Валя любила «пачкать бумагу», как говорила мать. Девочку всегда обижали такие слова.

Обычно она показывала рисунки отцу. Глядя на каракули дочки и не желая огорчить её, он восхищался чудесным домом и садом. Постепенно рисунки ребёнка становились осмысленнее. Димитрий уже обращал внимание девочки на недостатки:

— Почему же я стою совсем близко от тебя — и маленький? А мама далеко, в огороде. Зачем ты сделала её такой большой? Так же не бывает, дочка!

— Почему так не бывает?

Димитрий не мог объяснить. Он сам мало учился. А как хотелось учиться! Его взяли из четвёртого класса приходского училища и сразу отдали на завод в Мотовилиху.

— Тебя, доченька, я буду учить! И Валентина Столбова станет. Кем же ты станешь?

Валентина Столбова не задумываясь ответила:

— Трубочистом, папа.

Дуня засмеялась:

— Вот и учи! Немногого хочет наша дочь!

— А почему же ты мечтаешь стать трубочистом? — допрашивал Димитрий.

— Он по крышам ходит. Оттуда всё видно. И высоко-высоко. Я как птица буду!

— Летать хочешь? — сказал Димитрий серьёзно. — Это хорошо!

Постепенно Валя привыкла оставаться одна на целый день. Чтоб скорее проходило время, она приберёт в доме, поиграет с Мурзиком, а потом вытащит бумагу, карандаш и высматривает, что бы ей нарисовать.

— Берёзу! — решила она.

Вся коротенькая жизнь девочки протекала дома или на огороде около дерева. Соседей вблизи не было, и Вале редко приходилось видеть детей. Ленивый, неповоротливый кот Мурзик да белоствольная берёза — вот и все Валины друзья.

Мурзик по ночам всегда спал у неё в ногах. Зимой его тёплая шёрстка так хорошо согревала. Летом девочка ночевала в сенях на сене, и Мурзик тут же с ней. Он оберегал свою маленькую хозяйку от мышей и крыс.

Днём Мурзик любил нежиться под берёзой. Он валялся в траве, грелся на солнышке. Пробовал ловить птиц, но за ними не угнаться! Куда легче охотиться за полевыми мышами. На соседнем поле их было много. Мурзик ходил туда обедать и ужинать. Возвращался толстый, отяжелевший и сразу ложился спать где-нибудь вблизи от Вали.

Вот и сегодня он залез к ней на колени. Девочка сидела у окна и смотрела на берёзу, такую знакомую и милую. Но как чёрным карандашом сделать белый ствол? Сколько она ни старалась, — ничего не выходило. Уже вся бумага была исчерчена, и огрызок карандаша кончался, а ствол всё оставался чёрным! С досадой Валя начала чёркать по бумаге и вдруг заметила, что между зачернённым белое выступает особенно ярко.

«Как ствол берёзы!» — подумала она. Попробовала ещё раз, и опять белая полоска ствола выделилась на тёмном фоне.

Бумаги больше не осталось. Вот и мама пришла! Валя побежала к ней. Рисунок бросила. Даже отцу сегодня не покажет, — такая грязь получилась!

На следующий день, оставшись одна, Валя снова принялась рисовать берёзу. Она уже не могла, не хотела отступить от своей цели. И ствол вышел у неё настоящий, белоснежный, даже немножко закруглённый. Нечаянно, затушёвывая фон, она положила тень и на него.

Ветви решила сделать тёмным. Листья тоже зачернила. По форме, правда, они оказались самые разнообразные.

— Такие бывают! — утешала она себя. Наблюдая, девочка старалась подражать увиденному. Долго и настойчиво трудилась Валя. Устала. Поиграла немного с Мурзиком и снова вернулась к рисунку.

Вечером отец спросил:

— Чем занималась сегодня, дочка?

Валя положила перед ним рисунок.

— Да это наша берёза! Как хорошо она у тебя вышла!

Девочка была счастлива. Отец сам узнал! Ей не пришлось объяснять, что это ветки, а это ствол.

— Значит, можно?..

Но что «можно», она и сама не знала.

А отец всё смотрел на рисунок. Вспомнил своё детство.

— Мне тоже очень хотелось научиться рисовать. Так ничего и не вышло!

Гладя Валю по кудрявой голове, он ласково сказал:

— В получку куплю тебе цветные карандаши.

Валя не знала, что это такое, и с нетерпением ждала подарка. Ждать ей пришлось очень долго…

Однажды мать вернулась с работы домой раньше обычного. Она была чем-то подавлена и срывала на Вале своё дурное настроение. Даже приход отца не успокоил её.

— Уволили меня из прачечной! — с горечью сказала она.

— Что поделаешь, безработица! — говорил Димитрий. — Проживём и на один мой заработок. Ничего! Ты побудешь немного дома. А потом безработица кончится.

Он замолчал. Молчала и Дуня. Она сидела на лавке, опустив руки на колени.

Валя не поняла, о чём говорят, и тихонько спросила отца:

— Что такое «безработица»?

— Это значит — нет работы.

Девочке казалось: очень хорошо, если нет работы! Значит, мама целый день будет с нею и не станет запирать её в доме одну. Почему же они такие скучные?

Валя залезла к отцу на колени. Думала, — поиграет с нею. Но он молча поставил её на пол, а мать строго сказала:

— Не мешай старшим разговаривать!

Валя вышла на крыльцо. Мурзик, спрятав под себя лапы, лежал на завалинке. Девочка примостилась рядом с ним.

Длинные густые тени легли на грядки. Листья свёклы, яркие днём, теперь казались совсем чёрными. Даже подсолнухи и те потемнели.

Как скучно всё выглядит без солнца! А там, на пустыре, ещё светло.

Девочке очень хотелось побегать по траве, попрыгать в мягкий песок.

Папа всё разговаривает и не выходит сюда!

Валя заглянула домой. Отец взволнованно ходил по комнате и говорил:

— Пойми, Дуня, надо бороться за своё счастье. Покорность — она к добру не приводит. Твоего отца на заводе искалечили и даже пособия ему не назначили. Твоя мать умерла с голоду. Неужели ты такую же судьбу готовишь нашей Валюшке? Нет, Дуня, мы так жить не хотим. Мы добьёмся своего. Пусть меня, как одного из зачинщиков, выбросят, посадят в тюрьму. Зато дети наши будут жить хорошо. — И, заметив Валю, Димитрий подошёл к ней.

— Пошли гулять.

Девочка обрадовалась. Она прыгала около него, кричала:

— Посмотри, папа, как светло там, в поле! А на нашей крыше тоже солнышко!

Димитрий оглянулся на свою хибарку. Она походила на сарай или хлев. Столбовы за ничтожную плату взяли её в аренду. Димитрию нравилось, что домик стоит на пригорке, вдали от жилья. Кругом — широко, и всякого, кто подходит, видно. И до Мотовилихи близко, но дым от заводских труб сюда не долетает.

Они спустились с пригорка. Отец сел на камень, словно поджидая кого-то. Вскоре рабочий в синей рубахе подошёл к нему.

— Пойди, дочка, пособирай цветы! — сказал Столбов и тихо заговорил с ним. Когда чужой человек отошёл, отец позвал Валю домой. И как быстро они пошли, почти побежали!

— Почему ты так запыхался? — спросила мать.

— Мне надо на собрание, — торопливо бросил Димитрий. Дуне хотелось расспросить мужа, но он, взяв кепку, уже бежал к воротам.

— Ты бы дочь пожалел! — крикнула она с досадой. Димитрий обернулся к ней и очень серьёзно сказал:

— Жалею, Дуня, потому и борюсь за счастье таких, как она.

Столбов закоулками добрался до знакомых ворот. Домик стоял в саду. Одним боком он врос в землю; крыша у него была вся в заплатах, двери перекосились. От густо разросшихся деревьев кругом было темновато.

Димитрий не первый раз приходил сюда на собрания. На его условный стук открыли дверь.

В небольшой комнате сидели и стояли человек десять. Столбов знал всех, кроме одного. Незнакомый ему человек, с русой бородой и тёмными густыми бровями, что-то горячо говорил, опершись на стол. Он мельком взглянул на вошедшего, продолжая свою речь.

— Это приезжий оратор из города. Дельно говорит! — шепнул Димитрию сосед.

— … Вы слышали, товарищи, о расстреле митинга путиловских рабочих в Петербурге? Трёхсоттысячной забастовкой ответил питерский пролетариат на этот расстрел. Один за другим присоединяются к забастовке другие города. Ваш город — промышленный, рабочих здесь много. Неужели вы не поддержите питерских рабочих?

— Конечно, поддержим! — первым отозвался Столбов. Опершись о подоконник, он внимательно слушал оратора и не заметил, как хрустнула сухая ветка за окном. Но тень, упавшая на пол, привлекла его внимание. Чуть-чуть повернувшись, он стал вглядываться в кусты, потом крикнул: «Полиция!» — выпрыгнул в окно и бросился на кого-то. Но дом был уже окружён городовыми.

* * *

Валя крепко спала, раскинув ручонки. Ей снился залитый солнцем луг, где так много всяких цветов. Она нарвала большущий букет.

— Это тебе, папа!

