, что запасся бумагой, и они приступили к работе. Они перечислили все встречи за семь лет в хронологической последовательности, отмечая время, место и содержание переданной Фуксом информации: его месячные отчеты, когда в 1942 году он работал в «Тьюб эллойз» в Бирмингеме, затем технологию газодиффузионного процесса в Нью-Йорке, конструкцию плутониевой бомбы в Санта-Фе и, наконец, в Харуэлле — информацию о ходе послевоенных британских атомных исследований.

Это заняло много времени, и через пару часов они сделали перерыв на ленч. Они направились в отель позади военного министерства, рядом со Скотланд-Ярдом, но там не оказалось свободных мест, и они сели в закусочной. Потом снова принялись за работу.

Фукс повторил Перрину свое мнение, что другие ученые работают на русских, причем очень давно. Например, в самом начале своей шпионской деятельности, когда он еще находился в Англии, русские просили его выяснить подробности процесса электромагнитной сепарации изотопов в Беркли, в Калифорнии, а в то время никто из английских физиков об этом не имел ни малейшего понятия.

К четырем часам протокол был составлен. Затем Фукс уехал в Харуэлл, а Перрин отдал перепечатать свои записи — получился объемистый документ на многих страницах. Теперь власти были удовлетворены. У Фукса предстояло выяснить еще многое, но главное они знали. Пора было арестовывать шпиона.

В это время в Англии проходили выборы, в результате которых лейбористы удержались у власти незначительным большинством, и это обстоятельство крайне усложняло юридические формальности. Сначала следовало ознакомить с признаниями премьер-министра Эттли. Затем требовалось найти генерального прокурора, сэра Хартли Шоукросса, который находился где-то на севере Англии. Шоукросс прочел дело в поезде на обратном пути в Лондон, а тем временем Специальный отдел Скотланд-Ярда и другие службы работали над формулировками обвинительного заключения. Все это заняло два дня, и только 2 февраля была получена санкция на арест.

По соображениям безопасности нельзя было производить арест в Харуэлле, где еще никто не знал о расследовании. Решено было вызвать Фукса в Лондон, для чего Перрин должен был позвонить ему и пригласить на новое собеседование. Арест должен был состояться в кабинете Перрина в «Шелл-Мекс хаусе». Перрин согласился, хотя и без особого восторга. Его уговорили с условием, что сам он не будет присутствовать при аресте. Утром 2 февраля Перрин позвонил Фуксу и сказал:

— Можете приехать сегодня днем?

Фукс ответил, что может и выедет из Дидкота поездом, который прибывает в Паддингтон в 14.30; езды было чуть больше часа.

Было решено, что капитан 3 ранга Леонард Берт из Скотланд-Ярда явится в кабинет Перрина к 14.30 с обвинительным заключением и ордером на арест. Нервничавший Перрин ждал целых полчаса, но никого не было. Он позвонил в Скотланд-Ярд, и его заверили, что капитан Берт едет. В три часа секретарша доложила, что пришел Фукс. Перрин приказал держать его в приемной, пока не появится Берт, и в отчаянии снова принялся названивать в контрразведку.

Наконец, в 3.20 приехали Берт и инспектор полиции, которых немедленно провели в кабинет. Задержка была вызвана тем, что в последнюю минуту редактировали обвинительный акт. Затем послали за Фуксом, который дожидался в соседней комнате. Перрин поспешно представил его Берту и тут же выскользнул из кабинета. Берт зачитал обвинение и объявил Фуксу, что тот арестован. Фукс ничего не сказал. Он сел в кресло хозяина кабинета и спросил, можно ли видеть Перрина.

Берт согласился и пригласил Перрина. Лицо Фукса было совершенно серым. Вот когда рухнул мир мечтаний, и, глядя в глаза Перрину, он издал последний крик отчаяния:

— Вы понимаете, что это значит для Харуэлла?

Полицейские записали эти слова и отвели Фукса в участок на Боу-стрит.

По завершении судебного процесса 1 марта 1950 года главный судья Годдард заявил:

— Максимальное наказание, установленное парламентом за такого рода преступления, — четырнадцать лет тюремного заключения, и именно к такому сроку я вас приговариваю.

В Англии обвинение в государственной измене, которая карается смертной казнью, может быть предъявлено только за содействие вражескому государству. Фукс передавал информацию союзнику.

Александр Фут — ирландец, который работал на советскую разведку, но после второй мировой войны порвал с ней и рассказал о своих похождениях. Вместе с двумя людьми по фамилиям Амель и Болли он был радистом и передавал из Швейцарии в Москву информацию, полученную от советских агентов в Германии. По этой линии русские получали важнейшие сведения о планах немецких операций на Восточном фронте, исходившие, по всей видимости, из штаба главного командования и генерального штаба сухопутных войск в Берлине. По сей день не известно, кто поставлял эту информацию, хотя французские журналисты Аккос и Кэ в книге «Мужчина по имени Люси» попытались установить должности и мотивы этих людей, не называя., однако, имен.

Сведения передавались из Германии в Швейцарию и оттуда по радио в Россию настолько быстро, что, как утверждают. Советы узнавали о немецких стратегических решениях буквально через сутки после того, как они были приняты. Говорили даже, что исход войны на Востоке мог быть иным, не существуй в критические 1942–1943 годы этой разведывательной сети.

Получателем информации в Швейцарии был некий Рудольф Рёсслер (кличка Люси). Сеть, к которой принадлежали Рёсслер, Фут, другие радисты и многочисленные агенты, возглавлялась венгром по имени Шандор Радо. Фут забавно рассказывает о не очень благовидных отношениях в этой группе при развале сети. Его повествование начинается с того времени, когда швейцарская контрразведка начала при помощи радиопеленгации отслеживать три советских передатчика.

—

Основными противниками нашей организации были, естественно, немецкий абвер и швейцарская Бупо (федеральная полиция). Первый — поскольку наши действия были направлены непосредственно против третьего рейха, а вторая — поскольку они нарушали нейтралитет Швейцарии. Абвер, разумеется, более активно пытался проникнуть в нашу организацию и ликвидировать ее. Швейцарцы готовы были действовать, если получат доказательства, но не проявляли рвения в борьбе со шпионской сетью, тем более работавшей на демократический лагерь. Слово «демократический» я употребляю в кавычках: швейцарцы сделались гораздо активнее, когда дознались, что мы работаем на Советский Союз, который в буржуазной Швейцарии не пользовался пылкой любовью.

Швейцарцы располагали эффективной сетью прослушивания и, как впоследствии выяснилось, они, подобно немцам, довольно долго контролировали наши передачи. Однако исходные сведения они получили из случайного источника, как говорили мне в швейцарской полиции после ареста.

Примерно за год до описываемых событий один из радиопеленгаторов женевского аэропорта бесцельно крутил ручку настройки. Никаких самолетов в расписании не значилось, так что слушать ему было некого, и он от скуки прохаживался по коротковолновым диапазонам. Вдруг он уловил сильный сигнал. Передача шла азбукой Морзе, но шифром и в любительском режиме. Это его заинтересовало, поскольку с началом войны любительская радиосвязь в Швейцарии была запрещена, и в любом случае любители не передают группы из пяти цифр. Он записал позывные, частоту и доложил начальству, и таким образом сведения попали в Бупо и армейскую контрразведку.

Начали следить за передатчиком и запеленговали его местонахождение в Женеве. В ходе следствия обнаружился еще один передатчик в Женеве, работавший в том же режиме. Это были радиостанции Болли и Амеля. Швейцарская полиция считала, что передачу ведут либо английские разведчики, либо местные коммунисты на Германию. Видимо, в тот же период была запеленгована третья радиостанция в Лозанне.

Почему швейцарцы больше года ничего не предпринимали и обрушились на эти передатчики только осенью 1943 года, я не знаю. Возможно, они думали перехватить побольше материалов в надежде раскрыть шифр, не исключено и то, что они не хотели препятствовать работе, как они считали, союзных разведок. Может, они вообще не стали бы ничего делать, если бы не давление абвера, который представил им доказательства. Ответ следует искать в швейцарской полиции и генеральном штабе. Факт тот, что вплоть до этой осени радиостанции не трогали, а потом вдруг быстро ликвидировали их.

Были задействованы подвижные радиопеленгаторы, но не так-то просто было обнаружить два передатчика в плотно застроенном центре Женевы (именно потому мы их там и разместили). Когда прослушивание позволило сузить район поисков, швейцарцы прибегли к другой тактике, которую, скорее всего, придумали немцы для нахождения передатчиков союзников в оккупированных странах. Как только передатчики начинали работу, власти последовательно отключали подачу электроэнергии в каждом доме. Заметив, что передача прекратилась, они могли быть уверены, что нашли дом. Таким образом они вышли на радиостанции Бол ли и Амеля.

Утром 9 октября я сидел в кафе и пил кофе. В первом выпуске «Трибюн де Женев» я нашел крохотную заметку о том, что в Женеве обнаружен тайный коротковолновый передатчик и что радисты арестованы. В следующих выпусках этого сообщения не было, и то, что оно попалось мне на глаза, было чистым везением. Ночью я слушал, как Центр напрасно вызывает Амеля, и боялся самого худшего. Наутро у меня зазвонил телефон, и я услышал голос Радо:

— Извини, но Эдуарду стало намного хуже, пришлось вызвать врача. Он проконсультировался кое с кем и считает, что нет другого выхода, кроме как положить беднягу в больницу.

Я сочувственно хмыкал, лихорадочно обдумывая, что делать. Значит, единственным надежным средством связи с Центром остается моя радиостанция, возможно, изредка удастся задействовать Болли (тут я ошибался). Тон у Радо был неподдельно взволнованный. Раз уж «врач» занялся Амелем, значит, и Радо грозит попасть в «больницу».

Пару дней спустя он позвонил и сказал, что приедет ко мне вечером. Раньше он никогда этого не делал, выходит, сильно напуган. Он сообщил, что арестованы не только супруги Амель, но полиция ворвалась в квартиру Болли и арестовала Маргарет. Амель был застигнут на месте преступления, когда вел передачу; Маргарет тоже, но ее преступление было иного характера — ее обнаружили в постели с Петерсом, агентом абвера, сумевшим более чем успешно втереться в доверие к этой женщине. К неудовольствию абвера, Петерс тоже был арестован как соучастник!

Мы так и не поняли, почему швейцарцы, добившись столь многого, под конец операции работали спустя рукава. Они не держали выявленные дома под наблюдением, иначе сумели бы схватить всю группу, включая Радо. Последний едва избежал ареста, придя к Амелю через несколько часов после налета полиции, когда в квартире еще шел обыск. К счастью, он не забыл взглянуть на часы, выставленные в витрине мастерской, и положение стрелок предупредило его об опасности. В нормальных условиях стрелки показывали полдень. Во время передачи или при наличии угрозы их переставляли на другое время. Поскольку Амель в момент ареста работал на передатчике, стрелки сигнализировали опасность, и таким образом Радо получил предупреждение до того, как успел постучать в дверь и попасть в руки полиции.

Все это мы доложили Центру через мой передатчик, который теперь остался единственным средством связи. Шеф выразил сочувствие, но заявил: от Люси идет настолько важная информация, что мы обязаны продолжать работу, а нам с Радо при содействии местных коммунистов следует постараться завербовать новых радистов и собрать новые передатчики.

Радо был охвачен беспокойством из-за развала организации и страхом за собственную безопасность. Причины бояться у него были, потому что он нарушал практически все принципы конспирации. Опасаясь слежки, он хранил почти все свои материалы у Амеля, в квартире которого был оборудован тайник. Эти материалы включали не только финансовую отчетность организации, но и копии всех отправленных радиограмм, часто вместе с незашифрованными черновиками. Мало того, этот идиот поместил туда и книгу шифров, и она тоже досталась полиции. Так что он имел все основания опасаться, что, владея шифром, швейцарцы смогут прочесть и все полученные радиограммы, записанные ими при прослушивании. Значит, я не только остался единственным, кто мог связываться с Центром, но и мой шифр стал единственным незасвеченным.

Полиция пошла еще дальше. Среди захваченных сообщений одно раскрывало детали новой швейцарской пушки «Эрликоп», считавшейся еще секретной, и после изучения наших радиограмм швейцарцы к вящему удивлению обнаружили, что источником информации военного характера был не кто иной, как их доверенный военный эксперт Люси. Таким образом, не один Радо оказался виновным в шпионаже непосредственно против Швейцарии, что побуждало Бупо рыть еще глубже, но его непродуманные действия поставили под угрозу наш самый ценный источник. А еще я смутно подозревал, что, проанализировав финансовые документы, полиция выйдет на меня и других членов организации. Как показали дальнейшие события, мои опасения не были необоснованными.

Несколько дней спустя Радо сообщил, что женевские коммунисты сумели связаться с Амелями и Бол-ли через тюремного надзирателя, который был тайным членом партии. Амель сказал, что ему предъявили мою фотографию как руководителя разведывательной сети. Значит, полиции не было известно о существовании Радо. (Фотографию швейцарцы, естественно, получили от абвера.)

Радо недолго скрывался в Берне, но вскоре осмелел и вернулся в свою квартиру. Однако ему показалось, что она находится под наблюдением, и он стал жить в семье коммунистов в Женеве.

Обо всем этом я доложил в Центр, который приказал мне возглавить группу. Шеф добавил, что дал указание Радо передать мне двух основных связников — Пакбо и Сисси. Хотя Радо больше не пользовался своим шифром, Центр иногда еще отправлял указания этим шифром. Они считали, что без ключа, попавшего в руки противника, раскрыть их шифры невозможно, что такой опытный разведчик, как Радо, допустил глупость и поднес шифр швейцарцам на тарелочке.

Радо согласился вывести меня на Пакбо, но сказал, что Сисси отказалась иметь со мной дело. По его словам, пару месяцев назад к ней приходили двое, в которых она заподозрила немецких агентов, и потому она боится прямых контактов со мной. Так утверждал Радо, но, как я узнал впоследствии, это имело весьма отдаленное отношение к истине. На самом деле Сисси просила дать ей выход на меня, но Радо отказался это сделать. Понять причину нетрудно. Радо хотел любой ценой сохранить контроль над организацией и ради этого не побоялся нарушить прямой приказ шефа. Он также опасался, что при встрече с Сисси я получу возможность сравнить записи, особенно финансового характера. Радо списывал на меня немалые суммы, предназначенные для уплаты Сисси и другим агентам, но значительную часть при этом присваивал. Расхождение в случае нашей встречи немедленно вскрылось бы, как и произошло год спустя.

По этой причине Радо настаивал, что будет по-прежнему получать информацию от Люси через Сисси и передавать мне через связного. Он также предложил, что сам будет связным между Пьером Николя и мной. Пьер был сыном Леона Николя, лидера крайне левых в Женеве, и занимался подбором радистов на случай, когда мы сумеем запустить новые станции. Определили также конспиративные убежища Пьеру и мне на крайний случай.

Радо заявил, что для организации и для него лично лучше всего будет, если он скроется в английской миссии (советской в Швейцарии, естественно, не было, ближайшие советские представительства имелись в Анкаре и Лондоне). Очутившись там, он был защищен дипломатическим иммунитетом, а организация работала бы, как прежде, с той разницей, что в игру включились бы англичане. Сам Радо не имел с ними контактов, но Пакбо через своего связного Солтера, атташе при миссии одной из балканских стран, связался с ними и получил ответ, что британцы готовы приютить Радо в случае необходимости. Итак, в Швейцарии вопрос был решен, требовалось только получить согласие Центра. Я передал туда просьбу Радо разрешить ему скрыться у англичан. Почти немедленно центр ответил категоричным «нет». Дальше говорилось, что они удивлены, как такому опытному разведчику вообще могла прийти в голову подобная мысль — ведь «англичане выследят линии связи и будут ими пользоваться для себя».

Такое толкование сотрудничества с союзниками потрясло Радо, хотя оно не расходилось с давно выражавшимся отношением Центра. Как-то в 1942 году Радо попали в руки некоторые документы, имевшие важное значение и для англичан, и для русских, но материал оказался таким объемистым, что его невозможно было целиком передать по радио. Тогда он предложил отдать материалы союзникам — разумеется, через надежного посредника. Центр отреагировал незамедлительно. Радо было приказано немедленно сжечь материалы. Для шефа не было разницы, попадет ли информация в руки немцев или англичан. Она принадлежала русским, и если ее нельзя было переправить в Центр, то дорога ей была в мусорную корзину, какую бы ценность она ни представляла для союзников.

Тем временем пришли новые известия от Амеля через «дружественного» надзирателя. Следователь сказал, что выявлен новый передатчик в Лозанне и туда направляется группа армейских пеленгаторщиков.

Я передал это в Центр и получил ответ, что информация Люси настолько важна, что я обязан продолжать передачи, несмотря на риск. Все остальное нельзя было передавать, пока не будут запущены новые радиостанции или я не сменю местожительство.

В этот период мы встречались с Радо дважды в неделю или чаще, с учетом его страхов и моих других дел. Целью этих встреч была исключительно передача через Радо материалов Люси и его предложений по перестройке сети. При этом мы тщательно проверялись в смысле слежки, и это было отнюдь не лишним. В конце октября мы договорились о свидании в парке Живой воды в Женеве. Радо приехал на такси и вошел в калитку. Я заметил, что водитель такси, немного отъехав, остановился и поспешно вошел в телефонную будку. Я сказал об этом Радо, и мы решили на всякий случай немедленно расстаться и вышли через разные ворота. Мы это сделали вовремя. Позднее я узнал, что полиция раздала фотографии Радо всем женевским таксистам. Тот, что привез его, опознал пассажира и позвонил в полицию. Тут же был отдан приказ патрульным машинам, и они перекрыли все входы в парк. Но они опоздали, а мы с Радо немного позже сошлись в менее опасном месте.

Этот инцидент еще усугубил растерянность Радо. Потом его уже невозможно было выманить из убежища, предоставленного здешними коммунистами. Он так и просидел в подполье целый год, пока ему не удалось выехать из страны, и фактически больше не участвовал в работе организации. Нервы у него совсем сдали. Нечему удивляться после стольких лет работы с предельным напряжением. В годы войны оно особенно возросло, потому что к его прежней организации добавилось несколько других. Он мужественно справлялся с руководством разнородными сетями, свалившимися ему на голову, и долгое время делал это успешно. Я предпочитаю вспоминать его на высоте положения как замечательного картографа для всех и толкового резидента для немногих, а не как загнанную крысу в последние дни в Швейцарии или запуганного, опустившегося человечка в Париже и Каире. Только Центру известна его судьба. Он, конечно, обманывал многих, с кем вместе работал, но и результативно руководил ими. В своем роде он был, безусловно, предан хозяевам.

В довершение всего, организация в это время крайне нуждалась в деньгах. Мне не удалось обменять валюту через часовую фирму, и в кассе оставалось всего пять тысяч долларов. Сам Радо был совершенно разорен, ему пришлось занять пять тысяч долларов у женевской организации компартии и столько же у Пакбо. Только текущие затраты организации составляли десять тысяч, на премии за особо важную информацию средств не было, К тому же шеф разрешил мне истратить 10 000 долларов на попытку освобождения Амелей и Болли из тюрьмы. Эти деньги предназначались на подкуп «товарища надзирателя» и его коллег. Шеф требовал ускорить эту операцию, поскольку боялся, что Болли, самая неопытная из троих, не выдержит допросов. Она знала настоящие фамилии Пакбо и мою и могла многое рассказать о Радо. Амели не имели особого значения, потому что не знали никого, кроме завербовавшего их Пьера Николя, хотя и видели меня и Радо в лицо.

Впрочем, мне не пришлось долго беспокоиться о финансовых вопросах. В половине первого ночи с 19 на 20 ноября я вышел на связь с Москвой, передал коротенькое сообщение и начал принимать пространную радиограмму от шефа.

Через сорок пять минут раздался треск взламываемой двери, и в мою комнату ворвалась полиция. В 1 час 15 минут 20 ноября «врачи» взяли дело в свои руки. Я был арестован, и последняя ниточка связи Центра с Швейцарией оборвалась.

История Евно Азефа — одна из самых фантастических в истории полицейской и разведывательной работы. Такое не было возможно нигде, кроме самодержавной России начала века с ее подпольными революционными и анархистскими организациями. Охранка, царская тайная полиция, должна была заниматься исключительно искоренением врагов государства и черпала информацию прежде всего от своих осведомителей, засылаемых в подпольные кружки. Очень популярной тактикой было провокаторство, которое выглядело следующим образом: полицейский агент в подпольной группе, чаще всего являющийся одним из ее руководителей, предлагает совершить какой-то террористический акт, скажем, убить крупного чиновника. В ходе подготовки к такому акту полиция совершает налет и забирает всех. Но часто бывало, что чиновник оказывался разорванным на кусочки, потому что бомба взрывалась до того, как вмешивалась полиция. Учитывая, что сам замысел покушения исходил от полиции и имел целью схватить заговорщиков на месте преступления, можно считать, что сплошь и рядом именно полиция несет ответственность за гибель высокопоставленных лиц. В деле Азефа, как мы увидим, подобное покушение замышлялось даже на самого царя.

Вступив молодым студентом в революционный кружок, Азеф тайно предложил полиции свои услуги осведомителя. Благодаря видимому революционному рвению и смелости он вскоре возглавил тайное подразделение партии социалистов революционеров, предназначенное для осуществления убийств и диверсий и называвшееся Боевой организацией. Азеф выдавал полиции планы Боевой организации, но в то же время, видимо, в определенной степени сочувствовал целям партии и презирал полицию за тупость и реакционность. В результате он часто обманывал не только Боевую организацию, но и полицию.

В отрывке приведено несколько эпизодов из разных периодов деятельности Азефа, работавшего одновременно на полицию и революционеров. Первый эпизод относится к 1906 году, когда Азеф пользовался огромным авторитетом и у полиции, и у эсеров. Полиция полагалась на планы, разработанные Азефом, и следовала его советам. Как ни невероятно, план, составленный Азефом для Боевой организации, был направлен на убийство министра внутренних дел Петра Столыпина, который контролировал охранку и, следовательно, был в курсе плана Азефа. Последний был связан с подчиненным Столыпина, начальником Петербургского охранного отделения Герасимовым. Зная это, читатель сможет разобраться в чрезвычайно запутанном сюжете.

По оценке Центрального комитета эсеров, отдельные террористические акты в сложившейся обстановке могли только способствовать нарастанию революционной волны. Поэтому было решено возобновить деятельность Боевой организации. В качестве первого и единственного задания ей в этот момент было дано поручение убить Столыпина.

Во главе Боевой организации — это было вещью само собой разумеющейся — встал Азеф. Что касается Петербурга, то Охранному отделению были известны все детали планов Боевой организации, весь ее состав, все мелочи ее внутренней жизни. Аресты могли быть произведены в любой момент, но они не входили в расчеты Герасимова. Азеф заявил, что при наличии в партии серьезных подозрений против него арест работающих под его руководством боевиков неизбежно повлечет за собой полный провал. Потеря Азефа меньше всего входила в расчеты Герасимова, и провал одного состава Боевой организации казался слишком незначительным результатом установившегося тесного союза начальника Охранного отделения с руководителем Боевой организации. Возможности, которые открывал такой союз, надлежало использовать лучшим образом.

Нащупать наиболее выгодную линию поведения было нелегко. Вначале просто пошли по линии наименьшего сопротивления: никаких арестов боевиков не производили, но все начинания их расстраивали. Делал это Азеф своими собственными силами: как главному руководителю боевиков, ему нетрудно было направлять их работу по ложному пути. Наблюдение тогда велось за поездками Столыпина к царю и в Государственную думу. По соглашению с Герасимовым Азеф так размещал наблюдателей, что в течение сравнительно долгого времени они вообще не смогли ни одного раза встретить министра. Результаты начали сказываться очень быстро: боевики нервничали, видя безрезультатность своей работы.

Видя подобные результаты саботирования работы Боевой организации, Азеф представил Герасимову план, которому нельзя отказать ни в смелости, ни в оригинальности: он предложил возвести дело саботажа работы Боевой организации в систему и таким путем привести и боевиков, и Центральный комитет к выводу о невозможности успешного ведения центрального террора. Боевую организацию следовало заставить работать, как машину на холостом ходу: с максимальным напряжением сил и нервов ее человеческого состава, но без каких бы то ни было практических результатов. У боевиков должно было поддерживаться ощущение, что они делают все, что только в силах человеческих, но в каждой их новой попытке они должны были наталкиваться на якобы непроницаемую стену принятых полицией мер предосторожности, преодоление которых не под силу Боевой организации. Все это должно было убедить боевиков и Центральный комитет в правильности того вывода, к которому Азеф их старался подвести — прежними методами вести дело центрального террора невозможно и надо, по крайней мере, на время распустить Боевую организацию. Герасимову план очень понравился, и с его участием он был разработан в деталях. Получился настоящий план длительной кампании, на службу которой должны были быть поставлены весь боевой опыт и внутрипартийный авторитет Азефа, с одной стороны, и весь аппарат Охранного отделения — с другой.

Этот план был представлен на утверждение Столыпину, фиктивной подготовкой покушения на которого Азеф должен был заняться. Вначале Столыпин несколько колебался, подробно расспрашивая о деталях. Он, видимо, боялся «маленьких неисправностей механизма», платить за которые пришлось бы ему: как-никак, а ведь именно за ним велась охота, именно его голова стояла на карте в том случае, если бы в плане оказалась какая-либо погрешность. Но Герасимов смело ручался, что никакой «несчастной случайности» быть не может: такое ручательство он, в свою очередь, взял с Азефа. Последний согласился, хорошо зная строгость внутренней дисциплины, которая царила в Боевой организации: ни один член ее не рискнул бы выступить в партизанском порядке, без санкции руководителя организации. Более того, боевики выходили для наблюдения, не беря с собой оружия, которое могло только служить лишнею уликой против них при случайном аресте. Со своей стороны, Герасимов гарантировал, что будут приняты все возможные меры дополнительного полицейского контроля и боевики будут все время находиться под самым бдительным наблюдением. Таким образом, никакой реальной опасности от задуманной игры, по уверению Герасимова, Столыпину грозить не могло, результаты же обещали быть самыми положительными: Боевая организация была бы поставлена под прочный и длительный контроль. В конце концов план Азефа — Герасимова начал даже нравиться Столыпину, и он дал на него свое согласие.

Поход Боевой организации против Столыпина, который был в действительности походом Азефа — Герасимова — Столыпина против Боевой организации, был начат.

Если смотреть на вещи так, как их видели члены Боевой организации, то работа последней шла в обычном порядке. Устраивались конспиративные квартиры, часть боевиков превратилась в извозчиков, другие изображали посыльных, уличных торговцев, разносчиков. Дело ставилось на широкую ногу — и перед расходами не останавливались. Касса Центрального комитета была полна, через нее проходили сотни тысяч рублей, а у кассиров уже существовало освященное традицией правило: для Боевой организации давать столько, сколько ее руководители просят, не задавая вопросов, на что именно деньги нужны.

После этих подготовительных шагов начались работы по наблюдению за Столыпиным. Наблюдатели прилагали все усилия, чтобы получить нужные результаты, работали с увлечением, самоотверженно, но почти без всяких результатов. Редко-редко кому удавалось издали увидеть проезжавшего министра, чаще же всего им приходилось наблюдать стайки агентов охраны, которые старательно прощупывали глазами всех, кто попадался им по дороге. Если же удавалось установить ту или иную деталь, которая, казалось, выводила наблюдение на правильный путь и создавала надежду, что скоро будет возможно приступить к более активным действиям, на горизонте неожиданно появлялись тревожные симптомы, которые не только убеждали в тщетности только что возникшей надежды преодолеть бдительность полицейской охраны, но и заставляли опасаться немедленного провала боевиков-наблюдателей. Это выступал на сцену Герасимов, союзник Азефа, до того момента спокойно выжидавший за кулисами.

Поскольку имелась возможность, Азеф справлялся своими собственными силами, идя по пути внутреннего саботажа работы боевиков-наблюдателей. Но для такого саботажа существовали известные границы: нужно было не дать возможности заметить его существование, нужно было все время поддерживать в боевиках уверенность, что организация делает все, что в ее силах, для достижения положительных результатов. А боевики, видя неудачу их работы, начинали проявлять инициативу, делали попытки вырваться из этого заколдованного круга, который их окружал, предлагали свои планы. Когда такие самостоятельные поиски боевиков становились особенно настойчивыми, Герасимов, по соглашению с Азефом, прибегал к приему «спугивания».

Для этого давали возможность пойти по какому-нибудь найденному самими боевиками новому пути. Азеф высказывал свои сомнения, но давал согласие на то, чтобы была сделана попытка. Первые шаги обнадеживали. Настроение приподнималось. И без того все время напряженные нервы у всех участников работы натягивались, как струны. И вот, когда напряжение доходило до высшей точки, Герасимов «пускал брандера»: на арго Охранного отделения «брандерами» называли особо неумелых филеров, специальной задачей которых было так вести наблюдение, чтобы их не мог не заметить наблюдаемый. «Для этой цели, — рассказывает Герасимов, — у нас имелись особые специалисты, настоящие михрютки: ходит за кем-нибудь, прямо, можно сказать, носом в зад ему упирается. Разве только совсем слепой не заметит. Уважающий себя филер на такую работу никогда не пойдет, да и нельзя его посылать: и испортится, и себя кому не надо покажет».

Конечно, появление «брандера» боевики замечали. Тотчас же об этом событии сообщали Азефу. Последний порой вначале относился к информации даже несколько недоверчиво: нет ли ошибки? не начали ли люди нервничать? Начиналась проверка сообщения, которая показывала, что ошибки нет, полицейская слежка действительно ведется, и притом в самой откровенной форме. Тогда Азеф принимал решение: ничего не поделаешь, если полиция напала на след, то надо все бросать и думать только о спасении людей. И он давал подробные инструкции относительно того, в каком порядке должны спасаться попавшие под наблюдение полиции боевики. Лошадей, экипажи, квартиры и т. п. — все это, конечно, бросали на произвол судьбы. Но боевики, следовавшие указаниям Азефа, благополучно скрывались от преследовавших их шпионов.

Такие вспугивания» практиковались относительно редко. При этом, конечно, каждый раз вносились некоторые варианты в детали. Но все било в одну точку: на каждом шагу боевики убеждались, что полиция так хорошо изучила все приемы Боевой организации, что не было никакой возможности подойти близко к Столыпину. И каждый раз, когда благополучно скрывавшиеся боевики собирались где-нибудь в Финляндии и начинали подводить итоги, они все приходили к выводу, что полиция напала на их след совершенно случайно и даже еще не успела разобрать, с кем именно она имеет дело (этим объясняли сравнительную легкость побега от филеров). Но из того, что такие случайности происходили каждый раз, как только боевики-наблюдатели подходили сравнительно близко к министру, казалось, с несомненностью следовал вывод о непроницаемости для боевиков стены полицейской охраны, которая окружала министра. А так как Азеф заранее предвидел слабые места всех задуманных предприятий и он же разрабатывал планы побегов из-под наблюдения филеров, то его авторитет еще больше возрастал, легенда о его «хладнокровии» и «предусмотрительности» получала, казалось, новое убедительное подтверждение.

И после каждой такой неудачной попытки Азеф все настойчивее внушал мысль о том, что «старыми методами» вести дальше центральный террор невозможно. «Полиция, — говорил он, — слишком хорошо изучила все наши старые приемы. И в этом нет ничего удивительного: ведь у нас все те же извозчики, торговцы и пр., которые фигурировали еще в деле Плеве. Нового ничего у нас нет — и при старой технике ничего и не придумаешь нового. Тяжело это, но надо признать…»

Так проходили недели, месяцы… Государственная дума уже давно была распущена. Вспыхнули и были подавлены восстания в Кронштадте, Свеаборге, Ревеле. По стране прокатилась волна террора и разрозненных партизанских выступлений: покушений на губернаторов, жандармов, полицейских, нападений на казенные учреждения и пр. Но настоящего массового взрыва, подобного тому, который потряс страну в 1905 году, не произошло: рабочие, движение которых было становым хребтом общей борьбы, теперь молчали, уставшие от поражений прошлых лет, истощенные безработицей и промышленным кризисом. В этих условиях правительство быстро оправилось от временных колебаний. Были введены военно-полевые суды для «скорострельных» расправ со всеми, кто причастен к различного рода вооруженным выступлениям революционеров. С каждым днем усиливалась реакция, и Столыпин, ее главный вдохновитель, уже успел стать наиболее ненавистным для страны представителем власти.

В работу Боевой организации чужеродным телом вклинилось покушение на Столыпина, организованное «максималистами». Отделившись от партии социалистов-революционеров и создав свою собственную организацию, они решили самостоятельно вести и террористическую борьбу. Ставили они ее совсем иначе, не так, как Боевая организация: они не признавали длительного наблюдения, которое лежало в основе всей работы Боевой организации, а действовали, как партизаны, короткими ударами, внезапными набегами. Именно так они организовали покушение на Столыпина: три члена их организации, вооруженные бомбами, явились в официальные часы приема на дачу Столыпина. Охрана заподозрила неладное и отказалась впустить их внутрь здания. Тогда они бросили свои бомбы в передней. Взрыв разрушил большую часть министерской дачи. Погибло несколько десятков человек: члены охраны, много посетителей, явившихся на прием к министру; в числе погибших были, конечно, и сами террористы. Тяжелые ранения получили малолетние дети министра, но сам министр почти не пострадал: разойдясь воронкой, волны взрыва только слегка затронули его кабинет.

Известие об этом покушении Азеф получил в Финляндии. Оно привело его в состояние, близкое к панике. «В августе, в день взрыва дачи Столыпина, — пишет в своих воспоминаниях Валентина Попова, член Боевой организации, тогда работавшая в финляндской лаборатории, — неожиданно к вечеру к нам приехал Иван Николаевич (Азеф). Он был очень взволнован — таким я его еще не видела. Не только взволнован, но подавлен и растерян. Сидел молча, нервно перелистывая железнодорожный указатель. Хотел ночевать, но потом раздумал и ушел на станцию».

Причины его волнения теперь ясны: Азеф опасался, что Столыпин и Герасимов сочтут состоявшееся покушение делом Боевой организации, за которую он только недавно поручился своей головой, и понимал, что в этом случае ему не так легко удалось бы оправдаться, как это было в случае с Дубасовым. С другой стороны, имелась опасность, что, не зная истинных организаторов покушения, Охранное отделение начнет арестовывать находящихся у нее на учете членов Боевой организации и тем самым провалит Азефа в глазах революционеров. Именно поэтому Азеф спешил в Петербург для объяснения с Герасимовым.

К его счастью, в этот момент он уже пользовался полным доверием Герасимова и последний не сделал «опрометчивого шага». Но для того чтобы полностью очистить свою Боевую организацию в глазах Столыпина, Азефу пришлось добиться от Центрального комитета опубликования официального заявления о непричастности партии социалистов-революционеров и ее Боевой организации к этому покушению и даже «морального и политического осуждения» того способа, которым это покушение было совершено. Такие заявления были не совсем обычны в истории революционного движения; в Центральном комитете были колебания, нужно ли оно Азеф был настойчив и требовал его, действуя именем Боевой организации Но составить текст заявления пришлось самому Азефу: этот документ был вообще едва ли не единственным из официальных партийных документов, автором которого был непосредственно Азеф. Настолько для него было важно, чтобы такое выступление было сделано.

С организаторами покушения, руководителями «максималистов», Азеф рассчитался иными способами: с этого момента он начал с особым старанием собирать все сведения относительно них, для того чтобы передавать их своему полицейскому начальству.

В это время Азеф готовится перейти к новой фазе долголетней двойной игры — разыграть свою последнюю карту… А так как он принадлежал к совсем особой породе игроков — той, представители которой за карточный стол садятся только заранее обеспечив для себя возможность знакомиться с картами всех партнеров, — и так как ставка на этот раз была особенно велика, он теперь с особенным старанием подготавливал обстановку для этой последней игры.

В Центральном комитете с соображениями Азефа о значении цареубийства и других террористических актов очень многие были в основе согласны. В них действительно было много такого, что не могло не казаться правильным каждому принципиальному стороннику террористической борьбы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Боевая организация Азефа получала от Центрального комитета все, что только последний имел возможность дать.

Неограниченные права были предоставлены Азефу и в деле подбора людей для Боевой организации. Своим ближайшим помощником он сделал Карповича, того самого, который первым начал серию террористических актов, предшествовавших революции 1905 года, убив в феврале 1901 года министра народного просвещения Боголепова. Все последующие годы он провел в тюрьмах и только недавно бежал с каторги, полный желания встать в ряды активно действующей террористической организации. Видную роль в Боевой организации этого времени играл также Чернавский — старый революционер, впервые осужденный на каторжные работы еще за 30 лет перед тем.

У всех, кто слушал рассказы Азефа, создавалась полная уверенность в том, что он делает все, находящееся в силах человека, для того, чтобы подготовить террористический акт против царя. Планов у него действительно было много. По его указаниям велись попытки наблюдения за приездами царя в Петербург, проектировалось открытое нападение на него на улице во время одного из этих приездов. Были планы проникнуть на прием во дворец в составе одной из многочисленных депутаций, посылка которых к царю как раз в те месяцы в большом числе инсценировалась реакционерами, желавшими показать царю, что за ними стоят «народные массы». С большой горячностью ухватился Азеф за предложение одного молодого социалиста-революционера, который только что окончил курс в духовной семинарии; этот юноша — убежденный террорист — имел возможность, приняв сан, при помощи своих влиятельных родственников получить место священника где-либо недалеко от Царского Села. Он надеялся, что в рясе священника ему удастся как-нибудь найти возможность приблизиться к царю и выступить в роли исполнителя приговора партии. Священник, убивающий царя — эта комбинация явно нравилась Азефу, и он настойчиво уговаривал юношу немедленно отстраниться от других революционных дел и целиком отдаться выполнению данного плана. Был целый ряд и иных планов и проектов.

Наиболее серьезными планами, для подготовки которых Азефом делались конкретные шаги организационного характера, были два: покушение во время царской охоты и покушение во время поездки в Ревель. Для выполнения первого велась работа по устройству чайной в одной из деревень вблизи Царского Села, в районе царских охот. Владельцем чайной выступал Чернавский, который должен был играть роль старика-монархиста, члена «Союза русского народа». Второй из указанных планов предусматривал взрыв царского поезда или нападение с бомбами на улицах Ревеля.

Во всех этих планах элементы игры с революционерами переплетались с элементами игры против полиции. Нет никакого сомнения в том, что в тот момент Азеф покушения против царя ни в коем случае не допустил: этого полиция ему не простила бы. Поэтому обо всех конкретных шагах, которые ему приходилось делать в целях удовлетворения желания членов организации перейти к активным действиям, Азеф полностью и со всеми подробностями рассказывал своему полицейскому начальству. Но, как удается теперь установить, в свою работу по собиранию информационного материала и по заведению необходимых для этого связей Азеф посвящал это начальство в очень небольшой степени; равным образом не сообщал он ему и о тех проектах, выполнение которых должно было быть построено на базе частной инициативы добровольцев — вроде плана покушения священника; этого рода информационный материал и связи Азеф, несомненно, накапливал для будущего — для того времени, когда он будет вне пределов досягаемости для своих полицейских руководителей.

Доверие Герасимова к Азефу распространялось и на область их личных отношений: Азеф знал адрес Герасимова, который в этот период проживал конспиративно, под чужой фамилией и скрывал свою квартиру даже от ответственных служащих Охранного отделения. Азеф был единственным из «секретных сотрудников», которому этот адрес был доверен — и он имел право в экстренных случаях являться на эту квартиру в любое время дня и ночи, только предварительно оповестив по телефону.

Нет никакого сомнения, что такого рода отношения с Герасимовым Азеф использовал для того, чтобы выяснить степень осведомленности полиции о внутренних делах партии социалистов-революционеров помимо информации, приходящей от него самого. Он имел возможность таким путем установить если не личности других полицейских агентов, то во всяком случае те круги, в которые эти агенты могли получить доступ и которых приходилось опасаться, начиная игру против полиции.

Герасимов просил только об одном: довести до конца предположенную на весну операцию по пресечению покушения на царя. На это Азеф дал согласие.

Приблизительно в это время имел место небольшой эпизод, оказавший влияние на Азефа и толкнувший его на ускорение развязки: по случайному доносу был арестован помощник Азефа по руководству Боевой организацией Карпович. Аргунов, видевший Азефа в момент получения известия об этом аресте, передает, что Азеф был им «необычайно взволнован». По рассказу Герасимова, Азеф немедленно явился к нему и устроил настоящую истерику. По его словам, этот арест неизбежно должен был окончательно погубить его в глазах революционеров, а потому он грозил немедленно все бросить и уехать за границу. Герасимов был целиком на стороне Азефа. Арест был произведен без его ведома. Поэтому Герасимов был готов сделать все, чтобы умиротворить Азефа. Тот требовал немедленного освобождения Карповича, и притом так, чтобы у Карповича не возникло никаких подозрений. Герасимов согласился, и Карпович совершил «побег». Все устроилось к лучшему, правда, сам Карпович чуть все не испортил.

Они с сопровождающим чиновником ехали на извозчике. В пути чиновник остановил извозчика и зашел в табачную лавочку якобы за папиросами. «Я был уверен, — рассказывал он позднее Герасимову, — что вернувшись найду только пустые дрожки, но к моему изумлению Карпович мирно сидел и ждал». Тогда конвоир предложил Карповичу зайти в ресторан — «перекусить». Карпович согласился. Заказали обед. Во время него конвоир отлучился «по своим надобностям» и через дверь смотрел, как себя поведет Карпович. Последний долго колебался, по-видимому, подозревал какую-то ловушку. «Устал я с ним, — рассказывал конвоир. — Еле-еле удалось выпроводить. Не хотел человек бежать, что с ним поделаешь?»

