Ради того, чтобы не упустить какие-то важные детали, а также слегка оживить свое повествование, я решила изложить эту часть в форме того собеседования, которое всякий соискатель какой-то должности проходит перед поступлением на работу. По-моему, я до сих пор помню, на что это похоже. Так что попробуйте представить себе, будто я, одетая с иголочки, расписываю вам саму себя в надежде заполучить карьерный шанс, выпадающий лишь раз в жизни. Забудьте на минутку, что дело происходит в дурдоме и что на мне вытянутые треники с домашними тапочками, как и на всех прочих чокнутых в этих стенах. Да, вы не ослышались — в дурдоме. Наверняка не самый политкорректный термин, готова это признать, пусть даже именно так люди это и называют.

Ладно…

Пускай не дурдом. Закрытое. Психиатрическое. Отделение.

Так лучше? Теперь можно продолжить? Мне меньше всего хотелось бы задеть чьи-то тонкие чувства.

Зовут меня Алиса Фрэнсис Армитейдж. Иногда просто Лис. Возраст — тридцать один год. Средний рост, средний вес — хотя в данный момент я малость похудощавей, чем обычно, — средняя… Да вообще все у меня среднее, короче. Пепельная блондинка, волосы вьющиеся, как почти у всех на севере — в Хаддерсфилде[3], если вам интересно, — малость без царя в голове, если верить моей матушке, и буквально несколько месяцев тому назад я служила в должности детектива-констебля[4] на севере Лондона, в одном из убойных отделов Столичной полиции[5].

В сущности, детективом-убойщиком я и остаюсь.

Но тут не все однозначно.

В смысле… ситуация сложная.

К ПТСР[6] в Мет всегда относятся с большим пониманием. В смысле, а куда им деваться, учитывая все наши профессиональные риски. Но вот когда всплывают бухло и наркотики, то тут на большое сочувствие рассчитывать не приходится, пусть даже такими методами пытаешься бороться с вышеупомянутым психическим расстройством, заработанным на трудовом посту. Понимаете теперь, как все тут непросто устроено? Подобный «психоз» уже особо-то не привяжешь хронологически — к какому-то конкретному событию. Это типа как тот старинный вопрос, что появилось раньше — курица или яйцо… Нет, вы только не подумайте, что я настолько тупая, чтобы считать, будто вино и «травка» особо помогают все устаканить, но я абсолютно уверена в одном: большинство всей этой дикой херни у меня в голове порождалось и до сих пор порождается именно полученной на работе психологической травмой, хотя можно запросто списать произошедшее не только на внешние, но и на мои внутренние факторы.

Проще говоря, не стоит винить во всем одно лишь мерло да ганджубас.

Хотя для Мет, естественно, так проще, потому что это как раз тот случай, когда сочувствие и понимание можно пустить побоку, а оплачиваемый отпуск «по семейным обстоятельствам», требующий денежек из казны, заменить чем-то совершенно другим. Я, само собой, боролась за него, и мой представитель в профсоюзе считает, что у меня есть все шансы восстановиться на работе, когда я выйду отсюда. Не говоря уж о том, что с незаконным увольнением дело уже практически решенное, и в данный момент он вовсю занимается взысканием недополученных мною по этой причине денежных средств через суд.

Так что пускай Тварь и все остальные ржут сколько их душе угодно. Может, у меня и нет сейчас при себе полицейской ксивы, но лично для себя я по-прежнему сотрудник полиции, и точка.

Хотя, пожалуй, придержу-ка я пока свою затею с собеседованием… Вообще-то не вижу каких-то препятствий, чтобы продолжать в том же духе, но только вот думаю, что тема бухла и наркоты тут не особо в жилу, а при попытках изложить свой опыт работы меня в любой момент могут грубо прервать. «Так все-таки, мисс Армитейдж, что же тогда произошло в январе? Вы после того случая вроде как вообще не работали…»

Ну да, кое-что я и вправду предпочла бы оставить за кадром — вроде всей той истории с нанесением тяжких телесных повреждений, и, если честно, формулировка «Принудительно госпитализирована в психиатрическое медучреждение согласно пунктам 2 и 3 Акта о психическом здоровье 1983 г.»[7] будет смотреться в резюме далеко не лучшим образом.

Вообще-то, когда тебя определяют на принудительное лечение, ограниченные возможности трудоустройства — это далеко не самая большая головная боль, особенно по пункту номер три[8]. Абсолютно все становится по-другому, если в общем и целом. Можешь никому ничего не рассказывать, и большинство людей по вполне очевидным причинам именно так и поступает, но все это имеется в твоих документах. И сколько тебя тут продержали, и за что, а вся твоя жизнь в больничных стенах до мельчайших подробностей находится в пределах одного щелчка компьютерной мыши. Взять для начала страхование: после пребывания в подобном заведении это натуральный головняк, и даже чтобы просто съездить куда-нибудь за границу, на говно изойдешь. Есть места, где видеть в отпуске таких, как ты, совсем не жаждут — в Америке, для начала, что на самом-то деле просто смехотворно, особенно если учесть, что у них там сейчас творится и какие у них правители.

Жизнь есть жизнь, я все понимаю, но все-таки…

Ты всеми силами пытаешься выбраться из дерьма, так что получаешь помощь — вне зависимости от того, просишь этой помощи или нет, — а потом, когда до той или иной степени приходишь в чувство, тут же вынужден разгребать новые кучи дерьма, которое валится тебе на голову, как только ты вновь оказываешься в реальном мире. Неудивительно, что многие люди регулярно возвращаются в подобные места по новой, да и не по одному разу.

Когда опять оказываешься в одной лодке с такими же, как ты, стесняться особо нечего.

Во всяком случае, пожалуй, это и все, что на данный момент вам следует знать. Это, так сказать, предыстория. Последует и кое-что еще, разумеется, и пусть даже я и успела уже упомянуть нескольких других персонажей, вам все равно нужно еще много чего узнать про каждого из них и про все, что тут произошло. Постараюсь не упустить ни единой важной мелочи, но имейте в виду: гладкость моего повествования будет во многом зависеть от того, чем я занимаюсь в какой-то конкретный день и какие из недавно принятых лекарств только дают мне прикурить, а какие уже начинают терять силу.

Придется вам проявить ко мне некоторую снисходительность — это вот я к чему.

Кое во что тут трудно поверить, сразу вас предупреждаю, но только не тогда, когда в итоге окончательно поймешь, что тут вообще за житуха. Когда сам каждую секунду имеешь со всем этим дело. Когда хорошо знаешь, что тут за люди и на что они способны в плохой для себя день, уже ничему не удивляешься. Честно говоря, удивляет скорее то, что нечто подобное не происходит гораздо чаще.

Помню, как однажды утром разговорилась с Тварью возле окошка для раздачи лекарств и о чем мы тогда говорили. Почти слово в слово помню. Тебе приходится иметь дело с целой кучей народу в самые худшие моменты их жизни — с теми, у которых такие качели настроения, что вы просто не поверите, и которые готовы отмочить что-нибудь несусветное буквально в любую секунду. Которые видят и слышат то, чего не существует в действительности. У кого паранойя или бред, а чаще всего и то и другое, и кто совершенно непредсказуем, даже по уши нашмыганный лекарствами. Кто шляется по здешним коридорам, являя собой «Задиру», «Шизика», «Плаксу» или любого другого из семи гномов безумия, двадцать четыре часа в сутки. Когда собираешь таких людей вместе и запираешь их в одном помещении, то тем самым вроде как только ищешь неприятностей, как думаете?

Хороший день здесь — это не когда случается что-то радостное или приятное. Хороший день — это когда не случается ничего вообще.

Убийство — это на самом-то деле не из тех вещей, о которых будешь рассказывать в письме домой из подобного места, стоит об этом подумать… Хотя, пожалуй, это нечто почти неизбежное, вроде шума и запахов. По мне, так убийство здесь вполне в порядке вещей.

Даже если их сразу два.

С полной уверенностью могу сказать, что тело Кевина нашли в субботу, потому как это произошло буквально на следующий день после моей комиссии, а та была определенно днем ранее. Всякую такую официальщину никогда не устраивают по выходным, поскольку врачи и психотерапевты отдыхают, а уж юристы — тем более. Работают они строго с понедельника по пятницу, с девяти до пяти, что малость странновато, особенно если учесть, что выходные тут самое стрёмное время и вроде бы должно казаться, что было бы разумнее наоборот усилить здесь штат. Субботы и воскресенья — это когда реальность, или же нечто близкое к ней, согласно представлениям здешних обитателей, накрывает их с головой. Когда пациенты понимают, чего они лишены, то начинают тосковать еще сильнее, что часто означает всяческие заморочки.

«Воскресный разброд и шатание», — вот как это называет Маркус.

Опять-таки в интересах точности должна заметить, что это была уже вторая моя комиссия. Одну я уже прошла — практически сразу же после того, как только меня доставили в это отделение по пункту номер два. Второй пункт — это когда они имеют право держать тебя не более двадцати восьми дней, а теоретически ты здесь для оценки твоего состояния, и, ясен пень, меня подобная ситуация даже отдаленно не радовала, так что при первой же возможности я потребовала переосвидетельствования. А вы как на моем месте поступили бы? Ничего хорошего, правда, из этой затеи не вышло, и через две недели, после пары неприятных происшествий — на самом-то деле ничего такого страшного, по-моему, и говорить не о чем, — пункт номер два превратился для меня в пункт номер три.

«Тройка» — это порядок принудительного лечения, при котором вас могут держать в психушке до шести месяцев, поскольку считают, что вы можете представлять собой угрозу для самого себя или для окружающих, так что вас вряд ли удивит, что я потребовала созыва очередной комиссии быстрее, чем вы успеете произнести слово «антипсихотик». Уж поверьте: я постучалась в дверь ординаторской, прежде чем они успели окончательно оформить мой перевод на новый статус содержания.

Что бы тут ни происходило, никогда не забывайте, что у вас есть права.

На это второе переосвидетельствование хотели прийти мои мама с папой — типа как поддержать меня, — но я решительно отмела эту затею, поскольку они не делали тайны из того факта, что были обеими руками за мое поступление сюда. Что, мол, все это «для моего же блага». Честно говоря, кроме адвоката — с которым мне удалось пообщаться всего каких-то десять минут, — в моем углу ринга больше вообще никого не было, но все равно кому хочется, чтобы родные и любимые дули в одну дудку с теми, кто пытается держать тебя под замком?

Я, может, и не совсем в порядке, спорить не буду, но все-таки не окончательно двинулась головой.

В общем, обстановка была уже знакомой: письменный стол и два ряда пластиковых стульчиков, расставленных в МПП («многопрофильном помещении», как расшифровывает это сокращение табличка на двери в конце главного коридора).

Лица тоже знакомые.

Маркус, старший санитар, и один из его подчиненных.

Доктор Бакши, психиатр-консультант, и кто-то из ее подручных помладше, фамилию которого я с ходу забыла.

Еще так называемое «лицо, не обладающее медицинскими знаниями», требуемое законом, — какой-то мужик среднего возраста, который постоянно глупо улыбался и наверняка вписался во весь этот блудняк просто от нечего делать, и судьиха, вид у которой был такой, будто она сосала лимон или ей засунули в жопу ананас листьями вперед — или и то и другое одновременно.

Ну и, конечно же, я и мой адвокат, Саймон.

Поначалу я решила, что все идет неплохо. По крайней мере, мою вступительную речь сопровождали многообещающие согласные кивки. Я поведала собравшимся, что нахожусь здесь уже шесть недель — то есть дольше всех остальных, не считая Лорен. Хотя все-таки, по-моему, еще Ильяс пробыл здесь чуть дольше, чем я… Смутно припоминалось, что он болтался поблизости, когда меня сюда привезли, но эти первые дни, если честно, не особо отложились в памяти.

Ну, не суть…

Сказала им, что, по-моему, мне уже значительно лучше, что лекарства и вправду действуют и что голова у меня теперь не забита всеми этими дурацкими вещами, как при моем поступлении сюда. Маркус и этот второй санитар сказали, что это очень приятно слышать, и сообщили судье, что я хорошо реагирую на курс лечения. В тот момент эти слова прозвучали обнадеживающе, но теперь-то я понимаю, к чему речь шла: что меня надо обязательно и дальше лечить тем же манером.

Век живи — век учись, так ведь?

Но даже тогда все равно казалось, что у меня остается какой-то шанс, пока мне не зачли письмо от Энди, которое он прислал по «мылу». У меня вообще есть много чего про него рассказать, и чуть позже я это обязательно сделаю, но на данный момент вам достаточно знать, что Энди — это тот парень, с которым я состояла в отношениях до тех пор, пока шесть недель назад не треснула ему по башке винной бутылкой.

Он, типа, волновался за меня — вот в чем был основной смысл его послания этому судилищу! Энди хотел, чтобы врачи и судья знали, насколько он озабочен после того ночного телефонного разговора несколько дней назад — когда я якобы сказала ему, что по-прежнему подозреваю, что он не тот, за кого себя выдает. Когда я типа как впала в истерику и заявила, что без всяких колебаний прибью его, если мне понадобится защитить себя от него или от таких, как он.

Она все еще верит во всю эту чушь, писал он, во весь этот несуществующий заговор с целью извести ее.

Она, мол, угрожала мне.

После того, как все это было зачитано, я несколько расшумелась, скрывать не буду. Крики, вопли, слезы, и, может, еще и пнула свой стул, опрокинув его. Пока судья пыталась меня успокоить, я твердила ей, что Энди сам мелет чушь, что я никогда ничего такого не говорила, и что все это его обычный газлайтинг[9] с целью и вправду свести меня с ума. Что он все это просто выдумал из-за того, что произошло, когда мы в последний раз с ним виделись.

Из-за бутылки по кумполу и всего прочего.

В общем, не буду долго расписывать, что там дальше было на этой комиссии, но через двадцать минут меня разыскал Саймон и сообщил о принятом решении. Через пару дней я все получу в письменном виде, сказал он, вместе с информацией, когда можно будет вновь потребовать переосвидетельствования, но я уже решила, что не буду заморачиваться. Ну кому охота постоянно биться лбом в одну и ту же стенку? Разве что Грэму, который настолько обожает это дело, что заработал себя перманентную вмятину во лбу, а персоналу приходится регулярно перекрашивать его любимый кусок стены, чтобы замазать кровь.

В тот день, после комиссии, когда я уже слегка успокоилась и успела пообедать, мы с Ильясом сидели в музыкальной комнате. В уши мне были воткнуты наушники, хотя на самом деле ничего я не слушала. Иногда я и вправду слушаю музыку, но, если честно, чаще всего опускаю в карман пустой шнур, ни к чему не подключенный. Это хороший способ избегать разговоров с другими людьми.

Ильяс помахал рукой у меня перед носом, поскольку ему хотелось что-то сказать, и я, вздохнув, сняла наушники. Немного выждала.

— Рад, что ты остаешься, — сказал он.

— А я, блин, нет, — отрезала я.

В нескольких помещениях от нас поднялся крик — что-то там про якобы стыренные деньги. Мы с Ильясом послушали минутку, после чего потеряли к перепалке интерес.

— Не желаешь ли партейку в шахматы?

Я ответила, что не желаю — как, впрочем, и всегда. Я никогда не видела, чтобы Ильяс играл с кем-нибудь в шахматы, да и не уверена, что он вообще умеет. Я и доски-то шахматной тут нигде ни разу не видела, хотя в шкафу пылятся несколько головоломок для любителей собирать всякие картинки из фигурных кусочков.

— Какой сегодня день? — спросил Ильяс.

— Пятница, — ответила я.

— Выходит, завтра суббота.

Да уж, Ильяс у нас долго репу не чешет — разум быстрый, как молния.

— Суббота, а потом воскресенье.

Шею только чешет, на которой у него просто жуткая сыпь.

— Воскресенье — это такое гадство, точно?

В этом я не смогла с ним не согласиться, хотя, сказать по правде, вообще никогда не была большой любительницей выходных. Со всеми этими общепринятыми требованиями расслабиться и наслаждаться собственной персоной. То есть если у тебя вообще есть выходные. Преступники по выходным не отдыхают, скорее даже наоборот, так что работа в полиции особо не оставляла мне времени для гаражных распродаж или прогулок в городском парке. Это из тех вещей, что мне всегда нравились в моей работе.

— Скукота… По субботам всегда такая скукота!

Помните, что я недавно говорила?

— Тянутся дольше, чем любой другой день недели, и никогда не происходит ничего интересного. — Вид у Ильяса стал совсем уж опечаленный. — Я не имею в виду драки или что-нибудь в этом духе, потому что драки — это тоже скука смертная. В смысле, что-нибудь действительно захватывающее.

Помните, как я говорила, что память меня иногда подводит? Насчет того, что я могла или не могла сделать? Не готова в этом поклясться, но я и вправду надеюсь, что прямо перед тем, как Ильяс, по обыкновению оглушительно испортив воздух, побрел на поиски кого-нибудь, кто мечтает сразиться с ним в шахматишки, я сказала:

— Гляди не накликай беду такими своими пожеланиями…

Сигнал тревоги звучит в наших стенах в среднем где-то пару раз в неделю — если на дворе полнолуние, то чаще, — так что никто по этому поводу особо не кипишится. Ну да, санитары реагируют достаточно быстро, но пациенты не носятся в панике или типа того. В большинстве случаев можно спокойно продолжать начатую беседу — разве что чутка повысив голос, пить чай и так далее, пока все это не прекратится. Но на сей раз первым делом послышался истошный визг, так что сразу стало ясно: произошло что-то и вправду из ряда вон выходящее.

У Дебби — санитарки, которая обнаружила тело, — глотка вообще луженая.

Произошло это в субботу вечером, почти ровно в одиннадцать часов, и большинство людей уже лежали по койкам. Я в тот момент сидела с Шоном и Тварью в кафетерии — как тут, в беспомощной попытке хоть немного изгнать казенный дух, порой именуют нашу постылую столовку, — просто чтобы уложить в животе последний прием пищи за день и поболтать ни о чем. Наверное, про музыку или про что-то по телевизору. И в жопу тот факт, что Лорен никому не позволяет наложить лапы на пульт от телика!

Выйдя за дверь, мы сразу увидели Дебби, которая во весь дух неслась по коридору со стороны мужских спален, так что тут-то я и поняла, что орала наверняка она, и она же и включила сигнал тревоги. У всего персонала есть личные беспроводные пульты для включения тревоги, висящие на ремне, — нажимаешь кнопку, и сирена завывает по всему отделению. Помню, как один из пациентов умыкнул как-то один такой пульт и спрятал, а потом нажимал на кнопку, когда ему становилось скучно, — и несколько дней в отделении творилось черт-те что.

Дебби была явно не в себе.

Остановившись, мы втроем принялись наблюдать, как из ординаторской вырываются Джордж и Феми, и пусть даже Дебби пыталась вести себя профессионально и, обратившись к ним, понизила голос, когда выключили сирену, мы все равно уловили, как она упоминает имя Кевина, а лица ее коллег сразу сказали нам то, что нам требовалось знать.

— Блин! — воскликнул Шон. — Ой, блин, просто офигеть!

Он тут же принялся яростно скрести ногтями свою шею и грудь, так что я взяла его за руку и сказала ему, что все будет хорошо.

— Наверное, это Тварь до него добралась, — предположил Тварь.

Отступив от них, я придвинулась к санитарам как можно ближе, пытаясь еще хоть что-нибудь расслышать, но тут Джордж поднял на меня взгляд и предостерегающе покачал головой. А потом они все вместе поспешили обратно вглубь мужского коридора — очевидно, направляясь к палате Кевина, чтобы посмотреть на обнаруженное Дебби. Через пару минут Дебби и Феми вернулись с мрачными лицами, а вскоре Джордж принялся выводить в коридор обитателей соседних палат, подталкивая их к вестибюлю. Большинство из них брели достаточно мирно, с затуманенными глазами, кое-кто прижимал к груди одеяла. Но кто-то громко возмущался, что его разбудили, и требовал объяснить, что тут происходит.

— Не имеешь права выгонять меня из моей палаты!

— Мне очень жаль, но…

— Это моя палата!

— Произошел несчастный случай…

— А мне насрать!

Как только палаты опустели — ну, не считая комнаты Кевина, поскольку бедолаге было уже не суждено пойти куда-то своими ногами, — Джордж встал стражем у входа в коридор: проследить, чтобы никто не вернулся. Лишь бросал грозные взгляды и вздымал свою здоровенную ручищу, когда кто-то делал поползновения так и поступить. При других обстоятельствах это была бы задача Маркуса, как старшего санитара, но тот никогда не работал по ночам. Интересно, подумала я, не позвонил ли кто Маркусу и не едет ли он уже сюда, хотя не помню, чтобы видела его в отделении на следующий день.

— А где мы будем спать? — проныл Ильяс. — Я устал.

— Сейчас мы все организуем, — заверила его Феми.

Легче было сказать, чем сделать, разумеется. Когда у тебя восемь или девять мужиков, которых надо где-то разместить, а в женском коридоре ни одного свободного местечка — тут пришлось повозиться. Все обдолбаны таблетками, сонные — никого ситуация определенно не радовала. Ильяс с Тварью немедленно вызвались занять две комнаты, обычно используемые в качестве изолятора, и встали перед ними как вкопанные, всем своим видом показывая, что конкурентов не потерпят. Так вышло, что нашлась пара пустых палат в соседнем отделении, расположенном прямо напротив нашего, и еще несколько ниже этажом, хотя никто не горел особым желанием там оказаться, поскольку внизу содержались реально серьезные психи. Но особого выбора под конец не оставалось, и, за исключением пары «добровольцев», как у нас тут называют госпитализировавшихся по собственному выбору[10], за которыми приехала «Скорая» и доставила в какую-то больничку по соседству, к моменту прибытия полиции все пациенты мужского пола были вновь уложены по постелям.

Это было для меня самое паршивое, реальный удар под дых.

Когда меня подвинули прочь с дороги, как какую-то совершенно бесполезную вещь.

Словно я такая же, как и все остальные.

И хотя «несчастный случай» изначально произошел в мужском коридоре, санитары сразу же недвусмысленно дали понять, что и всем пациентам женского пола, не успевшим улечься в постель, тоже следует немедленно разойтись по своим комнатам.

Сна у меня не было ни в одном глазу — ну какой тут сон? — но больше всего раздражало не то, что спать я была пока не готова. Я решительно подгребла прямо к Феми, как будто та забыла больничные правила.

— Вообще-то официально отбой у нас только в полночь.

— Знаю, — отозвалась она. — Но ситуация… не совсем обычная. Нам нужно, чтобы все находились в своих постелях, чтобы полиция могла спокойно заниматься своим делом, когда приедет сюда.

— В том-то все и дело, — не отставала я. — Я могу им помочь.

Пальцы у меня так и чесались выхватить удостоверение, которого у меня с некоторых пор не было.

— Я знаю, как это делается.

Феми лишь кивнула, одарив меня короткой улыбкой, а потом положила руку мне на крестец и слегка подпихнула к выходу. Я пихнула ее в ответ — но только потому, что разозлилась. Я понимала, что лишь зря теряю время, потому что уже видела, как Лорен, Донна и кое-кто из тех, кого разбудила вся эта свистопляска, медленно бредут обратно к дверям своих палат.

— Это нечестно! — возмутилась я.

— Есть определенный порядок, — сказала Феми.

— В смысле, когда кто-то умирает?

Феми ничего не ответила — просто убедилась, что я двигаюсь в нужном направлении.

— Кевин ведь мертв, я права?

По вполне очевидным причинам женщинам не дозволяется бывать в мужском коридоре, и наоборот. По некоторым из тех же причин и сами пациенты не особо горят желанием, чтобы вообще хоть кто-то совался к ним в спальни. В смысле, приватность важна для всех, спору нет. Хотя из этого вовсе не следует, что между пациентами не происходит кое-каких определенных вещей, поскольку, уж поверьте мне, такое случается. Прямо у всех на виду и довольно часто, поскольку я сама не раз наблюдала все это собственными глазами.

Быструю дрочку в углу музыкальной комнаты.

Возню в кустах, когда пациентам разрешается выходить на улицу.

Но все-таки, разве не приятно знать, что у них тут есть правила, призванные предотвращать такие ужасные вещи?

Хотя могу предположить, что при всем том, что творилось в отделении в тот вечер, при всех этих копах, устроивших тут натуральный кавардак, персонал наверняка был слишком занят другими делами, чтобы обращать внимание на такую чепуху, как заскакивание в чужие комнаты. Так что буквально через полчаса после того, как меня вроде бы надежно уложили под одеяло, я уже тихонько постучалась в пару дверей и привела к себе в комнату Лю-Косячок и Донну, чтобы поинтересоваться их мнением насчет происходящего.

— Он ведь покончил с собой, так ведь. — В устах Донны это не прозвучало вопросом.

— Самое очевидное объяснение, — объявила Лю-Косячок. Она сидела у изножья моей кровати, расчесывая волосы, в дорогущей пижаме с вышитыми на ней звездами, которую ее родители привезли ей из дома. — Не думаю, что в последнее время он так уж радовался жизни.

Люси классная, но даже если исключить героин и теорию плоской Земли, она далеко не самый острый инструмент в нашем наборе.

— А что, много народу тут радуется жизни? — иронически поинтересовалась я.

— Ну, в смысле… Даже еще меньше радовался жизни, чем обычно.

— Наложил на себя руки, — твердо сказала Донна. — Тут и думать нечего.

— И как же он тогда это проделал? — Я оглядела свою комнату — точную копию остальных девятнадцати в отделении. Узенькая односпальная кровать, чумазое окно за нервущейся занавеской… Нарочно тяжеленный стул, чтобы его было невозможно швырнуть кому-нибудь в башку. Гардеробный шкаф с тремя полками, в котором ни фига толком не повесить…

Не говоря уже о том, чтобы самого себя.

— Если очень уж хочется, всегда найдешь способ, — заметила Донна.

Донна, она же Ходунок, которая оказалась здесь по той причине, что грозилась проделать это бессчетное число раз, а в итоге и вправду проделывала это на протяжении уже нескольких лет, причем самым медленным и жестоким способом. Я посмотрела на нее, сгорбившуюся на стуле, который весил, наверное, втрое больше ее. На тощие запястья, которые младенец может запросто обхватить пальчиками, на выпирающие под ветхим розовым халатом ключицы, тоненькие, как вязальные спицы…

— Не думаю, что меня такое объяснение устраивает, — объявила я.

Покончить с собой в этих стенах и в самом деле невероятно сложно, и вас это вряд ли удивит, поскольку так тут и должно быть. Если вы относитесь к группе риска, за вами будут хорошенько присматривать, типа как постоянно. Вдобавок вам строго запрещается иметь при себе все, чем вы можете себя поранить, и даже когда вы впервые поступаете сюда — когда вы еще только оцениваете это место, а персонал оценивает вас, — у вас отбирают все то, что считается потенциально опасным.

В ту первую ночь, как только я прекратила завывать и пытаться пнуть того из санитаров, у которого хватило ума подойти слишком близко, у меня отобрали чуть ли не всё.

Кроссовки (в них же шнурки, верно?).

Ремень (ну ладно).

Маникюрные ножнички (вполне объяснимо).

Пинцет (ну на фига?).

Лифчик с косточками (здесь-то в чем прикол?).

В этот момент у тебя конфискуют и мобильный телефон, хотя черт знает, как можно лишить себя жизни при помощи того же «Самсунга». Чего они боятся? Что ты засунешь его себе в горло? Или что вызовешь по телефону наемного убийцу, чтобы тот пришел и сделал дело вместо тебя? Хотя, сказать по-честному, если не будет каких-то особых противопоказаний, через пару дней его отдадут тебе обратно.

И то хлеб, верно?

Если бы мне не разрешили держать при себе мобильник, то, пожалуй, мне и вправду захотелось бы наложить на себя руки.

— Ну а ты как думаешь, что произошло, Лис? — спросила Косячок.

Я не стала ей говорить, что думаю, поскольку, если по-честному, была напугана не меньше остальных. Я пребывала в приподнятом настроении, поймите меня правильно, все эти мои профессиональные инстинкты начинали понемногу пробуждаться, но я была… настороже. Прямо тогда, когда в каких-то ярдах от меня остывал труп, это было не более чем смутное чувство, и я старательно пыталась избавиться от него, причем не без причины. Восемнадцать месяцев назад у меня вот тоже возникло чувство, будто шизик, который пригласил нас в свою квартиру на Майл-Энд-роуд[11], абсолютно безобиден. Если б не это чувство, то не было бы никакого ПТСР и какой-либо нужды в тех веществах, которые я пила, нюхала и которыми закидывалась, чтобы приглушить эту боль. Дело не кончилось бы тем, что я возомнила, будто люди, которых я любила больше всего на свете, пытаются убить меня, или что кто-то, неизвестно кто, способен читать мои мысли. И я никому не разбила бы башку.

Глядя на Люси, я ощутила, что меня начинает маленько потряхивать. Попыталась улыбнуться и засунула руки себе под жопу, чтобы она этого не заметила.

— Вообще-то не знаю, — сказала я.

Как раз подобное чувство и привело меня сюда.

Отделение под названием «Флит» (наш дом родной на настоящий момент) располагается прямо напротив через лифтовый холл от отделения «Эффра», одного из четырех отделений неотложной психиатрической помощи в на редкость облупленном и уродливом корпусе «Шеклтон» — специализированной психиатрической лечебнице при Хендонской[12] районной больнице. «Флит» — лучше не спрашивайте меня, названия вроде каким-то образом связаны с исчезнувшими лондонскими реками — представляет собой смешанное женско-мужское отделение, способное вместить до двадцати одного пациента за раз, но обычно здесь содержится от пятнадцати до восемнадцати. Как правило, мужиков и теток тут примерно поровну, и примерно такое же соотношение между добровольными пациентами — «неформалами» — и теми, чьего мнения при поступлении никто не спрашивал.

Теми из нас, кого притащили сюда силой, брыкающихся и визжащих.

Или заманили сюда хитростью.

Или которые даже не помнят, как сюда попали.

Я особо не склонна якшаться с «добровольцами», поскольку вроде как нет никакого смысла даже просто знакомиться с ними. Как правило, они проводят здесь от силы пару-тройку дней, и некоторые из них находятся здесь только лишь потому, что это бездомные, которые мечтают пару ночей поспать в нормальной кровати с четырехразовым питанием. «Пациенты крутящихся дверей» — вот как санитары их тут называют. Вошел, вышел, потом опять обратно, а дальше они уже сыты по горло картонными матрасами и всякими мудаками, будящими их посреди ночи. Только если не становится совсем тяжко или не ударяют первые заморозки.

Не буду обвинять таких людей в симуляции — они наверняка так же больные на всю голову, как и все остальные из нас, — но что касается Кевина и того, что произошло после, они не особо важны.

Так что на данный момент сосредоточу свой рассказ на тех, кто постоянно находился в отделении в то время — а может, и до сих пор там находится. На задвинутейших из задвинутых, кто по иронии судьбы как раз и не дал мне окончательно сойти с ума. Моих сотоварищах-недоумках по отделению «Флит». Моих закадычных друзьях, а время от времени и заклятых врагах. На моем племени… моей семье.

На этой дикой банде психически неустойчивых людей с реально потекшей крышей, с которыми мне приходилось иметь дело.

На «принудительно госпитализированных»…

Так что, как изысканно принято выражаться в приличном обществе, позвольте мне поименно представить присутствующих здесь дам и господ.

Начну с мужиков, пожалуй, поскольку вспоминать тут особо нечего.

Не могу сказать, что это была самая безмятежная ночь в моей жизни. Я была слишком возбуждена тем, что предположительно происходило на другом конце отделения, — хотя, если честно, это больше имело отношение к тому факту, что я поставила будильник в телефоне, чтобы он будил меня каждые полчаса. Мне хотелось лично посмотреть, что происходит.

А почему бы и нет?

Очень не хотелось что-нибудь пропустить.

Когда я потихоньку выбралась из палаты в первый раз, Феми быстренько наладила меня обратно в постель, едва только завидев. Я не стала скандалить, просто сказала ей, что мне нужно в туалет, и, проторчав на толчке до тех пор, пока не решила, что ей уже надоело меня стеречь, ухитрилась поводить жалом еще несколько минут, прежде чем она опять меня перехватила.

А нюх, как у собаки, а глаз, как у орла — это как раз про нашу Феми.

Коридор, в котором располагалась комната Кевина, был перегорожен полицейской лентой. Уже от одного только вида знакомой сине-белой полоски пластика у меня перехватило дух. Типа как бабочки в животе запорхали, понимаете? Комната Кевина располагалась в дальнем конце коридора, так что мне не было слышно, о чем там говорят, а различить я сумела разве что смутные фигуры, входящие и выходящие из интересующей меня комнаты, но это не имело никакого значения. Я, ясен пень, и так знала, что там происходит. Знала, на какой они сейчас стадии.

Группа предварительного осмотра места происшествия из убойного отдела. Всего пара оперативников, наверняка основная задача которых — попробовать определить, не была ли внезапная смерть подозрительной. Понять, надо ли вызывать детективов, криминалистов и всю прочую шайку-лейку.

Прямо перед лентой стоял констебль в форме из местных, и я выбрала подходящий момент, чтобы перекинуться с ним парой слов. Феми убралась обратно на пост, и с моего места мне было видно, как они с Джорджем гоняют там чаи и разговаривают с Дебби. Феми положила Дебби руку на плечо, поскольку та была по-прежнему сама не своя после обнаружения трупа. Убедившись, что они меня не видят, я метнулась вперед посмотреть, что удастся вытащить из патрульного. Словно какой-нибудь хренов ниндзя.

— О! — только и сказал он. Его, видать, заверили, что все пациенты надежно заперты по палатам, и теперь бедняга даже отдаленно не представлял, что делать, когда я оказалась прямо у него перед носом. Вообще-то он даже вздрогнул и принялся озираться по сторонам в поисках поддержки.

— Ну, что думаете? — спросила я. — Оценочная группа вызовет остальных?

— Простите?

— Все нормально, — сказала я. — Я тоже из Системы.

Он посмотрел на меня — кивающую ему, всю такую деловую, в ветхом халате и тапочках. Потом сказал:

— Ну да, конечно же, — после чего принялся махать руками у меня над головой, пытаясь привлечь внимание кого-нибудь на посту санитаров.

Я бы с радостью влепила ему по физиономии, но понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и предположила, что времени у меня в обрез. Увидев, как из комнаты Кевина выходит кто-то из оперативников, я подняла руку и крикнула поверх плеча патрульного:

— Скажите Брайану Холлоуэю, что Лис передает ему привет!

Брайан — это мой старший детектив-инспектор. Один из самых достойных. И добрый приятель при этом.

Оперативник в дальнем конце коридора бросил взгляд в мою сторону, не обратив на меня внимания, а потом шагнул обратно в комнату Кевина. Вообще-то не знаю, на что я рассчитывала, поскольку Хендон — это по-любому не мой район, так что вряд ли я знала кого-то из этих ребят, и практически не было никаких шансов, что кто-то из них знает меня. Но все равно это вызвало у меня раздражение.

Я опять повернулась к патрульному.

— Холлоуэй — это мой начальник, — объяснила я. — Мы вместе работали над целой кучей дел.

Теперь этот малый уже раскинул руки, крепко упершись в пол ботинками десятого размера, словно ожидал, что я попытаюсь в любой момент рвануть мимо него. Он по-прежнему понятия не имел, что со мной делать, это было очевидно, но прежде чем я успела усложнить ему жизнь, как на помощь ему появились Феми с Джорджем, со словами: «Ну ладно тебе, Алиса» и «Давай-ка обратно в постель, будь послушной девочкой».

Я не удержалась от улыбки при виде облегчения на физиономии этого чурбана, семеня обратно к своей комнате, как очень послушная девочка. Подобный поворот событий меня особо не смутил, поскольку я уже знала, как все тут будет дальше разворачиваться. Могла предсказать все следующие шаги хода расследования от первого до последнего.

Я и сама множество раз проделывала подобные шаги.

Скоро они выдвинут тяжелую артиллерию, и я обязательно буду там, когда это произойдет.

Наверное, эта моя вылазка малость сбила хронологию, поскольку где-то через час — на сей раз я решила выждать немного дольше, на тот случай если Феми и остальные будут за мной присматривать, — когда я опять втихаря выбралась из своей комнаты, все стало развиваться гораздо быстрее, чем я рассчитывала. Самое противное, что я пропустила, как они выносят тело Кевина, и вовсе не потому, что охоча до таких зрелищ или еще чего, а по той причине, что этот момент кое-что значит для любого коппера. Должен, по крайней мере. Дело в выказывании должного уважения, а кроме того, как и любой, кому была небезразлична жертва — а я уже поняла, что Кевин относится как раз к этой категории, — я совершенно не представляла, когда все мы получим шанс сказать ему «последнее прости» и получим ли вообще.

В общем, жаль, что так и не вышло присутствовать при том, как выносят пластиковый мешок с телом.

Но к тому моменту криминалисты уже вовсю занимались своим делом, гоняя туда-сюда со своими чемоданчиками и пакетиками для улик, облаченные в свои пластиковые комбинезоны и бахилы — такие же, как и у детективов. Хотя было довольно просто понять, кто есть кто, поскольку, как обычно, детективы в большинстве своем подпирали стенки, треплясь между собой и дожидаясь, когда криминалисты освободят им территорию. Я нашла себе местечко прямо за дверным проемом столовой — где, как я знала, меня не было видно с поста санитаров, — и проследила за одним из криминалистов на его пути к выходу. По моим прикидкам, все транспортные средства группы были припаркованы у главного входа. Посмотрела, как он — по-моему, это был все-таки «он» — машет в сторону поста и ординаторской, а потом дожидается у входного тамбура, пока кто-нибудь из персонала не откроет дверь (вход в наше отделение, как и во многих психушках, устроен на манер шлюза — одна из противоположных дверей тамбура всегда остается закрытой, персонал за этим строго следит). Через минуту, гремя ключами, к нему подбежала Малайка — одна из младших санитарок.

— Ой, простите! — выдохнула она.

— Можете не спешить, — отозвался криминалист.

Да уж, бедолаге Кевину уж точно спешить-то теперь было некуда, при любом раскладе…

Где-то с полминуты криминалист стоял внутри тамбура, дожидаясь, пока его выпустят с другой стороны, и это сразу напомнило мне сцену из какого-то научно-фантастического фильма. Я представила себе, что он — астронавт, готовый шагнуть из шлюза в черноту космоса или на платформу орбитальной станции, а не в этот мрачный коричневый вестибюль и вонючий лифт, спускающийся на парковку под зданием. Помню, уже предвкушала, как буду рассказывать про эту сцену остальным, гадая, кого больше всех проймет мой рассказ. Мне наверняка удалось бы убедить Шона, что я и вправду видела астронавта, конечно же.

А еще я терялась в догадках, что именно унес криминалист в своем пластиковом контейнере для улик — что они вообще нашли в комнате Кевина. Может, орудие убийства? Много ли было крови? Дебби визжала явно так, словно набрела на что-то действительно ужасное, а уж поверьте мне: санитарку из психиатрического отделения так вот запросто не напугаешь.

Наверное, у него там все-таки нож, решила я. Нож достаточно просто умыкнуть на кухне или попросту пронести с воли. Да, вас полагается обыскать после того, как вы побывали за пределами больницы, но этим они заморачиваются довольно редко, а если и обыскивают, то без особого рвения.

В обыкновенном аэропорту и то вдумчивей шмонают.

Отведя взгляд от тамбура, я заметила, что один из детективов стоит возле мужского туалета, глядя прямо на меня, так что пусть даже знала, что времени у меня всего ничего, все равно вышла из своего укрытия, засунула руки в карманы халата и шагнула вперед, чтобы переговорить с ним.

— А кто тут старший? — поинтересовалась я.

— Простите? — Капюшон защитного комбинезона он уже откинул, так что мне было видно растерянность у него на лице. Это оказался мужик лет сорока с чем-то, с бритой головой и в очках. Похожий на футбольного хулигана, пытающегося косить под приличного.

— Просто можете передать тому, кто тут всем рулит, что я тут поблизости, если они захотят переговорить.

— Обязательно передам, — заверил он.

Было трудно понять, издевается он или нет, но я решила трактовать сомнения в его пользу.

— У меня есть кое-какая подкожная информация, так что обязательно передайте.

— Очень хорошо.

— Внутренняя информация из первых рук.

— Ладно.

Я кивнула, и он кивнул в ответ. Потом сказала:

— Знаете, где в случае чего меня искать?

Как это ни печально, практически в тот же момент стало ясно, что Феми с Джорджем тоже прекрасно представляют, где меня искать. Оба привидениями возникли за спиной детектива, который поспешно отступил в сторонку, когда наконец просек, что происходит.

— Алиса, — укоризненно произнесла Феми. — Ну что ты такое творишь?

Покачав головой, я протянула к ней запястья, как бы для наручников. Бросила взгляд на копа — оценил ли тот шутку, но он вроде как нашел ее не более смешной, чем Феми с Джорджем.

Джордж принялся подталкивать меня в сторону моего коридора со словами:

— Детка, это становится все более глупым. Ты ведь знаешь, что мы сейчас разбираемся с очень серьезной ситуацией.

— Естественно, знаю! А я здесь зачем, как думаешь?

Я обернулась на копа, который все смотрел, как меня уводят прочь. Покачала головой, типа: «Ну не смехотворно, а? Они просто ни во что не врубаются!»

Когда мы оказались у двери моей спальни, Джордж сказал:

— Если мы еще раз поймаем тебя за пределами комнаты, то у нас будут проблемы. Ты поняла?

Я поняла, что он говорит об изменении моего так называемого статуса наблюдения. В тот момент я находилась под ежечасным наблюдением, как и большинство остальных, но он легко мог изменить этот интервал на пятнадцатиминутный, если бы решил, что я слишком уж распустилась, или на наблюдение «в пределах поля зрения» (ППЗ), а то и даже на самый ненавистный статус «в пределах непосредственной досягаемости» (ПНД), который означает, что кто-то будет постоянно находиться в моей палате вместе со мной практически на расстоянии вытянутой руки. Никому в здравом уме не хочется попасть на ПНД.

Я заверила его, что прекрасно все поняла, и сунулась вбок от него, чтобы обнять Феми.

— Она будет молодцом, — сказала Феми. — Правда, лапочка?

Через полчаса, когда я опять приоткрыла дверь своей спальни, Феми сидела снаружи, улыбаясь мне. Через полчаса после этого она все еще была там, и на сей раз даже не озаботилась поднять взгляд от своего журнала. Я сказала ей, что она коза сраная, с треском захлопнула дверь и немножко поорала, но уже знала, что Феми никуда не уйдет.

Остаток ночи я особо не спала, но больше уже не пыталась выйти из комнаты.