Девочка улыбнулась во сне. Ей было так хорошо! Но вдруг она вскрикнула от боли и с испугом открыла глаза. Она оказалась на голом холодном полу. Какой-то чужой человек с недобрым лицом и длинными рыжими усами ощупал со всех сторон её тюфячок и отшвырнул его в сторону. В комнате было несколько городовых. Они переворачивали всё вверх дном. Мать хотела взять девочку на руки, но, обессиленная, сама опустилась на пол.

— Что расселась! — грубо крикнул начальник, писавший что-то за столом. Он сапожищем ткнул Дуню и велел ей расписаться.

Когда все ушли, мать уложила всхлипывающую Валю и долго сидела около неё.

Димитрий не вернулся. Не пришёл он и на следующий день. А ночью кто-то тихонько постучался в хибарку Столбовых. Мать с тревогой и надеждой подбежала к двери. На пороге стояла женщина, закутанная в платок. Не заходя в избу, она тихо сказала:

— Снеси завтра Димитрию что-нибудь в острог.

— В тюрьме он! — ахнула Дуня.

— Моего тоже забрали, — сказала женщина и скрылась. Надеяться на скорое возвращение мужа Дуне не приходилось. Она опять с большим трудом нашла себе работу. Валя снова целые дни оставалась одна-одинёшенька. Девочка старательно поливала огород. Она не могла поднять тяжёлое ведро и носила воду маленькой лейкой. И сколько же раз ей приходилось проделывать путь от бочки, куда мать наливала воду, до грядок! Сначала она бегала с лейкой, но скоро от усталости едва-едва передвигала ноги. Бросить не хотела: надо было помочь матери.

* * *

Каждое воскресенье Дуня складывала в узелок варёную картошку и хлеб. В тюрьме заключённым, кроме жидкой баланды, ничего не давали. Валя молча помогала, потом провожала её до мостика, но никогда ничего не спрашивала о папе. Она знала, что мать сейчас же заплачет и ничем её нельзя будет утешить. Только раз после той ночи, когда городовые рылись у них в хибарке и сбросили спящую девочку с постели, Валя спросила: «Где папа?» Евдокия Ивановна не ответила, махнула безнадёжно рукой и залилась слезами.

Девочка не понимала, что такое тюрьма, а спросить боялась: уж очень мама расстраивалась! Вале очень хотелось, чтоб мать взяла её с собой. «Я бы только поглядела, где теперь живёт папа!» — думала она.

После ареста отца почти никто из его товарищей не заходил в их домик. Валя удивлялась: раньше они так часто бывали у них. Она не знала, что не только её папа, но и большинство его друзей были тоже арестованы.

Валя тосковала об отце. К её великой радости, в одно из воскресений Дуня сказала:

— Пойдём со мной, дочка.

Дорога была длинная. Они пересекли весь город и вышли на пустырь. Там, на крутом берегу Камы, Валя увидела большой грязный, облупленный дом.

— Мама, а почему в окнах решётки?

— Это и есть острог, — тихо объяснила Евдокия Ивановна. — А решётки железные и крепко вделаны в стену. Отсюда не убежишь!

Кругом мрачного дома шагали часовые. Штыки на их ружьях блестели на солнышке, а сами они походили на оловянных солдатиков. Часовые очень важно шагали вперёд — назад, вперёд — назад.

Мать подошла к железным воротам. Тюремщик пропустил её и снова захлопнул и запер калитку. Валя осталась одна. Она отошла в сторону. Ей было страшно и так жалко папу!

— У тебя кто тут сидит? — спросил её остроносый мальчишка в рваной рубашке. Валя не заметила, как он подошёл к ней.

— Кто, говорю, сидит? — повторил мальчишка.

— Папа!

— За кражу, что ли?

Валя испуганно поглядела на остроносого.

— Чего глазища-то пялишь? Спрашиваю, — за кражу али убил кого?

Валя замахала руками и со всех ног побежала от мальчика. Она слышала страшные рассказы о ворах и разбойниках, но как можно её папу, её доброго, ласкового папу сравнивать с ними?..

В это время Дуня вышла из ворот тюрьмы. Она едва догнала девочку, а та с громким плачем бежала, не зная куда.

Долго мать добивалась, о чём плакала Валя. Потом серьёзно сказала ей:

— Нет, не вор твой отец и не убийца! Он за правду сидит. Он хотел, чтоб рабочим лучше жилось. Только хозяева терпеть не могут таких заступников и стараются запрятать их подальше. Вот за что мучится в тюрьме твой отец и его товарищи!

Миновали тёплые солнечные дни. Дождь и холодный ветер загнали Валю домой. Скучно ей было сидеть в тесной хибарке. Одно утешение — карандаш и бумага. Девочка всё больше любила рисовать. Летом она срывала понравившийся ей цветок и старалась передать на бумаге его тонкие, нежные линии, его красоту.

«А что же в дождь можно нарисовать?» — думала Валя, оглядываясь кругом. Глаза её остановились на табуретке. Вот это будет легко!

Выдвинув её на середину комнаты, Валя быстро сделала набросок. Всё было нарисовано как у настоящей табуретки — и четыре ножки, и перекладинки, но на бумаге она почему-то не стояла на полу, а как-то висела в воздухе. Девочка нарисовала снова; но напрасно целый день билась маленькая художница: табуретка на её рисунке так и не встала прямо на пол.

Валя любила добиваться своего. На следующий день она с утра засела за работу. Бумаги у неё было очень мало, и она решила рисовать совсем крохотные табуреточки. Однако, как она ни старалась, передние ножки всегда поднимались в воздух.

Девочка хорошо видела, что все стороны у табуретки одинаковой длины. Ей не приходило в голову, что дальнюю надо нарисовать короче.

В самый разгар трудной работы неожиданно вернулась мать. У неё сильно болела голова и лоб был горячий-прегорячий. Валя побежала в аптеку за сухой малиной.

На другой день было воскресенье. Столбова собралась идти к мужу. Она взяла приготовленную передачу, но почувствовала, что ей не дотащиться. Валя помогла матери улечься в постель.

«А как же папа?.. Голодный он останется!» — думала девочка, но молчала.

— Валюшка, ты хорошо запомнила дорогу в тюрьму?

— Конечно, запомнила! Я два раза с тобой ходила.

— Тогда возьми передачу и снеси отцу.

— А разве меня пустят?

— Должны пустить. Я видела там детей.

Валя накинула пальтишко, схватила узелок и бегом побежала по знакомым улицам. Пошёл дождь. Девочка промокла, но не чувствовала холода.

«Только бы приняли передачу!» — думала она и бежала всё быстрее.

Часовой у ворот тюрьмы не хотел пропустить Валю.

— Дяденька, мама захворала! Пожалуйста, пустите меня! — умоляла девочка. И часовой протолкнул её во двор. Там пожилой тюремщик в очках брезгливо взял мокрый узелок.

— Каши принесла вместо хлеба! — презрительно проворчал он.

Мать болела недолго, но передачи в тюрьму теперь уже всегда носила Валя. Ей очень захотелось послать отцу что-нибудь от себя.

«Нарисую ему Мурзика!» — решила девочка.

— Ложись на подоконнике и смотри на меня! — строго приказала она коту. Но Мурзик не знал, что, когда позируют, двигаться нельзя. Он посидел немного, глядя на Валю своими круглыми жёлтыми глазами, потом зажмурился и растянулся на подоконнике.

Девочка снова посадила кота, погладила его.

— Мурзинька, ну немножечко посиди так! Ну, я прошу тебя!

Но кот не слушался. Он снова разлёгся, и Вале пришлось самой представить, как выглядит сидящий кот. Она сделала Мурзику глаза большие, до самых ушей. Носик вышел совсем маленький, а на нём две дырочки. Зато шёрстка получилась очень хорошо: ёжиком, и хвост изогнулся красиво. Мама сразу узнала, что это Мурзик, и похвалила Валю.

В воскресенье девочка в узелок с передачей положила готовый портрет своего любимца. Тюремщик взял хлеб, картошку, а на рисунок не обратил никакого внимания.

— Дяденька, пожалуйста, передайте это папе, — попросила Валя.

Тюремщик повертел бумагу во все стороны и сердито спросил:

— Это что же за зверь?

— Это Мурзик, наш кот. Вот у него хвост, глаза, нос.

Тюремщик сунул Мурзика в картошку и сказал:

— Иди домой. Передам.

Радостная влетела Валя домой. Мать была не одна. Рядом с ней за столом сидел пожилой рабочий. Он поздоровался с девочкой и передал ей подарок своих товарищей с завода: связку баранок и тюрячок с леденцами.

— Дочка-то у тебя большая выросла! Восьмой год, говоришь, пошёл? А читать-то умеет? Даже букв не знает? — укоризненно покачал он головой. — Ну, пошлю к вам завтра Лену. Это моя младшая дочка. Она в третьем классе приходского учится. А ты, Дуня, сходи в жандармское. Там получишь пропуск на свидание с Димитрием. Да смотри, мы просили защитника хлопотать, чтоб и дочку на свидание пустили. Защитник говорит, что разрешение дано.

Новая жизнь началась у Вали. Каждый день к ней приходила рыженькая скуластая Лена. Она важно раскладывала на столе букварь и, показывая буквы, строго говорила:

— Повтори!