У членов Боевой организации имелось несколько проектов нападения на царя: они должны были быть использованы в зависимости от того, каким путем поедет царь к Ревелю — по железной дороге или морем, где он остановится в Ревеле, и т. д. Задача Азефа и Герасимова сводилась к тому, чтобы передвижения царя не допустили применения ни одного из этих проектов и чтобы при этом у членов Боевой организации все время сохранялась твердая уверенность, что все неудачи объясняются случайными совпадениями обстоятельств, что полиция не осведомлена об их планах. Справиться с этой задачей удалось без больших затруднений: в одном случае условная телеграмма пришла с совсем небольшим запозданием; в другом — кто-то не успел попасть на нужный поезд. Кроме того, царь отменил поездку в замок какого-то своего приближенного из эстляндских баронов, а именно на эту поездку Боевая организация возлагала особенные надежды. Все сошло как нельзя лучше: без сучка — без задоринки…

Герасимов вспоминает, что во время проведения им с Азефом этой операции ему бросилась в глаза совершенно исключительная осведомленность Азефа относительно всех предположенных передвижений паря.

Все изменения, которые вносили в план царской поездки, в каком бы секрете ни держались, немедленно становились известны Азефу. Он даже бравировал этой своей осведомленностью и почти посмеивался над Герасимовым, который такого рода новости узнавал позднее Азефа. Однажды на этой почве между Герасимовым и Азефом вышло нечто вроде маленькой размолвки: в процессе обсуждения плана операций Азеф указал на необходимость принять во внимание какую-то деталь намеченного маршрута царя. Герасимов возразил, что такой детали в маршруте не имеется, и ссылался на имеющиеся у него официальные документы. Азефа этого не смутило:

— Это — новое изменение, которое до вас, очевидно, еще не дошло, — авторитетно заявил он. — Значит, вам сообщат завтра или послезавтра.

И сколько Герасимов ни старался убедить его в невероятности подобного допущения, Азеф уверенно стоял на своем:

— Наши сведения совершенно точны!

Велико было изумление Герасимова, когда на следующий день он получил «строго конфиденциальный» пакет с дополнительной надписью «лично в руки», в котором содержалось извещение о внесении в маршрут царя той самой поправки, про которую ему накануне рассказывал Азеф.

Во время ближайшей встречи Герасимов, естественно, сделал попытку выяснить источник столь исключительной осведомленности Азефа, но последний самым решительным образом отказался удовлетворить любопытство своего полицейского патрона:

— Вы знаете, что я принимаю все меры, чтобы расстроить покушение и ручаюсь вам, что не допущу его. Но сообщить, кто дает мне эти сведения, я не могу: человек этот занимает весьма высокое положение, об его сношениях со мной известно всего только 2–3 людям. Если он как-нибудь заметит, что о его роли известно, подозрения падут, конечно, на меня и тогда я погиб… Лучше не спрашивайте: я должен заботиться и о собственной голове!

Но подчеркнуть свою победу и в данном споре Азеф не забыл:

— Видите: а ведь прав-то был я. Что стали бы вы делать, если бы во главе Боевой организации стоял кто-нибудь другой?

Настаивать на своем вопросе Герасимов не считал возможным: право Азефа «беречь свою голову» было давно уже признано. Да и ясно было, что это ни к чему не приведет: сломить Азефа было трудно. Но позднее, когда горячее время ревельской поездки прошло, Герасимов провел строго секретное расследование о том, кто именно мог быть информатором Азефа. Так как посвященных в детали разработки маршрута царской поездки было очень немного, то отрывочные указания, имевшиеся в рассказах Азефа, нить для расследования давали. Результаты этого расследования заставили Герасимова схватиться за голову: все говорило о том, что информатором Азефа был не какой-либо второстепенный чиновник (именно на это надеялся Герасимов, начиная свое расследование), а лицо весьма и весьма высокопоставленное. Принимать какие бы то ни было меры против него на свою собственную ответственность Герасимов, конечно, не мог и решил сделать конфиденциальный доклад обо всем этом деле Столыпину. Последний долго отказывался верить. По его настоянию была проведена дополнительная проверка полученного результата, которая только подтвердила первоначальный вывод: означенное высокопоставленное лицо, судя по всему, действительно вполне сознательно оказывало содействие террористам в подготовке цареубийства… Казалось, правительство не имело ни права, ни возможности мириться с подобным положением. И тем не менее после долгих размышлений Столыпин дал указание не давать делу никакого движения:

— Выйдет слишком большой скандал, теперь мы не можем допустить себе подобную роскошь… Может быть, после… Да и роль Азефа в этом случае нам придется открыть, а он нам нужен… Лучше не будем трогать. Имейте только его в виду…

Заботой о «бережении Азефа» Столыпин был тоже проникнут, а потому высокопоставленного помощника в деле организации цареубийства не тронули. Позднее же, когда роль Азефа вскрылась, «трогать» стало совершенно невозможным: разве можно было рассказать публично, что почти член Совета министров в деле подготовки цареубийства сознательно помогал Боевой организации, руководителем которой был агент полиции, действовавший под контролем самого председателя этого Совета министров? Фамилия этого лица остается нераскрытой и до сих пор: Герасимов и теперь не считает возможным назвать ее для печати. Но и не называя этой фамилии, можно составить достаточно ясное представление о богатстве связей, которыми в это время располагала Боевая организация и которые могли бы при случае быть пущены в ход — не для игры, подобной той, что велась Азефом вокруг ревельских планов, а для серьезного предприятия…

Ревельские торжества прошли благополучно. Все были довольны: царь и Столыпин — политическими результатами свидания с английским королем; Герасимов — полученными наградами; Азеф — больше всего той сотней тысяч рублей, которые поступили в фонд Боевой организации из сумм чарджуйского казначейства.

Но Ревель был далеко не последней картой в игре Азефа. Сразу же после окончания «ревельской кампании» Азеф стал торопиться с отъездом за границу, на что согласие Герасимов ему дал еще заранее. Теперь у Азефа были свои особые причины спешить с этим отъездом: в самый разгар подготовки к «ревельской кампании» из-за границы пришло сообщение о том, что там намечается возможность организовать покушение на царя совсем иным путем и с очень большими шансами на успех. Азеф немедленно отправил своего помощника, Карповича, для выяснения обстановки. Известия, которые приходили от Карповича, внушали радостные надежды, и Азеф спешил сам на место подготовки больших событий.

С Герасимовым Азеф прощался, как прощаются перед разлукой навсегда. Он говорил, что устал и хочет уйти на покой, а потому в ближайшее время отстранится от активного участия во всяких партийных делах: вот бы только ему удалось реабилитироваться от выдвинутых против него Бурцевым обвинений, чтобы иметь возможность жить спокойно, не опасаясь нападения со стороны революционеров. Свою активную работу в качестве агента полиции он теперь ликвидировал совершенно: вполне определенно он говорил, что к ней больше не вернется, и только почти в форме личного одолжения обещал время от времени писать о наиболее важных событиях из жизни Центрального комитета: материал для информационных докладов Столыпину, к которому Азеф положительно питал нечто вроде личной симпатии. Жалованье Герасимов обещал ему высылать, пока будет на то формальная возможность, но смотрели на это жалованье больше как на пенсию за услуги, оказанные в прошлом. Едва ли нужно прибавлять, что во время всех этих подпольных разговоров Азеф ни одним намеком не дал Герасимову понять о существовании какого-то нового плана цареубийства, к которому он теперь будет иметь самое близкое отношение.

В июне 1908 года Азеф покинул Россию, для того чтобы больше уже не возвращаться в нее (если не считать короткого визита в ноябре 1908 года для свидания с Лопухиным). Свою любовницу госпожу N, которая, конечно, вместе с ним уехала из России, он оставил в Германии, а сам поспешил в Париж и затем в Глазго (Шотландия), где шла подготовка к новому покушению против царя.

Новый план состоял в следующем: в Глазго, на верфях Виккерса, строился крейсер «Рюрик» — один из тех, которые должны были заменить старый русский флот, нашедший столь печальный конец в волнах Желтого моря. Для надзора за ходом работ и ознакомления с самим кораблем в Глазго были присланы основные кадры будущего экипажа крейсера. С представителями этого экипажа революционерами были завязаны связи, и как социал-демократы, так и социалисты-революционеры вели среди них свою пропагандистскую работу. Работой социалистов-революционеров руководил Костенко, военно-морской инженер, входивший в центральную группу офицерской организации партии и имевший связи непосредственно с Центральным комитетом. Именно ему принадлежала мысль использовать для покушения на царя тот торжественный царский смотр, который должен был быть устроен при приеме крейсера, когда он придет в русский порт.

Совершить покушение на этом смотре было возможно двумя способами: если бы за выполнение этого предприятия взялся кто-либо из членов экипажа, то он мог бы убить царя из револьвера во время самого смотра или во время обхода царем помещений принимаемого крейсера; если же такого добровольца из состава экипажа не нашлось бы, то предполагалось тайно провести на крейсер члена Боевой организации и дать ему возможность тайно прожить на крейсере до момента царского смотра.

Так как в начале подготовительных работ добровольцев из состава команды не имелось, то все внимание было сосредоточено на втором плане. Возможность пробраться на крейсер, пока он находится в Глазго, имелась полная. С помощью Костенко был найден и укромный уголок, в котором можно было бы прожить некоторое время, не будучи обнаруженным начальством: это были отверстия в румпельном отделении, за головой руля. Помещение это было мало и неудобно. Человек, который взялся бы за выполнение этого акта, должен был бы все время полусидеть-полулежать, не имея возможности выпрямиться. Зато в других отношениях помещение представляло огромные преимущества: из него легко было попасть в центральную трубу вентилятора, по внутренней лестнице которого можно было подняться непосредственно к адмиральскому помещению и взорвать его во время царского завтрака.

Этот план имел свои отрицательные стороны: время царского осмотра не было заранее известно и могло случиться, что террористу пришлось бы жить в своем закуте не несколько дней, а целые недели (на практике такой смотр действительно состоялся почти через два месяца после выхода крейсера из Глазго), а для такого испытания человеческих сил могло не хватить. Но считалось, что рискнуть все же имело смысл.

Азеф приехал в Глазго в середине июля. С помощью Костенко он получил — конечно, под чужой фамилией — разрешение осмотреть крейсер и исследовал все помещения, в том числе и те уголки, в которых предполагалось спрятать террориста, вентиляционную трубу и пр. Вывод его был неблагоприятен для плана: он считал его невыполнимым. Его отзыв был решающим, и план был отставлен. После этого вся надежда была на нахождение добровольцев из состава экипажа. После некоторых поисков такие добровольцы были найдены. Это были матрос Герасим Авдеев и вестовой Каптелович. Особенные надежды возлагались на первого — очень смелого, энергичного и весьма революционно настроенного человека. С ним были знакомы как Савинков, так и Карпович; позднее с ним встретился и Азеф. Оба они получили от Боевой организации револьверы и со своей стороны написали прощальные письма, в которых объясняли мотивы своего поведения: эти письма вместе с приложенными к ним фотографическими карточками взял с собою Азеф — они должны были быть опубликованы после совершения ими намеченного акта.

В середине августа 1908 года крейсер вышел в Россию. Уже в пути в личном письме к Савинкову Авдеев писал о своих настроениях: «Я только теперь начинаю понимать, что я такое. Я никогда не был и не буду работником-пропагандистом… Я теперь, глубоко, серьезно подумав, представляю себе выполнение порученной задачи… Одна минута разрешит больше целых месяцев».

Только 7 октября состоялся царский смотр. «И Авдеев, и Каптелович встретили царя лицом к лицу», — сообщает Савинков. По рассказу Костенко, переданному Верой Фигнер, Авдееву пришлось даже по просьбе царя принести ему бокал шампанского и в течение нескольких минут стоять в непосредственной близости от него. Покушение легко могло быть совершено, но Каптеловичу и Авдееву в решительную минуту не хватило смелости. По рассказу Костенко, который лучше осведомлен о том, что происходило на крейсере, дело обстояло совершенно иначе: военная организация, существовавшая там, готовила вооруженное восстание. Количество было велико, и руководители организации надеялись, что успех будет на их стороне. Авдеев и Каптелович входили в состав этой организации, но не посвятили ее в свои планы. Тем не менее по их поведению руководители организации догадались, что ими что-то готовится, и потребовали объяснений. Пришлось рассказать — результатом явились бурные объяснения. Было ясно, что план цареубийства скрещивается с планом восстания: одно помешает другому, так как в результате покушения на царя на крейсере, конечно, начнутся допросы и аресты, полиция неминуемо нападет на след организации и большой план захвата Кронштадта погибнет. В результате организация потребовала от Авдеева и Каптеловича отказа от их планов, и они должны были подчиниться ее решению.

Некоторые косвенные указания говорят о том, что эта версия Костенко более правильно объясняет поведение Авдеева и Каптеловича, чем догадка Савинкова. Если так, то последняя карта Азефа, от которой зависело его спасение, была бита сторонниками того самого массового восстания, в которое он никогда не верил и против которого всегда боролся. Ясно одно: не состоялось это покушение не потому, что его не хотел Азеф. Последний сделал все, что в его силах, для доведения этого предприятия до успешного конца. Герасимов ничего не знал о том, что должно было произойти на «Рюрике». Прощальное письмо Авдеева, подписанное его настоящим именем, вместе с приложенной к нему фотографической карточкой — письмо, которое с головой выдавало Авдеева, — осталось на хранении у Азефа вплоть до его разоблачения: уходя в ночь на 6 января 1909 года со своей парижской квартиры, Азеф сознательно положил его на видном месте на своем письменном столе как документ, который должен был доказать его обвинителям, что он не был предателям, хотя мог предать, но не сделал этого. На самом деле значение этого документа было иное: он свидетельствовал, что в данной партии его игры Азефу было более выгодным предать не революционеров…

Я уже упоминал шифровальщика советского посольства в Оттаве Игоря Гузенко в связи с делом атомных шпионов. Он сдался полиции в сентябре 1945 года. В то время его бегство и последующие разоблачения вызвали огромную сенсацию. Они дали толчок к разочарованию на Западе в недавнем союзнике. Ведь Гузенко сбежал потому, что стыдился своей страны. Каждую ночь на его стол ложились телеграммы, в которых Москва требовала вербовать канадских граждан и похищать канадские секреты в то время, как обе страны плечом к плечу сошлись в смертельной схватке с фашизмом. Даже через двадцать с лишним лет после бегства Гузенко его местожительство держится в строгой тайне. Это позволило ему избежать длинной руки мстительной советской разведки.

Тем не по сезону жарким, душным вечером я брел обратно в помещение военного атташе. Но вспотел я отнюдь не из-за погоды. Этот вечер стал поворотным пунктом в моей жизни и в жизни моей семьи — от советского рабства к жизни в свободном мире. Я решился уйти после внезапного приказа полковника Заботина передать расшифровку телеграмм лейтенанту Кулакову, который впредь должен был работать под моим надзором. Тем самым Заботин хотел подготовить квалифицированного шифровальщика после моего отъезда.

Я не герой. Природа не многим позволяет выступать в тоге и на котурнах. Я родился обычным маленьким человеком в России. Никогда не был выдающимся спортсменом. Успехи мои были ограничены учебой. Меня никогда не привлекала жизнь, полная опасностей, к романтическим приключениям я относился с иронией. Но в тог вечер 5 сентября 1945 года на долгом пути с Сомерсет-стрит на Рейндж-роуд я был как никогда близок к тому, чтобы стать героем.

Я отчетливо сознавал, что этот вечер для меня может быть последним на земле. Один неверный шаг мог привести к полному провалу наших планов, и я вполне понимал, что НКВД следит за мной уже довольно долго. Не исключено, что внезапно установленная Заботиным отсрочка — это расставленная западня. Само мое существование приносится в жертву вездесущему и мстительному НКВД.

Был, конечно, куда более легкий и безопасный выход, чем возвращение к рабочему столу за этими документами. Но мне как-то удалось заставить себя следовать тем путем, который мы наметили с Анной. Будь что будет, а я это сделаю.

Я возьму документы сейчас или никогда.

Мы с Анной давно решили, что мне необходимо бежать в рабочий день, хотя лучше всего было бы в субботу вечером — тогда меня не хватятся до утра понедельника. Но газетные редакции в субботу вечером закрыты, а мы решили, что с документами и собственным рассказом я должен обратиться в газеты.

Нам не пришло в голову идти в полицию. Такая идея не может посетить человека, имевшего дело с НКВД. Я был уверен, что здешняя полиция немедленно выдаст нас советскому посольству. В то же время мы были поражены свободой и бесстрашием канадской прессы.

На то, что я выбрал вечер среды, повлияли и другие факторы. Я знал, что Кулаков ночью дежурит в помещении военного атташе, значит, после этого он будет спать до полудня. Это даст мне выигрыш во времени, потому что Кулаков первым доложил бы о моем отсутствии. Поскольку работа шифровальщиков была крайне засекреченной, другие сотрудники, кроме полковника Заботина, вряд ли могли знать, в какое время кто из нас работает. А Заботин, который сегодня приглашен с Роговым на просмотр фильмов в Национальном киноуправлении, скорее всего, не появится до полудня.

Еще более опасным предстоящее мне испытание становилось потому, что я должен был пойти в аппарат военного атташе якобы закончить работу, а потом вернуться в посольство, где меня ждали действительно важные документы. Меня, доверенного шифровальщика, всюду пускали в любое время дня и ночи.

Добравшись, наконец, до Рейндж-роуд, я, как ни странно, взбодрился. Напряжение последних недель предельно обострило мои ощущения, но теперь, когда настало время действовать, сделалось легче на душе.

Войдя в вестибюль, я увидел, что Кулаков уже сидит за столом дежурного. Это хорошо. Если бы он не вышел на дежурство, мои планы провалились бы.

Появился капитан Галкин, официально швейцар, а на самом деле очень опытный разведчик.

— Хочешь, сходим в кино? — спросил он.

Я сделал вид, что заинтересовался:

— А куда?

Галкин назвал близлежащий кинотеатр. Мне пришло в голову, что это блестящая возможность уйти из атташата — мне ведь нужно было лишь заглянуть гуда, чтобы убедиться, что Кулаков сидит именно там.

— Можно, — лениво протянул я. — Все равно в такую жару не поработаешь.

Галкин сказал, что идут еще несколько сотрудников, и мы подождали их на улице.

Мы подошли к кинотеатру, и я изобразил разочарование:

— Вот черт, я же видел этот фильм! Вы, ребята, идите, фильм-то хороший. А я трамваем поеду в центр, поищу что-нибудь другое.

Я направился к трамвайной остановке, но тут же повернул, как только они зашли в кинотеатр. Пока все хорошо. Я свернул на Шарлотт-стрит, не спеша поднялся по ступенькам советского посольства, обменялся кивками с охранником и расписался в книге. Кладя авторучку в карман, я взглянул на бюро пропусков и окаменел от страха.

Там сидел Виталий Павлов, шеф НКВД в Канаде!

Мне как-то удалось пройти мимо бюро пропусков с независимым видом, притворяясь, что я пытаюсь поправить колпачок авторучки, никак не помещающийся в нагрудном кармане. Похоже, Павлов меня не заметил. Я нажал потайную кнопку под перилами, поднялся по лестнице в шифровальное помещение, отдернул занавес и стал перед прорезью в железной двери.

Охранник отодвинул засов. Это был Рязанов, шифровальщик торгпреда и мой приятель. Я с облегчением обнаружил, что он один.

Мы поговорили о погоде. Рязанов спросил, буду ли я опять работать поздно.

— Нет, — ответил я, — мне только зашифровать пару телеграмм, а потом пойду в кино в полдевятого.

Рязанов одобрительно хмыкнул и вернулся к своей работе.

Я вошел в свою контору и старательно прикрыл дверь. Открыв стол, достал папку с донесениями Заботина, которую оставил там днем. В ней находилась большая часть нужных мне документов. Остальные подшиты в делах. На нужных бумагах я загнул уголки.

Некоторые документы были на больших листах, другие — просто на клочках. Позднее в полиции насчитали 109 единиц хранения.

Я расстегнул рубашку и старательно пристроил бумаги под ней. Затем добавил телеграммы, дожидавшиеся шифровки. Это были донесения от Эммы Бойкин, нашего агента в канадском министерстве иностранных дел.

Вообще-то эти телеграммы не имели особой ценности, но при зрелом размышлении я решил, что они хорошо сочетаются с остальными. Эмме моя рассудительность стоила дорого — трехлетнего срока.

Покончив с шифровкой, я встал и пристально осмотрел рубашку. Мне показалось, что она подозрительно оттопыривается. Однако стояла такая жара, что неаккуратно заправленная рубашка не должна была привлекать внимание.

Я прошел через коридор и отдал зашифрованные тексты Рязанову для отправки в Москву. Запечатанную папку Заботина я тоже сдал, чтобы он поместил ее в сейф.

Я следил, заметил ли Рязанов что-то необычное в моем поведении или внешности. Особенно я боялся, как он посмотрит на мою талию. Но лицо Рязанова ничего не выражало. Я небрежно прошел в туалет и вымыл руки.

Оттуда я крикнул:

— Какого черта тебе сидеть здесь в такую жару? Может, сходишь со мной в кино?

Рязанов проворчал:

— Стоит уйти, как какая-нибудь сволочь сюда заглянет. Опять-таки Павлов сидит внизу. Спасибо, лучше останусь тут.

При упоминании Павлова у меня подогнулись коленки. Я как-то забыл о нем. Но пути назад уже не было. Я снова поправил рубашку и зашагал к двери. Рязанов отпер ее, и я ему пожелал спокойной ночи.

По лестнице я спускался осторожно, чтобы документы под рубашкой не сдвинулись и не выпирали еще больше. Другая опасность состояла в том, что какая-то маленькая бумажонка могла выскользнуть через штанину на пол.

При приближении к проходной я почувствовал, как на лбу выступает пот и к горлу подступает комок. Так не годится, подумал я. Мне ведь нельзя даже полезть в карман за платком — малейшее движение может все испортить.

До входной двери, казалось, предстояло пройти не менее тысячи километров. Я постепенно приближался к проходной. Вот она. Сердце радостно забилось. В будке никого не было. Павлов ушел. Добрый знак. Мне очень повезло. Я расписался в книге, пожелал охраннику спокойной ночи и вышел на темную улицу. Было еще душно, но я жадно глотал свежий воздух.

На трамвае я поехал в центр и поспешил в редакцию газеты «Оттава джорнэл».

Я дрожал как осиновый лист. Почему, не могу сказать, видимо, от нервного напряжения. За углом я остановился, чтобы вытереть лоб и убедиться в отсутствии слежки. Наконец я вошел в здание и спросил лифтера, где можно видеть главного редактора.

— Шестой этаж, — сказал он, захлопнув за мной дверь.

На шестом этаже я подошел к двери с табличкой «Главный редактор», и вдруг что-то остановило меня. Внезапно появилось мрачное предчувствие. Конечно, подумал я, в любой большой газете должен сидеть агент НКВД. Правильно ли я поступаю? Я решил хорошенько подумать и направился обратно к лифту. Дверь отворилась, кто-то вышел, а лифтер крикнул:

— Вниз!

Я зашел в кабину. Она проехала пару этажей и остановилась за новыми пассажирами. Среди них была девушка, которая взглянула на меня и улыбнулась:

— Что вы тут делаете? Что, в посольстве большие новости?

Я перепугался. Лицо знакомое. Где я ее видел? Что мне делать?

Лифт дошел до первого этажа. Как только дверь отворилась, я пробормотал девушке, что очень спешу, и стремглав бросился на улицу. До угла я бежал, потом перешел на быстрый шаг. Я проскочил несколько кварталов, пытаясь собраться с мыслями. Что мне делать? Я вскочил в трамвай и поехал домой. Надо поговорить с Анной.

Анна ответила на мой условный стук. Лицо ее было белее мела.

— Что-то не так? — испуганно прошептала она.

Я тяжело опустился на диван. Анна уселась рядом со мной. Я рассказал ей все, вплоть до того, как меня засекла девушка в лифте.

Анна внимательно слушала. Когда я смолк, она произнесла совершенно безмятежным тоном:

— Ее не бойся, Игорь. Это журналистка, иначе бы ее там не было. Многие журналисты бывают на при-омах в посольстве, видимо, оттуда она тебя и запомнила. У них цепкая память на лица. Но если даже в редакции есть агент НКВД, это не имеет значения. Как он сможет тебе помешать?

Ее доверие придало мне сил.

— Что же теперь? — спросил я.

— Возвращайся туда и иди к главному редактору. У тебя еще несколько часов, пока в посольстве хватятся.

Я расстегнул рубашку и вынул документы. Они отсырели от пота. Анна махала ими в воздухе, чтобы немного подсушить, потом завернула в газету.

Открыв дверь, Анна поцеловала меня. Я сжал ее руку и снова вышел на улицу. В «Оттава джорнэл» тот же лифтер отвез меня на шестой этаж. Быстро подошел к двери главного редактора и постучал. Ответа не было. Я постучал снова. Бесполезно. Дернул дверь. Заперта. Я заглянул в большой зал, где суетилось много народу. Это был отдел городских новостей. На меня никто не обратил внимания. Я увидел, что ко мне направляется рассыльный, и спросил, где найти главного редактора.

— Ушел домой, — был ответ, и мальчишка помчался дальше.

Я подошел к ближайшему столу и спросил журналиста, стучавшего на машинке, кто тут главный.

— Это чрезвычайно важно, — добавил я.

Он с любопытством взглянул на меня, затем подвел к столу на другом конце зала, где восседал мужчина постарше в очках-хамелеонах.

Я сел, достал украденные документы и разложил на столе. При этом я успел объяснить, кто я такой и что я принес доказательства того, что советские шпионы в Канаде похищают данные об атомной бомбе.

Человек в очках вопросительно уставился на меня, затем взял несколько документов и тут же отложил в сторону. Они были написаны по-русски.

— Извините, — наконец вымолвил он, — меня это не касается, Я бы вам посоветовал обратиться в Королевскую канадскую конную полицию[21] или подождать до утра, когда придет редактор.

Я начал торопливо объяснять, что до утра НКВД может меня выследить и даже убить. И сразу понял, что ничего ему не докажу. По выражению лица журналиста видно было, что он принимает меня за сумасшедшего.

— Извините, — отрезал он. — Я занят.

Он встал и пошел куда-то, а я остался сидеть с разинутым ртом. Я испытывал абсолютную растерянность и беспомощность. На улице я прислонился к стене и попытался собраться с мыслями. Остается единственный выход — обратиться к высокопоставленному чиновнику. Лучше всего к министру юстиции. Я зашагал к Дворцу правосудия на Веллингтон-стрит, где меня остановил рослый полицейский. Я было заколебался, но ведь я находился в отчаянном положении. Я сказал, что мне в высшей степени необходимо немедленно видеть министра юстиции.

Полицейский возразил вежливо, но решительно:

— Скоро полночь. До утра вы никого не сможете увидеть. Извините.

Извините? Это слово уже просто действовало мне на нервы.

— Но, — повторил я, — мне крайне необходимо связаться с министром прямо сейчас, хотя бы по телефону.

Он покачал головой.

— Этого нельзя сделать.

Я вернулся домой совершенно подавленный и в немалой степени напуганный. Тем не менее Анна снова ободрила меня.

— Не волнуйся. Утром еще успеешь попасть к министру. Выспись, почувствуешь себя лучше.

Она сложила документы в свою сумочку и спрятала под подушку. Но уснуть в ту ночь мы не могли. Мы размышляли и разговаривали, пока в окне не показались первые лучи солнца. Я приподнялся на локте и выглянул вниз. На востоке намечалась красная полоска. Почему-то я успокоился при этом признаке наступающего погожего дня.

— Аня, — сказал я, — мы все пойдем в министерство юстиции к открытию, к девяти часам. Может быть, мне придется ждать, и я не вынесу напряжения, если не буду уверен, что вы в безопасности. Я одену Андрея. Разве ты смогла бы выдержать… ты бы даже больная прибежала!

— Со мной будет все в порядке, Игорь, — ответила она. — Пойдем вместе, и тебе не прийдется тревожиться, раз мы будем в министерстве юстиции.

Я откинулся на подушку со вздохом облегчения. Что-то проясняется. Помню, что Анна отчаянно трясла меня:

— Уже семь часов, Игорь.

Я провалился в тяжелое забытье, но краткий сон сделал со мной чудеса. Я побрился и надел свой лучший коричневый костюм. Анна уже кормила Андрея, на плите закипал кофе. День был яркий, солнечный, совсем не знойный. Я ощущал себя готовым ко всему.

Но даже мой безграничный оптимизм испарился бы, если бы я мог представить, сколько убийственных разочарований мне предстоит.

Выходя из дому, мы решили, что Анна понесет документы в своей сумочке, потому что, если НКВД схватит нас, то обыскивать будут меня. Я попытаюсь отвлечь их, чтобы Анна смогла скрыться. Я полагал, что эти бумаги станут залогом того, что канадское правительство защитит нас.

В министерстве юстиции я объяснил чиновнику бюро пропусков, что должен видеть министра по абсолютно неотложному делу. Тот подозрительно рассматривал меня, затем долго говорил по телефону. Нас провели в приемную, где вежливый секретарь долго допытывался, с чем мы пришли.

Я пытался втолковать ему, что дело настолько важное и срочное, что я не могу обсуждать его ни с кем, кроме министра. Секретарь переводил взгляд с меня на Анну, потом на сына. Могу представить себе ход его мыслей: этот тип, вне всякого сомнения, сумасшедший, но если так, зачем же он привел с собой жену и ребенка? Мне эта сторона дела не пришла в голову, но именно она оказалась спасительной. Секретарь зашел в кабинет, и я слышал, как он с кем-то говорит по телефону.

Наконец, секретарь вернулся.

— Министр сейчас в другом кабинете, в здании парламента, — пояснил он. — Я отвезу вас туда.

Мы очутились на Парламентском холме, и по расписанным фресками коридорам нас провели в кабинет. Но сначала я столкнулся с другим секретарем. Все повторилось с самого начала. Я должен беседовать лично с министром и ни с кем другим. Секретарь сел за телефон и долго разговаривал по-французски. Речь явно шла обо мне — я расслышал свою фамилию, но больше не понял ни слова. Затем он повесил трубку и велел прежнему секретарю отвести нас обратно во Дворец правосудия и ждать министра там.

В министерстве мы прождали два драгоценных часа. Андрей забеспокоился, очень трудно стало удерживать его от плача. Зазвонил телефон. Секретарь выслушал, произнес: «Слушаюсь, сэр», затем обратился к нам.

— Весьма сожалею. Министр не может вас принять.

Сожалею? Опять это! Я испуганно взглянул на Анну. Она закусила губу. Бедняжка.

— Поехали снова в редакцию, — сказала она.

В «Оттава джорнэл» оказалось, что редактора на месте нет. Но с нами поговорила девушка-репортер. Это была привлекательная блондинка по имени Лесли Джонстон. Она отнеслась к нам по-доброму, пригласила сесть и погладила Андрея по головке.

Я рассказал ей все с самого начала. Она напряженно слушала, то и дело поглядывая на Анну, словно искала подтверждения. Она быстро просмотрела документы и направилась с ними в кабинет редактора. Очень скоро она вернулась.

Мне очень жаль, — сказала она, возвращая документы. — Здесь ваша история не проходит. Никто не хочет писать хоть что-нибудь плохое о Сталине.

Анна заговорила первой:

— Так что же нам делать, мисс?

Девушка задумалась.

— Почему бы вам не обратиться в КККП с просьбой о натурализации? Тогда красные вас не достанут.

В полном отчаянии мы вернулись во Дворец правосудия. Служащий паспортного отдела заявил, что Королевская канадская конная полиция не имеет ни малейшего отношения к вопросам натурализации, и направил нас в королевскую прокуратуру на Николас-стрит.

Нам предстояло идти далеко, а день выдался жаркий. Андрей устал, и я нес его на руках. Анне тоже было тяжело идти, но не в том дело. Из-за моего поступка вся семья оказалась в ужасном положении, и надо было что-то предпринимать.

В прокуратуре нам сказали, что женщина, которая принимает заявления о натурализации, только что ушла на ленч и ее не будет довольно долго. Тут я вдруг сообразил, что с утра у нас маковой росинки во рту не было. Я повел Анну и Андрея в ресторанчик рядом со зданием суда, где находится прокуратура. Заказав легкий ленч, я взглянул на часы. Без четверти два. Можно представить, что сейчас творится в посольстве. Но, может быть, они еще не заметили пропажи документов и только выясняют, почему я не вышел на службу.

Андрей уснул за столом. Тогда Анна решила, что лучше будет отвести ребенка к нашей соседке-англичанке. Это было рискованно, но куда нам деться с усталым ребенком? Мы сели в трамвай и вернулись на Сомерсет-стрит. Соседка охотно поверила словам Анны, что ей нужно сделать покупки перед возвращением в Москву. С ребенком ничего не случится до вашего возвращения, заверила она.

Мы поехали обратно в прокуратуру. Девушка дала нам заполнить анкеты и сказала прийти на следующий день с фотокарточками. Я встревоженно спросил:

— А долго тянется эта самая натурализация?

— Точно не знаю, — ответила она. — Видимо, несколько месяцев.

Анна разрыдалась. Впервые мужество покинуло ее. Я обнял ее и начал успокаивать по-русски. В отчаянии я осмотрелся кругом. За другим столом сидела женщина в красном платье, с которой мы разговаривали, когда пришли в первый раз. Что меня привлекло в выражении ее лица, не знаю, но по внезапному побуждению я побежал к ней и изложил всю нашу историю.

Она слушала с явным изумлением, потом поднялась и принесла пару стульев. Подвела Анну к своему столу и пригласила нас сесть. Я заметил табличку на ее столе: миссис Фернанда Жубарн.

— Об этом мир должен узнать, — твердо произнесла она. — Постараюсь помочь вам.

Я чуть не расплакался. Анна схватилась за мою руку, а миссис Жубарн тем временем звонила в другую газету. Она говорила, что в ее кабинете имеется «сенсация мирового значения» и что нужно немедленно выслать репортера. Ей тоже не повезло. Оказывается, все заняты, и вообще, нельзя ли изложить суть по телефону? Миссис Жубарн позвонила еще куда-то.

Через полчаса явился репортер. Он был знаком с миссис Жубарн и весело приветствовал ее. Она представила нас, и я в который раз повторил свою историю. Анна передала мне документы, и я вслух переводил их. Репортер попросил меня повторить содержание документов, относящихся к атомной бомбе. Потом я переводил досье на секретаря Рабочей прогрессивной партии[22] Сэма Карра. Это, похоже, произвело на него впечатление, но затем он покачал головой.

— Для нас это слишком серьезный материал — мы не осилим. Это касается полиции или правительства. Советую показать документы им.

Миссис Жубарн, Анна и я заговорили разом, пытаясь сделать его нашим союзником. Но он лишь выразил свое сожаление и ушел. Миссис Жубарн вздохнула:

— Больше я ничего не могу для вас сделать. Лучше последуйте его совету. И, обращаясь к Анне, добавила:

— Удачи вам. Дайте мне знать, мальчик будет или девочка.

Мы вышли под палящее солнце. Я остановился на ступенях, не зная, куда идти.

Анна взяла меня за руку.

— Поехали домой, Игорь, — выдохнула она с безмерной усталостью.

То, что появляться дома опасно, больше не имело для меня никакого значения. Я готов был свалиться от изнеможения, а дома, по крайней мере, мог отдохнуть, поразмыслить, придумать, что делать дальше!

В глубине души теплилась внушенная с детства уверенность — чем больше препятствий встретишь на пути к цели, тем приятнее счастливый конец.

Когда мы подошли к Сомерсет-стрит, я велел Анне забрать Андрея в соседнем доме, а сам пошел к своей квартире № 4. Если все в порядке, я махну ей рукой.

Я тихонько поднялся по лестнице к нашей двери и прислушался. Тихо. Я отпер дверь и заглянул в прихожую. Вроде все в порядке. Вышел на задний балкон. Чисто. Анна выглядывала из окна подруги, и я махнул ей рукой, чтобы шла домой.

Когда они с Андреем пришли, я лег в кровать, но сон не шел. Малейший шум пугал меня. Некоторое время спустя я подошел к окну. Сердце отчаянно забилось!

Двое сидели на скамейке в парке напротив и смотрели на мое окно!

Я отскочил от шторы, чтобы тень моя не была заметна. Они то и дело посматривали на мою квартиру, а потом продолжали разговор. Другие окна их не интересовали. Я присмотрелся, но на таком расстоянии не мог различить их лиц. Вроде незнакомые. Когда я обернулся, чтобы увести Анну из кухни, раздался стук в дверь.

Я застыл на месте. Когда Анна появилась из кухни, я знаком велел ей не двигаться. Снова стук, громче и настойчивее. Так повторялось четыре раза. Те, кто был снаружи, возможно, и ушли бы, но Андрей побежал через гостиную к Анне.

Они бешено забарабанили в дверь. Дребезжащий голос выкрикнул:

— Гузенко!

Я узнал голос. Это был младший лейтенант Лаврентьев, водитель и связной Заботина!

Он несколько раз выкрикнул мою фамилию. Потом мы услышали удаляющиеся шаги. Я вернулся к окну. Те двое по-прежнему сидели на скамейке и поглядывали в мою сторону.

Анна сидела в гостиной с Андреем на руках. Она неподвижно уставилась на меня. Я понял, что настало время действовать. Часы показывали 19.05. Значит, мой сосед по лестничной клетке, сержант королевской канадской авиации Гарольд Мейн, уже дома. Я подошел к заднему балкону. Мейн с женой сидели там в поисках спасения от жары.

Я спросил сержанта, можно ли с ним поговорить. Он сказал:

— Отчего же нет, валяй!

Я спросил, смогут ли они с женой позаботиться о маленьком Андрее, если со мной и Анной что-то случится.

Сержант определенно удивился. Потом попросил меня перелезть через перила и завел в квартиру. Времени на долгие объяснения не было, я сказал только, что мы с Анной ожидаем нападения НКВД и беспокоимся о ребенке. Мейн недоверчиво посмотрел на меня, но выражение его лица изменилось, когда я показал ему тех двоих на скамейке. По пути обратно на задний балкон он застыл на месте. Во дворе стоял человек и смотрел вверх!

Сержант Мейн был человек решительный.

— Бери жену и мальчика, Гузенко, и веди их ко мне. Я вызываю полицию.

Мысль прибегнуть к помощи полиции больше меня не пугала. Я находился между молотом и наковальней, и уверенное поведение соседа-военного утверждало меня в мысли, что скоро все будет в порядке.

Я перелез на свой балкон и вошел в квартиру. Дверь была открыта — Анна с Андреем исчезли!

Я рывком бросился на лестничную площадку и застыл. Они стояли в квартире напротив и разговаривали с ее хозяйкой, миссис Эллиот.

Выслушав нашу историю, миссис Эллиот предложила остаться у нее на ночь, потому что ее муж и сын в отъезде и есть свободная кровать. Для Андрея она найдет место.

Я с благодарностью принял ее предложение. Пока Анна разговаривала с миссис Эллиот, я уселся в столовой, чувствуя себя совершенно обессиленным. Вскоре на лестнице послышались тяжелые шаги. Это был сержант Мейн с двумя полицейскими. Я изложил свое дело и закончил тем, что мы опасаемся убийства, в парке и во дворе находятся подозрительные люди, а младший лейтенант Лаврентьев пытался ворваться в квартиру.

Они задали несколько вопросов, потом заговорили с миссис Эллиот.

— Мы будем держать дом под наблюдением всю ночь. Свет из вашей ванной виден с тротуара. Оставьте его включенным, а если что-то будет происходить, выключите. Это будет сигналом для нас.

Затем он повернулся ко мне.

— Успокойтесь, мистер Гузенко, вам больше нечего бояться. Если понадобится, мы мигом окажемся здесь. Устраивает вас?

Больше всего меня убедила его улыбка.

— Устраивает, — машинально произнес я.

— Ну и отлично! — И полицейские ушли.

Между половиной двенадцатого и полуночью мы с Анной внезапно проснулись. Кто-то стучал в дверь пашей квартиры. Я выскользнул из кровати и подкрался к замочной скважине. В дверь стучал Павлов, представитель НКВД!

С ним были Рогов, Ангелов и шифровальщик Павлова Фарафонтов. Тем временем открылась другая дверь. Сержант Мейн спросил, что им тут нужно. Один из них назвал мою фамилию. Сержант отрезал:

— Их нет дома.

Павлов поблагодарил его, и они спустились вниз.

Анна схватила меня за руку и прошептала;

— Тихо! Они возвращаются!

Я заглянул в замочную скважину и увидел, что Павлов взламывает мою дверь ломиком. С резким визгом она подалась. Они вошли в квартиру и закрыли за собой дверь.

У меня за спиной на цыпочках стояла миссис Эллиот.

— Я пыталась включать и выключать свет, но полиция не появляется. Что делать?

Я посоветовал ей вызвать полицейских по телефону. Она набрала центральную и попросила соединить ее с полицией. Кто-то пытается ворваться в квартиру № 4 по Сомерсет-стрит, 511.

Невероятно быстро те же двое полицейских очутились у двери моей квартиры. Тот, с кем я разговаривал, констебль Томас Уолш, не тратил времени на формальности. Он настежь распахнул дверь. Вместе с коллегой констеблем Джоном Маккаллоком они застигли этих четверых за просмотром моих бумаг.

Мы чуть приоткрыли дверь миссис Эллиот и слушали, что будет происходить дальше. Констебль Уолш, видимо, потребовал объяснений, и Павлов отвечал тусклым, казенным тоном:

— Эта квартира принадлежит сотруднику советского посольства по фамилии Гузенко, который сегодня уехал в Торонто. Он оставил тут некоторые документы и дал нам разрешение взять их.

Тон констебля Уолша был не менее официальным:

— А он давал вам разрешение взламывать дверь или, — он показал на перекрученный замок, — вы это сделали голыми руками?

Павлов возмутился.

— Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне! У нас был ключ от этой квартиры, но мы его потеряли. И вообще, этот замок — собственность Советского государства, и мы с ним можем делать, что хотим. Я настаиваю, чтобы вы покинули квартиру!