Это была не проблема, поскольку я уже увидела все, что мне требовалось. Замолвила словечко, где это имело значение, дала о себе знать. Сбросив ногами одеяло, я лежала без сна, размышляя про Кевина, про своего бывшего напарника Джонно и про ножи, проворачивающиеся в животе. Прикрыла глаза и попыталась представить, каково это быть ножом. Проскальзывающим внутрь и закручивающимся винтом — твердым, острым и мокрым.

Я знала, что к утру комнату Кевина опечатают и что персонал сделает все возможное, чтобы вернуть отделение к нормальной жизни. Ильяс, Лорен и вся остальная шайка будут слоняться по коридорам, сгорая от любопытства, но несолоно хлебавши. Я знала, что оградительную ленту уберут, а все важные улики будут учтены и надежно убраны. Знала, что группы из убойного отдела на тот момент уже не будет.

Хотя меня это вполне устраивало. Это было только к лучшему.

Поскольку я знала, что они еще вернутся.

Говорите про отделение «Флит» что угодно — а уж поверьте, у меня есть много что сказать на эту тему, — но что касается меню завтрака, то по сравнению с ним большинство прочих заведений общепита выглядит довольно бледно. Всего лишь пятнадцатисекундный рывок на подгибающихся ногах от столовой до окошка для раздачи лекарств предоставляет всем без исключения посетителям местного «кафетерия» возможность начать день с бодрящего бензодиазепина после овсяной кашки. Или, может, вы предпочитаете нечто более традиционное — вроде одного из ингибиторов обратного захвата серотонина? Кстати, они великолепно сочетаются с более легкими яствами вроде фруктов или выпечки (в данный момент не имеются в наличии), ну а гурманов с несколько более нестандартными взглядами на жизнь ждет изготовленный по особому рецепту антипсихотик, разработанный специально в качестве дополнения к полному английскому завтраку и от которого на груди у вас с гарантией вырастут волосы, а расчетная продолжительность жизни сократится лет на десять.

Имеется даже целая смесь подобных «десертов» для немногих избранных обитателей отделения с еще более изощренными запросами. Стимуляторы, транквилизаторы, регуляторы настроения… что только не пожелает достопочтенный клиент или не пропишет его консультант. Поверьте знающему человеку: если вас не особо заботит декор или уровень обслуживания — это место стоящее. Предварительный заказ столика не требуется, но предупреждаю, что народу всегда полно, и если вы любитель «таблеток счастья» и ботулизма, то во «Флите» потчуют на любой вкус и кошелек.

Правда, пускают в это замечательное место только реально чокнутых, естественно.

В то воскресное утро, на следующий день после того, как нашли тело Кевина, я замечательно позавтракала яичницей-болтуньей, вскоре за которой последовали оланзапин и немного вкуснющего вальпроата натрия[19]. Пока Айлин и ее особо не разговорчивые помощники убирали грязные тарелки и кружки, я сидела в столовой с Ильясом (сэндвич с беконом и рисперидон), Лорен (сосиски, яичница, каша, лоразепам и клозапин), Шоном (тост и сертралин) и Донной (греческий йогурт, принесенный кем-то из посетителей, — неоткрытый — и ламотриджин).

— Просто офигительно! — Лорен ухватила своей мясистой ручищей проходящую мимо Айлин. — Давненько такого не пробовала!

— Рада слышать, — улыбнувшись, отозвалась Айлин.

Лорен восприняла это как намек и принялась распевать песнь во славу своего завтрака, но, к счастью, та оказалась довольно короткой, а потом просто сидела, насупившись, поскольку никак не могла подобрать рифму к слову «сосиски».

— А где Кевин? — спросил Ильяс.

Все уставились на него.

— Ах да, — сказал Ильяс.

Донна отодвинула от себя так и несъеденный йогурт.

— Полная дикость, правда?

— Ну да, не сразу в голове укладывается, — согласилась я.

— Я все равно думаю, что это он сам. — Донна потянулась на стуле, готовясь к нескольким часам безостановочной ходьбы. — Это так печально…

— Ошибаешься, — сказала я.

— Тебе-то откуда знать? — спросила Лорен.

— Есть откуда. Я уже поговорила с одним из детективов.

— Не свисти, — презрительно буркнула Лорен.

Шон разрыдался, закрыв руками лицо.

— Все нормально, что ты расстроен, — сочувственно произнесла я. — Тебе нужно выплакаться. Выпустить это из себя.

Лорен ухмыльнулась.

— Он всегда выпускает это из себя. Обычно прямо под столом. Или это Кевин?

Покачав головой, я показала подбородком на Шона.

— Серьезно? Думаешь, это нормально отпускать такие вот дурацкие шуточки, когда у него друга убили?

— Кого убили? — встрепенулся Ильяс.

— Ты полный мудак, — сказала Лорен. — Иди уже отсюда.

Тут Шон прекратил всхлипывать и убрал руки с лица, оставив один палец прижатым к подбородку. Наклонился ко мне, широко раскрыв глаза.

— Я скоро умру? Я скоро умру? Я скоро умру?

Я заверила его, что все с ним будет в порядке, и он благодарно кивнул. Нацепил на себя улыбку, и я проследила, как он встает и медленно движется к дверям, где уже наготове стояла Малайка, чтобы обхватить его за плечи.

— Ну, пошли, дорогой, — сказала ему она.

Люди уже вставали из-за соседних столов, потихоньку расползаясь по своим комнатам. Мы посмотрели, как Грэм аккуратно промакивает уголки рта бумажной салфеткой, тоже встает и шаркает к выходу, готовый занять свое место перед окошком для выдачи лекарств. Тварь пересек столовую и где-то с минуту постоял возле нашего столика, болтая своим килтом.

Я не упоминала, что Тони носит килт?

Наверняка да, учитывая, что он такой же шотландец, как и я, но, полагаю, это не относится к тем вещам, которые я с некоторых пор нахожу странными.

Я давно уже привыкла практически к любым странностям.

— Мне нужно идти собирать вещи, — объявил Тони.

— Надо так надо, — сказала Лорен.

Я еще кое-что забыла. Тони проводит по меньшей мере пару часов в день, стоя перед входом в тамбур в пальто и с собранными сумками, дожидаясь каких-то своих родственников из Америки, которые типа как должны приехать и забрать его. Я провела тут уже несколько дней, когда кто-то из санитаров сообщил мне, что никаких родственников в Америке у Тони не имеется. Я даже не убеждена, что у него в принципе есть родственники, поскольку никто его не навещает. Может, это его выбор, естественно, поскольку он никогда не может быть уверен, что Тварь не обернется кем-нибудь из них.

Когда Тони отвалил, Ильяс произнес:

— Никто не желает партейку в шахматишки?

— О боже ты мой… — процедила Лорен.

Я помотала головой.

— Да ладно вам, — настаивал Ильяс. — По воскресеньям такая скукотища…

— Уже не скукотища. — Откинувшись на стуле, Лорен шмыгнула носом и мотнула головой в мою сторону. — Только не когда эта наша Джульетта Браво[20] предполагает, что это было… убийство.

«Браво» она произнесла с характерным раскатистым «р», явно выделываясь, что вызвало у меня раздражение. Я едва удержалась, чтобы не заметить ей, что она пытается передразнивать Таггерта[21], а не Джульетту Браво.

— Ничего я не предполагаю, — возразила я. — Детективы из убойного тут всю ночь проторчали. Говорю же вам, я с ними уже общалась. Вообще-то я собираюсь помочь им в расследовании.

Лорен опять принялась напевать, немного изменив слова той старой песенки Софи Эллис-как-там-ее:

— Убийство у нас в дурдоме… Я сожгу тут все к херам, дотла!..[22]

— Что, правда? — спросила у меня Донна, когда Лорен закончила. — Ты будешь помогать?

— Вполне разумный ход, если как следует подумать, — ответила я. — Использовать профессионала, хорошо знающего местную изнанку.

— А можно я буду твоим… как это называется? — спросил Ильяс. — Напарником.

Лорен издевательски фыркнула сквозь свои дурные зубы — прямо как пёрнула. Глянув на одну из измазанных яичным желтком вилок, которые Айлин еще не успела убрать, я подумала, не воткнуть ли ее в жирную рожу Лорен.

— Посмотрим, — сказала я. — Я переговорю со старшим детективом-инспектором.

Лорен все еще ржала, когда к нам подсел Маркус. Обычно его по воскресеньям не бывает, но выходные были явно не из обычных. Он спросил, как кто себя чувствует, и сказал, что надеется, что мы не слишком потрясены ночным происшествием.

— Я-то к этому давно привыкла, — ответила я. — Я им тут как раз рассказывала, что в отделении было не протолкнуться от ребят из убойного, пока они дрыхли.

— Эй, погоди-ка, Алиса…

— Что, разве тут не было детективов?

— Давай не будем говорить про убийство. Это совсем ни к чему.

— Скажи им.

— Да, здесь были детективы. И, судя по всему, ты вела себя не лучшим образом.

— Просто делала свою работу, — возразила я.

Маркус покачал головой, а потом сказал то, ради чего и подошел:

— Хочу поставить вас в известность, что, к сожалению, никаких занятий завтра не будет, поскольку эрготерапевт[23] не придет.

— Ну вот еще, — недовольно протянула Лорен.

— А мне так по барабану, — объявил Ильяс.

— А как же мое рисование? — Бледно-голубые глаза Донны немедленно наполнились слезами. Наверняка они у нее и впрямь больше размером, чем у всех остальных, но из-за того, что все остальное лицо у нее такое худое, всегда кажутся просто огромными, словно у инопланетянина из того фильма[24] или у одного из этих трогательного вида детишек на картинах. — А когда она вернется?

Маркус пожал плечами.

— Не могу сказать. Сами знаете, как это бывает.

Да, мы достаточно хорошо это знали, пусть даже большинство на самом деле не понимало причин. Психолог отделения ушла в декретный отпуск еще до моего поступления, да так и не вернулась. Когда я здесь появилась, здесь было меньше на две койки и на одного санитара и гораздо больше временного персонала.

Все из-за денег, все как обычно. Финансы поют романсы.

— В Мете такая же фигня, — заметила я.

— Радоваться нечему, но что мы тут можем поделать? — Маркус поднялся. — Нам все равно пришлось бы отложить занятия, поскольку полиция сказала, что еще вернется. Им понадобится поговорить абсолютно со всеми. И с сотрудниками, и с пациентами.

Я с трудом удержалась, чтобы победно не рубануть кулаком воздух и не выкрикнуть что-нибудь.

Я действительно думала про Кевина — ну естественно, думала: про то, как где-то на секционном столе морга расстегивают «молнию» мешка для трупов, и через что предстоит пройти тем, кто любил его, — но не было смысла делать вид, будто я не пребываю в дурацком восторге — впервые с той самой ночи, как меня приволокли сюда за руки за ноги. Принятая с утречка доза оланзапина уже начала действовать, сглаживая некоторые острые углы, но даже при этом я вдруг почувствовала себя такой живой, такой похожей на саму себя, какой уже очень давно себя не ощущала.

— Показания, верно? — Я старалась не кричать во весь голос. — Им нужно снять с нас показания!

— Думаю, что да, — отозвался Маркус.

— Выяснить, кто где находился и кто что делал, когда обнаружили тело. Вернее, перед тем, как его обнаружили. — Кивнув, я обвела взглядом стол, посмотрела на Ильяса и Донну, и наконец, на Лорен. Позволила своим глазам остановиться на ее глазках, поросячьих и припухших. Позволила тому, что только что сказала, повисеть в воздухе достаточно долго.

— Так что лучше бы нам, ребятки, не путаться в показаниях!

«Приветик, дамочки!»

Так ведь вроде выражаются всякие козлы, которые мнят себя писаными красавцами? Мужики в надежде кого-нибудь снять, от которых несет «Пако Рабан» и которые подходят к любой группе женщин в баре или где угодно — просто на случай, что среди них найдется хоть одна страдающая от жажды/близорукая/достаточно отчаявшаяся, чтобы позволить какому-нибудь заросшему трехдневной щетиной хрену угостить ее выпивкой. В равной степени так мог бы выразиться и Энди, он теперь опять человек холостой. Честно говоря, как раз такого рода игривыми выраженьицами он регулярно и сыпал, хотя на самом-то деле мы не так уж долго пробыли вместе, чтобы я как следует его узнала. О, вообще-то, выяснила я вполне достаточно, и прежде чем вы успели что-то сказать, мне не нужно напоминать, что он наверняка думает в точности то же самое. Что он сыт по горло ненормальной вроде меня, что он едва спасся и что ему жутко повезло вовремя открыть, что я собой представляю.

Несмотря на трещину в черепе.

Хотя что я на самом деле из себя представляю? Ну, это вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов[25]…

Была ли я сама собой, когда жила нормальной человеческой жизнью, делая все возможное для поимки убийц и насильников? Или я стала настоящей только когда «приболела» и начала видеть, какое зло могут представлять собой так называемые «приличные люди»? И на что на самом деле способны парни, о которых все отзываются как о «славных» и «добрых»… Когда мне открылись все их темные желания, тайные интриги и сделки, которые они заключают с дьяволом (ну, это в переносном смысле, так далеко я все-таки не заходила).

Хитрый вопрос, вряд ли вы будете это отрицать.

А вот вы… Вы — это вы, когда вы трезвы как стеклышко, или же настоящий «вы» выходит наружу порезвиться только после стаканчика-другого? Может, вам стоит подумать на этот счет, прежде чем судить меня или кого-либо из тех, кто сидит там же, где и я, раз уж на то пошло. Вот и все, что я хочу сказать.

А раз уж об этом зашла речь… приветик, дамочки!

Честно говоря, по-моему, бо́льшая часть этой компашки запросто позволит вам угостить их выпивкой, и осмелюсь предположить, что одна или две с радостью позволит вам себя натянуть, даже если им просто подбросить пакетик чипсов, но вам следует помнить, что отсутствие самоуважения тут вообще основная проблема.

Итак, выходите раскланиваться, мои красотки!

Показания стали снимать прямо с утра в понедельник, вызывая нас по одному в МПП из столовой. Наверное, в алфавитном порядке, но не готова в этом поклясться, поскольку многих не знаю по фамилии. Первым вызвали Ильяса, это я помню, потом пару «добровольцев», а дальше Джамилю. Все остальные околачивались в столовой, дожидаясь своей очереди.

Я надела наушники, ничего не слушая.

Не стану врать — чувствовала себя, как кошка на горячих кирпичах.

К нам приставили одного человека из опергруппы — женщину, которая слишком много улыбалась, — и та ясно дала нам понять, что они не хотят, чтобы мы обсуждали друг с другом то, что произошло две ночи назад, и уж тем более общались с теми, с кого уже успели снять показания. Обсуждать все прочие темы, естественно, дозволялось, никого она не останавливала. Ни Ильяса, когда тот предложил ей сыграть партию в шахматы, ни Джамилю, предложившую ей привести в порядок ноги…

Хотя все это было все равно тоскливо.

Мне оставалось лишь держаться, повторяя себе, что у меня будет полно времени, чтобы позже расспросить остальных обо всем, что было сказано и услышано.

Я понимала, почему копы так себя ведут, — разумеется, понимала! Кому охота, чтобы информация оказалась подпорченной или сочтена ненадежной, и в итоге ее можно было бы легко подвергнуть сомнению и отмести. Вы просто не представляете, какую осторожность следует проявлять в таких случаях… касательно абсолютно всего. Как-то раз шестимесячное расследование убийства у нас в последнюю минуту пошло псу под хвост, потому что никто не предложил подозреваемому — которого доставили вечером перед допросом — хоть что-нибудь поесть. Можете в это поверить? Его адвокат заявил, что в ходе допроса его клиент находился не в ненадлежащем состоянии, так что все его показания пришлось аннулировать, и дело развалилось. Так вот все в наши дни и происходит.

В результате, пока я сидела в ожидании вызова в МПП, мне оставалось только гадать, насколько надежными могут оказаться любые наши показания. Себя я в расчет не беру, естественно, но наверняка эти копы должны были хоть немного представлять, с какой именно публикой беседуют. Для защитника пять минут дела — пробить дыры во всем, что нашлось бы сказать у Люси или у Твари. Не слишком-то сложно убедить судью, что это совсем не то, что принято называть «надежными свидетелями».

«Дамы и господа, вас только что заверили, что свидетельница „А“ может легко опознать подсудимого, но вам также следует знать, что она считает, будто Луна — это голограмма…»

Я сознаю, что тогда наверняка забегала вперед паровоза, но в первые дни следствия всегда полезно подумать о том, что может произойти в дальнейшем, поскольку все далеко не так просто. Вам нужно быть готовым к любым непредвиденностям.

Когда ответственная за нас объявила, что теперь моя очередь, я соскочила со стула и вылетела из двери в коридор, как сопля из носа. Возле ординаторской стояли Маркус и Феми, и Феми сказала мне: «Ничего не бойся!», когда я пробегала мимо них, что было просто смешно, поскольку я была последним человеком, которому было чего бояться. Я улыбнулась, чтобы они смогли это понять. Ильяс у меня за спиной выкрикнул: «Ничего им не рассказывай!», а Лорен опять затянула свою песенку про убийство в дурдоме.

По пути в МПП меня перехватила еще одна женщина-полицейский, которая завела меня в один из процедурных кабинетов и очень вежливо поинтересовалась, не желаю ли я добровольно предоставить образцы ДНК и отпечатки пальцев с целью исключения меня из числа подозреваемых. Она объяснила, что просит об этом абсолютно всех в отделении.

— Некоторые из них почти наверняка вам откажут, — сказала я ей. — В смысле, из пациентов. Хотя не тратьте зря время, пытаясь в этом разобраться. Кое-кто даже не назовет вам собственное имя, а то и даст фальшивое. А есть и такие, которые могут укусить вас, если вы подойдете к ним… с чем-то вроде этого. — Я мотнула головой на пластиковый контейнер, из которого она достала ватную палочку. — Вам нужно представлять, с кем вы имеете дело.

Ее улыбка показала множество великолепных зубов, но была абсолютно лишена хоть каких-то эмоций.

— О, не волнуйтесь, мы это прекрасно представляем, — отозвалась оперативница. Начала растолковывать мне процесс, словно я дитя малое, объяснять, что это не больно и что ей нужно взять мазки с обеих сторон рта.

Я подняла руку, останавливая ее.

— Я уже делала это.

— У вас уже брали образцы ДНК?

— Нет. — Настала мой черед улыбнуться. — Мне самой приходилось делать то, что вы делаете сейчас. — На лице у нее опять абсолютно ничего не отразилось, только на сей раз мне было абсолютно начхать, поверила она мне или нет. — Так что можете особо не переживать. В смысле, да, в данный момент я по уши накачана лекарствами, так что малость в растрепанных чувствах, но вряд ли стану вас кусать.

Это оказался тот самый детектив, с которым я уже общалась возле мужского туалета в ту ночь, когда все это произошло. Ну, вернее, в ранние часы следующего дня, если вы желаете совсем уж полной точности. Гопник в очках. Он сидел за письменным столом в костюме и при галстуке. За тем же столом, за которым сидела судьиха, когда я была здесь на последней комиссии по переосвидетельствованию.

— Я — детектив-констебль Стив Седдон, — представился он.

Я подалась вперед, чтобы изучить бейджик, висящий на шнурке у него на шее.

— А я Алиса Армитейдж. Лис.

— Я в курсе. — Он открыл чистую страницу в лежащем перед ним блокноте и принялся что-то записывать.

Ему предоставили список всех пациентов, естественно, и наверняка именно этим его осведомленность и объяснялась, но, сидя там, я предпочла бы думать, что кто-то уже рассказал ему обо мне. Как коллеге про коллегу. Слухом земля полнится, и в Мете всегда найдется какое-нибудь трепло, на которое можно положиться в плане распространения подобной информации.

— Я тоже детектив-констебль, — сообщила я. Наклонилась над столом и повернулась посмотреть на дождь, струящийся по маленькому окошку. — Убойный отдел Восточного округа.

Он даже не поднял взгляд от блокнота.

— Очень хорошо.

Наверняка можете представить, как разозлила меня реакция детектива-констебля Седдона — вернее, ее полное отсутствие. Как будто я сказала ему, что я — Бритни Спирс. С равным успехом на моем месте могла оказаться Лю-Косячок, рассуждающая об инверсионных следах. Наконец он оторвал взгляд от блокнота и глубоко вздохнул, а на лице его появился намек на улыбку, давая мне знать, что он это понял, и мне сразу стало видно, что на самом-то деле ему жутко не хочется торчать здесь. Что он считает, что снимать показания с кучки каких-то психов — лишь бесполезная трата времени.

Трудно было его в этом винить, впрочем.

— Мисс Армитейдж… как вы уже наверняка догадались, мы здесь сегодня для того, чтобы собрать как можно больше информации о том, что могло произойти в вечер смерти мистера Конноли. Тем субботним вечером, помните? Два дня тому назад.

Вот и фамилия Кевина выяснилась — Конноли.

— Может, просто начнем с того, что вы расскажете мне все, что считаете важным? Все, что вы могли видеть или слышать, и что, по вашему мнению, может оказаться полезным.

Ничего не ответив, я опять повернулась к окну. Я собиралась заставить Стива немного попотеть — посмотреть, из какого он теста.

— Естественно, я видела целую кучу народу, — начала я. — Сотрудников отделения, других пациентов… Все мотались туда-сюда.

— Тогда позвольте мне быть более конкретным. Как насчет половины девятого? Нам известно, что мистер Конноли рано ушел спать, сразу после ужина, так что…

Я призадумалась, но не над этим вопросом. Даже последнему тупице было бы ясно, что они так до сих пор и не сумели определить точное время смерти.

— Я не видела ничего подозрительного, — ответила я.

— Никто не болтался возле комнаты мистера Конноли?

— Нет.

Он что-то нацарапал в блокноте, но я не сумела разобрать, что именно.

— А то, что вы сами тогда делали, можете припомнить?

— Смотрела телевизор до десяти вечера, — сказала я. — Со мной была куча другого народу, так что это легко проверить. Показывали «Катастрофу»[33] и еще какую-то фигню с Антом и Деком[34]. После этого немного посидела в столовой с Шоном и Тони, мы просто болтали. И мы все еще были там, когда обнаружили тело.

Седдон черкнул еще пару строк.

— Спасибо.

— Его зарезали?

Он поднял взгляд, отложил ручку.

— Самый простой способ, я бы подумала. Как говорится, без шума и пыли.

Детектив снял очки.

— Боюсь, что на данном этапе я не вправе раскрывать детали, которые…

Я воздела вверх руки, показывая ему, что все прекрасно понимаю, хотя при общении с коллегой он мог бы и не столь упираться в служебные инструкции. На его месте я была бы только рада держать сотоварища-копа в курсе дела. Откинувшись на стуле, я объяснила ему, почему нож представляется мне самым очевидным орудием убийства, и дала ему знать, насколько легко и просто пронести в отделение любой предмет чуть поменьше новорожденного слоненка. Сказала ему, что если они ищут орудие убийства — а почему бы им его и не искать? — то им следует расширить круг поисков вплоть до больничной территории за стенами отделения, поскольку некоторым пациентам дозволены прогулки без сопровождения, и они ходят и выходят практически когда захотят.

После этого немного выждала.

Я была в футболке и заметила, как Седдон рассматривает шрамы у меня на руках.

— Я уже вам ответил. — Он опять нацепил очки и перевернул страницу, открывая чистую и готовясь принять следующего свидетеля.

— Была драка, — наконец сообщила я. — Вам никто не рассказывал? Довольно серьезная, и Кевин оказался в самой гуще. Вообще-то это я ее и прекратила.

— Когда это было?

— В среду. За три дня до того, как убили Кевина.

Мне было видно, что ему не понравилось, как я это преподнесла, но он явно заинтересовался.

— Ну, вообще-то участвовала целая куча народу, но в основном это были Кевин и Тони. Не знаю, разговаривали ли вы уже с Тони…

Седдон заглянул в свой список.

— Имеется в виду Энтони Левис?

— Угу. Иногда он малость… неуравновешенный, понимаете?

— А из-за чего была драка?

Я уже слышала несколько противоречащих друг другу историй и не была убеждена, что к случившемуся не имеет самого непосредственного отношения Лорен, но как минимум одна версия событий заключалась в том, что Кевин сказал что-то, что разозлило Тони. Что-то про Тварь, скорее всего. Так что эту версию я и выдала Седдону, поскольку подумала, что ему следует знать.

Он поблагодарил меня, что было крайне любезно с его стороны. Сказал, что я очень помогла следствию.

— Это самое меньшее, что я могу сделать, — отозвалась я. — В смысле, я в курсе, как все это происходит. Ждешь результатов вскрытия, всего того, чего там накопают ребята из криминалистической лаборатории… И остаются еще камеры видеонаблюдения, насколько я понимаю.

— Да, конечно. — Он уже закончил со мной, это мне было понятно. — Мы, разумеется, обязательно просмотрим записи с камер в отделении. Так что…

Есть! Отсутствие у него энтузиазма списывалось отнюдь не только на тот факт, что ему приходилось зря терять время, опрашивая кучу ненормальных из дурки. В нашем отделении камеры почти что повсюду, и да, имеется парочка слепых зон, но одна из камер дает превосходную картинку мужского коридора. Так что он сидел здесь, разговаривая со мной через губу и думая развязаться со всем этим делом до конца дня.

Помните, как я говорила насчет того, что ничего не бывает просто? Насчет того, что надо думать наперед?

— Ну что ж, удачи вам в этом деле, — сказала я.

Седдон посмотрел на меня.

— В каком это смысле?

— Ну, полагаю, еще никто не рассказывал вам про Грэма. — Я увидела, как он опять заглядывает в список. — Про… проблемы Грэма с тем, что за ним постоянно наблюдают.

Еще один взгляд в окно, поскольку лично мне спешить было некуда. Я была уже основательно заведена, и мне это нравилось.

— И про то, что Грэм любит делать с объедками.

За одним-двумя исключениями персонал в отделении «Флит» вполне достойный.

Поймите меня правильно: время от времени я с кем-нибудь из них все-таки цапаюсь, но в общем и целом люди это неплохие. Бо́льшую часть времени они просто выполняют свою работу, и их вполне можно понять. Они дают тебе лекарства, проводят контрольные беседы… Следят за результатами твоих анализов и поведением на терапевтических занятиях, решают, не надо ли пересмотреть твой статус наблюдения… Да, мне не раз доводилось вести с ними беседы по душам, когда мы делились друг с другом кое-какими личными секретами, перемывали косточки своим партнерам, детишкам и чему угодно, но я все равно не могу назвать кого-то из них… своими друзьями. В конце дня они даже на обычных приятелей не тянут, и неважно, как хорошо ты с ними ладишь. Непросто сформировать такого рода отношения, какими бы чудесными они ни были людьми, поскольку никогда не знаешь, когда один из них будет крепко держать тебя, а другой втыкать иглу тебе в жопу.

Или когда ты сама размахнешься, чтобы врезать кому-то из них.

По-моему, сейчас самое время как следует познакомить вас с мужчинами и женщинами, ответственными за мое лечение, но я опять решила, так сказать, внести в свое повествование свежую струю. Кому интересен очередной список, так ведь? После восхитительного душевного подъема от общения с детективом-констеблем Седдоном остальная часть того понедельника оказалась предсказуемо непримечательной, так что, слоняясь без дела, я решила немного развлечься, представляя сотрудников отделенческого медперсонала в несколько… иных ролях. Пока я как обычно общалась с ними возле окошка для выдачи лекарств, или в столовой, или просто болтала с ними в коридорах, мне постепенно закралась в голову одна мысль, не такая уж и дикая по сравнению с тем, что ежедневно творится в головах прочих моих товарищей по несчастью, — а именно, представить вам наших врачей и санитаров в качестве участников серии беспощадных, до последнего издыхания боев без правил. Надеюсь, вы меня поймете: когда тут никого не убивают, в этом месте можно реально сдохнуть со скуки.

К тому же мне уже доводилось представлять себе куда как более дикие вещи.

Так что вообразите себе толпу, жаждущую крови, спускающийся с небес микрофон, когда представляют бойцов, и меня в искрящемся бикини, обходящую ринг между раундами. Хотя, если как следует подумать, лучше не представляйте себе этого, если хотите удержать свой обед в желудке…

Для вашего сведения: я не стала заморачиваться с тем, чтобы давать прозвища и этим людям, поскольку их фамилии написаны у них на бейджах, примерно как в свое время на том, что был прицеплен к моему защитному жилету, способному противостоять удару ножа. А что же касается должностей… Ну врачи есть врачи, тут все понятно, но я до сих пор не могу до конца понять разницы между медбратом и санитаром — ну, или между медсестрой и санитаркой, раз уж на то пошло. В смысле, чисто теоретически санитары — это медперсонал самого низшего звена, поскольку у них ниже квалификация, и вся грязная работа вроде бы должна доставаться им, но бо́льшую часть времени здесь это вроде не имеет абсолютно никакого значения и все просто трудятся на равных, не стыдясь замарать руки вне зависимости от своего официального круга обязанностей. Полагаю, что когда единственное, в чем нет недостатка, — это пациенты, всем приходится впрягаться по полной. В общем, мы тут во все эти тонкости не вдаемся и именуем весь младший медперсонал санитарами, против чего сами сотрудники отделения, похоже, ничуть не возражают.

Ладно… Готовы к предстоящему мочилову? Тогда поехали!

Доктор Бакши — психиатр-консультант, так что она здесь самая большая шишка. Зовут ее Асма, или, может, Аша, и, насколько я понимаю, она откуда-то из Индии. Очень добра ко мне — всегда готова утешить и поддержать в трудную минуту. Говорит, что нет никаких причин сомневаться в том, что я опять обрету здравый рассудок, но мне все-таки надо быть поаккуратней со своим психозом, поскольку любой прием наркотиков может опять его вызвать. Это, по ее словам, все равно как вскрыть запечатанную бутылку, а стоит джинна выпустить из бутылки… короче, смысл примерно такой. Всякие страсти, но только если ты веришь, что и вправду всерьез повредился умом, для начала. Я не хочу сказать, что всегда веду себя так, как вы в общем и целом сочли бы нормальным, но ведь и у серого есть оттенки, согласны? Равно как и у помутнения в мозгах.

Она не использует в своих речах слишком много заумной медицинской белиберды и прекрасно умеет слушать — полагаю, это хорошее качество при ее работе, — но я определенно не хотела бы поцапаться с ней, поскольку в ее власти и как поскорее отправить меня домой, так и значительно усложнить мне жизнь. А еще она тот сотрудник отделения, с которым я стараюсь особо не хитрить — пусть даже иногда просто не могу удержаться, — поскольку знаю, что она тут единственная башковитее меня.

Бакши чуток постарше остальных, и она не представляется мне особо серьезным бойцом, так что ради соблюдения принципов честной игры дам-ка ей в пару еще кого-нибудь, чтобы уравнять шансы — пускай бьются двое на одного. Лучше всего кого-нибудь из санитарок, и выбор в данном случае довольно очевиден.

Дебби — типичная шотландка, шотландка до самых кончиков своих огненно-рыжих волос, но, что более важно, тетка это реально крупная. Не такая крупная, как Лорен, но типа как может запросто выжать над собой Бакши, если понадобится. Или меня, раз уж на то пошло. Если между пациентами женского пола начинается какая-то терка, то явится тушить ее, скорее всего, Дебби. Вообще-то и большинство мужиков здесь больше боятся Дебби, чем кого-то из санитаров мужского пола, даже гориллоподобный Тони, который до сих пор не убежден, что она и не есть Тварь, и всегда обходит ее стороной. Женщина она громогласная, грубая и за словом в карман не лазит.

Это одна из причин того, почему мне тогда подумалось, что в комнате Кевина после убийства должно было твориться натуральное хоррор-шоу. Не забывайте, нашла-то его именно Дебби, и она была перепугана до усрачки. Бомбой вылетела в коридор, словно наткнулась там на последствия техасской резни бензопилой[35].

Теперь-то, ясен пень, я уже знаю, что и как там было на самом деле…

Ставлю Дебби и Бакши против Джорджа, тоже одного из санитаров. Это «добрый великан» отделения, и да — я говорю это слегка саркастически. Не хочу сказать, что он груб, когда не видит в этом нужды, но скажем так: Джордж хорошо сознает, что парень он крупный. Всегда сдерживается, но обычно с таким видом, будто ничто не доставит ему большего удовольствия, чем если Ильяс или Тони попробуют на него наехать. У него ярко выраженный пролетарский выговор, вроде как северо-восточный, и, само собой, болеет он за «Ньюкасл»[36], на что я ему при каждом удобном случае призрачно намекаю. Поскольку сказать ему это прямо — это практически открытым текстом объявить, что он еще более чиканутый, чем все мы тут, вместе взятые.

Как-то раз он признался мне, что хотел стать полицейским, но его не взяли, отчего я призадумалась, уж не отчебучил ли он что-нибудь по молодости. Это я к тому, что в нынешние-то времена в полицию берут даже самых долбанутых.

Итак, первый бой — Бакши и Дебби против Джорджа. Результат: даже с учетом двоих на одного, и невзирая на тот факт, что Дебби наверняка будет использовать всякие грязные приемчики, Джордж тут однозначный победитель — вырубает обеих в течение первых же тридцати секунд. Быстро и жестко.

Правда, думаю, что матч между двумя санитарками отделения окажется куда более зрелищным для публики и явно продлится дольше. Малайка — из Индии, как и доктор Бакши, только с сильным бирмингемским акцентом. «Острые козырьки»[37] в чистом виде — вот кто такая Малайка, хоть и с более стильной прической (подкрашенные в рыжий цвет прядки выглядят реально круто) и без припрятанных в ней бритвенных лезвий. Поверьте мне, слабаков и мямлей тут не держат, но из всего младшего персонала она определенно не самая строгая. Если ты смотришь что-нибудь по телику, она, скорее всего, даст тебе еще минут десять после того срока, когда тебе полагается уже лежать в постели, а если тебе разрешены прогулки с сопровождением и она выводит тебя на улицу, чтобы выкурить сигаретку, то не станет затаскивать обратно, едва ты только затушишь окурок. Она и сама курильщица, так что всегда только рада составить тебе компанию.

Малайка довольно тесно общается с Джорджем, они вечно шушукаются по углам, и поначалу я даже думала, что между ними что-то есть. А потом вдруг выяснила, что она лесбиянка — вообще-то сам Джордж мне об этом и сообщил, — так что позволила своему чрезмерно пышному воображению буйно цвести в других направлениях. Вообще-то забавно сочинять всякие истории про персонал — представлять, какой жизнью они могли бы жить вне работы и какими невероятными вещами заниматься. Вроде того, что Малайка была довольно строгого воспитания и, может, даже была вынуждена вступить в формальный брак, из которого в итоге выбралась, и, сорвавшись с цепи, пустилась во все тяжкие. Едва домой с работы, так сразу же дэт-метал[38], кокс и все такое. Вообще-то могу сказать, что тетка она и вправду заводная и вспыльчивая — слышала как-то, как она о чем-то спорит с Дебби.

Мне уже самой интересно, насколько Малайка преуспеет, оказавшись на арене нос к носу с «Польской Молотилкой»[39]…

Миа наверняка понравится публике. У нее светлые волосы пиками, очаровательный акцент, и она красивая, но, если честно, немножко «черная дыра» в личном плане. Ни с кем особо не общается — под чем я понимаю, что Миа никогда не вписывается во всякие задушевные беседы и не рассказывает тебе, что представляет собой ее жизнь за пределами отделения «Флит». Наверняка считает себя умнее всех, поскольку некоторые из ее коллег, которые позволили себе кое о чем проболтаться, впоследствии за это поплатились. Хотя вряд ли она понимает, что в итоге нам приходится все это просто выдумывать, как я поступила с Малайкой. Так что Миа… сразу представляется мне той теткой в БДСМ-игрищах, которая обожает лупить своих партнеров плеткой, и это не так уж далеко от истины, как вы можете подумать. Иногда я ловлю ее на том, что она пристально смотрит на других пациентов, когда не знает, что за ней наблюдают, и раз или два я замечала на ее смазливом личике натурально жестокое выражение.

Малайка против Миа. Результат: предсказать гораздо труднее, тем более что Миа тут во многом «темная лошадка», но чутье подсказывает мне, что Малайка в итоге одолеет.

Финальный бой тоже из тех, что пройдет почти на равных, пусть даже и по схеме «мужчина против женщины».

Маркус — самый главный у местного младшего медперсонала, так что он тут еще и нечто вроде сестры-хозяйки, если такое можно сказать про мужика. Очень высокий и жилистый, вроде как из Нигерии, по-моему, поскольку он как-то сказал мне, что родился в Лагосе. Это ведь в Нигерии, верно? Думаю, что определение «уравновешенный» подходит к нему лучше всего. Я всего лишь раз видела, как Маркус вышел из себя — с Лорен, тут ничего удивительного, — но и улыбки от него тоже особо не дождешься. Вообще-то, стоит об этом подумать, так, чувство юмора у него вроде как отсутствует напрочь. Всяких дел у него по горло, в отделении регулярно что-нибудь происходит, но он явно хорошо со всем этим справляется, иначе бы его не поставили старшим. Да и весь остальной персонал вроде его любит, во всяком случае.

Говорит он очень медленно, словно тщательно выбирая слова, и на превосходном английском, прямо как диктор в телевизоре, хотя время от времени слегка заикается, давая некоторым из пациентов прекрасный повод повеселиться над этим. Некоторые люди просто обожают проявлять жестокость — поименно называть не буду, — хотя другие вроде бы совершенно искренне находят это смешным, поскольку просто не знают границ. Ну, знаете: «Внимание, к нам идет Мы-мы-маркус!», всё в таком духе. Лорен всегда ухитряется раскопать подходящую песенку, чтобы попробовать завести его. Обычно что-нибудь из Элтона Джона или Дэвида Боуи, это ее любимые.

«Пе-пе-пе-пе-перемен…»

«Бе-бе-бе-бенни и „Джетс“…»[40]

Ха-ха-ха. Тупая сы-сы-сука…

Точно не знаю, из какой части Африки Феми, но, в отличие от Маркуса, акцент у нее явственный. Маленькая, но сильнее, чем выглядит (по-моему, все медсестры и санитарки такие), и у нее отлично получается доставать некоторых пациентов из их раковин, в которых те по той или иной причине решили спрятаться. Она рассказывает им про своих детишек, травит ужасные анекдоты, а иногда даже подпевает Лорен — хотя это, на мой взгляд, уже перебор.

Правда, она тоже из тех, у кого быстро перегорают пробки, но я наблюдала такое только с другими ее коллегами. Вообще-то не думаю, что Феми особая любительница конфронтаций, поскольку как-то раз я застала ее плачущей в туалете после разговора на повышенных тонах с кем-то. Она не терпит никаких оскорблений и унижений — в смысле, она не какая-то там размазня или что-то в этом роде, но именно к Феми пациенты идут, когда хотят попросить о каком-то одолжении, или надо переговорить с доктором Бакши, или еще чего.

Я уже успела сказать, что она маленькая? Так вот: не просто маленькая, а реально крошечная и худенькая, непонятно, в чем душа держится — по-моему, вся ее одежда запросто подойдет десятилетнем ребенку, — так что иногда я гадаю, не было ли у нее раньше и у самой проблем с пищевым поведением, поскольку она вечно клюет лишь какие-то зернышки из пластикового контейнера. Вообще-то целая куча людей, работающих в области психиатрии, и сами некогда были пациентами, так что это меня ничуть не удивило бы. Бывшие воры тоже иногда подаются в сыщики, такое бывает. Самое смешное, что единственный человек, на которого Феми хотя бы отдаленно выпускает колючки, — это Донна, так что, наверное, ее напрягает иметь дело с теми, у кого такие же проблемы, что и у нее. Однажды она устроила Донне основательную выволочку за что-то не помню что, и с тех пор Донна называет ее Феми-Фашистка — что было бы довольно стильным псевдонимом для боев без правил, стоит об этом подумать.

Маркус против Феми. Результат: спорный, но лично я в этом бою поставила бы на Феми. Не уверена, что Маркус отличается такими уж «ух как» бойцовскими качествами, и, думаю, Феми вполне может за себя постоять, если понадобится.

Итак, вот вкратце и все основные факты про мужчин и женщин, которые заботятся о нас, — пусть, может, и малость творчески приукрашенные, но вы уловили суть. Раскрываю карты: тут я наверняка должна упомянуть, что один из вышеупомянутых медработников, шагнувших на мой воображаемый ринг боев без правил, почти наверняка подверг меня сексуальному насилию. Согласна, что «почти наверняка» звучит несколько расплывчато, но я в этом практически уверена, даже принимая во внимание мои проблемы с памятью и лекарствами. Я не собираюсь говорить, кто именно, потому как на самом-то деле особо не хочу про все это вспоминать, но если этот человек проделал это со мной, то можете не сомневаться: нечто подобное не раз проделывалось и с остальными.

Лю-Косячок рассказывала мне, что как-то раз с ней произошло то же самое, в какой-то другой больнице. Она подала жалобу, но ее лишь обозвали истеричкой и посоветовали не ломать комедию.

— Лучше не высовывайся, — сказала мне тогда Люси, горько всхлипывая. — Не поднимай волну!

Ясен пень, как сотрудник полиции, я хочу, чтобы люди, которые творят подобные вещи, хорошенько усекли, чем все это для них кончится, поскольку это моя работа, но также знаю, что при нынешнем положении дел — при нынешнем положении моих дел и при том, где я сейчас нахожусь, — мне нужно держаться подальше от неприятностей. Поверьте, мне это как ножом по горлу, но теперь, когда я вляпалась в самую гущу дела об убийстве, мне уже чуть проще мириться с реальностью.

Часы посещений больных родственниками и друзьями тут довольно свободные, только вот какой-то специальной зоны для этих целей не предусмотрено. Приходится искать какой-нибудь тихий уголок в любом подходящем месте, чтобы пообщаться с глазу на глаз, так что сразу перед обедом мы с Тимом Бэнксом устроились на свободных стульях в музыкальной комнате. Там уже расположилась Джамиля, читая журнал и явно подслушивая, так что я пару минут сверлила ее многозначительным взглядом, пока она наконец не свалила. Но стоило ей оставить нас наедине, как появилась Лорен, которая просунула голову в дверь и поинтересовалась у Бэнкси, не желает ли он послушать одну хорошую песенку.

Тим сказал, что занят.

Она сказала ему, что песенка реально хорошая.

Он ответил ей, что, может, в другой раз.

Лорен объявила ему, что он мудак, и захлопнула дверь.

— Просто замечательно… — Тим посмотрел на меня. — Ну так как ты, Лис?