Вале трудно было запомнить сразу несколько букв. Одиннадцатилетняя учительница была требовательна, но объяснить почти ничего не умела. Валя сама догадалась, что каждая картинка соответствует какой-нибудь букве, что, где нарисована азбука, там буква «А», а около букета цветов — буква «Б». Картинки помогли Вале, и уже через неделю она выучила весь алфавит. Гораздо труднее было понять, каким образом из букета и азбуки получается слог «ба» и из мухи и азбуки — «ма». Но девочка терпеливо училась. Мать обещала ей, что скоро они пойдут в тюрьму на свидание, а Вале очень хотелось сказать отцу, что она умеет читать.

* * *

Евдокии Ивановне много раз пришлось ходить в жандармское управление. И только к рождеству ей дали разрешение повидаться с мужем.

Рано утром вместе с дочкой она вышла из дома. В приёмной тюрьмы толпилось много народа. Дуня даже испугалась, думая, что опоздали, но все эти люди шли к «уголовным». К политическим пропускали в другом месте, и там дожидалось только два человека.

У Вали замерло сердце, когда мать взяла её за руку и повела по длинному коридору вслед за часовым.

— Ждите здесь! — сказал он и вскоре пропустил Столбовых в небольшую комнату с решётчатым окном. Валя осмотрелась — отца там не было. Но вот с противоположной стороны открылась дверь и вслед за часовым в камеру вошёл какой-то очень худой, бородатый человек в линючей, помятой косоворотке. С первого взгляда Валя не узнала его, но, когда увидела знакомые голубые глаза, с криком: «Папа!» — бросилась в его протянутые руки.

— Куда лезешь! — грубо оттолкнул девочку часовой. — Стой вот здесь!

Димитрий Столбов так и остался с протянутыми руками. Между ним и его любимой дочкой стоял часовой с блестящим, начищенным штыком.

Встреча с отцом произвела на Валю огромное впечатление. Девочка плохо понимала, за что он сидит, но ещё больше полюбила его. Ей самой хотелось быть такой же сильной, такой же хорошей. Прощаясь, папа похвалил её рисунок Мурзика и назвал её «маленьким художником».

Вале захотелось нарисовать тюрьму, где сидел отец, и опять послать ему рисунок с передачей. Девочка два раза сбегала на другой конец города. Она старалась запомнить, как стоит тюрьма, какая у ней крыша, как одеты часовые. Валя всё приметила, а потом взяла чистый лист бумаги, нарисовала длинный дом и стала тщательно выводить три ряда маленьких окон с решётками, а под ними — часовых. Штыки у них вышли немного длинные: они доставали почти до третьего этажа.

— Ну, это неважно! — утешала себя девочка. Она работала неторопливо, старательно. Наконец тюрьма готова. Валя внимательно оглядела рисунок и решила в одном окне поставить папу. Вот он тряхнул решётку, решётка оторвалась, а папа высунул кудрявую голову и смеётся, глядя на солнышко.

В воскресенье, взяв узелок с хлебом и картошкой, Валя бережно положила в него свой рисунок. Старый тюремщик развернул передачу, всё пересмотрел и заметил картинку. Изумлённый старик даже передвинул очки с кончика носа на глаза.

— Ты что это принесла? — грозно спросил он.

— Это я для папы нарисовала вашу тюрьму, — охотно объяснила Валя. — Вот глядите: он здесь, в окне. Дёрнул за решётку, она и свалилась! А папа…

Тюремщик скомкал рисунок и больно схватил Валю за ухо.

— Пошла вон, негодяйка! И не смей больше являться сюда с передачами!

Почти каждое воскресенье Валя носила отцу передачу. На обратном пути из тюрьмы она часто забегала к живописцу. Девочка деловито оглядывалась и принималась прибирать его небольшую квартирку. Потом они вместе пили чай, и Валя слушала рассказы Алексея Алексеевича. Он ещё мальчишкой полюбил краски и кисти. Его отдали в подмастерья к маляру. Потом Кончиков как-то сам научился писать вывески. В постоянной работе прошла вся его жизнь. Жена умерла лет пять назад. Детей не было. Старик жил совсем одиноко. Живопись заменяла ему всё.

Как-то Валя пришла, когда Алексей Алексеевич спешил закончить вывеску для нового магазина.

— Некогда мне сегодня чаёвничать с тобой! — сказал он, укладывая железный лист на столе. Девочка хотела уйти, но старик остановил её: — Разотри-ка мне краски!

Валя старательно тёрла, а сама наблюдала за работой мастера. Вот он разметил все буквы на длинном железном листе, ещё раз промерил и тоненько обвёл каждую букву. Потом отошёл в сторону, снова всё просмотрел и только тогда начал заливать буквы золотистой краской. Раскрыв рот, девочка следила, как быстро и красиво он работает.

— Что, кончила? — спросил Алексей Алексеевич. Он дал Вале двугривенный и велел прийти на следующий день.

По дороге домой Валя думала: сумела бы она так же ровно положить краску?

* * *

Однажды Алексей Алексеевич сказал ей:

— Докрась-ка здесь!

Дрожащими руками принялась Валя за работу. Она едва прикасалась кисточкой к железному листу.

— А ты смелее, смелее! — ободрял её мастер. Валя расхрабрилась.

Всё шло хорошо. Ровненько ложилась вокруг блестящих букв коричневая краска фона. Вдруг девочка вскрикнула и уронила кисть на пол. Она с ужасом смотрела, как тёмное пятно наплывает на золотые буквы. Пятно казалось ей огромным.

Алексей Алексеевич поднялся со стула.

«Пусть ударит, прибьёт!» — думала Валя, и это не пугало её. Она знала, что виновата. Терзала мысль, что она испортила прекрасную работу художника.

— Эх ты, горе-малярка! — сказал Алексей Алексеевич. Он осторожно, тоненьким ножичком снял коричневую краску, и пятно оказалось совсем не таким большим, как думала Валя. Испорченное место живописец заново покрыл краской, и девочка вздохнула с облегчением: буква по-прежнему сияла золотом.

— Теперь вот здесь покрась! — указал мастер на узенькое местечко между двумя буквами.

— Что вы! Я опять испорчу.

Алексей Алексеевич хитро скосил глаза и сказал:

— Нет, теперь-то ты не испортишь!

С великим страхом принялась девочка за работу и выкрасила хорошо.

— Молодец, малярка! Из тебя будет толк! — похвалил её живописец. — Валя, а ты дома-то рисуешь?

— Конечно, только у меня очень плохо получается, дядя Алёша! Вчера собиралась нарисовать такой же сапог, как этот, — указала девочка на вывеску, — нашла дома старый папин сапог, вычистила его и поставила на стол. Долго рисовала, а получилось у меня совсем иначе, чем у вас!

Валя вытащила из кармана пальто листок бумаги.

— Вот поглядите! У вас стоит прямо, как часовой. А мой всё косился в сторону. Так и на рисунке вышел. И ещё — у вас не видно, куда ногу вставляют, а у меня почему-то видно. И ваш такой чинный, аккуратный, красивый, а у меня не получилось. Может, оттого, что я со старого сапога рисовала?

Живописец разглядывал Валин рисунок, сравнивал его со своим. С детства ему хотелось рисовать картины, большие картины, правдиво рассказывающие о жизни людей. Ничего из этой мечты не вышло… Вздохнув, он сказал:

— Ты хорошо написала, девочка. У тебя-то сапог настоящий. А я малюю, не считаясь с натурой. На вывеске всё сойдёт!.. Ну. как, завтра придёшь?

— Завтра — воскресенье. Мы к папе на свидание пойдём! Его всё не выпускают!..

В тюрьме Столбова узнала, что суд над Димитрием и его товарищами, наконец, состоялся. В приговоре было сказано: «За подстрекательство к забастовкам в военное время сослать на три года в Сибирь». Горько плакала она, и Валя вместе с нею. Правда, девочка не представляла себе, что такое ссылка, и о Сибири она ничего не слышала. Одно ей было понятно: папу, любимого, самого лучшего папу она не увидит долго, долго.

Тяжёлым было последнее свидание. Опять, как и прежде, между ними стоял часовой. Он даже не позволил Столбову обнять на прощание жену и дочь. Но Валя выждала минутку, когда часовой отвернулся, бросилась к отцу и повисла у него на шее.

— Не забывай меня! — шепнул Димитрий и крепко поцеловал дочку.

Мать возвратилась из тюрьмы, обливаясь слезами. Валя не плакала. Молчаливая, погружённая в недетские думы, сидела она с Мурзиком на коленях.

«„Не забывай меня“, — мысленно повторяла девочка. — Да разве я могу забыть папу?..»

Она ещё больше возненавидела тюремщиков и решила, что будет так же бороться за правду, как её отец.

Всю ночь Евдокия Ивановна металась в жару, а на следующий день её увезли в больницу. Валя осталась одна в маленьком домишке. Отец Лены, иногда навещавший Столбовых, хотел увести девочку к себе, но Валя сказала:

— Я буду работать, чтоб помогать маме.

— Куда тебе! От горшка два вершка, а задумала помощницей стать! — с удивлением сказал рабочий. Девочка смотрела на него серьёзно и твёрдо.

«Вся в отца!» — подумал он, но повторил:

— Пойдём к нам. С Леной тебе весело будет. Да и кошку с собой захватить можешь.

Но Валя рассказала ему про Алексея Алексеевича, про то, как часто она помогала ему.

Кончикова многие хорошо знали. Почти все вывески в городе были написаны им. Выслушав Валю, рабочий сказал:

— Ну что ж, сведи меня к твоему живописцу!

Алексей Алексеевич охотно взял Валю в ученицы. Он обещал кормить её и платить два рубля в месяц.