Уолш переглянулся с Маккаллоком и обернулся к Павлову.

— Констебль Маккаллок настаивает, — заявил Уолш, — чтобы мы оставались здесь до прибытия инспектора. Надеюсь, вы не возражаете. Пока что позвольте взглянуть на ваши документы.

Наконец, появился инспектор Макдональд и начал допрашивать всю четверку более основательно. Павлов чуть не лопнул от злости. Он кричал, что констебли оскорбили советских дипломатов и нарушили их иммунитет. Инспектор распорядился не уходить, пока он не наведет справки, но после его ухода Павлов приказал троим подчиненным оставить квартиру. Уолш и Маккаллок не пытались их останавливать.

Около четырех утра послышался новый стук в дверь нашей квартиры, теперь негромкий, украдкой. Я не успел рассмотреть, кто это был.

Наутро нас посетил другой инспектор городской полиции Оттавы. Он сказал, что Королевская канадская конная полиция хотела бы побеседовать со мной во Дворце правосудия.

Анна издала глубокий вздох облегчения.

— Наконец, Игорь, наконец-то, — воскликнула она. — Они готовы тебя выслушать. Я так рада!

Поспешно одеваясь, я смотрел на Анну. Она была бледна и взвинчена.

— Что ты собираешься делать, пока я буду во Дворце правосудия? — спросил я. Ответ Анны был весьма характерным:

— У меня большая стирка. Обо мне не беспокойся, Игорь.

Прием, оказанный мне во Дворце правосудия, был полной противоположностью вчерашнему. Меня ожидали высокопоставленные полицейские и следователи прокуратуры. Разговаривали они со мной вежливо, и на протяжении почти пяти часов я отвечал на их вопросы. Документы вызвали большой интерес, и после моего перевода они долго обсуждали их.

Когда я рассказывал, как мне было трудно добиться, чтобы кто-то меня выслушал, офицер КККП усмехнулся:

— Вы были не так одиноки, как вам казалось.

Гражданский следователь добавил:

— Сейчас легко разговаривать после того, как мы с коллегой столько времени просидели в парке, наблюдая за вашей квартирой.

Значит, эти двое были из полиции, а не из НКВД, как я подозревал. Оказалось, в течение двух часов, пока мы с Анной и Андреем ждали в приемной министра, канадское министерство иностранных дел и КККП решали, как с нами поступить. Обратились к премьер-министру Маккензи Кингу. Решено было «пасти» меня несколько дней, чтобы определить, действительно ли я тот, за кого себя выдаю, или просто сумасшедший, помешавшийся на красной угрозе. Они также подозревали, что если я не самозванец, то неизбежен крупный международный скандал.

После напряжения тех дней в моей жизни было еще немало угрожающих положений, несмотря на усиленную охрану. Большие трудности оказались связаны с беременностью Анны, потому что Павлов знал, что она будет рожать, и следил за всеми больницами в радиусе десятков километров. Поэтому в декабре было решено, что один из констеблей доставит ее в больницу и объявит себя отцом ребенка. Прикинувшись безграмотным иностранцем, он сумел обойти почти все бюрократические требования в отношении анкет. На ломаном английском языке он настаивал, что он фермер-поляк и Анна тоже полька, едва знающая пару слов по-английски.

Родилась девочка три килограмма весом. Два дня спустя медсестра остановилась у постели Анны и воскликнула:

— Привет! Вы меня не помните! Я ухаживала- за вами в Оттаве, когда вы рожали в прошлый раз!

Анна окаменела от ужаса, но все же сумела разыграть и дальше свою роль. Она жена поляка-фермера. И никогда не была в Оттаве. Тут появился её «муж»: и акушерка, видимо, решила, что обозналась. Никаких последствий этот инцидент не имел, но мы здорово перепугались.

Жить, вечно скрываясь, — не сахар. Я давал показания чуть ли не на двадцати шпионских процессах, но всегда был под строжайшей охраной. КККП не хотела рисковать, зная, что у Павлова долгая память, а у НКВД — тем более. Может быть, настанет такое время, когда им это надоест, и тогда мы с Анной сможем нормально жить с нашими детьми.

В конце 50-х годов советский дипломат Александр Казначеев, «по совместительству» офицер разведки, работал в Бирме — стране, где не мог рассчитывать на защиту местных органов безопасности. Однако он собрался перебежать не к бирманцам (как Гузенко к канадцам на их территории), а к американцам, имевшим там посольство. Перед Казначеевым стоял совсем недавний пример коллеги, который пытался бежать, был схвачен и отправлен домой, где его ждала понятная судьба. Этот случай не разубедил Казначеева в намерении бежать, наоборот, окончательно побудил порвать с жестокой советской системой, но зато подсказал выбор тактики при планировании побега.

Я утвердился в своем решении: далее нельзя ждать, я не могу больше работать с кремлевскими преступниками и их подручными в советском посольстве и должен бежать как можно скорее. Но не менее ясно было и то, что я не смогу остаться в Бирме, хотя мне очень этого хотелось. Мое присутствие в стране после бегства поставит в крайне неудобное положение бирманское правительство. Я это и сам понимал, и то же самое мне сказали, наведя справки, бирманские друзья. Скрыться в США — стране, которую все, во всяком случае, коммунисты, считали лидером свободного мира, — казалось самым логичным решением и лучшим способом внести мой скромный склад в дело свободы и процветания Бирмы.

План мой был прост. Выждать первого удобного момента, когда мое бегство сильнее всего ударит по престижу советского правительства в Бирме, и уйти к американцам. Я знал, что советское начальство заклеймит меня как предателя, но совесть моя будет чиста, я изменю «им», а не своей стране. Я поведаю всему миру правду о грязных играх советского правительства в Бирме. Это будет моим вкладом в будущее России и моих бирманских друзей. Если мое бегство в Бирме пройдет успешно, это будет еще одним ударом по прочности коммунистической тирании в России и окажет моральную поддержку силам свободы и демократии во всем мире.

Ближайшим друзьям бирманцам я признался, что намерен бежать в США. Они расстроились из-за неизбежного расставания со мной, но обещали любую помощь, какая будет в их силах, даже готовы были спрятать меня, если понадобится.

Долго ждать не пришлось. В конце апреля 1959 года произошли подряд два события, которые определили время моего ухода и расчистили путь. Первым был скандальный провал операции советской разведки против основных бирманских газет — дело корреспондента ТАСС Ковтуненко. Его клеветническая подделка, опубликованная в местном бюллетене ТАСС 23 апреля, вызвала бурю протестов в бирманской прессе, что привлекло внимание общественности к данному случаю советского вмешательства во внутренние дела Бирмы.

Еще больший удар по советскому престижу был нанесен неделю спустя неудачной попыткой бегства советского военного атташе полковника Стрыгина и неуклюжими действиями посольства в этом деле. Еще 27 апреля Стрыгина резко критиковали на партсобрании в посольстве за неназванные недостатки в работе (надо полагать, за слишком «мягкое» обращение с бирманцами). Через два часа он попытался покончить жизнь самоубийством, наглотавшись снотворных таблеток, но его доставили в местную больницу и откачали. Двое охранников из советского посольства дежурили у койки Стрыгина. Придя в себя и осознав, что ему предстоит, Стрыгин, видимо, решил бежать. Несколько часов он пытался докричаться по-английски до медиков, умоляя их вызвать бирманскую полицию, армию или службу безопасности.

Медсестры не стали никого вызывать, решив, что у советского больного травмирована психика; они даже помогли охранникам поймать Стрыгина во дворе больницы, когда он выскочил из окна в попытке скрыться. Из посольства прибыло подкрепление, беднягу Стрыгина отвезли домой, заперли все двери и круглосуточно охраняли его. Врач из посольства регулярно посещал больного и делал ему таинственные уколы. Несколько дней спустя, 3 мая 1959 года, накачанного наркотиками Стрыгина в сопровождении сорока здоровенных охранников доставили в аэропорт Мингаладон и посадили на борт китайского коммунистического самолета, который взял курс на Пекин. Посольство получило указание из Москвы любой ценой поместить Стрыгина в этот самолет — живым или, если не будет другого выхода, мертвым. Советы не могли себе позволить потерять человека, который столько знал о делах разведки. В аэропорту дюжий русский охранник разбил фотоаппараты у бирманских журналистов и грубо разогнал их. Толпа разгневанных бирманцев устроила демонстрацию перед советским посольством, забрасывая здание гнилыми помидорами. Снова имели место стычки с охраной.

Все эти события произвели тягостное впечатление на бирманцев и других азиатов. Я слышал, как посол заметил в разгар событий: еще один подобный инцидент, и от советского престижа в этой части света ничего не останется. Это, конечно, было преувеличением, но я понимал, что мое бегство после всего этого станет еще одним тяжелым ударом по позициям советского правительства и весомым вкладом в антикоммунистическую пропаганду. Единственное, чего я боялся, что в такой напряженной ситуации американцы не захотят принять меня в Бирме и даже сочтут провокатором.

Все должно быть подготовлено тщательнейшим образом; ошибка исключается, ошибка равносильна смерти. Я решил просить отпуск. Лететь в Москву предстояло через Рим и Вену, где было больше возможностей скрыться, если американцы откажутся принять меня в Рангуне. Никто в посольстве не удивился моей просьбе, потому что я и так сидел без отпуска гораздо дольше положенного срока. Посол охотно подписал мне заявление; он сказал, что меня наконец повысили в должности до атташе, и в Москве я смогу получить официальные документы о повышении. Но ехать я должен был сейчас, в июне, чтобы вернуться к августу, когда начнется подготовка к всеобщим выборам в Бирме.

Ехать сейчас! Это нарушало все мои планы — ведь мне требовалось сначала установить контакт с американцами в Рангуне и обеспечить их содействие, а потом уже что-то предпринимать. И тут новый удар: из МИД пришло указание, что впредь мы должны возвращаться домой через Дели и Ташкент, потому что «Аэрофлот» начал эксплуатировать на этой линии реактивные самолеты. Чтобы лететь через Европу, теперь требовалось специальное разрешение из Москвы. Меня охватила паника. Дели для советских перебежчиков куда менее надежное место, нежели Рим. Посол уже приказал консульскому отделу подготовить мне визу и билет для полета через Дели. У меня оставалось меньше недели, а я еще ничего не устроил. Мне позарез нужно было завести знакомых среди американцев, а у меня не было ни одного, и я не представлял, как это можно сделать; при наличии такого множества коммунистических шпионов в Рангуне это было опасным делом. Можно было бы изучить список сотрудников американского посольства с адресами в столе у Галашина, но я был уверен, что доступ к нему строго контролируется, и не мог рисковать.

День шел за днем, а я никак не мог решиться. По утрам я разбирал бумаги в столе и заканчивал незавершенные дела. Каждый вечер я по пять-шесть раз проезжал мимо американского посольства и домов, где жили его дипломаты, в надежде, что авось что-то случится, что я встречу кого-нибудь из них на улице. Меня охватывало отчаяние; в конце концов я решил рискнуть зайти прямо в посольство США.

Днем 23 июня 1959 года я сел в машину, сказав коллегам, что еду в город улаживать дела в связи с отъездом в Москву, и действительно зашел в бюро «Индиан эрлайнс» и в различные бирманские ведомства, где получил справку из полиции, справку о прививках и прочие нужные для поездки бумаги. Все время я думал об одном — больше нельзя откладывать ни на день! Необходимо немедленно связаться с американцами! И вдруг меня осенило. Бирманский таможенник удивленно посмотрел мне вслед, когда я выхватил у него свои документы и побежал к машине. Поток автомобилей на улицах казался плотным, как никогда. Похоже, они вообще не двигались!

Я направился в большое здание в центре столицы, где помещалась индийская страховая компания, в которой был застрахован мой автомобиль. Но на самом деле меня интересовало вовсе не это: на первом этаже здания располагалась библиотека Информационного агентства США. Если меня там увидят, я всегда смогу сказать, что ходил в страховую компанию, а в библиотеку просто заглянул убить время в ожидании чиновника этой компании. Сердце у меня чуть не выскочило из груди, когда я очутился в огромном тихом зале, заставленном книжными полками. Пытаясь сохранять спокойствие, я спросил, где можно видеть директора библиотеки. Единственная сотрудница-бирманка сказала, что директор будет через час. Я вернулся в машину и катался по городу, до Королевского озера и обратно. Когда я вернулся в библиотеку, там сидел уже молодой бирманец. Директора все еще не было.

В отчаянии я вернулся в машину. Я стал терять надежду, что у меня что-то получится. Поехал в Рангунский университет и рассказал друзьям о своих мытарствах. Они предложили помощь: если понадобится, меня спрячут от Советов в преподавательском общежитии. Многие студенты будут рады помочь, заверили меня. Прошел час; был уже конец дня. Вскоре придется возвращаться в посольство. Иначе будут подозрения: там ведь знают, что до отъезда мне предстояло еще немало работы.

Собрав всю свою решимость, я еще раз поехал в библиотеку Информационного агентства. На сей раз я застал директора — женщину средних лет, некую миссис Грэм. Она разговаривала с посетителем в своем кабинете. В приемной восседали три секретарши-бирманки.

— У меня серьезное дело, не могли бы мы поговорить в другом месте? — спросил я, когда она вышла ко мне. Мы прошли по коридору в другое помещение.

— Я из советского посольства. Мне нужно связаться с любым служащим американского посольства, — объяснил я. Она, похоже, не особенно удивилась и отправилась звонить. Посольство США находилось всего в трех кварталах, и сотрудник политического отдела появился через десять минут. С ним мы говорили больше часа. Запинаясь, я сказал американцу, что хочу уйти из советской дипломатической службы, что разочаровался в коммунизме и особенно во внешней политике СССР. Я просил, чтобы он помог достать визу и билет из Калькутты в Карачи или Бангкок. Но он не смог этого пообещать.

— Лучше обдумайте как следует, что вы делаете, — посоветовал он.

Значит, мои опасения не были безосновательными: он явно мне не верил, подозревая провокацию. Что я мог сделать? У меня даже не было с собой удостоверения. Правда, я сказал, что водительские права у меня в машине, которая стоит возле библиотеки. Его и это не убедило. Наконец, не беря на себя никаких обязательств, он согласился встретиться со мной в девять утра на следующий день, 24 июня, чтобы продолжить разговор. Это было ужасным ударом. Я отдавался на милость американцев, даже не получив от них обещания держать мою просьбу в тайне.

Вернуться в посольство я не мог. Весь вечер я провел у друзей. Мы сходили в кино, поужинали в ресторане, потом в полутемном общежитии разговаривали и слушали музыку. Домой я поехал за полночь. Все было спокойно. Видимо, я еще не успел вызвать подозрения. Уснуть я не мог. Огромный вентилятор над головой неутомимо описывал бесконечные круги. Во дворе оглушительно квакали лягушки под тропическим ливнем. Открытая оконная рама в прихожей хлопала на ветру.

В восемь утра, как обычно, я позавтракал с русскими соседями. Им я сказал, что еще не закончил дела в городе. Времени было много, и я бесцельно катался по городу. Я должен был встретиться с тем же американцем из посольства в девять утра в помещении библиотеки. За пятнадцать минут до назначенного времени я оставил машину за два квартала от нее на Бар-стрит, напротив полицейского участка. В кабинете миссис Грэм меня ждали двое американских дипломатов, один из них был моим вчерашним знакомым Я всеми силами старался сохранить невозмутимый вид и даже сумел выдавить улыбку. Мы пожали руки друг другу.

— Правительство Соединенных Штатов согласно предоставить вам политическое убежище, господин Казначеев. Вы готовы ехать?

Казалось, у меня гора свалилась с плеч при виде такого дружелюбия после первого же обращения к ним.

— Да, я готов…

— В таком случае ехать надо немедленно.

— Как?! Прямо сейчас… подождите… мои документы, письма — все осталось дома…

— Мы должны ехать немедленно!

У входа нас ожидала американская машина. Мы сели, и она рванула с места.

Меня доставили в дом, «контролируемый американским посольством», в жилом районе Рангуна, где новые друзья тут же принялись допрашивать меня о происхождении, моей роли в советском посольстве и о возможных последствиях для моих родителей, живущих в Москве. Они пояснили, что не могут сразу доставить меня в посольство, потому что по совпадению, словно в плохом голливудском фильме, в полдень туда должен прибыть советский посол Алексей Шиборин с прощальным визитом к своему коллеге, послу Уолтеру Макконохи. Шиборин уезжал за новым назначением. Американцы, видимо, полагали, что принимать советского посла с официальным визитом, когда в том же здании находится его бывший подчиненный, выбравший свободу, было бы в некоторой степени неприлично.

Пока мистер Макконохи обменивался любезностями с советским послом на втором этаже посольства США, я с подчиненными лакомился в близлежащем ресторанчике крабами, салатом и чаем.

Сразу после звонка о том, что Шиборин отбыл, меня доставили в здание посольства и провели на верхний этаж, где для меня оборудовали временное жилье. Еду доставляли из китайского или бирманского ресторана, потому что посольство не имело своей кухни. Там я находился до 29 июня, когда меня вывезли из рангунского аэропорта на борту военно-транспортного самолета С-130.

Вечером 26 июня американское посольство выпустило официальное уведомление о моем бегстве, предварительно поставив в известность бирманское правительство. На следующий день, 27 июня, состоялась пресс-конференция со здешними журналистами, которые сперва проверили мое знание бирманского языка, с чем я легко справился, а в последующем вопросы задавались и я на них отвечал по-английски.

За пять дней, проведенных в стенах посольства, я написал от руки заявление и автобиографию по-английски. Я читал журналы, мне приносили комментарии о моем бегстве в прессе. Кроме того, я смотрел фильмы, пропагандистские и голливудские художественные, и мне подарили одежду, потому что в посольстве я появился лишь в том, что было на мне.

Из-под опеки американцев я ненадолго вышел только раз, 29 июня, когда посол Макконохи доставил меня в своем лимузине в Национальный колледж обороны, где меня допросили чиновники бирманского министерства иностранных дел. Макконохи, оставив меня там, вернулся в посольство, а затем приехал обратно и ждал, пока бирманцы уверятся, что я ушел с советской службы по собственному желанию.

Министр иностранных дел Бирмы У Чан Хтун Аунг предложил советскому послу побеседовать со мной, но Шиборин отклонил его предложение. В лимузине американского посла меня отвезли в аэропорт под охраной бирманских военных. Там я позировал фоторепортерам и попрощался с американцами, пытаясь выискать знакомые лица в большой толпе военных и гражданских, собравшейся в аэропорту. Я надеялся увидеть своих бирманских друзей, с которыми не встречался после того вечера в Рангунском университете. Их я не нашел, зато заметил группу сотрудников советского посольства, которые издали снимали на пленку мой отъезд.

На борт военного самолета я вступил один. Сотрудник американского посольства взошел было на трап, но вдруг резко остановился и начал спускаться. Американцы явно не могли забыть, как сорок советских охранников волоком тащили полковника Стрыгина в китайский самолет менее двух месяцев назад. Видимо, они решили не допускать ничего, что создало бы впечатление, будто я улетаю не по собственной воле.

Не успел я войти в самолет, как два пропеллера под правым крылом уже начали раскручиваться, за мной сразу же захлопнулся люк, завелись левые двигатели, самолет покатился по дорожке и вскоре был уже в воздухе.

Прощай, Бирма!

Дело об исчезновении семейства Филдов до сих пор окутано мраком тайны, и вряд ли он когда-нибудь развеется. Главный персонаж этой истории — Ноэль Филд, американец аристократического происхождения, который получил хорошее образование и работал до войны в Госдепартаменте, а затем в Лиге наций. Во время второй мировой войны, находясь в Швейцарии, он некоторое время был связан с американской разведывательной организацией УСС в Берне. Он был знаком со многими коммунистическими и левыми эмигрантами, которые в то время вместе с западными союзниками боролись против нацистов.

После его исчезновения за «железным занавесом» в 1949 году имя Филда часто фигурировало на процессах видных коммунистов в Чехословакии и Венгрии, с которыми Филд водил знакомство и которых теперь обвиняли в титовщине и прочих уклонах. На этих процессах Филда выставляли американским агентом, хотя, по всей видимости, он работал на советскую разведку. Вероятно, для сталинистов он послужил удобным козлом отпущения. Его связи с УСС, предшественницей ЦРУ, и с теми коммунистами, которых Сталин хотел убрать, теперь стали основой сфабрикованных обвинений в том, что эти люди были «орудиями империалистов». Неизвестно, заманили ли Филда в Прагу или он попал туда по своей воле. Коль уж он очутился там, в строгом соответствии со сталинскими методами он должен был исчезнуть. Когда его жена, брат Герман и приемная дочь отправились искать его за «железным занавесом», им тоже положено было исчезнуть. Сталин не любил свидетелей.

Об их судьбе не было бы известно ничего, если бы не бегство на Запад в 1954 году польского разведчика Юзефа Святло. Он допрашивал Германа Филда в Варшаве. Святло сообщил американским властям, в какой польской тюрьме держат Германа, и добавил, что Ноэль и его жена сидят в венгерской тюрьме. В результате немедленного протеста правительства США Герман был освобожден, а Ноэль и его жена, хотя их пять лет держали в разных камерах и они ничего не знали друг о друге, все же решили остаться в Венгрии. Их дочку Эрику также выпустили из восточногерманской тюрьмы.

Во всем мире имеется множество отелей с названием «Палас»: некоторые действительно соответствуют этому гордому имени, в других случаях это просто издевательство. Отель «Палас» в Праге, видимо, относится к первой категории — темная, импозантная громада с мрачным вестибюлем и широкой, украшенной деревянными панелями парадной лестницей производит впечатление величия. Но к 1949 году, или, по другому летосчислению, 2-му году прихода коммунизма в Чехословакии, он превратился в угрюмую крепость, временное пристанище все уменьшающейся кучки иностранцев, которые более не осмеливались заговаривать с незнакомыми и не спрашивали друг друга о цели приезда. Они молча толпились в вестибюле или в мрачном кафе на втором этаже, листая лежавшие на столах коммунистические газеты на всевозможных языках и безмолвно дожидаясь, пока их обслужат.

Богатые или интересующие власти иностранцы останавливались в «Алькроне», тоже пришедшем в запустение к 1949 году, но более оживленном из-за беспрерывных приездов и отъездов, где то мелькало яркое сари жены дипломата, то раздавался смех туристов. В самой атмосфере «Паласа» было нечто, заставлявшее искоса оглядываться по сторонам и понижать голос, выходя через вращающуюся дверь на узкую старинную пражскую улочку. Ничего откровенно враждебного там не было — только обволакивающая неприятная сдержанность, начисто лишенная дворцового величия и беззаботного духа скитаний.

Весной 1949 года в «Паласе» поселился высокий худой американец по имени Ноэль Хавиленд Филд. Тихий голос, сутулость, шаркающая походка, густые, аккуратно зачесанные седые волосы придавали ему утонченный вид, обычно вызывавший доверие и уважение.

Уже два года он был без работы. Неприятно, конечно, но он не бедствовал, поскольку получал небольшой, но надежный доход от отцовского имущества и давно уже приучил себя к скромному образу жизни. Кроме того, при своем образовании и доскональном знании Европы — разоренной, разделенной, кровоточащей Европы — он всегда мог заработать журналистикой. Ради экономии они с женой Гертой отказались от своей женевской квартиры, сдали мебель на хранение и поселились в пансионе, пока не подыщут жилье попроще. Ноэль говорил друзьям в Женеве и Париже, что намерен поселиться в Праге на некоторое время и разъезжать по Восточной Европе, собирая материал для книги о новообразованиях, именуемых странами народной демократии — создающейся коммунистической империи между советскими границами и теми пределами, до которых дошла высокая волна Красной Армии в конце войны. Другим Филд говорил, что собирается учиться в древнем Карловом университете в Праге, веками почитаемом как центр просвещения. Некоторые слышали, что он надеется найти работу преподавателя языков или современной литературы.

Он уже собрал два чемодана материалов в прежних поездках в Прагу и Варшаву и оставил их там у друзей, которые должны были затем переслать их в Женеву. Пражский чемодан так и не прибыл — затерялся, украли, задержали? Мог быть десяток объяснений, но не было никаких. Зловещий признак. Он писал своей сестре Элси в Америку, что очень обеспокоен судьбой пражского чемодана, который уже два месяца как пропал, потому что в нем содержались «материалы, восстановить которые невозможно», и что сам собирается в Прагу выяснить, в чем же дело.

В апреле Ноэль с Гертой ненадолго съездили в Париж. Там проходил первый конгресс Движения в защиту мира, которое год спустя выпустило знаменитое Стокгольмское воззвание, и Ноэль говорил друзьям, что присутствует там как независимый наблюдатель. Тем не менее знакомому французскому журналисту, который увидел Ноэля растерянно стоявшим у входа в зал Плейель, где проходил конгресс, пришлось провести его мимо охранников, потому что пригласительного билета у Ноэля не было.

С нарастающим возбуждением Ноэль рассказывал знакомым о своей поездке в Прагу и надежде найти там работу. 5 мая прямым рейсом «Эр Франс» он отбыл в Чехословакию. Адреса своим парижским друзьям он не оставил. Но говорил, что его всегда можно будет найти в Клубе журналистов, куда он часто забегал пообедать и пообщаться с новой элитой — партийными газетчиками, сплетни которых, обычно хорошо продуманные, отражали холодные, таинственные высказывания вождей в сером бетонном здании ЦК, а иногда из их болтовни можно было почерпнуть что-то интересное. Гардеробщица клуба будет хранить письма для него в ящичке под стойкой, где она держала сигареты и спички на продажу.

Герта вернулась в Женеву оплатить счета, уложить вещи и дожидаться визы в Чехословакию. Пять дней спустя, 10 мая, оба отправили письма сестре Ноэля, Элси. Ноэль писал, как изменился вид Праги при новом режиме. Он утверждал, что еды там вдосталь, но цены высокие. Он подыскивал квартиру, где Герта смогла бы без труда вести домашнее хозяйство, потому что у него обострилась застарелая болезнь желудка и он плохо переносил тяжелую кухню в чешских ресторанах. Герта писала Элси, что разговаривала с Ноэлем по телефону, что он весел и с нетерпением ожидает ее приезда. Еще он говорил, что должен встретиться со старым другом, который ей известен, но называть его имя по телефону он не хочет.

В Праге у Ноэля было несколько друзей, с которыми он познакомился во время войны на Западе и в ходе своих многочисленных поездок в Прагу после войны. Кое-кто из них сделался важными персонами, насколько вообще возможно быть персоной в условиях народной демократии. Но сам Ноэль был мало известен. Те, кто следил, как он выходит и заходит в «Палас» — на встречи или на долгие, многочасовые прогулки по красивому старинному городу, — не заметили ничего необычного. Странный американец — возможно; но в те времена в Европе было множество странных американцев и вообще кого угодно.

С кем бы Ноэль ни встречался или пытался встретиться, он был совершенно спокоен, когда пару дней спустя после письма Элси к нему в «Паласе» подошли двое в штатском. Он вел себя так, будто ожидал людей, которые отведут его на какую-то важную встречу: поговорил с ними и спокойно ушел. Он никому ничего не сказал, не взял никаких вещей. Ноэль и эти двое свернули в сторону Вацлавской площади и исчезли без следа.

Несколько дней спустя чешский друг — видимо, тот, о котором Ноэль говорил Герте по телефону, — появился в «Паласе». Администратор сказал ему, что господин Филд ушел с двумя людьми и до сир пор не вернулся. Еще через несколько дней администратор заявил, что номер до сих пор оплачен и что, насколько он понял, Ноэль ненадолго уехал в Венгрию, не взяв свои веши. Еще позднее он утверждал, что получил от Ноэля телеграмму из Братиславы, находящейся на венгерской границе. Наконец, когда прошло уже несколько недель, пришла новая телеграмма, что некий Рене Киммель приедет из Братиславы забрать вещи Ноэля и оплатить накопившийся счет. Потом Элси узнала, что один из друзей видел черновик телеграммы на почте в Братиславе и почерк был совсем не такой, как у Ноэля.

Еще спустя месяц администратор «Паласа» заявил, что Рене Киммель приезжал и забрал вещи Ноэля, но больше никто этого Киммеля не видел. О его существовании известно лишь со слов администратора, так же как о существовании самого Ноэля Филда с того момента, как он вышел за дверь в сопровождении двух человек.

Противный северный ветер, который всю зиму обдает Женеву сырым альпийским холодом, но отнюдь не свежестью гор, весной исчезает, и город нежится в тепле на берегах живописного озера. На улицах расцветают каштаны, в садах сирень, а на воде маняще белеют паруса яхт. Ласковый воздух способен развеять самое мрачное настроение. Но весна 1949 года не приносила утешения Герте Филд.

Герта отнюдь не впадала в истерику. Если и существовала когда-нибудь женщина, в равной степени крепкая духом и телом, то это была немка, ставшая женой Ноэля Филда. Ее решимость, ее энергия, ее смелость уже не раз подвергались испытаниям. Но даже таким сильным людям требуется какая-то опора, хотя некоторые это скрывают. Герта жила обожанием своего благородного, образованного, хорошо воспитанного мужа. Во многом она была крепче и решительнее Ноэля, но вся ее сила и решимость были направлены на сохранение того, что она считала своим ни с чем не сравнимым счастьем — быть супругой Ноэля Филда. Она разделяла его взгляды и его тайны, готова была отдать за них жизнь. Она волновалась, вовремя ли он принимает лекарства и не забывает ли надеть шарф. Для Герты Ноэль не мог ошибаться, а без Ноэля жизни для нее не было.

Неделя тянулась за неделей, а от Ноэля не поступало ни слова. В июле родственники пригласили Герту на семейный совет. Она не ответила на письмо, тогда они позвонили ей из Парижа. Потом они говорили, что голос ее по телефону звучал странно, но она уверяла, что с Ноэлем все в порядке, однако она должна оставаться в Женеве на случай, если он позвонит. Такое нелогичное поведение не было похоже на Герту, но она ничего не хотела слушать, и ее оставили в покое.

Герта переселилась в квартиру приятельницы, уехавшей в Рим, — просторное помещение в красивом современном здании на горе выше Старого города. Она вяло рассматривала вещи, бродила по городу, и ее все сильнее охватывало отчаяние.

Когда подруга Герты, вдова, вернулась из Рима, она не могла не заметить, как та возбуждена. Они дружили уже много лет, и хозяйка прямодушно, сначала с явным сочувствием, захотела узнать, что заботит Герту. Та упорно отнекивалась, отвергая любые предложения помощи. Хозяйка, видя странное поведение Герты, не отступала.

Если ты хочешь жить у меня как гостья и как подруга, — сказала она как-то вечером, — как я могу тебе помочь, не зная, в чем дело?

В конце концов Герта не выдержала:

— У меня нет вестей о Ноэле, выпалила она. — Я хочу поехать в Прагу. Лучше быть в тюрьме вместе с ним, чем одной здесь, в Швейцарии.

Впервые с момента исчезновения Ноэля она произнесла страшное слово «тюрьма». Герта никогда не говорила, на чем основывается такое предчувствие и почему она его не отвергает. Не говоря больше ничего, она решилась собраться и лететь в Прагу.

Стоял уже июль, с момента беспечного отбытия Ноэля из Парижа прошло два месяца. Его младший брат Герман, архитектор, приехал на конгресс архитекторов в Бергамо в Италии, а потом намеревался побывать в Польше. Два года назад он во главе делегации американских архитекторов объехал Восточную Европу, чтобы посмотреть, как на месте оставшихся после войны развалин поднимаются новые здания, растут новые города, и с тех пор имел друзей в Польше.

Герман ненадолго заехал к Герте в Женеву. Потом она вылетела в Прагу. Решили, что как только закончится конгресс в Бергамо, он присоединится к ее поискам в Праге. Когда он прилетел в конце июля, Герта справлялась в «Паласе», но ничего не добилась. Вдвоем они пошли в полицию.

— Ноэль Хэвиленд Филд? — переспрашивали все чиновники, к которым они обращались, старательно выговаривая иностранное имя. Они добросовестно шуршали бумагами, переглядывались друг с другом, когда казалось, что нашли нужную, и сочувственно хмыкая, когда оказывалось, что это не то. Вежливо, с доброй улыбкой они обещали искать еще, наводить справки, объявить розыск — и все это заканчивалось столь же вежливым ответом: «Извините, о нем никаких сведений нет».

И Герта, и Герман тщательно избегали одного места, в котором американцам было естественно искать помощи — старинного дворца на склоне прибрежного холма, над воротами которого развевался звездно-полосатый флаг. Позднее Герман объяснял, что они вели поиски втайне от американского посольства, потому что полагали, что вызволить Ноэля из рук неизвестных похитителей проще будет, не поднимая шума и не прибегая к официальным протестам.

Наконец, Герман проследовал дальше в Варшаву, пообещав на обратном пути заехать в Прагу и посмотреть, что еще можно сделать. Прошло почти три месяца со дня исчезновения Ноэля. Никто, кроме жены и брата, даже не знал о его пропаже.

Герман написал из Варшавы сестре Элси. Из письма следовало, что 3 августа Герта звонила из Праги и просила его вернуться. Тон у нее был тревожный. Больше в письме ничего не было.

К лету 1949 года улицы Варшавы были в основном расчищены и мусор вывезен, но город оставался полумертвым; видно было, что только одна вещь уцелела среди руин — воля к жизни. Но теперь даже эта воля, которая устояла перед эсэсовскими палачами, подобно немногим уцелевшим зданиям, казалось, утратила свою здоровую опору и погибала. Город выглядел мрачным, будто ежился, несмотря на августовскую жару, ибо на горизонте уже виднелись тучи новой волны чисток, новой кампании преследований. Прага при малейших признаках опасности замыкалась в себе. Варшава же нервно тараторила.

Герман Хэвилэнд Филд, высокий, как и брат, но не столь неуклюжий, более элегантный и менее замкнутый, более открытый и менее напряженный, ходил по улицам Варшавы, рассматривая грязные пустыри на месте знаменитых зданий, которые он видел в Варшаве до войны, и обозначившиеся контуры новостроек. Часто его сопровождали супруги Симон и Гелена Циркус, ведущие архитекторы из Бюро восстановления. Именно Гелена, полная, энергичная женщина, устроила Герману визу. Но при всех своих связях Циркусы ничем не могли помочь в поисках Ноэля. Куда Герман ни обращался, всюду он сталкивался с пустыми взглядами чиновников.

Жена Германа Кейт, англичанка, и двое их детей оставались в Лондоне. Он сообщил Кейт, что 22 августа слетает в Прагу, чтобы еще раз повидаться с Гертой, а на следующий день вылетит в Лондон, чтобы вместе с семьей вернуться домой. Утром двадцать второго Циркусы повезли его машиной в варшавский аэропорт Окенце. В обычной сутолоке они обменялись теплыми прощаниями и обещаниями писать, и Гелена видела, как Герман встал в очередь на паспортный контроль. Пассажиры прошли зал ожидания и заняли места в обшарпанном Ли-2 — советском варианте знаменитого ДС-3, чтобы два часа спустя приземлиться в Праге.

Герта приехала встречать его в пражском аэропорту. Она серьезно беспокоилась, потому что так и не узнала ничего о Ноэле. Минуло уже три с половиной месяца, а в Праге она наталкивалась на такое каменное отрицание, что можно было усомниться, что человек по имени Ноэль X. Филд вообще когда-нибудь существовал. У Герты появились странные привычки. Подруга-американка, зная, что Герта в Праге, зашла справиться о ней в «Палас». Герты не было, но она оставила портье список мест, где ее можно найти в течение дня, с точным указанием времени. Удивившись, ибо такая точность отнюдь не была в характере Герты, подруга разыскала ее и пригласила на ужин. Герта резко отказалась, заметив подруге, которую звали Доротея Джонс: «Не могу разговаривать с тобой, мне пора спать. Но все в порядке, я знаю, что с Ноэлем все в порядке. Я знаю, что найду его». Но не стала ничего объяснять.

Когда приземлился самолет из Варшавы, Герта прижалась к стеклянной двери таможни. Она нетерпеливо всматривалась в лица выходящих. Наконец, она спросила служащего аэропорта, не было ли других пассажиров из Варшавы. Нет, все прошли. Она упросила показать ей список пассажиров этого рейса. Германа Филда в нем не было. Кто-то припомнил, что высокий, худощавый американец входил в зал ожидания в Варшаве. Другие вроде бы припоминали, что он заходил в самолет, но точно никто не мог сказать. Ничего необычного в этом рейсе не отмечалось. Герман исчез, подобно своему брату Ноэлю. На сей раз он буквально растворился в воздухе.

Что еще оставалось делать Герте? Других рейсов из Варшавы не было. По всей видимости, она звонила в Варшаву, и ее заверили, что Герман упаковал вещи и улетел, как и собирался. Тем не менее она ждала еще несколько часов. Па следующий день она написала жене Германа, что он не прибыл в Прагу. Звонить в Лондон она не стала.

Кейт Торникрофт Филд, розовощекая, веселая, практичная англичанка, была не из тех, кто мучается кошмарами. В тот день, когда Герта отправила письмо, что Герман не появился в Праге, Кейт отправилась встречать его в лондонском аэропорту. Оказалось, что он не прибыл и не аннулировал свой заказ, и Кейт была уверена, что он обязательно сообщил бы ей, если бы что-то изменилось. Она направилась прямиком в американское посольство на Гросвенор-сквер и заявила, что Герман Филд исчез в коммунистической стране. Пошла телеграмма — первая в огромной дипломатической переписке по делу Филда.

В Праге Герта наконец-то решилась обратиться в посольство. Она во всех деталях рассказала о рейсе, которым должен был прилететь Герман. Когда ее спросили, что она сама делает в Праге, она впервые сообщила об исчезновении Ноэля. Герта ответила на длинный перечень обычных при этом вопросов, но не поделилась никакими подозрениями.

Как ни странно, хотя двое американцев исчезли без малейших следов, дипломаты в Праге не придали этому особого значения. Они начали проверки и пообещали Герте, что известят ее, когда что-то станет известно. Она вернулась в «Палас». Это было 25 августа.

На следующий день, 26 то, посольство попыталось связаться с Гертой. В «Паласе» ее не оказалось. Герта Филд тоже исчезла.

«Раз картошка, два картошка…» Детская считалка стала явью. Трое американцев пропадают без вести один за другим. Последовали заголовки в газетах, дипломатические протесты, мягкие укоры, но без всяких последствий. Правительства Чехословакии и Польши категорически отрицали, что Ноэль, Герман и Герта Филды находились в их странах, и официально заявили, что не имеют сведений о местонахождении указанных лиц. Не было смысла продолжать дипломатические усилия. Через некоторое время шум затих.

Ровно год спустя, 26 августа 1950 года, Эрика Глазер Валлах, приемная дочь Ноэля и Герты Филдов, прилетела из Франкфурта в берлинский аэропорт Темпельгоф. Это была стройная, привлекательная, упрямая девушка с импульсивным характером. По наитию она решила искать своих исчезнувших родителей в единственном городе, который был наполовину свободным, наполовину коммунистическим. Западный Берлин только начинал приходить в себя после затяжной голодной блокады, снятой лишь за несколько месяцев до того. Но «холодная война», затеянная Сталиным и бывшая пробой сил Запада, еще продолжалась, и восточногерманские правители, подобно прочим коммунистическим сатрапам, всюду усматривали врагов. Тем не менее до Кореи, где шла открытая война, было очень далеко, и Эрика сосредоточилась на непосредственных угрозах. Она была напугана, но решила идти вперед, а такое сочетание делает людей бесстрашными.

Она остановилась в маленьком отеле и начала звонить. Американский консул предупреждал ее, что не следует ехать в Берлин. Он сказал ей: «Трое Филдов уже исчезли. Мы не хотим, чтобы что-то случилось с вами».

Когда Эрика ответила, что все равно поедет, консул предложил ей человека для охраны — и для наблюдения, поскольку американские власти, как и общественность, не знали, похитили ли Филдов, завлекли обманом или они сами добровольно решили раствориться в коммунистическом котле. Хотя ее муж, Роберт Валлах, был американцем, у самой Эрики были документы только беженки без гражданства. Она храбро отвергла предложенного ей американского телохранителя, резонно заметив, что если коммунисты схватят ее в такой компании, то точно расстреляют как шпионку. А затем, не сказав ничего никому, кроме мужа, она быстренько пробралась в Берлин, пока ни один чиновник не успел приказать другому остановить ее.

После нескольких звонков она переоделась и заперла деньги и документы в шкафу. Затем, не сказав ни слова, она вышла на улицу Западного Берлина, села в метро и исчезла в восточном секторе.

Теперь пропали без вести уже четверо.

Четыре человека, трое из них граждане США, с семьями и друзьями, фигурировавшие в многочисленных документах, с известным прошлым то ли вошли, то ли свалились в пропасть полнейшей неизвестности. Причем без всяких видимых причин. Нити, которые вели за ними, были невидимы — некоторые тщательно скрыты в прошлом, другие сотканы на будущее. Но были же! Не могли не быть.

К концу 1955 года Ноэль Филд, его жена Герта, его брат Герман и приемная дочь Эрика Валлах восстали из небытия. Оказалось, что Ноэль и Герта пять лет с 1949 года просидели в будапештской тюрьме, ничего не зная друг о друге; Герман пробыл в тюремном карцере в Варшаве; Эрика после восточногерманской камеры пыток очутилась в лагере принудительного труда в Воркуте. За годы, что они провели в безвестности, почти все могущественные лидеры коммунистов в Восточной Европе были сметены волной, которая началась с показательных процессов и безостановочно ширилась. На процессах в Венгрии и Чехословакии одного имени Ноэля Филда было достаточно для осуждения. Ноэль Филд, говорили прокуроры, — это известный американский шпион, прожженный агент империализма, и само знакомство с ним есть доказательство участия в заговоре врагов народа. Процессы, намеченные в Польше и ГДР, не состоялись, но были полностью отрепетированы, и в ходе следствия то и дело склонялось имя Ноэля Филда. Ни один из Филдов, включая Эрику, ни разу не предстал перед открытым судом, но само имя Ноэля Филда стало синонимом предательства, ведущим к пыткам и казни.