Тим, наверное, единственный, кто посещает меня более или менее регулярно. Пару раз заглядывали мама с папой, но обычно это означает для них необходимость переночевать в каком-нибудь отеле, и особого удовольствия их визиты мне не доставляют, поскольку у них всегда слишком уж кислый вид. Как-то раз приходила Софи, что было чудесно, но ее слегка напугал Тони (помните происшествие с открыткой?), так что не думаю, что она горит желанием появиться тут еще раз. Общаемся с ней при помощи эсэмэсок и через «Вотсап», что тоже неплохо. Софи рассказывает мне, какая зануда эта ее новая соседка по квартире, Камилла, и как с ней скучно — пусть даже, судя по всему, девица эта куда более аккуратная, чем я.

Жить со мной было как угодно, но только не скучно, на скуку никто до сих пор не жаловался.

Хотя Бэнкси — просто супер. Он все понимает. Да, меня бесит, что больше никто с работы так и не удосужился меня проведать — все эти люди, которых я считала друзьями, — но я уже с этим смирилась. Я ведь для них уже отрезанный ломоть, что тут поделаешь?

Я ответила Бэнкси, что все у меня хорошо. Он сказал, что я неплохо выгляжу.

— Относительно неплохо, ты хотел сказать? — Я улыбнулась, прекрасно понимая, что выгляжу так, что краше в гроб кладут.

— Во всяком случае, лучше, чем в прошлый раз, — уточнил он. — Румянец вон на щеках…

— Ладно, тогда давай выкладывай.

— Не гони. — Тим залез в карман и вытащил блокнот. Боже ты мой, он все записал! Как я уже говорила, он из тех, на кого я всегда могу положиться.

Чертовски грамотный коп, этот наш Бэнкси.

И вдобавок, он был лучшим другом Джонно.

Я позвонила ему два дня назад, в воскресенье вечером, после того, как пообщалась с Седдоном. Ввела его в курс дела, попросила кое-что выяснить и уточнила, когда именно он придет меня навестить. Как я уже упоминала, над этим делом работал не наш отдел, но я знала, что Бэнкси сможет порасспрошать народ и попросить о кое-каких одолжениях. Не сомневалась, что он сумеет хоть что-нибудь раскопать.

— Ну давай уже, не томи!

Тим уже перелистывал страницы блокнота.

— Не помню, когда в последний раз видел тебя такой энергичной и заведенной, — заметил он.

— Убийства всегда меня заводят, — ответила я. — Вдобавок, в последнее время я была паинькой и мне урезали дозу регулятора настроения.

Бэнкси наконец обнаружил нужную страницу.

— В общем, касательно основного вопроса ты оказалась права. Теперь это действительно расследование убийства.

— Класс! — Кроме нас двоих, в музыкальной комнате никого не было, так что я не стала скрывать своего восторга. — Я, блин, знала!

— Хотя действовали не холодным оружием. Тут ты малость поспешила с выводами.

Я замерла в ожидании.

— Причина смерти — асфиксия. Короче, жертву задушили. Скорее всего, подушкой.

Я поразмыслила над услышанным. Кевин не был каким-то там задохликом, но особо мощным телосложением не отличался и уже практически засыпáл, обдолбанный лекарствами, которые принял сразу после ужина. Прижать ему к лицу подушку было бы несложно, и много времени это не заняло бы.

— Ну, а время смерти?

— С этим малость посложнее, — ответил Бэнкси. — Патологоанатом считает, что это произошло где-то от девяти часов вечера до половины одиннадцатого.

— Какой конкретно патологоанатом?

— Этот чудик из Хорнси[41]. Который весь в наколках и в пирсинге.

— Ясно. — Лично я с этим мужиком не общалась, но у нас многие про него наслышаны.

— А теперь они думают, что могут сузить временной промежуток, потому как уже известно, что терпила залег в постель довольно рано, сразу после половины девятого, а также что санитарка, которая делала обход…

— Дебби.

— Ну да, Дебби… Так вот, она заглядывала к нему в половине десятого, и он спокойно спал. Они запросили ее карты наблюдений, или как там это у них называется, и на записи с камеры видно, как она входит и выходит. Так что теперь они думают… Так, ща… «В данный момент мы ищем того, кто убил его, незаметно пробравшись в комнату где-то между этим временем и следующим обходом этой Дебби после половины одиннадцатого, когда она обнаружила труп».

— Крику тут было!..

— Все уже думали, что дело ясное, поскольку убийца должен был нарисоваться на записи с камеры в коридоре, но, видать, на тот момент в системе видеонаблюдения произошла какая-то техническая неполадка. Так что… — Увидев, как я ухмыляюсь, он примолк.

— Не совсем техническая, — уточнила я и изложила ему то же самое, что и вчера Седдону.

Помимо патологического страха оказаться вторым в очереди за чем угодно, объяснила я, у Грэма — который проходит у меня под кличкой Ждун, — есть еще один бзик: насчет того, что за ним постоянно наблюдают.

— Обычно он проделывает это сразу после еды, — сообщила я. — При помощи того, что осталось на тарелке. Залезает на стул и размазывает объедки по объективам камер: овсянку, пудинг — короче, все, что оказалось под рукой. Но больше всего любит картофельное пюре, он до него сам не свой. Зацепляет полную пригоршню… шлеп! И камере каюк.

Бэнкси это явно ужаснуло.

— И что, никто не может ему помешать?

— О, они пытаются! Всегда дают ему серьезную взбучку, помещают под наблюдение «в пределах поля зрения» или даже «в пределах непосредственной досягаемости», но это каждый раз ненадолго. После этого, конечно, тоже стараются за ним присматривать, но Ждун — парень верткий. Со временем он нашел способ использовать вместо стула тележку или наловчился просто залезать кому-нибудь на плечи, причем старается заляпать как можно больше камер, прежде чем его поймают. Поначалу к этому относились чертовски серьезно, старались сразу же очистить камеры. А потом все понемногу привыкли, и персоналу просто влом сразу кидаться приводить все в порядок. Маркус говорит, что это вопрос техники безопасности, когда санитарам приходится залезать на что попало с ведром и тряпкой, так что теперь они предпочитают дожидаться кого-нибудь из больничных уборщиков со стремянкой — типа, это их работа. Ясень пень, это для них шило в жопе, но ситуация забавная.

— Только не когда ты проводишь подобное расследование, — заметил Бэнкси. — Согласно тайм-коду на записи, камера в мужском коридоре вырубилась почти сразу после половины десятого и… очистили ее прямо перед тем, как был обнаружен труп. Так что да, есть мнение, что убийство совершено где-то в пределах этого часа, но при этом весь этот час камера ничего не показывала.

— Ну и мудак же этот Грэм… — Я покачала головой.

— Точно мудак.

— Как раз закончился ужин, — сказала я. — Это когда кухонный персонал убирает со столов, а народ только начинает потихоньку рассасываться. В это время всегда толкучка.

— И кое-что еще. — Бэнкси уже опять заглядывал в свой блокнот. — В комнате жертвы обнаружены наркотики. В довольно серьезном количестве.

— Какого рода наркотики?

— Подробностей не знаю, но… Похоже, что таблетки. Какие-то рецептурные препараты, судя по всему.

— Господи…

— Это пока всё. — Он захлопнул блокнот. — Поверь мне, мне пришлось всерьез выкрутить кое-кому руки, чтоб хотя бы это надыбать.

Я сказала ему, что крайне это ценю и что попробую больше не напрягать его такими вопросами.

— Хотя полностью обещать не могу, естественно.

— Естественно, — отозвался он. А потом, когда уже встал, вдруг неловко замялся. — Послушай, Лис, только не откусывай мне башку, но я далеко не убежден, что нечто подобное тебе сейчас требуется. Что это пойдет тебе на пользу.

— Шутишь? Это как раз то, что мне сейчас нужно!

— В смысле, не стоит ли тебе сейчас…

— Что? Остыть? Поваляться в кроватке? Почитать какую-нибудь хорошую книжку?

— Сама знаешь, что я хочу сказать, Лис… Ладно, не хочу опять по этому поводу дискутировать, но ты сама ведь вроде в курсе, что не совсем здорова. Это-то ты можешь признать?

— Ты классный мужик, Бэнкси. — Направившись к дверям, я дождалась, когда он последует за мной. — Но ты не мой папа.

Через минуту, когда мы стояли у внутренней двери тамбура, дожидаясь, пока кто-нибудь его выпустит, Тим вдруг произнес:

— Я тут Мэг как-то вечером видел.

Как будто это только что пришло ему в голову.

— Ладно. — Я почувствовала, как что-то дрогнуло у меня внутри, и постаралась не выдать это голосом. — Ну и как она?

Мэгги была подружкой Джонно.

На пятом месяце беременности, когда он погиб.

И на этом же пятом месяце потерявшей ребенка.

— Да вроде все ничего, — отозвался Бэнкси. — Про тебя спрашивала.

Все это было совсем некстати, и я лишь обрадовалась, увидев подходящую к нам с ключами Миа.

— Вы уже всё? — спросила она, несколько более бодрым голосом, чем обычно.

— Ну да, всё, — ответила я.

Перед тем, как шагнуть в тамбур, Бэнкси крепко обнял меня, и когда они с Миа оказались внутри, я прижала ладонь к окошку двери и поцеловала стекло, делая вид, будто рыдаю навзрыд — словно мы любовники, прощающиеся навсегда, или типа того.

Это его рассмешило, и он ободряюще поднял вверх два пальца.

Как только Бэнкси вышел с другой стороны, я посмотрела на часы и поспешила к себе в комнату, чтобы кое-кому позвонить. Это меня немного успокоило — сознание того, что скоро я малость приведу себя в порядок. А потом отправилась на ужин.

Это был самый обычный обход, вот и всё. Вполне рутинное дело в ходе следствия по делу о преступлении сексуального характера, когда нужно пообщаться со всеми местными насильниками и приставалами, имеющимися в базе данных. Хотя ни одна подобная история из серии «полицейских страшилок» никогда не начинается со слов «мы шли по следу кровожадного серийного убийцы, вооруженного бензопилой», поскольку в таком случае всегда знаешь, как все может обернуться.

Практически ничто не застанет тебя врасплох.

Всегда нужно заглядывать вперед. Я ведь это уже вроде говорила, верно? Стараться быть готовым к любым непредвиденностям, но никакие приготовления, должная осмотрительность или просто здравый смысл не помогут, когда жизнь вдруг просто повернется и со словами: «Ну не повезло, дружок!» — харкнет тебе прямо в физиономию.

Когда мир опрокинется вверх ногами.

Превратит тебя в кого-то еще.

Того, кого мы с Джонно разыскивали тем утром, не было дома, но его сосед по квартире вроде как был только рад впустить нас и ответить на несколько вопросов. Это была квартира над магазином электротоваров в Майл-Энде, и с лестничной площадки она выглядела довольно прилично. Приличнее, чем мы ожидали, по крайней мере. Не какая-то там грязная дыра, которых мы за предыдущие пару дней навидались предостаточно.

Ну да, я сразу углядела, что этот мужик чем-то обдолбан, так что мы с Джонно моментально переглянулись. «Справимся?» Помню, что вроде как закатила глаза, или подняла брови, или еще чего, и он понял, что это значит. Типа, да это же просто обычный торчок или ширяла, который наверняка и двух слов связать не сможет, так что давай поскорей со всем этим развяжемся и разыщем поблизости какую-нибудь забегаловку, чтобы наконец перекусить.

Я уже говорила: у меня было чувство, что волноваться нам не о чем и что все пройдет пучком, но, если честно, это было не совсем так. Скорее, у меня не было чувства, что волноваться как раз стоит.

Должно было быть, но не было.

Я спросила у этого мужика, спокойно и вежливо, не возражает ли он, если я по-быстрому осмотрюсь в квартире, а Джонно тем временем присядет с ним на диванчик и задаст несколько вопросов касательно его отсутствующего приятеля. Мужик — худой как палка, малость какой-то скользкий, что и неудивительно — ответил, что ничуть не возражает, но лучше бы нам пошевеливаться, поскольку ему скоро уходить на какую-то встречу.

Мы с Джонно опять переглянулись. Дилер, скорее всего.

Я прошла в спальню того человека, которого мы разыскивали, и начала осмотр. Надела нитриловые перчатки, выдвинула несколько ящиков, заглянула в шкаф и под кровать. Привычное дело, но никогда не знаешь, на что можешь наткнуться, так что я действовала осторожно, как и всегда.

Из гостиной до меня доносился голос Джонно.

«Вы знаете, где сейчас может быть ваш сосед? Знаете, когда он вернется? Вы, случайно, не в курсе, где он находился вечером четыре дня назад?..»

Похоже, что ловить нам тут было особо нечего.

Едва подняв матрас, я сразу увидела несколько DVD-дисков, примотанных к раме кровати матерчатой изолентой, и только потянулась к одному из них, как услышала крики того мужика. Не помню, что конкретно он орал, и, вообще-то, если сейчас подумать, это был просто крик. Хриплый и пронзительный, словно от боли.

Метнувшись в гостиную, я увидела, как они борются на диване, и когда Джонно поднял голову и крикнул мне, чтобы вызывала подкрепление, я бросилась ему на помощь. И вот тут-то этот мужик ударил его.

То есть тогда я подумала, что это был просто удар кулаком.

И лишь когда этот тип, шатаясь, поднялся с дивана и бросил на пол монтажный резак, я и увидела, что произошло.

Кровь на выдвинутом скошенном лезвии.

Кровь, толчками выбивающаяся между пальцев Джонно и брызгающая на ковер.

Рисунок на нем — эти мерзкие сине-зеленые завитки — иногда по-прежнему оказывается у меня перед глазами, стоит мне их прикрыть.

Все остальное малость смешалось у меня в голове, если честно, — словно прошло всего каких-то несколько секунд и при этом целая вечность. Мужик что-то бурчал и целеустремленно двигался к выходу, словно ничего такого не произошло и его уже достало, что мы его так надолго задерживаем. Я пыталась нащупать тангенту рации и при этом крепко прижимала руки к шее Джонно. Эти дурацкие перчатки, скользкие от крови, и его рубашка изменили цвет.

Что-то орала насчет «Скорой» и что-то шептала Джонно.

Просила его не двигаться, держаться.

Чувствовала, как его ноги барабанят по ковру под нами, и понимала, что лишь зря трачу время.

Зная, что обоих нас уже нет.

На этом стоп. Все это не для того, чтобы оправдать тот факт, что я делала кое-какие глупости и что до сих пор время от времени их делаю, — просто чтоб вы знали…

Как мы уже установили, «в пределах непосредственного доступа» располагается на самом говенном конце лестницы статусов наблюдения. Статус, который на самом деле означает, что у вас нет никакого статуса вообще, в первую очередь социального. Но для привилегированного меньшинства, для тех немногих избранных, что наглядно продемонстрировали свою благонадежность, в Акте о психическом здоровье от одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года предусмотрено отдельное VIP-приложение, где их ожидает настоящий король всех статусов наблюдения за принудительно госпитализированными гражданами. Я сейчас про тот пятизвездный статус бизнес-класса, который именуется… «право на прогулки без сопровождения»!

Угомонись, мое бьющееся сердце!

Хотя скорее тарахтящее как пулемет, благодаря антипсихотическим препаратам…

Короче говоря, всё ур-ра и супер-р!!!

Может показаться, что пятнадцать минут — это всего ничего, но уж поверьте: ты смакуешь каждую долбаную секундочку из них, потому что ты вне этих сраных стен. Сам. По. Себе. Можешь сколько угодно обонять воздух, который на самом-то деле пахнет как обычный воздух — насколько это вообще-то возможно на северо-западе Лондона, без помех наслаждаться относительно лишенным собачьего дерьма клочком живой зелени, имеющимся на больничной территории… Это то, что тебе, натурально, еще нужно заслужить, и ты должен продемонстрировать ясное понимание того, что если выйдешь за территорию больницы, то на твои поиски в момент отправят полицию, которая быстренько притащит тебя назад, после чего ты можешь распрощаться со всем несопровождаемым на неопределенно долгий срок.

Да-да, ну, конечно же, я все понимаю! Полиция, то-сё… Усекла.

Как я уже сказала Бэнкси пару часов назад, последнее время я была просто-таки образцовой пациенткой. По крайней мере, вела себя гораздо лучше, чем несколько предыдущих недель, это уж точно. Чем заслужила определенную степень доверия, как объявила мне доктор Бакши, и теперь мне, мол, нужно сделать все возможное, чтобы это доверие сохранить.

— Обещаю, — заверила я. — Это много для меня значит.

Джордж выпустил меня через тамбур незадолго до девяти. Глянул на часы и сказал, что мне нужно вернуться ровно в четверть десятого.

— Секундочка в секундочку, — заверила его я.

— Буду ждать, — сказал он.

Для начала я выкурила сигаретку у главного входа в корпус — просто на случай, если Джордж или кто-нибудь еще вдруг спустится вниз проконтролировать меня или следит за мной из окна.

Заодно поразмыслила о наркотиках, которые нашли в комнате Кевина.

Их ему принес кто-то, кто приходил его навестить? «В довольно серьезном количестве», — сказал Бэнкси. Ладно, пронести пузырек-другой — это не вопрос, но более крупные объемы трудно себе представить. Хотя Кевин, должно быть, пытался продавать их кому-то за пределами этих стен, где бы он ими ни разжился. У него определенно имелся рынок сбыта, и у меня было чувство, что он занимался этим еще до того, как попал сюда.

Хотя я так и не смогла придумать какого-нибудь более-менее правдоподобного объяснения тому, как эти наркотики к нему попали.

Стырить упаковку-другую арипипразола[42] с оставленной без присмотра тележки не так-то сложно, но на дверях кладовок с лекарствами — надежные замки, так что раздобыть рецептурные препараты в больших количествах — это надо исхитриться. Да, есть у нас в отделении отдельные неполадки, вроде картофельного пюре на камерах, но насчет лекарств тут реально строго.

Равно как и насчет попыток наложить на себя руки.

Так где же Кевин надыбал наркотики и почему хранил их у себя в комнате?

Я все еще размышляла над этим, быстро шагая к одной хорошо знакомой точке неподалеку от одних из больничных ворот. Билли уже поджидал меня возле мусорных контейнеров на колесиках, играя в какую-то дурацкую игру на своем телефоне.

— Давненько тебя не было, — заметил он.

Я вручила ему двадцатифунтовую банкноту, а он передал мне пакетик. Этого будет более чем достаточно. Плюс он заранее скрутил мне косячок в качестве бесплатного приложения, что было очень внимательно с его стороны.

— У нас там небольшая заморочка, — сказала я.

Сложив купюру, Билли убрал ее в изрядно набитый бумажник и принялся прокручивать сообщения на своем телефоне.

— Что, опять какая-то заморочка?

— Не такая, как в прошлый раз, — ответила я, и он сразу двинулся в сторону главной дороги за воротами.

Ровно в девять пятнадцать я нажала на кнопку звонка и увидела через стекла обеих дверей, как к тамбуру направляется Джордж. Он кивнул и полез за ключами, а я прислонилась головой к стеклу и объявила: «Секундочка в секундочку, старина!», надеясь, что при этом не ору во весь голос и не ухмыляюсь как идиотка, сама того не сознавая.

Сообщила Джорджу, что собираюсь сегодня лечь пораньше, и подмигнула Донне, маршируя прямиком к своей комнате.

— Приятных снов, детка! — крикнул мне вслед Джордж.

Хотя всё он учуял, а как же иначе?

Ровно через десять минут они с Маркусом постучались в мою дверь, и не сильно-то много я могла с этим поделать. Пока они выворачивали мою комнату наизнанку, я несколько минут стояла за дверью в коридоре и рыдала, держа Малайку за руку и выслушивая, как она называет меня «дурочкой». Я прекрасно знала, что «травку» они найдут — я затолкала ее в носок одной из своих кроссовок, — но по пути сюда успела скрутить пару косячков и заныкала их понадежнее, так что хоть что-то должно было остаться.

Думай наперед и держи пальцы крестом, точно?

Позже, вдоволь наоравшись и попинав дверь, пока не заболела нога, я улеглась и постаралась заснуть. Я думала, что «травка» поможет, поскольку обычно так и происходило, но сейчас слишком уж много всего крутилось в голове. Завтра на утренней летучке в ординаторской мое имя наверняка будет упомянуто первым, и наверняка ничего хорошего мне это не сулило, но я решила, что это того стоило.

Короткая поправка душевного здоровья, я прекрасно это сознаю, но это было как раз то, в чем я нуждалась.

Здесь у нас вообще мало что утаишь — хватает и пациентов, и сотрудников со слишком длинными языками, — так что меня ничуть не удивило, когда сразу несколько моих сотоварищей по принудительной госпитализации выразили горячее желание присоединиться ко мне за завтраком, дабы вызнать подробности моей вчерашней эскапады из первых рук. Все так или иначе встревали в разговор или задавали вопросы. Я объяснила им, что речь идет всего лишь о малюсеньком пакетике «травки», что все это не стоит выеденного яйца, да и вообще не похоже, чтобы я тут единственная пыталась пронести в отделение наркотики — хотя, по моему мнению, если хоть что-то нарушает тут монотонное течение жизни, то это просто замечательно.

Глядя на меня в тот момент, вы бы решили, что я Пабло Эскобар[43] или типа того.

Лорен лыбилась так, словно я подняла ей настроение на весь день.

— Надо было сразу прийти ко мне, и вместе мы бы все обстряпали.

— Ну извини уж… — Я подняла руки и дурашливо поклонилась, словно бы с глубоким сожалением. — В следующий раз буду знать.

— Да пошла ты, — бросила она.

— Надо было использовать старый добрый «тюремный бумажник», — посоветовал Ильяс. — Засунуть «траву» себе в жопу. Не думаю, чтобы они туда полезли.

Я поблагодарила его за науку и сказала, что тоже буду держать это в голове.

— Не думаешь, что кто-то на тебя стукнул? — спросила Лю-Косячок.

— Я никому не говорила, — ответила я. — За полную дуру меня держишь?

Если б я так поступила, кто-нибудь из них почти наверняка шепнул бы на ушко Маркусу или еще кому-нибудь из санитаров — Донна, потому что пыталась бы помочь мне; Ильяс, поскольку, по его мнению, это повод позабавиться; Лорен, ибо она просто сука.

— Тебя опять посадили под наблюдение в поле зрения? — спросил Тварь.

— И это если повезло, — добавила Люси.

— Они мне еще не говорили.

Но обязательно скажут, как только закончится утренняя летучка. Впрочем, меня это особо не волновало, поскольку пусть даже прогулки вне стен отделения мне в ближайшее время не светили, я достаточно быстро вновь окажусь под обычным ежечасным наблюдением. Я уже знала, как вести себя, чтобы опять обрести доброе имя в глазах доктора Бакши — не говоря уже о том, что у них тут просто не хватает персонала, чтобы постоянно не сводить с кого-то глаз.

— Следи за тем, с кем общаешься, — предостерег меня Тварь. — Я все еще подозреваю, что одна из этих санитарок и есть Тварь. Типа как эта шотландочка.

Грэм, который до сих пор не раскрывал рта, похлопал меня по плечу. Шепнул: «А все равно классная попытка!», после чего подхватил под мышку почти полную тарелку овсянки, явно намереваясь проделать обычную процедуру с камерами наблюдения.

Лорен затянула «Вновь скованы одной цепью»[44].

Лю-Косячок и Ильяс оба спросили, не дам ли я им телефончик своего дилера.

Десять минут спустя, возле окошка для выдачи лекарств, едва только Феми передала мне бумажный стаканчик с моими таблетками, как я сразу сунулась к ней и спросила:

— А в последнее время у вас тут не пропадали какие-нибудь наркотические препараты?

— Чего-то я не понимаю…

— Отсюда. — Я ткнула подбородком ей за спину. — Чего-нибудь недосчитались?

— Нет, насколько мне известно. — Она протянула мне стаканчик с водой, уже улыбаясь какому-то «добровольцу», стоящему позади меня, но я не сдвинулась с места.

— Так что, ты бы знала? — Я немного выждала. — О таком всему персоналу сообщили бы, верно?

— Откуда такой интерес? — Феми явно начала испытывать озабоченность или смущение, я так и не смогла понять.

— Это часть моего расследования смерти Кевина, — объяснила я.

Она покачала головой, все еще помахивая передо мной стаканчиком с водой, а потом взмахом руки предложила «добровольцу» обойти меня сбоку.

Я повернулась к нему и улыбнулась.

— Мы скоро закончим.

— Полиция уже задавала нам эти вопросы, — сказала Феми.

— И что вы им ответили?

— Боюсь, что мне не разрешено обсуждать такие вещи с пациентами.

— Вполне возможно. — Я просунула голову практически в окошко. — Но кто-то все-таки убил Кевина, причем наркотики явно имеют к этому какое-то отношение…

— Тебе нужно отойти в сторонку, Алиса…

— …и я собираюсь выяснить, где он их брал.

«Доброволец» у меня за спиной что-то буркнул, отступая назад, чтобы уступить дорогу размашисто шагающей по коридору Донне. Повернувшись, я подмигнула ему, когда она без остановки прошкандыбала дальше. Объяснила:

— Она сжигает калории после завтрака.

— Забирай свои таблетки и ушлепывай. Не видишь, другие пациенты ждут? — Феми слегка повысила голос. — Ты вообще собираешься уходить?

Я опять повернулась к ней.

— Это как посмотреть.

— Хочешь, чтобы я Маркуса сюда позвала?

На миг мне подумалось, уж не попросить ли ее именно об этом. Я уже давно размышляла, не лучше ли первым делом расспросить о наркотиках в комнате Кевина как раз Маркуса, но в итоге решила, что прямой ответ, скорее всего, получу от Феми. Однако пока пришла к выводу, что нет смысла втягивать менеджера отделения, пока мне это не понадобится.

Еще раз улыбнувшись, я взяла стакан с водой. Заглотила вначале оланзапин, потом вальпроат натрия, проследила, как Феми ставит птичку в моей карте и самым коповским своим тоном произнесла:

— Спасибо за помощь.

В тот же день после полудня я сидела в музыкальной комнате с Большим Геем Бобом, болтая о том о сем и — как водится, — об этом самом, когда возле сто тридцать шестой палаты вдруг началась какая-то заварушка.

— Я как-то трахался с полисменшей, — грузил мне в тот момент Боб.

— Да?

— На заднем сиденье патрульной машины.

— Как мило. А она включила синюю мигалку?

— Клянусь, я всегда думал, что женщины в форме играют за другую команду… Без обид, но сама знаешь, об чем я. А эта сама не своя оказалась до этого дела — такое, блин, вытворяла!

— А она сняла с тебя твою комбинашку?

Как всегда, Боб совершенно не просекал, что я над ним просто прикалываюсь, так что гордо ухмыльнулся и прогнал еще что-то про свою «толстую морковку», когда нашу возвышенную беседу прервал натуральный бедлам в коридоре.

Крики, вопли… Голос мы не узнали.

Сто тридцать шестая палата — это место, куда сажают всех доставленных полицией (согласно разделу 136 Акта о психическом здоровье, отсюда и неофициальное название). Так называемое «безопасное место», в которое полиция обязана помещать задержанных на улице/в пабе/где угодно, если есть подозрение, что им требуется экстренная психиатрическая помощь и их необходимо держать под наблюдением.

Правда, в тот момент это место было трудно назвать особо безопасным.

Позже я выяснила, что этот парнишка — вряд ли старше семнадцати — был задержан после того, как кто-то из публики звякнул в «три девятки»[45], заметив, как он выплясывает прямо в потоке несущихся машин на Северной Кольцевой. Одному богу известно, зачем ему это понадобилось или что привело его в такое возбужденное состояние, но санитары уже носились взад-вперед с мрачными лицами, огрызаясь друг на друга, в то время как бедный мудила, запертый в палате, орал как резаный и бился головой о стекло.

Вроде какую-то хрень про пауков орал…

По вполне понятным причинам персонал не очень-то любит зрителей, когда творится нечто подобное, так что мы с Большим Геем Бобом, как воспитанные люди, не стали туда соваться и держались у стеночки. Равно как Ильяс, Лю-Косячок и все остальные, кто вылез поводить жалом. Донна даже прервала свою безостановочную ходьбу на несколько минут, чего я никогда раньше не видела.

Если серьезно, то «сдерживающее вмешательство», как это именуется в регламентирующих документах, — не та часть работы, которая доставляет кому-либо из медперсонала особое удовольствие, пусть даже некоторые из них и больше подходят для нее, чем остальные. Никто не любит этим заниматься, а меньше всего любит писать после этого всякие объяснительные и принимать участие в обязательных «разборах полетов», но когда есть непосредственная угроза безопасности персонала или потребителей медицинских услуг и требуется быстро разрядить ситуацию, быстродействующие успокоительные препараты — обычно единственный вариант.

Что, в общих чертах, означает, что нужно завалить буяна на пол и нашмыгать его по уши седативами.

Я смотрела, как Малайка пытается угомонить парнишку словесно, в то время как Джордж с Маркусом обсуждают, как лучше всего подойти и обездвижить его. Феми уже строчила что-то на компьютере, а Дебби и Миа убежали готовить необходимые медикаменты — бодяжить проверенный коктейль из лоразепама и арипипразола.

Тот упомянутый быстродействующий транк.

Это было чертовски впечатляющее зрелище.

Работали они на редкость слаженно и четко, как единая команда, и если б не оглушительные вопли — мне даже пришлось заткнуть уши — и выражение ужаса на лице несчастного парнишки, смотреть на все это было бы одно удовольствие.

Хотя это сразу подстегнуло мою мыслительную деятельность.

— Полезная штука, — заметил Боб. — Пара флакончиков этой транквилизирующей фигни. Понимаешь, когда не хочешь, чтобы дамочки начинали отбиваться.

— Что?

Он еще что-то сказал, наверняка столь же пакостное, но я на самом деле его уже не слушала. Я прислушивалась к воплям новенького, смотрела, как он размазывает слюну по стеклу, и думала, что если — чисто для обсуждения — этот парнишка просто… устраивал спектакль, то такой классной актерской игры я еще не видела. Я сложила все вместе, и — на тот момент, по крайней мере, — вдруг все обрело смысл.

Я стала отходить, оставляя за спиной Джорджа с Маркусом, которые готовились ворваться в сто тридцать шестую, словно полицейская группа захвата, так что не видела, что произошло потом. Хотя, наверное, все прошло без сучка без задоринки, поскольку парнишка явно угомонился, а на следующее утро его выписали. Понятия не имею, что с ним дальше сталось. Наверное, его направили к психотерапевту, или, может, он по-прежнему продолжает устраивать пляски на автострадах где-нибудь еще, но в любом случае он заронил мне в голову одну важную мысль.

Хотя прямо тогда, когда они закачивали ему в задние ворота полный шприц седативов, мне требовалось как можно быстрее оказаться в собственной комнате и сделать один телефонный звонок, пока эта мысль не успела выветриться из головы.

— Итак, есть новости?

— Блин, Алиса, да имей же ты совесть! — Бэнкси понизил голос, словно не хотел, чтобы его подслушали. — Я ведь только вчера у тебя был!

— Кто не успел, тот опоздал, братан.

— Насколько мне известно, они до сих пор ждут отчета криминалистов.

— Ну да, а куда спешить-то? Одним психом больше, одним меньше — какая разница?

— Знаешь ли, по-моему, дело просто в том, что там очередь, согласна? А потом, не думаю, чтобы они возлагали на это особо большие надежды.

Я хорошо понимала, что он имеет в виду. Это все равно что обрабатывать номер в отеле, где буквально все свободные поверхности этими отпечатками и ДНК уделаны, замучаешься снимать. Если говорить про комнату Кевина, то там наверняка успел отметиться весь медперсонал и большинство пациентов.

Я начала излагать ему истинную причину звонка, рассказывать о том, что недавно видела.

— Здесь постоянная ротация «добровольцев», — сказала я. — Кто поступает, кто выписывается…

— Так…

— Равно как и тех, кто поступает по пункту сто тридцать шесть.

— Так что?.. — Голос у Бэнкси был далеко не убежденный.

— Так что предположим, что Кевин связался с какими-то отмороженными наркоторговцами.

— Да они все отмороженные, — заметил Бэнкси.

— Ну, совсем уж отмороженными, годится? И предположим, у Кевина что-то не срослось. Предположим, ему заплатили, а поставку он задержал, или, может, Кевин решил выйти из дела, а они сочли, что он слишком много знает. Это просто превосходный способ избавиться от него.

На несколько секунд наступило молчание. Я слышала на заднем плане шумы полицейской дежурки, звонки телефонов и какие-то переговоры. Чувствовала себя как та, что потеряла ребенка, а потом вдруг увидела другую женщину с новорожденным на руках. Ладно: может, я слишком уж сильно выразилась, но, короче, вы поняли.

— Давай дальше, — потребовал Бэнкси.

— Кто-то поступает в отделение, изображая из себя добровольного пациента, понимаешь? Чтобы понять ситуацию с камерами, много времени не надо, так что этот человек ждет, пока Грэм не вырубит нужную, делает то, ради чего пришел, и как можно скорее выписывается обратно.

— Так вот запросто?

— Да, так вот запросто. Послушай, я уверена, что смогу легко выяснить, кто выписался в тот день, когда убили Кевина, или на следующее утро.

Опять молчание. Потом:

— Это малость притянуто за уши, Лис.

— Ты даже это как следует не обдумал!

— Я сейчас как раз над этим думаю. Ты хочешь меня уверить, будто какие-то гангстеры наняли наемного убийцу, чтобы он притворился сумасшедшим… А они обычно не заморачиваются такими сложностями. Если кто-то их кинул, то такая публика просто угрожает родственникам такого человека, либо поджигает ему дом.

— Но таким способом они не привлекли бы к себе внимания!

— Вдобавок, разве персонал не обучен распознавать симулянтов?

— Иногда они ошибаются.

— С тобой они тоже ошиблись?

Теперь наступил уже мой черед немного помолчать.

— Они регулярно ошибаются.

Я вслушивалась в этот чудесный гомон в дежурке еще несколько секунд. Крепко прижимала телефон к уху, но все равно не могла расслышать, о чем говорят, или различить знакомые голоса.

— Это малость притянуто за уши, — повторил Бэнкси. — Ты должна это понимать, и, как я уже тебе как-то говорил, вообще-то я далеко не убежден, что это пойдет тебе на пользу, так что…

— Если Кевин каким-то образом доставлял сюда наркотики, он должен был и как-то выносить их отсюда. Это-то ты можешь признать, верно?

Бэнкси вздохнул.

— Что ж, пожалуй, разумно.

— Так что, думаю, тебе стоит поговорить с Седдоном, — сказала я. — Посоветуй ему проверить всех посетителей Кевина.

— Я уверен, что они уже сделали это, Лис.

— Нам надо в этом убедиться.

— Оперативники там грамотные.

— Я тоже была грамотным оперативником.

На сей раз Бэнкси промолчал.

— Я была действительно хороша в этом деле, — произнесла я. — Дело в том, что все думают, что хороши, — до тех пор, пока кровью не умоются.

Вот то, во что я верила…

Пока это всего лишь первая часть… поскольку, честно говоря, очень многое надо практически пережить заново, и я просто не могу заставить себя слишком долго об этом думать. Должна сразу предупредить: кое-что может показаться вам несколько сумбурным, но это лишь потому, что у меня у самой сумбур в голове, и я не готова поклясться, что способна с идеальной точностью воспроизвести, как и когда все происходило. Правда, я еще раз переговорила с различными свидетелями (мамой и папой, Софи, Энди и т. д.) — чтобы, как у нас выражаются, «сверить показания», где это только возможно, — и попыталась привести в порядок хронологию.

Как, впрочем, и в случае с любым делом, над которым я работала в полиции — если не считать того, что в данном деле я оказалась главным подозреваемым.

ПТСР проявляется далеко не сразу. То есть я не вышла из той квартиры в Майл-Энд, гавкая по-собачьи. Я помылась, переоделась и дала показания. Вернулась домой и просто свернулась калачиком на диване, а потом пару дней прорыдала у Софи на плече. Но никак не могла заснуть, и у меня начались панические атаки[46]. Клянусь, в те дни чуть ли не у каждого Тома, Дика или Гарри они были, спасались от них обычно чашкой горячего чайку с печеньем, но я чертовски быстро поняла, что никакое дыхание в бумажный пакет[47] не приведет меня в норму.

Озноб, головокружение или мысли о том, что сейчас я обосрусь.

Постоянные мурашки по всему телу.

Проливной пот и чувство, будто я вот-вот отдам концы от удушья.

Мой врач довольно быстро посадил меня на прозак[48] (тогда я впервые и лишилась невинности с селективными ингибиторами обратного захвата серотонина, с которыми меня в дальнейшем связали долгие и сложные во всех смыслах отношения), и мой начальник и его начальник оба отнеслись к этому с большим пониманием. «Ты прошла через ужасное испытание, Лис. Отдохни немного, — оплачиваемый отпуск по болезни, круто! — и давай посмотрим, сумеешь ли ты через пару недель вернуться к работе».

За парой недель последовала еще пара, потом еще, но не думаю, что они действительно понимали, насколько плохо обстоят дела, пока я вновь не понадобилась, когда дело того говнюка, который зарезал Джонно, наконец не передали в суд.

Понимаете, я и вправду не против таблеток, но большого удовольствия они не доставляют, и довольно быстро я выяснила, что бутылочка красного вина и пара-тройка косячков каждый вечер делают свое дело ничуть не хуже. Так что, продолжая усиленно закидываться таблетками, я начала массово закупаться в «Оддбинзе»[49] и ежедневно навещать торговую точку Билли. А иногда и дважды в день. Причем чувствовала себя просто замечательно, если честно, — мне нет смысла что-то приукрашивать. Паники и страха до усрачки как не бывало, и наконец я более или менее успокоилась. Пока на собственном опыте не узнала, что значит выражение «потерять голову».

Короче, про тот суд…

Я была ключевым свидетелем обвинения, естественно, но все стало совсем по-другому, когда два детектива-констебля, работающих над этим делом, заглянули ко мне в преддверии моего появления на суде. Без всяких затей и даже совершенно неофициально, поскольку им не разрешалось «наставлять» свидетелей, и надо было обговорить лишь пару вопросов, которыми меня могла озадачить защита. Закон подлости — я была в самом разгаре очередной вечерней попойки, когда они появились, так что им понадобилась лишь пара минут, чтобы «когда ты там окажешься» превратилось в «ни под каким, блин, видом». Какое там встать за свидетельскую трибуну — я едва ли была способна просто встать, так что было по-быстрому решено, что я вообще не буду давать показания в суде.

Я была этим совершенно раздавлена, поскольку хотела быть там ради Джонно.

Я хорошо знала обоих этих детективов, но при том, как они смотрели на меня, пока я орала на них, это выглядело так, будто мы не были знакомы вообще.

Под конец это уже не имело особого значения — что тут единственный хороший момент, — поскольку мерзавец все равно получил по заслугам. У них были мои первоначальные показания, монтажный резак с его отпечатками пальцев и запачканная кровью одежда, от которой этот дебил даже не сообразил избавиться.

Ну а дальше последовала всякая официальная мутота с полицейским профсоюзом и всем прочим. Все вроде бы сочувственно охали и ахали, но это было не то поведение, которое ожидается от сотрудника Столичной полиции — вне зависимости от того, через что этому сотруднику довелось пройти, — и, будучи постоянно не в форме, чтобы вернуться на службу, я постепенно исчерпала все ресурсы, предоставляющие мне хоть какую-то свободу выбора. Регулярно продлеваемый оплачиваемый отпуск по болезни превратился в «увольнение по медицинским показаниям», и пусть даже у них хватило чувства такта не замести меня за хранение, мне ясно дали понять, что на самом-то деле лишь оказывают мне любезность, и лучше бы я оказала им встречную любезность тем, что не стану поднимать шум.

Служебное удостоверение пришлось тихо-мирно сдать.

Тогда это был вполне разумный ход, полагаю, а увольнение по медицинским показаниям означает, что я получаю небольшую пенсию, которая мне далеко не лишняя, но сейчас воспоминания обо всем этом меня только бесят. Равно как и отсутствие внимания или понимания. Да, у меня были проблемы с алкоголем и употреблением слишком большого количества ганджи поверх всех этих таблеток. Как будто и всего этого оказалось недостаточно (хотя более чем достаточно для моих так называемых друзей): как раз примерно в то время я еще и начала верить в кое-какие вещи, которые и привели меня со временем к милосердным щедротам отделения «Флит» — куда менее милосердным способом принудительной госпитализации.

Впрочем, лучше отложим-ка эту заковыристую тему до следующего раза…

Хотя мне следует отметить, что и в плане личной жизни я тогда тоже пустилась во все тяжкие. До того момента — в смысле, до гибели Джонно, — у меня была пара довольно длительных отношений, и раз я даже была обручена, но после, как только бухло и травка начали оказывать свое волшебное действие, я решила натурально отпустить тормоза и добавить до кучи ко всему еще и секс с кем ни попадя.

Вполне объяснимо, как думаете?

Смутно припоминается бессчетное множество диких ночей, проведенных в клубах и барах, и столько же жалких утренних пробуждений в одной постели с каким-нибудь очередным утырком, когда я клялась себе, что никогда в жизни так больше не поступлю. Знаете ведь, что такое «синдром койота»? Это когда просыпаешься в обнимку с каким-нибудь незнакомым типом и скорее отгрызешь свою собственную руку, чем двинешь ею, рискуя его разбудить. Мне это очень хорошо знакомо. По-моему, я западала на строчку «Приветик, дамочки!» не раз и не два в те времена, хотя обычно именно я и была тем, кто ищет быстрого перепихона.

Самое паршивое, что я так и не могу припомнить собственно секса.

Ни единой секундочки.

Наверняка все это ужасно, но все же…

Нет, все это крайне омерзительно, и хотите верьте, хотите нет, но это та сторона моего довольно пестрого прошлого, которой я горжусь меньше всего. И наверняка из-за того, к чему привела одна из таких встреч. Вернее, к кому она привела.

Я даже не помню, где именно познакомилась с Энди, но то последующее утро оказалось не настолько мерзотным, как обычно, и он остался до полудня. Я немного рассказала ему о себе, но далеко не все. Он поведал мне о своей скучной работе в офисе, и помню, как испытала некоторую зависть. После этого мы виделись еще несколько раз и вдруг начали серьезно встречаться. Рестораны, кино, дурацкие открытки на День всех влюбленных…

Все отлично, все пучком.

Как это и должно быть, верно?

Он отлично представлял, во что вписывается, хочу сразу это подчеркнуть. Он знал. Господи, да как он мог не знать, при том-то моем состоянии?

Когда Энди предложил переехать к нему на квартиру, я не была убеждена, что это хорошая мысль, — определенно в отличие от Софи. Наверное, иметь соседку вроде меня было натуральным кошмаром, так что я не виню ее в том, что она всячески поддерживала эту идею.

— Новая жизнь, — говорила Софи. — Новые возможности.

Вспоминать теперь это довольно забавно, поскольку наконец-то я вижу, в каком отчаянном положении она пребывала.