— Если хочешь, — живи пока у меня. Постели себе на сундуке в кухне!

— Нет, мне домой надо! Там Мурзик, и мама скоро вернётся.

Рано утром Валя прибегала к Алексею Алексеевичу. Она скоро привыкла к своим обязанностям и даже научилась немного ворчать на своего доброго живописца:

— Дядя Алёша, вот вы опять бросили кисти на пол. Вот же банка с керосином.

— Забыл, Валюша! — добродушно признавался тот, наколачивая железо на деревянную раму. — А что мы с тобой сегодня делать будем?

— У вас же две вывески не кончены: одна — для булочной, другая — для гробовщика.

— Верно, верно!. Я займусь разметкой букв, а ты мне почитаешь.

Лена давно перестала ходить к своей ученице:

— Некогда мне! Уроков много, да и мама ворчит, что я ей мало помогаю.

Валя успела научиться читать по складам. На этом и кончилось её обучение. Уходя, Лена показала ей цифры, ткнула в букварь и сказала:

— Если писать захочешь, — смотри вот сюда. Это «прописи». С них и срисовывай буквы.

Читать Валя скоро научилась довольно сносно и охотно читала вслух, когда закончит растирать краски и приготовит всё нужное хозяину для работы.

Однажды Алексей Алексеевич принёс откуда-то маленькую книжку с пожелтевшими страницами. Она называлась: «Картины из истории детства знаменитых живописцев».

— Это старинная книга, — объяснил он Вале. — Она напечатана семьдесят лет тому назад. Тогда ещё и меня на свете не было!

Девочка бережно перелистывала толстые, плотные страницы. Перед каждым рассказом вклеена цветная иллюстрация, изображающая маленького итальянца, испанца, француза. Из всех этих мальчиков потом выросли великие художники.

Валя залюбовалась прекрасной женщиной в нарядном платье. Ласково обняв за плечи бедно одетого мальчугана, та подвела его к седому художнику. Тот с палитрой и кистью в руках сидел перед мольбертом.

— Читай вслух! — попросил Алексей Алексеевич.

— «… Поздно вечером, по тропинке, которая вела из густого леса в местечко Корреджио, шла бедная женщина; она с трудом несла огромную вязанку дров…» — начала Валя рассказ о сыне дровосека. Мальчик тоже должен был стать дровосеком, но ему с детства хотелось рисовать. Его больному, измученному работой отцу казалось, что Антонио растёт бездельником.

Как-то раз мальчика послали в лес рубить дрова, но он бросил топор и увлёкся вырезыванием из дерева изображения мадонны.

Отец окончательно разгневался, и Антонио пришлось уйти из дома. Не помогла и защита дяди, уверявшего, что статуэтка мадонны сделана прекрасно.

Усталый, голодный, пришёл Антонио Аллегри в соседний город. Он слышал, что там живёт один известный художник, обучающий молодых итальянцев. К нему-то и направился сын дровосека.

— «Антонио увидел длинный ряд мольбертов, а за ними молодых людей различных возрастов; посередине зала сидел седой старик и рисовал. Не трогаясь с места, не подымая головы, спросил он: «Что надобно?»

— Синьор… синьор… — начал Антонио; крупные капли пота катились с лица его.

— Ну! — сердито сказал старик.

— Меня прислал мой дядя Лаврентий, живописец в Корреджио.

— Да разве есть живописец в Корреджио?

— Да, синьор, дядя мой делает славные картины, которые привешивают над лавками.

— О, вывесочный живописец! Ты сказал бы с самого начала.»

— «Эти слова были произнесены с таким презрением, что Антонио был совершенно уничтожен», — читала Валя задрожавшим голосом.

— «О синьор, примите меня в число учеников! Я буду прилежен.

— А сколько ты можешь платить мне? — сердито прервал его художник.

Вопрос этот как громом поразил Антонио.

— Примите меня так, без платы! — с отчаянием проговорил мальчик.

— Слуга покорный! — сказал маэстро и опять взялся за кисть.

Один из учеников сжалился над несчастным, встал со своего места, взял его за руку и вывел из мастерской, и, оставляя его, сказал:

— Знай, бедный мальчик, без денег в городах не найдёшь ни хлеба, ни учителя, ни слуги, ничего; послушайся меня: вернись туда, откуда ты пришёл!»

Дойдя до этого места, Валя так расплакалась, что Алексей Алексеевич не знал, как её успокоить. Он гладил её худенькие плечи, принёс крепкого чаю, но девочка продолжала рыдать.

— Да ну тебя! — сказал он строго. — Чем реветь, читай лучше дальше! Может, всё ещё обойдётся!

И действительно, всё обошлось. Появилась прекрасная и добрая маркиза. Она заплатила корыстному художнику за обучение и питание Антонио. Мальчик долго и старательно работал над картиной, заказанной ему маркизой. Когда он кончил, управляющий заплатил молодому художнику сто франков медяками. Получился большой, тяжёлый мешок.

Счастливый Антонио сейчас же понёс деньги своим родителям. Идти надо было далеко, а день выдался жаркий. Антонио не видел родителей с тех пор, как ушёл из дома. Думая о встрече с матерью, мальчик сначала почти не чувствовал тяжести мешка. Но жара всё увеличивалась и увеличивалась. Ноша давила его плечи всё сильнее. Изнемогая от усталости, юный художник едва передвигал ноги. Он несколько раз падал, с трудом поднимался и снова шёл. Дом был уже совсем близко, но Антонио споткнулся, упал и потерял сознание.

— Не могу больше читать! — снова заливаясь слезами, сказала девочка. Алексей Алексеевич взял книгу из её рук и медленно прочитал:

— «Дядя Лаврентий встал, подошёл к дверям, чтобы посмотреть, какова погода, переступил через порог и вскричал:

— Боже мой, мертвец!

— Это сын мой! — вскричала Мариэтта, бросаясь к порогу.

— Он ещё дышит! Он не умер!»

Шли годы. Антонио много учился и работал. Имя его стало известно далеко за пределами его родины. Но прославился он не как Антонио Аллегри, а как Корреджио, по местечку, где он родился.

Кончив читать, Валя сидела на маленькой скамеечке, прижав книгу к груди. Она не вскочила и не убрала её в шкаф, как обычно. Глубоко задумавшись, смотрела в окно.

«Вот если б и мне встретилась какая-нибудь маркиза и тоже помогла стать художником!..» — мечтала девочка. Старый живописец с грустью наблюдал за ней. Алексей Алексеевич знал, как хочется Вале учиться живописи, а он мог только научить её писать вывески.

Кончиков любил читать газеты и часто рассказывал Вале о войне.

— Начали в четырнадцатом году немцы, а сейчас почти все государства Европы участвуют в войне. Третий год она тянется. Сколько убитых, раненых!.. Одно разорение и горе она приносит.

Валя внимательно слушала Алексея Алексеевича. Она знала, что из-за войны отцу её вынесли такой суровый приговор; он столько времени просидел в тюрьме и теперь отбывает ссылку в Сибири. Девочка видела, что матери всё труднее и труднее заработать на жизнь, и в этом тоже была виновата война. Все говорили, что деньги теперь дешевеют, а хлеб дорожает.

Нередко, рассказывая о войне, старый живописец начинал вспоминать о революции 1905 года.

— Дядя Алёша, вы говорите — из тюрьмы тогда выпустили?.. И все ходили по улицам с красными флагами, и полиция никого не хватала? — допытывалась девочка.

— Я сам шагал вместе с рабочими и пел с ними…

Старик оглянулся, будто в маленькой квартирке мог подслушать кто-то посторонний, и, понизив голос, запел:

Смело, товарищи, в ногу. Духом окрепнем в борьбе, В царство свободы дорогу Грудью проложим себе!.

Вале очень понравились слова революционной песни, но она продолжала расспрашивать:

— А почему революция кончилась, дядя Алёша?

— У царя были войска, ружья, пушки, а народ вышел с голыми руками, — тяжело вздохнул Кончиков. — Зверски разделались в Москве с восставшими рабочими. И не только в Москве. По всей стране сколько народа тогда на виселицах погибло. Все тюрьмы были забиты. И до сих пор слова сказать нельзя. Да что тебе рассказывать! Сама знаешь, как твоего отца в остроге морили!..

Спохватившись, Алексей Алексеевич наставительно добавил:

— Ты смотри, о наших разговорах никому не болтай! А то, знаешь, и тебе и мне несдобровать!..

— Что вы, дядя Алёша! Я даже маме ничего не рассказываю.

Евдокия Ивановна после больницы сильно изменилась., Она как-то замкнулась в себе, в своём горе.

Вале казалось, что мать даже о ней забывает. Она никогда не расспрашивала о работе у живописца. А девочка делала большие успехи. Алексей Алексеевич не только вполне доверял ей заливать краской фон для вывесок, но как-то сказал:

— Вот этот заказ ты выполнишь сама. Надо на железном листе в один аршин уместить надпись: «Пётр Зайцев чинит мебель и делает гробы», а ниже обязательно сделать рисунок ломаного стола и голубого гроба. Смотри, гроб обязательно должен быть небесного цвета!

Девочка горячо принялась за работу. Надпись и гроб у неё вышли хорошо, а вот ломаный стол никак не получался.