Одного за другим всех четверых освободили. После них из тюрем сотнями выпускали других, словно плавник, остающийся на берегу при отливе волны террора. Понемногу, по мере того как тюрьмы пяти стран выбрасывали то, что скрывалось в их безднах, становилось ясно, какого масштаба водоворот закрутился вокруг Ноэля Филда. Сотни людей умерли под пытками или были расстреляны. Многие тысячи гнили в тюрьмах. Рушились авторитеты, увлекая за собой маленьких, никому не известных людей, имевших несчастье когда-то получить письмо от Ноэля Филда или встретиться с ним на званом обеде. Филд словно служил сказочной Тифозной Мэри, которая, сама того не зная, разносила ужасный микроб, убивавший всех, кто прикасался к ней. Пострадавшие разносили болезнь все дальше, и имя Филд стало синонимом ужаса.

Загадка исчезновения Филдов разрешилась. Их схватила полиция коммунистов. Но более важная тайна остается непонятной.

Американец, человек незаурядный, но мало кому известный, тянул за собой громадные силы зла. Не обладая могуществом, он послужил причиной множества трагедий. Слухи ходили всевозможные. На Востоке его объявили чуть ли не главнейшим американским шпионом. На Западе некоторые утверждали, что он советский агент. Но доказательств ни того, ни другого не существует. Как утверждает бывший польский коммунистический деятель Якуб Берман, сам Сталин дрожал — от страха или от злобы? — при упоминании имени Ноэля Филда и лично распорядился хватать всех, кто имел к нему какое-то отношение. А когда вся эта свистопляска кончилась — Сталин умер, тюрьмы опустели, а в Америке имя сенатора Маккарти вызывало смех вместо ужаса, — люди посвященные по-прежнему понижали голос и качали головой при упоминании имени Ноэля Филда.

Что же в нем было такого особенного? Человек двадцатого века, Филд попадал во все завихрения этого необычного времени. Но каким-то странным образом выделился среди других в эти ужасные годы. Чем же?

В этой знаменитой операции второй мировой войны, называемой операцией «Рубленое мясо», врагу была подброшена ложная информация весьма правдоподобным способом — тщательной подготовки якобы случая, который противник посчитал необычным везением.

Весной 1943 года труп английского курьера, по всей видимости, утонувшего при падении самолета в Средиземное море, выбросило волнами на побережье Испании. В портфеле курьера нашлись важные депеши из Имперского генерального штаба в Лондоне фельдмаршалу Александеру, главнокомандующему союзными войсками на Средиземноморском театре военных действий. В них говорилось, что союзники намечают вторжение в Южную Европу через Сардинию и Грецию (а не Сицилию, как на самом деле). Испанцы подобрали тело курьера, майора Мартина, и, как и замышлялось, передали найденные при нем документы немецким властям. Очевидно, они дошли до высшего командования в Берлине. Последнее приняло эту информацию на веру и соответствующим образом построило свою оборону, но сначала тщательно проверило все, что можно было узнать о майоре Мартине. В приводимом отрывке рассказывается о том, как готовились документы «майора Мартина».

На самом деле это был труп недавно умершего штатского человека, который доставили в холодильнике на борту английской подводной лодки к испанским берегам, а затем пустили на волю волн так, чтобы его нашли. Все депеши в его портфеле, как и личные документы майора, ловко подделали специалисты британской разведки, однако содержание дезинформации, подброшенной таким образом немцам, пришлось согласовывать с союзным командованием так, чтобы оно не противоречило его общей стратегии, заключавшейся в высадке в Сицилии.

С самого начала майор Мартин был реальной личностью для тех, кто готовил операцию, и они всячески старались сделать так, чтобы такое же ощущение возникло у тех, кому попадет тело; чем правдоподобнее находка, тем убедительнее будет выглядеть все это дело. Я вполне отдавал себе отчет, что немцы будут придираться к любой мелочи в обличье майора, проверяя, не подстроено ли его обнаружение. В своей правоте я убедился позднее, когда узнал, что немцы даже сверяли даты спектаклей на обрывках билетов, которые мы положили в карман Мартина.

Способ, к которому мы прибегли при сотворении личности майора Мартина, заключался в его бесконечном обсуждении так за глаза перемывают косточки знакомым. Мы так много говорили о нем, что в конце концов начали ощущать его старым приятелем, которого знаем много лет. Следует, однако, признать, что, хотя он был для нас вполне реальной личностью, мы старались приспособить его характер и биографию к своим целям.

Мы решили, что майор Мартин — способный офицер, которому доверяет командование; единственные его видимые недостатки — это потеря удостоверения личности и просроченный пропуск в Штаб объединенных операций.

На этом основании мы создали персонаж, личность которого подтверждалась бы документами, найденными в карманах: только так мы могли доказать его реальность немцам.

Мы решили, что этот парень любит весело проводить время, значит, у него должно быть приглашение в ночной клуб; некоторую экстравагантность придаст уведомление банка о превышении кредита; в Лондоне ему полагается останавливаться в Сервис-клубе, так что не повредит оплаченная квитанция оттуда. Так мы придавали нашей идее конкретные детали. Но как «оживить» его по-настоящему?

Для этого в кармане нашего героя должны быть письма, которые скажут читателю нечто глубоко личное. С другой стороны, остановив любого прохожего на улице, вряд ли вы найдете при нем письма, в которых бы содержалось хоть что-нибудь, кроме скучнейших банальностей. Рассмотрев эту сторону проблемы, мы пришли к выводу, что нормальный человек станет носить с собой письма, действительно ярко характеризующие его, лишь в одном случае — когда он обручен и строит планы семейной жизни с возлюбленной. Поэтому мы решили «устроить брак» Билла Мартина с какой-нибудь девушкой перед самым его отъездом за границу.

Итак, майор Мартин в начале апреля встретил очаровательную девушку по имени Пам, чуть ли не сразу обручился с ней (о, эти скоротечные военные романы!), она дала ему свою фотографию, а он ей — обручальное кольцо; он получил от девушки два восторженных письма — одно, написанное, когда они расстались на уик-энд, другое сочинено на работе (когда вышел шеф) и исполнено тревоги, потому что Мартин намекнул, что его отправляют куда-то далеко. При нем будет и счет за обручальное кольцо — разумеется, неоплаченный, ведь он ничего не имеет в банке. Наконец, у него старомодный отец, который не одобряет скороспелых свадеб военного времени и настаивает, чтобы сын оставил завещание, коль уж он пускается на столь прискорбный и необдуманный шаг.

Мы понимали, что вряд ли сможем добавить что-то существенное к образу нашего героя, кроме трех-четырех писем в кармане, но эти письма должны выглядеть самыми что ни есть подлинными — и кто-то должен их написать. Разумеется, мы могли сделать это и сами — большинство из нас хорошо знали, что такое уведомление о превышении кредита, а некоторые составляли завещания или получали любовные письма, но я почел за лучшее обратиться к специалистам, чтобы исключить малейшую возможность ошибки.

Кое-что получилось легко. Например, у одного из нас было приглашение в кабаре-клуб без указания фамилии, так что вопрос с ночным клубом решился сразу. Ненамного сложнее было с уведомлением о превышении кредита. Через другого нашего офицера мы добыли письмо от «Ллойдс бэнк», датированное 14 апреля и взывавшее к майору Мартину оплатить превышение кредита на сумму около семидесяти девяти фунтов. Позднее меня спрашивали, действительно ли документы на столь небольшую сумму подписывает сам директор в центральном правлении; об этом я. уже думал, потому что по собственному неприятному опыту знал, что обычно достаточно подписи управляющего отделением. Я поднял этот вопрос, и меня заверили, что хотя действительно чаще всего такие бумаги рассылают отделения банка, нередко они приходят и из центрального правления. Поскольку офицер, добывший это письмо, имел связи в правлении, мы решили, что вряд ли немцы так уж досконально разбираются в наших бюрократических тонкостях, и в конце концов, хотя сумма и невелика, отец майора Мартина явно лицо значительное. Это письмо составил для нас лично мистер Уитли Джонс, генеральный директор «Ллойдс банк», дал отпечатать в канцелярии и подписал. Документ выглядел следующим образом:

Почти каждой высадке союзников в Европе во время второй мировой войны предшествовала операция, имевшая целью отвлечь внимание врага от места и времени действительного десанта. В случае «Оверлорда» — высадки главных сил англо-американцев в Нормандии — проводилась не одна, а целая серия таких операций.

В мае 1944 года важная персона прибыла в Гибралтар на личном самолете премьер-министра. По крючковатому носу, пронзительному взгляду и прямой выправке почетный караул на маленьком аэродроме сразу узнал фельдмаршала Бернарда Лоу Монтгомери. Похоже, он явился то ли инспектировать войска, то ли командовать высадкой во Франции или в Испании. Четко отдав честь, он укатил в зеленом бронеавтомобиле. По пути в резиденцию губернатора, именуемую Монастырем, командующий благосклонно кивал в ответ на приветственные крики солдат: «Добрый старый Монти!»

В Монастыре фельдмаршала встретили сдержанными овациями, после чего он скрылся за усиленно охраняемым входом. О присутствии высокого начальства стало известно резиденту испанской разведки на «Скале», как именуют Гибралтар англичане. Этот резидент был известен контрразведке как агент-двойник. Как и ожидалось, при первом известии о прибытии Монтгомери шпион не преминул доложить своим немецким хозяевам, что знаменитый полководец посетил средиземноморский бастион Великобритании.

В генеральном штабе в Берлине сделали вывод: семь немецких дивизий необходимо оставить на юге Франции, хотя фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий войсками на побережье Ла-Манша, настойчиво требовал подкреплений. Возможно, Монти приехал просто отдохнуть в Гибралтар, но скорее всего его цель иная.

Фельдмаршал Герд фон Рундештедт, главнокомандующий немецкими войсками на Западе, в числе немногих заподозрил, что поездка Монти — просто обманный трюк. Но и он не догадывался, что в Монастыре был вовсе не Монтгомери.

Человеком в фельдмаршальском мундире был двойник, капитан Мейрич Эдуард Джеймс из армейской финансовой службы. Его обнаружили, когда он изображал Монти в любительском спектакле в Лестере.

Поездка в Гибралтар была лишь одним из множества мероприятий с участием Джеймса. Его часто можно было видеть в школе имени герцога Йоркского в Суингейт-Даун близ Дувра. Поскольку этот город кишел шпионами, можно было быть уверенными, что Берлину известно о каждом шаге Монти, вплоть до того, сколько раз он чихнул или отставил тросточку.

Это опереточное представление, именуемое операцией «Фортитьюд», то есть «Сила духа», служило одним из прикрытий для плана «Оверлорд» — вторжения на Европейский континент. То была лишь одна из граней гигантского плана, продуманного и исполненного настолько четко, что его можно считать величайшим надувательством в истории. Никогда прежде столь масштабные усилия по дезинформации противника не играли такой важной роли в военных действиях. И успех плана превзошел самые оптимистические ожидания.

Действительно, многие посвященные впоследствии подозревали, что некая высшая сила побудила немецкое верховное главнокомандование признать все источники ложной информации абсолютно надежными. Если и существовал такой источник над источниками, его тайну никто не раскрыл и, видимо, не раскроет. Однако и то, что нам известно о сложном замысле операции, о взаимодействии ее многочисленных ответвлений, достаточно увлекательно.

В начале 1944 года высокопоставленный немецкий офицер, размышляя, когда же начнется вторжение, записал в своем дневнике: «Приблизительная подсказка содержится в заметке из лондонской «Таймс», очевидно, как-то проскочившей мимо внимания цензуры. Там говорится, что правительство США выплатит компенсацию фермерам за ущерб, причиненный танковыми учениями. Значит, вторжение будет не раньше середины апреля».

В начале апреля нацисты угрожали открыть шлюзы в Голландии и затопить всю прибрежную равнину, если союзники попытаются высадиться там.

То, что руководители союзной разведки выиграли схватку, отчаянно блефуя, подтверждается явно несообразной дислокацией немецких войск. Сам Роммель ожидал удара на побережье Па-де-Кале, где в самом узком месте торпедный катер пересекает пролив за несколько минут. Другие немецкие дивизии без всякой пользы оказались связанными на юге Франции, в Италии и даже на побережье Бискайского залива.

Целая группа армий — Первая американская — была создана на бумаге исключительно для того, чтобы окончательно запутать немецких разведчиков и подтолкнуть их к выводам, к которым они никогда не пришли бы в менее запутанных обстоятельствах. Одним из «командующих» этой мифической боевой единицей был генерал-лейтенант Лесли Макнэйр.

Единственной целью Первой группы армий, штаб которой беззаботно терял документы с грифом «секретно» и «совершенно секретно», было убедить Гитлера, что главный удар союзники нанесут в районе Кале, как и предполагал Роммель. Для пущей важности 2-я канадская пехотная дивизия со штабом в Дувре была объявлена входящей в состав Первой группы армий. Ее солдаты с кленовыми листьями на нарукавных нашивках проводили учения на полях Кента.

Немецкой разведке было известно, что канадцы расквартированы в графствах Суссекс и Суррей. Знали немцы и то, что из этих закаленных бойцов империи отбирали командос для кровавого рейда на Дьепп в 1942 году. Все указывало на то, что канадцы готовятся ударить через пролив еще раз в том же месте.

От десяти до пятнадцати дивизий вермахта были сосредоточены против возможного плацдарма в районе Па-де-Кале. Они ждали… и ждали.

Как выразился Черчилль, врага нужно было заставить поверить, что союзники «высадятся не там и не тогда». Для этого, продолжал он, понадобилось «очень много думать и очень много делать».

Система введения противника в заблуждение накануне дня Д состояла фактически из двух планов. План «Бодигард» («Телохранитель») был направлен на то, чтобы вынудить противника принять ошибочные стратегические решения. Второй план, «Фортитьюд», носил скорее тактический характер: ввести противника, когда скрывать приготовления уже станет невозможно, в заблуждение относительно времени и места удара и численности союзных сил.

«Бодигард» был составлен англичанами, но предполагал действия также со стороны американцев и русских. Он был основан на принципе, что из правильных посылок можно сделать ошибочные выводы, и суть его заключалась в хитроумном подборе правдоподобных фактов, преподнесенных так, чтобы подтолкнуть к определенным выводам. «Правда, — философски рассуждал Черчилль, — требует лжи в качестве телохранителя».

Место высадки союзных войск было определено за год до начала. До того КОССАК (штаб верховного главнокомандующего союзными силами) целых полгода изучал побережья европейских стран. Разумеется, планы хранились в строжайшем секрете. До конца апреля 1944 года всего несколько сот союзных офицеров знали время и место дня Д.

Существовало семь способов, посредством которых немцы могли узнавать, что происходит в Великобритании накануне вторжения:

Воздушная разведка.

Перехват радиосвязи союзников.

Допросы пленных солдат и участников движения Сопротивления в Европе.

Донесения дипломатов и шпионов из Ирландии и других нейтральных государств.

«Утечки» и болтовня нейтральных дипломатов в Лондоне.

Действия немецких шпионов в Англии.

Рейды разведывательных групп на побережье Англии.

Союзников не особенно волновали шпионы и даже разведгруппы, потому что немецкая шпионская сеть в Англии уже была разгромлена. Из попыток забрасывать агентов на парашютах или с подводных лодок ничего не вышло. Разведка с воздуха вообще не принималась всерьез.

Более того, один из шпионских самолетов Геринга избавлял разведку союзников от лишней писанины. Часто замечаемый над Кентом и устьем Темзы, он фотографировал то, что и следовало показывать немцам: канадских солдат, мифические части Первой группы армий и сотни абсолютно бесполезных малых десантных катеров (они не в состоянии были пересечь пролив) в Темзе, на рейде Даунс и в юго-восточных портах.

Было приказано стрелять по любопытствующему самолету, но не попадать в него, чтобы он прилетал снова и снова. День за днем немецкий летчик делал нужные союзникам снимки.

Ключевую роль в обмане играла радиосвязь. Немцы придавали огромное значение прослушиванию радиообмена союзных частей в Англии, пытаясь определить их численность и дислокацию. Потому в штабе союзников было решено сделать радио главным средством сокрытия своих замыслов. Идею подал полковник Джон Бивен из английского военного министерства. Он предложил, чтобы специально созданные подразделения связи имитировали по указанию разведки радиообмен между сухопутными частями, готовящимися к высадке. В эфире появились штабы несуществующих дивизий и объединений.

По радиосигналам получалось, что Первая американская группа армий, сосредоточенная в Восточной Англии, готовится нанести удар через Па-де-Кале. Вымышленная группа включала несуществующую 14-ю американскую армию и реальную 4-ю английскую, но совсем в другом месте.

Далее сигналы поступали по радиорелейной линии из района Портсмута в Кент, а там излучались в эфир, скрывая тот факт, что настоящий штаб Монтгомери размещался под Портсмутом.

Радиоигра позволила представить дело так, что две армии второго эшелона — 1-я канадская и 3-я американская — входили в состав первого эшелона войск, высаживающихся на берегу Па-де-Кале. Чтобы еще сильнее напугать немцев, им было позволено узнать, что этой группой армий командует генерал Джордж Паттон — «форменный головорез».

Обманные действия включали также работу агента-двойника ND-98, который служил и немцам, и американцам. Он посылал немцам ложные сообщения о том, что высадка откладывается из-за «недопоставки десантных кораблей» и вследствие этого войска грузятся в портах Ла-Манша на транспорты и перевозятся в Средиземное море, где нанесут удар по «мягкому подбрюшью Европы». Авиационная разведка подтвердила, что имеет место массовая погрузка войск на транспорты во многих портах от Саутгемптона до Плимута. Оставалось только догадываться, направляются ли они на другой берег пролива или в Средиземноморье.

Французское движение Сопротивления также получало по радио ложные указания о выполнении диверсий на коммуникациях в районе Па-де-Кале, что еще более утверждало немцев в убеждении, что высадка состоится именно там.

Один из самых сложных элементов радиоигры основывался на открытии, что путем скрупулезного анализа можно установить, какие указания содержатся в немецких передачах, и тем самым довольно точно определить их тактические и стратегические планы. Сделав допущение, что немцы используют те же методы при анализе передач союзников, англо-американские специалисты по ведению психологической войны вели вымышленные передачи, которые должны были подсказать противнику неверные выводы.

По мере приближения дня Д активизировалась операция «Фортитыод». В районе Данджесса, близ Дувра, временно притопили на мелях мелкие секции «Малберри» — много старых барж и пароходов, из которых собирались изготовить волнолом на открытом побережье Нормандии.

Этот макет, находившийся напротив Булони, был еще одним «неопровержимым признаком» того, что союзники намерены атаковать в этом месте. Той же цели служили ложные десантные катера и ложные макеты танков, большей частью резиновые. Если выпустить воздух из такого «танка», двое человек могли легко перенести его в другое место.

Из резины надули множество грузовиков, артиллерийских тягачей, десантных и высадочных катеров. Несколько человек, несколько грузовиков с резиновыми макетами и много воздуха — вот вам и видимость мощного танкового корпуса с тылами, сосредоточенного для вторжения. Вся эта бутафория выглядела так убедительно, что многие англо-американские фотокорреспонденты принимали ее всерьез.

Взвод саперов въезжал в тихий лесок на юго-востоке Англии и за пару часов прокладывал колонный путь к близлежащему шоссе. Грузовики разъезжали туда-сюда, оставляя многочисленные следы. Дорогу перегораживали блокпостом и ставили военную полицию.

Все это было лишь очередным гигантским надувательством, но с воздуха лесок казался местом сосредоточения войск, готовящихся к наступлению. Слухи, пущенные в соседних деревнях, удачно дополняли картину.

Необычайное оживление отмечалось на утесах между Фолкстоном и Дувром, Хайтом и Димчерчем и близ Данджесса. Немецкие летчики доносили, что видели насосные станции. Для чего? Ясное дело, чтобы качать бензин по дну моря на плацдармы, захваченные на том берегу Па-де-Кале.

Немцы все это видели, потому что английская авиация позволяла им это видеть. Немцы видели макеты планеров на прибрежных аэродромах, но до настоящих планеров на взлетных площадках Уилтшира и Оксфордшира их не допускали. Люфтваффе могли фотографировать макеты десантных катеров в устье Темзы, но не настоящие корабли, стоявшие на якоре в устье реки Фал и в Бристольском заливе.

Разведывательным самолетам не удавалось проникнуть на западное побережье Шотландии, где базировались крупные боевые корабли, или в районы сосредоточения войск близ Портсмута и Саутгемптона, плотно закрытые зенитной артиллерией и истребителями. Весь штаб экспедиционных сил, включая разработчиков плана «Фортитыод», переехал из шумного Буши-парка в Лондоне в уютный лесок под Портсмутом.

Для привлечения люфтваффе создавались также ложные аэродромы. По ночам светились якобы посадочные огни в полях, где никого не было, кроме овец и коз. Громкоговорители разносили вокруг грохот сотен разогреваемых мощных двигателей — на радость вражеским шпионам, которые вполне могли сидеть в близлежащем пабе.

В довершение этой какофонии над фашистскими позициями летали воздушные шары или легкие самолеты с магнитофонами и усилителями, пугая противников звуками приближающейся могучей воздушной армады. В Ла-Манше плавали ящики со специальной аппаратурой, дававшей засветки, похожие на эскадры кораблей, на экранах радиолокаторов.

Английские разведчики в Швейцарии, Испании, Португалии и Швеции начали сотнями скупать в магазинах автомобильные карты «Мишлен» № 51, где для довоенных туристов изображались дороги и достопримечательности департамента Па-де-Кале.

Позднее стало известно, что немецкий агент в Лозанне доложил о столь необычном интересе к географии.

УСС, возглавляемое генерал-майором Уильямом Донованом по прозвищу Дикий Билл, естественно, внесло немалый вклад в эти обманные мероприятия. В одной из операций женщину из Лондона, подозреваемую в шпионаже на немцев, двух бойцов голландского Сопротивления и нескольких американских разведчиков использовали для того, чтобы создать у Гитлера впечатление о подготовке высадки в Голландии.

С большим шумом в Лондоне снимали документальные фильмы о Голландии, на радио набирали дикторов, говорящих по-голландски, а в магазинах скупали открытки и фотографии с видами Нидерландов — как это делалось и по отношению к району Кале. К сожалению, для успеха требовалось заставить и доблестных голландских подпольщиков верить, что на плоские берега Нидерландов будет высажен десант. Один такой боец Сопротивления, сброшенный на парашюте в родную страну, был схвачен нацистами и после пыток расстрелян.

Чтобы действовать на нервы завоевателям Франции, Эйзенхауэр с конца мая беспрерывно отдавал по радио приказы подпольщикам. Он требовал, чтобы организации Сопротивления пристально следили за оккупантами и вели учет, что делал каждый немец на захваченной земле.

Ответвление «Фортитьюд» под кодовым названием «Колумба» имело в общем те же цели. Оно основывалось на страстном желании британских голубятников внести вклад в победу союзников. Многие из них обратились с предложением своих услуг к американским разведчикам в Лондоне. Они утверждали, что голуби, обученные возвращаться в свои голубятни, могут использоваться для доставки информации из Европы. Американцы не были в этом уверены, но, чтобы не обидеть патриотов-голубятников, согласились принять их помощь. Операция была названа «Колумба» (порода голубей).

Было решено сбрасывать птиц на парашюте в Северо-Западную Францию, Бельгию и Голландию, где широко распространено разведение голубей. Птиц выпускали парами с запиской, в которой говорилось, что, если их отпустить, они вернутся в Англию, и с ними можно передавать информацию союзникам.

Сотни птиц были сброшены над Европой. С сообщениями вернулись только пять или шесть, причем для союзной разведки эта информация не представляла никакого интереса. Операция «Колумба» была признана неудачной. Так ли на самом деле?

Немцы выловили несколько сброшенных голубей и определили по карте, что все они были десантированы к северу от реки Сомма и линии Амьен — Абвиль. Все это было сочтено лишним доказательством, что союзники будут высаживаться в районе Кале.

Люди из разгромленного абвера Канариса своим противостоянием Гиммлеру также играли на руку союзникам. Они нанесли на каргу тридцать несуществующих англо-американских дивизий, пытаясь дискредитировать разведку Гиммлера перед Гитлером и верховным главнокомандованием. При этом они надеялись, что тем самым приближают конец войны.

Эти несуществующие дивизии немцы продолжали принимать в расчет до осени 1944 года, что в огромной степени способствовало успеху операции «Фортитьюд», хотя союзная разведка в то время об этом не знала. Этот факт подтвердил после войны генерал барон Гейр фон Швеппенбург, командовавший в начале 1944 года танковой группой «Запад». Он должен был так расположить свои танковые дивизии, чтобы они могли отразить вторжение, но так и не смог получить от армейской разведки точных сведений ни о планах англо-американцев, ни о дислокации их бронетанковых соединений, изготовившихся к удару.

Чем ближе становился день высадки, тем большие обороты набирала запущенная английскими разведчиками машина обмана. Они завалили своих немецких коллег таким неимоверным количеством ложной, правдивой, полуправдивой и необъяснимо противоречивой информации, что враг просто физически был не в силах с ней разобраться.

Специально в единичных экземплярах печатались книги, содержавшие такие материалы, которые никак не должна была пропустить цензура. В общедоступных и технических журналах помещались статьи с описанием новой или разрабатываемой союзниками боевой техники. В других статьях подробно анализировались методы обучения и техническое оснащение десантируемых войск. Специалисты на страницах периодических изданий ожесточенно спорили, где и когда начнется вторжение.

Выпускались сотни прекрасно исполненных карт и схем, тысячи фотографий якобы имеющей место боевой подготовки. В Ирландскую республику вдруг стали поступать письма от родственников, живущих в Великобритании, в которых содержалась масса сведений, казавшихся правдоподобными немецким агентам. При этом там и сям виднелись вымаранные фразы, доказывавшие, что письма прошли военную цензуру.

Были сняты запреты на передвижения, и в республику массами стали прибывать ирландцы, работавшие в Англии, которых шпионы жадно выслушивали. Вряд ли где бы то ни было разведчикам досталась такая доля, как немецким агентам в Дублине, которым приходилось просеивать горы фактов и передавать их в Берлин, пользуясь крохотными рациями. И при всем при том настоящие секреты — порт «Малберри», «Плутон» и т. п. — так и не стали известны немцам.

До середины апреля главнокомандующий немецкими силами на Западе фон Рундштедт и командующий группой армий Б Роммель продолжали накапливать войска в районе Па-де-Кале и к северу от Сены, тогда как в Нормандию никаких подкреплений не направлялось. 20 апреля воздушная разведка донесла, что немцы наконец-то начали сооружать противодесантные препятствия на пляжах Нормандии.

В союзном штабе было забеспокоились, но вскоре выяснилось, что такие же препятствия устанавливаются в Бретани и на берегу Па-де-Кале. В конце апреля — начале мая в Нормандии появилось большое количество войск и техники.

Поначалу казалось, что операция «Фортитыод» провалилась. Но это было не так. Гитлер нюхом почуял истину, но Роммель по-прежнему был убежден, что удар последует между Гавром и Дюнкерком. Уверенный, что союзники высадятся в Нормандии и на полуострове Котантен, Гитлер приказал направить подкрепления в этот район. Тем не менее основная масса немецких сил оставалась на побережье Па-де-Кале.

Порты переполнены настолько, что вот-вот лопнут, боевой техникой, которая за ночь должна быть переброшена на континент, говорил 18 мая в пропагандистской передаче из Берлина на английском языке военный комментатор доктор Гаральд Янсен, комментируя ход военных приготовлений в Англии. Он считал, что только на юге Англии сосредоточено не менее шестидесяти союзных дивизий[24].

С 1 июня авиация союзников с нарастающей силой наносила удары по тактическим целям между Кале и Гавром, уничтожая артиллерийские батареи и доты на побережье. Чтобы не дать немцам обнаружить флот вторжения, уцелевшие радиолокационные станции между Шербуром и Гавром забивались помехами. 105 английских самолетов и 34 корабля участвовали в трех отвлекающих операциях: «Глиммер» у Булони, «Тэксабл» у мыса Антифер и «Биг драм» у Барфлёра. 8 июня вскоре после наступления темноты восемнадцать кораблей прошли у мыса Антифер, севернее Гавра, буксируя огромные аэростаты, создававшие засветки, имитировавшие линкоры и крейсеры на экранах немецких радиолокационных постов, которых имелось более сотни от Бреста до острова Боркум в Северном море.

Сверху эскадрилья тяжелых бомбардировщиков разбрасывала тонны фольги, сводившей с ума немецкие радиолокаторы. Самолеты ходили по кругу, постепенно приближаясь к французскому побережью и тем создавая впечатление, что в Ла-Манше движется огромный конвой.

Такую же операцию корабли и самолеты провели у Булони. Тем временем бомбардировщики ходили кругами над Ла-Маншем, создавая впечатление, что вот-вот начнется авиационная подготовка высадки. В грех районах на парашютах сбрасывались манекены, чтобы немцы приняли их за воздушный десант. Все эти маневры принесли полный успех и дали союзным войсками возможность закрепиться в Нормандии, пока немцы не разобрались, что же происходит в действительности.

Началась следующая стадия операции «Фортить-юд». Теперь нужно было убедить немцев, что высадка в Нормандии носит вспомогательный характер, а главный удар все-таки будет нанесен через Па-де-Кале. Конвои двигались на север мимо разгромленных немецких радиолокационных постов, а ложный радиообмен создавал впечатление, что все они поддерживают связи со штабом в Дувре. Английские штурмовики, атакуя позиции ракет «Фау-1» в районе Па-де-Кале, заодно обрабатывали и береговые батареи.

Даже 20 июня Роммель еще ожидал удара со стороны Па-де-Кале. Семь дней спустя союзники полностью овладели полуостровом Котантеи с портом Шербур.

На протяжении нескольких недель Рундштедт был убежден, что высадка в Нормандии носит отвлекающий характер. Активные радиопереговоры таинственной Первой группы армий, несомненно остававшейся в Англии, укрепляли эту иллюзию фельдмаршала. Тем временем в июле во Франции незаметно развернулась настоящая 12-я группа армий.

Уже много педель шли бои в Нормандии, а немцы никак не решались ослабить оборону Па-де-Кале, наоборот, перебросили туда две дивизии с русского фронта. Около двадцати фашистских дивизий были привязаны к этому району в начале вторжения, исход которого зависел от того, что немцы не будут усиливать свою группировку в Нормандии.

Когда до немцев наконец-то дошло, что вторжения через Па-де-Кале не будет, операция «Фортитьюд» вступила в третью стадию: требовалось показать силы союзников в Нормандии гораздо большими, чем на самом деле. На ложные пункты выгрузки доставили множество надувных танков и десантных катеров. Среди авторов этого плана был майор Базил Спенс, впоследствии составивший проект восстановления разрушенного немецкой бомбой собора в Ковентри.

На Нюрнбергском процессе фельдмаршал Вильгельм Кейтель признал полный провал немецкой разведки в отношении обманных мероприятий по плану «Фортитьюд».

«Вторжение в Северную Францию, — свидетельствовал он, — ожидалось с весны 1944 года, как только позволит погода. О высадке в Нормандии донесение поступило вовремя, но была объявлена лишь обычная тревога, как уже было десятки раз до того — из-за постоянных налетов командос немецкие войска уже привыкли к подобным тревогам… Немецкой военной разведке не было известно ничего об истинном размахе военных приготовлений союзников. Когда транспорты с войсками уже были в виду берега Нормандии, высшая степень тревоги объявлена не была, войска во Франции получили лишь приказ о приведении в боевую готовность…»

После войны союзники обнаружили в архивах штаба немецкого флота досье, в котором содержалось не менее 250 донесений агентов о сроках и месте высадки. Только одно из них, от французского полковника в Алжире, оказалось достоверным, но его спокойно подшили вместе с другими. Большинство агентов сообщали, что вторжение состоится в июле в районе Па-де-Кале.

«По моей оценке в то время, — писал английский специалист по психологической войне Джон Бейкер Уайт, — операция «Фортитьюд» оказалась успешной на восемьдесят процентов, и того же мнения я придерживаюсь и ныне. Это была величайшая операция в истории войн, и другой такой, возможно, не будет».

Особой формой дезинформации является использование сфабрикованных документов и фальшивок с целью убедить неустойчивую часть общественного мнения в злокозненных намерениях противника. Советы часто прибегают к такой форме дезинформации, и в их разведке существует целый отдел, занимающийся подготовкой таких фальшивок и их запуском в обращение. Основной целью при этом служит правительство США, а объектом фальшивок — малоискушенные народы Азии и Африки.

Фальшивые документы служат для того, чтобы настроить общественное мнение в направлении, нужном их авторам, или посеять враждебные своему против нику настроения. Естественно, наиболее убедительными выглядят те фальшивки, которые подделаны под официальные документы. Во время волнений в Тайбэе, столице. Тайваня, в мае 1957 года толпа леваков, ворвавшаяся в здание американского посольства, захватила хранилище секретных документов и по всюду разбросала бумаги. Несомненно, эти события вдохновили Советы на то, чтобы в последующий пери од развернуть кампанию дезинформации против США. Теперь можно было представить общественности сенсационные «документы», якобы захваченные в американском посольстве. Они были изготовлены на настоящих бланках государственного департамента, видимо, попавших в руки Советов после разгрома посольства. Поэтому они имели вполне достоверный вид.

Такая кампания была направлена на подрыв доверия между США и китайскими гоминьдановцами путем «разоблачения» американского заговора, имевшего целью убийство Чан Кайши и его сподвижников. Средством распространения фальшивки послужила серия статей, опубликованных с подачи Советов в индийском англоязычном еженедельнике «Блитц», имевшем широкое хождение в азиатских странах. Здесь приводится одна из этих статей с приложением сфальсифицированных документов.

ПЕРЕВОРОТ… ВАРИАНТ 3:

НЕПРЕДУМЫШЛЕННОЕ УБИЙСТВО

Гонконг. Вслед за сообщением («Блитц» от 14 сентября. С. 7) о том, что американский посол на Тайване Карл Рэнкин попал в неприятное положение из-за утраты чрезвычайно важных документов при разгроме посольства в ходе майских волнений в Тайбэе, мы теперь располагаем возможностью опубликовать некоторые из этих документов, носящих сенсационно заговорщицкий характер.

Первые из этих документов, фотокопии с которых приводятся ниже, представляют собой копии телеграмм американского посольства под исходящими номерами 508 и 561, где речь идет явно о заговоре американцев, направленном на ликвидацию генералиссимуса Чан Кайши, президента «националистического» Китая, либо путем дворцового переворота (вариант № 1), либо путем убийства, замаскированного под несчастный случай (вариант № 3).

Эти документы, включая секретные материалы из шифровального отдела, были потеряны в ходе антиамериканских волнений в Тайбэе 24 мая, когда толпы разъяренных китайцев ворвались в здание посольства.

Агентство Ассошиэйтед Пресс в сообщении от 26 июня 1957 года признало факт утраты секретных документов в ходе волнений, по поводу чего государственный департамент США проводит специальное расследование.

Считается, что знаменитая телеграмма Циммермана послужила толчком к вступлению США в первую мировую войну. Циммерман, статс-секретарь министерства иностранных дел Германии, в начале 1917 года направил телеграмму немецкому посланнику в Мексике, в которой излагался план неограниченной подводной войны, что вынудило бы американцев объявить войну Германии, и предлагалось побудить Мексику выступить на стороне немцев. Мексику следовало вознаградить за это возвратом «потерян них территорий Техаса, Аризоны и Нью-Мексико». Шифрованный текст телеграммы был отправлен по американской правительственной линии связи, поскольку президент Вильсон предложил немцам пользоваться ею, понимая, что немецкие сообщения будут касаться поддержки сторонников мирной политики, которых в США в 1916 году было еще очень много.

В помещении № 40 штаба военно-морской разведки в Лондоне группа криптоаналитиков под руководством знаменитого адмирала Холла уже давно перехватывала и читала немецкие дипломатические и военные депеши; именно эти специалисты расшифровали телеграмму Циммермана и передали ее огнеопасное содержание американскому госдепартаменту для вручения президенту Вильсону. В приводимом отрывке рассказывается, что происходило в помещении № 40 в то утро, когда была перехвачена телеграмма Циммермана.

Первый в утренней смене документ в патроне пневмопочты скатился в проволочную корзину с не более громким грохотом, чем обычно. Дежурный офицер военно-морской разведки открутил крышку патрона и осмотрел перехваченную немецкую телеграмму, в которой на первый взгляд не было ничего необычного. Увидев, что шифр не морской, он отнес бумажку в политический отдел во внутреннем помещении и тут же забыл о ней. На телеграмме стояла дата 17 января 1917 года. Война шла уже тридцать месяцев, поглощая неслыханные жертвы и никому не принося победы.

Во внутреннем помещении под невинным названием «помещение № 40», самом засекреченном во всем Уайтхолле, в то утро дежурили двое штатских, привлеченных к криптографической работе. Одним из них был преподобный Уильям Монтгомери, высокий седовласый сорокашестилетний богослов, другим — Найджел де Грей, молодой редактор тридцати одного года от роду, работавший в издательстве «Хейнеман». Они не подозревали, что присутствуют при историческом событии. Де Грей разгладил листок, заполненный группами по четыре и пять, иногда по три цифры. Можно ли было догадаться, что в этих бесстрастных цифирках содержится ключ к исходу войны? Де Грей обратил внимание лишь на необычайную длину документа — не меньше тысячи групп, прикинул он.

Это серое утро было холодным, как судьба Британии, призрачным, как ее надежды в третью зиму войны. Немыслимые потери на Сомме — шестьдесят тысяч англичан убито и ранено за один безумный день, а всего в пятимесячной битве пало свыше миллиона союзников и немцев, и никто не продвинулся ни на шаг. Линия Гинденбурга так и не прорвана. И вся война идет таким образом, целые полки утекают, словно вода, полмиллиона человек только под Верденом, и ни одна сторона не может добиться решающего преимущества, но и разойтись противники не в состоянии, словно два лося, сцепившихся рогами. И вот Франция обескровлена, Россия гибнет, только что вступившая в войну Румыния уже разгромлена.

И враг не в лучшем положении. Немцы живут на картошке, в армию забирают пятнадцати летних, трещины, появляющиеся в прочном здании империи, заделывают самыми жестокими мерами. Немецкие мирные предложения, сделанные несколько недель назад, были пустой отговоркой, рассчитанной на отказ, чтобы генеральный штаб мог призвать собственных граждан и готовых отложиться австрийцев к новым жертвам. В помещении № 40 подозревали, что именно это было целью, потому что не видели никаких признаков того, что германское руководство рвется к конечной победе в меньшей степени, чем союзники.

У Англии еще оставалась решимость, но уже не было денег и, что гораздо хуже, новых идей. Вновь назначенные командующие буксовали на месте; они не ставили под сомнение необходимость продолжать наступление на Западном фронте, спорили лишь о том, в каком месте биться головой о стену. Никаких перспектив не было видно.

Монтгомери и де Грей рассматривали плотные ряды цифр, которые им предстояло перевести на понятный язык. Они не ожидали ничего, кроме очередных нудных рассуждений на тему мирных переговоров, каких уже насмотрелись в перехваченной корреспонденции между Берлином и Вашингтоном. Это было любимым коньком президента Вильсона. Упорно желая прекратить войну, он пытался навязать компромисс воюющим сторонам, не понимая, что ни те, ни другие не пойдут ни на какие уступки. Берлин продолжал заигрывания, чтобы сохранить нейтралитет США. Эта переписка нервировала союзников. От Америки им нужно было не посредничество, а огромная, свежая, необузданная сила. Ничто другое не могло вывести войну из тупика. Оружие, деньги, корабли, солдаты — все, в чем нуждались союзники, в Америке имелось в изобилии, но Вильсон не двигался с места. Этот проповедник в пенсне невозмутимо поучал тех и других, как им надлежит себя вести. Похоже, ничто не в силах было стронуть американцев, пока Европа не будет истощена до последней крайности.

Де Грей скользнул взглядом по верхней группе цифр в послании: 13042. Значит, это вариант 13040 немецкого дипломатического шифра. Он обратил на это внимание Монтгомери, который отпер сейф и достал оттуда книгу так осторожно, словно это была бутыль с ядом. Хотя на ней не были нарисованы череп и кости, того и другого в истории ее появления было более чем достаточно, потому что для того, чтобы добыть эту книгу, обшаривали морское дно и пролили немало крови[26]. Это был экземпляр немецкой книги шифров № 13040. Затем Монтгомери извлек другую книгу, в которой содержалось все, известное в помещении № 40 о вариантах этого шифра. Кропотливо подбирая и сопоставляя сотни перехваченных документов, они продвинулись в решении этих вариантов и частично воссоздали ключ для случаев, подобных тому, с которым они столкнулись сейчас.

Сначала дешифровщики поискали подпись, по которой можно было судить о характере депеши. Группа из ряда 90000 — 97556 — оказалась третьей с конца в последнем ряду. Такие большие числа при зашифровке обычно оставляют для фамилий или особых, редко употребляемых слов, которые могут следовать после основного кода. Справляясь с прежними расшифровками, Монтгомери и де Грей занялись числом 97556. Послушно, словно по мановению волшебной палочки, оно преобразовалось в фамилию, прекрасно им известную: Циммерман, статс-секретарь министерства иностранных дел Германии.

Вернувшись к началу, они поискали адресат, но вместо фамилии перед ними появились слова: «Совершенно секретно» и дальше: «Лично в руки Вашему Превосходительству». Поскольку депеша была ядре сована в Вашингтон, «превосходительством» должен был быть немецкий посол граф фон Бернсторф.