— Это может оказаться как раз тем, что тебе сейчас нужно, Лис…

Вышло совсем не так, и вы уже наверняка догадались, что дела с «не-таким-чудесным-как-я-думала» Энди быстро полетели вверх тормашками — даже прежде чем я более или менее успела выгрузить все свое барахло из коробок, — но что конкретно при этом творилось, надо долго расписывать в красках, так что, пожалуй, придержу наиболее шокирующие подробности до очередного такого вот лирического отступления.

Про ножи, маски и больницу.

Про заговор с целью убить меня.

Вам наверняка не захочется это пропустить. Следите за следующими выпусками.

Где-то через полчаса после того, как я поговорила с Бэнкси, в дверь ко мне постучал Маркус. Я выкрикнула: «Отвали!», что вообще-то моя стандартная реакция, если честно, но меня просто разозлило, что Бэнкси с ходу отмел мою версию с фальшивой добровольной госпитализацией. Я все равно считала, что ее стоит разрабатывать.

Маркус постучал еще раз, но на сей раз не стал дожидаться ответа. Двери спален запираются, и у каждого из нас есть собственный ключ, однако большинство этим не заморачиваются, поскольку мы весь день мотаемся туда-сюда, а персоналу слишком часто приходится заглядывать к нам для проверок и по всяким медицинским надобностям. У каждого из нас в комнате имеется небольшой шкафчик с висячим замком — очень полезная вещь для всяких ценностей, поскольку телефоны и планшеты частенько уходят в никуда, но двери комнат обычно остаются незапертыми.

Войдя, Маркус присел на краешек кровати, словно мы с ним лучшие дружки.

— Опять в ППЗ, — сообщил он.

Наблюдение «в пределах поля зрения». Тоже мне удивил. Но настроения это не прибавило. Означает в точности то, что говорится в названии, — то есть кто-то из санитаров будет постоянно присматривать за мной двадцать четыре часа в сутки. Следить за мной за завтраком, обедом и ужином, сопровождать в туалет… Даже ночью кто-то будет обязательно сидеть сразу за моей приоткрытой дверью.

— Ну и ладно, — сказала я. — Как скажешь.

Маркус вроде как не спешил уходить — просто сидел, теребя свой бейджик, свисающий со слишком уж жизнерадостного вида шнурка всех цветов радуги.

— Просто стыд и позор, — наконец произнес он. — До сих пор ты и вправду хорошо себя вела.

— Недостаточно хорошо, чтобы отправить меня домой.

— Ну, все равно. Лучше обычного.

Маркус пытался проявить доброту, теперь я это понимаю. Говорил негромким голосом, как всегда буквально пропитанным заботой. Правда, это нисколько не умерило моего желания довести его до ручки и сделать остаток его дня таким же мерзким, как и у меня.

— А может, я просто дурила вам всем башку и вела себя так, как вы от меня ждали! — сказала я. — Говорила все правильные вещи. — Я постучала себя по голове. — Может, я по-прежнему всерьез долбанутая.

— Если дело в этом, то единственный человек, которому ты дуришь башку, — это ты сама, — отозвался он. — Послезавтра очередная оценка твоего состояния, так что посмотрим, как все сложится.

— Я в точности знаю, как все сложится! — огрызнулась я. — Вернее, скажем так — я знаю, что не сложится.

— Ты что, думаешь, мы не хотим отправить тебя домой?

Вид у него был такой, как будто он искренне имел это в виду, но, неотрывно глядя на него, я поймала себя на том, что размышляю о словах Тони насчет того, кто именно из медперсонала может быть этой его Тварью, и пусть даже сама эта мысль была дичайшей из всех, какие я только слышала, я просидела с полминуты, пытаясь представить, на что это было бы похоже, окажись все и в самом деле так.

— Мы хотим, чтобы все до единого пациенты в итоге отправились домой, — добавил Маркус.

Я попыталась изобразить улыбку.

— Ну что ж, насчет того, натурально я долбанутая или нет, то не берусь сказать, так это или нет — в смысле, твоя работа это выяснить.

— Это не так, — поспешно ответил Маркус. — Пожалуй, это все-таки работа доктора Бакши, или, по крайней мере, часть ее, а вот задача всех остальных из нас — следить, чтобы ничего с тобой не случилось.

— Ладно, по-любому… Я, может, и натурально долбанутая, но выглядишь-то долбанутым как раз ты. — Я подалась ближе и изучила его лицо. — У тебя такой вид, будто тебя пыльным мешком стукнули.

Маркус тихонько рассмеялся.

— Да просто жутко устал. Как и все мы.

— Нельзя так изнурять себя; надо малость тормознуть, старина. Рабочая неделя еще только началась, а ты уже вон какой…

— Мы не можем позволить себе роскошь тормознуть. Вдобавок ко всему Малайка сегодня приболела, дома сидит.

А я даже и не заметила, что ее нет в отделении.

— А замену из агентства так и не прислали.

— Бабла, видать, не хватает, — заметила я.

Он кивнул.

— У властей короткая память.

— Угу, я поняла, о чем ты. — Не так давно Маркус и тысячи тысяч таких, как он, были героями. Спасителями нации. А я была той, кто стоял возле своего дома вместе с остальными, хлопая им в ладоши[50].

— Не аплодисменты нам тогда были нужны… — Маркус встал. — А деньги и приличное оборудование. Четверо санитаров умерли в этом отделении!

— Угу, — произнесла я. — Госфинансирование — это как раз то, на что обычно забивают. В Мете такая же фигня.

Он остановился в дверях.

— И вот еще что…

— Что?

— Вот как раз это-то и подсказывает мне, что говорить о твоем полном выздоровлении пока рановато. Ты тут говорила про полицию… — Маркус опять начал играться своим дурацким бейджиком. — Типа ты как опять на них работаешь.

— О’кей, а вот теперь действительно проваливай! — рявкнула я.

Он остался стоять.

— Зачем ты задавала Феми все эти вопросы?

— Не пойму, о чем ты.

— О пропавших лекарствах.

— Ты, наверное, и понятия не имеешь, как раскрываются преступления, так ведь? — Теперь я уже сидела на кровати на коленях, крепко сжимая в кулаках одеяло, а мой голос звучал куда громе, чем у него. — Ты наверняка думаешь, что все это связано исключительно с камерами видеонаблюдения, мобильниками и всей этой технической фигней? А на самом же деле совершенно неважно, сколько бы такого добра у тебя ни было, — преступления раскрываются только потому, что живые люди вроде меня задают вопросы! — Я сделала пару глубоких вдохов. — Одного из твоих пациентов убили — я не уверена, что ты это до конца сознаешь.

— То, что произошло с мистером Конноли, и вправду ужасно, — сказал Маркус. — Но у меня по-прежнему есть пациенты вроде тебя, о которых нужно заботиться и за которыми надо присматривать для их же собственного блага. — Он опять взялся за свой бейджик и поднял его повыше, словно я никогда его раньше не видела. — Это моя работа.

— Верно. А мне не нужно, чтобы ты объяснял мне, как мне выполнять мою работу, договорились?

— Это не твоя работа, Алиса.

Я все еще орала, когда он закрыл дверь.

После этого я немного пошвыряла свои подушки и одеяло по сторонам, сбросила матрас на пол — точно так же, это сделали Джордж с Маркусом вчера вечером, и перевернула кровать вверх ногами. А потом, когда окончательно запыхалась и вернула все на место, легла и лежала, пока наконец не почувствовала, что уже не хочу выбить кулаком оконное стекло.

Требовалось взять себя в руки, поскольку очень много чего предстояло сделать.

Завтра как следует всем этим займусь.

Предстояло переговорить с целой кучей народу, и в вопросах у меня недостатка не было.

Утром в четверг я проснулась в дерганом состоянии, зная, что если сейчас кто-нибудь заглянет сюда просто пожелать мне доброго утра, то я нанесу ему серьезные повреждения. Все, чего мне хотелось, — это царапаться и пинать что угодно и кого угодно. Не знаю, увеличили ли мне дозы лекарств, не ставя меня в известность, но через полчаса после того, как я приняла свою утреннюю порцию — с трудом перебарывая желание наброситься через прилавок окошка на Феми, — все качнулось совсем в другую сторону, и я просто тихо-мирно пошла в туалет и вышла оттуда, чувствуя себя так, будто бреду по колено в болоте.

Когда мимо прошла Донна, показалось, будто она бежит стометровку.

Я сразу поняла, что это утро пойдет псу под хвост. Толку от меня в тот момент было ноль, мотало меня вверх-вниз, как йо-йо, так что я опять завалилась в кровать.

Если все будет нормально, опросами можно будет заняться ближе к полудню.

Просто именно так иногда все и происходит.

Чуть позже, прежде чем я успела хоть с кем-то переговорить, из отделения выписалась Джамиля.

Когда такое происходит, никто не трубит в фанфары и не делает официальных объявлений по громкой связи, так что чаще всего людей просто отправляют домой или в какое-то другое место, а ты про это даже не в курсе. Их просто… больше здесь нет. Но кое-кто обсуждает это событие, когда ты в очередной раз вылезаешь из постели, так что когда эта счастливица наконец показалась в коридоре со своим чемоданом на колесиках, я и еще парочка других пациентов уже стояли возле тамбура, чтобы посмотреть, как она уходит.

Моему расследованию это ничуть не пошло на пользу, естественно. Число людей, с кем требовалось поговорить, уменьшилось на одного человека — я лишилась одного из свидетелей, находившихся в отделении, когда убили Кевина, хотя Педикюрша никогда не стояла в моем списке подозреваемых на одном из первых мест. Я просто не могла представить, как она тайком проскальзывает в комнату Кевина, быстро потирает себе ноги, а потом прихлопывает его физиономию подушкой. Как я уже говорила, особых усилий при этом не требуется, но Джамиля была слишком уж… эфемерная. Сомневаюсь, чтобы она сумела задушить даже мышь.

Когда Джамиля уже стояла в тамбуре, обмениваясь рукопожатиями с санитарами, мы все разом сняли обувь и помахали ей босыми пятками. Это была идея Люси. Джамиля улыбнулась и кивнула, но не думаю, что она оценила шутку.

— Ставлю на две недели, — объявил Ильяс. — Две недели, и она вернется.

После того, как Джамиля окончательно ушла, я спряталась в туалете и немного поплакала.

Правда, по себе, а не по ней.

Да, было бы просто замечательно захватить пустое «многопрофильное помещение» и использовать его в качестве импровизированной допросной, как поступил Седдон, но поскольку нигде больше не нашлось ничего даже отдаленно подходящего, мне пришлось малость раскинуть мозгами. Использовать то, что подвернулось под руку. Вдобавок, теперь, когда персонал начал проявлять ко мне повышенное внимание, мне по-любому не хотелось устраивать из задуманного спектакль с песнями и плясками.

Нужно было действовать по-тихому, оставаться незаметной.

Ни в одном из этих дел я никогда не была особо сильна.

После обеда я приметила, что Тварь, Ходунок и Большой Гей Боб все еще сидят в столовой, так что подсела к ним. Разумеется, одна из санитарок — Миа, так уж вышло — увязалась за мной.

Усевшись, пару минут я просто послушала. Незаметно…

— Какой длины этот коридор? — спрашивал Тони у Донны.

Та покачала головой — типа, не знаю.

— Сколько бы там ни было, наверняка за день ты проходишь многие мили, так ведь? Ты, должно быть, в чертовски отличной форме.

Приподняв футболку, Донна ущипнула себя за живот, пытаясь сжать максимум миллиметр жирка между пальцами.

— Надо это убрать, — отозвалась она, отводя взгляд. — Это отвратительно.

Тони ухватил себя за свое куда более объемистое пузо.

— Пожалуй, надо последовать твоему примеру… Начать приводить себя в форму. Тварь скоро придет за мной, я это чувствую.

Когда Тони принялся уже не знаю в который раз повествовать Донне про своего призрачного врага, я бочком придвинулась к Бобу и подалась к нему всем телом.

— Как все тогда прошло с полицией? — Я украдкой бросила взгляд через стол, но, к счастью, Миа расположилась в нескольких столах от нас и не обращала на меня ни малейшего внимания.

Боб медленно кивнул.

— Та, что брала образцы, — вполне себе ничего, насколько я могу судить. Я оставил ей свой телефончик.

— Что ты им рассказал?

— В смысле?

— Типа, ты там был, когда это произошло?

— Когда что произошло?

— Когда убили Кевина. — Я ткнула его кулаком в руку. Вообще-то собиралась игриво, но я заметила, как он поморщился.

— Не помню. — Боб подмигнул мне. — Так им и сказал.

— Так-так…

— Поскольку у меня был плохой день, и я просто не смог ничего припомнить.

— То есть сейчас можешь?

Опять кивки, на сей раз с несколько бо́льшим энтузиазмом.

— Да, я смотрел телик.

— Ладно…

Он тогда явно торчал в коридоре, когда я вышла из своей комнаты, направляясь в столовую. Там было еще несколько человек — Донна, Люси и Ильяс, для начала, — и я уже знала, что они мне, скорее всего, расскажут.

— Я хотел переключить канал, — продолжал Боб, — но Лорен воспротивилась. По другому был фильм с Гвинет Пэлтроу[51], а она из тех, кто постоянно говорит про свою жопу, так что я хотел посмотреть. Хотя Лорен мне не дала. Помню, как сидел там, глядя в затылок ее тупой башки и размышляя, как хорошо было бы ей как следует вмазать.

— А ты не слышал, чтобы кто-то что-нибудь говорил про Кевина? В смысле, что-нибудь плохое… перед тем, как это произошло?

Боб пожал плечами.

— Здесь ведь всегда кто-то с кем-нибудь срётся, точно? Единственно, я знаю, что Лорен терпеть его не могла.

— А она не говорила почему?

— Он просто действовал ей на нервы, по-моему. — Боб понизил голос. — Они как-то раз спорили возле тамбура, и я слышал, как она обозвала его двуличным мелким альфонсом… что-то типа того. Сама ведь знаешь, что абсолютно все люди действуют Лорен на нервы, разве не так?

Я заметила, как Тони встал, чтобы налить себе стакан воды из кувшина возле раздаточного окошка. Поднялась, чтобы тоже налить себе водички.

— Забавное сейчас время, правда? Странная атмосфера, не находишь?

— Да вроде все как обычно, — отозвался Тони.

— Не, в смысле, конкретно сейчас. После того, что случилось с Кевином.

Он заглотил сразу половину стакана, после чего уставился на меня.

— Наверное.

— Тебе, видно, сейчас тяжело.

— С чего это?

— После той драки и всего прочего. В смысле, если б вы с ним успели помириться до того, как…

— Это месилово вышло не из-за меня, — встрепенулся Тони. — Полиция на следующий день меня этим попрекала, а я объяснил им, что я тут ни при чем.

— Хотя со стороны выглядело так, что еще как при чем.

— Херня! Там уже все началось, когда я вошел. Я пытался их разнять, кто-то мне врезал… даже сейчас уже и не упомню, кто именно… Я просто защищался.

Тони уже начал немного заводиться, так что я проверила, не смотрит ли Миа, но она с головой ушла в какой-то разговор с Джорджем.

— Что мне, просто стоять и смотреть, как меня мутузят?!

— Верно, — согласилась я. Трудно воспринимать всерьез хоть что-то, исходящее от мужика, который искренне верит, что некая дьявольская сущность способна обернуться почтовой открыткой, но определенно казалось, что Тони говорит правду. Я ощутила укол вины из-за того, что сказала тогда Седдону.

— Так с чего там все началось?

— Точно не знаю. — Тони допил воду и внимательно изучил пустой стакан, словно на дне его могло что-то таиться. — Люси сказала мне, что считает, будто Кевин и Шон что-то там не поделили и все вышло из-под контроля.

— Да ну?

— Любимые бранятся — только тешатся.

Надо будет пообщаться на этот счет с Люси… Лично я никогда не видела, чтобы Кевин с Шоном хоть слова друг против друга сказали, так что если драка началась именно по этой причине, то было бы интересно выяснить, из-за чего между этими двумя вышел спор.

— Хотя это было забавно.

— Что именно?

Он ткнул мне пальцем в плечо.

— Ты. Когда ты взгромоздилась на стул и произнесла свою пламенную речь.

Внезапно чувства вины как не бывало. Я уже почти решила немедля позвонить Седдону, рассказать ему, что у меня есть новая информация, и утопить Тони еще глубже. Сказать Седдону, что тот сознался или еще чего.

— Глас закона, хе-хе!

Потому что я и есть глас закона — не так, что ли?!

Они это отрицали, но неважно. Большинство людей здесь слишком обдолбаны лекарствами, чтобы помнить, что и кому они говорили бо́льшую часть времени, не говоря уже о том, что делали. Многие из них даже думают, что не должны находиться здесь, боже ты мой!

Теперь Тони уже откровенно ржал — это глухое «хр-хр» раздражало и в лучшие времена, а прямо тогда мне захотелось врезать стаканом прямо ему по кумполу. Он тыкал в меня пальцем и орал, чтобы все в помещении оценили юмор ситуации.

— «Я — офицер полиции»… помните? — Тони взвыл, пытаясь передразнить меня. — «Я — офицер полиции!»

Теперь я обратила внимание, что вместе со всеми остальными на меня смотрит и Миа, и, решив, что выдоила из Тони столько информации, насколько вообще могла рассчитывать, быстро направилась к дверям. Донна тоже двигалась к выходу, настроенная вновь выйти на свою обычную дистанцию, так что я проследовала за ней в коридор, догнала и на ходу пристроилась к ней.

— Чего это вы там с ним? — спросила Донна.

Меня случившееся по-прежнему бесило, а быстрая ходьба ничуть не способствовала снятию напряжения.

— Просто Тони решил попридуриваться, — буркнула я.

— Хочешь, осажу его малость? Скажу, что я — Тварь?

— Не, не заморачивайся, — отозвалась я.

Мы уже целых три раза прошли по всей длине коридора до самого МПП, вновь развернулись и двинулись обратно.

— По-моему, хорошо, что ты пытаешься выяснить, что произошло, — заметила Донна.

— Это важно, — сказала я.

— Полиция явно ни хрена не делает.

Не знаю, с чего это я вдруг почувствовала острую нужду вступиться за Систему, которая сочла приемлемым вышибить меня под зад коленкой. Наверное, из-за чего-то глубоко угнездившегося во мне, несмотря ни на что. Никогда не могла припомнить момента, когда мне не хотелось бы стать сотрудником полиции. И до сих пор не могу.

— Я уверена, что они делают все возможное. Нужно время, чтобы выстроить дело, составить список возможных подозреваемых, обработать технические улики…

— Типа как в «Месте преступления»?[52]

Я прикусила язык. Этот дурацкий сериал — натуральная погибель для настоящего детектива, где придумана всякая хрень и выставлена чуть ли не манной небесной. Я сто раз видела, как тщательно подготовленное дело на суде сливается в унитаз, потому что присяжные думают, будто знают всё на свете, насмотревшись таких вот программ по телику. Потому как они слишком тупы, чтобы понять разницу между настоящей криминалистикой и вымыслом.

— Они ведь смогут выяснить, кто бывал в комнате Кевина? — Донна уверенно кивнула головой.

— Не факт.

— Но ведь в наши дни для этого достаточно взять пробы воздуха!

Ну вот, видите?

Мы опять прошли мимо смотровых, мимо кабинета эрготерапии и окошка для выдачи лекарств. Непонятно в который уже раз. Миа, которая явно всерьез отнеслась к своей обязанности держать меня в поле зрения, все-таки предпочла не ходить за нашей парочкой хвостом, словно полная дура, и заняла наблюдательный пост в дверях ординаторской. Мы опять прошли мимо музыкальной комнаты и сто тридцать шестой палаты, возле столовой свернули направо и направились к тамбуру.

Лорен, стоя в дверях туалета, выразительно показала нам два пальца[53].

— Дурочки из переулочка, — бросил нам Ильяс, когда мы проходили мимо.

— Ты ничего не слышала насчет того, что у Кевина с Шоном вышел какой-то спор?

Донна помотала головой.

— В смысле, серьезный?

Она опять помотала головой, широко раскрыв глаза и нацелившись взглядом на что-то впереди. У этих легкоатлетов — сплошная концентрация.

— А как насчет лекарств? — не отставала я. — Ничего не знаешь насчет того, чтобы пропадали лекарства?

Донна кивнула, разворачиваясь возле тамбура и начиная очередной отрезок дистанции. Я прибавила шагу, чтобы не отстать.

— Что?!

— Мои лекарства, — с нажимом произнесла она. — Они постоянно пропадают.

— Да я не про…

— Ну, их по-любому отбирают. Как только я что-нибудь приношу, это сразу конфискуют. И «Гидроксикат»[54], и кофеиновые таблетки… Эта сука Дебби даже слабительное у меня отбирает, представляешь? Забирают у меня все, что мне и вправду нужно, а потом дают мне антидепрессанты и «Квеллс»[55], чтобы остановить слюнотечение, как будто знают, что лучше. Я-то знаю, что мне нужно, Лис, ведь это мой собственный организм! — Она покосилась на меня и покачала головой, со слезами на глазах. — Слабительное, представляешь?..

— Слушай, а в чем тут вообще смысл? Кой толк расхаживать взад-вперед по коридору, словно заводной лунатик, стараясь сбросить вес, который ты все равно не набираешь, поскольку ничего не ешь? В буквальном смысле ничего! Зачем постоянно таращиться на себя в зеркало и думать, что ты толстая, хотя этим занимаются обычные дуры вроде меня, поскольку большинство из нас действительно толстые… в то время как ты выглядишь так, блин, будто только что сбежала из Освенцима или типа того! В смысле, если серьезно… А ты еще тогда вечером про Кевина прогнала, будто он руки на себя наложил! Ты что, не видишь, какая тут ирония ситуации?..

Я остановилась, чтобы перевести дух. Донна уже по-любому ушла от меня вперед, и мне было слышно, как она плачет. Ильяс, который наблюдал за мной, устроившись на развернутом задом наперед стуле у двери сто тридцать шестой палаты, подал голос:

— Давай-давай, скажи ей! Психуше этой костлявой.

Я вдруг почувствовала себя ужасно, что расстроила Донну, и поняла, что надо пока что малость остыть.

Дать себе какое-то время подумать.

Действие моих лекарств стало понемногу ослабевать. Это было уже почти привычное ощущение — словно вода уходила из ванны в сток, и, сказать по правде, не знаю, хорошо это или плохо. Как бы я лучше справлялась со своей рабочей задачей: со всеми этими антипсихотиками и ингибиторами обратного захвата серотонина или без — что бы они, блин, из себя ни представляли? Я даже с определенных пор уже больше и не знала, что такое «ясная голова»! Стояла в коридоре, уставившись в тошнотно-желтую стенку, отдуваясь, как какая-то измотанная старая собака, и прикидывая, что в такой ситуации сказал бы Джонно.

Хотя отлично представляла, что он мог бы сказать.

«Не парься, блин, сделай перерывчик…»

Тони, как обычно, терпеливо стоял у выхода с собранными кутулями, когда я направлялась к окошку для выдачи лекарств. Здесь, что было столь же предсказуемо, передо мной оказался только один человек, ожидающий своей дневной порции таблеток. Впрочем, это было только в жилу, поскольку именно Ждун мне сейчас и требовался.

— Похоже, ты опять неплохо позабавился с камерами, — заметила я. — В прошлую субботу, после ужина.

Грэм ответил мне, не поворачивая головы, — не хотел упустить момент, когда откроется окошко. Так и не сводил с него взгляда на протяжении всего нашего разговора.

— А мне и так не скучно.

— Это у тебя просто как бог на душу положит, так ведь?

— В каком это смысле… на душу положит?

— Принцип, какую камеру вырубить. Это ведь просто случайно так вышло, что в ту субботу вечером это оказалась камера, охватывающая мужской коридор? Комнату Кевина?

— Ну да, чисто случайно, — сказал Грэм.

— А тебе точно никто это не предложил? Никто не попросил тебя… типа, не желаешь ли проделать это с той конкретной камерой?

— Я просто выбрал именно ту. — Он с отвращением содрогнулся и помотал головой. — Она мне очень не понравилась.

— А тебя вообще когда-нибудь об этом просят?

Ему понадобилось столько времени для ответа, что я даже засомневалась, услышал ли он меня.

— Иногда.

— Типа когда?

Опять длинная пауза. Грэм глянул на часы. Засунул руки в карманы, вытащил их обратно.

— Раз кое-кто попросил меня замазать едой камеру в музыкальной комнате, потому что кто-то там играл на гитаре, а ей это не понравилось, так что она хотела пойти туда и раздолбать ее. В смысле, гитару. Хотя не спрашивай меня, кто это был, поскольку я никогда не назову тебе ее имени.

Я не стала с этим заморачиваться, поскольку все было и так ясно. Лорен, кто же еще…

— А полиции ты про это рассказал?

— Да, пришлось, а как иначе? — Грэм нетерпеливо побарабанил пальцами по закрытому окошку. — Кто-то явно сказал им, что я балуюсь с камерами, поскольку они назадавали мне целую кучу вопросов на этот счет. Не особо-то приятно было такое выслушивать, честно говоря. Словно они обвиняли меня в чем-то.

— Да, наверняка это было одно расстройство, — с деланым сочувствием произнесла я.

— А ты что, тоже меня в чем-то обвиняешь?

— Ни в коем случае, — ответила я.

Он опять постучал в окошко.

— Хорошо, поскольку мне это не нравится.

За наконец открывшимся окошком возник Джордж, который сказал:

— О, привет, Грэм! Какая приятная неожиданность!

Грэм рассмеялся и облокотился на торчащий под окошком прилавочек, так что я поняла, что мой допрос закончен. Он взял свои лекарства, словно ребенок какой-то приз. С чувством произнес: «Спасибо, Джордж!» — и решительно двинулся прочь, даже не посмотрев на меня.

Я шагнула к окошку, чтобы взять свои, а потом быстро отошла.

— Нет, это тебе спасибо! — крикнул нам вслед Джордж.

Следующей в очереди оказалась Лю-Косячок, так что я выждала в сторонке, пока она возьмет свои таблетки. Просто обычные антидепрессанты и какую-то фигню от абстинентного синдрома. Метадон[56] или что-то в этом роде. Я это знаю, поскольку раз в месяц ей делают инъекцию от ломки.

Терпеть не могу шприцы и иголки, так что всегда предпочитала таблетки. Иногда, если повезет, получаю сублингвальные — такие квадратные облаточки, которые растворяются прямо на языке. Вкуснота!

Я перехватила ее, едва она успела отойти от окошка.

Люси предостерегающе подняла руки.

— Слишком близко…

— Ну прости, Лю. — Я тоже виновато подняла руки и слегка отодвинулась назад. — Просто хотела у тебя спросить… Я слышала, ты знаешь, с чего началась та большая драка за пару дней до того, как убили Кевина.

— От кого слышала?

— Это неважно, сказать по правде. Кевин и Шон из-за чего-то повздорили?

— А, это-то… Ну да.

Прислонившись спиной к стене, Люси принялась выполнять какие-то дикие растяжки, словно отрабатывая некую разновидность тай-чи с поправкой на психиатрическое отделение. На ней была футболка от «Келвин Кляйн» и почти такие же тренировочные штаны, как у меня, только я чертовски уверена, что свои она покупала не в «Джей-Ди-спортс»[57].

— Ну, если честно, я особо много про это не слышала, детка. Знаю, что они орали друг на друга после последнего сеанса эрготерапии. Я оказалась там только потому, что была не слишком-то довольна тем, что нарисовала в тот день, и пыталась немного привести это в порядок.

— А о чем был спор?

— Я не пыталась подслушивать или еще чего. То есть реально не подслушивала, так что уловила лишь кое-какие обрывки. Шон хотел, чтобы Кевин что-то сделал, а Кевин не был особо настроен его слушаться. Шон твердил ему, что надо, что он дурак… что-то в этом роде.

— Так из-за этого и началась драка?

— Да кто ее знает, с чего она началась, — отозвалась Люси. Прекратила свои дурацкие потягивания и наклонилась ко мне совсем близко — я никогда не видела, чтобы она оказывалась с кем-то на таком расстоянии. — Думаешь, это имело какое-то отношение к тому, почему убили Кевина? Личная неприязнь или что-то в этом роде?

— Я просто пытаюсь разобраться, — сказала я.

Люси задрала руки вверх, вытянув пальцы к панелям потолка, а потом, склонив ко мне голову, прошептала:

— Я слышала, что все это из-за наркотиков, и должна сказать, что это меня ничуть не удивило. Ты ведь знаешь мою историю? Ну, короче, дело в том, что всегда можно опознать это у других людей.

Я поняла, что она имеет в виду. Примерно как копы с одного взгляда могут вычислить в толпе всяких подозрительных типов.

— Наверное, это нечто вроде «гейдара», как у гомиков, только наркоманского. — Люси хохотнула — придурочным, пронзительным хохотком. — Я просто хочу сказать, что наркотики явно были частью жизни Кевина, в той или иной степени.

Я не стала говорить ей, что она попала в самую точку. Судя по всему, я была единственным человеком в отделении — единственным из пациентов, по крайней мере, — кто знал об обнаруженных в комнате Кевина наркотиках, хотя определенно не собиралась рассказывать ей об этом. Любой детектив еще в самом начале своей карьеры должен зарубить себе на носу: ни в коем случае нельзя снабжать свидетеля любой информацией, которая может вызвать у него предубеждение и исказить показания, которые он вам вот-вот даст.

Люси продолжила свои упражнения, закинув голову и вращая бедрами.

— Тебе это как-то помогло, детка?

Не успела я подобрать ответ, как заметила Миа, не спеша идущую ко мне от ординаторской. Она остановилась в нескольких футах от нас и многозначительно улыбнулась, просто чтобы показать мне, что прекрасно понимает, что именно я в данный момент затеваю и чем занималась или собираюсь заниматься оставшуюся часть дня.

Когда это произошло, в тот момент я была просто-таки рада устроить перерыв.

До сих пор точно не знаю, не был ли это просто какой-то ранний отходняк, но я вдруг почувствовала себя так, будто на меня накинули тяжелое мокрое одеяло. Не было еще двух часов дня, а я уже больше напоминала выжатый лимон — совершенно лишилась сил, словно при разговоре с Донной прошла на сотню миль больше, чем на самом деле.

Теперь-то я понимаю, что переутомление было психическим, что перегрузила я голову, а не тело — а у меня как-то по-другому вообще бывает? — потому что занималась всем этим в одиночку. Обычно на подобной работе я была бы лишь частью слаженной команды. Может, переговорила бы с одним-единственным свидетелем, сравнивала бы запротоколированные другими показания или составляла отчет по подозрительным телефонным звонкам на основе распечаток оператора мобильной связи, в то время как Джонно, Бэнкси и остальные члены группы занимались бы совсем другими делами. У меня было бы только что-то одно, на чем требовалось бы полностью сосредоточиться, только какая-то одна узкая область расследования, чтобы вложить в нее всю свою энергию, но сейчас на плечи мне легло абсолютно все, и я поняла, что это малость напряжно, если не сказать больше.

Я побрела обратно в сторону женского коридора, думая о том, что у меня остались еще трое, с которыми обязательно надо переговорить.

Гроссмейстер, Барашек и Певичка.

Хотя с этим пришлось обождать, поскольку прямо в тот момент я поймала себя на том, что едва волоку ноги.

Буквально ввалившись в свою комнату, я рухнула на кровать и беспробудно продрыхла почти целых восемь часов.

Вас наверняка не удивит, что как только с ужином и лекарствами после ужина покончено, самая популярная деятельность из сферы вечерних развлечений в наших пределах — это усесться перед «идиотским ящиком», причем не только из-за того, что прозывается эта штука очень подходяще к профилю нашего медучреждения. Вообще-то не думаю, что у нас тут наличествуют настоящие идиоты, но вы меня поняли. У большинства здешнего контингента мозги все-таки более или менее на месте, в отличие от самого телика, но пусть даже у него здесь не самый большой на свете экран и не самый широкий выбор каналов, именно перед ним большинство пациентов оказываются перед отбоем. Чтобы посмотреть, что происходит в мире, или поспорить о том, что происходит, или не обращать внимания на то, что происходит, но все равно по-любому именно здесь.

Будьте уверены, отделение «Флит» предоставляет своим постояльцам и множество иных вариантов организации досуга. Помимо захватывающего вида на трассу А41[58] за окном, тут каждый день есть свежие газеты, а для истинных книголюбов — вполне приличная библиотечка в кабинете эрготерапии (если вы любитель триллеров или дамских романов вроде меня). Имеются несколько головоломок (правда, некоторые их детальки потеряны или даже съедены), настольные игры вроде «Дженги», «Клюдо» и «Скрэббла»[59] и, естественно, если вы предпочитаете хобби, не требующее большой компании, всегда остается энергичная мастурбация, которая, судя по лицам команды уборщиков, регулярно меняющих постельное белье, остается одним из самых излюбленных способов проведения досуга. Кстати, стоит теперь об этом подумать — тоже на досуге, — так не нужно ограничивать себя только чем-то одним, особенно если ваш мозг отличается многозадачностью. Говорю об этом с полной уверенностью, поскольку как-то раз лично наблюдала, как один человек ухитрялся одновременно и мастурбировать, и играть в «Скрэббл».

Но объединяет тут всех именно телик, пусть даже собравшимся редко выпадает право голоса насчет того, что именно они хотят посмотреть; и мне тут пришло в голову, что продюсеры передачи «Перед голубым экраном»[60] упускают замечательный шанс поднять свои рейтинги.

«…и вот в одной больнице в Северном Лондоне Ильяс, Донна и Боб устроились перед телевизором посмотреть „Лучшего пекаря Британии“. Сейчас у нас кондитерская неделя, и за звание лучшего кондитера борются… О боже, нет… Донна все бегает и бегает кругами вокруг дивана, а Ильяс, похоже, собирается снять штаны…»

Проснулась я, чувствуя себя значительно бодрее, но в раздражении от того, что проспала ужин. Пришлось наскоро перекусить чипсами и распечатать коробочку печенья с помадкой, которую принес Бэнкси, поскольку, помимо того, что я чертовски проголодалась, мне не слишком-то хотелось принимать вечернюю порцию лекарств на пустой желудок. Подмазавшись к Феми — которая только что закрыла свою лавочку, — я уговорила ее выдать их мне в неурочный час и побрела в телевизионную комнату, уже более или менее готовая ко всему.

Если не считать Донны, которая, как мне кто-то позже сообщил, пораньше пошла спать, поскольку была чем-то расстроена, практически все уже сидели здесь, что было мне только на руку.

Что важнее всего, здесь были Ильяс, Лорен и Шон.

Прямо перед телевизором — два дивана из искусственной кожи, а за ними — несколько беспорядочно расставленных стульев, в основном жестких из синего пластика, таких же, как и во всем отделении. Обычно они тут стоят по стенкам, но как только включают телик, люди тащат их на середину комнаты, чтобы лучше видеть экран. Имеется и парочка мягких кресел, в которых определенно живут некие твари (большой привет Тони!). Есть даже несколько столиков, так что зрители могут держать свой чай с печеньками или «Фанту» под рукой.

Короче, все очень мило и по-домашнему, если вы не против пердежа.

У каждого есть свое собственное излюбленное место, естественно, и я не раз видела, как из-под кого-нибудь вышибают стул в случае территориальных недоразумений. Ильяс любит сидеть на галерке, откуда может отпускать непечатные комментарии или время от времени чем-нибудь бросить в сидящих в первых рядах. Шон предпочитает стул возле двери, а Лорен, как всегда, сидела на самом козырном месте на диване прямо перед экраном, сжимая в мясистом кулаке пульт от телика, словно скипетр. Ну, или как носок, набитый шарами для снукера.

Я придвинула один из свободных стульев и устроилась рядом с Ильясом.

— Что показывают?

— Всякое говно, — отозвался Ильяс, после чего подозрительно поглядел на меня. — Тебя не было на ужине.

— Я проспала.

Он что-то буркнул, а потом сложил руки рупором, словно иначе никто не услышал бы его вопль.

— Переключи!

Лорен молча воздела ввысь средний палец.

— А тебе-то какая разница, раз это все говно?

— Это, как ты это там называешь… из принципа, — ответствовал Ильяс. — Почему эта корова решает, какое говно нам смотреть?

Мы посидели и посмотрели на экран пару минут. Международное турне каких-то шеф-поваров. Не так-то уж и плохо, между прочим.

— Ты здесь примерно столько же времени, что и я, — начала я.

— Дольше. — Вид у него был такой, будто он крайне горд этим фактом, и Ильяс даже повторил это еще разок, желая убедиться, что я поняла. — Я уже был здесь в тот вечер, когда тебя привезли. — Он испустил флегматичный кудахтающий смешок. — Ты орала про какие-то огоньки в саду, странную музыку и все такое.

Я пропустила это мимо ушей, выждала пару секунд и кивнула.

— Вполне объяснимо, поскольку ты всегда в курсе, что тут происходит. Кто с кем оттопыривается, кто на кого дуется и так далее. Короче, держишь ухо к земле. — Я посмотрела на его ухо, произнося эти слова. Огромное и заросшее длинным черным волосом, как у хоббита.

Ильяс откинулся на стуле, улыбнувшись и что-то с довольным видом промычав, явно польщенный тем, что хоть кто-то обратил внимание на его достижения. Я воспользовалась этим моментом, чтобы бросить взгляд на Малайку, на которую в этот вечер были возложены функции наблюдателя ППЗ и ПНД. Она сидела в углу, рядом с одним из менее чем реалистичных пластиковых папоротников, раскиданных по всему отделению, чтобы мы не теряли связи с миром природы.

Не обращая ни на кого внимания, Малайка умиротворенно листала журнальчик «Сделай перерыв»[61].

— Итак, с учетом всего этого: что ты думаешь насчет того, что случилось с Кевином?

Он сложил руки на груди и задумался.

— Кевин был не особенно-то счастлив.

Учитывая то, где мы сейчас находились, не требовалось быть Эркюлем Пуаро, чтобы прийти к такому заключению.

— Не думаю, что вообще кто-то в особом восторге от перспективы торчать здесь, — заметила я.

— А я так вот всем доволен, — отозвался Ильяс. — Просто надо мыслить позитивно.

— Тогда почему же Кевин не был счастлив?

— По-моему, он чувствовал себя здесь, как в западне.

— Он так и говорил?

— Ну… чего-то в этом роде. Типа как он не может отсюда уйти, потому что иначе кто-то там сильно расстроится. На самом деле не помню.

— Это имело какое-то отношение к Шону? — Мне сразу припомнился тот спор, который между этими двумя якобы имел место. Уж не из-за Шона ли Кевин чувствовал себя как в западне?

— Шон тоже несчастен… Теперь — из-за того, что случилось с Кевином, — но он и раньше не был счастлив.

— Почему?

Ильяс посмотрел на меня, как на полную идиотку.

— Тебе нужно спросить Шона.

Я вообще-то намеревалась именно так и поступить, но приберегала Барашка напоследок. Сказала Ильясу, что, может, как-нибудь сыграю с ним в шахматы при случае, а потом двинулась в сторону передних рядов.

— Переключи! — донеслось у меня из-за спины.

На диване рядом с Лорен сидел какой-то «доброволец», с которым мы еще ни разу не общались, так что я «включила быка» и в решительных выражениях приказала ему подвинуться — типа, он сидит на моем месте. Он немного поогрызался — не обращая внимания на злобное шиканье Лорен, — а потом все-таки встал, и уголком глаза я заметила, что Малайка делает то же самое.

— Все нормально! — Повернувшись, я с невинным видом посмотрела на нее. — Дело в том, что сзади мне ни фига не видно…

Малайка села, и я тоже.

Не отрывая глаз от экрана, Лорен убрала руку с пультом как можно дальше от меня. Процедила:

— Даже не мечтай!

Добыть что-нибудь из Лорен обещало быть трудной задачей, я всегда это знала, но успела уже все как следует обдумать. В смысле, насчет того, как лучше всего подкатить к ней. Я наклонилась к ней и принялась тихонько напевать:

— «Так забавно, что мы снова вдруг молчим…»[62]

Улыбнулась ей, но она никак не отреагировала.

— Клифф Ричард, — объяснила я. — Это у него лучшая, если тебя интересует мое мнение.

Лорен резко повернулась ко мне.

— Ты чё, серьезно? А как же «Поздравления»? А «Созданный для звука»? — Она с отвращением покачала головой. — Дура ты набитая!

— Не спорю. — Я опять повернулась к экрану, словно обе ее оценки мне совершенно по барабану. — А раньше-то мы с тобой не молчали, все-таки иногда разговаривали…

Тут я ничуть не покривила душой — некогда мы с Лорен и вправду довольно часто перебрасывались парой слов, чаще, чем сейчас, пусть даже в основном то были слова из трех или пяти букв.

Я немного выждала. Эти три шеф-повара — один из них был Гордон Рамзи[63] — оказались уже где-то на американском Юге, споря о том, как лучше всего зажарить свинью.

— И о чем же ты хочешь поговорить? — поинтересовалась Лорен.

Я не видела смысла особо долго ходить вокруг до около.

— Почему ты так недолюбливала Кевина?

— А кто тебе такое сказал?

— «Двуличный мелкий альфонс». Я сама слышала, как ты его так назвала.

— И что? — Она пожала плечами. — Из этого же не следует, что это я его убила, так ведь? — Посмотрела на меня. — Так вот зачем ты тут вокруг всех лисой вьешься? Преступление расследуешь, мисс Марпл ты наша недоделанная?

Лорен, конечно, редкостная сволочь, но котелок у нее варит. Она оказалась единственной, кто на самом деле сразу просек, что именно я затеваю. Или кто дал мне знать, что все просек, по крайней мере. Настал мой черед пожать плечами.

— Ну что, и есть уже подозреваемые?

— Пока что для этого рановато, — ответила я. — На данной стадии это лишь вопрос предварительного сбора информации.

— О-о! — протянула она, словно это ее глубоко впечатлило. Впрочем, это «о-о!» могло относиться и к одному из шеф-поваров, но я практически не сомневалась, что Лорен просто надо мной прикалывается.

— Так почему же он был двуличным альфонсом?

— Потому что у него всегда подходцы такие были… сама невинность, типа как он жертва! У него и у евоного дружка. — Она мотнула головой в сторону двери, где в полном одиночестве сидел Шон. — Этого вон героя-любовника. Ну, я все понимаю: все мы тут жертвы в том или ином роде, подруга, потому-то мы и здесь. Так что я, для начала, ничего такого себе не позволяю. — Шмыгнув носом, Лорен отхаркнула что-то в рот и проглотила. — Кевин во много чего был вмазан.

— Например?

Она улыбнулась, и выглядело это отвратно.

— Они нашли кое-что у него в комнате.

— Что именно?

Лорен опять скривила губы в улыбке.

— Думаешь, ты тут единственная, кто что-то знает?

— Кто тебе рассказал?