«Попрошу завтра дядю Алёшу нарисовать!» — решила она, складывая работу. Но уснуть не могла. «Сделаю без одной ножки! — придумала девочка. — Тогда всем будет ясно, что его надо починить».

Она тихонько встала, зажгла лампу и снова принялась за рисунок. На трёх ножках стол вышел прекрасно. Довольная, Валя погасила лампу и быстро юркнула в постель.

Вывеска понравилась заказчику. Он заплатил за неё два рубля.

— Возьми эти деньги. Ты заработала их, — сказал Алексей Алексеевич.

Счастливая, прибежала Валя домой и положила деньги на стол перед матерью. Та словно проснулась от долгого сна. Она горячо обняла девочку и заплакала. Валя по-отцовски нахмурила брови.

— Ну, не буду, не буду! — утирая слёзы, повторяла Дуня. Она сбегала в лавочку, купила Валиных любимых пряников и баночку варенья. Приготовив чай, принялась угощать дочку, а сама всё смотрела на неё, повторяя:

— Вон ты какая большая!.. И вся в отца!

Валя засмеялась:

— Ты точно первый раз увидела меня, мама!

— Пожалуй, что и так!..

С этого дня Евдокия Ивановна стала особенно заботиться о девочке. Она теперь часто говорила с ней об отце.

— Один в Сибири живёт. Нелегко ему там! Вот мы подкопим к весне денег и поедем к нему. Хочешь, дочка?

Валя давно мечтала о встрече с отцом. Они старались откладывать каждую копейку. Алексей Алексеевич знал об этом и всегда охотно передавал своей помощнице маленькие заказы:

— Вот покрась этот двухэтажный пароход. Его покроешь белилами, а трубу сделай чёрную с красной полосой…

Старый живописец и его юная ученица работали прилежно. В часы отдыха Кончиков набивал трубку крепким табаком и ложился в своё любимое кресло-качалку. Валя придвигала маленькую скамеечку поближе к окну, раскрывала книгу, и для неё начинались самые счастливые часы. Алексей Алексеевич познакомил её с произведениями Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Диккенса. За эти вечерние часы он также показал девочке четыре правила арифметики и научил её писать.

Но после Нового года Алексей Алексеевич почему-то перестал интересоваться книгами. Он почти каждый раз приносил кучу газет и говорил:

— Нет, ты почитай, что они пишут! Как осмелели-то! Так прямо и говорят: «Страна и народ истощены войной. Поля некому засевать. Всех здоровых, сильных работников взяли на фронт. В деревнях одни бабы остались…» Это они верно пишут, только понять я не могу, отчего это газетчики так расхрабрились. Как ты думаешь, малярка?

Не дожидаясь её ответа, старик задумчиво продолжал:

— Перед революцией 1905 года газетчики тоже смело писали…

Трубка старого живописца дымила, как паровоз, а он то замолкал, глубоко задумавшись, то снова начинал говорить. Вале очень хотелось спросить: «Неужели революция может быть второй раз?» — но она знала: когда дядя Алёша думает вот так вслух, — прерывать его нельзя.

— Такие-то дела, девочка!.. По-моему, семнадцатый год не пройдёт для нашего царя гладко!.. В воздухе чем-то пахнет. Помяни моё слово — пахнет!..

Словно опомнившись, что сказал лишнее, старик с ожесточением принялся выводить буквы.

— А ты что сидишь, раскрыв рот? Опять мне краски не приготовлены!

Валя хотела сказать, — как же она могла растирать краски, если читала газету? Но она промолчала, видя, как взволновался её учитель.

Всё смелее и смелее писали в газетах о неудачной войне, принёсшей России разорение и голод.

— Война нужна богатым, — объяснял Алексей Алексеевич. — Бедным людям она не нужна. Так, девочка?

Валя солидно кивала головой.

В конце февраля выдался ясный морозный день. Прохожие поглубже натягивали шапки, прятали уши в воротники. Снег хрустел под ногами, и солнце на поголубевшем небе поднялось такое большое, яркое.

Валя стояла у окна, поджидая Алексея Алексеевича. Он ушёл за новым заказом и почему-то долго не возвращался. Девочка смотрела на улицу. Вот стайка воробьёв слетела на дорогу. Они весело роются в свежем навозе… Вот мальчонка выскочил в одной рубашке из магазина и рысью помчался в соседний дом. Морозно; но разве в такой яркий день можно поверить в мороз?.. Воробьи испуганно зачирикали и все разом поднялись на крышу.

Тихонько напевая, девочка стала прибирать комнату. Вдруг дверь распахнулась и Алексей Алексеевич, не раздеваясь, повалился в кресло. На нём не было шапки. Валя испугалась: не заболел ли её старый друг? Но Алексей Алексеевич весело закричал:

— Валюшка, доставай скорее киноварь и позолоту, что у меня в шкафчике припрятаны!

Девочка бросилась исполнять его приказание, а Кончиков развернул принесённый свёрток и вытащил аршин пять алого шёлка.

— Дожили мы с тобой, малярка! Знаешь, что мы на этом знамени писать будем?.. Нет, не догадаешься! — хитро подмигнул он Вале. — Мне и самому трудно поверить!..

Помолчав, он торжественно произнёс:

— Мы напишем только два слова: «Долой самодержавие!»

— Дядя Алёша, вас же посадят! — с испугом сказала девочка.

— Нет, не посадят! На этот раз мы их посадим!.. Валюша, что в Питере делается! И по всей стране народ восстал.

А завтра и у нас будет демонстрация. Это знамя заказали мне рабочие завода, где твой отец работал. Я вместе с ними пойду!

— А мне можно? — робко спросила девочка.

Старик поглядел на её бледное личико и твёрдо сказал:

— Можно! Рабочие хорошо помнят твоего отца.

Вечером Валя рассказала матери всё, что слышала от Алексея Алексеевича о событиях в Петербурге. Дуня собиралась стирать и не пошла на демонстрацию, но дочку отпустила. Рано утром Валя помчалась к своему учителю. С бережно свёрнутым знаменем они пришли в Мотовилиху к воротам завода.

Рабочие поставили Валю Столбову в первый ряд. Она гордо шагала под красным знаменем рядом со старым живописцем.

На бой кровавый, Святой и правый, Марш, марш вперёд, Рабочий народ.

Девочка сначала про себя повторяла незнакомые слова «Варшавянки», но скоро её тоненький голосок влился в общий могучий хор.

Демонстрация дошла до Соборной площади. Там уже плотной стеной стоял народ. Кое-кто из обывателей трусливо прятался в подъездах и за заборами.

— Стрелять будут! — боязливо оглядываясь, зашептали они. Но никто не стрелял. Городовые и жандармы знали, что произошло в столице. Они поняли, что их власти пришёл конец. Трусливо прятали они свою форму, переодевались в штатское платье и старались удрать из города.

А на площади, переполненной народом, царило радостное оживление.

Но вот кто-то недалеко от Вали поднялся на опрокинутую телегу.

— Тише, тише! — закричали со всех сторон. Замолк гул толпы.

— Волею российского народа свергнуто самодержавие! Сегодня царь Николай Второй отрёкся от престола! — во весь голос кричал он.

Все, кто слышал оратора, старались слово в слово передать речь стоявшим сзади, а те передавали дальше. И дрогнула площадь, заполненная народом. Рабочие громко кричали: «Ура-а-а-а!». Незнакомые люди обнимались, целовали друг друга. Радовались, что дождались свободы.

Какой-то молодой рабочий спросил Валю:

— Ты дочь Димитрия Столбова?

— Да, — ответила девочка. И вдруг десятки рук подхватили её и стали подбрасывать всё выше и выше. Девочка понять не могла, что случилось. У неё кружилась голова, но было как-то очень радостно.

Поставив её на землю, бородатый рабочий сказал:

— Это мы за отца тебя качали! Он стойко боролся за наше дело. Будь и ты достойной отца!

У Вали было так весело на сердце. Все говорили, что Столбова должны теперь вернуть из ссылки. Девочка поняла, сердцем почувствовала, за какое великое дело пострадал её отец. Она вбежала в дом с криком:

— Мамочка, царя сбросили с трона. Папа скоро вернётся, и я всегда, как он, буду бороться за свободу!

Отец Лены с удовольствием пил горячий чай. Сахар он откусывал маленькими кусочками, но хлеба не брал. Евдокия Ивановна хлопотала около стола, упрашивая гостя откушать селёдочки с луком. Ей хотелось, чтоб он посидел подольше. Уж очень хорошо становилось на сердце от его слов.

— Ты не бойся, Дуня! Если народ взял власть в свои руки, он её не выпустит! Видела, как наш острог горел? Всех, кто за правое дело сидел, выпустили теперь на свободу.

— Но как же мой-то Димитрий? Он-то где?

— Придёт и он, Дунюшка! Скоро и твой муженёк вернётся. Жди его!

Столбова могла говорить теперь только о возвращении Димитрия. Она строила планы, мечтала, как хорошо они теперь заживут все вместе.

Валю радовало бодрое настроение матери. Сама она была занята мыслью, как бы к приезду папы научиться получше рисовать. Девочка помнила, как отец в тюрьме назвал её «маленьким художником».

Наступили солнечные, весенние дни. Алексей Алексеевич словно помолодел. Он с удовольствием писал революционные плакаты, лозунги и новые вывески. Часто под вечер, после работы, они с Валей уходили на берег реки. Старый живописец показывал девочке свои любимые места и говорил, как хорошо было бы зарисовать красавицу Каму и молодые ивы или берёзку с нежной зеленью на берегу. Он подарил Вале альбом для рисования, хороший набор акварельных красок и научил разводить их.