Пока все обычно, подумали они, но вдруг появилось неожиданное слово — «Мексика». Интересно, зачем немцам понадобилась Мексика, подумали они с возрастающим любопытством, разобрали слово «союз» и затем, к вящему своему удивлению, «Япония», которое вскоре появилось в сочетании «мы и Япония». Дешифровщики обалдело переглянулись между собой. Неужели Япония, одна из держав Антанты, переходит на другую сторону? С обостренным интересом они набросились на шифр, а потом воцарилось полное молчание, только рука быстро выводила буквы. Лихорадочно перелистывались страницы книги шифров, исписанные листки летели в корзину, но все новые и новые слова выстраивались в связный текст и, несмотря на множество пробелов, вырисовывался смысл.

Текст состоял из двух частей, поскольку перехват включал две разные телеграммы. Первая, более длинная и адресованная Бернсторфу, информировала его, что Германия намерена возобновить «неограниченную» подводную войну с 1 февраля, чего союзники давно ожидали и боялись. «Неограниченная война» означала, что подводные лодки могли топить в объявленных опасными зонах любые торговые суда, союзные и нейтральные. Бернсторфу было приказано не уведомлять об этом правительство США до 1 февраля, когда подводники начнут пускать торпеды, как им вздумается. Готовясь к тому, что Америка ответит на такое бесчинство объявлением войны, немцы присовокупили другую телеграмму. Она состояла из 155 кодовых групп и начиналась так: «Из Берлина в Вашингтон. № W-158. 16 января 1917 года. Совершенно секретно. Вашему Превосходительству лично для передачи имперскому посланнику в Мехико надежным курьером».

Депеша немецкому посланнику в Мехико фон Экхарту за № 1 в первоначальной расшифровке выглядела следующим образом:

Дешифровщики едва могли поверить тому, что разобрали. Циммерман сам дал в руки помещению № 40 тот рычаг, которым можно было сдвинуть с места Соединенные Штаты. Мексика была для американцев и местом вложения капиталов, и основным источником беспокойства. За последние три года американцы дважды вторгались гуща с оружием, и в данный момент там действовала двенадцатитысячная армия генерала Першинга. США также очень настороженно относились к Японии. В таких обстоятельствах опереточное предложение Циммермана, выловленное из бесконечного шума в эфире, несомненно, послужит тем зарядом динамита, который взорвет американский нейтралитет.

В телеграмме оставался пробел из тридцати групп, с которыми дешифровщики никак не могли справиться. Им не приходило в голову, что именно он-то и со держал самый взрывчатый материал. Только через несколько недель тяжких трудов они сумели преодолеть это место и обнаружили, что там выражено обещание Германии помочь Мексике «вернуть силой утраченные территории Техаса, Аризоны и Нью-Мексико».

Но и то, что имелось, требовало немедленных действий. Это уже была компетенция НВМР — начальника военно-морской разведки адмирала Холла. Монтгомери поспешил в его кабинет. Он вернулся в сопровождении невысокого краснощекого человека с важной поступью и золотыми нашивками на рукавах. Само присутствие адмирала сэра Уильяма Реджинальда Холла часто побуждало людей к героическим поступкам. Именно такое чувство испытал де Грей, встав с места и молча вручая адмиралу исписанные листки.

— Циммерман, говорите? — пробурчал адмирал Холл, пробегая глазами страницы. Пока он читал, подвижные веки, за которые он был прозван Холл-Мигалка, задергались еще быстрее, маленькая плотная фигура застыла на месте, голубые глаза засверкали в буквальном смысле и даже островки седых волос вокруг розовой лысины встали дыбом. Теперь всем своим видом он напоминал куклу Панча в блестящем мундире.

Холл сразу уяснил: то, что он держит в руках, может в равной степени стать смертным приговором и чудесным избавлением. Только чудо — вступление Америки в войну — могло перевесить смертельную угрозу неограниченной подводной войны, которая, если не противостоять ей, вполне могла оправдать надежды немцев на то, что им удастся перерезать линии снабжения союзников прежде, чем американцы успеют мобилизовать, обучить и доставить войска им на помощь. Вот на что делали ставку немцы.

Холл давно знал, что до этого дойдет, ведь подводная лодка была изобретена вовсе не для джентльменских игр, на которых настаивал президент Вильсон. Требовать, чтобы она всплыла и дала предупреждение, что сейчас будет топить судно, было равносильно тому, чтобы она добровольно совершила самоубийство — ведь жертва могла выстрелить первой. Ему было прекрасно известно, что немцы приняли установленные Вильсоном ограничения вовсе не потому, что прониклись христианской моралью президентских нот, отпечатанных на его личной машинке, а лишь из-за недостаточного в то время количества подводных лодок. С тех пор на верфях Киля денно и нощно строились лодки, пока их количество не было доведено до двухсот. Имея столько волков в океане, Германия могла развязать подводный Верден, надеясь тем самым поставить Англию на колени. Сегодняшняя телеграмма означала, что Германия уже имеет эти двести подводных лодок[27].

— Две недели, — вслух подумал Холл. Через две недели наступит 1 февраля, страшная дата из депеши Циммермана, после которой военная мощь Британии, растянутая от Персидского залива до Ла-Манша и полностью зависимая от снабжения морем, подвергнется величайшему испытанию. «Принудят Англию к заключению мира через несколько месяцев», — хвастливо заканчивалась телеграмма Циммермана. Холл знал, что это не простая похвальба.

Лихорадочно размышляя, Холл попробовал поставить себя на место немцев. Они шли на страшный риск, понимая, что «неограниченная война» может заставить ленивого дракона выползти из пещеры Белого дома. Значит, они рассчитали, что подводные лодки перетопят весь торговый флот быстрее, чем американцы успеют мобилизоваться, а может, американцы не станут мобилизоваться вообще, и тогда игра стоит свеч. Но сам герр Циммерман заботливо вложил в руки Холла доводы, способные убедить американцев.

Холл прекрасно понимал, почему Циммерман послал эту телеграмму. Если Америка ответит на подводную угрозу объявлением войны Германии, нужно создать ей такие неприятности, чтобы она была слишком занята но свою сторону Атлантики. Бесчестный, но разумный ход, и немцы его сделали, указав на Мексику и Японию — двух заклятых врагов, в готовности которых напасть на США можно было не сомневаться. Очень удачный ход! Абсолютно правильный!

Да, действительно, немцы очень умны, размышлял Холл, усмехаясь про себя, но им не хватает самой малости — понимания того, что противник может быть не глупее. Искренне уверенные, что их шифр настолько совершенен, насколько это вообще в человеческих силах — разве он не создан лучшей в мире немецкой наукой? — они не меняли его с первого дня войны, исходя из того, что он не поддается решению. На войне никогда нельзя исходить из чего бы то ни было, думал Холл, прекрасно зная, что все немецкие радиодепеши перехватываются и читаются в помещении № 40.

Эти необычные документы были представлены общественности сразу после окончания второй мировой войны. Ничего подобного им нет во всей истории разведки. Они представляют еще одну грань разведки средствами связи: необходимость избегать любых действий, которые могли бы дать противнику понять, что его шифры и коды взломаны и его депеши читаются. В принципе это означает, что командиры, используя информацию о противнике, полученную путем перехвата и расшифровки сообщений, не должны допускать того, чтобы враг догадался о ненадежности своей связи. Однако в данном случае огромное преимущество, которое США имели и продолжали иметь, читая японские сообщения, обернулось совершенно неожиданной стороной.

Во время избирательной кампании 1944 года генерал Джордж Маршалл написал два письма кандидату в президенты от республиканской партии Томасу Дьюи, сообщив ему, что армейские криптографы раскрыли японский шифр «ультра». Об этом написал редактор журнала «Лайф» Джон Чемберлен в номере от 24 сентября этого года. Целью Маршалла, объяснил Чемберлен, было не допустить использования республиканцами этого факта для нападок на политику президента Рузвельта в период перед нападением японцев на Перл-Харбор. Текст самих писем держался в секрете, пока в декабре 1945 года генерал Маршалл не выступил на заседании комитета конгресса по расследованию событий в Перл-Харборе и не привел там этот текст.

Когда губернатор Дьюи зачитал первые два абзаца первого письма, он прекратил чтение, поскольку, по мнению Чемберлена, «письмо могло содержать материал, уже попавший к нему из других источников, а кандидат в президенты в любом случае не вправе давать пустых обещаний». Маршалл снова отправил письма Дьюи с сопроводительной запиской, в которой освободил губернатора от обязательства о секретности. На этот раз Дьюи прочитал письмо и при зрелом размышлении решил не использовать информацию, которой он располагал, против своего соперника Рузвельта.

Одним из величайших достижений англо-американской фоторазведки во второй мировой войне, о котором пишет Констанс Бабингтон-Смит в своей книге, было открытие немецкого экспериментально го ракетного полигона в Пенемюнде на берегу Балтийского моря, а также пусковых площадок на Атлантическом побережье, с которых немцы собирались запускать ракеты Фау-1 и Фау-2. В то же время и я добывал сведения о Пенемюнде из бесед с несколькими немецкими и австрийскими промышленниками.

Менее известен и еще более интересен другой эпизод из истории фоторазведки, когда в последнем году войны самолеты разыскивали рассеянные и хорошо замаскированные предприятия, где изготовлялись комплектующие для нацистских реактивных истребителей.

Хотя начиная с весны 1944 года почти все крупные немецкие авиационные заводы были настолько разрушены, что их и не стоило больше бомбить, тем не менее реактивные истребители Ме-262 и Ме-163 все чаще появлялись в небе к явному неудовольствию союзных летчиков, и начали составляться планы уничтожения производства этих самолетов. Опять авиазаводы заняли одно из первых мест в списке целей, что породило спрос на нашу дешифровку.

Но теперь все было иначе. Теперь Шпеер[30] осуществлял программу рассредоточения, полный решимости сделать авиационную промышленность неуязвимой. Летом 1944 года, когда моя группа занялась охотой за рассредоточенными авиационными предприятиями, искать пришлось по всей Германии, пользуясь донесениями и отрывочными сведениями о самых немыслимых укрытиях: цеха размещались в сумасшедших домах и шоколадных фабриках, в громадных подземных штольнях, на лесных противопожарных полосах и в туннелях под автострадами. Во всем этом было какое-то ощущение нереальности происходящего, потому что обычные представления о возможном и невозможном пришлось отбросить. Оставалось только ломать голову и докладывать о странных вещах, зафиксированных фотокамерами.

На снимках мы отслеживали рассредоточенные предприятия в долинах Баварских Альп, в силезских деревушках, на Балтийском побережье и польской границе. В 1943 году немцы по привычке красили такие цеха маскировочной краской, что нам очень помогало — сразу видно было, какие предприятия занимаются военным производством. Но Шпеер быстро сообразил, что если ты приспосабливаешь помещение для других целей, то лучшая маскировка — это никакой маскировки. Раз они стали прибегать к более тонким методам, пришлось и нам поступать так же, выискивая самые крохотные намеки: небольшие пристройки, некоторое оживление на транспорте, просто особый вид, присущий производству, которое активно работает — вы же не можете, взглянув на комнату, сразу определить, живут в ней или нет. На аэродромах, где, по слухам, производилась сборка, мы отыскивали «следы» — скопления тонких линий от постоянной езды или хождения: такие тонкие бледные линии появляются в результате отражения света от множества вытоптанных травинок. А раз на летном поле таких линий нет, значит, трава там растет нормально, по ней не ездят и не ходят. Это напоминало детскую игру «шаги бабушки», в которой бабушка старается оглянуться так неожиданно, чтобы застать вас на бегу. Часто мы могли давать заключения только с модальными словами «вероятно» или «возможно», но если уж мы брали на себя ответственность сказать определенно да, в этом месте делают реактивные самолеты, — бомбардировщики быстро сравнивали его с землей, как это было на маленькой обувной фабрике в Вассербурге в Баварии, где нам удалось различить крылья Ме-262. Фабрика была уничтожена, но ее управляющий уцелел, и когда после Дня победы контрольная группа союзников приехала определить степень поражения, он задал лишь один вопрос: «Как вы узнали?»

То обстоятельство, что немцы производили испытательные запуски ракет над территорией Польши (делать это в Германии было слишком опасно), дало возможность польскому подполью, связанному с английской разведкой, наблюдать за их полетами, а в описываемом ниже случае и сделать нечто большее.

Ракету, которую немцы обозначили как А-4, на Западе называли Фау-2. Близна — городок в Польше. Немецкой исследовательской программой руководил генерал Дорнберг. Его заместитель по научной части Вернер фон Браун впоследствии был вывезен в США и стал известен как один из крупнейших ракетчиков.

В том жарком июле 1944 года, хотя надежность А-4 намного повысилась, многие из них еще разваливались в воздухе на высоте около трех километров. Дорнберг предложил фон Брауну выехать в Польшу и «создать наблюдательный пункт на самом полигоне».

Предложение выявлять слабые места конструкции в месте падения ракеты было вовсе не таким самоубийственным, как кажется. «Дорнберг считал, — вспоминает фон Браун, — что ни одна А-4 не доходила целой до земли, поэтому центр зоны падения должен быть самым безопасным местом». Но Дорнберг оказался неправ. Однажды фон Браун стоял на наблюдательной вышке в открытом поле. Секундомер показывал, что ракета, выпущенная из Близны за триста пятьдесят километров, должна вот-вот появиться. Фон Браун взглянул в ту сторону и увидел, что небо прочеркивает тонкая реактивная струя. К своему ужасу, он определил, что ракета несется прямо на него.

«Не успел я упасть ничком, как меня подбросило мощным взрывом и невредимым опустило в ближайшую канаву, — пишет фон Браун. — Ракета упала в трехстах метрах, и просто чудо, что взрыв боеголовки не стер меня в порошок».

Точность наведения А-4 улучшалась. Но не только фон Браун и его помощники наблюдали вблизи за этим прогрессом. То же делали и польские участники Сопротивления. С тех пор, как поляки сообщили о строительстве полигона в Близне, они по указанию английской разведки старались узнать все, что можно, об этом объекте.

Поляки сообщали много полезного, особенно о самолете-снаряде Фау-1, который тоже испытывался в Близне. Но захватить целую ракету, выкрасть немецкого специалиста или хотя бы подобрать обломки сбившейся с курса ракеты полякам оказалось не под силу. Им не хватало оружия и транспорта. Боеспособных мужчин, которые бы не попали в плен к немцам, не были угнаны на работу в Германию или убиты дома, оказалось очень мало. И они были заняты в операции «Бужа» — активных партизанских действиях, предпринятых по приказу эмигрантского правительства в Лондоне в связи с приближением Красной Армии к границам Польши.

Тем не менее некоторые подпольщики следили за районом падения ракет на юге Польши и записывали сообщения местных крестьян. Партизанам было известно о каждом пуске ракет. Но они не могли состязаться с немецкими командами на автомобилях, которые собирали все обломки и уезжали, оставляя лишь пустую воронку. Многие месяцы поляки, уступавшие немцам и в численности, и в вооружении, беспомощно наблюдали, как у них из-под носа увозят добычу.

И вот однажды в конце дня сошедшая с курса А-4 врезалась в песчаный берег Буга у деревни Сарнаки в Варшавском воеводстве. Боеголовка не взорвалась. Немецкая моторизованная часть спешно выехала в район Сарнаки. Но на этот раз группа польских партизан оказалась там первой. Поляки видели, что ракета уцелела, но не имели ни техники, ни времени, чтобы увезти ее до прибытия немцев. Это был самый огорчительный момент с тех пор, как в январе 1944 года они начали поиски.

И тут одного из поляков осенило. Двадцать подпольщиков поднатужились и скатили ракету с берега в мелкую реку. Однако ее было хорошо видно в чистой воде. Поблизости наелось стадо коров. Поляки набросились на них и загнали в реку. Через пять минут появилась немецкая поисковая партия и увидела лишь купающихся в воде коров. Они замутили воду так, что ничего не было видно. Немцы поехали искать ракету в другую сторону.

Ночью поляки вернулись с инструментами, тремя старенькими грузовиками и командой инженеров-подпольщиков. Ракету вытащили из воды и разобрали при свете факелов, накрытых одеялами. Невзорвавшаяся боеголовка представляла большую опасность. В ней содержалась тонна взрывчатки «аматол». Но поляки поспешно работали, зная, что при малейшей оплошности их разнесет на кусочки. Уже перед рассветом три грузовика двинулись в путь с ценным грузом.

Английскую разведку известили по радио, что польские партизаны наконец-то захватили немецкую ракету дальнего радиуса действия. Она была в почти идеальном состоянии. Англичане попросили любой ценой доставить ракету к ним. Каким образом можно вывезти двенадцатитонную, пятнадцатиметровую ракету из оккупированной Польши в Королевский исследовательский авиационный центр в Фарнборо, польские патриоты никак не представляли, но Лондон передал, что работает над решением проблемы.

Наконец, англичане выработали план, который мог бы сработать при условии, что не будет никаких сбоев. От авиабазы Бриндизи в Италии была всего тысяча километров по прямой до Польши. Один раз англичане уже сажали разоруженный бомбардировщик с грузом оружия и припасов для партизан на заброшенный немецкий аэродром в Польше. За десять минут он сел, разгрузился и взлетел; не замеченный немцами, он вернулся в Бриндизи. С этого маленького аэродрома, который поляки называли «Мотыль», англичане хотели забрать ракету. Лондон сообщил, что самолет не сможет пробыть на земле дольше двадцати минут. После этого немцы определенно заметят, что на «Мотыле» что-то происходит.

Поляки согласились, но спросили, какой тип бомбардировщика сможет поднять двенадцатитонную ракету. Вся ракета не нужна, ответили из Лондона, необходимы только важнейшие узла и точные чертежи всего изделия. В течение трех недель польский авиаконструктор А. Коцян снимал эскизы, а другие инженеры отбирали и упаковывали те узлы, которые считали важными.

Утром 25 июля 1944 года английская разведка радировала полякам, что вывоз состоится этой ночью. Под проливным дождем подпольщики доставили ящики к «Мотылю», а четыреста партизан со старыми винтовками и карабинами расположились в лесу вокруг аэродрома. Они знали, что в полутора километрах отсюда расположен немецкий батальон аэродромного обслуживания из четырехсот солдат, а в деревне за три километра стоит кавалерийский эскадрон.

В половине пятого вечера дождь перестал, и поляки с ужасом увидели, как немецкий истребитель садится на мокрую грунтовую полосу, которую они считали заброшенной. Через пять минут сел второй, а тем временем по радио поступило сообщение, что транспортный самолет «Дакота» вылетел из Бриндизи. Немецкие истребители стояли на полосе до сумерек, затем улетели так же внезапно, как появились. Поляки с облегчением решили, что это были обычные тренировочные полеты.

Летная ночь была темной и тихой. Только с востока, где наступали русские, доносился отдаленный гул канонады. Около полуночи послышался гул моторов приближающегося самолета. Поляки бросились к полосе, зажгли посадочные факелы, а в середине полосы зажгли красную стрелку, указывая направление ветра. «Дакота» трижды сделала круг, затем точно села. Коцян забрался в самолет с 50 килограммами важнейших узлов ракеты и точными чертежами. Все это заняло десять минут. «Дакота», не глушившая двигатели, приготовилась к взлету.

Но большой самолет почему-то стоял. Его пневматики застряли в размокшей глине. Шли секунды, и становилось ясно, что в двадцать минут операция не уложится. Моторы ревели во всю мощь, но «Дакота» лишь беспомощно тряслась на земле. Она стояла уже почти час, и летчик предложил выгрузить детали ракеты, спрятать их, а самолет сжечь.

Однако поляки настаивали. Они побежали в соседнюю деревню и принесли лопаты и другие инструменты, прокопали узкие, с небольшим уклоном канавки перед колесами «Дакоты» и забросали их соломой и хворостом. Через полтора часа после посадки «Дакота» сдвинулась с места, разогналась, оторвалась от земли над верхушками сосен и взмыла в небо. «Мы тут же растворились в лесу», — вспоминал один из подпольщиков. Другой добавил: «Немцы были совсем рядом, чуть ли не на расстоянии окрика, но они то ли устали от бесконечной муштры и не интересовались, что происходит у них под носом, то ли не хотели ввязываться в вооруженную схватку с Армией Крайовой… Они не подавали никаких признаков жизни на протяжении всей операции, в результате которой военную тайну первостепенной важности вывезли к их врагам прямо из-под носа».

«Дакота» беспрепятственно долетела до Бриндизи, а оттуда Коцяна с чертежами и деталями доставили в Англию. Поскольку он был единственным технически грамотным человеком в союзном лагере, который видел и изучал всю немецкую ракету, его целую неделю допрашивали в Королевском исследовательском авиационном центре в Фарнборо. Затем ему сказали, что он может остаться в Англии, но он захотел вернуться на родину; ему еще было что делать в Польше.

«Этот смельчак Коцян, — писал Черчилль, — вернулся в Польшу, был схвачен гестапо и расстрелян 13 августа 1944 года».

Однако информация, доставленная Коцяном, вместе с так называемым «кальмарским образцом»[31] позволила союзникам к концу августа, как выразился Черчилль, «точно знать, чего следует ожидать» от «Биг Бена», так прозвали эту ракету дальнего радиуса действия в английской разведке.

Вступив около 1950 года в ядерный век, США столкнулись с перспективой возможности ядерного удара ракет с ядерными боеголовками. В то время эта опасность казалась отдаленной. Но вскоре Советский Союз, а за ним и красный Китай создали мощный ядерный потенциал и средства доставки ядерного оружия. Конечно, подготовку к такому удару можно было проводить в режиме гораздо большей секретности, чем к обычной агрессивной войне, когда мобилизацию огромных людских масс и материальных запасов невозможно скрыть.

Разведка в эпоху научно-технической революции должна добывать жизненно важную информацию о ракетно-ядерном потенциале других стран, и это направление стало ведущим в ее работе. Самолет-разведчик У 2 создавался в 50-х годах прежде всего с целью выявления позиций советских управляемых ракет. Сколько пусковых площадок оборудовали Советы и где именно? За несколько лет до того американские ядерщики, в частности, адмирал Льюис Страусс, бывший тогда председателем Комиссии по атомной энергии, пришли к выводу, что США могут и должны создать технику, способную контролировать любые испытания атомного оружия в атмосфере. В приводимом отрывке из мемуаров он рассказывает, как удалось создать эффективную систему слежения за испытаниями.

1946 году советский делегат в ООН дал понять, что в миролюбивой коммунистической России «очень хорошо известны» принципы использования атомной энергии. Однако эта энергия используется в его стране исключительно в мирных целях чтобы менять течение рек и сносить мешающие горы. Это была приятная новость для мира, смертельно уставшего после шести лет самой опустошительной войны в истории.

Как ни удивительно, мировая общественность по-детски доверяла этим советским заявлениям. Такой образ мышления почему-то восстанавливается после периодов разочарования, вызванных очередным разоблачением советской лжи. Объяснить это явление невозможно. Правда, не все приняли на веру в 1946 году разглагольствования Советов о сугубо мирном характере атомных исследований. И первой усомнилась в этом Комиссия по атомной энергии США.

Члены Комиссии были утверждены сенатом в апреле 1947 года. На первом же заседании была рассмотрена докладная записка, которую я представил коллегам. В записке отмечалось, что мы не располагаем информацией, проводили ли ранее разведывательные подразделения Манхэттенского проекта непрерывное слежение за уровнем радиоактивности в атмосфере. «Это, говорилось в записке, было бы лучшим способом определить, проводят ли другие страны испытания атомного оружия. Надо исходить из того, что любая страна, создавая полномасштабное производство атомного оружия, должна будет хотя бы раз испытать его, дабы убедиться, что оно «работает». Если у нас нет такой системы слежения, следует поднять вопрос о необходимости ее создания, а тем временем незамедлительно приступить к разработке». Предложение прошло единогласно, и председатель сказал, что раз это моя инициатива, я и буду заниматься данной системой.

В то время никто не хотел заниматься слежением, считая это пустой тратой времени, людей и денег. Большинство специалистов были уверены, что создание атомной бомбы непосильно для русской науки и не соответствует имеющемуся промышленному потенциалу Советского Союза. По самой оптимистической оценке, русская бомба не могла появиться раньше чем через пять лет. Разведчики в докладах президенту Трумэну приводили разные даты испытания в России атомного оружия, но никто не называл срока раньше 1952 года. Большинство склонялось к гораздо более позднему времени, а немало было и таких, кто уверял, будто Советы вообще никогда не смогут создать бомбу, так что нечего и беспокоиться.

В мае 1947 года, удостоверившись, что никакой программы слежения у нас не существует, мы сочли необходимым не только разработать соответствующие технические средства, но и определить ответственное ведомство. Разделение ответственности могло создать такую же обстановку безалаберности, как в Перл-Харборе в 1941 году. Но слишком многие проявляли интерес к подобной системе слежения: Объединенный комитет начальников штабов, штабы армии, авиации и флота, ЦРУ, Объединенное управление исследований и разработок, государственный департамент и Комиссия по атомной энергии. Понятно, все вместе они не могли вести проект. У семи нянек дитя без глазу. Кто-то один должен нести полную ответственность.

Дальше мы обратились к военно-морскому министру Форрестолу. Его реакцию, когда он узнал, что у нас нет круглосуточного слежения за возможными русскими испытаниями атомного оружия, легко было предсказать:

— Черт побери! Это нужно делать!

— Что ж, — ответил я, — можно быть уверенным, что на флоте такой системы нет, иначе бы вы знали. Почему бы не спросить Кена Ройялла, есть ли что-то подобное у армии или авиации?

Форрестол поднял трубку и позвонил военному министру Ройяллу. Несколько минут спустя тот ответил, что в его министерстве такого проекта нет и он сомневается, нужен ли он вообще.

— Джим, — сказал я, — раз ни один вид вооруженных сил этим не занимается, наша комиссия возьмет работу на себя. Но тогда нам понадобится покупать самолеты и приглашать летчиков. На это потребуются деньги. И когда мы их попросим, Конгресс узнает, что все это время никто не осуществлял слежения.

Форрестол сразу понял, к чему я клоню. Мы поехали на ленч с министром Ройяллом и продолжили обсуждение.

Вторая встреча состоялась 15 сентября, а на следующий день начальник штаба армии генерал Дуайт Эйзенхауэр возложил ответственность на стратегическое авиационное командование генерала Карла Спаатса. Приказ гласил: организовать и эксплуатировать систему, целью которой является «определение времени и места всех крупных взрывов, которые могут происходить в любой точке мира, и установление не вызывающим сомнений образом, носят ли они ядерный характер».

Подробности этой системы хранились в строгой тайне более десяти лет, пока не начались в 1958 году переговоры с Советами о прекращении ядерных испытаний. В 1947 году у нас имелся опыт первого испытания в Аламогордо в 1945 и двух флотских испытаний на Бикини в 1946 году. На разных расстояниях от точки взрыва снимались показания приборов, но результаты были неубедительными. Важно было производить взрывы, которые комиссия намечала весной 1948 года в районе атолла Эниветок, таким образом, чтобы создать надежную систему определения результатов.

На Новый 1948 год мне позвонили два офицера из штаба генерала Спаатса и сказали, что ВВС не имеют средств на приобретение приборов для программы слежения и что на это требуется около миллиона долларов, причем некоторые контракты надо заключить немедленно, если мы хотим иметь приборы в срок. Поскольку каждый день был на счету, а Комиссию нельзя было собрать, пока ее члены не вернуться из отпуска, я согласился на свою ответственность выделить средства, чтобы обеспечить выполнение контрактов. Комиссия заседала 6 января и утвердила финансирование закупки приборов из своей сметы, к моему большому облегчению.

Следующая серия испытаний под кодовым названием «Сэндстоун» проводилась на Тихоокеанском полигоне, охватывающем несколько атоллов из Маршаллова архипелага. Слежение с помощью приборов оказалось весьма эффективным, и было доказано, что атомные взрывы на поверхности Земли и в атмосфере при определенных условиях обнаруживаются без особого труда.

Даже после этих событий многие продолжали считать нашу операцию ненужной. В конце июня 1949 года подкомитет по атомной энергии Объединенного управления исследований и разработок министерства обороны высказался в том смысле, что деньги, истраченные на программу слежения, можно было с большим толком использовать на что-то другое.

Но 3 сентября того же года не только затраты на операцию, но и выбор ответственных за нее оправдались с леденящей душу точностью. Бывший президент Трумэн так описывает происшедшее:

Перл-Харбор — один из самых разительных примеров ситуации, когда информация имелась полностью и вовремя, но ею либо пренебрегли, неправильно поняли, неправильно объяснили, либо она поступила слишком поздно, чтобы политическое или военное руководство успело принять ответственные решения. Прежде чем осуждать высокопоставленных получателей информации, следует иметь в виду, что избыток противоречащей информации столь же опасен при принятии военно-политических решений, как и ее отсутствие.

Автор приводимого отрывка замечает: «Если наша разведывательная система и прочие каналы поступления информации не смогли точно представить возможности и намерения Японии, то виной тут не недостаток материалов. Еще никогда мы не имели столь полной картины противника. Возможно, в нашем распоряжении никогда уже и не будет такого обилия надежных источников».

Для непосвященного самой известной и увлекательной разведывательной операцией в период, предшествовавший Перл-Харбору, было овладение японскими шифрами, известное как операция «Маджик».

По напряженности сюжета сигналы, полученные в последнюю минуту офицерами, работавшими с этим совершенно секретным источником, не могут сравниться ни с чем. Способность читать эти коды давала США неоценимые преимущества перед противником — вряд ли такое еще раз повторится. Американское военно-политическое руководство могло каждый день читать секретнейшую корреспонденцию между японским правительством и его послами в Вашингтоне, Берлине, Риме, Берне, Анкаре и других столицах мира. Им на стол клали донесения японских военных атташе и тайных агентов в Гонолулу, Панаме, на Филиппинах, в важнейших портах Северной и Южной Америки. Они наперед знали, какие дипломатические шаги замышляет Япония и какие аспекты обороноспособности Америки интересуют японскую разведку. Однако даже такое преимущество — наряду с другими источниками информации, например, донесениями английской секретной службы, воздушной разведки, прослушиванием радиопередач японского флота, радиолокацией и сообщениями американского посольства в Токио, — не избавило Соединенные Штаты от неожиданного удара.

По «Маджик» в последний день было перехвачено четыре депеши. Они именуются так: вводное указание, четырнадцатичастное послание, указание о времени вручения и приказ об уничтожении кодов.

Первая из четырех депеш, известная как вводное указание (исходящий номер из Токио 901), извещало, что японское правительство направляет ответ на американские предложения от 26 ноября:

Беспечность союзников, которая обеспечила немцам внезапность удара, положившего начало битве в Арденнах в декабре 1944 года, в значительной степени была обусловлена, как отмечает Болдуин, провалом тактической разведки. Он подчеркивает важнейшую роль тактической разведки, в которой разведгруппы, проникая на передовую противника, захватывают языков и приводят их для допроса.

В связи с этой катастрофой, однако, встает гораздо более широкая проблема, а именно правильность оценок намерений противника, что относится уже к компетенции стратегической разведки. Мы склонны исключать возможность, что противник будет поступать глупо, вернее, совершать то, что кажется глупым нам, хотя вся имеющаяся информация свидетельствует именно об этом. Несомненно, одной из причин провала нашей разведки перед Перл Харбором было наше убеждение, что японцы не станут бросать вызов всей мощи США, когда могут захватить столько легких и соблазнительных целей, не ставя под угрозу свои стратегические позиции. В случае битвы в Арденнах нам казалось немыслимым, что Гитлер бросит в рискованное наступление войска, которые ему следовало бы беречь для обороны границ самой Германии. Но он поступил именно таким образом.

Битва в Арденнах — хрестоматийный пример того, что следует и чего не следует делать в разведке. В анналах войн она останется замечательным примером обмана и достижения внезапности, причем против значительно более сильного противника, за счет маскировки своих намерений.

Как писал один австралийский журналист, «американская армия стремится наращивать собственную силу и, в отличие от британской, обычно не старается победить за счет использования слабостей противника».

«В области разведки имел место страшный дефицит, который парализовал любое конструктивное планирование в начале войны, — писал позднее генерал Дуайт Эйзенхауэр. — Второстепенную роль разведывательного управления в генеральном штабе старались всячески подчеркивать».

Битва в Арденнах словно прожектором высветила эти недостатки.

Немецкая армия с ее манией секретности и тщательно разработанной системой контрразведки и дезинформации действительно очень затрудняла работу американских разведывательных подразделений.

О формировании немцами 5-й танковой армии ничего не было известно, потому что многие ее дивизии до середины ноября продолжали вести активные действия на разных участках фронта. Разграничительные линии корпусов и армий сдвигались понемногу и незаметно. Части, перебрасываемые с Восточного фронта и других мест или вновь формируемые, получали новые наименования. Широко практиковалась радиоигра, а 6-я танковая армия, наносившая главный удар, не менее трех недель до начала операции хранила полное радиомолчание.

Небольшие подразделения дивизий оставались на передовой так, чтобы их продолжали наблюдать союзники, в то время как основные силы дивизии давно были сняты с фронта (так и поступали, в частности, 2-я танковая дивизия и 12-я танковая дивизия СС). Пехотные дивизии, предназначенные для удара, выводились в районы сосредоточения всего за несколько дней до наступления; во время переходов на исходные позиции опознавательные знаки частей закрашивались и запрещалось зажигать фары. Перед фронтом американцев, в том числе на спокойном участке 8-го корпуса, широко применялась звукоимитация. В течение месяца до наступления каждую ночь громкоговорители воспроизводили шумы гусеничных машин, поэтому, когда за несколько дней до броска они действительно появились в этом районе, американцы уже не принимали всерьез грохот танков и бронетранспортеров.

Несмотря на все эти меры маскировки, признаки подготовки наступления были. Немцы, например, не могли сохранить в тайне существование 6-й танковой армии, которую они формировали с ранней осени. Союзники давно знали о ней, и разведывательные донесения на протяжении недель подчеркивали это обстоятельство и гадали о силе этой армии. Опасность позиций американцев в Арденнах была известна, об этом говорилось, но, как писал подполковник Уилбур Шоуолтер, недостаточно громко. Немцы, как и американцы, направляли на этот участок необстрелянные дивизии или, наоборот, потрепанные в боях для отдыха. Союзникам было известно, что силы противника в Арденнах перед наступлением возросли с трех до более чем шести дивизий[34].

Более серьезным просчетом был недостаточный сбор информации, из-за чего союзники не знали многих вполне очевидных фактов. Тому есть целый ряд причин.

Генерал Сиберт писал:

«Мы, видимо, чересчур полагались на технические средства, особенно на радиоразведку… и… слишком мало проводили поисков боевых частей на передовой. В плохую погоду у нас не было замены воздушной разведки, а когда мы уперлись в укрепления линии Зигфрида, агентам было очень трудно проникать через них, особенно зимой».

Командиры, особенно высших уровней, полностью зависели от расшифрованных радиоперехватов; если немцы хранили радиомолчание, мы почти лишались информации.

Мы страдали не только от того, чего не делали, но и от того, что делали не так, как следует. Режим секретности в войсках почти не соблюдался, а процедуры связи настолько рутинны, что это облегчало немецким разведчикам определение численности американских войск (что они делали с большой точностью).

Важнейшим недостатком было отсутствие активного патрулирования на передовой — азбучная истина, причем этот недостаток с новой силой проявляется в любом военном конфликте с участием американцев. Неспособность проникнуть в тыл врага и приводить «языков», которые на допросе раскрывали бы намерение противника, особенно проявилась в 8-м корпусе, участок которого занимали дивизии, снятые с активных участков фронта; их усталость после боев особенно давала себя знать. А командиры высших уровней не обращали внимания на то, что не проводится патрулирование.

Донесений агентов из тыла врага поступало недостаточно из-за строгих немецких мер безопасности, а напряженность между Управлением стратегических служб и армейским командованием приводила к тому, что и эти сведения проходили мимо боевых частей.

Командиры на фронте не использовали даже ту информацию, что имелась.

Из-за отвратительной погоды разведывательная авиация летала мало, а ночных разведчиков не было вообще. Более того, ценность визуальных наблюдений, в отличие от фотографий, не определяется числом сделанных вылетов или полученных донесений (среди которых много ошибочных), поскольку пилоты и наблюдатели не были обучены распознавать наземные объекты.

Мартин Филипсборн, в то время майор и начальник разведки 2-го полка 5-й танковой дивизии, в «Сводке разведывательных операций с июля 1944 по май 1945 года» писал о «полнейшем провале воздушной разведки». Он рекомендовал проводить обучение летчиков «распознаванию танков и колесной техники».

Взаимодействие между авиацией и наземными войсками также оставляло желать лучшего. В официальной истории войны сказано, что «ВВС должны нести ответственность за первичную обработку данных своей разведки».

Возможно, первопричина кроется в плохой организации; похоже, между авиационными и наземными штабами существует «ничья земля», в которой нет строгого разделения ответственности.

Наконец, полное фиаско потерпели аналитики. Никто из них не сумел предсказать немецкое наступление. Полковник Диксон, начальник разведки 1-й армии, предупреждал об опасности мощного удара немцев незадолго до Рождества. Но он ошибся насчет места: немецкая система дезинформации заставила его поверить, что удар будет нанесен на Ахен, севернее Арденн. Да и насчет времени он был неправ: Диксон ожидал «контрудара» или «контрнаступления» (по его терминологии), когда американцы форсируют реку Рур или овладеют плотинами на ней. Ни Диксон, ни кто-либо другой не смогли правильно оценить силу немецкого удара. К тому же предупреждение Диксона, как и оценки других армейских разведчиков, звучало несколько размыто. У нас принято перестраховываться на всякий случай.

Правильная оценка могла бы сгладить организационные просчеты, принципиальные разногласия, личные трения и недостаток информации. Но этого не было сделано. Подполковник Шоуолтер пишет:

Вальтер Шелленберг, из мемуаров которого взят приводимый отрывок, был начальником иностранного отдела нацистской разведывательной службы[35] — организации, резко отличавшейся от действовавшей на старых принципах немецкой военной разведки, абвера.

«Инцидент в Венло», имевший место в Голландии в октябре — ноябре 1939 года, по уверению Шелленберга, произошел лишь потому, что Гитлер был убежден, что за покушением на его жизнь в том же месяце стоит британская разведка. Гитлер полагал, что, похитив и допросив двух английских разведчиков, сможет узнать правду о замыслах англичан.

До того оперативные контакты между Шелленбергом и английскими разведчиками носили совершен но иной характер. С немецкой стороны это была операция по дезинформации и проникновению в ряды противника. Англичане считали, что имеют дело с антигитлеровской подпольной организацией, но на самом деле это были Шелленберг и его подручные. Немцы хотели, видимо, проникнуть в английскую разведслужбу и выяснить намерения британского политического руководства.

Несколько лет немецкий агент под номером F-479 работал в Нидерландах. Сначала он был политэмигрантом и, продолжая разыгрывать эту роль после того, как. стал работать на нас, сумел войти в контакт с английской Секретной службой. Он уверял ее, что связан с сильной оппозиционной группой в вермахте, чем особенно заинтересовал англичан. Ему верили настолько, что его сообщения переправлялись прямо в Лондон, и таким путем мы могли постоянно подбрасывать дезинформацию. Он также создал сеть собственных осведомителей и даже сотрудничал с французским Вторым бюро. После начала войны английская разведка проявляла еще большую заинтересованность в контактах с мнимой оппозиционной группой. Они считали, что смогут использовать офицерский заговор для свержения гитлеровского режима. К моменту моего появления операция достигла критического этапа. Англичанам была обещана встреча с высокопоставленным членом подпольной организации.

После тщательного обсуждения материалов дела и долгих совещаний с его участниками я пришел к выводу, что имеет смысл продолжать игру. Поэтому я решил сам поехать в Голландию на встречу с агентами британской Секретной службы под видом капитана Шеммеля из транспортного управления штаба ОКБ. Я выяснил, что такой офицер действительно существует, и устроил так, что его послали в длительную командировку на Восток. Получив одобрение своего плана, я выехал в Дюссельдорф, где поселился в маленьком частном доме. Это была конспиративная квартира РСХА, имевшая прямую телефонную и телеграфную связь с центральным управлением в Берлине.

Тем временем Берлин должен был передать указание агенту F-479, чтобы он устроил встречу капитана Шеммеля с британскими агентами. К сожалению, я не мог лично встретиться с F-479 и обсудить детали, поэтому пришлось положиться на его ловкость. Конечно, я шел на значительный риск, но в разведывательной работе без него не обойтись.

Дальнейшую информацию мне прислали из Берлина авиапочтой, и я внимательно изучил ее. Мне нужно было освоить легенду, выучить наизусть все подробности вымышленного нами заговора, имена многих людей и отношения между ними, а также то, что мы знали об английских агентах, к которым я шел. Я также запомнил подробности о капитане Шеммеле — происхождение, образ жизни, поведение и внешность. Например, он всегда носил монокль, и мне пришлось делать это, что оказалось нетрудным, потому что правый глаз у меня близорук. Чем больше я буду знать об организации, которую представляю, тем больше будет шансов завоевать доверие англичан, хотя, разумеется, малейшая ошибка могла возбудить у них подозрения.

20 октября в шесть часов вечера наконец пришло сообщение: «Встреча назначена на 21 октября в Зютфене, в Голландии».

Меня сопровождал один из наших агентов. Он хорошо знал подоплеку дела, потому что несколько раз работал с F-479. Мы еще раз проверили свои паспорта и документы на машину (немецкие таможенники и пограничники получили указание не задавать лишних вопросов). Багажа у нас почти не было, и я старательно проверил нашу одежду и белье на предмет неподходящих меток и ярлыков. Из-за пренебрежения такими мелочами часто срывались великолепно задуманные планы.

Вечером, к большому моему удивлению, позвонил Гейдрих. Он сказал, что мне разрешено вести «переговоры» таким образом, как я считаю нужным. Мои передвижения не ограничивались. В завершение он сказал:

— Будьте очень осторожны. Будет крайне глупо, если с вами что-то случится. А если что-то пойдет не так, я предупредил все пограничные посты. По возвращении немедленно позвоните мне.