— Один из санитаров. Я здесь уже не первый день, и они знают, что я не стану трезвонить об этом направо и налево, как некоторые. Хотя не могу сказать, чтобы меня это особо удивило, ты не подумай. Насчет наркоты, в смысле.

Я промолчала.

— Наркота — это тебе не игрушки.

У меня имелось полное право испытать раздражение, что я оказалась не единственной, кто владеет внутренней информацией, но я до сих пор злюсь на себя, что выдала это наружу. Стиснув зубы, я процедила:

— А где ты-то была, когда все это произошло? Ты заходила в тот вечер в мужской коридор?

— Господи, детка, — крепко тебя, видать, припекло!

— Выходит, не будешь отвечать?

— Без комментариев. — Лорен явно наслаждалась собой. Словно инициатива всю дорогу была за ней. — А тебе-то какое дело?

Я не сумела выдумать другой способ, чтобы опять перехватить утерянную было инициативу, и, не успев даже как следует подумать, вскочила на ноги и встала — совершенно демонстративно — между ней и телевизионным экраном. Фанаты трех шеф-поваров разразились протестующими криками и свистом, но я сразу поняла, что получила от Лорен ту реакцию, какую хотела.

— А ну исчезни! — угрожающе рыкнула она.

— Заставь меня, — издевательским тоном предложила я.

Малайка отложила свой журнал в сторонку и встала. В дверях появилась Дебби.

Лорен не стала медлить. Тяжело вздернула себя на ноги, но, как только она ломанулась ко мне, я быстро поднырнула ей под руку, схватила пульт от телика, который эта тупая корова оставила на диване, и переключила канал.

— Ты труп! — прошипела она.

Я в полной мере воспользовалась той парой секунд, за которые Малайка и Лорен успели бы добраться до меня, отдав должное восхищенным воплям Ильяса, который вскочил и аплодировал мне стоя. Это было чудесно! Я победно воздела обе руки вверх и успела по высокой дуге перебросить пульт в сторону Лорен, прежде чем продраться сквозь скопление стульев и тихо-мирно усесться рядом с Шоном.

Где-то минут через десять все опять более или менее угомонились.

Я выждала, пока Дебби не убралась обратно на пост, а Малайка не убедилась, что все опять спокойно. Когда программа с шефами закончилась, Лорен демонстративно переключила канал, чтобы все мы могли насладиться «Исковерканными телами знаменитостей»[64].

— Ну как ты, дружок? — спросила я.

— Да вроде все ничего. — Шон уставился в пол и принялся яростно скрести в голове, словно чесоточный. Даже кряхтел от усилий. Он и раньше не отличался особо общительностью, но в эти дни после смерти Кевина еще глубже ушел в себя. От горя, предположила я, хотя дело с легкостью могло быть и в чем-то другом. Из головы все не шел рассказ Ильяса про какой-то крупный спор и про то, что Кевин чувствовал себя как в западне.

— Да ладно, я знаю, каково тебе сейчас… Хотя лучше, если ты не будешь держать это в себе, дружок. Что нам всегда говорит доктор Бакши, помнишь?

Шон кивнул и опять почесался.

Какая-то тетка на экране телевизора гордо демонстрировала пару чудовищных фальшивых титек.

— Дело в том, Шон, что полиция попросила меня помочь им с расследованием. Типа, как человека, хорошо знающего это место изнутри.

— Правда? — Он восхищенно показал мне большой палец. — Круто, Лис!

— Согласна, но это означает, что мне нужно задать тебе несколько вопросов, если ты не против.

Шон что-то неразборчиво пробурчал, и я восприняла это как положительный ответ.

— У тебя с Кевином все было хорошо?

— Хорошо?

— Перед тем, как это с ним случилось, в смысле.

— Все было нормально. — Шон уже еле слышно бормотал, да и то, что он по-прежнему смотрел в пол, особо не помогало, так что мне пришлось наклониться к нему, чтобы хоть как-то улавливать его слова.

— Только вот я слышала, что вы с ним как-то поцапались…

Теперь Шон резко вздернул голову, словно в него ткнули электрошокером или типа того.

— Все нормально, — успокоила я его. — Я все понимаю: тому, кто умер, уже никогда скажешь того, что хотел сказать. Иногда последние слова, которые говоришь любимому человеку, не совсем… добрые, но так уж иногда получается. Не казни себя за это. — Тут мне сразу припомнился один «доброволец», который пробыл здесь всего пару дней и бо́льшую часть времени именно так и поступал — несколько раз вырубал себя до потери пульса. Бедолага вроде как тоже терзался муками совести.

Шон уже опять кивал, шаря взглядом по сторонам.

— Не спеши, — сказала я.

— Мы ссорились из-за наркотиков, — наконец произнес он. Сказано это было по-прежнему тихо, но на сей раз быстро и возбужденно. — Постоянно ругались. Он где-то раздобыл эти наркотики, очень много, а я сказал ему, что это глупо. Все умолял и умолял его… Говорил ему, что в итоге он сядет в тюрьму и так и не сможет выздороветь, а я останусь здесь, и мы с ним никогда больше не увидимся… — Шон резко замолк, и та рука, которой он не чесался, взлетела ко рту.

— А где он взял эти наркотики, Шон? — Я немного выждала, после чего наклонилась к нему, положила ладонь ему на руку и принялась поглаживать. — Ну давай же, ты ведь всегда был молодцом… — Ширк, ширк, ширк ему по руке. — Как они у него оказались, Шон?

Регулярно называйте объект по имени, чтобы завоевать его доверие.

— Кто их ему приносил?

Тут я заметила, как его глаза внезапно расширились, побегали по сторонам и зафиксировались в какой-то одной точке, и я повернулась посмотреть, на что же это он так смотрит.

— Ну уж нет, не Малайка же… Ты хочешь сказать, что он получал их от кого-то отсюда? Ты именно это имел в виду, Шон? Выходит, что кто-то тут…

Я остановилась, поскольку поняла, к чему все катится. Он был уже натурально в полном ужасе и прижимал к подбородку этот свой чертов палец.

— Я скоро умру? Я скоро умру? Я скоро умру?

Я зашикала, пытаясь угомонить его, но этот речитатив звучал все громче и громче, пока Шон не опрокинул стул, резко вскочив.

— Я скоро умру? Да?

Малайка была уже на пути к нам, и я попыталась удержать его.

— Нет, ну конечно же ты не…

— Яскороумру, яскороумру, яскороумру?

Теперь он уже практически визжал, и все остальные в комнате тоже вскочили на ноги, а некоторые в явном расстройстве даже потихоньку двигались к дверям, стараясь держаться спиной к стене.

Поверх всей этой какофонии я услышала вопль Лорен:

— Кто-нибудь наконец заткнет этого мудака?

Попросив меня подвинуться, Малайка уже старалась изо всех сил, но на сей раз ее мягкие увещевания вроде как лишь ухудшали ситуацию. Я заметила откровенный страх у нее на лице, а потом облегчение, когда вплыла Дебби, чтобы взять решение проблемы на себя.

— В чем дело, Шон?

Слюна летела ей в лицо и на шею, когда он умоляюще раз за разом выкрикивал один и тот же вопрос. Дебби прикрыла глаза и вздохнула.

— Да, — произнесла она наконец. — Думаю, что да. Вообще-то даже очень сильно сомневаюсь, что ты доживешь до отбоя.

Шон немедленно замолк, неподвижно застыв, словно его хлопнули по физиономии.

А потом рухнул на пол, будто получив пулю в затылок, и принялся конвульсивно дергаться, извиваться и вопить. Малайка нажала на кнопку своего пульта, подав сигнал тревоги, и в комнату почти сразу же ворвались Маркус с Джорджем, принявшись выгонять всех в коридор.

Вот то, во что я верила.

Лирическое отступление второе… и не буду терять ни своего, ни вашего времени, так что сразу скажу, что все началось с огоньков в самой глубине сада. Тусклых огоньков, мигающих между деревьями, которые были видны из окна моей спальни. Я уже замечала их несколько раз, пока жила с Софи, и она уверяла, что это просто проезжающие машины или свет в домах напротив нашего. Смеялась надо мной и говорила, что, наверное, мне стоит подумать о том, сколько моих денег каждую неделю оказывается в кармане у Билли, но не сумела меня убедить. Я буквально чувствовала, что дело не только в этом, что это нечто большее. Я еще и музыку слышала, но такую, которую никак не получалось пристроить в голове — не удавалось опознать ни мотив, ни инструмент. Просто какие-то чудны́е мелодии, которых я никогда раньше не слышала.

И я знала, что эти мелодии адресованы специально мне.

Казалось, будто кто-то втихаря наблюдает за мной.

Дома у Энди все это стало очень быстро ухудшаться, обычно ближе к ночи, и он говорил мне примерно то же самое, что и Софи. Так что под конец я перестала ему об этом рассказывать, и он наверняка решил, что я обо всем благополучно забыла, тем более что на какое-то время мое внимание типа как переключилось на порезы, которые я стала регулярно сама себе наносить.

Я уже сталкивалась с этим на работе раз-другой. Обычно это были совсем молодые девчонки со шрамами на руках и ногах, напоминающими перекладины стремянки, и поскольку тогда я ничего про это не знала, то всегда спрашивала себя, на черта это им вообще надо.

Дурацкий, блин, вопрос.

Дело тут, наверное… в некоем онемении, полагаю, неспособности вообще хоть что-нибудь чувствовать. В мýке, вызванной тем, что никто не обращает на тебя внимания. А вот прикосновение острого лезвия к своей руке (монтажного резака, в чем ирония ситуации) я всегда очень хорошо чувствовала, и даже такой чурбан, как Энди, никак не мог не обратить внимания на окровавленные бумажные салфетки на полу ванной. Так что да, мы провели бездну времени в приемном покое местной больницы, и было много слез и криков, но мне казалось, что мои шрамы смотрятся довольно круто, и сколько бы дней я не произносила ни слова и не выходила из дома, никогда не теряла бдительности. Я всегда сознавала, что какие-то люди, которых я не вижу, поджидают в меня темноте, не сводя с меня внимательных глаз.

А потом я по-настоящему начала видеть их, и вот тогда-то и началась вся эта чертовщина с масками.

Если не влезать в дебри (а как вы уже успели догадаться, со мной такое регулярно происходит во всех смыслах этого слова), то для начала я стала видеть этих людей в телевизоре, в самых разных программах, где-то на заднем плане. В самой глубине общей толпы или быстро промелькнувших в кадре. Это были все те люди, которых я в то или иное время помогла посадить. Мужик, забивший свою жену до смерти молотком, женщина, которая утопила обоих своих детей в ванне, насильник, нападавший на женщин на выходе из подземных вестибюлей метро… Я могла просто сидеть на диване рядом с Энди, хрустящим чипсами, и вдруг заметить их на экране — делающих вид, будто они массовка или как это там у них называется. Но дело в том, что я знала, что на самом-то деле это не они. Это были какие-то совершенно неизвестные люди, надевшие маски, — люди, каким-то образом связанные и с огоньками за окном, и с той непонятной музыкой, и с подглядыванием за мной, — которые просто прикидывались преступниками из моего прошлого.

Они могли сидеть на дальнем конце барной стойки в «Королеве Виктории»[65].

Или в ресторане в каком-нибудь кулинарном шоу.

Или в каком-нибудь из эпизодов «Сделано в Челси»[66] пить кофе с пончиками в каком-нибудь кофе-шопе.

Тогда я часами просиживала в интернете — ладно, я до сих провожу много времени в интернете, — но это было как раз то, что мне требовалось, поскольку помогло осознать, что я такая не одна, и поверьте мне — масштабы там просто-таки феерические. Нашлась целая куча другого народу на куче интернет-форумов, еще целое множество на разных видеороликах в «Ютьюбе», и все они как один подтверждали, что столкнулись с точно такой же выносящей мозг фигней, и рассказывали про некие анонимные организации, которые намеренно ее оркеструют. Про беспощадные и могущественные группы, способные на все и очень хорошо связанные между собой. Про тайные общества, которые наблюдают и ждут, а потом сообща выступают против того, кого сочтут для себя угрозой.

Это было единственное, чего я никогда на самом деле не понимала. То, до чего я каждый божий день пыталась докопаться. Я никак не могла просечь, каким образом могу представлять собой для кого-то угрозу, хотя при этом и ничуть не сомневалась, что это действительно так и что в один прекрасный день они явятся по мою душу.

Люди, скрывающиеся за этими масками, всегда смотрели прямо на меня, даже отдаленно не переживая насчет того, что я прекрасно понимаю, кто они такие. Типа как наслаждаясь этим: «Это предостережение, с которым ты ничегошеньки не можешь поделать».

Хотя я отнюдь не собиралась становиться легкой добычей. Не собиралась позволить себе стать чьей-то жертвой, потому что это совсем не то, чему меня учили.

Но… надо же знать своего врага в лицо, верно?

Наверное, тут мне следует заметить, что как раз тогда-то все и пошло… малость наперекосяк.

В один прекрасный день я только вылезла из постели, выкурила сигаретку и вдруг осознала: должны же быть и в моей собственной жизни люди, которые тоже являются частью всего этого. Это стало просто-таки ослепительно очевидным, и я почувствовала себя полной дурой, что не додумалась до этого раньше. Ну как те, кто желает мне зла, могли обойтись без того, чтобы не задействовать тех, кто мне близок?

Тех, кто всегда смотрит на меня с таким обеспокоенным видом и твердит мне, что пора, мол, завязывать с «этой дрянью», и, понимаешь ли, не стоит ли нам подумать над тем, чтобы увеличить дозу лекарств.

Да-да, именно их.

Какой же я была дурой!

Кое-кто лишь смеялся, когда я наконец открыто это высказала, что лишь разозлило меня и подтвердило мои подозрения. Софи это всерьез расстроило, но я знала — это попросту потому, что я раскусила ее. Потому что увидела их всех насквозь. Моя мама просто отказывалась обсуждать эту тему, сколько бы я ни твердила ей, что знаю, кто она на самом деле, и помню, как отец плакал по телефону, когда я спросила его, как он мог предать свое родное дитя и каково это — продать свою собственную душу.

Я решительно ввязалась в бой. Старалась на шаг опережать своего призрачного противника.

До сих пор помню выражение на лице у Энди в тот вечер, когда все окончательно сорвалось с тормозов. Он просто сидел и смотрел футбол, когда я вошла и сказала ему, что нам надо срочно уходить. Он находился не в лучшем настроении, потому как «Арсенал» проигрывал один мяч, но поставил телик на паузу, прошел вслед за мной в кухню и встал там, с дурацким видом таращась на меня, пока я собирала все имеющиеся в доме ножи.

Спросил меня, что это я делаю.

Попросил меня положить ножи на место и успокоиться.

— Они скоро здесь будут, — сказала я ему. Почему это известие его ничуть не обеспокоило? Почему он по-прежнему стоял как пень? — Они идут, чтобы прямо сейчас убить нас, и нам надо срочно убираться отсюда!

Дело дошло до физического противостояния, лишь когда он попытался отобрать у меня ножи, и буквально через секунду мы с ним уже барахтались на полу кухни, причем Энди твердил что-то про полицию, а я орала, что он дурак, потому что нам надо защищаться.

Я пыталась защитить и его — что было, блин, крайне благородно с моей стороны, поскольку я знала, что он тоже во все это вписан.

Во всяком случае, я думала, что я сильнее Энди, и прямо в тот момент явно ощутила в себе куда бо́льшую силу, чем при нормальных обстоятельствах. Намеченный побег перерос в потасовку, и я была решительно настроена преуспеть и в том и в другом. Оказалось достаточно просто отпихнуть его, и когда Энди вновь попытался отобрать у меня ножи — весьма, блин, аккуратно, тут надо отдать ему должное, — я просто потянулась к полупустой винной бутылке, стоящей на кухонном столе, потому что он не оставил мне особого выбора.

Я не намеревалась ранить или убить его.

Но если б это понадобилось, я бы долго не раздумывала.

Все вокруг было залито красным вином и изрядным количеством крови, но я вообще-то не могла особо много об этом думать, поскольку надо было срочно обшарить оставшуюся часть дома, чтобы попробовать найти еще что-нибудь, годящееся на роль оружия. Я замотала ножи в кухонное полотенце, чтобы удобней было нести, но пока я все еще копалась в ящике с инструментами, Энди ухитрился выползти в гостиную, отыскать свой телефон и вызвать «Скорую». «Скорая» прикатила в сопровождении патрульного автомобиля полиции, и после того, как Энди сказал одному из констеблей, что не хочет подавать на меня заявление — мне надо быть благодарной ему хотя бы за это, полагаю, — нас обоих забрали в больницу.

Один из санитаров в приемном покое отделения неотложной помощи узнал нас. Отпустил какую-то шуточку насчет того, что пора бы уже выдать мне скидочную карточку, как постоянному клиенту.

В общем, пока Энди делали рентген и зашивали разбитую башку, я находилась в другом кабинете, где мое собственное состояние оценивали два дежурных психиатра и младший кто-то-там с психиатрического отделения. Я даже отдаленно не повелась на их речи, разумеется, поскольку уже научилась распознавать людей, входящих в заговор с целью уничтожить меня. Сказала им, что вся эта история с ножами произошла лишь потому, что я не спала двое суток — но, естественно, они не слушали, потому что просто не хотели слушать. Лишь всячески юлили и категорически отказывались отвечать на мои вопросы касательно организации, к которой, как я была чертовски уверена, имели самое непосредственное отношение. Но как бы там ни было, через несколько томительных часов — под рыдание по телефону моего отца, как ближайшего родственника, — все необходимые бланки были заполнены, нужные телефонные звонки сделаны, а еще через пару часов после этого я уже опять ехала в «Скорой» с матовыми стеклами.

Сюда.

В отделение «Флит», свой дом родной.

Как я уже пыталась объяснить, кое-что могло и перепутаться, та или иная подробность могла выпасть или еще чего, но никакие имена в данном повествовании не были изменены, дабы не подставить под удар тех, кто может или не может оказаться ни в чем не повинен, как пишут в предисловиях к книжкам. Это совершенно объективная картина того, как все это проистекало, и пусть даже я не всегда могу в точности припомнить, что именно происходило и когда, я никогда не забуду то, какие чувства тогда испытывала.

В общем, вот то, во что я верила.

Верила. В прошедшем времени.

Большей частью в прошедшем.

Есть не так много причин, по которым мне в принципе стоит ждать очередной еженедельной оценки своего состояния. Я уже на полдюжине этих дурацких посиделок присутствовала, и все эти разговоры ничего особо не меняют — результат всегда примерно тот же самый. Короче говоря, мне пока не стоит собирать вещички. Хотя в ту пятницу, после бесед, которые мне довелось вести предыдущую пару дней, я была очень даже не прочь оказаться в одной комнате с людьми, которые, по крайней мере, способны связать пару слов и не отчебучат в любой момент что-нибудь несусветное.

Все, что я хочу сказать, это что иногда скучаешь просто по нормальному человеческому разговору.

В МПП все выглядело как обычно, если не считать большого письменного стола, который обычно используется для летучек и комиссий. Ну, или для полицейских допросов. Его подвинули вплотную к стенке. Такие вот оценки — это нечто более неофициальное, с тобой в основном просто беседуют, так что посреди комнаты красовался интимный кружок стульев, столь любимый наркотами, алкоголиками и прочими любителями групповой психотерапии по всему миру.

Людьми, которым нужно «поделиться».

Как и всегда, как только я уселась, они пустили псу под хвост пару минут, чтобы формально представиться — для записи и, в дальнейшем, для протокола. Тут, разумеется, тоже есть камера наблюдения, установленная в углу, — не из тех, до которых Грэм в состоянии добраться, насколько я понимаю, — так что предполагаю, что эти посиделки действительно записываются. Может, когда я наконец выйду отсюда, мне подарят компакт-диск с нарезкой самых дичайших моментов моей жизни здесь в качестве сувенира — типа как на выходе из чессингтонского «Мира приключений»[67] тебе вручают фотку, как ты визжишь на американских горках. Память о счастливых временах, которую ты можешь хранить до гроба. Короче… Присутствовали Бакши собственной персоной, ясен пень, Маркус, Дебби и еще какая-то практикантка, которая сказала, что ее зовут Саша и которая за все то время, что я там проторчала, более не проронила ни слова. Как всегда, меня заранее поставили в известность, что я могу пригласить кого-то из родственников, но я решила воздержаться. Мама и папа и так грозились навестить меня чуть позже в тот же день, плюс когда они последний раз присутствовали на подобном мероприятии, все прошло не слишком-то гладко.

Я уже сказала Маркусу, что мне не нужны никакие помощники, чтобы все изгадить, я и сама в этом деле мастер.

Когда присутствующие закончили называть свои фамилии и должности, которые все и без того знали, Бакши выжидающе посмотрела на меня.

— О, а я Алиса, — встрепенулась я. — Я — безнадежный случай.

Никто из тех, кто знал меня как облупленную, вообще никак не отреагировал, но, по крайней мере, я заработала некое подобие улыбки от Саши.

Маркус начал с того, что быстренько пробежался по нынешним дозам разнообразных препаратов, на которых я сижу, и подтвердил, что указанные препараты исправно принимались и вроде как оказались эффективными.

— Все это очень хорошо, — произнесла Бакши. Что-то записала, а потом посмотрела на меня поверх своих шикарных очков. — Ну и как вы себя чувствуете, Алиса?

— Тип-топ, — ответила я. — Типа как справляюсь, спасибочки.

— Рада слышать. Хотя должна заметить, что лично меня не столь радуют некоторые вещи, которые вы обсуждаете с пациентами. — Она бросила взгляд на Маркуса. — И кое с кем из персонала также.

Бакши немного выждала, но я лишь просто смотрела на нее.

— То, что вы задаете всякие вопросы… в первую очередь касательно трагических событий, случившихся в прошлую субботу… Как будто вы до сих пор работаете в полиции.

Необходимость в очередной раз выслушивать одно и то же уже начинала меня раздражать, и я реально не хотела обсуждать эту тему. Так и объявила Бакши открытым текстом.

— Хотя вот что я вам скажу. — Я подалась вперед. — Разве нас всех тут не призывают держаться за то, кем мы некогда были? Что-то типа того. Не напоминают нам, насколько важно помнить, какими мы были людьми, пока не заболели? Просто кажется, будто в один день вы говорите одно, а потом напрочь меняете ориентиры и на следующий день говорите совершенно другое.

Я заметила, как Саша сделала какую-то пометку в своем блокноте, что доставило мне несказанное удовольствие.

— Обычно так и есть, — кивнула Бакши. — Но это может быть опасно, если то, чем вы занимались раньше, изначально и подорвало вашу психику. Еще в самом начале вы сами сообщили мне, что как раз то, что произошло во время вашей работы в Столичной полиции, и явилось тому причиной. Гибель детектива-констебля Джонстона. — Она опустила взгляд на свои заметки, где все про меня расписано. — ПТСР и так далее.

Я не нашлась с подходящим ответом. Поскольку в тот момент думала про Джонно и про всю ту кровь, что струилась тогда у меня между пальцев.

Настал черед Маркуса вклиниться в разговор.

— Алиса… То, что хочет сказать доктор Бакши, это что мыслить так, как мыслит тот, кто работал в полиции, — вполне нормальное явление… это вполне понятно, поскольку ты занималась этим столько лет… Но тебе нужно прекратить вести себя так, как ты ведешь себя сейчас.

Бакши кивнула. Дебби кивнула. Саша кивнула.

— Люди, которые увольняются из органов, используются много для чего в эти дни, многие все равно при деле, — заметила я. — Раскрывают старые висяки, все такое…

— Но только не тогда, когда увольняются по медицинским показаниям. — Бакши опять заглянула в свои записи. — Не тогда, когда они признаются непригодными для того, чтобы вообще когда-либо вернуться к подобной работе.

Я уже была практически готова разбить что-нибудь вдребезги, но не хотела, чтобы они об этом догадались. Вцепилась пальцами в сиденье стула и сделала несколько вдохов-выдохов, пока не почувствовала, что слегка успокоилась.

— А потом, это некрасивое происшествие с каннабисом…

Я улыбнулась, потому что просто не могла удержаться.

«Каннабис»! Это все равно что сказать «фотографический снимок» вместо «фотка» или «беспроводная связь» вместо «вайфай»…

Я попыталась сделать вид, будто малость пристыжена. Я в этом мастер, потому как опыта мне в этом не занимать, порядком натренировалась.

— Понятное дело, что пока прогулки без сопровождения вам запрещены, такого не произойдет, но если подобные ограничения будут сняты…

— Я больше не буду такого делать, — проникновенно заверила я. «То есть вы меня больше никогда не поймаете». — Обещаю.

— Ну что ж, я склонна поверить вам на слово, — промолвила Бакши.

— Я уверен, что она говорит это серьезно, — встрял Маркус.

— Но что представляет собой куда бо́льшую проблему, так это очередное электронное письмо от Эндрю Флэнагана. — Доктор подняла над головой листок с распечаткой. — Насчет еще одного голосового сообщения, оставленного у него на автоответчике два дня назад, поздно вечером.

— Ничего я там не оставляла!

Она принялась зачитывать содержание «мыла», но у меня не было никакого намерения слушать, так что я прикрыла глаза и попыталась подумать о чем-нибудь еще. О каком-нибудь счастливом месте, или о журчащем ручье, или о прочей такой фигне, о которой постоянно бухтят мозгоправы и психотерапевты. С ходу ничего подходящего в голову не пришло, так что я просто вообразила себе самый громкий шум, какой только смогла, и представила себе Энди в геенне огненной.

— Ну так что? — произнесла Бакши, закончив чтение.

Я продолжала держать глаза закрытыми.

— Это определенно неправда. Это… «фейк нюьс»[68]! Опять его обычный газлайтинг, такой же, как и в прошлый раз. Он ненавидит меня за то, что я якобы «напала» на него. — Произнося это слово, я старательно изобразила пальцами кавычки. — Уверяет, будто это я склонна к насилию, тогда как вам стоит посмотреть на кое-что из того, что он любит вытворять в спальне. Могу вам все расписать в мельчайших подробностях, если хотите. Он явно до сих пор зол, и вообще Энди мстительный и зациклился на том, чтобы всеми силами помешать мне выйти отсюда.

Припомнилось, как я тогда шмякнула его бутылкой — это упоительное «блям!» и эта чудесная вибрация, пробежавшая у меня по руке.

— У него наверняка повреждение мозгов.

— Письмо весьма здравое, — заметила Дебби. — Судя по всему, он всерьез озабочен.

Теперь я открыла глаза и жестко уставилась на нее.

— Ну и как там сегодня себя чувствует Шон?

Дебби улыбнулась, словно и ожидала подобного вопроса.

— Единственное, что я слышала, это что он до сих пор молчит как рыба, — не унималась я.

— Тебе прекрасно известно, что нам не разрешается обсуждать вопросы здоровья и душевного состояния других пациентов.

— Алиса… — Бакши выждала, пока вновь не завладела моим вниманием. — Я убеждена, что вы понимаете: в свете всего этого, и, учитывая происшествие с каннабисом, сегодня я не одобрю никакого послабления вашего режима.

— О, в самом деле? — Я встала. — А я-то уже собрала вещички и все такое…

— Но я думаю, что мы можем вернуть вас на базовое пятнадцатиминутное наблюдение и посмотрим, как дальше пойдут дела.

— Ура! — воскликнула я, но уже на пути к двери. Открыла ее, после чего обернулась посмотреть на Сашу, практикантку. — Ну, как попрактиковались? Чему-то это вас научило? Не, серьезно, мне и вправду хотелось бы знать.

Та открыла было рот и тут же закрыла его опять, глядя на Бакши в поисках поддержки.

Выйдя, я громко бабахнула дверью и, уже удаляясь по коридору, выкрикнула через плечо:

— Как сидеть на таких же посиделках на следующей неделе и тянуть из людей жилы?

После обеда и послеобеденной дозы лекарств я все еще пребывала в крайне говенном настроении. Бредя в сторону музыкальной комнаты, заметила Тони, терпеливо сидящего возле тамбура с собранными сумками и имеющего такие же перспективы в ближайшее время выйти отсюда — по милости его несуществующих американских родственников, — как и я сама. Он помахал мне, а я даже не потрудилась помахать в ответ.

В музыкальной комнате уже торчал Ильяс, который играл сам с собой в «Четыре в ряд»[69] и не обратил на меня ни малейшего внимания, когда я вытащила из ушей наушники и поинтересовалась, не против ли он немедля сдрыснуть отсюда. Я пыталась спрашивать и более вежливо, но из этого тоже ничего не вышло. Даже после того, как я добрых пять минут как умалишенная выколачивала пыль из бонгов, он не сдвинулся с места — но, по крайней мере, не выказывал такой уж склонности почесать языком, — так что я сдалась и плюхнулась на диванчик.

В одиночестве, слава богу, или практически так.

Все это было до ужаса глупо и несправедливо, поскольку многое из того, что я сказала Бакши и всем остальным про Энди, являлось полной правдой. Он и в самом деле был до сих пор зол на меня — я знала, что это так, — и действительно зациклился на мне. О, и я точно ничего не выдумала, когда сказала, что иногда он любит быть малость грубоватым в постели, — тот факт, что против этого я вообще-то никогда особо не возражала, в данном случае совершенно непринципиален.

Горькая же правда в том, что прямо тогда — после шести с лишним недель полнейшего воздержания, — я по этой части была готова буквально на все и абсолютно в любой форме. Грубо или нежно, с извращениями или без… Наверняка здесь не нашлось бы ни единого мужика, который не всплывал у меня в такие моменты в голове. Тони, Маркус… да даже вон тот волосатый поганец, который сейчас играл сам с собой в «Четыре в ряд» в углу, господи спаси.

Хотя просто крепкие обнимашки были бы сейчас классней всего.

Энди был в этом деле мастер, в некие незапамятные времена.

Послышался стук в дверь, и когда я подняла взгляд, мой папа уже стоял за дверью рядом с Феми. Он тут же заулыбался и начал махать мне сквозь стекло, как будто я его еще не заметила (что определенно было не так) — или, может, забыл, что на самом деле из себя представляет и в чью дудку дует (что уже случалось, когда он первый раз пришел меня навестить).

Феми открыла дверь, и отец вошел.

Я встала, пока он еще только подходил ко мне — своей обычной косолапой походочкой. Папа сразу притянул меня к груди, едва я только оказалась в пределах досягаемости.

Ну вот, наконец хоть какие-то обнимашки…

— Ну привет, что ли, — произнес он.

Пока папа снимал пальто, я увидела, что он засек Ильяса в углу, после чего перевел взгляд на меня и скривился. Я помотала головой — мол, не проблема, большего уединения тут все равно нигде не сыщешь.

— Ну, как самочувствие, детка? — Он уселся.

Папа задал мне этот вопрос с несколько большей искренностью, чем доктор Бакши несколько часов назад, что слегка согрело мне душу.

— А где мама?

— Гм… Осталась в отеле, — ответил он. — Мама неважно себя чувствует.

— Мог бы ничего и не выдумывать, — сказала я.

Папа кивнул.

— Ну да, ей сюда приходить — одно расстройство, если честно. — Он несколько секунд смотрел на свои ботинки и улыбнулся, когда вновь поднял взгляд. — Нормально спишь?

Я ответила ему, что, пожалуй, сплю даже слишком много. На всех этих таблетках.

— Ну, может, это и к лучшему, — произнес он.

— Наверное.

Папа огляделся по сторонам и скривился.

— Ну и ну… Ты вообще привыкла к этому запаху?

По-моему, я уже упоминала про характерные ароматы отделения «Флит», но на случай, если меня подводит память, просто будем исходить из того, что они тут постоянно, и пусть даже я не стала заморачиваться с ответом на этот папин вопрос — нет, к такому никогда не привыкнешь.

Это такой… типично больничный запах на основе хлорки, естественно, но хлорка — это, так сказать, всего лишь фон. Поверх нее вы получаете — в различных пикантных комбинациях, в зависимости от времени суток и «состояния» отдельных пациентов — полный набор прочих специфических ароматов.

Как там принято говорить, с понтом поднося к носу бокал с якобы хорошим вином? Ах да, «нотки»…

Нотки крови, говна, блевотины, пота, мочи, спермы…

Иногда до вас долетит просто мимолетный душок — пусть даже если этот «душок» больше похож на удар в рожу, — но в большинстве случаев это то, что постоянно висит в воздухе, и деваться тебе некуда — то, что ты можешь унюхать прямо на себе даже ночью в постели, сколь старательно ни скребся бы под душем. О, а еще вы частенько чуете вонь свежей краски. Постельное белье хоть постирать можно, что регулярно тут и делается, но вот удаление всего из вышеперечисленного со стен требует перекраски. Здесь чуть ли не каждую неделю видишь, как кто-нибудь шлепает кистью по стенке, и пусть даже кажется, что от этой химической вони сейчас вот-вот блеванешь, будь у меня выбор, я предпочла бы все-таки нюхать краску. «Дьюлакс Свежий Лимон»[70], если желаете точности.

— Вот! — Ухмыльнувшись, папа поднял перед собой пластиковый пакет, который принес с собой. Поставил его на колени и порылся в нем, напоминая себе, что мама положила туда, чтобы правильно все перечислить. — Тут печенье, которое ты любишь… кое-какие фрукты и несколько маленьких коробочек сока.

Он подался вперед и заговорщицки подмигнул.

— И несколько батончиков «Твикс», разумеется!

Папа преподнес это так, словно протащил сюда кило героина или пирог с напильником внутри — невзирая на то, что пакет могли досмотреть, пока он расписывался в журнале посетителей в тамбуре. На самом же деле, если вы только не посещаете того, за чьей диетой тут строго следят, то можете принести практически все, что вашей душе угодно.

Вообще-то «Твикс» мне уже малость поднадоел, но я предпочла промолчать на этот счет.

— Итак. — Он откинулся на стуле. — Как сегодня утром все прошло?

Мой папа не хуже меня знал, что означает пятничное утро.

Я пожала плечами.

— Прошло неплохо. Ну, неплохо по крайней мере для тебя, поскольку выпускать меня отсюда никто не собирается.

— Послушай, детка…

— Выписка мне в обозримом будущем не светит… и только не говори мне, что собираешься сидеть здесь с кислой миной, как будто я сильно тебя разочаровала. Можешь по-честному сказать, что это совсем не то, чего тебе хочется?

— Ты не слишком ко мне справедлива.

— Это ведь для моего же блага, верно? — Я мотнула головой на Ильяса. — Торчать тут с публикой вроде него.

Папа надул щеки и покачал головой.

— Да ладно тебе, Алиса… Если я даже сейчас так и думаю… разве из этого следует, что мы с мамой не хотим, чтобы ты вернулась домой? Думаешь, мы не хотим, чтобы ты выздоровела?

Я отвернулась и некоторое время смотрела в стену, сытая по горло этой беседой, которую мы в той или иной форме вели всякий раз, когда меня навещали он или мама. Это никогда ни к чему не приведет.

— О, кстати… Джефф и Диана… Наши соседи, помнишь? Они просили меня передать тебе привет и наилучшие пожелания.

Я опять повернулась к нему.

— Ты сказал им, что я здесь?

— Нет, но они заходили и спрашивали, как у тебя дела, а твоя мама малость разволновалась. Я сказал им, что тебе удалили аппендикс.

Я немного посмеялась, и он тоже.

— Ну ладно, давай рассказывай. — Папа снова подался вперед и в натуре нетерпеливо потер руки, тупой старый мудак. — Что тут происходит? Эта странная женщина все еще пытается что-то сделать с твоими ногами?

— Ее выписали.

— Ну а тот, что все время ждет? Или та женщина, которая поет?

Я просто уставилась на него, внезапно осознав, что мой отец не имеет ни малейшего представления, что происходило после того, как он был здесь последний раз. Совершенно не в курсе ни про смерть Кевина, ни про мое расследование. Это меня изумило, поскольку это было такое крупное событие, но он ни шиша не знал про убийство, про наркотики, вообще ни про что.

Так что я ему кое-что рассказала.

Вид у папы был совершенно потрясенный, начнем с того, и он кивал, будто ему интересно, но я заметила, как лицо его медленно меняется, увидела, как оно… как-то сморщивается, как и всегда, когда он чем-то встревожен. Так что даже перед тем, как закончить, я уже знала, чего ждать, и в точности могла предсказать тон его голоса. Я уже слышала такой тон, когда мне было пятнадцать и когда я начала встречаться с парнем на три года меня старше. Слышала, когда впервые сказала ему, что хочу поступить в полицию.

— Послушай, детка…

Я моментально отключилась. Ну что там можно было услышать нового? Какие-то вариации все того же занудного «А это действительно хорошая мысль?», которые мне только что выдавали в МПП? Те же предостережения, которых я от пуза наслушалась и от Маркуса, и от Бакши, и даже, блин, от своего кореша Бэнкси?

Как получается, что я меньше всех имею право знать, что для меня хорошо, а что плохо?

Я смутно осознала, что Ильяс что-то бурчит на противоположной стороне комнаты, так что повернула голову, чтобы посмотреть, чем он там занят. Увидела, как он бросает синий шарик в ячейку доски «Четыре в ряд», а потом встает, обходит стол и садится на стул с противоположной стороны, чтобы сделать ход за «красных». Усевшись, Ильяс со шлепком обхватил обеими руками голову — собственный блестящий ход явно поставил его в тупик.

— Алиса? Ты меня вообще слушаешь?

Я опять медленно повернулась, чтобы посмотреть на отца.

— Я реально устала.

Вид у него стал такой, словно я врезала ему под дых.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Пожалуй, это будет к лучшему, — сказала я. — Хотя спасибо за «Твикс».

— Ладно…

И лишь только тогда, когда папа медленно поднялся на ноги, Ильяс решил, что сейчас самое время к нам присоединиться. Я посмотрела, как он целенаправленно движется к моему отцу и встает совсем близко от него. У того это явно не вызвало особого восторга.

Ильяс мотнул головой в мою сторону.

— Так вы ее папаша, выходит?

— Совершенно верно.

Ильяс кивнул и подступил к отцу даже еще ближе.

— Послушайте, если вы породили такую дочь… — он примолк, заметив, как папа при этих словах невольно скривился. — Ну да, я знаю, жуткое слово, согласен. Но если это так… то вы можете жить вечно!

Я даже не нашлась, что и сказать, и могла лишь молча наблюдать за Ильясом, который, выдав этот перл мудрости, уже выкатывался из музыкальной комнаты. Не без труда заставила себя повернуться, чтобы опять посмотреть на папу.

— Ну и местечко, — только и произнес он. Подхватил свое пальто и расплакался.

В субботу утром, после плотного завтрака и обычного ассортимента лекарств я побродила по отделению в поисках Шона, но кого бы из персонала ни спрашивала, все вели себя малость уклончиво, и никто из пациентов, с кем я пообщалась, не знал, где он. Никто не мог припомнить, чтобы видел его с тех пор, как с ним случился тот припадок в телевизионной комнате в четверг вечером. Но недостатка в экспертных мнениях не имелось, естественно.

— Не думаю, чтобы он был где-то тут в течение дня, — сказала мне Люси. — Наверное, его тайно похитили или еще чего. Не слышала, чтобы он с кем-то тут разговаривал.

— Они кормят Шона в его комнате, — сообщила Донна, к которой мне опять пришлось пристроиться на ходу.

— Его перевели в другое отделение, — шепнул Ильяс, светоч всех знаний, и важно кивнул. — Ниже этажом, где лежат реальные психи.

— Это Тварь забрала его, — уверенно сказал Тони.

Шон в итоге объявился только на обеде. Миа привела его в столовую, принесла еду от окошка раздачи, а потом села вместе с ним за столик на почтительном расстоянии от всех остальных. Было непохоже, что она держится так близко к нему, потому что Шон на наблюдении «в пределах непосредственного доступа» — хотя, может, дело было и в этом, после такой-то серьезной заморочки, — но больше того: она старалась удерживать и всех остальных подальше от него, следя, чтобы вокруг Шона всегда оставалось свободное пространство.

Мне показалось, что она… типа как оберегает его, понимаете?

Словно какая-то опасность грозит ему, а не исходит от него.

Мы все не сводили с него глаз, даже не пытаясь этого скрывать, и чего тут удивительного? Шон не смотрел ни на что, кроме стоящей перед ним тарелки. Не произнес ни словечка, даже Миа, и как только он покончил с едой, Миа тут же вывела его из столовой — ее рука зависла в нескольких дюймах от его спины, словно она боялась даже прикасаться к нему.

После того, как Шон ушел — в свою комнату, насколько я понимаю, — все представители нашей спаянной компашки, не сговариваясь, поднялись со своих мест, потихоньку подгребли к оставленному Шоном столику и скучковались там, как у алтаря. Поначалу все просто шумно прихлебывали чай и чавкали яблочным пирогом и прочими такими деликатесами, но было видно, что мои сотоварищи просто-таки жаждут поделиться своими только что пересмотренными мнениями о ситуации.

— Он плохо выглядит, — первой заметила Донна.

Ильяс ухмыльнулся ей.

— Думаешь, что ты выглядишь офигительно?

— Могу предположить, это что-то посттравматическое. — Боб посмотрел на меня. — У тебя ведь вроде то же самое?

Не обратив внимания на гоготнувшую Лорен, я пристально посмотрела на него.

— Да у нас у всех это есть! — Люси тронула меня за руку. — Всем нам пришлось через что-то пройти, в той или иной степени. Просто травма травме рознь, вот и все.

— Он хоть что-нибудь сказал? — спросил Грэм. — С того вечера то есть.

Все дружно помотали головами. Ильяс при этом громко рыгнул.

— Тогда дело, видать, серьезное.

— Не похоже, чтобы он и раньше особо много разговаривал, — сказала Донна. — В смысле, он всегда был тихоней.

— Хотя если он и вправду молчит… — Грэм присвистнул. — Просто скажем, это ведь не на пустом месте, как думаете?

— Да, херня какая-то, — сказала Лорен.

Грэм повернулся к ней и ткнул пальцем.

— Это ведь ты орала на него тем вечером!

Боб оживленно закивал.

— Да, орала как резаная.

— Орала, потому что он сам так орал, что оглохнешь!

Грэм вдруг так завелся, каким я его еще не видела.

— Потому что тебе было не слышно свою драгоценную программу!

Лорен сунулась ложкой прямо к лицу Грэма и хихикнула, когда он сжался, будто у нее в руке было что-то более острое.

— А разве ты не должен уже стоять возле лекарственного окошка, как истукан? — Она посмотрела на часы, которых у нее не было. — Лучше поспеши, приятель, через двадцать минут откроют.

Лорен проследила, как Грэм в панике шаркает к выходу, а потом вернулась к своему пудингу и быстро закинула в пасть полную ложку.

— Шон просто придуривается, если вам интересно мое мнение. Бедное дитя жаждет внимания.

Я попыталась хотя бы частично изгнать сарказм из своего голоса.