— Сам-то я не мастер акварелью писать, но, как работают настоящие художники, приходилось видеть. Да и читал кое-что об этом… Ты лучше вот сюда садись, а то там тебе солнце мешать будет… Если неверно напишешь, — краску можно смывать. Только лучше пиши так, чтобы смывать не приходилось. Акварель — краска тонкая, прозрачная, пачкотни не любит….

Каждый сделанный Валей этюд Кончиков строго критиковал. Он умел точно подмечать, хорошо чувствовать и много помогал Вале. Девочка так полюбила краски, что готова была целый день не расставаться с ними. И чем больше она работала акварелью, тем меньше ей хотелось писать вывески. Но работала она добросовестно.

Однако старый живописец заметил, что она уже не так горячо относится к его ремеслу. Он слегка журил свою помощницу, но не сердился.

«Перед ней другая дорога», — думал он.

* * *

Проходило лето, а война всё не кончалась.

Как-то Алексей Алексеевич прочитал газету, скомкал и бросил её.

— Подлецы засели у нас во Временном правительстве! Этот Керенский только прикидывается другом народа, а на самом деле такой же буржуй, как его министры. Помнишь, ещё в первые дни революции он обещал мир заключить? Народ ждал, и всё напрасно. Наоборот: теперь, смотри, о новом наступлении в газетах заговорили!.. Вот и отца твоего до сих пор в Сибири держат, а уж давно ему приехать пора бы!

У Вали слезинки заблестели на глазах.

От отца до сих пор почему-то не было никакой весточки.

Алексей Алексеевич всеми силами старался отвлечь девочку от печальных мыслей. Он уступал ей самые интересные заказы, приносил хорошие книги, но ничто не успокаивало Валю.

И вот однажды, в дождливый осенний день, кто-то громко постучался в мастерскую Кончикова. Валя открыла дверь и испугалась, увидев мать. Но та радостно обняла девочку и сказала:

— Жив наш отец!.. Только непонятно как-то пишет. Спрашивает, почему я на письма не отвечаю. А какие письма? Сама знаешь, ничего мы не получали.

— Я давно Вале объяснял, — заговорил Алексей Алексеевич, — в стране такая разруха. Разве можно на почту надеяться? Вот на днях почтальона задержали: он все письма в Каму спустил… А ну-ка Евдокия Ивановна, дайте письмо, Валюша вслух его почитает.

Димитрий коротко сообщал, что поселился в Петрограде, уже поступил на работу и снял квартиру.

«Забирай Валюшку и немедленно приезжайте ко мне», — писал он.

Только в конце сентября Столбовы выехали из родного города. День был пасмурный, дождливый. Алексей Алексеевич помогал своей маленькой ученице и её матери поудобнее устроиться в вагоне.

— Мурзика не задавите! — просила Валя пассажиров, заталкивавших под скамейку свои чемоданы.

Раздался второй звонок. Старик обнял и горячо поцеловал девочку. Он хотел сказать ей, чтоб не забывала, но непрошеные слёзы потекли по его щекам. Валя обхватила дядю Алёшу за шею, прижалась к его морщинистому лицу…

— Провожающие, оставьте вагон!

Валя высунулась в окно. Её старый друг с непокрытой головой стоял под холодным дождём и печально смотрел вслед уходящему поезду.

Быстро, быстро побежали дни, полные тревоги и радости. Димитрий работал на телеграфе в Смольном. Валя часто приносила ему туда обед.

Однажды девочка поджидала отца в коридоре третьего этажа. А коридор был бесконечно длинный — двери, много, много дверей.

А сколько здесь народу! Мимо Вали проходили разные люди. Девочка в удивлении разглядывала необыкновенные одежды. Вот медленно идёт скуластый человек в тёплом халате, в высокой остроконечной войлочной шапке на голове. Вот пожилой рабочий, громко разговаривая с женщиной, остановился у одной из больших дверей. Вот торопливо прошла группа солдат и матросов, старушка, закутанная в платок, прошаркала куда-то в глубь коридора. Молоденькая девушка, с пачкой бумаг в руке, носилась из одной комнаты в другую. Пробегая мимо, она улыбнулась Вале.

Одна из дверей распахнулась. Из неё вышли несколько человек. Шли они быстро и молча. Говорил только один — среднего роста, коренастый.

«Какой у него высокий лоб! — заметила Валя. — И глаза ясные, добрые…»

Он что-то громко объяснял и разводил руками, а все, кто шли с ним, слушали внимательно. Видно, старались не проронить ни слова. Девочка смотрела им вслед.

Отец в этот день долго не выносил порожнюю посуду.

Валя прислонилась к стенке, а люди всё проходили по коридору мимо неё. Как их много! И все торопятся куда-то.

Она устала стоять, а отца всё не было. Переминаясь с ноги на ногу, Валя уже не смотрела на проходящих.

— Девочка, что ты тут стоишь? — услышала она ласковый голос. Около неё остановился тот человек с добрыми глазами, которого так слушали товарищи.

— Я папу жду! Обед ему принесла и посуду дожидаюсь.

— Обед? Это хорошо, что ты заботишься о своём папе.

Незнакомец погладил её по голове и спросил, в какой комнате работает её отец и как его зовут.

— Вот тут! — указала Валя на высокую, плотно закрытую дверь и назвала фамилию. Незнакомец приоткрыл дверь и крикнул:

— Товарищ Столбов здесь?

— Здесь! — отозвался из глубины комнаты голос отца,

— Дочка ваша давно посуду ждёт! — сказал незнакомец и стал спускаться по лестнице.

Через минуту в дверях с кастрюлькой в руках показался отец.

— Задержался немного, Владимир Ильич, — начал он и остановился.

— Папа, неужели это сам Ленин?

— Ленин, дочка! Вот видишь, какой он? Даже о тебе позаботился…

Валя бросилась к лестнице.

Владимир Ильич ещё не спустился. Он разговаривал на площадке с какой-то высокой, худощавой женщиной. Вот к ним подошёл военный. Владимир Ильич объяснил ему, куда идти, и снова заговорил с высокой женщиной. Она что-то сказала ему. Ленин весело засмеялся и крепко пожал ей руку.

Валя совсем прильнула к перилам. Она видела, как почти на каждой ступеньке кто-нибудь останавливал Владимира Ильича. А он приветливо со всеми здоровался, всем отвечал на вопросы.

«Неужели Ленин знает всех?» — с удивлением думала Валя, глядя на лестницу, по которой люди торопливо бежали вверх и вниз.

На следующий день девочка пошла в Смольный пораньше. Она надеялась опять встретить Ленина. Но Владимир Ильич больше не проходил мимо неё. Не видела она его и в другие дни. После встречи с Лениным в коридоре Валя всё пыталась нарисовать его по памяти, но это никак не удавалось: девочка ещё совсем не умела рисовать человеческие лица…

Димитрий как ушёл двадцать четвёртого октября, так и оставался в Смольном не только все дни, но и ночи. Домой он только забегал изредка, и сейчас же торопился назад. Но как-то вечером он объявил:

— Я сегодня даже чай останусь пить с вами!

— Папа, у меня к тебе дело есть, — серьёзно сказала Валя.

— Слушаю, дочка!

— Помнишь, я рассказывала тебе про живописца дядю Алёшу?

— Как же! Он много хорошего для тебя сделал.

— Так вот, папа, дядя Алёша очень скучает теперь без меня. И я тоже. Я и написала, чтоб он сюда переехал.

— Ну и как же он отнёсся к твоему приглашению? — улыбаясь, спросил отец.

— Он хочет продать все свои вещи, взять краски и кисти и приехать сюда.

— Молодец старик!

— Папа, он очень, очень хороший! И я так буду рада, если он приедет… Только дядя Алёша спрашивает, — можно ли здесь найти квартиру?

— Можно, дочка, и очень легко. Много богачей сбежало от революции за границу. Вот теперь их квартиры мы и отдаём под жильё рабочим. Зови своего живописца, Валюша. Мы и работы ему найдём, сколько захочет!

Получив согласие Алексея Алексеевича на переезд в Петроград, Валя принялась искать квартиру. Вместе с матерью они ходили из улицы в улицу. Свободные помещения были, но девочке всё казалось неподходящим. Она хотела, чтоб дядя Алёша жил вблизи от них и чтоб его новая квартира походила на прежнюю, к которой он так привык. Наконец они нашли. Комната была чуть побольше, чем в родном городе, а кухонька совсем такая же.

Димитрий достал откуда-то мебель и кресло-качалку, ещё лучше, чем была у старика дома.

И вот, с маленьким узелком в руках, кистями и красками, Алексей Алексеевич явился в Питер. Валя очень обрадовалась ему. Она сейчас же повела живописца в снятую для него квартиру. Кончиков требовательно осмотрел всё, но придраться было не к чему. Даже мыло для рук и банка с керосином для кистей — всё стояло в углу, так же, как у него дома. Алексей Алексеевич молча похлопал девочку по плечу и с удовольствием опустился в кресло.

— А была ли ты в Русском музее, в Эрмитаже, малярка?

— Что это такое? — с недоумением спросила девочка.

— Как, ты три месяца живёшь в Питере и спрашиваешь, что такое Эрмитаж? Стыдись! Это одна из лучших картинных галерей в мире!