Подобная заботливость меня удивила. Однако я понял, что она вызвана не сочувствием, а практическими соображениями.

Рано утром 21 октября мы подъехали к голландской границе. День был мрачный и дождливый. Мой спутник был за рулем, а я сидел рядом, погруженный в размышления. Я не мог побороть беспокойства, тем более что не имел возможности переговорить с F-479, и чем ближе мы подъезжали к границе, тем тяжелее становилось на душе.

Формальности на немецкой стороне не заняли много времени. Голландские таможенники, однако, оказались более дотошными, осмотрели весь багаж, но в конце концов отпустили нас с миром.

Когда мы приехали в Зютфен, в условленном месте нас уже ждал большой «бьюик». Человек за рулем представился капитаном английской разведки Бестом. После краткого знакомства я сел в его машину, и мы тронулись, а мой спутник следовал позади в нашей машине.

Капитан Бест, кстати, тоже носивший монокль, прекрасно говорил по-немецки, и вскоре мы с ним были на дружеской ноге. Общая любовь к музыке — капитан отлично играл на скрипке — позволила сломать лед. Беседа оказалась настолько приятной, что я чуть не забыл, зачем, собственно, приехал. Но хотя я сохранял спокойный вид, в глубине души нервничал, ожидая, когда Бест затронет нужную мне тему. Но он не хотел делать этого, пока мы не прибыли в Арнем, где к нам должны были присоединиться его коллеги — майор Стивенс и лейтенант Коппенс. В Арнеме они сели в машину, и мы поехали дальше. Деловой разговор происходил, пока «бьюик» кружил по голландским дорогам.

Они, видимо, безоговорочно приняли меня за представителя сильной оппозиционной группы со связями в высшем командовании армии. Я сказал им, что группу возглавляет немецкий генерал, но на этом этапе переговоров я не уполномочен называть его имя. Наша цель — насильственное свержение Гитлера и установление нового режима. На этих переговорах я должен выяснить, как отнесется британское правительство к установлению диктатуры немецкой армии и захочет ли оно тайно договориться с моей группой, которая после прихода к власти немедленно займется заключением мира.

Английские офицеры заверили меня, что правительство Ее Величества безусловно заинтересовано в нашем предприятии и что оно придает первостепенное значение тому, чтобы не допустить дальнейшего распространения войны и добиться установления мира. Правительство приветствовало бы устранение Гитлера и его режима. Более того, оно предлагает нам всяческую поддержку. Что касается политических обязательств и соглашений, то на этом этапе они не уполномочены обсуждать подобные вещи. Однако если руководитель нашей организации иди другой немецкий генерал найдет возможность присутствовать на следующей встрече, они полагают, что смогли бы представить более обязывающее заявление правительства Ее Величества. Они заверили, что находятся в прямом контакте с Форин Офисом и Даунинг-стрит.

Мне стало ясно, что я определенно завоевал доверие английских офицеров. Мы условились продолжить переговоры 30 октября в резидентуре британской разведки в Гааге. Я обещал явиться туда в условленное время, после чего мы вместе пообедали и расстались друзьями. На обратном пути ничего не произошло. Приехав в Дюссельдорф, я тут же позвонил в Берлин и доложил о возвращении. Мне было приказано немедленно выехать в управление и там обсудить дальнейший ход операции.

Вечером я прибыл в Берлин. После дискуссии, затянувшейся далеко за полночь, мне разрешили вести дальнейшие переговоры по своему усмотрению. Я также волен был подбирать себе исполнителей.

На протяжении нескольких последующих дней я составлял планы. Я привык проводить свободное время в мирной атмосфере дома своего ближайшего друга Макса де Криниса, профессора Берлинского университета и заведующего психиатрическим отделением знаменитой клиники «Шарите». В этой приятнейшей, высококультурной семье меня годами принимали как сына. Я имел там свою комнату и мог приходить и уходить, когда хотел.

В тот день, когда я размышлял над планом действий, де Кринис зашел ко мне и предложил прокатиться с ним. Свежий воздух освежит мне голову. Пока мы разъезжали, меня осенила идея. Я рассказал де Кринису об операции, которую мы проводим в Голландии, и спросил, хочет ли он поехать со мной в Гаагу. Де Кринис имел звание полковника медицинской службы. Он родился в Австрии и был значительно старше меня. Элегантный, статный, высокообразованный, он замечательно подходил для роли, которую я замышлял для него, а легкий австрийский акцент делал бы его игру еще убедительнее. На следующей встрече с англичанами я представил бы его как ближайшего помощника лидера нашей оппозиционной организации. Де Кринис охотно согласился помочь мне, и я успел получить добро от начальства.

29 октября мы с де Кринисом и агентом, который сопровождал меня в первой поездке, выехали из Берлина в Дюссельдорф, где переночевали и завершили последние приготовления. Я решил в пути не говорить о задании, так что последний инструктаж мы провели на конспиративной квартире.

Мы с де Кринисом согласовали знаки, которые я буду подавать ему в разговоре с англичанами: если я выну монокль левой рукой, значит, он должен замолчать и дать говорить мне, если правой, то мне нужна его поддержка. Когда я скажу, что у меня разболелась голова, нужно будет немедленно прервать беседу.

Перед отъездом я тщательно проверил багаж де Криниса. На сей раз у нас не было никаких трудностей при пересечении границы.

В Арнеме мы подъехали к перекрестку, где в полдень была назначена встреча с английскими друзьями. Когда мы оказались там без двух минут двенадцать, их еще не было. Мы напрасно прождали полчаса; через сорок пять минут, всерьез обеспокоенные, мы стали разъезжать взад-вперед по улице, а англичане все не появлялись. Де Кринис, не привыкший к подобным ситуациям, нервничал сильнее всех, и мне пришлось успокаивать его.

Вдруг мы заметили, что к нашей машине медленно приближаются двое голландских полицейских. Один из них осведомился по-голландски, что мы тут делаем. Сопровождающий нас агент ответил, что мы ждем друзей. Полицейский покачал головой, сел в машину и приказал ехать в участок. Похоже, мы лопали в западню. Главное теперь было сохранять спокойствие и выдержку.

В полицейском участке с нами разговаривали очень вежливо, но, несмотря на наши протесты, обыскали и нас, и багаж. Они все эго делали весьма тщательно, особенно скрупулезно изучали все предметы в туалетном наборе де Криниса. Пока они возились с ним, я еще тщательнее осматривал наш багаж, потому что вдруг сообразил, что, поглощенный вещами де Криниса, в Дюссельдорфе забыл просмотреть багаж нашего водителя. Его туалетный набор лежал прямо передо мной на столе, и к своему ужасу я заметил, что там содержится стандартная армейская конволюта аспирина со штампом «Главное медицинское управление СС».

Я подсунул свой багаж, уже проверенный, ближе к туалетному набору, оглядываясь, не следят ли за мной. Поспешно схватив аспирин, я одновременно уронил расческу под стол. Нагнувшись за ней, я сунул конволюту себе в рот. Таблетки оказались и вправду горькими, а бумага застряла у меня в горле, так что мне пришлось снова ронять расческу и, шаря под столом, поспешно глотать таблетки. К счастью, никто ничего не заметил.

Затем начался допрос: Откуда мы приехали? Куда направляемся? Что это за друзья, с которыми мы должны были встретиться? Какие дела мы собирались обсуждать? Я заявил, что отказываюсь отвечать на вопросы в отсутствие адвоката, и резко протестовал против манеры обращения с нами. Они слишком далеко зашли, этому безобразию нет никакого оправдания; убедившись, что наши документы и багаж в порядке, они не имеют права дольше задерживать нас. Я держал себя намеренно грубо и высокомерно, и это сработало. Некоторые полицейские явно растерялись, но другие были полны решимости продолжать допрос. Все это тянулось не менее полутора часов, как вдруг открылась дверь и вошел лейтенант Коппенс. Он показал полицейским какие-то бумаги — я силился рассмотреть, но так и не разобрал, что в них, — после чего поведение полицейских сразу резко переменилось. С самыми искренними извинениями они отпустили нас.

Выйдя из полицейского участка, мы увидели «бьюик», в котором сидели капитан Бест и майор Стивенс. Они объяснили, что произошла ужасная ошибка. Они ждали нас на другом перекрестке и потратили много времени на розыски. Они бесконечно извинялись, назвав случившееся «крайне конфузным недоразумением».

Я, конечно, сразу понял, что вся эта провокация устроена ими. Они использовали задержание, обыск и допрос для того, чтобы убедиться, кто мы на самом деле. Мне стало ясно, что и в дальнейшем надо быть готовым ко всяким неожиданностям.

Мы быстро доехали до Гааги и расположились в обширном кабинете во владениях майора Стивенса. Здесь начались переговоры, причем в основном говорил капитан Бест. После долгого обсуждения мы согласовали следующие пункты.

За свержением Гитлера и его приспешников последует немедленное заключение мира с западными державами, Условия: Австрия, Чехословакия и Польша восстанавливаются в прежних границах, Германия отказывается от проводимой экономической политики и возвращается к золотому стандарту. Вопрос о возвращении Германии колоний, утраченных после первой мировой войны, подлежит дальнейшему обсуждению. Меня этот вопрос особенно интересовал, и я то и дело возвращался к нему. Я отметил, как важно для всеобщей безопасности, чтобы Германия имела отводной клапан для сброса избыточного населения, в противном случае давление Германии на восточные и западные границы будет создавать постоянную напряженность в Центральной Европе.

Наши партнеры признали обоснованность этого довода и согласились, что следует искать решение, которое бы удовлетворило германские требования. Они полагали, что можно будет найти вариант, обеспечивающий для Германии надлежащие экономические права и привилегии при сохранении существующей мандатной системы.

В завершение дискуссии мы зафиксировали ее результаты в виде памятной записки. Затем майор Стивенс пошел докладывать по телефону в Лондон. Через полчаса он вернулся и сказал, что в целом реакция правительства благоприятная, но проект договора еще нужно согласовать с министром иностранных дел лордом Галифаксом. Это будет сделано незамедлительно, и к вечеру можно рассчитывать на положительное решение. При этом потребуются определенные обязательства с нашей стороны с указанием сроков.

Переговоры продолжались около трех с половиной часов. Под конец у меня действительно разболелась голова, потому что я выкурил слишком много непривычно крепких английских сигарет. Пока майор Стивенс разговаривал с Лондоном, мне пришлось пройти в умывальник и освежиться холодной водой. Там я и стоял в задумчивости, когда незаметно вошел капитан Бест и тихо спросил из-за спины:

— Скажите, вы всегда носите монокль?

К счастью, он не видел моего лица, потому что я густо покраснел. Мгновение спустя я взял себя в руки и спокойно произнес:

— Знаете, я как раз хотел задать вам тот же вопрос.

Потом мы поехали на виллу голландского сотрудника Беста, где для нас были приготовлены три удобные комнаты. Мы немного отдохнули и переоделись, потому что были приглашены на обед к Бесту.

Жена Беста, дочь голландского генерала Ван Реса, была известной художницей, и за обедом завязалась приятная и оживленная беседа. Стивенс пришел позже, сказав, что его задержали обязанности. Он отвел меня в сторону и сообщил, что получил положительный ответ из Лондона; все складывалось как нельзя лучше.

Наш агент F-479 также был приглашен на обед, и мне удалось несколько минут поговорить с ним без помех. Он очень нервничал и едва выдерживал напряжение. Я пытался успокоить его и сказал, что если он найдет повод вернуться в Германию, я употреблю все свое влияние, чтобы уладить его отношения с властями в Берлине.

Обед был прекрасным. Я никогда не пробовал таких замечательных устриц. После обеда Бест выступил с краткой шутливой речью, а де Кринис с истинно венским шармом произнес ответный спич. Общий разговор после обеда оказался очень интересным, и для меня во многом прояснилось отношение англичан к войне. Они воспринимали ее всерьез и готовы были сражаться до конца. Если даже немцам удастся вторгнуться в Британию, они продолжат войну из Канады. Мы говорили также о музыке и живописи и на виллу вернулись совсем поздно.

К сожалению, головная боль у меня не проходила, и перед уходом я попросил у хозяина аспирин. Спустя несколько минут ко мне в комнату зашло очаровательное юное существо с таблетками и стаканом лимонада. Девушка приставала ко мне с вопросами. Я почувствовал огромное облегчение, когда мне наконец удалось выпроводить ее из комнаты, не прибегая к откровенной грубости. После крайнего напряжения этого дня я был не в состоянии удовлетворить ее любопытство, не сказав при этом чего-то лишнего.

Утром мы столкнулись с де Кринисом в ванной. Он весь сиял и спросил с сильным венским акцентом:

— Да, эти парни действительно способны землю рыть, разве нет?

Перед возвращением домой мы подкрепились основательным голландским завтраком. В девять утра нас отвезли на краткую последнюю встречу в контору голландской фирмы «Хандельс динст вер хет континент» (подставной компании английской разведки) на Ньиве Ойтлег, 15. Нам вручили английскую приемопередающую радиостанцию и особый шифр для поддержания связи с резидентурой британской Секретной службы в Гааге. Позывные были O-N-4. Лейтенант Коппенс сообщил нам номер телефона — кажется, 556–331, по которому следовало звонить в случае неприятностей с голландскими властями, чтобы избежать инцидентов вроде вчерашнего.

Мы договорились согласовать место и время следующей встречи по радио, и капитан Бест проводил нас до границы, которую мы снова миновали беспрепятственно.

На этот раз мы, не задерживаясь в Дюссельдорфе, помчались прямо в Берлин. На следующий день я доложил о результатах и высказал предложение продолжать переговоры с целью проникнуть в Лондон.

На протяжении следующей недели англичане трижды просили нас назначить дату следующей встречи. Мы ежедневно связывались с ними по радио, слышимость была отличной. Но до 6 ноября не поступило никаких указаний из Берлина, и я чувствовал, что контакт с англичанами вот-вот оборвется. Поэтому я решил действовать по собственной инициативе. Я согласился встретиться с ними 7 ноября в два часа дня в кафе близ границы.

На этой встрече я объяснил Бесту и Стивенсу, что моя командировка в Берлин затянулась дольше, чем я рассчитывал, и что подпольная организация еще не пришла к окончательному решению. Поэтому лучше всего было бы, если бы я мог вместе с генералом (вымышленным руководителем оппозиции) съездить в Лондон, где он вел бы переговоры на высшем уровне с правительством. Английские разведчики не имели ничего против и сказали, что на следующий день подготовят самолет на голландском аэродроме Схипхол, который доставит нас в Лондон. В конце концов договорились, что я доставлю главу заговорщиков завтра на то же место и в то же время.

Я вернулся в Дюссельдорф, но указаний из Берлина по-прежнему не поступало. Я направил срочный запрос руководству, предупредив, что без какого-либо серьезного шага мое положение становится невыносимым. В ответ мне сообщили, что Гитлер еще не принял решения, но склоняется к разрыву переговоров. По его мнению, они и так зашли чересчур далеко. Видимо, любые разговоры о его свержении, даже фиктивном, были неприятны фюреру.

Итак, я сидел в Дюссельдорфе, бессильный и подавленный, но эта игра настолько заинтриговала меня, что я решил действовать на свой страх и риск. Я связался с Гаагой по радио и подтвердил встречу на следующий день. Должен признаться, в тот момент я совершенно не представлял, что стану рассказывать английским друзьям. Я понимал, что ставлю себя в крайне щекотливое положение. Если я вызову какие-то подозрения, им нетрудно будет арестовать меня, и все это дело закончится огромным скандалом. Но я был полон решимости продолжать переговоры любой ценой. Я злился на Берлин, хотя понимал причину их нерешительности: Гитлер назначил на 14 ноября наступление на Западе. Оно было отложено, скорее всего из-за плохой погоды, но Гиммлер позже признавался, что какую-то роль сыграли и мои переговоры с англичанами[36].

Я не спал всю ночь, лихорадочно перебирая всевозможные планы действий.

За завтраком я просмотрел газеты. Заголовки кричали, что король Бельгии и королева Нидерландов совместно предложили начать переговоры между воюющими сторонами. Я облегченно вздохнул — вот оно, решение моей сегодняшней проблемы. Я просто скажу английским агентам, что немецкая оппозиция решила выждать и посмотреть, как будет реагировать Гитлер на голландско-бельгийское предложение. И добавлю, что лидер заговорщиков приболел и не смог приехать сегодня, но он обязательно явится завтра и, скорее всего, еще захочет попасть в Лондон. Вот что я скажу на сегодняшней встрече.

Наутро я побеседовал с человеком, выбранным на роль генерала, возглавляющего нашу оппозиционную группу. Он был промышленником, но имел высокий армейский чин и немалый ранг в СС — словом, великолепно подходил на эту роль.

Днем я опять пересек границу. На сей раз мне пришлось ждать в кафе сорок пять минут. Я заметил, что за мной внимательно следят несколько человек, разыгрывающих из себя безобидных штатских. Ясно было, что англичане что-то заподозрили.

Наконец, они появились. Встреча была короткой. Я быстро изложил им то, что придумал утром, объяснив этим причину задержки. Их подозрения рассеялись, и попрощались мы так же тепло и сердечно, как и прежде.

Вечером один из командиров СС позвонил мне в Дюссельдорф. Он отвечал за специальные операции, в частности, по указанию из Берлина обеспечивал беспрепятственный переход мною границы. Офицер сказал, что в Берлине обеспокоены моей безопасностью. Ему приказано блокировать весь этот участок границы и отвлечь все силы голландской пограничной полиции. Если голландцы попытаются арестовать меня, может возникнуть весьма неприятная ситуация, потому что ему приказано любой ценой не допустить, чтобы я попал в руки противника, и это может вызвать серьезный инцидент.

Мне это показалось довольно странным, учитывая мои планы на завтра, и я подумал, что могло бы произойти, не поговори я заранее с этим эсэсовцем. Я сказал, что завтра должен уехать с английскими агентами, потому что направляюсь в Лондон. Если я поеду с ними добровольно, то подам ему знак. Мы также обсудили, какие меры он будет принимать, если британцы увезут меня против моей воли. Он заверил, что отберет лучших людей из своего подразделения.

Затем я еще раз поговорил с промышленником, который должен был ехать со мной в качестве лидера оппозиции. Мы тщательно обсудили все детали, и спать я пошел уже после полуночи.

Я принял снотворное и очень крепко спал, когда меня разбудил настойчивый звонок телефона. Это была прямая линия с Берлином. Чертыхаясь со сна, я схватил трубку и неохотно произнес:

— Алло?

На другом конце послышался возбужденный голос:

— Что вы сказали?

— Пока ничего. С кем я разговариваю?

Ответ прозвучал резко:

— Я рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Вы меня слышите?

Еще не проснувшись окончательно, я пробормотал:

— Так точно, рейхсфюрер.

— Так вот, слушайте внимательно, — продолжал Гиммлер. — Вы знаете, что произошло?

— Нет, рейхсфюрер, ничего не знаю.

— Так вот, сегодня вечером, сразу после речи фюрера в «Бюргербройкеллер», было совершено покушение на него! Взорвалась бомба. К счастью, он ушел из погребка за несколько минут до взрыва. Несколько старых партийных бойцов убиты, нанесен большой ущерб. Несомненно, за этим стоит английская разведка. Мы с фюрером уже были в поезде, когда узнали новость. Теперь он приказал: когда вы завтра встретитесь с английскими агентами, вы должны захватить их и доставить в Германию. Может, это и будет нарушением голландской границы, но фюрер приказывает не обращать на это внимания. Для вашей защиты выделен отряд СС, хотя вы, по правде говоря, этого не заслуживаете вашим самовольным поведением. Этот отряд поможет вам выполнить задание. Вы все поняли?

— Так точно, рейхсфюрер. Но…

— Никаких «но», — отрезал Гиммлер. — Есть приказ фюрера, и вы его выполните. Теперь вам понятно?

Я мог ответить только:

— Так точно, рейхсфюрер. — Я понял, что всякие возражения бесполезны.

Таким образом, я очутился в совершенно новой ситуации и должен был забыть о своем замечательном плане продолжить переговоры в Лондоне.

Я немедленно позвонил командиру спецподразделения СС и изложил ему приказ фюрера. Он и его заместитель очень сомневались, удастся ли осуществить захват. Местность была неудобна для таких действий, и в последние дни в район Венло было переброшено столько голландских пограничников и агентов секретной полиции, что выполнить приказ без стрельбы вряд ли удалось бы, а если уж стрельба начнется, невозможно предсказать, чем она закончится. Единственным нашим преимуществом могла быть внезапность. Оба эсэсовца считали, что если ждать, пока оба английских агента войдут со мной в кафе и мы сядем за стол, будет уже слишком поздно. Действовать надо в тот момент, когда появится «бьюик» Беста. Вчера они присмотрелись к этой машине и теперь сразу узнают ее. Как только приедут англичане, машины эсэсовцев на предельной скорости прорвутся через пограничный шлагбаум, схватят англичан на улице и усадят в свои машины. Эсэсовский водитель хорошо умел ездить задним ходом, ему даже не придется разворачиваться, значит, стрелкам будет открыт широкий простор. В то же время несколько человек разбегутся вправо и влево по улице, прикрывая фланги при отходе.

Эсэсовцы предложили, чтобы я не участвовал в перестрелке, а ждал англичан внутри кафе. Завидев их машину, я должен буду выйти на улицу встречать их. Затем сяду в свою машину и немедленно уеду.

План мне понравился, он звучал разумно. Однако я попросил, чтобы меня показали всем двенадцати солдатам этого отряда и они запомнили мое лицо. Капитан Бест был немного выше меня, но такой же комплекции и носил похожий плащ и монокль, поэтому я хотел избежать всяких ошибок.

Между часом и двумя я, как обычно, пересек границу. Мой неизменный водитель и сейчас сопровождал меня, но человека, который должен был изображать генерала, я на всякий случай оставил на немецкой таможне, чтобы избежать каких-либо неожиданностей.

В кафе мы заказали аперитив. В зале было полно народу, на улице двигалось необычно много машин и велосипедов, то и дело попадались странные типы в штатском, державшие на поводке полицейских собак. Похоже, британские друзья приняли очень строгие меры для своей безопасности.

Надо признаться, я сильно нервничал, особенно когда в назначенное время они не появились. Я начал опасаться, не подготовили ли они нам такой трюк, как в Арнеме. Было уже за три, мы ждали больше часа. Вдруг я увидел, как на высокой скорости подъезжает серая машина. Я хотел выйти, но мой спутник схватил меня за руку.

— Это не та машина, — сказал он.

Я боялся, что командир эсэсовцев ошибется, но ничего не произошло.

Заказав крепкий кофе, я едва успел сделать первый глоток и посмотреть на часы — было двадцать минут четвертого, — как мой спутник произнес:

— Вот они.

Мы поднялись. Я сказал официанту, что приехали наши друзья и мы выйдем на улицу, не надевая плащей.

Большой «бьюик» быстро приближался, затем резко затормозил и свернул с проезжей части на стоянку рядом с кафе. Я направился к нему и был от англичан метрах в десяти, когда услышал за спиной рев приближающейся эсэсовской машины. Вдруг раздались выстрелы и послышались крики.

Автомобиль СС, стоявший рядом со зданием немецкой таможни, рванул прямо на шлагбаум и снес его. Немцы начали стрелять, чтобы посеять панику и сбить с толку голландских пограничников, которые носились взад-вперед и ничего не делали.

Капитан Бест был за рулем, лейтенант Коппенс сидел на заднем сиденье. Коппенс стремглав выскочил из машины, вытащил тяжелый револьвер и нацелил в меня. Я был безоружен, поэтому мог лишь отскочить в сторону, чтобы не дать ему прицелиться. В это мгновение эсэсовская машины с визгом ворвалась из-за угла на стоянку. Коппенс, сообразив, что это главная опасность, обернулся и несколько раз выстрелил в лобовое стекло. Я увидел, как разлетаются мелкие осколки и по стеклу идут трещины. Странно, как прочно запоминаются подобные мелочи в опасные моменты. Я был уверен, что Коппенс поразил водителя и командира эсэсовцев на переднем сиденье. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем случилось совсем иное. Вдруг я заметил, как мощная фигура командира выскакивает из машины. Он тоже выхватил пистолет, и началась настоящая дуэль между ним и Коппенсом. Оба стреляли прицельно. Вдруг Коппенс выронил оружие и упал на колени. Я слышал, как командир эсэсовцев кричит мне:

— Убирайся ко всем чертям! Бог знает, как тебя не убило.

Я повернулся и побежал за угол дома к своей машине. Оглянувшись, я увидел, как Беста и Стивенса вытаскивают из «бьюика», словно тюки сена.

За углом я неожиданно столкнулся со здоровенным эсэсовцем, которого раньше не видел. Он схватил меня за шиворот и приставил пистолет к носу. Несомненно, он принял меня за капитана Беста. Позднее я узнал, что вопреки моему строгому приказу он был включен в спецотряд буквально за минуту до выступления и поэтому не знал, кто я такой.

Я изо всех сил оттолкнул его и заорал:

— Ты что, идиот? Убери пушку!

Но он был чересчур возбужден и снова схватил меня. Я пытался высвободиться, он целился в меня, но в тот самый момент, когда он нажал на спусковой крючок, кто-то оттолкнул его руку, и пуля прошла в паре сантиметров от моей головы. Я обязан своим спасением бдительности заместителя эсэсовского командира. Он заметил, что происходит, и вовремя вмешался.

Не вдаваясь в объяснения, я сел в свою машину и рванул с места, оставив эсэсовцев завершать операцию.

По плану всем следовало как можно скорее вернуться в Дюссельдорф. Я там был через полчаса, и почти сразу появились и эсэсовцы. Они доложили мне:

— Бест и Стивенс и их голландский водитель доставлены, как приказано. Из документов лейтенанта Коппенса следует, что он вовсе не британец, а офицер голландского генштаба. Его настоящая фамилия Клооп. К сожалению, он тяжело ранен в перестрелке, и сейчас им занимаются медики.

Другой эсэсовец добавил:

— Жаль, что пришлось пристрелить Коппенса, но он же первый открыл стрельбу. Тут уж или я, или он. Оказалось, я лучше стреляю.

Коппенс, он же Клооп, умер от ран в дюссельдорфском госпитале. Беста, Стивенса и их водителя отправили в Берлин.

Бест и Стивенс оставались в плену до конца войны и были освобождены в 1945 году. Я несколько раз пытался обменять их на немецких пленных, но Гиммлер всегда отвечал резким отказом, а в 1943 году вообще запретил мне поднимать этот вопрос. Его упоминание сразу натолкнуло бы Гитлера на мысли об Эльсере, человеке, который подложил бомбу в «Бюргербройкеллер». Гитлер был уверен, что у Эльсера имелись сообщники, и считал величайшим провалом гестапо, что оно не смогло их найти. Гиммлер был рад, что со временем Гитлер забыл о покушении, и не хотел вызывать память о нем упоминанием Беста и Стивенса, которые в представлении Гитлера были связаны со взрывом.

В настоящее время утвердилась точка зрения, что «инцидент в Венло» и взрыв в мюнхенской пивной сразу после ухода Гитлера — элементы единой провокационной акции Гиммлера, имевшей целью обвинить англичан в покушении на фюрера и тем самым создать в стране обстановку истерии перед наступлением на Западе. Однако после совершения обеих провокаций Гитлер отказался от этого замысла. Характерно, что если английские разведчики Бест и Стивенс остались до конца живы в концлагере, то захватившие их эсэсовцы почти все были расстреляны. Командовал эсэсовцами штурмбанфюрер Науйокс, незадолго до этого осуществивший провокацию с захватом радиостанции в Глейвице, которая дала повод для нападения на Польшу[37].

Поскольку советский наемный убийца Богдан Сташинский в 1961 году бежал на Запад, этот рассказ о том, как планировались и осуществлялись два тесно связанных между собой политических убийства, совершенных по заданию советской разведки в 1957 и 1959 годах, дает наиболее детальное представление об операциях такого рода.

Эта история очень интересна с точки зрения морали. Советы годами пытались вытравить из Сташинского всякие человеческие чувства, воспитывая из него выдрессированного робота-убийцу. Это чудовище в человеческом образе они вооружили специально разработанным средством, предназначенным исключительно для бесследного уничтожения.

И тем не менее любовь к своей жене немке побудила Сташинского порвать с Советами, хотя, как следует из материалов суда над ним, в значительной степени сыграло роль и отвращение, которое он стал испытывать к своим хозяевам. После бегства Сташинский сознался в двух преступлениях, прекрасно понимая, что поплатится долгими годами заключения.

Летним вечером 1961 года в американский разведывательный центр в Западном Берлине позвонили из полицейского участка по обычному делу; человек, представившийся агентом советской разведки, приехал городской железной дорогой в западный сектор, обратился в полицию и требует связать его с американскими властями. Этим отчаянным поступком Богдан Николаевич Сташинский, которого в следующем месяце немецкий суд приговорил к длительному сроку заключения за убийство, покончил со своей карьерой в качестве советского осведомителя, разведчика и убийцы. Как всегда, он точно рассчитал время. На следующий день, 13 августа. Восточный Берлин был отделен от Западного сплошной стеной.

Его бегство, которое в то время не вызвало особого интереса, позволило Западу получить подробные сведения об организации и методах действий советской системы шпионажа. Оно также раскрыло захватывающие подробности двух политических убийств, настолько тонких по замыслу, что по сравнению с ними самые таинственные уголовные дела выглядят просто примитивными. Агент Сташинский оказался исполнителем леденящего душу метода, придуманного советской разведкой специально для того, чтобы избавиться от двух политических деятелей, которые на протяжении многих лет сильно раздражали Кремль.

Еще задолго до того, как была назначена дата суда, западные разведчики долго проверяли признания Сташинского, пока не убедились, что он действительно бежал, что он не «подсадная утка» в игре контрразведок. Многочисленные попытки советской стороны высмеять показания Сташинского перечеркивались самой реакцией на его бегство: семнадцать ответственных работников разведки были сняты с должностей.

Сташинский, естественно, перешел на Запад по личным соображениям. Время и обстоятельства обратились против него. Руководство стало подозрительным и установило за ним слежку. Он сделался безработным шпионом с опасными обязательствами по отношению к государству, которому так преданно служил. Оказалось, что на Западе у него куда больше шансов выжить, хотя он и понимал, что придется отвечать на суде за два совершенных им убийства. Более того, бегство на Запад было единственным способом сохранить брак с немецкой девушкой, любовь к которой он ценил намного выше карьеры.

Хотя Сташинский был «безусловно» предан делу коммунизма, ничто в его подготовке с юности в советской системе шпионажа и в его последующей деятельности не давало оснований усматривать в нем безжалостного убийцу. История взлета и падения его шпионской карьеры не вызывает ни малейших симпатий к нему, но тем не менее это уникальный случай в анналах современной разведки — шпион встречает девушку, влюбляется и отказывается от своего ремесла.

Свою карьеру в советской разведслужбе Сташинский начал с предательства собственной семьи. Сташинские жили в небольшом западно-украинском селе Борщевица и много лет были связаны с националистическим движением. Задержанный милицией за мелочь — ехал без билета в поезде из школы домой, — Богдан быстро попал в тенета КГБ. Услышав на допросе скрытые угрозы в адрес своей семьи, Сташинский тут же рассказал все, что знал, об их подпольной деятельности. Через несколько месяцев он уже работал на КГБ под агентурной кличкой и принимал участие в уничтожении остатков украинского национально-освободительного движения.

Летом 1951 года он попал в спецгруппу, отряд особого назначения, прибегавший к своеобразной тактике для выявления украинских подпольщиков. Особенно там любили прием, словно позаимствованный из детективных фильмов. Украинца, подозреваемого в связях с подпольем, арестовывали и везли машиной в другой город. По пути машина вдруг «ломалась» поблизости от крестьянского домика, куда конвоиры и вели арестованного на время «починки». В домике располагалась спецгруппа Сташинского, выдававшая себя за украинских партизан. Поднималась стрельба, конвоиры, пораженные холостыми патронами, падали навзничь в лужи куриной крови. Освобожденного арестанта отводили в схрон, где находились другие лжепартизаны. Здесь ему предлагали написать о своей работе в подполье, чтобы впредь партизаны имели основание защищать его. Получив письменные показания о его деятельности, «освободители» вели пленника в «партизанский отряд». Но увы, попадали в засаду, и их хватали советские солдаты в форме, которым оставался и уличающий документ. Команда Сташинского так удачно разыгрывала эту мелодраму, что многие подпольщики так и попадали на расстрел в полной уверенности, что им просто ужасно не повезло.

К 1952 году молодой Сташинский, красавец двадцати одного года, прошел огонь и воду в тайной полиции и сумел убедить свое руководство в том, что беззаветно предан коммунизму. Его начали готовить к серьезному заданию на Западе. Следующие два года он проходил интенсивное обучение в Киеве, изучая немецкий и польский языки и осваивая основы разведывательного дела. После успешного окончания занятий в его честь был устроен банкет. Затем Богдана отправили в Польшу, чтобы испытать его способности как агента: ему предстояло обернуться в новую личину, которую ловко разработали под его истинное прошлое и будущие нужды в Главном управлении контрразведки в Москве.

В отличие от прежних псевдонимов, которые ему давали, этот — Иозеф Леман — имел полную биографию. С июня но октябрь 1954 года Сташинский усваивал подробности жизни несуществующего персонажа. Он посещал каждую улицу и каждый дом, которые фигурировали в его легенде. Леман даже изучал производственный процесс на сахарном заводе, где якобы работал подростком. После этой кропотливой подготовки Сташинский уже под именем Иозефа Лемана очутился в Восточной Германии. Он работал листорезом, диспетчером в гараже, который обслуживал советское представительство при правительстве ГДР, переводчиком с польского языка в министерстве внутренней и внешней торговли. Но его шпионская работа была сугубо рутинной и никак не вдохновляла бывшего бойца спецгруппы. Он устанавливал контакты и передавал сведения другим агентам. В Западную Германию ездил рядовым курьером. Как-то его послали в Мюнхен записывать номера всех военных машин, какие встретятся. Он исполнял скучные обязанности и понятия не имел о событиях, которые вскоре перевернут его личную и служебную жизнь.

На танцах в Восточном Берлине он встретил девушку по имени Инге Поль. Когда Иозеф Леман вел ее по танцплощадке, его внезапно охватило чувство, не имевшее ничего общего со шпионажем: он влюбился. Инге Поль, парикмахерша двадцати одного года, никак не напоминала фатальных женщин со страниц детективных романов. Внешность у нее была самая что ни на есть обыкновенная, иногда даже неопрятная. За столом она вела себя, словно волк. Интеллектуальными запросами не отличалась. Тем не менее она была искренне предана своему другу, который без памяти влюбился в нее.

Агент Сташинский дисциплинированно доложил руководству об изменениях в своей личной жизни. Девушку немедленно проверила восточногерманская полиция и установила, что у нее нет уголовного прошлого и она никогда не подозревалась в связях в западными разведками. Начальство сказало Сташинскому, что он может и дальше дружить с Инге Поль, хотя слишком тесные контакты агентов с немецкими девушками не поощрялись. Ему напомнили, что она немка, значит, фашистка, а ее отец — капиталист, который эксплуатирует ни много ни мало трех рабочих в своей авторемонтной мастерской. Богдана предупредили, чтобы он не рассказывал Инге Поль ничего, кроме вымышленной биографии Лемана и того, что он работает переводчиком в восточногерманском министерстве торговли.

Драматический поворот в профессиональной карьере Сташинского произошел, когда его вызвали в штаб советской разведки в Карлсхорсте, предместье Берлина. Там ему сказали о новом задании: необходимо выследить и ликвидировать двух ярых врагов Советской власти — лидеров украинской эмиграции Льва Ребета и Степана Бандеру.

В то время, весной 1957 года, Кремль одолевали неприятности во всех странах советского блока. Волнения в Восточной Германии, бунты в Польше, открытое восстание в Венгрии, а деятельность диссидентских групп внутри коммунистических структур приняла опасные размеры. Больше всего волновали Москву украинские националисты. Многократно разбитые в боях против австрийских, польских, немецких и русских оккупантов, они тем не менее вели активную подпольную деятельность, направляющуюся из руководящего центра в Мюнхене.

Устранение Ребета и Бандеры было первоочередным заданием в борьбе Москвы с украинскими националистами. То, что поручили Сташинскому, было обыкновенным политическим убийством, но советская разведка очень постаралась, чтобы это преступление никак не связывалось с Кремлем.

Первой жертвой стал идейный интеллектуал Ребет. Этот антисоветский публицист и украинский писатель вызывал у Москвы особую ненависть. Советская разведка установила, что он работает в двух эмигрантских учреждениях в Мюнхене. По описанию, это был человек среднего роста, крепкого телосложения, с быстрой походкой; он носил очки, а на бритую голову надевал берет.

Вторая жертва Сташинского, Степан Бандера, был совершенно иным. Прозванный Хитрым лисом, он более пяти лет умудрялся ускользать от подсылаемых к нему убийц. Он был живым символом украинского сопротивления, чем-то вроде Ленина в изгнании, и безмерно докучал Советскому правительству. Он железной рукой правил своей организацией, и его тактика мало чем отличалась от советской. В хаосе послевоенного Мюнхена он устроил «бункер» — так назывались убежища националистических партизан в Западной Украине, — где беженцев, утверждавших, что явились из подполья, досконально проверяли, и тех, в ком подозревали советских шпионов, уничтожали. Сташинский мало что знал о жизни Бандеры в Мюнхене, кроме того, что тот ездит в «опеле», иногда по воскресеньям посещает эмигрантскую украинскую церковь, пользуется псевдонимом Поппель и время от времени навещает любовницу.

Руководители Сташинского решили, что он исчерпал легенду Лемана, особенно в Мюнхене, где часто бывал, и подготовили для него другую легенду. В деле Ребета он фигурировал под именем Зигфрида Дрегера, который в отличие от Лемана действительно был жителем Эссена. К Бандере он пытался проникнуть как Ганс-Иоахим Будайт из Дортмунда.

Под псевдонимом Дрегер Сташинский приехал в Мюнхен и поселился в отеле вблизи одного из эмигрантских учреждений, где работал Ребет. Несколько дней он крутился в этих местах, пока не заметил из окна отеля человека, похожего на Ребета. Через несколько часов он уже преследовал его по улицам Мюнхена до редакции эмигрантской газеты «Сучасна Украина» на Карлсплац. Пытаясь установить маршруты передвижения Ребета, Сташинский несколько дней ходил за ним по пятам. Иногда это преследование становилось чересчур опасным. Как-то под вечер он зашел в трамвай следом за Ребетом. Толпа прижала его к объекту слежки, и Богдану пришлось сойти на следующей остановке, чтобы не дать Ребету возможности запомнить его внешность. Пока Ребет был на работе, Богдан проник в его дом через незапертый черный ход. В конце концов он решил, что лучше всего убить Ребета в старинном кирпичном здании редакции на Карлсплац, примыкавшем к одним из трех средневековых городских ворот.

Сташинский доложил начальству, что у него все готово. Из Москвы в Карлхорст приехал специалист, доставивший совершенно секретное орудие убийства. Этот алюминиевый цилиндр имел два сантиметра в диаметре и пятнадцать в длину и весил меньше двухсот граммов. Начинкой служил жидкий яд, герметично запаянный в пластмассовой ампуле. Яд не имел ни цвета, ни запаха. При нажатии цилиндр выстреливал тонкую струю жидкости. Перезарядить его было нельзя, после использования оружие следовало выбросить.

Для надежности, как объяснил Сташинскому московский оружейник, струю яда следовало направить прямо в лицо жертве, чтобы она ее вдохнула. Но можно целиться и на уровне груди, потому что пары поднимаются вверх. Эффективная дальность не превышала сорока сантиметров, но Сташинскому было приказано поднести цилиндр еще ближе. Ядовитые пары при вдыхании поступали в кровь. В результате артерии, снабжающие кровью мозг, почти мгновенно закупоривались — в них откладывалось нечто вроде тромбов. Московский специалист утверждал, что смерть наступает максимум за полторы минуты и что задолго до того, как сделают вскрытие, яд полностью исчезнет из организма, не оставляя никаких следов. (Что это за яд, Сташинскому не говорили.) Ему посоветовали держать оружие завернутым в газету и встретить жертву, когда та будет подниматься по лестнице. Тогда ему будет удобно нацелить цилиндр в лицо жертве, выстрелить и спускаться дальше.

Считалось, что носитель цилиндра с ядом не подвергается опасности, если отвернет голову в сторону от струи. Тем не менее Сташинскому выдали таблетки, расширяющие артерии и обеспечивающие приток крови, на случай, если он вдохнет хотя бы ничтожное количество яда.

На следующий день Сташинский со своим непосредственным начальником и московским оружейником поехали на окраину Восточного Берлина, в лес, где к дереву была привязана собака. Сташинский присел на корточки, держа цилиндр, коллеги стали по бокам. Он выставил цилиндр в сорока сантиметрах от носа собаки и нажал спуск. Брызнула струя, и пес мгновенно повалился на землю, не издав ни звука. Однако он еще три минуты дергался в агонии.

В октябре Сташинский вылетел из берлинского аэропорта Темпельгоф в Мюнхен. Оружие он вез в чемодане внутри колбасной оболочки. Ему не выдали яда на случай провала. Он мог полагаться лишь на собственную ловкость, легенду Дрегера, а в штабе ему еще раз напомнили, что лучший выход для него — выполнить задание и как можно скорее убраться из Мюнхена. С центром он должен был связываться с помощью открыток, содержавших заранее обусловленные кодовые фразы. Он был предоставлен сам себе.