— Думаешь?

— Да естественно придуривается!

— Это не исключено, — задумчиво произнес Ильяс. — Может, он ведет какую-то собственную игру или типа того.

Лорен кивнула, продолжая жевать.

— Я и сама как-то нечто подобное проделывала… Правда, не молчала, а скорей, наоборот. Постоянно повторяла одно и то же слово, чтобы малость позлить санитаров. Вообще-то два, но типа как одно. Вот и всё — всего лишь это слово, чего бы у меня ни спрашивали. Целых две недели.

— Ловко это ты закосила, — заметила я.

— Знаю, — сказала она.

— Шону наверняка сейчас и вправду паршиво. Всего неделя прошла, как убили Кевина, не забыли?

— И что?

— А то, что тебе стоит подумать об этом, и может, вместо того, чтобы орать на него в тот вечер, когда он и так был не в себе, стоило бы проявить чуть побольше чуткости!

Люси подтолкнула меня локтем.

— Ты просто сотрясаешь воздух, детка.

Словно я и сама этого не знала.

— Да мне насрать, — буркнула Лорен.

Я отвернулась, припоминая происходящее тогда и чувствуя, что это вроде как важно. Та придурочная тетка в телике как раз демонстрировала свои загубленные каким-то косоруким лепилой искусственные сиськи. Шон, палец которого был словно приклеен к какой-то невидимой болячке или прыщику у него на подбородке, задавал все тот же вопрос, что и всегда, только на сей раз вид у него был такой, будто он искренне жутко напуган, что это в натуре произойдет. Малайка всеми силами пыталась его успокоить, но ничего у нее не вышло. А потом Лорен в бешенстве вскочила на ноги и разоралась, требуя, чтобы кто-нибудь его заткнул.

Ну что ж, кто-то определенно это сделал.

— А что это было за слово? — Боб наклонился к Лорен. — Слово, которое ты повторяла раз за разом?

Дочиста облизав ложку, Лорен бросила ее в миску.

— Идинах, — ответила она.

Позже, когда я просто слонялась без дела, а те, кто еще не лежал в постели или как-то иначе не ушел от реальности, чтобы оставаться на ногах, заявляли свои права на прикормленные места в телевизионной комнате, то заметила Малайку, скрывающуюся в женском туалете. Встала у двери и, едва заслышав, как загудела сушилка для рук, сразу же «включила слезу».

— Привет, Алиса. Что такое?

Я помотала головой, словно была слишком расстроена, чтобы говорить, и позволила отвести себя в один из процедурных кабинетов рядом со сто тридцать шестой палатой. Она вручила мне пачку бумажных платочков и отпаивала водой, пока я не успокоилась. Придвинулась вместе со стулом ближе, пока наши коленки не соприкоснулись, и спросила, что меня так расстроило.

— Я… видела… Шона! — По слову за раз, с придыханиями и запинаясь, словно их из меня вытягивали. Глотнула еще водички. — Это ужасно!

— Знаю, моя хорошая.

— Что с ним случилось?

— Мне нельзя обсуждать других пациентов, Алиса. Я не могу…

— Он мой друг! — Уже на грани истерики. — Это важно!

Малайка покачала головой.

— Я и не знала, что вы с ним были так близки.

— После того, что случилось с Кевином, понимаешь? — Я украдкой подняла взгляд и увидела Ильяса, заглядывающего в окошко двери. Он показал мне язык, а потом, слава богу, убрался. — Как раз сразу после этого мы с ним и подружились.

Вздохнув, Малайка забрала у меня пустой стакан.

— Ты права, конечно же, — произнесла она. — Этот последний эпизод и вправду ужасный.

— А в чем там хоть дело? Что происходит?

— Ну, хорошая новость в том, что доктор Бакши практически не сомневается, что это лишь временно.

— О, отлично! — радостно воскликнула я.

— Что-то явно произвело на него травмирующее воздействие.

— Хотя не то, что произошло с Кевином. В смысле, это случилось уже после того, как убили Кевина, так что…

— Да. Мы можем лишь предполагать, что это прямое следствие того, что произошло в телевизионной комнате позапрошлым вечером.

— Да ты что? Офигеть! Можно подумать, что это и без того не было понятно.

— Когда пациент приходит в слишком сильное возбуждение, что-то у него в голове обычно… закрывается, и он просто отключается. Уходит в себя, в свою скорлупу. Это такой защитный механизм.

— Защитный против чего?

— Против всего, — ответила Малайка.

Я кивнула, словно размышляя над всем этим, хотя так оно и было. Шон пытался сказать мне что-то, но вдруг так испугался, что началась вся эта его обычная фигня с умиранием. Вот что запустило весь этот процесс, и я очень хорошо помнила, что именно это его и доконало.

— Полагаю, потом у вас было нечто вроде совещания, — сказала я. — Вы ведь всегда так делаете, верно? После тревоги и всего такого.

— Да, проводится обязательный разбор происшествия.

— И что же, по общему мнению, произошло?

— Ну… — Малайка вроде как испытывала некоторую неловкость и оглянулась через плечо. Проверить, не смотрит ли кто на нас в окошко. Убедиться, что дверь плотно закрыта. — Всегда очень сложно диагностировать такие вещи прямо на месте. Главное в таких случаях — следовать должной клинической процедуре, как мы, естественно, и поступили.

— А что думает Дебби? Она была прямо там, когда все это произошло.

— Дебби была чрезвычайно расстроена.

— Да, надо думать… В смысле, она ведь явно пыталась оказать помощь?

— Разумеется. Когда кто-то, настолько перевозбужденный, как Шон, на чем-то… зацикливается, зачастую лучший вариант — это отвлечь его чем-то неожиданным. Шокировать. Типа как обухом по голове, чтобы выбить его из этого состояния.

Да уж, слово «обухом по голове» подходило в данном случае как нельзя лучше.

— Доктор Бакши заверила Дебби, что это определенно было тем, что стоило попробовать.

— И ты сама слышала, как доктор Бакши это сказала?

— Это со слов Дебби. — Малайка отодвинулась вместе со своим стулом назад. — Вообще-то мне нельзя все это тебе рассказывать, Алиса. Это довольно некрасиво с моей стороны, и я делаю это лишь потому, что вижу, в каком ты подавленном состоянии.

— Я никому не скажу, — заверила я.

Малайка встала.

— Так что, теперь тебе немного получше?

— Да, да… Все со мной хорошо. — Я тоже поднялась на ноги и вышла за дверь, которую она для меня придержала. Я не посмотрела на нее и даже не поблагодарила, но только лишь по той причине, что вдруг лишилась дара речи, как бедный старина Шон.

В голове крутилось слишком уж много всего. И Кевин, и камеры наблюдения, и Седдон, и наркотические лекарства, и санитары, и Шон… Я изо всех сил старалась разложить всю эту информацию по полочкам или извлечь из нее хоть какой-то смысл. Я знала, что ответ где-то здесь, силится выбраться наружу, но все слишком уж перепуталось.

Из-за наркотических лекарств, наверное. Моих лекарств, в смысле.

Когда за деревьями не видишь леса, прорыва по делу не жди, и я уже всерьез начинала гадать, есть ли вообще хоть какой-то толк от всех этих препаратов. «Ингибиторы» — это вроде как «замедлители» на обиходном языке; так вот почему же все эти таблетки, которые они скармливают мне три раза в день, все никак не могут притормозить те участки моего мозга, что необходимы мне для вдумчивой работы?

Имена и лица, обрывки фраз, оброненные разными людьми…

Все это вихрем кружилось у меня в мозгу, и я никак не могла нажать на тормоза.

Никак не могла разорвать этот заколдованный круг и спокойно посмотреть на него со стороны.

В свое время мне приходилось работать по паре убийств, где мы посещали похороны жертвы в равной степени как для того, чтобы выразить свое уважение жертве, так и в надежде на то, что туда явится убийца. Это может выглядеть несколько натянуто, я понимаю — ну да, все вы частенько видите это в полицейских сериалах: «Приглядывай-ка за скорбящими, Льюис… наш убийца явно где-то в этой церкви!»[71] — но могу сказать вам из собственного опыта, что время от времени это окупается. Иногда убийца просто не может удержаться, чтобы лишний раз не позлорадствовать; или же он малость со странностями и хочет окончательно убедиться, что человек, которого он убил, действительно мертв. Хотя, как правило, все гораздо прозаичнее, и ты просто подозреваешь, что убийца — это кто-то из членов семьи или знакомых жертвы.

В любом случае все, что я хочу сказать, — это что иногда детективу стоит отряхнуть от пыли свой черный костюм и раскошелиться на пару цветочков.

Хотелось бы мне сказать, что когда в воскресенье утром я проснулась, в голове у меня хоть сколько-то прояснилось… Увы, творился там примерно такой же бедлам — не стану делать вид, будто это было не так, — но, по крайней мере, я проснулась с идеей в голове. И довольно достойной, как мне показалось, несмотря на все, чего я не знала или чего не могла понять. Поскольку я поняла, что мой убийца и вправду где-то в этой церкви.

Церковь, психиатрическое отделение… короче, вы уловили суть.

Сразу после завтрака я поговорила на эту тему с Маркусом — не про то, как убийцы ходят на похороны, разумеется, — и он оказался совсем не против этой идеи.

— Что ж, неплохая мысль… — Он вроде как не испытывал абсолютно никаких подозрений. — Это очень внимательно с твоей стороны, Алиса… Дай знать, если мы чем-то можем помочь.

— Это последнее, что мы можем сделать! — пафосно объявила я.

Имелись в виду не настоящие похороны, разумеется.

Впрочем, вариант с имитацией похорон я тоже бегло рассматривала — картонный гроб, все такое, — но под конец это показалось мне слишком уж сложным, тем более что я так и не смогла придумать, как сымитировать закапывание в могилу или кремацию, и даже не знала, что из этого предпочел бы сам Кевин, — так что этот план пришлось отмести. Решила остановиться на чем-нибудь попроще. Настоящие похороны вроде как уже состоялись, а даже если и нет, то вряд ли кто-нибудь из нас получил бы приглашение, так что я провела остаток дня, готовя то, что назвала Маркусу прощальной церемонией.

Первым делом я рассказала всем, включая «добровольцев», что именно планирую, всеми силами постаравшись их убедить, что на таком мероприятии надо обязательно присутствовать.

— Он был одним из нас, — проникновенно вещала я. — Всем нам будет только на пользу… дать волю своим чувствам, выразить себя слегка. — И еще: — Ну хоть какое-то развлечение!

Некоторые предсказуемо проявили бо́льшую охоту, чем прочие, но ближе к полудню я была уже практически уверена, что народу явится немало, когда до этого дойдет дело. Людям будет чем заняться, в конце-то концов, все смогут полюбоваться на нечто новое и неизбитое. Хоть как-то поломать унылую монотонность сложившегося уклада жизни в отделении.

Немного подсобила мне только Лю-Косячок — Донна не смогла выкроить время из своего плотного расписания ходьбы, а Ильяс заявил, что у него шахматный матч, — но на то, чтобы все как следует организовать, все равно ушла бо́льшая часть дня. Как только я выцыганила подходящее помещение, пришлось передвинуть тонну всякого добра и все подготовить — расставить рядами стулья и так далее. Кроме того, мы хотели, что все смотрелось красиво и пафосно. Для задуманного мною антуража требовались фото покойного, если выйдет их раздобыть, кое-какие декорации и, конечно же, соответствующая случаю музыка.

Я хотела, чтобы все было как у людей.

Прекрасно сознавая, что принятое мной решение малость принизит торжественность процедуры, я все-таки в итоге склонилась к мысли провести прощание с Кевином в тот час, когда действие дневных лекарств будет уже иссякать, а не когда вечерние начнут действовать в полную силу. Это чутка оживит предстоящее действо, подумалось мне, а при удаче и позволит извлечь из него куда больше пользы. Так что к шести вечера я была уже полностью готова и сидела как на иголках в ожидании, а через какие-то полчаса уже наблюдала — изо всех сил стараясь не выдать своего возбуждения, — как прочий контингент понемногу подтягивается к кабинету эрготерапии.

Принудительно госпитализированные явились в полном составе, что было превосходно.

Пара-тройка «добровольцев», что тоже неплохо.

Плюс большинство санитаров.

Я провожала собравшихся к их местам, всеми силами стараясь успокоить тех, кто в этом нуждался. Думаю, музыка этому тоже способствовала. Я подключила свой телефон к переносной колонке, которую мне одолжила Люси. Мне хотелось чего-то, максимально подходящего к ситуации — может, слегка классического, но выбирать было особо не из чего, так что в итоге я остановилась на произведениях Майкла Бублé[72]. Хотя Бубле — это практически беспроигрышный вариант, и должна признать, что он удивительным образом сделал свое дело.

Не сказала бы, что атмосфера была идеальной, поскольку, честно говоря, это было все равно что согнать в одну стаю кучу бродячих кошек, но когда все более-менее угомонились и расселись по местам, что от них и требовалось, я вырубила музыку и не спеша вернулась на свое место в глубине комнаты, чтобы произнести свою речь.

На написание которой в первой половине дня убила чуть ли не целый час.

— Спасибо всем, кто пришел.

Ильяс заорал: «Иди ты в жопу!», но я проигнорировала его.

— Я искренне ценю ваше внимание и знаю, что Кевин тоже это бы оценил, если б не был мертв.

Я мотнула головой на прислоненный к цветочному горшку портрет Кевина, который любезно распечатал для меня Маркус и который я прицепила к одному из тех канцелярских планшетов с зажимом, с которыми ходит тут весь медперсонал. Только не подумайте, что я хвастаю, но, по моим прикидкам, работу я проделала просто колоссальную, учитывая все обстоятельства, — не церемония вышла, а конфетка. Мы с Люси навезли сюда на больничных каталках целую кучу пластиковых папоротников со всего отделения и выстроили их по бокам и вдоль задней стены, а еще я положила на поднос пучок разноцветных разномастных свечей. В основном пахучих таких, люди обычно используют их в туалетах и уж не знаю еще где, но это было единственное, чем удалось разжиться.

— Не будем грустить, — продолжала я. — Потому что все это ради памяти Кевина, когда он еще был с нами. Вспомним о том, как нам с ним было весело, какие дурацкие вещи подчас происходили… Хотя все равно нам нельзя забывать, что он больше не с нами.

Пауза для максимального эффекта.

— Никто из присутствующих в этой комнате не должен забывать, что было совершено преступление. Самое худшее преступление из всех возможных.

Я примолкла на пару секунд и, должна признаться, слегка занервничала, поскольку услышала, как еще пара каких-то говнюков орет что-то непотребное из задних рядов. Можно было предположить, кто это был и какого рода комментарии они отпускают, но нельзя было терять темп. Мне определенно не хотелось поднять взгляд, рискуя встретиться взглядом с кем-нибудь из санитаров. Маркус, который уже явно просек, что именно я затеваю, недобро поглядывал на меня от двери.

— Кто-то забрал у нас Кевина, и если кто-нибудь из вас хотел бы высказаться на этот счет, то я уверена, что всем нам хотелось бы это услышать. — Теперь я наконец подняла взгляд. — Так что если у кого-то из вас есть чем поделиться… может, тем, что они помнят и о чем желают рассказать, то сейчас самое время.

Я опять показала на портрет Кевина.

— Выходите вперед, зажгите свечу в его память, и, пожалуйста, не стесняйтесь сказать, что сейчас у вас на уме.

Отступив вбок, я выждала. Я не была уверена, стоит ли опять включать Майкла Бубле и как долго мне ждать, так что просто стояла, переминаясь с ноги на ногу и наверняка выглядя малость по-дурацки, если сейчас припомнить.

Ильяс — ну почему это должен был быть Ильяс? — спас мою шкуру.

— Он был наглым шизанутым засранцем… иногда. — Шмыгнув носом, Ильяс ткнул пальцем в портрет — видать, на тот случай, если кому-то непонятно, кого он имеет в виду. — Но все же это не дело. То, что случилось с ним.

Прихватив с собой одну из свечей, он двинулся обратно на свое место. Когда я шагнула к нему и попыталась отобрать ее, Ильяс стал немного раздражительным и бросил: «Я думал, они бесплатные», так что я решила — ну и фиг с ним, пускай оставит себе.

Следующей вышла Донна, слегка дрожа.

— Кевин был реально чудесным человеком, и он никогда не сказал мне грубого слова, так что храни его Господь.

Взяв зажигалку, которую я предусмотрительно положила на поднос, она зажгла свечу и вернулась на свое место.

Ее примеру достаточно быстро последовали и остальные, более-менее соблюдая порядок и не отпихивая друг друга.

— Я не слишком хорошо его знал, — сказал Боб.

— Кевин отлично играл в «Скрэббл», — печально молвил Грэм. — Был редкостным знатоком нецензурной лексики.

Лю-Косячок сочинила стихотворение, благослови ее Господь, и во весь голос зачитала его, словно принцесса в школьной постановке, разве что на стул не становилась. Что-то там про чайку, которая летит домой, да так и не долетит, а потом еще кусок, где «взгрустнуться» рифмовалась со «свихнуться». После этого вперед выдвинулась пара «добровольцев». Пока они молча поджигали ванильные свечи для торта, я глянула туда, где в последнем ряду бок о бок с Феми сидел Шон. Он так и не прекратил всхлипывать с тех пор, как вошел сюда.

Потом настала очередь Певички.

Я с ужасом ждала, когда и эта мадам внесет свою лепту, естественно, но пусть даже ничто до сих пор не подсказывало мне, что от нее можно ждать что-либо помимо ее обычных фокусов, Лорен, по крайней мере, искренне удивила меня. Она стояла там, не сводя пристального взгляда со всех полминуты или даже больше, и все реально напряглись, словно она вот-вот могла сорвать с себя всю одежду или просто с воплями наброситься на кого-нибудь. Но вместо этого Лорен сделала глубокий вдох и затянула вполне приличную версию этой знаменитой песенки «Аллилуйя» из «Икс-фактора»[73], и клянусь, почти попадала в ноты. Когда она закончила, почти все аплодировали, и это был единственный раз, когда я видела, как Лорен искренне радует хоть что-то помимо возможности довести людей до белого каления.

Я даже почти забыла, для чего все это затеяла.

В тот момент, когда, судя по всему, поток желающих высказаться окончательно иссяк и я приготовилась вновь включить музыку, один за другим вперед стали выходить представители медперсонала. Они не собрались здесь все одновременно, разумеется, — как минимум двое остались дежурить на посту, — но трое или четверо все-таки заглянули.

Сначала зажег свечу Маркус, потом Джордж и Малайка.

Я опять посмотрела поверх голов на Шона, не оставляя призрачной надежды, но голова его лежала на плече у Феми, а глаза были закрыты. Вообще-то глупо с моей стороны; на что я в самом деле рассчитывала? Я знала лишь то, чего хотела. Я хотела, чтобы к нему чудесным образом вернулся дар речи, чтобы он поднялся и решительно вышел вперед. Я хотела, чтобы он во всеуслышание объявил: «Кевина удерживали здесь ради выплаты несуществующего долга такие-то и такие-то члены преступной группировки наркоторговцев, и он сделал то-то и то-то, что им не понравилось, и в итоге ему пришлось умереть, так что к его убийству причастны те-то и те-то…»

Я хотела получить свидетеля, который сдвинул бы дело с мертвой точки.

Я хотела, чтобы он рассказал всем собравшимся то, что побоялся сказать мне.

Дебби была последней из медперсонала, кто вышел вперед. Я увидела в глазах у нее слезы, когда она зажигала последнюю свечу. И, клянусь, услышала натуральный всхлип, когда она дотронулась пальцем до портрета Кевина, а потом перекрестилась.

Весьма трогательно, полагаю, если вас вообще волнуют такие подробности.

Вскоре после этого все довольно быстро потянулись к выходу. У каждого нашлось, куда пойти или с кем пообщаться. Я предложила прибраться в кабинете, но Маркус сказал, что персонал сам этим позже займется.

— Ну что, довольна тем, как все прошло? — спросил он.

Я ответила ему, что да — пожалуй, все прошло и вправду отлично.

— Рад это слышать, — сказал он, и я прошла мимо него. Вообще-то Маркус даже не пытался скрыть сарказма в голосе, и было ясно, что он зол, что я обвела его вокруг пальца, но мне уже было все равно.

Когда я вернулась в свою комнату, мой мозг по-прежнему крутился на повышенных оборотах, и я больше обычного испытывала острую нужду все это с кем-нибудь обсудить. Связаться с Бэнкси не удалось, так что я позвонила Софи. Может, я говорила сбивчиво, или в моих словах не было особого смысла, но в любом случае ее это вроде особо не заинтересовало, так что под конец я сдалась и позволила ей долдонить про всякие ее собственные дела.

Про работу.

И опять про ее фантастическую новую соседку по квартире.

И про ее нового бойфренда.

А после этого решила просто немного отдохнуть в своей комнате в ожидании ужина. Готовя прощальную церемонию, я даже пропустила обед, так что жутко проголодалась. Что более важно, мне не терпелось узнать, что люди по поводу всего этого думают, и выяснить, не вышло ли так, что горе — или что там за него сходит в подобном месте — вдруг все-таки вытряхнуло какого-нибудь кота из мешка.

Как-то раз мы с Джонно работали над делом об убийстве в Доллис-Хилл[74].

Дело было не из лучших — не то чтобы такие дела вообще бывают хорошими, — но это реально дало нам прикурить. Школьного учителя по имени Гордон Эванс зарезали в его собственной гостиной прямо посреди белого дня. Дело в том, что мы прекрасно знали, кто это сделал и почему — поначалу рассчитывали произвести арест в течение суток после получения дела, — но проблема была в том, что нам никак не удавалось это доказать.

Даже при наличии всех улик, которые только можно пожелать (ну, или почти всех).

Это был некий спор между соседями, что-то очень простое и дурацкое. То ли кто-то кому-то вовремя не вернул газонокосилку, то ли жаловался на шумных гостей… Не помню подробностей, из-за чего конкретно они разосрались, но некоторые другие соседи говорили, что они в курсе этих напряженных отношений, так что про этот факт мы чертовски хорошо знали. Наш единственный подозреваемый — очаровашка-дальнобойщик по имени Ральф Кокс — жил в доме, садик которого примыкал к учительскому. После одной беседы с мистером Коксом — несмотря на его заверения, что он весь день не выходил из дома, — мы были убеждены, что в один прекрасный момент он решительно направился в дом Эванса выяснять отношения, и ситуация вышла из-под контроля.

Сорок две ножевые раны, с ходу.

Да, так вот насчет улик…

Данные сотового оператора позволили нам привязать мобильник Кокса к месту преступления, но нам быстро указали, что проживание в пятидесяти ярдах от участка жертвы означает, что его телефон будет связываться с той же самой сотовой башней, когда он дома. Офигительно! У нас имелись отпечатки пальцев подозреваемого внутри дома Эванса, но Кокс утверждал, что уже не раз бывал там по причине вышеупомянутых разногласий — наличие которых, отдам ему должное, он нисколько не отрицал, — и это нельзя было опровергнуть. Орудие убийства мы так и не нашли, но у нас имелся блок ножей из кухни Кокса, в котором — надо же, какое совпадение! — как раз не хватало одного ножа, размерами и конфигурацией лезвия полностью соответствующего тому, которым нашинковали Гордона Эванса.

Был у нас и свидетель-очевидец, еще один сосед, который сообщил, что лично видел, как Кокс выходит из дома Эванса в интересующий нас день. Хотя к тому моменту, как мы пришли официально снять с него показания, выяснилось, что он «кажется, видел», а потом и вовсе «не уверен, что это был именно он», и через какое-то время этот свидетель достаточно ясно дал нам понять, что вне зависимости от того, что он мог или не мог видеть, отнюдь не горит желанием рассказывать об этом на суде. Да, видок у этого Кокса был довольно страхолюдный, а этот мужик жил всего лишь в паре домов от него, но все равно гадство.

А потом, еще и эта камера…

Улица не была оборудована видеонаблюдением, но у соседа напротив имелась собственная камера, которая, как оказалось, охватывала и входную дверь дома Эванса. Наверное, уже понимаете, чем все закончилось? Диск оказался переполнен, и ничего не записалось.

Дело было готово накрыться медным тазом.

Прикиньте весь этот геморрой, плюс мы с Джонно еще и получили нахлобучку от никчемного детектива-инспектора, которому кровь из носу был нужен результат и который никак не мог понять, почему мы его не обеспечиваем.

Так что как-то вечером я пришла домой к Джонно и Мэгги, чтобы обсудить это дело, которые уже выело нам все мозги. Мы заказали китайскую еду и поели прямо с коленей — втроем, просто сидя кружком и ноя по этому поводу.

Что мы сделали не так? Чего мы не сделали?

— Иногда просто непруха, — заметила Мэгги. — Неважно, насколько ты уверен, что взял нужного человека, — ничего все равно не складывается. — Она прислонилась к своему дружку. — Может, вам нужно просто списать это дело и благополучно забыть?

Я уже начала соглашаться с ней, но Джонно ее не поддержал.

— Мы только все усложняем, — сказал он. — Подходим к решению вопроса со всех сторон одновременно, вот и начинаем… вязнуть, как в болоте.

— Вязнуть и лишь беспомощно барахтаться, — вставила я.

— Позволяем всем этим уликам, которые получили, путаться под ногами.

— Не говоря уже об уликах, которых мы не получили. — Помню, что у меня был полный рот роллов, или утятины, или уже не помню чего. — Эта долбаная камера…

— В жопу камеру! — Джонно отбросил вилку и выпрямился. — Нам не нужна камера… мы насядем на него самого. Самонадеянный гондон думает, что он на коне, потому как отлично знает: от всего, что у нас на него есть, легко отбиться. Так найдем тогда что-нибудь еще. Продолжим копать и все-таки отыщем способ его прищучить!

Помню, каким заведенным был Джонно в тот вечер, и никогда не забуду, в каком восторге он пребывал пять месяцев спустя. В тот день, когда мы выходили из здания суда, лично убедившись, что Ральфа Кокса отправили за решетку. Поганец получил пожизненное, без права условно-досрочного в течение двадцати пяти лет.

По шесть месяцев за каждую из этих ножевых ран.

Короче говоря, мы начали копать и обнаружили рапорт с вызова, поданный полугодом ранее, когда Кокс жил в совсем другом районе. Полицию вызвала какая-то женщина, живущая выше этажом, заявлению которой на насильственные действия сексуального характера так и не дали хода. Мы доставили Кокса в отдел для дружеской беседы, и Джонно быстро расколол мерзавца в допросной.

Лес за деревьями, точно?

Проснувшись посреди ночи, я услышала, как кто-то устроил шумную перебранку чуть дальше по коридору. Натуральный скандал. По голосу вроде Люси, но не суть, поскольку я давно к такому привыкла и по-любому не думала, что именно это меня разбудило.

Я села на кровати — сна ни в одном глазу, — потому что вдруг поняла.

Полиция делала все шиворот-навыворот. В смысле, и я тоже до определенной степени, но теперь я точно знала, в чем ошиблась. Почему увязла, беспомощно барахтаясь.

Молодец, Джонно!

Я тратила драгоценное время, пытаясь добраться до сути каждого мельчайшего разговора или события, гадая, как сюда могут быть вписаны наркотики, и носилась с дурацкими идеями про наемного убийцу. Ошибки, простительные только салаге, полная дурь. Но что самое главное, мы с детективом-констеблем Седдоном слишком уж широко раскинули сети — спасибо Грэму и его любимому развлечению с картофельным пюре и всем прочим.

«В жопу камеру…»

Ничего удивительного, что официальное расследование забуксовало на месте — а это определенно было так, — ведь они до сих пор искали мотив и (величайшая ошибка из всех прочих) сосредоточились на временно́м промежутке, который оставлял их с двумя десятками подозреваемых.

Ну, на сей раз я наконец-то оказалась во главе игры.

Теперь у меня остался лишь один подозреваемый.

Понимаете, было абсолютно неважно, когда именно отключилась камера, поскольку Кевина Конноли убили практически у всех на виду.

Я давно уже решила, что определенно стоит рискнуть, поскольку на крайняк они могли просто отказать, но не скажу, что была полная уверенности в том, что Бэнкси сумеет все это провернуть. Хотя этот человек — просто золото, говорю вам! Мужик он реально жесткий, когда это требуется, но при желании способен очаровать кого-нибудь так, что тот просто из штанов выпрыгнет.

Как только мы оба закурили, я притянула его к себе, чтобы обнять.

— Спасибо, что решил вопрос, — сказала я.

Бэнкси ответил, что всегда пожалуйста, но я не была уверена, что это действительно так, и держала это в голове, прежде чем озвучить ему то, ради чего его вызвонила. Мы сидели на скамейке напротив главного входа, и какое-то время я не произносила ни слова. Мне просто хотелось провести пару минут, наслаждаясь сигареткой и солнцем на моем бледном лице, прежде чем перейти к главному.

К прорыву по делу…

Решение рискнуть я приняла еще до появления Бэнкси — он сказал мне по телефону, что будет где-то ближе к вечеру. Статус наблюдения есть статус наблюдения, и не без причины, но я знала, что то и дело, если кое-кто из санитаров в хорошем настроении, то они могут оказать какую-нибудь не предусмотренную правилами любезность или закрыть на что-либо глаза. Ильяс иногда выходит покурить на улицу с Малайкой, а я чертовски уверена, что этого ему не полагается. Где-то с месяц или около того назад сестре Донны разрешили вывести ее из отделения на целый час, потому что у Донны был день рождения. Причем «из отделения» в данном случае означало «за территорию больницы и дальше по магазинам». Ясен пень, с обычными оговорками о доверии, предупреждениями о вмешательстве полиции в случае побега и так далее.

Вот я и подумала, что нам с Бэнкси стоит по крайней мере спросить.

В смысле, мы ведь и сами полиция…

Бэнкси сказал, что вначале Маркус пребывал в некоторых сомнениях — да уж, надо думать, еще в каких сомнениях! — но, судя по всему, стоило Бэнкси махнуть своей верной ксивой и объяснить, что нам и в самом деле требуется приватная обстановка, поскольку мы собираемся обсудить один деликатный полицейский вопрос, он слегка смягчился.

Бэнкси честь по чести поблагодарил Маркуса за сотрудничество, как он мне потом сказал, и пообещал, что мы не будем уходить далеко.

Я затушила окурок и повернулась, чтобы посмотреть на него.

— Ну давай уже, выкладывай, — буркнул он.

Не буду врать — я видела его и более заинтересованным. Так что постаралась соблюдать спокойствие и не выдать своего возбуждения. Рассказала ему про наркотики, которые контрабандой выносились на волю после того, как поставлялись Кевину кем-то из отделения (наверняка за определенный процент с продажи). Поделилась мыслью о том, что совершенно неважно, работала ли камера в коридоре Кевина или нет, и когда именно ее вывели из строя. И, наконец, поведала о том, что случилось с Шоном — или, если быть окончательно точным, что с ним сделали с целью убедиться, что он никому ничего не сможет рассказать.

Закончив, попросила у Бэнкси еще одну сигаретку. Прикурила и стала ждать.

— Для начала, зачем было убивать Кевина? — наконец спросил он. — Предположим, и вправду есть такое непыльное дельце с наркотиками — тогда все должны быть в шоколаде. Зачем все губить?

— Не думаю, что Кевин хотел и дальше этим заниматься.

— Ты ведь просто предполагаешь, насколько я понимаю?

— Послушай, я знаю, что они с Шоном ссорились — и, на мой взгляд, как раз из-за того, что Шон хотел остановить его. В конце концов тот добился своего, так что Кевин сообщил всем, кто был в этом замешан, что хочет выйти из игры. Вот потому-то все эти наркотики и были обнаружены у него в комнате — потому что он больше не передавал их своим связям на воле. С него уже было достаточно.

— И в итоге они решили убить его — ты это хочешь сказать?

— Да, может, и они… эти его связи на воле. — Я подняла палец. — Или, может, это было решение какого-то одного человека.

Бэнкси кивнул. Он уже знал, кого я имею в виду, естественно, потому что я не стала терять времени и сразу сказала ему, кто именно убил Кевина.

— А что, если Кевин специально сделал запас наркотиков? Придержал их чисто для подстраховки или еще чего?

И тут мне в голову пришла еще одна идея, которая вдруг обрела полнейший смысл.

— Может, он использовал эти наркотики, чтобы шантажировать ее!

— Серьезно?

— А почему бы нет? Или, по крайней мере, планировал в дальнейшем. — Я испытала некоторое раздражение от того, что не додумалась до этого раньше, но не собиралась винить себя за то, что была малость не в форме после всего произошедшего. — По мне, так вполне достойный мотив.

— А как же вышло, что она не забрала эти наркотики, тогда? Сразу после того, как убила его?

Я пожала плечами.

— Наверное, просто не смогла найти. — Я до сих пор точно не знала, где именно в комнате Кевин их прятал. — У нее явно не было слишком много времени, чтобы их искать, переворачивать его комнату вверх дном и все такое. Пара минут — вот и все, что имелось у нее в распоряжении. Вошла, подушку на лицо, вышла.

Гадина, подумала я. Холодная, бездушная гадина.

Щелком выбросив окурок, увидела, что Бэнкси кивает, словно размышляя над всем этим. Конечно, на самом-то деле он просто пытался решить, как лучше всего сказать мне, что действительно по поводу всего этого думает, но на тот момент я ведь этого не знала? Прямо тогда я все еще пребывала на седьмом небе от счастья, поскольку расколола это дело, как орешек, — сидела там рядом с ним, как идиотка, и ожидала, когда же он скажет мне, какие шаги нам следует предпринять дальше.

— Я все еще не просекаю всю эту историю с сердечным дружком Кевина.

— Шоном, — поправила я. — Я уже сто раз говорила, как его зовут.

— Ну да, с Шоном.

Я еще раз рассказала ему о том, что произошло в тот вечер в телевизионной комнате, когда Шон вдруг съехал с катушек — что именно ему было сказано и в каком он с тех пор пребывает состоянии.

— Так что она знала, к чему это приведет, выходит?

Я кивнула, припоминая ее точные слова. Холодная бездушная…

— Она знала, что после этого Шон будет неспособен говорить?

— Это ведь ее работа, согласен?

Я предпочла не посвящать его в то, что Малайка тогда сказала мне в субботу. Во всю эту херню насчет попытки якобы «шокировать» Шона, чтобы привести его в чувство, и то, что доктор Бакши предположительно одобрила подобные действия. Не стала этим заморачиваться, поскольку было совершенно ясно, что Малайка столь же встревожена происшествием в телевизионной комнате, как и я. Что она сообщила мне все это только потому, что коллектив у них спаянный и она просто пыталась вступиться за коллегу. Как это принято и у наших с Бэнкси коллег — любой из нас поступил бы на ее месте точно так же.

Так что это было совершенно несущественно.

Я сказала:

— Послушай, Шон пытался мне все рассказать в тот вечер. Отчаянно пытался дать мне знать, что это кто-то из медперсонала… так? Это-то его и подкосило, поскольку он был жутко перепуган. Потому что знал, на что способна женщина, убившая Кевина… — Мне не хотелось говорить Тиму, что он полный тормоз, но я все равно не могла понять, почему он не врубается. — Ей надо было его как-то заткнуть.

— Ну да, я слышу, что ты говоришь, — произнес он.

Мы посмотрели, как ко входу под ручку подгребает хорошо одетая пожилая пара. Родители Люси. Я помахала им, и папаша Люси выдавил ледяную улыбку.

— Могу сказать тебе и кое-что еще, — добавила я. — Женщина, которая убила Шона, подвергала меня сексуальному насилию.

— Что?!

— Когда я только поступила.

Бэнкси явно не знал, куда деваться.

— Почему ты только сейчас мне про это рассказываешь?

— Просто хочу, чтобы ты знал, с каким человеком мы имеем дело.

— И что она сделала?

— Не хочу об этом говорить.

— Вполне понятно, но, знаешь… Подай заявление, Лис. В смысле, это то, на основании чего мы реально можем ее арестовать.

Я помотала головой.

Бэнкси вздохнул и откинулся на спинку скамейки. Пробурчал:

— Хрен знает что…

Я заметила, как он украдкой поглядывает на часы, и предположила, что времени у нас мало.

— Так собираешься ты пообщаться с Седдоном, или как?

Опять вздох.

— Это дело не в моей компетенции, Лис. И ты прекрасно это знаешь.

— Но ты все равно же коп! Это твой долг — поделиться с ним новой информацией, по крайней мере!

— Я не думаю, что тут есть какая-то новая информация. — Он повернулся и посмотрел на меня с таким выражением на лице, с каким врач сообщает плохие вести. — Я просто не думаю, что тут все сходится.

— Погоди-ка… — Я почувствовала, что могу в любую секунду сорваться, и крепко вцепилась обеими руками в край скамейки. — Сколько мы уже работаем вместе, Бэнкси? Господи, ты же знал Джонно… ты знаешь меня!

Он был не в силах посмотреть на меня.

— Было дело, — проговорил Бэнкси. — Но, знаешь, все это…

Когда он наконец поднял взгляд, я уже успела вскочить и быстро уходила прочь.

— Спасибо за треп и сигаретку! — крикнула я ему через плечо. — Не парься, братан, обратно я сама дойду.

Когда, громко топая, я ворвалась в вестибюль, то увидела в лифте родителей Люси, которые ожидали, когда он закроется. Крикнув: «Придержите двери!», я бросилась к ним. Сделала вид, будто не обратила внимания, как они отпрянули к задней стенке, когда двери начали закрываться.

Но это им не помогло.

Я не использую тот факт, что была в бешенстве и только и искала повода выпустить пар, чтобы оправдать сказанное в тот момент. Не помню, когда мне в последний раз вообще требовалось оправдание чему угодно, но это все-таки хоть какое-то объяснение, согласны? Я явно знала, кто они такие, так что понимаю, что поступила плохо. Я знала, кого они пришли навестить, и знала, почему их дочь здесь.

Когда лифт с содроганием тронулся наверх, я развернулась на каблуках и ухмыльнулась им. Небрежно бросила:

— Я только что шмыгнулась на улице. — Постонала чутка и потерла руку. — Ширево просто класс, не находите?

Во вторник утром я была решительно настроена ввязаться в бой, так что сразу после завтрака и лекарств покопалась в списке контактов в своем телефоне и сделала несколько звонков, пытаясь добыть номер рабочего кабинета Седдона. Прямой номер, в смысле. Я хотела сделать это еще вчера, как только ушел Бэнкси, но знала, что на тот момент большинство людей, с которыми мне требовалось переговорить, наверняка уже разошлись по домам. Под конец это уже не имело особого значения, поскольку, когда я вернулась в отделение, здесь на меня навалилось слишком много всяких отвлекающих факторов: Джордж пытался отговорить Грэма от проделывания новой вмятины в стене головой, а Лорен орала на Феми — что-то насчет того, будто кто-то заходил к ней в комнату и рылся в ее вещах, — так что мне было трудно сосредоточиться на чем угодно, а уж тем более на работе.

До настоящего момента это представляло собой огромную проблему.

Сама по себе жизнь в подобном месте…

Я никогда не была из тех, кто срезает углы. Никогда не искала легких путей, не «перепоручала» кому-то свои задачи, поскольку в большинстве случаев это означает просто волынить. Нет, правда: если уж я работала над каким-либо делом, то втыкалась в него, блин, как натуральный лазер. Фокусировалась намертво. Здесь же в принципе очень сложно сосредоточиться на чем-нибудь дольше пяти минут без того, чтобы не началась какая-нибудь очередная поганка. Я могу сидеть у себя в комнате и что-нибудь делать на своем лэптопе, если надо, но, как я уже пыталась объяснить Маркусу, суть детективной работы вовсе не в этом.

Тебе нужно выйти и общаться с людьми.

В девяти случаях из десяти общение с кем-либо в отделении означает свару с ним или необходимость просто держать такого человека подальше от своего лица. Либо смотреть, как он клюет носом, а то и просто отваливает прочь прямо посреди разговора. Выслушивать по всех подробностях очередной рассказ о каком-нибудь половом акте, которого на самом деле не было, или беспомощный бред про то, как радиоволны реагируют с металлом в прививках, которые нам делали в детстве, превращая нас в инопланетян.

Есть и еще много чего, с чем вам приходится иметь дело, всякие рутинные вещи, которые разъедают вам мозг. Я знаю, обычно это я первая, кто стонет о том, какая тут скучища — по крайней мере, так было, пока трупы не повалились, как из дырявого мешка, — но есть еще и регулярные приемы пищи, и индивидуальные беседы с врачами, и тесты, и групповая терапия, и общие собрания, и посещения родственниками, и лекарства.

Да, ни в коем случае нельзя забывать про лекарства.

Как уже говорила, я до сих пор затрудняюсь как-то оценить их с точки зрения успешного продвижения моего дела. Ну куда тут продвинешься, если после ослабления действия лекарств я могу стать слегка дерганой, а когда они действуют в полную силу, то практически отключаюсь? Так что трехразовый прием всей этой дряни означает, что у меня остается лишь маленькое — как там это называется? — окошко, позволяющее хоть что-то предпринять, что далеко не идеально.

Словно я преследую подозреваемого, а одна рука у меня к спине привязана.

Хотя что есть, то есть, и любой, кто знает меня, скажет вам, что я никогда не пасовала перед трудностями. Они определенно это скажут. Не то чтобы сейчас я многим из них доверяю, и не похоже, что они вообще станут с вами разговаривать, но вы поняли, о чем я.

Требуемый номер я в итоге раздобыла, хотя на это ушло порядком времени, а один-другой разговор вызвали некоторое чувство неловкости, но у меня и вправду не было особого выбора.

— Ёкарный бабай, Алиса! — опешил детектив-сержант Тревор Ламберт, с которым я работала сто лет назад; сейчас служит где-то в Южном Лондоне. — Привет из прошлого, или как?

— Да, давненько не общались, Трев.

— Что поделываешь?

— Ой, да как обычно.

— Все еще работаешь на западе?

— Увы, увы… Послушай, у нас тут дело об убийстве, и оно уже всех достало, если честно, братан. Я вот подумала, не сможешь ли ты оказать мне одну любезность.

— Что тебе нужно?

Тревор был явно не в курсе моих злоключений, но я не собиралась его в них посвящать. Это как раз он в итоге и нашел номер, который мне требовался. Перезвонил, продиктовал — просто молодчина.

— Надо бы как-нибудь вместе выпить пивка и наверстать упущенное.

— Так давай, — сказала я.

— Хотя должен предупредить: я сейчас малость потолще, чем когда мы в последний раз виделись, да и седины прибавилось. Думаю, это все детишки.

— Ну да, определенно надо повидаться. Я тебе звякну, когда тут у нас все немного рассосется. Сейчас просто по самые титьки во всем этом…

Но, увы, на другом конце провода меня ждал облом.

— Детектива-констебля Седдона в данный момент нет на месте.