На следующий день они оба уже проходили по залам Эрмитажа.

— Смотри, Валя! Это копия со знаменитой «Тайной вечери» Микеланджело. Помнишь, мы читали о ней?

— Ещё бы! Это в книге о великих живописцах… А Корреджио здесь есть?

— Наверно, есть!

Они шли из зала в зал, подолгу останавливаясь перед картинами Леонардо да Винчи, Тициана, Мурильо. Посетители музея с интересом следили за стариком в поношенном костюме и кудрявой девочкой, с восторгом замиравшими перед чудесными полотнами.

— Дядя Алёша, посмотрите, какая у старика рука! Словно кровь течет по жилкам. Как это прекрасно!.. Я понимаю, дядя Алёша: надо иметь большой талант и много, много учиться, чтоб стать таким мастером.

— Конечно! Ну и учись. Что ты приуныла? У тебя ещё вся жизнь впереди.

— Но у меня нет такой доброй маркизы, как у Корреджио…

— Глупости ты говоришь, малярка! Теперь, при Советской власти, все дети могут учиться. И ты, если станешь упорно добиваться своего, попадёшь в Академию и сделаешься художником.

— Это правда, дядя Алёша?

— А то как же!..

— И я научусь рисовать лица?

— Конечно, научишься!

Они замолчали, шагая домой по только что выпавшему снежку.

— Смотри, Валя: такой красивой набережной нет больше нигде! А как хороша Нева, покрытая льдом! Наверно, весной она ещё лучше будет.

— Да, очень, очень красиво!.. Но мне, дядя Алёша, хочется рисовать людей. Я бы обязательно нарисовала большую картину — коридор Смольного… Идёт Ленин. У него такие глаза, что всё, всё замечают. Он увидел даже маленькую девочку, прижавшуюся к стенке, и… и погладил её по голове.

Ещё в ноябре Валя поступила во второй класс школы. По годам она была переростком, но некоторые ребята в её классе были ещё старше. Великая Октябрьская революция впервые открыла двери всех школ для детей бедняков.

Валя училась хорошо, а всё свободное время она рисовала или писала акварелью. Алексей Алексеевич внимательно разглядывал её этюды. Каждая новая акварель всё больше говорила о недюжинных способностях его любимицы.

Однажды старый живописец вечером пришёл к Столбовым. Димитрий был дома один. Он всегда охотно беседовал с Кончиковым о политике. Но в этот вечер Алексей Алексеевич хотел поговорить о другом.

Старый живописец неторопливо разжёвывал ржаной сухарь, запивая его горячим чаем, а сам соображал, как бы ему начать разговор. Неожиданно он спросил:

— А что вы о своей дочке думаете?

Столбова удивил такой вопрос. Помолчав, он ответил:

— Да, кажется, ничего девчонка!

— «Ничего, ничего»! — рассердился старик. — Не «ничего», а подлинный художник в ней растёт. Учить её надо, вот что!

— Да она и так учится!

— Живописи её надо учить! Талант она!

— Ну, уж это вы преувеличиваете, Алексей Алексеевич! Картинки она славные рисует, а уж до художников ей далеко!

Алексей Алексеевич вскочил со стула, подбежал к Столбову и замахал на него руками.

— Отец вы, а ничего, ровно ничего не понимаете! Талант у Вали, большой талант! Видели вы последние акварели вашей дочери?

Димитрий виновато улыбнулся:

— Сами знаете, Алексей Алексеевич: дома-то я совсем не бываю! Ночевать и то не всегда прихожу. Работы в Смольном много. Даже часика свободного для Валюшки не могу урвать.

— Это и видно! — горячился старый живописец. — Вот вы мне рассказывали, как берегли в тюрьме рисунок кота, сделанный ребёнком. А посмотрите, как она теперь нарисовала!

Алексей Алексеевич раскрыл Валин альбом. Димитрий смотрел на акварель с восхищением.

— Это здорово! Мурзик как живой стоит и спинку выгнул! А нос, глаза!.. Право, как живой! Молодчина, Валюшка!

Вспомнив первый портрет Мурзика, Столбов расхохотался.

— Тогда она глазища коту с доброе яблоко сделала, а хвостик — тоненький и от самых ушей начинался… А это… это очень хорошо нарисовано!

— Теперь вы, Димитрий Петрович, сами понимаете, — надо отдать её учиться живописи. Я узнал: весной будет приём в художественную школу, и девочка уже сейчас должна готовиться к конкурсу.

Столбов считал Валю ребёнком и совсем ещё не думал о её будущей профессии. Но вот Кончиков заметил в ней талант. Кто его знает, может, он и прав?.. И, повернувшись к взволнованному гостю, Димитрий миролюбиво сказал:

— Вы — живописец, Алексей Алексеевич. Вам виднее. Советская власть открыла много дорог нашим детям. Если вы считаете, что Валюшку надо живописи учить, и если она сама этого хочет, — пусть учится! Я не против.

* * *

— Ну, малярка, теперь всё от тебя самой будет зависеть! — сказал Алексей Алексеевич через несколько дней. — Конкурс большой, молодежи много будет участвовать. Тебя совсем не хотели допускать. Твердят, что тебе только одиннадцать лет. Пусть, говорят, подрастёт. А я втолковываю им, что не по годам, а по работе судить надо. Хорошо, что в это время в канцелярию директор вошёл. Я — к нему. И что ты, Валюша, скажешь? Выслушал он мои резоны и велел тебя записать.

— Ой, дядя Алёша! Я боюсь! Другие, наверно, куда лучше, чем я, рисуют. Засмеют меня!..

— Да ты что, сразу и раскисла? Испугалась, что засмеют? Разве отец твой был когда-нибудь таким малодушным? Он ничего не боится, а ты? Стыдись!

Алексей Алексеевич не на шутку рассердился, надел шапку и пошёл к двери. Валя схватила его за рукав.

— Я только немного испугалась. Больше не буду! Не уходите, дядя Алёша.

Живописец поглядел на взволнованную девочку и добродушно сказал, снимая пальто:

— То-то!.. Ну-ка, давай посмотрим твои старые акварели.

Они долго перелистывали Валины альбомы.

— Вот эту возьмём! Цветы стоят на столе словно живые! — залюбовался Алексей Алексеевич букетом васильков. — Смотри, они как будто сияют на солнце!.. Только вот размер мал…

— А я их перерисую вот на этот лист!

— Не испортишь?

— Думаю, нет. Я несколько раз пробовала с маленьких картинок перерисовывать на большие.

После ухода своего старого друга Валя придвинула лампу поближе к себе, разложила краски, разметила всё на бумаге. Она работала часа три. Закончив, сравнила с оригиналом и ужаснулась: васильки как-то поблёкли, потеряли свою чарующую свежесть. Девочка скомкала акварель и с отчаянием уткнулась лицом в подушку. Но вошёл отец. Разве можно при нём плакать? Валя поспешно принялась накрывать на стол. А сама всё думала, — почему у неё так плохо получилось?

«Если завтра будет солнце, — снова стану рисовать. При солнце легче будет представить себе, какие они были свежие и как сияли их лепесточки…»

Через несколько дней Валя принесла Алексею Алексеевичу заново нарисованный букет васильков.

— Вот это подходяще! Ещё лучше, чем старый. Теперь принимайся за вторую акварель. Времени осталось немного,

— Да у меня уже готово!

Валя раскрыла папку и бережно вынула вторую акварель.

— Это тот острог, где твой отец сидел?

— Да, дядя Алёша…

— Ну, здесь поправлять ничего не надо. Только бумага немного тонка. Да ты не огорчайся! Мы её на паспарту наклеим… А последнюю какую дашь?

— Я сама ещё не знаю, дядя Алёша! Перебрала снова все рисунки и акварели, и всё не то.

Кончиков собирался пожурить девочку, напомнив, что надо торопиться, но, взглянув на серьёзное, не по-детски озабоченное лицо Вали, он промолчал.

«Она сама что-то ищет. Не надо ей мешать!» — решил он.

Валя действительно настойчиво искала. Проходили дни, а на приготовленном листе ватмана не было ни одной линии. Девочка перестала спать, похудела. Иногда ей казалось, что она вот-вот сейчас сядет и нарисует что-то самое важное, самое нужное. Но совсем уже найденное вдруг исчезало куда-то.

— Товарищ Столбов дома?

Валя забыла закрыть дверь. Она испуганно подняла голову от бумаги. Молодой солдат приветливо поклонился ей и повторил свой вопрос.

— Папы нет дома.

— Вот какая досада! Ему велели срочно в Смольный прийти. Там, видишь ли, с прямым проводом что-то случилось. Надо починить.

— А вы посидите немного. Папа скоро придёт.

Валя подвинула солдату табуретку и спросила:

— Вы часто Ленина видите?

— Да по нескольку раз в день! Я в охране Смольного нахожусь… А ты что спрашиваешь? Сама-то видела Владимира Ильича?

— Да, видела!..

И Валя с увлечением рассказала о своей встрече с Лениным.