В 9.30 на третье утро после прибытия в Мюнхен Сташинский выследил свою жертву. Лев Ребет выходил из трамвая поблизости от места работы. Сташинский с завернутым в газету цилиндром, предохранитель которого был спущен, быстро опередил Ребета. Он стал подниматься по винтовой лестнице. На втором этаже Богдан услышал шаги внизу. Он повернулся и начал спускаться, держась правой стороны, чтобы Ребет прошел слева. Когда Ребет был на пару ступенек ниже, Сташинский выбросил вперед правую руку и нажал спуск, выпустив струю прямо в лицо писателю. Не замедляя шаг, он продолжал спускаться. Он услышал, как Ребет упал, но не обернулся. Выйдя на улицу, он зашагал в сторону Кёгльмюльбах-канала и выбросил пустой цилиндр в воду.

Возвращаясь в отель, Сташинский снова очутился на Карлсплац. На этот раз он бросил взгляд на место событий. У дверей эмигрантской газеты уже стояли машины скорой помощи и полиции — немое подтверждение его успеха. Зайдя в отель, Зигфрид Дрегер немедленно выписался. Он направился на мюнхенский вокзал и сел в экспресс до Франкфурта-на-Майне. Во Франкфурте он переночевал в отеле «Интернациональ», после чего утренним рейсом «Бритиш Юропиэн Эйруэйз» вылетел в Берлин. В Карлхорсте он представил подробный письменный отчет. Ему сказали, что украинская эмигрантская пресса сообщила о смерти Льва Ребета «от сердечного приступа». Но Ребет еще успел подняться на два пролета и умер на руках коллег.

Через неделю на явочной квартире КГБ в Карлхорсте был устроен банкет отчасти в его честь, отчасти по случаю годовщины Октябрьской революции. Его поздравили непосредственные начальники и похвалил не представившийся генерал. В награду ему выдали фотоаппарат «Контакс».

Сташинский тут же начал готовиться к выполнению следующего задания — выследить и убить Степана Бандеру.

Относительно лидера ОУН никакой надежной информации не было. Узнав, что Бандера должен выступать на кладбище в Роттердаме на церемонии памяти убитого советской разведкой националистического деятеля Коновальца, Сташинский поспешил в Нидерланды, чтобы воочию увидеть свою жертву. У ворот кладбища он заметил «опель», явно принадлежавший Бандере. Во время церемонии Сташинский стоял близко к могиле. Украинские охранники не дали ему сфотографировать оратора, но позднее эмигрантские газеты подтвердили, что это был Бандера. Его лицо запечатлелось в памяти Сташинского. В начале 1959 года ему было приказано ускорить операцию.

Сташинский под именем Ганса-Иоахима Будайта четыре раза ездил в Мюнхен, выслеживая Бандеру. Сначала у него ничего не получалось, пока он не сообразил поискать псевдоним Бандеры, Поппель, в телефонном справочнике. Там значился его адрес — жилой дом на Крейтмайрштрассе, 7. Сташинский много раз пытался проникнуть в этот дом, но дверь подъезда всегда была заперта. Черного хода там не было. Пытаться проскочить в подъезд вслед за входящим жильцом было чересчур рискованно. Ему требовался ключ к замку. Сташинский вернулся в Москву за орудием убийства. Это был такой же цилиндр, каким он уничтожил Ребета, но двуствольный, причем стрелять можно было из одного ствола или из обоих сразу. Богдан доставил оружие из Берлина в Мюнхен, завернутым в вату, и поместил в трубчатую коробку. Он также привез отмычку с пятью разными наконечниками, рассчитывая, что она позволит проникнуть в жилище Бандеры.

Сташинский испробовал все пять наконечников. Ни один из них не подошел к замку. Один из наконечников при этом сломался и упал в замочную скважину. (Позднее его нашла там немецкая полиция, дознавшись от хозяина дома, что замок никогда не разбирали. Это стало важным подтверждением показаний Сташинского.) Сильно придавив один из уцелевших наконечников, Сташинский сумел сделать отпечаток на нем, под который русские умельцы в Карлхорсте попробовали изготовить ключи. Сташинский не мог попасть в дом, но попробовал подобраться ближе к Бандере во время его поездок. Однако ему не удавалось проникнуть в гараж при доме, когда Бандера ставил машину. Пришлось выбросить оружие в канал, предварительно выпустив содержимое в воздух.

В третий раз он прибыл в Мюнхен без орудия. Он хотел испробовать новый набор ключей к неподдающемуся замку подъезда. Одним из четырех ключей он смог частично провернуть замок. Сташинский пошел в соседний магазин «Вулворт», купил напильник и проточил бороздки. С новой попытки ключ сработал. Он вошел в подъезд и на двери одной из квартир на четвертом этаже увидел табличку «Поппель». Подробно осмотрев подъезд, в том числе новый лифт, он вернулся в Берлин. Сташинский был уверен, что соблюдает достаточную осторожность. Над замком он работал по ночам, крутя на пальце кольцо с ключами, словно он жилец этого дома.

На второй неделе октября 1959 года Сташинский в последний раз отправился в Мюнхен. С ним были новое орудие убийства, защитные таблетки и ингалятор, фальшивые документы. В час дня Сташинский увидел, как Бандера заезжает в гараж. Использовав свой ключ, Сташинский вошел в подъезд раньше Бандеры. Он поднялся по лестнице, рассчитывая, что атлетически сложенный Бандера тоже воспользуется ей, а не сядет в лифт. Однако, услышав на верхнем этаже женские голоса, он понял, что не может задерживаться на лестнице, и начал спускаться. На площадке второго этажа он остановился и нажал кнопку лифта. Он не был уверен, где находится Бандера. В этот момент женщина сверху миновала его, подошел лифт, а Бандера распахнул входную дверь подъезда. Сташинскому ничего не оставалось, как начать спускаться к выходу. Бандера нес в правой руке тяжелую сумку с продуктами. Левой он пытался вытащить ключ из кармана. Сташинский прошел несколько шагов по вестибюлю, а Бандера, успевший вытащить ключ, придерживал для него дверь ногой. Сташинский взялся одной рукой за дверь, повернулся к Бандере и спросил по-немецки:

— Что, не работает?

Бандера посмотрел на него и ответил:

— Нет, все в порядке.

Сташинский поднял свое оружие, завернутое в газету, и выстрелил из обоих стволов прямо в лицо жертве. Проходя в дверь, он успел заметить, как Бандера осел набок.

В который уже раз Богдан направился к каналу. Ключ он выбросил в канализационный люк по дороге, а оружие швырнул в воду. Затем он поспешно отбыл поездом во Франкфурт-на-Майне. Утром самолетом «Пан-Америкэн» он вылетел в Берлин.

Бандеру нашли не в вестибюле, где Сташинский напал на него, а на площадке между третьим и четвертым этажом. Продукты, которые были у него в сумке, не рассыпались. Следствие установило, что Бандера издал громкий крик. Лицо у него было в синяках и пошло черными и синими пятнами. Он умер по дороге в больницу. Вскрытие показало, что он был отравлен цианистым калием. Мощное оружие не привело к мгновенной смерти Бандеры.

Вернувшись в Восточный Берлин, Сташинский встретился со своим руководством в кафе «Варшава». После отчета ему было приказано ехать в Москву за наградой. Сташинского приняли по высшему разряду. Указом Президиума Верховного Совета СССР он был награжден орденом Красного Знамени. Формулировка была: «За выполнение важного государственного задания в исключительно трудных условиях».

В его честь был устроен обед с неимоверным количеством блюд и напитков. Сташинский купался в лучах славы. Он был счастлив. Он поднялся на вершину карьеры, которая, как обещало командование, теперь примет еще более удачный оборот. В Москве он пройдет переподготовку, после которой его пошлют агентом в Англию или США.

Воспользовавшись случаем, Сташинский объявил о своих личных планах: он хотел жениться на Инге Поль. Тут-то его и окатили холодным душем. Генерал, возглавлявший направление, и непосредственные начальники принялись отговаривать его. Они говорили, что эта девушка по социальному положению значительно ниже его. С ней можно состоять в связи, но брак — это просто смешно. Ему предложили откупиться несколькими тысячами марок и забыть о ней.

Сташинский был потрясен. Он ожидал если не поздравлений, то хотя бы терпимого отношения к его браку. Впервые Богдан начал сознавать, что его, способного молодого агента советской разведки, считают скорее орудием, чем живым человеком.

После празднеств, которые начались так торжественно и закончились печально, Сташинский повел борьбу за официальное разрешение на брак. Орден ему вручал Александр Шелепин, председатель КГБ, и Сташинский поднял этот вопрос перед ним. Шелепин стал доказывать Богдану, что если ему нужна подруга, то лучше жениться на какой-нибудь советской сотруднице из тех, которые сопровождают агентов в качестве жен. Но Сташинский упорно стоял на своем. В конце концов ему позволили вернуться в Восточный Берлин, чтобы сообщить Инге Поль, что он связан с советской разведкой, — не более того — и привезти ее в Москву.

Па Рождество 1959 года Сташинский рассказал Инге, что работает на советскую разведку. Он также в общих чертах объяснил, что занимается подпольной деятельностью и что Иозеф Леман — всего лишь прикрытие. Инга была поражена и расстроена. Она предложила пожениться и немедленно уйти на Запад. Сташинский категорически отказался бежать. Он сумеет все уладить с начальством, сказал он. Наконец, она согласилась, что хотя бы для виду будет делать то, что от нее потребует разведка, чтобы помочь любимому человеку.

Это был первый поступок в карьере Сташинского, который свидетельствовал о его недоверии к своему руководству. Вскоре жизнь агента-нелегала заполнилась подозрениями и страхами. Сташинского, который путешествовал с паспортом на имя Александра Антоновича Крылова, и Инге Поль как его жену встретил в Москве сотрудник КГБ Аркадий Андреевич. Он отвез их в гостиницу «Украина». Когда Аркадий Андреевич заспорил с работником гостиницы в забронированном номере, Богдан понял: номер прослушивается. Ему приходилось пресекать неодобрительные замечания Инге о жизни в Москве так, чтобы не было заметно, что он чего-то опасается. Попытки Аркадия Андреевича уговорить Инге жить в Москве потерпели фиаско. Она становилась все более отчужденной и просилась домой. Наконец, 9 марта 1960 года им было сказано, что они могут поехать в Восточный Берлин оформить брак, но должны вернуться как можно скорее, чтобы Богдан мог приступить к переподготовке. КГБ пришлось ломать голову, что делать со своим лучшим политическим киллером. Он только что получил орден и считался особо ценным агентом. Его нельзя было просто освободить и отпустить в гражданскую жизнь. В конце концов начальство разрешило Сташинскому жениться на Инге Поль, надеясь, что та, как верная жена, поедет за мужем в Россию.

23 марта Инге Поль и Сташинский (под именем Иозефа Лемана) оформили брак в Восточном Берлине. В мае супруги вернулись в Москву и стали жить в однокомнатной квартире, принадлежащей КГБ. Сташинский проходил переподготовку. Из-за его брака планы послать Богдана в англоязычную страну были отложены. Его усиленно обучали западногерманским обычаям, манерам и произношению.

Хотя Инге и ходила с мужем на уроки немецкого, она решительно отвергла все попытки привлечь ее к полноценной разведывательной работе. Ее поведение делалось все более опасным. Она открыто и недвусмысленно призывала Сташинского порвать с КГБ и уйти на Запад. Его собственные отношения с родным ведомством делались все более натянутыми. Он узнал, что его корреспонденция перехватывается, а их крохотная квартирка оборудована микрофонами. Разозлившись, Сташинский пожаловался своему руководителю, который объяснил, что это ошибка, просто квартиру раньше использовали для других целей. Но вскоре после этого подготовка Сташинского была прекращена. Ему объяснили, что преподаватель выехал в командировку и что вскоре уроки немецкого языка возобновятся. Но и политические занятия с ним не проводились. Сташинскому было приказано ждать.

В сентябре 1960 года Богдан доложил руководству, что его жена беременна. Начальники предложили сделать аборт. Сташинский утверждает, что именно это обстоятельство наряду с прослушиванием квартиры, перехватом почты и пренебрежением к его личной жизни убедило его; он стал простым орудием — к тому же ненужным. Инге, придя в бешенство от предложения сделать аборт, то и дело повторяла: Москве мы как люди не нужны. Наконец, 3 декабря 1960 года Сташинского вызвали на собеседование с генералом КГБ Владимиром Яковлевичем.

Это был старый, закаленный чекист. Без всяких предисловий он объяснил Сташинскому, что тот должен жить в Москве. Ему не будет разрешен выезд из России в течение по крайней мере семи лет. Он не сможет бывать даже в Восточном Берлине, хотя его жена сможет отправиться туда, когда захочет. Владимир Яковлевич сообщил, что из источников в американской и западногерманской разведках известно о следствии, проводимом в связи со смертью Ребета и Бандеры. Сташинский засветился. (Американская разведка отрицает, что такое следствие велось.) КГБ не выгоняет его на улицу, пояснил генерал. В ознаменование прошлых заслуг он будет получать прежний оклад (2 500 рублей), пока пе найдет работу.

Сташинский с женой оказались в очень трудном положении.

Если есть на свете что-то более опасное, чем работа советского шпиона, то это роль отставного шпиона. Сташинским отныне придется бдительно следить, чтобы их не убили исподтишка. Смотреть, что ешь, куда идешь, в какой транспорт садишься. Они начали вынашивать планы бегства на Запад. Решили, что Инге вернется в Берлин, чтобы их ребенок родился восточногерманским гражданином. Они разработали кодовые фразы для открыток: например, «побывала у портнихи» будет означать, что Инге связалась с американской разведкой в Западном Берлине и они обещали помочь. В январе 1961 года Инге получила разрешение вернуться домой. Между тем Сташинский при помощи КГБ записался на курсы при институте иностранных языков. КГБ вдруг сменил гнев на милость, начал заботиться о Сташинском и даже намекал, что ему могут дать какие-то задания. Сташинский подозревал, что они пытаются успокоить его и вернуть его жену в Москву.

В Восточном Берлине наивные попытки Инге помочь мужу выехать из Москвы оказались напрасными. В начале августа она уже собралась возвращаться в Россию с новорожденным сыном, которого Сташинский еще не видел. За день до отъезда она оставила ребенка у соседки. Когда мальчика кормили, он захлебнулся насмерть. Охваченная горем мать известила супруга.

Сташинский подал ходатайство через своего нового начальника, Юрия Николаевича Александрова, о выезде в Берлин, чтобы помочь жене. Сначала его просьбу отклонили, но затем КГБ, опасаясь, что жена Сташинского в отчаянии что-нибудь выкинет, дал разрешение. В сопровождении Александрова Сташинского доставили в Берлин на военно-транспортном самолете. По приезде Сташинский получил значительную свободу, хотя обязан был регулярно отмечаться у своего руководителя и ночевать вместе с женой на объекте КГБ в Карлхорсте, а не в ее доме.

Сташинский усиленно готовился к бегству. Он знал, что КГБ подозревает о его планах и сразу после похорон ребенка вернет в Москву. Знал, что за ним установлена плотная слежка пеших и моторизованных агентов. Следовало попытаться бежать до похорон. Будучи опытным разведчиком, он вынашивал различные планы, как избавиться от слежки. В субботу 12 августа машина КГБ привезла Сташинского с женой в дом ее отца в Дальгове, чтобы завершить приготовления к завтрашним похоронам. Полдня они провели там, несколько раз ненадолго выходя в дом Инге и в универмаг, чтобы заказать цветы и сделать кое-какие покупки.

В четыре часа дня Сташинский, его жена и ее пятнадцатилетний брат Фриц выскользнули через черный ход дома Инге. Через заросшие кустарником дворы они незамеченными пробрались в центр Дальгова. Оттуда они прошли пять километров пешком до города Фалькензее. Появившись там около шести вечера, они взяли такси до Фридрихштрассе в Восточном Берлине. Пересечь границу между Восточной Германией и Восточным Берлином не стоило никакого труда: Сташинский просто показал документы на имя Лемана, и такси пропустили через КПП. Сорок пять минут спустя они достигли пункта назначения и отпустили такси. Фрицу Полю расхотелось идти с ними на Запад; Сташинский дал ему триста марок — почти все, что у него было, — на оплату похорон и отослал домой.

Убедившись в отсутствии слежки, Сташинский и Инге остановили другое такси и подъехали к станции надземной железной дороги. Им везло. Хотя восточногерманская полиция проверяла документы у пассажиров поездов, шедших в западный сектор, до их вагона проверка не дошла. Около восьми вечера они спокойно сошли с поезда в Гезундбруннене — первой остановке в Западном Берлине. На такси они приехали к тете Инге, а потом попросили отвезти их в полицию. Когда Богдан и Инге Сташинскис входили в помещение участка, в Берлине наступила ночь, в течение которой он оказался разделенным стеной.

Легкомыслие и страсти погубили меля. Молитесь за меня. Я расплачиваюсь своей жизнью за собственные грехи.

Альфред.

1.15 ночи. Сейчас я умру. Не допускайте вскрытия. Молитесь за меня.

Операция «Северный полюс», несомненно, была одной из величайших удач немецкой контрразведки — не столько по уровню действий, отнюдь не высокому, сколько по сложности, размаху, продолжительности и точности. Разумеется, до изобретения радио она была немыслима.

Английское КОО (командование особых операций) во время второй мировой войны руководило разведывательными и диверсионными действиями в оккупированной нацистами Европе, отдавая из Лондона по радио приказы подпольным группам Сопротивления. Оно часто сбрасывало на парашютах в тыл врага агентов, технику и боеприпасы, а также радистов, которые должны были работать с подпольщиками. Немецкая военная разведка — абвер — сумела схватить и перевербовать нескольких агентов КОО, заброшенных в Голландию. Направляя через этих радистов ложные сообщения в Лондон, абвер побуждал КОО забрасывать все новых парашютистов и мате риалы, которых захватывали прямо при приземлении. Тем самым немцы сумели на протяжении длительного времени (1942–1944) в значительной степени нейтрализовать поддержку англичанами голландского Сопротивления. Немцы назвали эту операцию «Северный полюс». Ею руководил офицер абвера Г. И. Гискес, из книги которого взят приводимый отрывок. Эбенезер — кличка, которую немцы дали захваченному ими радисту-голландцу, вынужденному сотрудничать с ними. МИД — это голландская военная разведка, действовавшая из Лондона совместно с КОО. Функ-абвер — немецкие контрразведывательные подразделения, которые с помощью радиопеленгации выявляли подпольные передатчики. Зипо и Орпо (полиция безопасности и полиция порядка) — немецкие полицейские формирования, действовавшие совместно с абвером.

Наши надежды, что Эбенезер скоро получит из Лондона новые задания, пока не сбывались. У нас было еще мало опыта в радиоигре, и длительное молчание казалось тем более зловещим, что мы имели неопровержимые доказательства: лондонская Сикрет сервис проводит операции в Голландии, не прибегая к нашим «добрым услугам».

Первое такое событие произошло в начале апреля. Я получил донесение жандармерии, что найдено тело парашютиста, который раскроил себе череп при падении в обложенную кирпичом канаву. Следствие показало, что погибший принадлежал к группе агентов, сброшенных в районе Хольтена. Пытаясь разобраться в этом таинственном деле, мы обратились в штаб авиации, который ежедневно наносил на карту все зафиксированные полеты вражеских самолетов за истекшие сутки. Карты составлялись по данным постов наземного наблюдения и радиолокационных станций, которые сообщали курс, высоту, места кружения и т. п. каждого самолета, пролетавшего над Голландией. Мы были поражены полнотой и точностью этой информации. Например, мы обнаружили, что все подробности операции над Хоогхаленом и Стенвейком 28 февраля и 27 марта отражены абсолютно верно. Теперь мы могли подтвердить, что погибший и его товарищи действительно были сброшены у Хольтена 28 марта. По нашей просьбе штаб люфтваффе в Амстердаме взялся точно отслеживать курс одного самолета, который мы обозначили словом «специалисты». Изучая эти ежедневные карты, точность которых все повышалась, мы могли прослеживать операцию, которую союзные разведки в Англии начали без нашего ведома. Другое свидетельство активности противника поступило от Функ-абвера, который обнаружил новый передатчик в районе Утрехта; по данным радиопеленгации, тот связывался прямо с Лондоном. Перехват показал, что эта станция того же типа, с которой работал Эбенезер. И в довершение всего во второй половине апреля Генрихе сообщил мне, что «Радио Оранж» — передатчик эмигрантского голландского правительства в Англии — снова генерирует «положительные» и «отрицательные» сигналы.

Из всего этого мы сделали вывод, что по крайней мере одна группа агентов работает в Голландии вне нашего контроля и что ведутся приготовления к заброске новых. Все это вызывало у меня большие сомнения в отношении нашей радиоигры с Эбенезером. Неужели в Лондоне что-то почуяли?

29 апреля Эбенезер получил указание подобрать материалы, которые будут сброшены в том же районе близ Стенвейка. На сей раз я был уверен, что это окажутся бомбы, а не контейнеры, поэтому принял все меры предосторожности. Я занял в день сброса, назначенный на 25 апреля, три 37-миллиметровые зенитные пушки у капитана Лента, знаменитого ночного летчика и начальника аэродрома Леэварден, и вечером расположил их вокруг площадки. Красные опознавательные огни я расставил так, чтобы в случае чего не пострадали мои люди, а включались они за 300 метров. То же было сделано и с белыми огнями. Зенитчики получили приказ стрелять, если начнут падать бомбы и если я выпущу красную ракету.

Когда около часа ночи появился английский самолет, мы включили огни. «Томми» кружил над площадкой, но не мог найти ее, потому что прожекторы не были направлены на него. После третьего захода я прошел в вершину треугольника и посветил на самолет белым прожектором, и тогда он вышел на правильный курс. Слава Богу, он не нес бомб, иначе я бы не рассказывал эту историю.

Сброс послужил доказательством того, что Лондон еще не знает, что Эбенезер в наших руках. От радости я не обратил внимания на причитания молодого зенитчика, у которого уходила такая замечательная цель.

Решающий этап «Северного полюса» произошел в начале мая. Все достигнутое до сих пор вряд ли продолжалось бы долго, если бы слепой случай, везение и находчивость не поднесли нам все нити, с помощью которых Лондон контролировал операции КОО и МИД в Голландии.

В конце апреля Лондону понадобилось связаться с еще одной из трех групп агентов и одним отдельно заброшенным разведчиком. Поскольку Эбенезер участвовал в этом сеансе связи, мы вскоре смогли накрыть всю организацию.

Произошло вот что. В феврале-апреле 1942 года МИЛ и КОО сбросили в Голландию три группы агентов по два человека с радиопередатчиками. Об этих операциях мы ничего не знали. Еще один агент-одиночка был высажен на берегу с быстроходного катера. Состав групп был следующий:

Группа «Салат». Двое агентов — Йордан и Рас — были сброшены у Хольтена 28 февраля 1942 года. Йордан был радистом и должен был действовать по плану «Труба».

Группа «Турнепс». 27 февраля 1942 года агент Андринга и радист Мартенс были сброшены у Хольтена. Работа радиостанции по плану «Турнепс». Мартенс разбился, и его тело мы нашли в канаве.

Группа «Черемша». Агента Клооса и радиста Себеса сбросили 5 апреля 1942 года. Рация разбилась при падении.

Агент «Картошка». 19 апреля 1942 года агент де Хаас (кличка Пейл) высадился с катера на побережье Голландии. Передатчика у Пейла не было, но имелся радиотелефон с дальностью пять километров. Его отправили из Лондона для установления связи с группой Эбенезера.

Поскольку «Турнепс» и «Черемша» не могли установить связь с Англией, они вышли на связь с группой «Салат», работавшей на передатчике «Труба», чтобы сообщить в Лондон о своих неудачах. Неясно, поручал ли Лондон группе «Салат» установить с ними связь. В передаче «Трубы», перехваченной 24 апреля и позднее расшифрованной, упоминалось, что «Труба» имела контакт с «Картошкой», но последний не может связаться с Эбенезером. Тогда Лондон приказал Эбенезеру установить связь с «Трубой» посредством сигнала, посланного на контролируемый нами передатчик, и круг замкнулся.

Мы считали, что Лондону пришлось разрешить эту судьбоносную связь из-за потери передатчиков «Турнепс» и «Черемша» и сообщения «Трубы», что де Хаас не сумел найти Эбенезера, через которого должен был передавать сообщения в Лондон.

С нашей точки зрения, слабая связь между разными группами агентов была недостатком, поскольку о случившихся арестах другие быстро сообщили бы в Лондон, что затруднило бы нам радиоигру с захваченным передатчиком. Но когда такая связь становилась слишком тесной, как в данном случае, когда один передатчик «Труба» обслуживал три другие группы, опасность для них всех в случае ликвидации одной из групп немецкой контрразведкой чрезмерно возрастала. Лондону очень не повезло, что контролируемому нами Эбенезеру он приказал установить связь в тот момент, когда группы, еще бывшие на свободе, оказались в прямом контакте друг с другом. (Я не знаю подробностей того, как люди Шрейэдера за несколько дней ликвидировали всю сеть МИД-КОО в Голландии.)

Конечно, неопытность и доверчивость сыграли злую шутку с другой стороной. Агенты были не более чем любителями, хотя и прошли подготовку в Англии, и не имели возможности на практике приобрести квалификацию, необходимую для их очень трудной задачи. Да они и не смогли бы достичь уровня такого аса, как Шрейэдер.

Передатчик «Труба» попал в наши руки вместе с расписанием частот, шифрами и рабочими материалами. Радист Йордан сдался, когда осознал масштаб постигшей его катастрофы. Это был образованный молодой человек из хорошей семьи, не закаленный в достаточной степени, чтобы заниматься самым опасным делом в разведке — оперативной работой. Его вины в том нет. Йордан вскоре доверился мне и Гунтеману и согласился работать на передатчике под нашим контролем, пережив нервный срыв, когда мы пе ревели его в Схевепинген. Уже 5 мая мы открыли второй канал связи с Лондоном через «Трубу» и предложили новое место сброса припасов для группы в нескольких километрах к северу от Хольтена. Линия работала гладко и не дала Лондону повода для подозрений, потому что он согласился с нашим предложением и через пару недель сброс был произведен.

Третий канал с Лондоном был установлен вот каким образом. Расписание частот передатчика «Турнепс», на котором должен был работать погибший радист Мартенс, мы нашли у арестованного агента Андринги. Мы передали в Лондон через «Трубу», что Андринга нашел надежного радиста, который сможет работать на частотах «Турнепса», и Лондон провел с ним пробный сеанс, чтобы проверить квалификацию новенького. Привлеченный нами радист из Орпо, видимо, прошел испытание, потому что «оттуда» передали, что он принят. Но вскоре начались новые неприятности, которые сильно обеспокоили меня.

В середине мая Генрихе взволнованно доложил мне, как подозревают его люди, Лауверс передает несколько лишних букв в конце опознавательного периода. Вообще-то нет ничего необычного в серии так называемых пустых букв в конце сеанса, и его надсмотрщик не сразу выключил передатчик. Однако подозрение уже зародилось. Генрихе не мог присутствовать на всех сеансах Лауверса и Йордана, поэтому он настоятельно требовал заменить обоих радистов его людьми. Я немедленно вызвал надсмотрщика. Тот сказал, что точно не знает, какие лишние буквы передает Лауверс, но в них нет никакого смысла. Парень прекрасно понимал, что при любом другом ответе его отдадут под суд за преступную небрежность, но, поскольку ничего нельзя было доказать, мы решили подождать реакции Лондона.

Я приказал Гунтеману разобраться, в чем дело, потому что он был в хороших отношениях и с полицейскими, и с Лауверсом. Оказывается, некоторые орповцы стали слишком доверять Лауверсу, «размягчились», как у нас говорят. Радистам стало слишком комфортно; я приказал обращаться с ними хорошо, давать кофе и сигареты, но они чуть ли не сдружились с охранниками, а это уже было опасно. Ожидая реакции Лондона, я не говорил Лауверсу о наших подозрениях. Тем не менее, хотя явных признаков предательства не было, мы вскоре отстранили Лауверса и Йордана от работы, прибегнув к привычному трюку с «запасными» операторами, на что Лондон немедленно согласился.

Теперь мы посадили на все передатчики людей из Орпо, а Лондон ничего не заподозрил. Привлекать и обучать запасных радистов из голландских подпольщиков казалось делом вполне естественным, ведь с основным оператором передатчика всегда могло что-то случиться. После этого мы уже не использовали захваченных радистов. Позднее, когда мы захватывали агентов с передатчиками, за ключ сразу садились радисты из Орпо. Правда, тут мы рисковали, что в Лондоне могут записать почерк радиста, и расхождения могут вызвать подозрения. По силе удара, скорости передачи и другим характеристикам техники работы на ключе опытное ухо легко обнаруживает различия в стиле работы отдельных операторов, как музыкант различает исполнителей.

Если бы на радиостанции МИД-КОО соблюдали положенные меры безопасности, мы никогда не смогли бы использовать в радиоигре немцев-радистов. Но поскольку мы до сих пор не замечали особой бдительности с их стороны, то сочли возможным пойти на такой риск. Беззаботность противника подчеркивается тем обстоятельством, что в ходе операции «Северный полюс» было установлено четырнадцать каналов связи с Лондоном, и эти четырнадцать передатчиков обслуживали шесть радистов из Орпо!

За весну мы накопили большой объем информации о планах противника, методах его работы, связных и шифровальных системах. Имея такой опыт, мы, наверное, справились бы даже с неизвестными нам забросками агентов, если бы таковые были. Если бы англичане в этот период узнали правду, им пришлось бы провести сложную, дорогостоящую перестройку организационной структуры, выдумывать совершенно новые методы. Даже принимая во внимание то, что МИД-КОО не подозревали об истинном положении дел, следует признать, что именно их решение сбрасывать агентов «по договоренности» с сетью на месте привело к полнейшей катастрофе. Эта договоренность, которая выполнялась жестко и без всяких изменений более года, была самой вопиющей из множества грубых ошибок и просчетов противника в операции «Северный полюс».

Направь они хоть одну группу без нашего ведома с единственной задачей контролировать производимые сбросы «по договоренности», весь наш гигантский план лопнул бы, как мыльный пузырь. Все долгие месяцы радиоигры эта неприятная возможность неотступно маячила у нас перед глазами, не давая нам впасть в чрезмерную самоуверенность. Мы не забывали, что любая выходящая или исходящая передача может стать последней.

Решение МИД-КОО подтвердилось, когда в период с 28 мая по 29 июня были сброшены три новые группы, прием которых должны были обеспечить «надежные» группы «Эбенезер» и «Труба».

Группа «Свекла» (принимает «Эбенезер»). Агентов Парлефлита и ван Стеена сбросили близ Стенвейка. Задание — организовать работу радиомаяков «Эврика» для самолетов. Радиосвязь по плану «Брюква».

Группа «Пастернак» (принимает «Эбенезер»). Агенты Ритшогеи и Бёйзер сброшены у Хольтена 22 июня.

Задание; организация диверсий в провинции Оверэйсел. Связь по плану «Шпинат».

Группа «Кабачок» (принимает «Труба»). Агенты Ямбрус и Буккенс сброшены близ Стенвейка 26 июня. Задание: организация вооруженного сопротивления в Голландии. Радиосвязь по плану «Кабачок».

Задания групп «Свекла» и «Кабачок» были настолько важными, что о них следует рассказать подробнее. Группу «Свекла» приняли по приземлении подпольщики, которые на самом деле были голландскими полицейскими, подчиненными Зипо. Арестовали их уже утром, после того как расспросили прибывших агентов о заданиях. Правда, группа «Свекла» оказала сопротивление, зато в остальных случаях все прошло как по маслу. В последующем мы часто обнаруживали важную информацию о противнике, особенно о его оперативных планах. Например, захватив одну группу, мы очень много узнали о школах по подготовке радистов в Англии, включая число курсантов, их национальность, фамилии преподавателей, критерии успеваемости и т. п. Под конец мы имели весьма подробные сведения о руководящем составе «там».

У группы «Пастернак», сброшенной 22 июня близ Хольтена, было обычное задание — организация проведения саботажа и диверсий в Оверэйселе. Радиоигра от имени этой группы проходила нормально: установили связь, согласовали точки сброса и принимали десант. Следует отметить, что радист Бёйзер по приказу из Лондона должен был также обслуживать «Картошку» (де Хааса), который до того вел передачи через Эбенсзера. Тем самым разгружали Эбенезера, которого в Лондоне считали самым надежным звеном связи и собирались использовать для важного задания — взрыва системы антенн радиостанции Коотвейк.

В начале июля Лондон приказал Эбенезеру разведать, можно ли взорвать эти антенны с помощью команды диверсантов. В ряде передач подробно рассказывалось, как можно разрушить всю систему антенн с помощью маломощных зарядов, устанавливаемых в определенных точках у основания мачт. Я послал Вилли с группой разведчиков, чтобы они, действуя, словно члены Сопротивления, установили, каким образом можно днем или ночью приблизиться к антеннам и как возможно осуществить операцию. То, что выяснил Вилли, было передано в Лондон. Мы сообщили, что охрана радиостанции невелика, а прилежащая местность патрулируется слабо. Подорвать мачты не составит особого труда. Лондон радировал, чтобы Таконис подготовился к тому, чтобы можно было произвести взрыв на следующую же ночь после получения условного сигнала.

К концу июля мы донесли, что Таконис и его люди готовы, и получили указание ждать, но ни в коем случае не предпринимать никаких действий до получения сигнала. Когда он поступил, я уже придумал, как объяснить причины «неудачи».

Два дня спустя Эбенезер передал в Лондон такое донесение: «В Коотвейке провал. Наши люди попали на минное поле возле мачт. Взрывы, затем перестрелка с охраной. Пять погибли. Таконис и остальные целы, включая двоих раненых». На следующий день: «Двое из пяти недостающих вернулись. Три убиты в бою. Враг усилил охрану Коотвейка и других станций. Прервал все контакты. Пока нас не выследили». Лондон ответил так: «Сожалеем о неудаче и потерях. Способ обороны новый, непредвиденный. Пока свернуть все действия. Соблюдать особую осторожность. Доносить обо всем необычном».

Две недели спустя Лондон направил Эбенезеру поздравление в связи с попыткой нападения на Коот-вейк, добавив, что Таконис представлен к английскому ордену за удачное руководство. Орден будет переправлен ему при первой возможности.

Попытка уничтожения радиостанции в Коотвейке явно была направлена на нарушение связи немецкого морского командования с подводными лодками в Атлантике. Когда несколько дней спустя англичане попытались высадить десант на французском побережье у Дьеппа, мы поняли и другую причину, по которой нужно было разрушить Коотвейк. Позднее моряки действительно применили систему охраны антенн, выдуманную нами.

По согласованию с ротмистром Янсеном из отдела пропаганды вермахта я опубликовал в голландской прессе заметку о коотвейкском деле. Там упоминались преступные элементы, пытавшиеся взорвать одну из радиостанций в Голландии. Попытка провалилась, и были захвачены диверсионные материалы, свидетельствующие о том, что преступники получали помощь от врага. Законопослушных граждан еще раз предупреждали не ввязываться в подобные действия и не поддерживать их. Я надеялся, что мои противники в Лондоне получат эти газеты через нейтральные страны.

Дальше я расскажу об операции «Кабачок», которая представляла собой важнейшую фазу операции «Северный полюс» с июня 1942 по весну 1943 года.

Из первого же разговора в ночь приземления мы узнали, какие задачи Лондон ставил командиру группы «Кабачок» Ямбрусу и радисту Буккенсу. Планы МИД-КОО, о которых стало известно на допросах, были очень далеко идущими и явно недооценивали силу противостоящего им абвера. Типичным заблуждением было представление об истинных настроениях жителей Голландии. Несомненно, степень готовности голландцев прямо или косвенно участвовать в партизанской войне далеко не соответствовала ожиданиям Лондона. Только год или два спустя настроения народных масс радикализировались вследствие поражений третьего рейха, возрастающего превосходства союзников и репрессий немцев против населения, а также ограбления экономики оккупированных стран.

Согласно плану «Кабачок» Ямбрус, офицер запаса голландской армии, должен был установить контакт с руководителями подпольной военизированной организации ОД и добиться, чтобы ее участники выполняли планы МИД-КОО. Следовало создать по всей стране шестнадцать отрядов по сто человек в каждом для проведения диверсий и в качестве ядра будущих партизанских формирований. Двое агентов из Лондона — командир-инструктор и радист — должны были возглавить организацию, обучение и вооружение этих отрядов. Несомненно, на бумаге замысел выглядел превосходно. Но его осуществление оказалось отложенным на неопределенный срок, поскольку Ямбрус так и не встретился с руководителями ОД.

Вскоре стало ясно, что мы не сумеем имитировать задание Ямбруса. Не зная, кто такие руководители ОД, мы не могли докладывать в Лондон о результатах переговоров с ними — ведь Ямбрус все время сидел под арестом. Поэтому нам пришлось донести, что задание, первоначально поставленное Ямбрусу, невыполнимо, и действовать в соответствии с реальным положением дел, как мы его понимали. Теперь мы заваливали Лондон сообщениями о признаках разложения среди руководителей ОД. Как мы утверждали, организация кишит немецкими провокаторами и любые попытки напрямую связаться с ее членами будут означать провал. Когда в инструкциях из Лондона появились признаки беспокойства и Ямбрусу приказали быть осторожным, мы приняли новый курс. Мы предложили Ямбрусу завязать контакты с отдельными надежными местными руководителями ОД, чтобы создавать задуманные шестнадцать отрядов с помощью средних и низших структур ОД. Сначала в Лондоне возражали, но затем признали целесообразным усиление группы «Кабачок» и ее якобы существующих боевых отрядов путем дополнительной засылки агентов и снабжения.

Формирование организации «Кабачок» началось в августе 1942 года. Естественно, никаких действительных связей с группами ОД или их руководством никто не устанавливал. Наоборот, мы заверяли, что вербуем более надежных и соблюдающих конспирацию людей в индивидуальном порядке. Вскоре формирование шестнадцати отрядов «Кабачка» приобрело такой размах, что с конца сентября по ноябрь Лондон забросил прямо в наши руки семнадцать агентов, в основном на усиление группы «Кабачок». Пятеро из них были радистами со своими передатчиками. К концу ноября у нас уже работало пять новых каналов связи с Лондоном по планам «Резанец», «Брокколи», «Огурец», «Помидор» и «Сельдерей». Каждая из этих пяти групп согласовывала с Лондоном свои площадки, куда регулярно сбрасывались разные материалы, В начале декабря мы доложили в Лондон об успехах в формировании отрядов «Кабачок». Согласно нашим донесениям, в восьми отрядах проходили обучение около полутора тысяч человек. Естественно, эти партизанские формирования отчаянно нуждались в таких вещах, как одежда, белье, обувь, велосипедные шины, сигареты и пр. Мы запрашивали все это, и вот в середине декабря за одну ночь на четыре разные площадки был сброшен груз — около пяти тонн в тридцати двух контейнерах.

Мы узнали, что к середине января новое поколение агентов закончит обучение в секретных английских школах и будет направлено в Голландию. С 18 по 21 января 1943 года МИД-КОО сбросили еще семнадцать агентов прямо нам в руки. И это в основном были командиры групп и инструкторы для отрядов «Кабачка» и других партизанских формирований. Одна пара имела разведывательные задачи. Двум другим было поручено организовать курьерскую связь из Голландии через Брюссель и Париж в Испанию; прибыла также одна женщина для разведки. В этой волне оказалось семеро радистов с передатчиками.

Агенты, переброшенные весной 1943 года, заполнили потребность в кадрах для голландских групп МИД-КОО. Мы с немногочисленными помощниками столкнулись с проблемой: как поставлять в Лондон огромные объемы информации от чуть ли не полусотни агентов? Казалось, в такой ситуации мы долго не протянем. Чтобы избежать таких трудностей, мы попытались убедить Лондон согласиться на прекращение количества действующих передатчиков. «По соображениям безопасности» мы предложили свернуть некоторые радиостанции «Кабачка» и оставить их в резерве на случай, если какие-то действующие будут захвачены немцами. Позднее получилось так, что работающими осталось только пять передатчиков «Кабачка».

Хотя несколько раз в период с осени 1942 по лето 1943 года мы докладывали о том, что то один, то другой передатчик выведен из строя немцами, временами нам приходилось обслуживать одновременно до четырнадцати каналов связи. Сокращение объема радиообмена было необходимо хотя бы потому, что в нашем распоряжении имелось всего шесть радистов из Орно, и они просто физически не справлялись с такой нагрузкой.

Вот каким образом забрасываемые агенты попадали прямо к нам в руки. Тем не менее МИД-КОО не оставляли попыток выяснить, что же на самом деле происходит в Голландии. Конечно, они не могли даже предположить, что вся сеть и все до единого засланные агенты находятся в руках немцев. Самая примечательная попытка проверки, которую мы сразу не распознали, имела место в ходе операции «Укроп» 21 сентября 1942 года. Несомненно, заброшенный агент, некий Йонгели по кличке Ари, был контролером. Вскоре после ареста Йонгели сказал, что в подтверждение благополучного прибытия должен был немедленно передать в Лондон: «Экспресс отправился вовремя». Тем самым он задал допрашивавшим его офицерам Зипо неразрешимую загадку.

Ночь операции «Укроп» я провел на площадке сброса в нескольких километрах от Ассена и вернулся в Гаагу около семи утра. В девять звонок пробудил меня от сна, и следователь из отдела IV-E сообщил мне о том, что сказал Йонгели. Он добавил, что передача должна произойти в первом сеансе связи, назначенном на одиннадцать утра.