— Тогда мне хотелось бы оставить сообщение.

— Касательно чего?

— Просто передайте ему, что это насчет убийства Кевина Конноли.

— Не назовете свои имя и фамилию, мадам?

— Не думаю, что вы поняли. Я вообще-то здесь. Где совершено убийство. Прямо на месте.

— Хорошо, но мне все равно нужны ваши данные.

Я сообщила этой женщине свою фамилию, а потом звание. Она записала мой мобильный номер и заверила меня, что кто-то из опергруппы обязательно мне перезвонит.

После этого пару часов я оставалась в своей комнате, пытаясь решить, какие последующие шаги лучше всего предпринять, ожидая звонка Седдона. Хотя это было трудно, поскольку через какое-то время я начала думать про Джонно, а потом про Энди и тех двуличных психиатров из отделения неотложной помощи, да и вообще про всех, кто меня предал. Начала уже гадать, можно ли в принципе доверять Седдону.

Открыла свой лэптоп и кое-что «погуглила».

«Сколько получают санитары?»

«Средняя зарплата санитара».

«Стивен Седдон Столичная полиция послужной список».

Прямо перед обедом ко мне ворвалась Лю-Косячок, едва успев постучаться. Днем будет наконец-то проводиться сеанс эрготерапии, объявила она, и мне надо тоже обязательно пойти. Я сказала ей, что не знала о том, что они нашли деньги, чтобы вернуть ту женщину назад, а Люси ответила, что денег не нашли, так что сеанс будет вести кто-то из отделения.

— Наверняка будет не так хорошо, — заметила она. — Но все равно классно опять немного порисовать.

— Мне тут кое-что надо сделать, — сказала я.

— Да ладно тебе, Лис, это будет весело!

— Уверена?

Хихикнув, Люси склонилась ко мне поближе и зашептала, будто мы были в комнате не одни.

— Я собираюсь представить ее без одежды… совершенной голой… и нарисовать! Это будет феерично. Или пакостно, пока не знаю.

— Представить кого без одежды?

— Дебби. Это как раз она все и организовала.

Мне не потребовалось много времени на размышления.

— О’кей, годится, — ответила я.

Кабинет эрготерапии уже вернули к его нормальному состоянию. В смысле, к тому, в котором он пребывал до поминальной церемонии по Кевину. Раздернутые оранжевые шторы, россыпь столов и стульев, запертый шкафчик с материалами в глубине помещения…

Вроде нас тут оказалось шестеро.

Мы с Люси устроились рядышком. Еще пришли Ильяс, Боб и, по-моему, Грэм… Хотя, может быть, и Донна. Неважно.

Я села и стала смотреть, как Дебби открывает шкафчик, а потом торжественно раздает вынутые оттуда бумагу и фломастеры вместе с коробочками разноцветных мелков для наименее амбициозных художников, а также несколько больших картонных планшетов и акварельные краски для тех, кому захочется создать что-нибудь чуть более продвинутое. Она сказала, что мы можем писать и рисовать все, что только душа пожелает, но все-таки поставила на стол в центре комнаты один из горшков с искусственным папоротником — на тот случай, если кто-нибудь вдруг сподобится замахнуться на натюрморт. Кто-то заикнулся было, что лучше бы использовать живую модель, но пусть даже в роли натурщика немедленно вызвался выступить Ильяс, предложение было по-быстрому отметено персоналом. Правда, на следующей неделе Ильяс все-таки дождался момента, когда никто из санитаров на него не смотрел, и быстро сорвал с себя всю одежду — что, поверьте, представляло собой нечто, чего мне уже до конца жизни не развидеть.

Всю эту волосню…

Люси говорит, что иногда она до сих пор просыпается посреди ночи от собственного крика — хотя, если честно, это с ней и без того регулярно происходит.

— В нашем распоряжении пара часов, — объявила Дебби. — Так что можно не спешить. А потом вместе посмотрим, что у нас у всех получилось.

Она и сама взяла планшет и несколько фломастеров и уселась за стол отдельно от всех.

Когда у отделения еще имелись кое-какие денежные средства, все делалось как следует, и мы привыкли, что на сеансах эрготерапии у нас достаточно большой выбор. Несколько дней подряд мы возились с древней игровой приставкой «Нинтендо»[75] и получили просто бездну удовольствия. «Теннис», «Марио Карт» и все такое. Пару раз мы даже разыгрывали театральные постановки, что мне в общем и целом понравилось, хотя всякий раз все заканчивалось чересчур уж живенько, поскольку Боб всячески пытался любую сцену превратить в постельную. Как-то раз женщина, которая тогда вела занятия, даже попросила какого-то своего приятеля притащить нам гончарный круг. И вновь ничего хорошего из этого не вышло. Грэм немедленно использовал выданную ему глину, чтобы вывести из строя ближайшую камеру, в то время как большинство мужиков бросились вдохновенно лепить фаллосы (свои собственные, предсказуемо огромные), и когда эрготерапевтша предложила выбрать какую-нибудь иную тему для творчества, все начали просто швыряться этой дрянью друг в друга. Я еще несколько дней после этого находила засохшую глину во всех складках своей одежды, а несколько комков ее до сих пор прилеплены к потолку.

Хотя бумага и фломастеры на тот день были как раз тем, чем надо.

Во всяком случае, я явилась туда вовсе не потому, что мне не давали покоя лавры Пикассо.

— Как это вышло, что сегодня тебя выпустили на улицу? — спросила Люси.

Было необычно тихо, пока все трудились над своими шедеврами, так что я на всякий случай понизила голос — в надежде на то, что Люси уловит намек и последует моему примеру.

— Нужно было решить один полицейский вопрос, — ответила я.

— Насчет Кевина?

— Вообще-то мне нельзя рассказывать.

— Ну, ладно тогда. — Она вернулась к своей картине.

— Хотя да.

Люси кивнула, ширкая своим фломастером по бумажному листу вправо-влево — позже она объяснила, что так надо делать «растушевку».

— Выходит, ты собираешься работать над этим делом?

— Я уже над ним работаю. — Я опустила взгляд на то, что пока ухитрилась изобразить. — Я работаю над ним прямо сейчас.

Я знала, что времени у меня полно, так что бо́льшую часть его провела за наблюдением за нашим доморощенным эрготерапевтом, время от времени вновь берясь за фломастеры. В основном та была занята тем, что рисовала сама, но при этом цепко присматривала и за нами тоже, поскольку было непохоже, что все мы просто студенты художественной школы или еще чего, а даже обычный карандаш не в тех руках способен наделать дел.

Здесь вообще почти все может наделать дел.

Пластиковая вилка, сломанная гитара, подушка…

Ильяс, сидящий за столом прямо перед нами, вдруг смял лист бумаги, над которым трудился, и злобно отшвырнул его в сторону. Поднял руку, словно школьник на уроке, и выждал, пока Дебби поднимет взгляд и заметит его.

— Можно я нарисую вагину?

— Рисуй, если хочешь, — отозвалась Дебби.

— Отдашь мне, когда закончишь? — тут же спросил Боб.

Солнце струилось сквозь оконные стекла, и это меня очень сильно раздражало, потому что я уже скучала по тому получасу, что провела днем ранее за пределами больницы в компании Бэнкси. Проведенному за пределами больничных стен, во всяком случае.

Было жарко, так что сосредоточиться получалось с трудом. Хотя я понимала, что надо — что нужно по максимуму воспользоваться моментом. Я старалась не ждать каждую секунду, когда же в кармане наконец зазвонит телефон, а потом, когда наконец и впрямь почувствовала, как он вибрирует у моего бедра, едва удержалась, чтобы пинком не опрокинуть стол, когда оказалась, что это, блин, всего лишь Софи.

В среду к обеду, больше чем через сутки после звонка в кабинет оперативников, я уже лезла на стены — таращилась на них, отскакивала от них, — поскольку все еще ждала, когда же детектив-гадстебль Седдон мне перезвонит. Вообще-то уже почти была готова сдаться, потому что к тому времени стало кристально ясно, что он и не собирается. Но я в любом случае наполовину предполагала, что меня проигнорируют, а не надо быть гением, чтобы догадаться, почему такое может быть.

«Кто-кто звонил? Эта психованная из дурки, та самая, которую вышибли из органов? Ну да, щас — думаю, мне и так есть чем заняться вместо того, чтобы убивать время на ее безумные версии…»

Я была чертовски уверена, что у «Стива» и впрямь есть более важные дела. Типа как подрочить, или заменить скрепки в степлере, или вставить спички в глаза, чтобы они не закрывались сами собой.

Какая-то часть меня всегда подспудно ожидала, что когда-нибудь мне придется заниматься каким-нибудь делом совершенно самостоятельно.

Не собираюсь врать, это немного пугало… выход из зоны комфорта и все такое. Я всегда работала как часть общей команды и в этих пределах всегда могла рассчитывать на поддержку своих коллег — вот так мне работать нравилось. Добродушные подначки и подтрунивания, позволяющие убить бесконечные часы в патрульной машине… Кто-то всегда под боком, чтобы порадоваться вместе с тобой, когда все идет хорошо, или помочь тебе утопить свою печаль в конце рабочего дня.

Кто-то, кто также готов и прикрыть тебе спину, не забывайте про это.

Пусть даже моему напарнику это и не сильно помогло.

Ладно, если единственный способ достичь результата в этом деле — это работать в одиночку, то ничего не поделаешь. До сих пор я довольно неплохо справлялась. Хотя я собираюсь не просто работать над ним — я собираюсь раскрыть его… В смысле, я уже практически раскрыла его, поскольку моя «безумная версия» была не просто версией, но я собиралась чертовски внимательно проследить за тем, чтобы виновная получила по заслугам.

Я решила, что займусь этим ради Кевина и ради Джонно.

Я займусь этим, чтобы показать Седдону и всем тем, кто официально имеет к этому отношение, что они ошибаются, игнорируя меня, и что они полные ослы, если отказываются от моей помощи.

Я займусь этим для того, чтобы все те зазнавшиеся говнюки со звездочками на плечах, которые решили уволить меня «по медицинским показаниям», наконец поняли, что я — коп до самых кончиков пальцев.

Я займусь этим, потому что это правое дело.

Я займусь этим ради восхитительного трепета в груди и ради того, чтобы горячая кровь вновь побежала по жилам, и потому что впервые за целую вечность это помогает мне вновь почувствовать себя человеком.

Я займусь этим, потому что слишком много людей велит мне этим не заниматься.

Я займусь этим, потому это будет большое жирное «накося выкуси!» со средним пальцем в рожу всем тем, кто сговорился засунуть меня сюда. Тому долбанутому с монтажным резаком в кармане и паре офигевших от Системы мудаков, которые решили, что я не гожусь для дачи показаний в суде, и тем врачам, которые не слушали меня, когда я говорила им, что всего лишь задолбалась, поскольку не спала почти двое суток. Палец в рожу Энди… этому уж точно, и Софи, и маме с папой, и всем остальным. Доброй католичке Дебби, естественно, которая и понятия не имеет, до чего я додумалась или что я ей готовлю, и которая всю жизнь будет проклинать тот день, когда обнаружила меня на койко-месте в своем отделении.

Я займусь этим, потому что люблю этим заниматься.

Я постоянно поглядывала на часы, чтобы оказаться у окошка для выдачи лекарств, как только оно откроется. Понадобилась изрядная доля выдержки, чтобы не отпихнуть Грэма в сторону, когда до этого дошло дело, но в итоге я решила, что пара минут погоды не делает. Хотя мне не хотелось ждать хоть сколько-нибудь дольше, поскольку я знала, что неспособна предпринять хоть что-нибудь путное — а уж в последнюю очередь взять телефон и попросить кое-кого об одной громадной услуге, — пока представляю собой такого вот неугомонного подергунчика и с большой вероятностью могу отмочить какую-нибудь глупость. Это было совершенно исключено. Я не сумела бы ничего сделать должным образом, пока голоса у меня в голове нашептывали мне решительно двинуть прямиком к Дебби и пришпилить ее к стенке.

Эти голоса, которые никто, кроме меня, не слышал и которые приказывали мне, что кому говорить.

«Я прекрасно знаю, что ты сделала, и я знаю, почему ты это сделала!»

Искушение было велико, естественно, но это был не тот путь, которым я планировала пойти.

Миа открыла окошко, и как только Грэм подшаркал к нему и получил свои таблетки, я жизнерадостно шагнула вперед, чтобы забрать свои. Улыбнулась и произнесла «Спасибо!», как образцовая девочка.

Как образцовый сотрудник полиции.

Повезло — детектива-инспектора Дэвида Динхэма удалось поймать по дороге на работу. Ему явно предстояла вечерняя смена, которую все обычно терпеть не могут, но прошло порядком времени с тех пор, как расписания дежурств хоть что-то для меня значили. В один день я могу вскочить с постели бодрячком и ни свет ни заря, а на следующий не стану трудиться вставать вообще. В некоторые дни я переодеваюсь перед первым выходом в коридор, а в другие у меня нет настроения, и это означает, что я буду шататься по отделению в выданной мне тут казенной пижаме, или если я вдруг готова сделать усилие, то могу расстараться и парадно расхаживать в моих собственных трениках и футболке, но дело в том, что все это совершенно неважно.

Дни здесь измеряются приемами пищи и лекарств, все просто.

А «повезло» — это потому что у копов всегда ушки на макушке, и Динхэм не смог бы свободно вести запланированную мной беседу, сидя у себя в отделе. Последнее, что я слышала, это что отдел этот располагается в Брайтоне[77] или еще каком-то приморском местечке, что меня более чем устраивало, поскольку работа Динхэма за пределами Мет означала, что не имелось никаких причин, по которым дело об убийстве Кевина Конноли могло оказаться в зоне его внимания. Хотя, в отличие от Тревора Ламберта, Динхэм был в курсе, что касательно Системы… типа как в состоянии войны, но это вполне можно было пережить.

— О… привет, Лис. — Ну да, еще как в курсе, судя по тону! — Послушай, я сейчас за рулем, так что…

— Надеюсь, что ты используешь хендсфри, — сказала я.

— Естественно.

— Рада это слышать. Ну как делишки, старина?

— Делишки… да вроде всё ничего. А у тебя?

Не думаю, что он знал подробности — где я и почему, — но при этом и не видела никаких причин, по которым ему требовалось бы это знать.

— Ну, бывало и лучше, Дейв, не стану врать… хотя бывало и хуже, так что нет смысла ныть по этому поводу, точно?

— Да нет, наверное…

— Мне нужна одна услуга.

— Так… — Я услышала панику у него в голосе. — Какого рода услуга?

— Мне надо «пробить» подозреваемого.

— Подозреваемого? — Он явно знал более чем достаточно.

— Одного человека, хорошо? Чем меньше ты будешь знать об этом, тем лучше… но мне нужны финансовые данные. Что у этой женщины есть в банке? Сбережения, ипотека, кредитные отчеты и все такое. В общем и целом, мне нужно выяснить, не больше ли у нее денег, чем должно быть.

— Хорошо, и как ты полагаешь, я все это добуду?

— Ой, да ладно тебе, Дейв! — Если б у меня до сих пор имелся доступ к Национальному полицейскому компьютеру[78], я и сама с легкостью добыла бы необходимую информацию. Но этот метод расследования по вполне понятным причинам был мне недоступен, и как раз по этой причине и пришлось просить Динхэма. Почему он так все усложняет? — Всего-то пять минут на НПК!

— Ты серьезно?

— Пять минут.

— Послушай, я не знаю, как долго ты пробыла… В смысле, ты уже забыла, как все это делается?

— Ничего я не забыла, — заверила я.

— В таком случае ты в курсе, что в ту же секунду, как я залогинюсь, то оставлю цифровые «отпечатки пальцев». Все, что я буду искать, будет запротоколировано, и мне придется назвать вескую причину, почему я все это искал. Я не могу даже «пробить» для тебя госномер автомобиля, и если только этот твой человек не выразит своего согласия, мне понадобиться судебный ордер, чтобы получить доступ к его банковским данным.

Мне было слышно, как Дейв довольно тяжело дышит. Я представила, что наверняка он и вспотел слегка, до белизны сжав кулаки на руле. Стало едва ли его не жалко.

— Мне очень это нужно, — добавила я.

— Господи, Алиса, это же нарушение, за которое можно вылететь со службы!

— Мне очень это нужно.

Почти минуту мне было слышно лишь его хриплое дыхание и шум дорожного движения. Наконец — наконец! — он произнес:

— Послушай, может быть какой-то другой способ.

Я выждала.

Провела пальцем по трещине в стене рядом со своим шкафом.

Засунула в нее палец и принялась ковырять.

— У меня есть один знакомый мужик, — нарушил молчание Дейв. — Бывший из органов, у него частная детективная и охранная фирма.

— Правда? — Я знала, как это следует понимать. Наверняка какой-нибудь старый алкаш, сидящий в машине и подсматривающий за неверными мужьями и женами.

Я еще глубже запустила ноготь в краску возле трещины. Ковыряла до тех пор, пока ноготь не треснул, и размазала кровь по грязно-желтой краске.

— Естественно, тебе придется ему заплатить.

— Годится, — сказала я. — Как его зовут?

— Послушай… дай мне пять минут. Мне нужно где-нибудь остановиться. Я отправлю тебе ссылку на его веб-сайт.

— У него есть веб-сайт?

— Как я уже сказал, он много чем занимается. Кое-что вполне законно, но я практически не сомневаюсь, что кое-что… не совсем.

Через десять минут он скинул мне эсэмэской ссылку, и я сразу залезла в интернет. Веб-сайт детективного агентства «Идентификация и локализация» (дурацкое название!) оказался довольно впечатляющим, не стану этого отрицать. На главной странице — симпатичные фотки быстроходных автомобилей, биноклей, компьютеров… Ну и, разумеется, обычная похвальба про широкий перечень предлагаемых услуг и превосходное качество за потраченные деньги, которое вам обещали предоставить.

Скрытое наблюдение, негласная проверка будущих сотрудников, контрольные закупки (что бы это ни означало)… Причем все эти виды деятельности — по крайней мере, как обещалось, — максимально подстроены под требования клиента, а результат «гарантированно превзойдет ожидания». Понравилось, что слова вроде «этический» мне не попались ни разу — в отличие от определения «нестандартный», которое то и дело выскакивало в зазывном тексте. Также нигде не говорилось, что они входят в Ассоциацию британских частных детективов, что было еще одним добрым знаком, а еще пару минут покопавшись по ссылкам, я нашла кусок, в котором говорилось, что они будут более чем рады обсудить мои конкретные требования и проявить индивидуальный подход к решению моей проблемы.

Индивидуальный — это хорошо. Мне нравится само звучание этого слова.

Свяжитесь с нами, призывал сайт, расскажите нам, что вам требуется! Можем заверить вас в абсолютной конфиденциальности!

Конфиденциальность, в принципе, это тоже неплохо, разумеется — типа бонуса, — но я не думала, что под конец это будет иметь решающее значение. Стоит мне получить разведданные, которые мне требовались, и сами знаете кого расколоть в допросной, как все предыдущие ставки будут по-любому отменены, и к тому времени, как официально предъявят обвинение, никого уже не будет волновать, каким способом я добыла информацию.

Главное — результат.

Пососав окровавленный палец, я отправила имейл.

А потом отправилась на ужин.

Это был один из лучших вечеров в телевизионной комнате за все то время, что я тут провела, — правда, хоть убей не смогла бы вам сказать, что именно все в тот раз смотрели, поскольку на самом деле не обращала внимания. По крайней мере, на телевизор. Я пришла пораньше, чтобы захватить козырное место в первом ряду, и уселась там рядом с Леди Лорен, довольная, как слон, а она все больше и больше бесилась, потому что на мне были наушники. Как всегда, ни к чему не подключенные, естественно, так что я отлично слышала звук телевизора, но просто сидела, ритмично кивая головой, словно и вправду полностью ушла в звучащие в наушниках мелодии, и получая реальное удовольствие — поскольку знала, что это ее заводит.

Надо же иметь хоть какое-нибудь хобби, согласны?

Когда Лорен больше не могла держать себя в руках и что-то пробубнила, пихнув меня плечом, я сделала вид, будто ничего не слышу. Просто помотала головой и показала на наушники, пока через какое-то время она не начала орать во весь голос:

— Чё ваще за придурь?!

— Я тебя не слышу! — Я намеренно произнесла это слишком громко — понимаете, типа как люди, у которых в наушниках долбит музыка. Опять показала на них и уточнила: — Я в наушниках!

Было трудно сохранять серьезное выражение лица, поскольку к тому моменту я уже слышала, как и все остальные орут «Тихо!» и «Заткнитесь, блин!» с задних рядов. Тут я подумала, что Лорен сейчас хватит удар, или у нее пойдет пена изо рта, или еще чего, так что в итоге сняла наушники и посмотрела на нее с совершенно невинным видом.

— Что?

— Какого хера ты смотришь телик с этими штуками в ушах?

— Просто люблю компанию, — ответила я.

Компания была не лучше, чем всегда, и вообще-то я явилась сюда вести наблюдение — приглядывать за одной конкретной санитаркой, которая до сих пор с совершенно безмятежным видом сидела в углу. Я проследила, как она встает и движется между пациентами, пытаясь, так сказать, удержать пар под крышкой, поскольку довольно многие уже успели вскочить на ноги и тоже орали как оглашенные. Тут это вообще обычная история. Один пациент малость отпускает тормоза, и остальные тоже стремятся не отставать, типа как с тем русским мужиком и его собаками. Чехов?

Я смотрела, как она спокойно уговаривает каждого из них по очереди, положив ему или ей руку на плечо, если надо, пока обстановка не стала более или менее напоминать нормальную. Настолько нормальную, насколько это вообще возможно, когда одна ходит от стены к стене как заведенная, а другой при виде любой женской мордашки на экране тычет в нее пальцем и объявляет: «Я ее ипал!»

Забавно, подумалось мне, что эта санитарка так ни разу и не обратилась к Шону.

Я проследила, как она возвращается на свое место и сидит там, уставившись на меня. Я уверена, что любой из остальных, кто это засек, скорее всего, подумал: все это наверняка из-за того, что именно из-за меня и начался весь этот кипеж, но я-то знала: причина в том, что она видела, как я тоже смотрю на нее, — и это было просто супер, поскольку я ничуть не пыталась этого скрывать.

Я знала, что она встревожена.

Я знала, что она и должна тревожиться.

Я неотрывно смотрела на нее через плечо и улыбалась, пока она не отвела взгляд.

Как только все угомонились, я опять надела наушники, наслаждаясь тем, как Лорен по-прежнему злобно ерзает рядом со мной, словно, блин, какой-то злобный жирный котяра, ощетинивший шерсть. Вытащила телефон, типа как сменить трек или еще что, но на самом деле стала просматривать свою электронную почту. Не то чтобы я ожидала, что «Локализация» так быстро мне ответит и наверняка уж не в столь поздний час, но проверить стоило.

Не, только спам и какое-то смешное видео от отца, которое можно было посмотреть позже, а также сообщение от доктора Бакши, напоминающее мне, что послезавтра у меня очередная оценка моего состояния.

Набила ответ, чтобы подтвердить свое участие: Предусмотрен ли дресс-код?

Сразу после половины двенадцатого вошли Маркус, Малайка и Феми. Примерно в это время всегда появлялись дополнительные сотрудники медперсонала, чтобы проследить за тем, что телевизор будет выключен без скандала — Лорен однажды разбила окно, когда ей не разрешили до конца досмотреть какой-то телемагазин, — и что все готовы к отбою, получив дополнительные лекарства или болеутоляющие, если это необходимо.

Я все еще наблюдала за Дебби, естественно, и прекрасно сознавала, что, когда я направлюсь к выходу и побреду к своей комнате, она последует за мной.

Так и вышло. Хотя это было неочевидно, она была слишком хитрой для этого и делала вид, будто мягко направляет кое-кого из нас в сторону женского коридора — просто как обычно делает свою работу, — но я так и чувствовала ее взгляд у себя на затылке.

Так что я замедлила шаг, словно на что-то отвлеклась или еще чего. Пропустила вперед Донну и Люси и подождала, пока Дебби меня догонит.

Она нацепила на лицо обеспокоенное выражение — то же самое, что мне уже доводилось видеть прямо перед тем, как она проделала все это с Шоном. Еще одна, которая думает, будто может обмануть меня, нацепив маску!

— Все в порядке?

— Абсолютно, — ответила я. — А у тебя все в порядке?

— Мы сейчас не про меня говорим.

— А может, стоило бы…

Дебби вздохнула, и маска озабоченности чуть сгустилась.

— В чем дело, Алиса?

— Да ни в чем, все супер, — отозвалась я, впервые за долгое время и впрямь не покривив душой.

— Ты о чем-то со мной хочешь поговорить?

Я знала, что очень скоро мы и впрямь с ней кое о чем серьезно поговорим, но прямо в тот момент была только рада немного поразвлечься.

— Все у меня хорошо, Дебби, — сказала я. — Но спасибо, что спросила.

— Точно?

Я уже посмотрела в «Гугле», так что знала, как правильно креститься. Лоб, живот, левое плечо, правое плечо.

— Вот те крест.

Я как раз болтала с одним из уборщиков, который пытался удалить липкий карамельный пудинг с камеры перед постом санитаров, когда ко мне вприпрыжку — ну, скорее, вперевалку, но на большой скорости, — устремилась Лорен. Столь успешно заведя ее прошлым вечером, я уже приготовилась к очередной грызне, но сразу поняла, что волноваться не о чем.

Вид у нее был такой, будто она выиграла в лотерею.

Лорен подмигнула мне, потирая руки, а потом ткнула пальцем на закрытую дверь одной из смотровых в конце коридора. Шепнула:

— Свежее мясо!

Это все объясняло.

— Серьезно?

Она кивнула и заулыбалась во весь рот — в таком восторге, словно маленький ребенок утром на Рождество.

— Привезли пару часов назад, по прикидкам Ильяса.

— Да ну? — Я была удивлена, что кому-то понадобилось столько времени, чтобы занять кровать, освободившуюся после выписки Джамили. У нас тут обычно один выходит, другой тут же заходит, типа как практически моментально. Хотя я не жалуюсь. — Мужчина? Женщина?

— Похоже, что женщина… пятьдесят с чем-то, по его прикидкам.

Мимо своим обычным утренним маршрутом прошлепала Донна, явно держа ушки на макушке.

— Я ее уже видела, — бросила она на ходу. — Вроде ничего себе тетка.

Мы с Лорен обе моментально повернулись, страстно желая услышать подробности, но Донна уже просвистела мимо, быстро направляясь в сторону тамбура. Но это было не страшно, поскольку мы знали, что она скоро вернется, и что на следующем круге Лорен ее так просто не отпустит, пока не выкачает из нее всю информацию до последней крохи, это без вариантов.

Лорен даже начала напевать, оттопырив жопу и вихляя своими чудовищными булками, отчего истинные ценители тверкинга попадали бы в обморок, а женщина, которую в известной песенке Боба Марли[79] призывают не плакать, разрыдалась бы еще пуще, — Певичка по обыкновению слегка переделала слова этой замечательной композиции, придав им довольно кровожадный смысл.

Это должно дать вам некоторое представление о том, на каком седьмом небе оказываются здесь пациенты, когда поступает новенький. Я не говорю про «добровольцев», поскольку они редко стоят того, чтобы вывешивать ради них все флаги. Я про тех бедолаг, которых засадили сюда помимо их воли.

Так же, как и меня, пару месяцев тому назад.

Легко понять, кто есть кто, потому что это совершенно другой процесс.

Те, кого принудительно госпитализировали согласно одному из серьезных пунктов Акта о психическим здоровье, обычно минуют стадию упомянутой уже сто тридцать шестой палаты и прикатывают сюда на «Скорой», прямиком из приемного покоя какой-нибудь больницы. «Неформалы», они же «добровольцы», прибывают своим ходом, если сами просят себя принять, или же в компании копов, повисших на них со всех сторон — как на том придурке, который выплясывал на кольцевой. Невезунчиков, которым с большой вероятностью предстоит пробыть здесь как минимум двадцать восемь дней, обычно сопровождают один-два расстроенных родственничка, врач, а иногда и социальный работник, наверняка решивший просто проветриться. Такие пациенты большую часть времени пребывают в полном раздрае. Они всё так и не в состоянии до конца просечь, что произошло с ними тогда в больнице, или какого хера какие-то люди заявились к ним домой с юридическими документами. Они злы, поскольку думают, что их напарили, и некоторые из них (ваша покорная слуга уж точно в их числе) в ходе процедуры поступления царапаются и плюются, словно сейчас их должны поставить к стенке и пустить пулю в лоб.

Ох уж эта процедура…

Думаете, что все происходит примерно как при заселении в какой-нибудь приличный отель?

Так вот, ни хера подобного.

Думаете, как при заселении в дерьмовый отель?

Нет, тоже ничего похожего.

Для начала, при этом полно всякой чисто медицинской фигни — если вас интересует мое мнение, исключительно для галочки, на самом-то деле. В смысле, это все-таки больница — на случай если вам требуется напоминание. «Ой, что-то у вас давленьице подскочило…» Надо же, какая неожиданность, с чего бы это вдруг? Потом надо разобраться с вашими лекарствами. Как с теми, на которых вы, может, уже давно сидите — если у вас пошаливает сердечко, проблемы с желудком, диабет, все такое, — так и с целым набором новых, которые вам тут же пропишут. Есть куча бумаг, которые надо заполнить, и, естественно, вам вручат целую охапку бледных распечаток, разъясняющих вам, где вы, почему вас изолировали от общества и кто есть кто в отделении. План вашего лечения, ваш распорядок дня, ваши права на личное пространство и собственное достоинство…

Далее — кстати, о достоинстве — вы снимаете всю свою одежду, и вам выдают от местных щедрот застиранную пижамку.

У вас отбирают все ваши вещи (помните мой потенциально смертоносный лифчик?)

А потом, наконец — лишь через пару-тройку часов после того, как вы шагнете в шлюзоподобный тамбур, а потом выйдете из него с другой стороны, — вас препровождают в ваши пышные спальные покои, где улыбающийся санитар или санитарка покажет вам вашу кровать, как будто вы в жизни кровати не видели, и спросит, не нужно ли вам еще что-нибудь. Помню, единственное, что мне в тот момент требовалось, это пароль от вайфая и чтобы улыбающаяся санитарка поскорее свалила подобру-поздорову.

Кстати, никаких призов тем, кто угадает, что это был за ангел в моем конкретном случае.

Так что, после такого вот небольшого отступления, вы наверняка сможете понять, почему мы такие заведенные, когда поступает кто-то новый. Почему это такое важное событие. Ну да, всегда приятно увидеть свежее лицо и, может, даже заполучить шанс с ним закорешиться, но в основе своей все это связано с иерархией.

Появление нового пациента означает, что все остальные переместились в ней на одну ступеньку.

Лорен, которая и без того полагала, что находится на самой вершине негласной пирамиды, к тому моменту уже выплясывала в компании Грэма и Люси, словно на какой-нибудь праздничной вечеринке. Мне не меньше остальных хотелось оставаться в самой гуще событий и хотя бы одним глазком взглянуть на ту, которой предстояло пополнить наши стройные ряды, но когда зажужжал мой телефон и я увидела, от кого пришло «мыло», то поняла, что с этим можно обождать.

Тем более что было непохоже, чтобы новая красотка вдруг куда-нибудь девалась.

Через полчаса я вернулась, болтаясь возле входа в женский коридор вместе с остальным приветственным комитетом — Лорен, Донной, Люси, Грэмом, Ильясом и Бобом — и ожидая торжественного выхода новенькой. Шон наблюдал за происходящим от двери музыкальной комнаты. Тони сидел у тамбура с собранными сумками, но тоже зорко посматривал в нашу сторону — на случай если вновь прибывшая окажется Тварью.

Все находились в приподнятом расположении духа, треплясь о том о сем и расточая улыбки, ну а лично я, должно быть, выглядела так, словно меня только что чпокнул Том Харди[80] или типа того.

— Чего это ты так сияешь? — спросил Ильяс.

Моя ухмылка стала еще шире.

— Просто… радуюсь, понимаешь ли. Новому лицу.

Ильяс кивнул, обеспокоенно поглядывая в сторону смотровой. Как и все остальные из нас, он хорошо знал, сколько времени занимает процесс поступления, и понимал, что в любой момент вновь прибывшая появится оттуда и будет препровождена в выделенную ей комнату.

— Не хочешь потом партейку в шахматы?

— Пожалуй, — с готовностью отозвалась я. — Звучит заманчиво.

Я и вправду была в полном восторге от перспективы познакомиться с новой соседкой по отделению, но настоящей причиной моего хорошего настроения был телефонный разговор, который я только что имела с человеком из «Идентификации и локализации» и который просто не мог пройти лучше.

Некий «Говард» оказался чрезвычайно дружелюбным и не стал задавать слишком много вопросов. Он сообщил мне, сколько будет стоить его «расследование», и поинтересовался, не могу ли я перевести деньги прямо сию минуту. Я ответила ему, что это не проблема (троекратное «ура» полицейской пенсии), и спросила, сколько, по его мнению, все это займет.

— Это довольно стандартный запрос, — ответил он. — Все, что вам нужно, вы получите уже завтра в течение дня.

Какая-то глубоко угнездившаяся, законопослушная часть меня все не решилась уточнить, как именно он заполучит ответ на этот «довольно стандартный запрос», но это был лишь тихий, приглушенный голос, понимаете? Что-то куда громче визжало внутри меня, отчаянно желая заполучить эту информацию и поскорее использовать ее. Хотя я не хотела, чтобы он это понял. Не хотела, чтобы вообще хоть кто-то пока это знал.

Так что сухо сказала:

— Тогда надеюсь завтра опять вас услышать.

Когда эта женщина появилась из смотровой, мы с Лорен и все остальные тут же устремились вперед, словно фанаты рок-группы к двери, ведущей за кулисы. Маркус с Джорджем вышли из-за стойки поста проследить, что мы не подойдем хоть сколько-то ближе, и Джордж покачал головой, словно мы его чем-то расстроили.

— Ну ладно, дайте же ей пройти! — Он понизил голос. — Вспомните самих себя в такой ситуации.

Я чертовски уверена, что этой женщине не было пятидесяти… скорее, ближе к сорока, если что… но мне было понятно, почему Ильяс сказал Лорен, что она старше. Не думаю, что он успел ее как следует рассмотреть. Знаете, как считается, будто телевизионные камеры делают людей толще на вид? Так вот: и это место способно сразу прибавить вам лет десять, влегкую. Иногда я смотрюсь в зеркало и вижу, как из него в ответ на меня смотрит моя мама.

Моя мама, когда неважно себя чувствует.

Новенькая оказалась бледной, высокой и тощей — не такой тощей, как Донна, но все-таки откровенно щупловатой, — с темными волосами, стянутыми резинкой. Голова у нее была опущена, но когда она бросила взгляд на всех нас, всего на секунду, я успела разглядеть синяк у нее под глазом. Хотя двигалась она вполне нормально, определенно не обычной для отделения «Флит» шаркающей походкой, и помню, как подумала, что, несмотря ни на что, вид у нее был… довольно решительный.

— Освободите место и дайте Клэр пройти, — потребовал Маркус.

Так что заодно мы узнали, как ее зовут. Я кивнула Люси, и та кивнула в ответ.

Клэр, естественно, сопровождала санитарка, придерживая за руку, — просто образец высокопрофессионального медработника. Все с той же маской озабоченности на лице, которую она нацепила для меня днем ранее. Я уставилась на нее так, словно мне вкатили двойную дозу чего-то, потому что знала: недолго осталось ей так вот прохаживаться!

Когда они проходили мимо нас, Лорен вытянула руку, и Дебби слегка подтолкнула Клэр, заставив прибавить шагу. Грэм приветственно помахал, а Донна пробормотала:

— Приятно познакомиться.

— Я Ильяс! — выкрикнул Ильяс. — А ты нет!

Я проследила, как ее уводят в сторону спальни, с трудом перебарывая стремление догнать ее и сказать, чтоб была поосторожнее. Предупредить ее, что это место небезопасно, что бы там ни говорилось в этих выданных ей бумажках. Ткнуть пальцем в Дебби и сказать: «Надеюсь, что тебе повезло и это не она тебя осматривала!»

— Ну ладно, — объявил Джордж. — Спектакль окончен.

Люси с Донной двинулись прочь, держась за руки и хихикая, как две школьницы. Грэм занял свое обычное место возле окошка для выдачи лекарств, а Лорен побрела к Тони — надо же хоть к кому-нибудь прицепиться, чтобы убить время. Я осталась стоять с Ильясом и Бобом, наблюдая за тем, как Дебби открывает дверь спальни в конце коридора.

— Так мы будем играть в шахматы? — спросил Ильяс.

Я машинально послала его подальше и стала смотреть, как Дебби приглашает Клэр войти.

Боб бочком подкатил к нам и кивнул.

— Я имел ее как-то раз на одной квартире в Пекхэме… эту новую пташку. Ух и заводная же тетка!

А я все думала про эту маску — про то, как хорошо будет увидеть, как она соскользнет, — наблюдая за тем, как Дебби заводит новенькую в комнату и закрывает за собой дверь.

— А у вас радостный вид, Алиса, — заметила доктор Бакши.

— Потому что так оно и есть, — сказала я. Ну да, так оно и было.

— Очень приятно слышать. — Она стала медленно переворачивать страницы перед собой. — И мне очень понравилась ваша реакция на мою эсэмэску, хотя я вижу, что вы все-таки не переоделись.

— Это мои лучшие треники, — заверила я.

Я определенно не ощущала такого оптимизма в ходе своих пятничных оценочных сеансов хрен знает уже сколько времени. Я просто чувствовала, что приближается что-то хорошее. Хорошее для меня, во всяком случае. Я уже надеялась, что в общем кружке будет сидеть и Дебби, как и на прошлой неделе, но у них тут какая-то своя собственная очередность, типа обязательной ротации, так что компанию Маркусу сегодня составила Малайка. Проглотившей язык практикантки с прошлого раза нигде не было видно. Наверное, я ее спугнула.

Так что всего нас было четверо. Теплая компания.

Маркус, как обычно, официально представил собравшихся — опять непонятно, на фига, а Малайка зачитала отчет по лекарствам. Я все еще «хорошо реагировала» на режим лечения, что всегда приятно слышать, пусть даже бо́льшую часть времени их и мои представления о «хорошо» значительно расходились.

— Судя по всему, у вас была продуктивная неделя. — Бакши посмотрела сначала на Маркуса, потом на меня. — Вы согласны?

— Да, неделя была первоклассная, — отозвалась я.

Малайка кивнула, словно была на моей стороне.

— Хотя, насколько я понимаю, в среду вечером в телевизионной комнате все-таки не обошлось без одного небольшого происшествия. — Бакши бросила взгляд на Маркуса. — Какая-то размолвка с Лорен?

Рассмеявшись, я помотала головой.

— Просто обычная бабская свара, вот и все. Ничего, из-за чего стоило бы поднимать шум. Лорен показалось, что я не уделяю «Историям дизайна»[81], или что она там смотрела, должного уважения. Да, это была полная дурь, но мне не следовало реагировать.

— Очень хорошо, что вы это понимаете. — Бакши перевернула еще одну страницу. — Насколько я понимаю, сеанс эрготерапии во вторник получился весьма любопытным.

— Так вы уже слышали?

— Санитарка, проводившая сеанс, предоставила письменный отчет.

— А вы видели какие-нибудь картины?

— К сожалению, нет.

— О, а зря! — сказала я. — Особенно ту, что нарисовала Люси. Клянусь, она просто Леонардо да Винчи, особенно что касается лобковых волос.

И с самым серьезным видом уставилась на Бакши. Может, мне и почудилось, но вроде я все-таки получила некий намек на улыбку в ответ.

— Ну что ж, все это крайне позитивно, и я рада, что намечается прогресс. Однако даже с учетом вышесказанного, с сожалением вынуждена сообщить, что на этой неделе пока не намерена ставить вопрос о прекращении принудительной госпитализации.

— Ладно, — кивнула я.

Мне было видно, что мой спокойный ответ и отсутствие истерик вызвало у них некоторую оторопь, и, должна признать, и сама была этим малость удивлена. Нет, я наверняка не стала бы спорить, если б мне сказали, что прямо сегодня я могу бежать домой, но впервые за два месяца у меня была веская причина оставаться здесь. Оставаться, по крайней мере, до тех пор, пока у меня не появятся доказательства, которые, как я знала, не за горами, и шанс что-либо предпринять по этому поводу.

— Можете предположить, в чем может быть причина, Алиса?

— Причина чего?

— Почему ваше содержание в закрытом отделении согласно разделу три Акта о психическом здоровье должно продолжаться — по крайней мере, на сегодняшний день.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответила я. — Я вроде не нарушала общепринятые нормы поведения, не показывала Маркусу свои сиськи, так ведь?

— Нет, — подтвердил Маркус. — Ты этого не делала.

Когда я увидела, как Бакши поднимает со стола лист бумаги, то поняла, что именно приближается, но все равно искренне недоумевала.

— Имел место по крайней мере один ночной телефонный звонок мистеру Флэнагану на этой неделе, — объявила она.

— Это исключено, — возмутилась я. — Я больше ни разу не звонила Энди!

На сей раз я и вправду не врала — по крайней мере, намеренно.

— Хотя довольно знаменательный.

Если и знаменательный, то только не для меня.

— Я не собираюсь зачитывать то, что вы тогда сказали, но достаточно сказать, что это было всего лишь одно слово. — Бакши посмотрела на меня, ожидая, пока ее слова улягутся у меня в голове. — Очень оскорбительное слово, повторяемое раз за разом.

Я кивнула. Похоже, я пошла кривой дорожкой Лорен… Но хоть убей не помню, как это вышло!

— А-а, точно… В тот раз-то?

Малайка поерзала на стуле, и клянусь, я лично увидела, как она пытается выдавить улыбку.

— Ах да, пардон. Я собиралась позвонить ему и извиниться, но, должно быть, забыла. Это был просто такой момент, вот и все, хотя… тогда я была реально зла и действительно сделала глупость. Это был всего лишь один момент, за всю неделю!

Бакши посмотрела на Маркуса. Тот пожал плечами.

— Ну что ж, я воспринимаю это как добрый знак, когда вы не отрицаете, что сделали что-то некрасивое.

— О, я знаю, что это и вправду было крайне некрасиво! — Я не собиралась говорить ей, что, по моему мнению, это могло быть так забавно, что уписаешься, и определенно не стала признаваться, что, для начала, вообще в упор не помню этого звонка. — Просто-таки жутко некрасиво.

Бакши кивнула и принялась подравнивать свои бумаги.

— В таком случае, по рекомендации Маркуса и в надежде на то, что вы и дальше будете демонстрировать определенный прогресс, буду только рада вернуть вам право на прогулки с сопровождением.