— Ишь ты! И тебя заметил… Ребят он очень любит… Вот со мной какой случай был: стоял я на часах у входа в Смольный. Недалеко от меня чья-то совсем махонькая девчонка играла мячом. Мяч большой, а руки у неё крохотные. Ну, не удержала, мяч-то от неё и поскакал по лестнице! Все идут и внимания на неё не обращают, а девчушка плачет, машет ручонками…

Вдруг вижу — идёт Ленин. Я вытянулся, как положено. А Ленин — что бы ты думала? — Ленин побежал за мячиком, поймал его и принёс девочке. Та глядит на него мокрыми от слёз глазами. Владимир Ильич поднял её на руки, подбросил. Девочка засмеялась от радости. Ленин ещё раза два её подбросил, потом поставил на ноги и к двери поспешил.

Стою я и думаю: столько народу здесь проходит. Все своим заняты, спешат… А наш председатель Совнаркома вот заметил ребячье горе!..

Валя слушала с большим вниманием и старалась запомнить каждое слово рассказчика.

Вернулся отец и сейчас же вместе с солдатом ушёл в Смольный. Девочка склонилась над листом бумаги.

Она много раз бывала в Смольном. Ей казалось, — она прекрасно помнит, как выглядит это величественное здание. А вот на бумаге ничего не получается!

«Надо ещё раз посмотреть!» — решила она.

На следующий день прямо из школы Валя побежала к Смольному. Она пристроилась на скамейке неподалёку от главного входа. Вытащила из сумки альбом и цветные карандаши. Здание у неё вышло очень хорошо. Круглые белые колонны крепко встали на квадратные жёлтые нижние. Всё правильно: колонн — восемь, пролётов между ними — семь. Валя сосчитала ступеньки. Их оказалось тринадцать. «Вот здесь, на площадке, с правой стороны, стояла девочка. Сделаю ей голубое платье, а на голову посажу большой бант. Кажется, всё получилось!» Теперь Валя храбро принялась рисовать фигуру Владимира Ильича. Он протягивает девочке мячик. Стоит на ступенях спиной к Вале. Значит, лица рисовать не надо. Но почему Ленин на бумаге выходит такой большой?.. Девочка сотрёт, снова нарисует. Опять сотрёт… Не выходит! Она озябла, проголодалась.

«Завтра — воскресенье. Приду с утра!»

Рано прибежала она к Смольному и сразу принялась рисовать фигуру Ленина.

— Ты что тут делаешь?

С испугу даже карандаш вывалился из Валиных рук. Узнав солдата, что приходил за отцом, она обрадовалась и сейчас же объяснила ему:

— Помните, вы мне рассказывали о Ленине и крохотной девочке?.. Я хочу это нарисовать.

— Ишь ты, что задумала!

В голосе солдата звучало одобрение. Он нагнулся над рисунком:

— Смольный у тебя — как настоящий. А вот девчонка на куклу похожа. И холодно тогда было. Ты ей пальто надень и шапочку. Батюшки, а почему же у тебя Ленин такой высоченный и стоит навытяжку, как солдат?

— Владимир Ильич у меня никак не выходит! Уж я бьюсь, бьюсь… — Голос у Вали задрожал, на глазах заблестели слёзы.

— Да ты не реви! Вот лучше погляди-ка. У тебя так ловко ступени нарисованы, потому что ты видишь их. А если я встану, как Ленин стоял, ты сразу поймёшь!..

Солдат взбежал на несколько ступенек и нагнулся, как бы подавая мяч ребёнку.

— Поняла, поняла! — закричала Валя… — Пожалуйста, постойте так! Я сейчас, сейчас нарисую…

— Смотри, пальто у Ильича короче моей шинели! — крикнул солдат.

Валя привыкла рисовать с натуры и легко справилась с рисунком.

— Здорово теперь вышло! — одобрил солдат. — Только прибавь Ильичу немного в плечах да вместо моих сапог сделай брюки. А вот скажи-ка мне, почему у тебя народ идёт вверх по лестнице, а обратно никто не выходит?

— Я лиц рисовать не умею! — призналась Валя.

— Вот оно что! Понятно…

Вечером Алексей Алексеевич сказал девочке:

— Осталось мало дней до конкурса, малярка, а у тебя только две акварели. Где же последняя?

— Дядя Алёша, кажется, я нашла и думаю, что успею.

Не отрываясь девочка просидела над акварелью несколько дней. Закончив, отодвинула от себя фанеру с наколотым на неё листом и даже глаза закрыла, — так страшно стало взглянуть на свою работу.

«Если скверно, — значит, всё пропало и нельзя завтра идти на конкурс!»

Валя медленно открыла глаза, — акварель показалась ей белёсой, плохой.

Полная отчаяния, девочка перенесла фанеру к окну и радостно засмеялась: «Вышло! Вышло!»

Потом опять начались сомнения…

Вечером заглянул Кончиков.

— Ну как? Готово? — спросил он. — Показывай!

Валя пришла на конкурс в тёмном платьице, сшитом из отцовской гимнастёрки. В канцелярии у неё приняли три акварели, бережно завёрнутые в бумагу, и велели прийти за ответом на другой день.

Плохо спала девочка в эту ночь. Ей всё казалось, что скверно она написала, что надо было выбрать другие темы. Вскочила с постели рано. Ещё целых шесть часов надо было ждать ответа! Чтоб как-нибудь скоротать время, она побежала к старому живописцу.

У Алексея Алексеевича было много работы. Он писал теперь не вывески, а лозунги и плакаты. Кроме того, ему часто поручали украшать рабочие клубы. Валя любила помогать ему, и старик всегда считался с её советами.

Сейчас он сделал вид, что не замечает волнения девочки, и стал показывать ей проект нового клуба.

— Я вот так думаю эту стену украсить. А ты что скажешь?..

Пока друзья обсуждали оформление клуба, незаметно прошло время.

— Пора! — сказал Алексей Алексеевич. — Пойдём, я провожу тебя.

* * *

Председателем жюри был очень требовательный профессор Академии художеств. В этот день ему пришлось пересмотреть много работ. Он утомился и равнодушно оглядывал стены, завешанные рисунками младших, их акварелями и небольшими картинами, написанными маслом. Валины акварели были повешены в темноватом углу.

Профессор уже прошёл в следующую комнату и вдруг вернулся. Букет васильков, сделанный Валей, не заинтересовал его. Художника заставила остановиться акварель, изображающая развалины тюрьмы. Его опытный глаз разглядывал торчащие трубы, обрушившуюся стену, окно, на котором уцелела часть решётки с красным лоскутком, привязанным к ней. Под стенами, на земле валялись ржавые, на несколько частей разорванные цепи. Синее, ясное небо сияло над развалинами. Кругом — никого…

— Кто это писал? — обратился художник к членам жюри. Те молчали. Они не обратили внимания на эту маленькую акварель. — Нет, вы посмотрите, как просто и как выразительно передан ужас тюрьмы и то, что никогда больше она не встанет из развалин…. А вот Смольный! Посмотрите, как это великолепно написано! Кто это сделал? — обратился он к секретарю.

— Это работы Вали Столбовой. Она ждёт в приёмной решения жюри.

Профессор попросил вызвать Столбову. Сам он придвинул стул ближе, ещё раз внимательно поглядел на акварели и громко воскликнул:

— Нет, темы-то, темы какие она берёт! Посмотрите!

Остальные члены жюри тоже стали разглядывать рисунки Вали.

— Талантливо сделано! — опять сказал профессор. — Вы согласны, товарищи?

Все закивали головами.

— В работе много достоинств! — подтвердили художники.

Когда в дверях огромной комнаты показалась маленькая фигурка, все невольно повернулись к ней.

— Подойди ко мне, девочка! — ласково сказал профессор. — Это твои работы?

— Мои, — ответила Валя и подняла на него свои большие, ясные глаза.

— Почему ты выбрала такие темы?

Девочка смущённо молчала. Она не знала, как рассказать правду этим незнакомым людям.

Профессор взял её за руку:

— Расскажи, не смущайся! Здесь все художники.

И девочка правдиво и просто заговорила об отце, о злобном тюремщике, скомкавшем её первый рисунок острога, и о том, что теперь отец на свободе и рабочие уничтожили тюрьму.

Огоньки загорелись в глазах художника. Он спросил:

— А почему ты повесила красный платок на этом разбитом окне?

— В этой камере сидел папа, а он революционер.

— Так!.. А Смольный почему ты нарисовала? Понимаю, туда идёт разный народ. А кто это с правой стороны?

— Это Ленин. Он увидел плачущую девочку. Догнал мячик и принёс ей…

И Валя передала рассказ солдата.

— Всё понятно, — сказал профессор и подумал: «Ясно, что это её тема и писала она сама!» — Валя, кто учил тебя рисовать?

— Дядя Алёша. Он пишет вывески. Он приносил мне книги и сам много рассказывал о великих художниках.

— Увидишь его, девочка, передай от меня большой привет. А ты очень хочешь учиться живописи?

— Очень, очень хочу! Если б только приняли, я так, так стала бы стараться!

Старый художник опять ласково посмотрел на неё и, повернувшись к членам жюри, сказал:

— Запишем Валентину Столбову ученицей в мой класс.

Услышав эти слова, Валя онемела. Профессор и другие художники прошли дальше, а девочка всё стояла в огромном пустом зале, глядя на свои акварели. И вдруг словно опомнилась и помчалась в приёмную, где одиноко сидел в уголке Алексей Алексеевич.

— Дядя Алёша! Дядя Алёша! Меня приняли! Так сам профессор сказал!..

Старый живописец крепко обнял девочку:

— Вот видишь, малярка, — при Советской власти никакие маркизы не нужны!..