Через полчаса я сидел напротив Йонгели во дворце Винненхоф. Это был крупный, с широким лицом мужчина лет сорока, долгое время служивший главным радистом в штабе голландского флота в Батавии. Через некоторое время стало ясно, что за длительную службу в Индонезии он успел набраться азиатского коварства. С неестественно бесстрастным видом он в ответ на все мои вопросы упорно повторял, что если в 11.00 не передаст в Лондон «Экспресс отправился вовремя», то там поймут, что он захвачен немцами. В конце концов я притворился, что поверил ему. Сделав вид, что глубоко задумался, я сказал, что в 11.00 мы передадим эту фразу — и, быстро встретившись с ним взглядом, успел рассмотреть в его глазах искорку торжества. Значит, это уловка! В 11.00 мы передали: «В операции «Укроп» осечка. Ари неудачно приземлился и потерял сознание. Он в безопасности в надежном месте. Врач диагностировал сильное сотрясение мозга. О дальнейшем развитии событий будем докладывать. Материалы доставлены благополучно». Через три дня мы сообщили: «Ари ненадолго пришел в себя. Доктор надеется на лучшее». А на следующий день: «Вчера Ари внезапно скончался, не приходя в сознание. Похороним его на торфянике. Надеемся достойно увековечить его память после победы».

Я так подробно рассказал об этом случае, чтобы показать, как толковый, хорошо подготовленный агент мог поставить нас в такое положение, что малейший сбой похоронил бы всю нашу гигантскую операцию. Все, что мы могли сделать в таком случае, — это объявить человека убитым или схваченным немцами. Несколько подобных «несчастных случаев» подряд могли стать намного опаснее простого предательства. Вскоре после инцидента с Ари Лондон начал настаивать, чтобы руководителя группы «Кабачок» Ямбруса вернули в Англию для консультаций; на время своего отсутствия он должен был назначить заместителя. Это согласовывалось с показаниями Ямбруса на первых допросах, что после трех месяцев подпольной работы он должен был вернуться в Англию. Теперь не проходило ни единого сеанса связи, чтобы нам не напомнили об отправке Ямбруса. Сначала мы отговаривались тем, что его присутствие необходимо при формировании шестнадцати партизанских отрядов, потом стали сочинять все новые и новые предлоги, ссылаясь на трудность и ненадежность курьерского маршрута через Испанию.

Так прошел 1942 год. В начале 1943 года Лондон все настойчивее стал требовать личной явки Ямбруса, а заодно и руководителей других групп. Поступило указание выбрать место, откуда этих людей можно было бы забрать самолетом или с воды гидросамолетом. Мы никак не могли отыскать подходящую площадку, а если находили, она почему-то не устраивала джентльменов «там» — если бы устроила, мы тут же сказали бы, что она «засвечена» и сажать там самолет ну никак нельзя.

Несколько раз мы сообщали, что тот или другой агент выехал во Францию, их там ждали каждый месяц, но никто, конечно, не появлялся. В конце концов у вас остался единственный выход, и мы заявили Лондону, что Ямбрус исчез и мы никак не можем его найти после полицейской облавы в Роттердаме…

18 января 1943 года в Голландию была заброшена группа «Гольф». Она имела задачу подготовить курьерские маршруты через Бельгию и Францию в Испанию и Швейцарию. Группу снабдили бланками голландских, бельгийских и французских удостоверений личности, штампами и печатями для всевозможных немецких пропусков, а также наличными франками и песетами. Мы выждали шесть недель, после чего группа «Гольф» донесла в Лондон, что установлен надежный и безопасный маршрут до Парижа. Курьером группы «Гольф» будет опытный человек по кличке Арно. На самом деле это был мой унтер-офицер Арно, который внедрился в курьерскую службу противника, изображая француза-беженца, промышлявшего контрабандой алмазов. Мы предложили Лондону для проверки надежности маршрута отправить по нему в Испанию двух сбитых английских летчиков, которые нелегально жили в Голландии. Наше предложение было принято, и три недели спустя Лондон подтвердил, что летчики благополучно прибыли в Испанию.

Этим подвигом группа «Гольф» и Арно завоевали доверие у Лондона, и летом 1943 года нам дали координаты трех конспиративных курьерских центров английской разведки в Париже. Они были укомплектованы французами и англичанами и имели собственную радиосвязь с Лондоном. Конечно, мы не разрешили немецким контрразведчикам в Париже разгромить эти центры, твердо придерживаясь принципа, что контролировать важнее, чем ликвидировать. Теперь мой отдел во главе с майором Вискоттером знал все о маршрутах тайной переброски людей, а произошло это потому, что Лондон рекомендовал нашего Арно сотрудникам этих центров.

Ответственность за бесчисленные аресты курьеров и потерю информации, за провал прибывающих и отъезжающих агентов и за разгром разведывательных групп в Голландии и Бельгии на притяжении 1943 года, оставшиеся необъяснимыми для секретных служб противника, должна быть возложена на МИД-КОО, которые слепо верили группе «Гольф», попавшей в наши руки с первого дня высадки в Голландии. Более того, группа оказывала некоторые услуги врагу, чтобы укрепить это доверие.

Мы еще раз доказали, насколько верно выражение: «Дающему да воздастся сторицей». Многие летчики союзников, сбитые над Голландией и Бельгией и скрывавшиеся там, после многих приключений попадали в Испанию, не зная, наверное, по сей день, что все время находились под крылышком немецкой контрразведки.

31 августа, в день рождения голландской королевы, два агента «Северного полюса», Уббинк и Дурлейн, бежали из тюрьмы в Харене и скрылись. Я об этом узнал утром 1 сентября от людей Шрейэдера. Вскоре он и сам позвонил, явно обеспокоенный, и очень долго рассказывал, что делает, чтобы поймать их. Мне стало ясно, что с этого дня всей операции «Северный полюс» приходит конец. Даже если беглецам не удастся добраться до Испании, Швейцарии или самой Англии, они будут на свободе достаточное время, чтобы записать, что с ними произошло после отлета из Англии, и передать эту запись на другой берег Северного моря.

В начале декабря передачи из Лондона стали настолько скучными и бессодержательными, что нам не стоило особого труда понять: врач теперь пытается в свою очередь обманывать нас. Теперь не оставалось сомнений, что Уббинк и Дурлейн достигли своей цели. Тем не менее мы ничего не предпринимали и ничем не выказывали своей догадки о том, что грандиозный пузырь разведывательной сети в Голландии наконец-то лопнул.

В марте 1944 года я предложил Берлину прекратить радиоигру «Северный полюс», отправив прощальное послание. Мне было немедленно приказано представить в штаб абвера проект такого донесения, содержащий уверенность в конечной победе. Мы с Гунтеманом засели сочинять бумагу, которая отражала бы не только требования Берлина, но и наши собственные размышления в связи с двухлетним надувательством, которое мы столь успешно осуществляли. Это послание, первое, передаваемое открытым текстом, должно было быть ничем не хуже длиннющих шифровок, которые мы отправляли до того. Мы сели за стол и долго подыскивали подходящее начало для такого уникального сообщения. Это напоминало игру в балду: мы по очереди сочиняли по нескольку предложений. Наконец, получилось вот что:

«Торч» («Факел») — кодовое наименование высадки англо-американцев в Северной Африке в ноябре 1942 года. После разгрома Франции летом 1940 года французский флот и администрация колоний в Северной Африке находились под властью профашистского режима Виши и в принципе должны были как верные прислужники немцев оказать сопротивление любому продвижению союзников в Африке. Далеко не все французы горели подобным желанием, но требовалось еще выяснить, кто из них будет помогать высадке союзников, превратившись в своего рода антифашистское подполье, а кто нет.

Оазис на северном краю пустыни Сахара, протянувшейся к востоку и западу от Испании, словно долгий полумесяц, сияет на ярком солнце белыми куполами городов, за которыми скрывается убожество туземных кварталов. Танжер, испанское Марокко, французское Марокко, Алжир — на их берегах много малозначительных портов, не особенно привлекательных для американских туристов. Видимо, из-за многонациональных толп и отстраненности при всех тесных связях от европейских государств романисты часто избирают эти города местом действия своих шпионских историй. Летом 1941 года они действительно стали играть роль центра международных интриг.

Эти территории были нейтральными. Немецкие и американские официальные представители в то лето встречались на улицах Касабланки, Орана, Алжира и Туниса, а в международной зоне Танжер это продолжалось до самого конца войны. Представители находились тут не для того, чтобы решать важные вопросы войны. Характер их взаимоотношений определяется далеко на севере, в столицах — Виши, Берлине, Лондоне и Мадриде. В Виши Петэн капитулировал перед Гитлером. Старику удалось пока что сохранить французскую Северную Африку под французским управлением. Шпионы на месте, правда, утверждали, что приход туда немцев — лишь вопрос времени.

В Мадриде Франко тоже тянул время. Шпионы в испанском Марокко доносили, что гитлеровцы захватят Африку через Испанию при пособничестве Франко. Позднее пошли сообщения, что он не станет этого делать. Вопрос оставался нерешенным, и были люди, готовые выложить немалые деньги за точный ответ.

В Лондоне правительство Черчилля мучилось из-за множества труднейших проблем, не последняя из которых заключалась в том, что в июле 1940 года английские корабли напали на французский флот в Мерс-эль-Кебире, после чего Петэн разорвал отношения с Англией. Не то что Франция была опасным противником — хотя ее флот еще немалого стоил, но все известные английские шпионы были выброшены из французской Северной Африки, а с оставшимися не было надежной связи.

Действительно трудное положение, ибо хотя в Африке ничего не было улажено, там явно предстояли большие события, да и в любом случае там можно было узнать много интересного.

Следующий вопрос — французская армия. Куда она склонится? Ее командование отличалось консерватизмом вплоть до крайней реакционности и даже монархизма, было настроено крайне антигермански, почти столь же антианглийски и в целом сохраняло верность Петэну. Если к власти придет Лаваль, может, их настроение и изменится, а может быть, и нет. Молодые французские офицеры, многие из которых пережили позор поражения на фронте, испытывали подавленность и злость, готовы были драться с немцами, но не под руководством англичан и даже не рядом с ними. Больше всего они боялись окончательного падения Франции, которое могло наступить вследствие преждевременного восстания или неудачного удара союзников, о действиях которых французы пренебрежительно отзывались как о «партизанских набегах».

Французы ревностно берегли остатки своего флота, прежде всего гордый линкор «Жан Бар». В силу старинной традиции, одинаковой во всех странах, адмиралы были еще консервативнее генералов. Более того, английское нападение, в результате которого погибло более тысячи французских моряков, не могло изгладиться из их памяти.

Племена рифов в Марокко готовы были восстать, если бы получили деньги и оружие, а арабы внимательно следили за схваткой держав, чтобы вовремя встать на сторону победителя.

Итальянцы держали комиссии по перемирию в Тунисе, немцы — в Марокко, а в Алжире они работали совместно. Они должны были следить за выполнением условий соглашения между Гитлером и Петэном, то есть постоянно напоминать французам, что те — побежденные. Наконец, имелась небольшая группа беглых испанских республиканцев, не попавших в концлагеря, и множество мелких шпионов без национальности, которые неплохо зарабатывали, торгуя секретами на открытом рынке.

Все эти группы и их сложные взаимоотношения постоянно обсуждались тем летом в маленьких портовых кафе, где шпионы всех стран быстро убеждались, что здесь можно узнать много интересного — и без особого труда.

По существу, в то лето существовал лишь один секрет, который нельзя было купить на побережье Африки. Секретом был срок, хотя бы примерный, американского вторжения в Африку.

То, что такое вторжение будет, никакой тайны не составляло. Американские чиновники тем летом перехватили телеграмму в Германию, гласившую: «В Касабланке находятся 10 американцев, целью которых является создание пятой колонны для облегчения высадки союзных войск будущей весной».

В конце концов немцы были бы дураками, если бы не учитывали такой фактор в стратегии союзников, как вторжение в Северную Африку. Далеко на востоке, в Ливии, небольшая английская армия, словно маятник, то доходила до Бенгази, то откатывалась до Александрии, но, по сути, топталась на месте. Так что вариант захвата Африки в тиски напрашивался сам собой.

Не исключено, что немцы подозревали, будто Франклин Рузвельт до Перл-Харбора вынашивал эту идею, и так оно и было в действительности. После начала войны идея превратилась в оперативный план, для осуществления которого требовалось лишь подождать, пока Соединенные Штаты наберут и обучат свою армию.

Естественно, никто не исключал того, что немцы сами еще раньше осуществят вторжение. При таком варианте американцы могли надеяться, что французские войска в Северной Африке окажут им сопротивление. Но ведь Англия и Франция были на ножах, Северная Африка была очищена от английских шпионов, так что если кто и мог склонить французов к борьбе или хотя бы узнать их намерения, то только американцы. Именно возможность действовать в этом направлении в Африке была главной причиной того, что Рузвельт не внял возмущенным голосам демократически настроенных сограждан, требовавших разорвать дипломатические отношения с режимом Виши.

Подготовка к вторжению в Северную Африку стала первым серьезным заданием для УСС. От успеха или неудачи здесь зависело будущее этой организации. Но УСС не вело программу разведывательных операций в Африке с самого начала. Оно использовало людей, уже направленных туда государственным департаментом. Эти люди числились в ранге вице-консулов. Но они не занимались консульской работой, и их начальники, консулы США в крупнейших городах Африки, не знали, зачем эти чиновники приехали и что они делают на самом деле. Эта своеобразная ситуация возникла следующим образом.

Вскоре после капитуляции Франции были подписаны так называемые экономические соглашения Вейган-Мэрфи. Переговоры велись в Северной Африке между Робертом Мэрфи, советником американского посольства в Виши, и генералом Вейганом, которого вишистское правительство послало управлять Северной Африкой. Соглашения предусматривали значительные объемы американских поставок угля, хлопка, горючего и сахара в Северную Африку. Взамен французы обещали не реэкспортировать эти товары в другие страны. Более того, они согласились допустить небольшую группу американских чиновников, чтобы те контролировали, не переправляются ли американские товары в Германию. Проверка распределения товаров не могла целиком поглощать время опытных людей, и они занимались не только этим. Небольшой группе чиновников госдепартамента, направленных в Северную Африку, присвоили вице-консульский ранг и объяснили, что их основная задача — сбор информации.

Сами они называли себя «киношными заговорщиками», и тягаться этой кучке любителей с опытными профессионалами разведки было все равно, что Мата Хари стать президентом респектабельного Вассар-колледжа.

В группу входили: Стаффорд Рид, строитель из Нью-Йорка; Сидни Бартлетт, калифорнийский нефтяник; Лиленд Раундс, бизнесмен; Джон Нокс, выпускник французского военного училища Сен-Сир; Джон Бойд, бывший управляющий отделением фирмы «Кока-Кола» в Марселе; Гарри Вудраф и Джон Аттер, банкиры, жившие в Париже; Франклин Кэнфилд, молодой адвокат; Дональд Костер, рекламный агент; Кеннет Пендар, библиотекарь Гарвардского университета, который позднее написал увлекательную книгу о своих приключениях; Карлтон Кун, антрополог из Гарварда; Риджуэй Найт, виноторговец, и, наконец, Гордон Браун, который уже бывал в Марокко.

Они прибыли в Африку в июле 1941 года и под руководством Роберта Мэрфи приступили к делу: добывали карты, чертили схемы, измеряли береговую линию, прощупывали настроения французов и арабов, следили за движением судов и пытались сочинять для своих начальников, консулов США, убедительные объяснения, почему их так часто нет на рабочем месте.

Часто с ними случались неприятности. Пендар пишет, что вряд ли была хоть одна неделя, когда кто-либо из них не приносил слух о немецком вторжении. Один из этих людей отчаянно влюбился в француженку, которая оказалась немецкой шпионкой. Пришлось отослать его домой. Однако к тому времени, когда Уильям Эдди прибыл в Танжер, и было положено начало совместной акции УСС и госдепартамента во главе с Мэрфи и Эдди, они сумели заложить основы разведывательной сети в Африке. Через некоторое время после появления Эдди один из них послал телеграмму в Вашингтон: «Прошу, когда войска будут готовы к высадке, разрешить мне организовать уничтожение немецкой комиссии по перемирию в Касабланке». На африканском полигоне американские агенты быстро мужали и набирались опыта.

Эдди был очень интересной личностью. Позднее ставший послом США в Саудовской Аравии, он родился в Сирии, где его отец и мать были миссионерами, отличился на войне, сделался профессором английского языка в Дармунд-колледже и затем президентом Хобарт-колледжа.

По прибытии в Танжер Эдди объяснили, что американцы намерены вторгнуться в Африку, как только будут в состоянии это сделать. В порядке подготовки к высадке ему надлежало создать разведывательные группы в крупных городах. Он должен был готовить плацдармы и участки высадки, попытаться не дать французам оказывать сопротивления, а по возможности обеспечить им поддержку. Между тем он еще должен был побуждать французов сражаться с немцами, если Гитлер опередит союзников и вторгнется в Северную Африку первым. Для этого Эдди требовались услуги вице-консулов, подчиненных Мэрфи, и ему приходилось вместе с Мэрфи координировать их работу.

В этих трудных условиях Эдди и Мэрфи образовали дружный тандем. Они руководили группой УСС примерно так же, как Эдди вел семинары в колледже. Вместе они развернули работу пяти тайных передатчиков: «Пилигрим» в Тунисе, «Янки» в Алжире, «Франклин» в Оране, «Линкольн» в Касабланке и «Мидуэй» в Танжере. Эдди все время метался между ними. В каждом городе он собирал работавших там людей УСС, и они часами просиживали, обсуждая последние сведения и планы друг друга. Под конец Эдди сообщал дальнейшие указания.

В ходе этой разведывательной операции Эдди и Мэрфи завязали тесные контакты с высшим командованием французской армии. Во французской Северной Африке все держалось на французской армии и флоте. Очень скоро Эдди и Мэрфи выяснили, что флот — это замкнутая корпорация, которая ни за что не будет иметь дела с американцами, пока те имеют дело с англичанами. Зато армия или некоторые ее командиры, охотно делились ценной информацией, и именно армия оказала бы серьезное сопротивление немцам, если бы до этого дошло.

Французской армией в Африке командовал генерал Максим Вейган, крайне консервативный и весьма популярный среди солдат. Судя по тому, что нам теперь известно, Вейган, который потерпел поражение от немцев в 1940 году, тайно вынашивал планы возобновления борьбы с ними. Похоже, Мэрфи поддерживал с ним тесную связь. Во всяком случае, Вейган явно не симпатизировал немцам, которые в ноябре 1941 года добились его отзыва во Францию. После него в штабе остались многие офицеры, которые готовы были вести солдат в бой против немцев, если получат вооружение и снабжение и если американцы высадят в Африке серьезные силы, а не символический десант. Мэрфи был определенно связан с этими людьми, и Эдди по приезде подключился к этому плану. Оба были готовы принять предложение французов.

Ни Мэрфи, ни Эдди не знали, когда высадится американский десант — впрочем, на ранней стадии планирования этого не знал еще никто. Но оба были убеждены, что немецкое вторжение вполне вероятно и что если у французов будет оружие, они окажут сопротивление. То есть они были уверены, что поставки вооружения французской армии могут спасти Северную Африку для союзников.

Именно за это убеждение и его логические последствия Мэрфи поносили в американской прессе как пособника фашистов, а то и самого обзывали фашистом. Эдди безуспешно спорил с Донованом, добиваясь, чтобы французам дали оружие. Вообще вокруг политики США при подготовке высадки в Африке ведутся такие ожесточенные споры, что стоит разобраться, на чем основывалось решение Эдди и Мэрфи.

Французы, с которыми Мэрфи и Эдди имели дело в Северной Африке, были не большими либералами, чем, допустим, американские банковские воротилы. Они представляли интересы консервативных французских колонистов, многие из которых происходили из семей военных. Во всей французской Северной Африке не было ни единой группы, которая бы поддерживала де Голля. Французская армия хранила верность Петэну, потому что она состояла из французов, а Петэн был главой государства. Многие из армейских командиров руководствовались очень странной логикой, когда, сохраняя лояльность Петэну, в то же время соглашались помогать американцам, несмотря на противоположные указания маршала. «Маршал поступил бы именно так, если бы мог», говорили они.

В то время Сопротивление в Африке, если имеется в виду мощная, организованная сила, способная противостоять немцам, представляло собой группу армейских генералов. Нравилось это Эдди и Мэрфи или нет, других антифашистских сил они не могли найти.

Договорившись с французами, Эдди сразу радировал Доновану, чтобы тот выслал сотни тонн припасов. Донован был поражен такими аппетитами и не скрывал этого. Эдди в ответ выдвигал изящно сформулированные аргументы, суть которых сводилась к тому, что если французы готовы, рискуя жизнью, выгружать и прятать оружие, то уж американцам не надо бояться посылать его. «Я убежден, — утверждал Эдди, — что наш отказ в подобной поддержке приведет к краху наших планов иметь в Марокко и Северной Африке силы, способные отразить вражескую агрессию. Других руководителей мы не найдем, поэтому мы не можем себе позволить потерять этих…»

Донован объяснил, что еще в январе был подготовлен флот для высадки в Африке, но из-за поражений на Тихом океане его пришлось бросить на защиту Австралии, так что сейчас ничего сделать нельзя.

Эдди сидел в Африке, и для него упоминание об Австралии было лишь жалкой отговоркой. Все сочувствующие союзникам в Африке были охвачены нетерпением, и Эдди с Мэрфи больше всех. В апреле 1942 года вишистское правительство возглавил Лаваль. Немцы собирались захватить Тунис, как только овладеют Мальтой. Лаваль, несомненно, сдал бы им Северную Африку, и слабая еще французская армия пала бы жертвой держав оси.

Но не обязательно было заглядывать в будущее, чтобы испытывать беспокойство. С приходом к власти Лаваля лидер французских фашистов Дорио[39] развернул в Африке безудержную кампанию за сотрудничество с немцами. Командиров различных частей, с которыми у Эдди и Мэрфи была достигнута договоренность, понемногу убирали и заменяли сторонниками Лаваля. Тиски держав оси все теснее сжимали Северную Африку.

«Они принимают весь риск на себя. Они будут получать, распределять и использовать наши поставки, и на каждом шагу им грозит гибель, если их кто-то выдаст. Самое меньшее, что мы можем сделать для них — это снабжать их на их условиях, которые вполне великодушны…» — настаивал Эдди, взывая о помощи.

Его усилия ничего не дали. Донован передал вопрос на рассмотрение Объединенного комитета начальников штабов, который в том же апреле 1942 года постановил, что если страны оси намерены оккупировать Северную Африку, США никоим образом не смогут им помешать. Поэтому было решено не вооружать французов. Более того, Мэрфи и Эдди было предложено оставлять радиостанции в тылу как посты прослушивания и организовывать партизанские отряды, чтобы тревожить войска держав оси в случае их вторжения. Когда Эдди услышал это, ему показалось, что союзники уже признали поражение в Северной Африке.

История показывает, что Мэрфи и Эдди ошибались, внося предложение вооружить французов. Эдди не понимал, что у Америки оружия пока мало. Немцы не опередили союзников с высадкой, как опасались Эдди и Мэрфи. Однако то, что они не осуществили вторжения, в значительной степени было заслугой этих двоих.

После решения высшего руководства группа УСС в Африке продолжала работу с французскими военными, пытаясь нейтрализовать их, настроить дружественно к Америке и враждебно к Германии даже без поставок американского оружия. Иа невысоком уровне методы УСС описал австрийский проходимец по прозвищу Конъюнктивит, который работал на американцев.

«Я заговаривал с людьми о политике, — говорил Конъюнктивит, — мы вспоминали величие Франции и переходили к французской армии. Через некоторое время я осторожно подпускал шпильку в адрес немцев. Если она проходила, я понемногу смелел, связывая немцев с вишистами. После двух-трех разговоров мне становилось ясно, стоит ли работать с этим человеком дальше».

Тем временем люди УСС, разбросанные по всей Африке, продолжали следить за судоходством, зарисовывать планы оборонительных сооружений и передавать информацию. Часто, по данным разведчиков УСС, которые фиксировали выходы судов из гавани, английские подводные лодки выслеживали и топили их.

Консулы США, понятия не имевшие о подпольной работе тех, кого считали своими подчиненными, иногда причиняли неприятности. Однажды пришлось перенести радиопередатчик, установленный на крыше консульства в Танжере, потому что жена консула жаловалась на то, что кто-то стучит на крыше по ночам. В другой раз Мэрфи пришлось обращаться в госдепартамент, чтобы спасти своего человека, которого консул потребовал уволить, поскольку тот «совершенно не занимается своими прямыми обязанностями».

Французы постоянно спрашивали разведчиков: «Когда же вы высадитесь?» Те неизменно отвечали, что никакой высадки не будет. Время шло, и им начинали верить. Сам Эдди впервые узнал предполагаемую дату высадки 24 июля в отеле «Кларидж» в Лондоне.

Его вызвали туда на встречу с генералом Джоном Стронгом, начальником военной разведки. Стронгу и генералу Джорджу Паттону его представил полковник Эдвин Бакстон, заместитель Донована.

В качестве армейского разведчика Стронг, естественно, не испытывал теплых чувств к конкурирующему УСС. Эдди предстояло произвести на него впечатление. Он надел мундир с пятью рядами наградных планок, которые заслужил в 5-м полку морской пехоты в прошлую войну; вследствие старых ран он заметно прихрамывал. Даже у Паттона столько наград не было.

— Вы знакомы с Биллом Эдди? — спросил Бакстон, представляя его Паттону.

— Никогда не встречался, — ответил Паттон, пожимая руку вошедшему, но вижу, что в этого старого сукина сына стреляли будь здоров, точно?

Они расселись, и Эдди начал рассказывать об Африке. Вскоре Стронг прервал его.

— Подождите минуточку, Эдди. Я начальник разведки армии, и я вам хочу кое-что сказать. Если вы собираетесь нам рассказывать то, что вы думаете, а не то, что вы знаете, то на вас будет лежать вина за гибель тысяч соотечественников. Ради Бога, излагайте факты.

Эдди начал сначала. Он говорил о французской армии, о возможности того, что она не окажет сопротивления высадке и даже поддержит ее. Он перечислил созданные им вне армии группы Сопротивления и их задачи. Рассказал о своей собственной организации. Где-то на середине его доклада Паттон вскочил и стремглав помчался из номера со словами:

— Я хочу, чтобы Джимми это послушал.

Через несколько минут он вернулся с генералом Дулитлом, и Эдди продолжил, сообщив Дулитлу все, что знал об аэродромах в Африке и о возможности их захвата союзниками в неповрежденном виде.

Он говорил без перерыва до часу дня. Когда он закончил, Стронг встал и протянул ему руку.

— Вы мне очень понравились, — сказал он. — По-моему, вы знаете, о чем говорите.

На следующий день Эдди встретился с генералом Эйзенхауэром. В Африку он возвращался с более определенными планами, чем прежде. До назначенного дня высадки оставалось еще четыре месяца.

С этого времени УСС занималось формированием и обучением партизанских отрядов для захвата ключевых позиций, сбором любой доступной информации о пунктах высадки, тайным вывозом из Африки лиц, которые могли оказаться полезными для дела союзников, распространением для сведения немцев дезинформации, что высадка якобы состоится в Дакаре — все это довольно сложно описать. Два случая, связанных с тремя американскими разведчиками, наглядно дают понять, чем занимались люди УСС в последние четыре месяца перед вторжением. Первый из них относится к так называемой дезинформации о Дакаре.

Представление о том, что союзники высадятся в Дакаре и затем двинутся на запад[40], было широко распространено в Африке. Сама идея была довольно логичной. Дакар был стратегически важным пунктом, и попытка его захвата англичанами и деголлевцами в 1940 году позорно провалилась. Гораздо важнее с точки зрения УСС было то обстоятельство, что Дакар очень далеко отстоял от тех мест, где союзники должны были вторгнуться во французские владения в Африке. Люди УСС всячески раздували этот слух. В частности, этим занимался Дональд Костер, здоровяк из рекламного агентства Уолтера Томпсона, он же радист передатчика «Линкольн» в Касабланке.

Один лондонский знакомый попросил Костера помочь найти двоих своих друзей, которые бежали из Франции в Африку. Костеру они были известны как Фредди и Вальтер. Встретившись с ними, Костер понял, что они представляют профессиональный интерес. Романтичный блондин Фредди во Франции был известным киноактером. Смуглый мускулистый Вальтер когда-то был чемпионом Австрии по боксу в среднем весе. Оба они воевали во французском Иностранном легионе и в испанской республиканской армии. Они попали в вишистский концлагерь и бежали оттуда благодаря удачному стечению обстоятельств. Фредди дружил с немецким дипломатом Тедди Ауэром. До войны они встречались в салонах Парижа, где Ауэр был военным атташе. В Африке, сказал Фредди, Ауэр устроил им обоим освобождение из тюрьмы. Сидя между двумя французами в «Кафе де ла гар» в Касабланке, Костер чуть не вздрогнул. Тедди Ауэр был членом немецкой комиссии по перемирию.

Костер начал обхаживать новых друзей. Видимо, по указанию Эдди, переданному через Костера, Фредди и Вальтер предложили генералу Ауэру свои услуги в качестве осведомителей. Сделать это оказалось нетрудно. Они сказали, что знакомы с американским шпионом Костером и могут добывать через него ценную информацию. Ауэр согласился нанять их и хорошо платил. Костер подбрасывал через них правдивую информацию, не имевшую особенного значения, например, номера машин американских агентов или даты приезда Мэрфи или Эдди в Касабланку. По ночам Фрэдди встречался с немецким генералом, а наутро звонил Костеру: «Ваш друг в больнице и хочет вас видеть».

В полдень они встречались втроем в «Кафе де ла гар», и Костер за чашкой кофе получал и передавал информацию. Фредди и Вальтеру неплохо жилось на деньги, которые им платил Ауэр. У Костера они ни разу не попросили ни единого франка.

Однажды замысел Костера чуть не провалился. Фредди в панике позвонил и сказал, что Ауэр его преследует. Немец кричал, что ни разу не видел Фредди в компании Костера и не понимает, за что он платит деньги. Вальтер предложил идею. Он, Фредди и Костер вечером встретятся в большом кафе и пообедают вместе так, чтобы немцы их видели. Костер согласился.

В тот вечер за центральным столиком в кафе эта троица с аппетитом поедала бифштексы с черного рынка, запивая их вином; все они громко рассказывали анекдоты и хлопали друг друга по спине. «Правду сказать, — вспоминает Костер, мы изрядно набрались». За столиком у стены вся немецкая комиссия по перемирию во главе с Ауэром молча наблюдала за гулянкой. Теперь у Ауэра не было сомнений. Наутро Фредди представил ему счет, который Ауэр оплатил без разговоров.

В августе Костер подбросил информацию, ради которой затеял всю эту аферу.

— Скажи герру Ауэру, — приказал он Фредди, что узнал от меня об изменении плана вторжения. Англо-американские войска осенью высадятся в Дакаре.

Вечером Фредди передал сообщение генералу Ауэру. Тот был очень доволен. Наутро Фредди сказал, что генерал отправил специальное сообщение в штаб немецкого главнокомандования в Висбаден.

«Дакарская деза» имела большой успех. Через три месяца огромная армада союзников высадилась в Африке. И в течение четырех дней после начала десантирования ее не тронула ни одна подводная лодка. Именно четыре дня нужно было немцам, чтобы развернуть свой подводный флот в Южной Атлантике, а затем вернуть его к берегам Марокко.

Трудно сказать, в какой мере на это повлияли усилия Костера, а в какой — действия других разведчиков, но немецкая разведка уверовала в призрачный флот, идущий к Дакару. Тем не менее Костер до сих пор с удовольствием вспоминает, какой первый разговор у него был с французом после возвращения в Африку. Он был командирован в Англию и прибыл обратно уже с десантом. В Оране он подошел к старому знакомому, вишисгскому полковнику, который командовал авиабазой в Оране. Костер протянул руку. Полковник покраснел и был явно взбешен.

— Pourquoi êtes-vous ici? — спросил он. — Nous vous attendions à Dakar[41].

Другой пример операции УСС известен как «переброска Мальверна». Эдди получил приказ от штаба Эйзенхауэра найти лоцмана, который подвел бы союзные конвои к местам высадки. Такого человека уже рекомендовали Дэвиду Кингу в Касабланке. Фамилия его была Мальверн, и он служил главным лоцманом в Порт-Лиоте.

Мальверна выслали из Франции за антинемецкие настроения. Он готов был бежать. Вопрос был в том, как тайно провести его мимо французских и испанских постов в Танжер. Эдди велел Кингу вывезти лоцмана в багажнике, не связываясь с фальшивыми документами. Кинг поручил Гордону Брауну и Франклину Холкомбу, которые тогда находились в Касабланке, спрятать Мальверна в прицепе к «шевроле».

Мальверн устроился между канистрами с. бензином. Поверх него положили два рюкзака и марокканский ковер, а сверху все это задрапировали брезентом, оставив только щелочку для воздуха. Вот в таком положении Мальверн отправился на машине Брауна и Холкомба в Танжер.

Путь от Касабланки до Танжера неблизкий, качество дорог оставляет желать много лучшего. Браун и Холкомб понимали, сколько шишек и синяков набьет их пассажир, но волновало их не это. а пары бензина из канистр и выхлопные газы. Браун часто останавливался, съезжал на обочину и лениво прохаживался вокруг прицепа, пробуя ногой шины. Возле правой задней, где брезент был ослаблен, он шепотом окликал Мальверна. Словно из бездонной бочки доносился ответ:

— Tout va bien, pas trop de monoxide[42].

Брауи возвращался за руль и ехал дальше.

Границы они достигли в сумерках. Французским постом командовал приятель Дэвида Кинга, так что опасность представлял испанский. Холкомб прошел в будку с их паспортами, а Браун прохаживался вокруг прицепа, разминая ноги и поглядывая на брезент.

Один из таможенников спросил, что в прицепе, и Браун лениво пробормотал:

— Бензин.

И тут он заметил черного в белых пятнах пойнтера. Пес нацелился на прицеп, явно собираясь схватить Мальверна. Браун подобрал камешек и бросил в собаку, а потом стал чесать ей между ушами, пока не вернулся Холкомб.

Несколько минут спустя они уже катили к следующему КПП, пока, наконец, не достигли дома Холкомба, стоявшего на высокой горе над Танжером. Выпущенный на свободу Мальверн заметил, что такие путешествия хороши для спортсменов, хотя позднее он совершил куда более опасный подвиг — провел американский эсминец по реке Себу к Порт-Лиоте, на что мало кто из военных моряков отваживался, и был за это награжден американским Военно-морским крестом.

Браун написал отчет об этой поездке, в конце которого дал волю чувствам: «Задание оказалось нетрудным, но вряд ли было бы таковым, если бы нас разоблачили. Это привело бы к высылке всех вице-консулов из Африки и, гораздо хуже, ясно указало бы на место вторжения. Вот о чем мы думали на темной дороге в Танжер».

Тем временем Эдди и Мэрфи прикладывали неимоверные усилия, чтобы свести к минимуму возможное сопротивление при высадке. Это было вовсе не просто. По настоянию немцев французскому флоту и морской авиации были выделены большие участки для обороны, которые на момент вторжения в некоторых местах заходили до шестидесяти километров в глубь суши.

Тем не менее армейские командиры, с которыми Мэрфи и Эдди поддерживали постоянный контакт, еще не утратили надежды. Незадолго до вторжения они признали своим главой генерала Жиро и просили признать их равноправными участниками операции. Жиро бежал из плена и, скрываясь во Франции, тайно связался с Мэрфи. Он предложил высаживать основные силы на юге Франции, где он проведет соответствующую подготовку, а операция в Африке должна быть отвлекающим маневром. Генерал Маст, представитель Жиро в Африке, изложил эту идею Мэрфи.

Однако штаб союзников неколебимо стоял на своем. По соображениям безопасности французам нельзя раскрывать ни место, ни время высадки. Эйзенхауэр, однако, решил послать своего представителя на встречу с Жиро или Мастом, если это поможет нейтрализовать сопротивление французов и даст возможность получить от них какую-то информацию. Но, пока армада с десантом не выйдет из портов, ни Жиро, ни Масту нельзя даже сообщать, что вторжение вообще состоится.

20 октября Эдди получил шифровку из Гибралтара: «Генерал Кларк с четырьмя офицерами прибудут в оговоренное место встречи 21 октября. Принимающая сторона должна явиться к месту встречи в 21.00 и оставаться до рассвета. При неблагоприятных погодных условиях встреча будет проведена на борту подводной лодки…»

Мэрфи подготовил встречу и назначил место. Это была ферма Жака Тессье, стоявшая у самого берега в ста с лишним километрах западнее Алжира. Генерал Маст, полковник д’Астье де ла Вижери, Мэрфи и Риджуэй Найт, сотрудник УСС, приехали на ферму 20 октября. В сумерках был зажжен сигнальный огонь — белая лампа в окне, выходящем на море. Найт провел ночь на берегу, чтобы провести группу Кларка, но никто не появился. Утром Мэрфи с французами вернулись в Алжир, но вечером опять появились на ферме.

В полночь одиноко дежуривший Найт заметил лодку, болтавшуюся на волнах у берега. Он подождал, пока она причалит и оттуда сойдет человек, а затем подошел и представился. Это был офицер английских коммандос, и он просигналил фонариком еще трем лодкам во тьме. Па них находились Кларк, генерал Лемнитцер, полковник Хэмблин, полковник Холмс, капитан 1-го ранга Уайт и еще двое английских коммандос. Они взяли свои лодки на спину и направились к дому.

Наутро приехали французы, и Кларк до темноты вел с ними переговоры. Маст сообщил Кларку данные о портах, торговом тоннаже, о численности и дислокации французских войск. Он настаивал, чтобы американцы отложили вторжение но крайней мере на шесть недель, потому что организация Жиро в южной Франции еще не подготовлена. Кларк оказался в затруднительном положении: он не мог сказать Масту, что конвои уже в море, что они направляются в Африку, а не во Францию, и что высаживаться будут не только американцы, но и англичане. Когда Маст описал подготовку французов в Африке и во Франции, Кларк мог только сказать, что удовлетворен ею.

Когда офицеры завершили деловую часть и обедали, в дверь забарабанил молодой французский офицер.

— Жандармы, жандармы! — кричал он, размахивая руками. Французы словно испарились. Кларк и его люди спрятались в винном погребе. Гражданские тут же выгребли деньги из карманов, положили их на стол и налили себе полные фужеры вина. Кто-то принес колоду карт, и мгновение спустя тот, что заглянул бы на ферму, увидел бы лишь пьяную компанию игроков в покер.

Кто-то донес полиции, что на одинокую ферму ездят подозрительные личности. Мэрфи тут же нашелся.

— Идите скажите жандармам, — приказал он юному французскому офицеру, — что представитель государственного департамента США покупает тут контрабандное вино. Скажите, что он с дамой и что тут небольшое веселье. Если они ворвутся сюда, будет международный скандал.

Французский офицер ушел с этим объяснением и через час вернулся. Он уговорил жандармов. Генерала Кларка, слегка помятого и промокшего, вызволили из погреба.

В четыре часа утра, после трех неудачных попыток, группа Кларка сумела спустить лодки в зыбкое море. К этому времени все промокли до нитки, и многие разделись. Когда волны подхватили последнюю лодку с офицерами, Мэрфи так обрадовался, что стал плясать на песке. Затем все вернулись в Алжир, а хозяин фермы граблями заровнял следы на пляже.

Встреча Кларка с французскими офицерами знаменовала окончание подготовки вторжения. Заручиться поддержкой или хотя бы нейтралитетом французов с самого начала было основной заботой Эдди и Мэрфи. Полного успеха они не добились. Но сопротивление высадке теперь окажут только флот и авиация французов, а их серьезно опасаться не приходилось. Правильно это было или нет, но Эдди и Мэрфи не добились разрешения использовать французов в той степени, как им хотелось. Тем не менее то обстоятельство, что из 109 000 солдат, высадившихся на пляжи, было убито всего 900, в первую очередь было следствием того, что французская армия не стреляла.

После встречи с Кларком оставалось завершить еще многое. Эдди организовал отряд из 132 человек для ликвидации немецкой комиссии по перемирию, но этот приказ был отменен в последнюю минуту. Мэрфи еще раз встретился с адмиралом Дарланом, надеясь нейтрализовать французский флот. Продолжались контакты УСС с вождями племен в испанском Марокко, чтобы обеспечить левый фланг высадки. Партизанский отряд был готов занять ключевые пункты в городе Алжир. На пляжи высылали проводников указывать путь десантным частям. Передатчики «Янки», «Франклин», «Линкольн», «Мидуэй» и «Пилигрим» безостановочно слали информацию.

Так продолжалось до самого последнего момента, чтобы гарантировать, что каждый корабль и каждый патруль вишистов в момент высадки будут под контролем. Осечка вышла всего одна. В последний момент сотрудники УСС узнали, что командир французского гарнизона в Оране решил драться. По радио они пытались предупредить корабли подготовиться к бою, но их сообщение то ли не было получено, то ли его не приняли во внимание.

Ночью 8 ноября Эдди находился в Гибралтаре. Там же были генерал Эйзенхауэр, прибывший под псевдонимом Зау, и генерал Кларк под псевдонимом Марк. Мэрфи в Алжире еще спорил с Дарланом. Все были готовы. Удалось сохранить тайну. Немцы даже не пытались перекрыть Гибралтарский пролив. Союзные корабли на долгом переходе никто не тронул.

В ту ночь Эдди, Карлтон Кун и несколько других разведчиков собрались в американском консульстве в Гибралтаре и допоздна сидели там с военным атташе полковником Холкомбом, который не знал, что должно произойти, и был весьма удивлен столь поздним визитом. Они ели сэндвичи, пили пиво и слушали радио.

Кун хорошо запомнил взволнованный немецкий голос, вдруг нарушивший молчание в комнате: «Achtung, Achtung, Achtung! Ein americanisches Kraftsheer ist auf dor nordwest Kiiste Africas! Achtung, Achtung, Achtung!»[43]

Затем, до того как Франклин Рузвельт выступил с обращением к народам мира, пришло кодовое послание тайным радиостанциям, оборудованным УСС много месяцев назад. Оно поставило последнюю точку: «Écoute, écoute[44], «Янки», «Франклин», «Пилигрим», «Мидуэй», «Линкольн». Роберт прибыл. Роберт прибыл».

Да, Роберт прибыл. Началось первое большое вторжение американцев.