Вот оно. Коротко и по делу.

Я улыбнулась, мило и скромно. День, который, как я уже знала, мне обязательно запомнится, начинался просто-таки ослепительно.

— Супер, — сказала я. — Спасибо.

За обедом Клэр сидела с Шоном и Феми, в то время как все остальные устроились за одним столом и наблюдали за ней. Шон по-прежнему изображал из себя Марселя Марсо[82], но обе женщины за едой негромко переговаривались. Не думаю, что Феми сидела так близко к Клэр из-за того, что той определили статус наблюдения «в пределах непосредственной досягаемости» или типа того, так что я предположила, что это часть обычного процесса, позволяющего новенькой немного привыкнуть к окружающей обстановке.

Это нежелание пока что оставлять ее наедине со всей остальной кодлой.

Вчера вечером она так и не показалась на ужине, а на завтраке меня самой не было, так что, насколько я поняла, это мог быть ее первый прием пищи в группе. Я спрашивала у остальных, и все согласились, что наверняка так оно и было.

— Кто-нибудь вообще с ней уже разговаривал?

Мотание головами.

— Вообще-то и случай не подвернулся, — ответил Ильяс. — За лекарствами ее приводил Джордж, а вот теперь Феми прилипла к ней, как говно к одеялу…

Кивание головами.

— Феми-фашистка, — вставила Донна.

— Насколько я понимаю, Феми и сама малость со странностями… — Лорен откинулась на стуле, готовая дать свою полную оценку новенькой, и в ужасе выпучила на меня глаза, когда я встала. — Эй, блин, ты куда?

— Поздороваться…

Я подгребла к их столику, велела Шону подвинуться и втиснулась между ним и Клэр. Феми бросила на меня жесткий взгляд, так что я улыбнулась, давая ей понять, что намерения у меня исключительно дружественные.

— Спокуха, — сказала я. — Я чисто для поддержки.

Если что, я пребывала даже в еще лучшем настроении, чем час с небольшим назад, когда неторопливо вышла из МПП. Дело было не только в том, что было сказано на той оценочной встрече, а в том, что там не было сказано. Никто из них никак не упомянул тот интересный сюжет, который я изобразила во время сеанса эрготерапии. Никто и слова не сказал про любой из тех разговоров, которые я имела с Дебби предыдущую пару дней.

Как будто ничего такого и не было.

А значит, она сама ничего никому не сказала, и этому могла быть только одна причина, верно?

Виновна дальше некуда, и Дебби знала, что я это знаю.

— Меня звать Алиса, — представилась я. Сунула новенькой руку. — Лис… без разницы.

Клэр протянула мне собственную вялую ладошку, и я пожала ее.

— Клэр.

— Как пишется, через «э» или через «е»?

— Как графство в Ирландии[83].

— О, так ты ирландка, выходит? — Не думаю, что я уловила какой-то акцент, но она и сказать-то успела совсем немного, если честно.

— Мамочка у меня ирландка.

Я наклонилась ближе к ней. Произнесла:

— Послушай, а почему бы нам не взять по чашечке чайку и не найти какое-нибудь тихое местечко, чтобы от души поболтать?

— Не думаю, что это хорошая мысль, — встряла Феми.

— Все, что я хочу сказать… — Я посмотрела на санитарку. — Это что лично мне очень хотелось бы, что со мной кто-нибудь поговорил, когда я только попала сюда — и да, я знаю, что ей уже прогнали всю эту официальную лабуду и все такое, но так она получит гораздо лучшее представление о том, как тут все устроено — от кого-нибудь вроде меня, чем от кого-то из ваших. — Я улыбнулась. — При всем должном уважении.

— А что, давай, — произнесла Клэр. Лондонский выговор, решила я. Откуда-то к югу от Уотфорд Гэп[84], во всяком случае.

— Пожалуй, справедливое замечание, — сказала Феми. — Но мне нужно сначала согласовать это с Маркусом.

— Да сколько угодно. — Я встала и протянула Клэр руку. — Мы будем в музыкальной комнате, так что если у него будут с этим какие-то проблемы, он будет знать, где мы.

Едва мы успели пристроить свои жопы на стульях в музыкальной комнате, как туда немедля ввалился Ильяс. Я спросила его, не будет ли он так добр свалить и дать нам переговорить с глазу на глаз, но прежде чем он успел открыть рот, как Клэр разразилась слезами.

Ильяс в ужасе ткнул в нее пальцем.

— Что ты такого сделала, что так ее расстроила?

Вскочив, я заозиралась по сторонам в поисках бумажных салфеток, а потом увидела, как она вытаскивает из рукава платочек и зарывается в него лицом.

— Это не я, мудак, а ты! — Подойдя к нему, я шепнула: — По-моему, ты немного ее напугал, вот и все. Сделай мне доброе дело: дай нам обеим немного побыть наедине, хорошо?

В полном изумлении Ильяс развернулся и без единого слова вышел. К тому времени как я опять села, Клэр перестала плакать.

— Все нормально?

Она затолкала платочек обратно в рукав и сказала:

— Все хорошо.

Следующие десять минут мы пили чай, и я выложила ей всю подноготную про Ильяса, Люси и всю остальную нашу шатию. Сообщила ей, какие дала им клички — прекрасно понимая, что какое-то прозвище придется придумать и для нее, — и перечислила столько их странных привычек, сколько смогла припомнить. Предупредила ее, чтобы не позволяла Лорен «пользоваться своим туалетом» ни при каких обстоятельствах. Рассказала ей про Грэма и ожидание, про Донну и постоянную ходьбу, а когда добралась до одержимости Тони Тварью, то она уставилась на меня так, будто в жизни не слыхала чего-то подобного.

— Я едва успела начать, милочка. Здесь натуральный дурдом.

Судя по всему, все это ее немного развеселило.

Я как раз уже начала перемывать косточки медперсоналу, когда Клэр подняла взгляд, заметила смотрящего на нас в окно на двери Шона и немедленно разрыдалась опять.

— Господи… — Я вскочила, чтобы отогнать его, и опять-таки: к тому моменту, как я вновь присела к ней, слез как не бывало, а сырой платочек скрылся из виду.

— Дело в мужиках? — спросила я. — У тебя проблемы с мужиками?

Клэр помотала головой.

— Дело в том, что тут их хватает, так что, может, тебе надо с кем-то переговорить на эту тему?

— Все нормально, — сказала она.

— Можешь поговорить со мной, — сказала я. — У меня есть кое-какая профессиональная подготовка…

— Лучше продолжай про то, что ты рассказывала до этого.

Я сразу же решила, что у нее, видать, какой-то нервный срыв после того, как ее изнасиловали. Это идеально все объясняло, и не понимаю, почему я сразу этого не просекла. Я знаю, что обычно таких пациенток помещают в чисто женское отделение, но это не всегда получается. Здесь была одна тетка вроде нее, когда я поступила, и еще во время работы в органах мне довелось пообщаться со множеством потерпевших, которые прошли через нечто подобное.

— Расскажи мне про санитаров, — попросила Клэр.

Я придвинулась на стуле чуть ближе к ней.

— Ну, я не уверена, что тебе тут кто-то про это упоминал… То есть почти точно тебе этого не говорили… Но у нас тут пару недель назад произошло убийство. Один из…

И вот тебе на: разревелась опять.

Так что дело не в мужиках, выходит.

Буду честной: все эти то открывающиеся, то закрывающиеся краны стали к тому моменту несколько действовать мне на нервы, так что я встала и открыла дверь, решительно настроенная разыскать кого-нибудь еще, кто с ней управится. Возле сто тридцать шестой палаты увидела Миа, так что крикнула ей и помахала, и пока ожидала, когда она подойдет, решила, что такая заноза в жопе, как Клэр-типа-как-графство-в-Ирландии, заслуживает соответствующего прозвища, которое практически моментально пришло мне на ум.

Клэр, она же Плакса-Вакса. Кукла такая была: нажмешь на живот — и из глаз вода прыскает[85].

Это даже смешнее, поскольку Клэр довольно высокая, точно?

Не успела еще Миа подойти к нам, как я ощутила, что в кармане у меня завибрировал телефон. Вытащила его и проверила сообщения.

Человек из «Идентификации и локализации» пребывал в точности таком же оптимистическом настроении, что и я.

— Как я предполагал, дело вполне заурядное. Ничего из того, с чем нельзя справиться при помощи кое-каких технологий и правильных компьютерных программ. Если честно, времени это много не заняло, и должен сказать, Алиса — просто чтобы вы знали, — что я не из тех людей, которые затягивают расследование только лишь для того, чтобы выставить счет на более крупную сумму.

— Я ценю это, Говард.

— Так что теперь вы знаете, куда обращаться, если вам опять понадобятся подобные услуги, верно?

У меня уже лопалось терпение. Настолько, что я готова была пробить дыру в стене. Мне нужно было знать.

— Тогда что у вас для меня есть, Говард?

— Итак… — Я услышала шелест переворачиваемых страниц. — Объект живет одна в двухкомнатной квартире в Эджвере[86]. Ездит на маленькой машине, а что касается отпусков, то в прошлом году ухитрилась провести две недели в горах в Шотландии. Ездила с сестрой, насколько я понимаю…

— А что насчет денег?

— Ну, я даю вам сейчас, так сказать, лишь общее представление. Но если вам нужны подробности… — Опять шуршание страниц. — У нее в данный момент перерасход в сумме сто двенадцать фунтов пятьдесят семь пенсов на текущем счете в банке «Эйч-эс-би-си»[87]. В пределах согласованного лимита, но тем не менее перерасход. В течение последних шести месяцев она задержала две ипотечных выплаты за квартиру… Есть еще пара просроченных долгов по кредитной карте, но так, ничего серьезного, и кредитный рейтинг у нее — триста семьдесят пять, примерно средний по стране… Ну, или чуть меньше, если уж совсем придираться.

— Та-ак…

— Так что, кто бы она ни была, эта ваша дамочка не особо при бабле. Я бы сказал, что она кое-как сводит концы с концами.

— А как насчет депозитных счетов, сбережений, всего такого?

— Ну, на депозитному счету и вправду имеется небольшая сумма, но все проценты тут же сливаются на ее текущий счет, к которому он привязан. Речь идет о какой-то паре фунтов, не более.

Я почувствовала, как кислота поднимается у меня откуда-то из желудка — так и представила, как мерзкие пузыри ее медленно появляются у меня изо рта и облепляют меня со всех сторон. Я в тот момент лежала на кровати, но когда попыталась сесть, то побоялась, что меня сейчас стошнит.

— Должно же быть что-нибудь еще!

— Лично я ничего такого не вижу.

— А как насчет офшорных счетов, заморских банков, трастовых фондов и всего прочего?

— Чего, простите? Вы говорите слишком быстро.

Я сделала глубокий вдох и повторила все еще раз.

— Ну, полагаю, такая возможность существует, но это предполагает существенное расширение границ расследования, так что…

— Вы что-то упустили. Точно упустили! В смысле, это же совершенно ясно, что она прячет деньги, разве не так? Почему вы этого не понимаете?

После небольшой паузы Говард сказал:

— Вас не затруднит поставить меня в известность, чем эта особа зарабатывает себе на жизнь? Если это та информация, которой вы готовы поделиться.

— Она санитарка в психиатрической клинике.

Он рассмеялся. Этот никчемный мудак реально хихикал!

— Ну, вот все и объяснилось.

— Это вы о чем?

— А вы вообще в курсе, как мало им платят? Санитарам.

— Она санитарка, которая продает наркотики пациентам, ясно? — Я понимала, что уже орала во всю глотку. Слышала, как мой собственный голос отскакивает от стен, но иногда это единственный способ заставить людей внять голосу рассудка. — Она наверняка получает кучу денег от продажи наркотиков, но по какой-то причине вы не можете их обнаружить! Она, тоже так уж вышло, кстати, еще и убила того, кто угрожал раскрыть ее, и я точно это знаю, так что не пытайтесь мне доказывать, что я не понимаю, о чем говорю! Потому что у нее были и мотив, и возможность, а вы тот самый человек, который уверял меня, что может раздобыть доказательства. Вы обещали мне, что найдете доказательства, и теперь я не знаю, что мне, блин, делать! Вы хотите, чтобы она вышла сухой из воды? Серьезно, вы как раз этого хотите?

Несколько секунд я слышала лишь, как мы оба дышим и нытье Люси в соседней комнате. Потом Говард произнес:

— По-моему, мне лучше… отстраниться от этого дела.

— А Кевин Конноли уже не может от него отстраниться, так ведь?

— Я вынужден также напомнить, что вам нужно заплатить оставшуюся половину причитающихся мне денег…

— Джонно, мля, тоже не может отстраниться!

Я вдруг оказалась на полу, хотя до сих пор не могу вспомнить, как упала с кровати, и к тому времени, как я закончила крыть его, мой так называемый расследователь бросил трубку.

Помню, как подумала, что пол — это потолок, и судорожно вцепилась в край кровати, чтобы остановить падение.

Помню, как орала без передышки, и даже если сейчас и не могу припомнить хоть какие-то слова — то есть наверняка никаких слов и не было, — я знаю, что орала как резаная, поскольку пару дней после этого было такое чувство, будто я наглоталась битого стекла.

Помню, как кто-то постучался и спросил, все ли у меня хорошо.

Помню, как пыталась перезвонить Говарду, но он явно увидел, что это я, и не ответил, так что я поступила точно так же, когда оставила то сообщение на автоответчике Энди, и выпаливала то самое составное слово вновь и вновь целую вечность. Я знала, впрочем, что вряд ли это мне чем-то грозит, поскольку было совершенно исключено, чтобы Говард написал доктору Бакши письмо по этому поводу.

В основном же помню свой разговор с Джонно, поскольку лишь когда он начал вразумлять меня, все немного прояснилось и я начала чувствовать, что ситуация не столь безнадежна. Видеть и другие варианты.

— Это типа как в деле Эванса, — говорил Джонно. — Типа как с Ральфом Коксом.

— Правда?

— Тебе просто нужно найти другой способ, вот и все. Что-то более прямое.

Он тогда сидел рядом со мной на полу, в этой коричневой замшевой куртке, которая мне всегда нравилась. Я сказала Джонно, что ему лучше за что-нибудь держаться, если он не хочет свалиться на потолок, но он заверил меня, что вполне может о себе позаботиться. А сказав эти слова, слегка улыбнулся, словно отлично понял иронию ситуации.

— Прости меня, Джонно!

— Насчет чего?

— Насчет всего, братан. Насчет тебя, Мэгги и малыша. В смысле, что подвела тебя.

— Нисколько ты меня не подвела, дурында.

— Ты знаешь, что когда я пытаюсь представить твое лицо, оно всякий раз в крови? Просто… брызги. Я когда-нибудь тебе говорила? Иногда я вижу ее и у себя на пальцах, на одежде… помнишь, как тогда они распыляли эту фигню с люминолом, чтобы выявить кровь?

— Никого ты не подвела, Лис.

— Я сейчас хожу, блин, прямо по месту преступления, Джонно!

— Ты и Кевина ничем не подвела. Я знаю, что ты не…

И тут я вдруг ощутила полнейшее спокойствие. Начала успокаиваться, во всяком случае. Я уже больше не думала ни о деньгах, ни о сборе доказательств — ни о чем из этого.

Я в точности знала, что нужно сделать.

Я перехватила ее рядом с постом санитаров сразу после ужина.

— Дебби, можно тебя на пару слов?

— Конечно, можно, дорогая.

— С глазу на глаз, в смысле.

Бросив взгляд на часы, она показала в сторону одной из смотровых.

— Пошли вон туда.

Усевшись, я мотнула головой на дверь, которую Дебби оставила открытой.

— Тебе может захотеться закрыть ее, — сказала я.

Она пожала плечами, после чего толкнула дверь, почти полностью закрыв ее, со словами:

— Оставлю приоткрытой на щелочку.

Словно думала, что я представляю собой какую-то опасность.

— Годится, — сказала я. Потому что так оно и было.

Дебби придвинула стул и тоже уселась.

— Итак, чем могу, Алиса?

Даже не успев понять, что делаю, я полезла в карман за мобильником, нажала несколько кнопок и протянула его ей.

— Вот, зацени, — сказала я.

Взглянув на телефон, она начала улыбаться.

До сих пор не могу толком объяснить, что я делала эту минуту с небольшим. Было непохоже, чтобы я передумала, или струсила, или типа того, и это не была какая-то хитрая тактика по затягиванию времени. Просто словно какой-то выключатель вдруг сработал без всякой видимой причины. Я тупо забылась… и провалилась неизвестно куда.

— Смешно! — произнесла Дебби.

Я включила ей видео, которое отец прислал мне несколько дней назад. Где обезьяне показывают фокус, представляете? Я и сама улыбалась, пусть даже руки у меня тряслись, когда я старалась держать экран вертикально. Одному богу известно, что произошло, или где была моя голова прямо в тот момент, но теперь, если оглянуться назад, то я была как тот наемный убийца, который уже вытащил ствол, но вдруг отвлекся на расцветку занавесок.

— Посмотри на его рожу, когда он увидит…

При виде изумленно-недоверчивого выражения на физиономии обезьяны Дебби рассмеялась.

— Ох… просто блестяще! — воскликнула она. — Хотя я больше люблю с котиками.

И тут, прямо ни с того ни с сего, тот выключатель вдруг включился обратно. Я опустила телефон в карман и, подняв взгляд, увидела, что Дебби неотрывно смотрит на меня.

— Я знаю, что ты сделала, — сказала я.

— Ладно, Алиса, — произнесла она. — Так что же я сделала?

— Я знаю, что ты убила Кевина, и знаю, что ты сделала это из-за наркотиков.

Дебби посмотрела на меня, как на сумасшедшую, и я знаю, что это замечание звучит странно, учитывая то, где мы находились, но поверьте мне: такого рода взглядом они изо всех сил стараются здесь ни на кого не смотреть. Они обучены делать прямо противоположное. Вот почему это произвело такое впечатление.

— Кевин больше не хотел всем этим заниматься, и он почти наверняка угрожал шантажировать тебя наркотиками, которыми ты снабдила его и которые он спрятал. Наркотиками, которые ты не нашла, когда вошла к нему в комнату в тот вечер.

— Та-ак, — произнесла Дебби.

Это просто изливалось из меня. Не помню, когда в последний раз ощущала такую уверенность в себе и способность контролировать ситуацию — когда в последний раз настолько чувствовала себя таким человеком, которым хотела быть.

Когда чувствовала себя, блин, настолько непоколебимой.

— Ты убила его во время первого обхода… или, может, второго, что на самом деле неважно. Но ты уже явно сделала это к тому моменту, как пошла с обходом в третий раз, «обнаружила» тело и начала визжать как резаная. Это было довольно хитро, отдам тебе должное. Я не уверена, знала ли ты, что Грэм уже вывел из строя камеру наблюдения, но в любом случае он оказал тебе услугу, так ведь? Ведь это лишь усложнило работу полиции, что на самом деле и требовалось.

— Та-ак, — повторила она.

— Потом ты испугалась, поскольку человек, наиболее близкий к Кевину, прекрасно знал, что ты затеваешь. Может, Шон что-то тебе сказал — сообщил тебе: мол, он знает, что ты убила Кевина, но если даже и не сказал, ты решила, что лучше все равно его заткнуть. Просто чтобы подстраховаться.

— Ты говоришь о том, что произошло, когда с Шоном случился припадок в телевизионной комнате?

— Я говорю про то, как ты заставила замолчать ключевого свидетеля, да.

Дебби кивнула, на несколько секунд задумалась.

— Так что, на том твоем рисунке была комната Кевина?

— Верно — как будто ты не поняла.

— И это была я в той комнате.

— А кто, по-твоему, это еще мог быть…

Я остановилась, когда увидела, как Джордж просунул голову в дверь. Не уверена, чье выражение лица его так напрягло — мое или Дебби.

— Всё тут в порядке?

Откинувшись на стуле, я ткнула пальцем:

— Лучше вон у нее спроси.

В тот момент, когда Дебби повернулась к нему, на лице у нее была совершенно другая маска. До того момента лицо у нее было типа как сухое и осунувшееся, но теперь она улыбалась. Она мягко произнесла:

— Все у нас хорошо, спасибо, Джордж. Все отлично. Просто Алиса рассказывает мне одну историю.

Вот то, во что я верю.

Верю. Настоящее время.

Земля определенно не плоская.

Башни 5G никогда не превратят вас в зомби.

В мире есть люди, обладающие таким богатством и властью, что они способны не задумываясь пойти на что угодно, включая убийства, если это будет в их интересах; которые придадут обществу любую форму, которая им удобна, позаботившись при этом, чтобы остальные из нас никогда не узнали, кто они такие. Я сейчас не про всю эту жутковатую херню с мантиями, свечами и человеческими жертвоприношениями. Не про тайных сатанистов или людей, которые на самом деле ящерицы. Я просто имею в виду богатых и могущественных людей, делающих плохие вещи, чтобы удержать то, что они нахапали, и защитить своих столь же богатых и могущественных друзей. Просто посмотрите, что сейчас творится в мире, — звучит вполне логично, не так ли?

Мои мама с папой явно не имеют отношения к чему-то такому, на самом деле они добрые и отзывчивые люди.

Мой бывший бойфренд Энди тоже не имеет. Он просто гондон.

Вам надо быть слегка чокнутым, чтобы оставаться в совершенно здравом уме.

«Битлз» определенно существовали, и они действительно великие музыканты, если не считать всех этих задвигов на индуизме и дурацкой песни про осьминога[88].

Не было никаких негодяев в масках в моем телевизоре.

Бухло и наркота частично, хотя и не полностью, ответственны за все, что привело к моей «отставке» и тому, что случилось после.

Джонно погиб, потому что я оказалась недостаточно хорошим копом.

Я не причинила никому вреда, не считая тех случаев, когда пыталась защитить кого-то или саму себя, и в случае чего я сделала бы это снова.

Вынужденная компания сумасшедших — это не слишком-то хорошо для вашего душевного здоровья.

Почти все люди здесь делают потрясающую работу, держась за нее зубами и ногтями, и редко проходит день, когда бы я не подумала, что работа копа — детская игра по сравнению с ней.

Я подверглась сексуальному насилию. Действительно подверглась.

Если завтра меня отправят домой — хотя, скорее всего, сначала в какой-нибудь реабилитационный центр на пару недель, а уже потом к папе и маме, — я буду просто счастлива.

Я обязательно встречу кого-нибудь, выйду замуж и заведу детей, как все остальные.

В какой-то момент я по-любому вернусь на работу в полицию.

Кевин Конноли был убит чуть больше двух недель назад в этом отделении Деборой Энн Макклур, сотрудницей младшего медперсонала. Вы уже знаете ответы на вопросы «как» и «почему», так что мне нет нужды здесь их повторять. Вам наверняка хочется знать, чем закончился наш разговор в смотровой, но к уже сказанному особо прибавить нечего, поскольку Джордж нас прервал. Все, что вам следует знать, это что та маска, которую Дебби тогда нацепила на себя, даже не шелохнулась у нее на лице до того самого момента, пока она не объявила, что ей пора на дежурство за окошком для выдачи лекарств, и не ушла.

Ей было нечего сказать. Абсолютно ничего.

Ну да, прямое признание было бы только в жилу, но и без этого все получилось близко к тому, как вы можете догадаться. Если б она облегчила душу прямо там и тогда, это было бы для меня определенно хорошим результатом, а с учетом того, что вот-вот было готово произойти, определенно оказало бы ей очень большую услугу.

Ну вот, вкратце на тот момент вроде бы и все.

Если не считать того крайне скользкого момента, что ровно через два дня — а именно вчера, если быть точным, — именно я и обнаружила тело Дебби.

Можете себе представить, что творилось в отделении в течение этих последних суток. Полиция собрала вещички и свалила — по крайней мере, на данный момент, — но всё по-прежнему в полном раздрае.

Всё и вся.

Сейчас мы стекаемся на дневное «общее собрание», которое обещает быть интересным, если не сказать больше. Можно с полной уверенностью сказать, что предметом обсуждения будет не плохая еда, и не отсутствие специального помещения для встреч с посетителями, и не то, что Ильяс постоянно пердит, или еще какие-нибудь столь же животрепещущие темы, которые обычно всплывают на подобных мероприятиях.

Наверняка в повестке дня сегодня всего один пункт.

Вчерашнее событие…

Я дала предварительные показания сразу по прибытии полиции, где-то через час после того, как обнаружила тело, и, думаю, справилась довольно неплохо, особенно если учесть, что до сих пор пребывала в шоке. Это было уже после того, как они убрали в пакет мои окровавленные треники, футболку и кроссовки и усадили меня в смотровой с кружкой чая и симпатичной дружелюбной девицей — детективом-констеблем по имени Полин.

«Может, вы хотите, чтобы мы позвали кого-нибудь, лапушка?»

У меня не было даже возможности принять душ, но я знала, как это все делается. Так им и сказала — проследила, чтобы сотрудники полиции на месте преступления поняли, что имеют дело с человеком, знающим процедуру. Который полностью сознает всю важность показаний свидетеля, своих показаний, полученных по горячим следам. Как я заметила этой Полин, я до сих пор даже руки не успела помыть, так что вряд ли следы могли быть еще горячее.

«Но за меня не переживайте. Мне уже случалось видеть кровь у себя на руках».

Полин и ее коллега мужского пола постарше оказались самыми первыми детективами на месте происшествия, но опергруппа, которой в итоге должно было отойти дело, была явно не той, которая расследовала — или не расследовала — убийство Кевина. Я предположила, что обе группы должны как минимум померекать вместе, как только левая рука отдела убийств и тяжких преступлений будет в курсе, что делает правая. Это не то, что стоит воспринимать в Мет как должное, но даже, допуская обычную бюрократическую волокиту и отдельные проявления непрофессионализма, факт сразу двух убийств — в одном и том же месте с интервалом в две недели — должен был с большой долей вероятности сразу привлечь чье-то внимание.

В смысле, в идеале.

— Итак, вы обнаружили тело мисс Макклур, как только зашли в женский туалет, я правильно поняла? — Полин действовала несколько… робко, на мой вкус, но тут я припомнила, что она беседует с тем, кто, по ее мнению, только что получил серьезную душевную травму.

Я кивнула.

— Увидела его, как только открыла дверь. Ну, вряд ли можно было такое не заметить.

— В какое время это было? Хотя бы примерно.

— Это было… когда, где-то с час назад? Так что примерно в половину третьего.

— Вы сразу поняли, что это мисс Макклур?

— Да, я увидела рыжие волосы. То есть первым делом я увидела кровь, естественно. Было очень много крови.

— И что вы сделали?

— Ну, мне доводилось проходить спецподготовку по оказанию первой помощи и реанимации, когда я служила в органах, так что я присела на пол рядом с ней — посмотреть, не могу ли я что-нибудь сделать. Хочу сказать, что почти сразу поняла, что нет… Я сразу заметила, сколько на ней ножевых ран… но действовала чисто инстинктивно, я полагаю. Я пыталась делать сердечно-легочную реанимацию… не знаю, с полминуты или около того? Вот потому-то… — Я подняла обе руки, чтобы ей было видно засохшую кровь между пальцами, в линиях ладоней и у основания ногтей.

— А что нож?

— Он лежал на полу в нескольких футах, под одним из умывальников.

— Так что, вы его не трогали?

Я посмотрела на нее, красноречиво показывая, какой это дурацкий вопрос.

— Разумеется не трогала. И конечно, хорошо сознавала, что мои попытки оказать первую помощь могут исказить улики на самом теле. Пускай даже это и не помогло, но у меня определенно хватило ума даже близко не подходить к орудию убийства.

Полин записала все это, готовясь передать все это основной опергруппе, как только таковую назначат.

— Так когда вы стали криком звать на помощь?

— Еще пока делала искусственное дыхание, — ответила я. — А потом выбежала в коридор, все еще крича, и появился Маркус, потом Малайка, и они сами всем занялись. Или, может, Малайка зашла первой, точно не помню. Как-то все происходило малость суматошно…

— Ну, а перед тем, как вы вошли? Вы не видели, чтобы кто-то выходил из туалета?

Я сказала ей, что не видела.

— А вы не видели, чтобы кто-то зашел туда перед вами?

К тому моменту я уже чувствовала все усиливающееся раздражение и сказала ей, что у меня нет привычки протоколировать все происходящее возле женского туалета.

— Ну, я должна была задать такой вопрос, — извиняющимся тоном произнесла Полин.

— Конечно, — ответила я. — Простите, что сорвалась.

— Это вполне понятно, — сказала она. — Вам пришлось нелегко.

Полин поинтересовалась моими личными данными, так что я сообщила ей, что в обозримом будущем буду оставаться здесь, но дала адрес мамы и папы в качестве подстраховки. В ответ на просьбу назвать мой телефонный номер ответила:

— У Стива Седдона уже есть мой номер. — Тут мне стало ясно, что это имя ей знакомо. — Вряд ли вы не в курсе.

— Лучше пусть у меня тоже будет, — сказала Полин.

Как только она поблагодарила меня за помощь и дала мне свой номер — на случай, если я вдруг еще что-нибудь вспомню, — то сразу вышла в коридор к своему коллеге, который уже успел снять показания с Маркуса.

Маркус вошел и сел рядом со мной.

— Ты как? — спросил он и уставился на засохшую кровь на своих собственных пальцах. Кровь своей коллеги.

— Нормально. — Мы некоторое время помолчали, просто уставившись в пространство, а потом я мотнула головой на его руки.

— К такому постепенно привыкаешь.

Маркус несколько раз глубоко вздохнул, а потом посмотрел на меня и покачал головой.

— Что же за херня тут п-п-происходит?

Его заикание для меня уже далеко на новость, но бранное слово я услышала от него впервые.

Лю-Косячок бегом налетает на меня из столовой, словно должен наступить конец света. Вроде как она плачет, хотя, если честно, чаще всего у нее именно такой вид, чем наоборот.

— Что случилось, Лю?

— Это собрание…

— Знаю, — говорю я. — Да, все это малость расстраивает, но, по-моему, как раз для этого все и затевалось, так что…

— Нет, дело не в этом.

— Чтобы люди могли слегка излить свои чувства…

— Я не знаю, что надеть.

— Что-о?! — Я смотрю, как она мотает головой, теребя полу своего блестючего свитерочка от «Дольче Габбана», словно нацепила на себя какую-то старую тряпку, и уже просто-таки мечтаю со всей силы пихнуть ее в титьки. Но вместо этого спрашиваю:

— Да кого там волнует, что на тебе надето?

— Меня, — отвечает Люси.

— Ты что, кавалера ищешь? — Вижу намек на улыбку. — Думаешь, Ильяс когда-нибудь заморачивается сменить трусы? Думаешь, Донна не ходит каждый божий день в одном и тот же пропотевшем свитере?

Ее улыбка становится шире.

— Послушай, я знаю, что случившееся малость выбило нас всех из колеи, но это собрание — совсем не то, ради чего стоит переживать, клянусь. Это явно не повод расфуфыриваться.

— Честное слово? — спрашивает она.

Киваю и ловлю себя на том, что пытаюсь припомнить, когда я сама по какому-нибудь поводу расфуфыривалась.

Хрен знает в какие незапамятные времена.

Это было какое-то дурацкое офисное мероприятие, на которое я пошла вместе с Энди; из тех, на которых раздают мудацкие призы. Помню, одолжила платье у Софи, потому что у меня не было ничего приличного с длинным рукавом. Весь вечер я давала Энди знать, довольно громко, что его менеджер по персоналу как-то странно на меня поглядывает, словно что-то знает или пытается о чем-то меня предупредить. Энди велел мне утихомириться, поскольку этим я его дискредитирую, так что я просто выкурила пару косячков на автомобильной парковке, выпила чуть ли не галлон «Просекко»[89], и меня безудержно тошнило по дороге домой.

Я даже не постирала то платье перед тем, как вернуть его Софи.

А теперь вот Лю-Косячок кивает и говорит:

— Прости, Лис… просто день не сложился.

Выглядит она сейчас лет на семь, стоя передо мной, жуя свою пухлую нижнюю губу и словно пытаясь храбриться, и я чувствую стыд за то, что хотела ее толкнуть.

— Нет нужды извиняться, — говорю я.

Из столовой выходят Джордж и Миа. Они расставляли там стулья для предстоящего собрания. «Все готово?» — спрашиваю я, но они лишь продолжают идти в сторону поста. Вид у обоих по-прежнему какой-то словно контуженный.

Машинально тянусь, чтобы взять Люси за руку, но тут же велю себе не быть дурой, когда она отдергивается.

— Послушай, забудь, что я сказала. Можешь нарядиться, как тебе хочется. Можешь надеть, блин, все, что твоей душе угодно. — Киваю в сторону женского коридора. — Ну ладно, пошли; сейчас подберем тебе что-нибудь подходящее.

Маркус встает и произносит:

— Спасибо всем, что пришли, особенно в такой тяжелый момент. — Это не какое-то там обычное общее собрание, и когда он бросает взгляд на припрятанную в кулаке шпаргалку, становится ясно, что он что-то всем нам приготовил. — Понятное дело, все мы глубоко потрясены случившимся. Потерять друга и коллегу таким вот образом просто ужасно, но все-таки наша главная забота — это все вы. Как вы себя сейчас чувствуете, как нам справиться с тем, что произошло, и в каком направлении двигаться дальше, всем вместе.

Грэм поднимает руку. Когда Маркус переводит на него взгляд и кивает, несколько секунд ерзает на стуле, словно вдруг оказался в лучах прожекторов и крайне этим смущен.

Спрашивает:

— А что, случилось что-то плохое?

Маркус что-то коротко бормочет на ухо Миа, которая сразу же встает и подходит туда, где сидит Грэм. Вежливо просит Донну подвинуться, садится радом с Грэмом и берет его за руку.

По-моему, очень мило с ее стороны.

По-моему, Грэм чуть сильнее съехал с катушек, чем я думала.

И, опять-таки по-моему, «глубоко потрясены» — это, блин, еще очень слабо сказано, хотя собственно воскресное происшествие в этом смысле просто-таки меркнет по сравнению с еще одним фактом, с трудом укладывающимся в голове. Действительно «охренеть как потрясает» то… что Маркус стоит там, произнося все эти слова, в то время как прекрасно знает: тот, кто зарезал его «друга и коллегу», сидит прямо здесь вместе с ним в том же самом помещении.

Ну как он может этого не знать?

Могу лишь заключить, что полиция пришла к тому же самому выводу. Точно не знаю, кого набирают в Мет в нынешние времена, но целая куча детективов с мало-мальским опытом работы должна была сразу это предположить. Да, в отделении на момент убийства были еще и двое посетителей, но как-то трудно представить, чтобы у мамы Донны или у придурочного младшего братца Ильяса особо имелся мотив убить Дебби. Хоть какой-нибудь из обычного в таких случаях списка — гнев, месть, любовь, секс, деньги…

Вы уже наверняка прекрасно понимаете, что ничего из перечисленного в данном случае не канает.

В момент убийства в отделении имелось, само собой, и несколько «добровольцев», хотя те, кто смог снабдить полицию постоянным адресом проживания, уже свалили нахер отсюда при первой же возможности. В смысле, а вы бы как поступили?

Если не принимать во внимание пару этих «неформалов» без определенного места жительства, в итоге остаются лишь те из нас, кто госпитализирован принудительно, плюс сотрудники медперсонала, пока еще способные ходить своими ногами, а, по словам Маркуса, все они в данный момент присутствуют на собрании.

Похоже на то, во всяком случае.

В столовой, наверное, человек двадцать.

Опять стулья в кружок.

Маркус продолжает:

— Прежде чем открыть собрание, хочу дать слово тому, кто вкратце обрисует нам, в каком направлении сейчас движется наше отделение. — Указывает на единственного человека в помещении, который мне не знаком.

Ильяс вскакивает на ноги, явно в некоторой панике.

— Куда-куда движется отделение?

— Ну, этот человек сейчас тебе все расскажет, — заверяет его Маркус.

Ильяс садится на место, но вид у него по-прежнему встревоженный.

Этот человек — довольно пожилой, с седыми волосами — встает и представляется как член больничного попечительского совета.

— Хочу поставить вас в известность, что в числе прочего обсуждался и вопрос о закрытии вашего отделения. — Вещает он так, будто зачитывает новости по радио. — По крайней мере, временно, в свете последних трагических событий. Высказывалось предположение, что так будет лучше для душевного благополучия всех пациентов, если их переместят в какое-нибудь другое место.

Несколько представителей медперсонала кивают. А по-моему, лучше уж озаботились бы нашим физическим благополучием…

— Во-первых, хочу быть честным и признать прискорбный факт: мы попросту не способны найти сейчас достаточное число альтернативных коек для всех без исключения, и уж определенно не в Лондоне. Во-вторых, у совета сложилось мнение, что от максимально меньшей дезорганизации все только выиграют, и что пациенты наверняка выступят в поддержку того, чтобы все оставалось как есть. — Он обводит нас всех взглядом. — Что вы предпочтете остаться здесь, все вместе.

Мужик говорит дело, но я подумываю спросить, нельзя ли нам хотя бы избавиться от Лорен.

Вдобавок, мне приходит в голову, что за сохранение отделения наверняка выступает и полиция. Всегда лучше, когда есть возможность держать всех подозреваемых в одном месте, по собственному опыту знаю. Когда этот манерный дядька садится, а Маркус встает, чтобы сказать что-то еще, едва удерживаюсь, чтобы не представить себе происходящее в виде какой-то психопатической версии «Клюдо».

Мистер или миссис Псих, в туалете, с кинжалом.

Или «Тайна запертого тамбура». Ха!

Дальше различные пациенты начинают вставать со своих мест и выкрикивать вопросы, отпускать замечания или просто делиться случайными мыслями, в то время как Маркус пытается поддерживать хоть какое-то подобие порядка.

— А мы можем опять пользоваться сортиром? — спрашивает Лорен.

— Да, можете, — отвечает Маркус.

— Это хорошо, потому что в мужском тубзике жутко воняет.

— Это ты воняешь, — оживает Боб. — Рыбой воняешь.

— А крови много было? — интересуется Ильяс.

— Не думаю, что есть смысл это обсуждать, — отвечает ему Маркус.

— А где Дебби? — спрашивает Грэм.

Ну и так далее.

И вот настает моя очередь. Я сижу рядом с Шоном, и он вздрагивает — нервно, как котенок, — когда я внезапно встаю.

— А как насчет хоть какой-нибудь охраны?

Маркус смотрит на меня.

— Хорошая мысль, — замечает Тони. — Чтобы не дать Твари пробраться сюда.

— Ну да, хотя что, если эта Тварь и есть охрана? — язвительно подначивает его Лорен.

— О господи… — тут же сникает Тони.

Маркус по-прежнему смотрит на меня.

— Что ты имеешь в виду, Алиса?

— Ну, здесь явно небезопасно, согласен? — Озираюсь по сторонам в поисках поддержки и с удовольствием замечаю, что Люси и Ильяс согласно кивают. — Ваш долг — лечить, и вы вроде как обязаны следить, чтобы с нами ничего не случилось. То есть, в принципе, мы здесь как раз ради этого, верно? Когда вас могут с большей вероятностью в любой момент убить в закрытом государственном психиатрическом отделении, а не в пятницу вечером в какой-нибудь жопе мира вроде Хакни[90], то, по-моему, надо что-то в этом смысле предпринять. Думаю, все мы заслуживаем кое-какую приличную защиту.

Маркус смотрит на мужика из больничного совета. Тот явно чувствует себя малость неловко, но говорит:

— Это определенно вопрос, который мы можем обсудить.

— Так что вот, — говорит Маркус.

— Пару здоровенных верзил с тейзерами, — добавляю я. — Или еще лучше…

Маркус поднимает руку.

— По-моему, ты уже получила свой ответ, Алиса, — и смотрит по сторонам в ожидании следующего вопроса.

Усаживаюсь обратно на место, вставляю в уши наушники и провожу бо́льшую часть оставшегося времени, гадая, с чего это Маркус волком на меня смотрит и почему Лорен чувствует такую острую нужду постоянно докапываться до Тони. Прикидываю, какое удовольствие доставит мне сообщить Ильясу, сколько в точности было крови. Представляю, какая рожа будет в этот момент у этого волосатого мудилы.

Ну как тут не поделиться такими захватывающими подробностями, так ведь?

Где-то через четверть часа, когда собрание уже закончилось, подгребаю к Малайке и интересуюсь, не желает ли она сопроводить меня на улицу, чтобы выкурить по сигаретке. Та немедленно нащупывает собственную пачку и понижает голос.

— Господи, я уже отчаялась ждать, когда ты спросишь!

Снаружи немного моросит, так что мы стоим совсем близко друг к другу под навесом у входа в корпус. Малайка угостила меня сигареткой из своей пачки, избавив меня от возни со скручиванием своей собственной, что крайне любезно с ее стороны.

Как я уже говорила, она здесь из самых адекватных, а ее бирмингемский выговор всегда добавляет мне настроения.

— Полиция завтра опять явится, — говорит она.

Киваю и выдуваю струю дыма сквозь зубы.

— И наверняка произведет арест.

— Думаешь?

— Ну да, к тому моменту они уже будут знать, кто это сделал.

— Я бы на это особо не рассчитывала. — Малайка кидает на меня многозначительный взгляд.

— Ты чё, блин, шутишь? — изумляюсь я. — Опять?

— Грэм в воскресенье вывел из строя сразу три камеры наблюдения. — Она поднимает вверх соответствующее число пальцев. — Ту, что в столовой, ту, что напротив сто тридцать шестой палаты, и еще одну в коридоре, в которую попадает дверь женского туалета.

— Просто невероятно!

— Ты говорила о том, как улучшить безопасность? — напоминает Малайка. — Там, на собрании? Так вот: первым делом нам надо перевести Грэма в другое отделение.

Она втягивает голову в плечи. Становится довольно зябко.

— Копы, которые сюда приезжали, устроили Маркусу по этому поводу натуральную головомойку. Грузили ему про «серьезные дыры в системе безопасности», словно это он во всем этом виноват.

— Ну да, а все потому, что это серьезно усложнило им работу.

Гадаю, не пришла ли полиции в голову та же самая мысль.

— Ты была не в особом восторге от Дебби, так ведь? — спрашивает вдруг Малайка.

— Кто тебе такое сказал?

— Ну, Дебби сама как-то говорила.

— Что именно?

— Да так… ничего конкретного. Просто что вы с ней не особо сблизились.

Таращусь на нее.

— Как это вообще понимать? Можно подумать, будто ты сильно сблизилась с Лорен или Бобом! Я была бы очень удивлена, если это так. Просто с одними ты ладишь чуть лучше, с другими чуть хуже, согласна?

— Наверное, — отвечает Малайка.

— Честно говоря, бывают случаи, когда я не знаю, как удержаться от того, чтобы не врезать кому-нибудь из здешних говнюков как следует.

— Да, это непросто, — говорит она с улыбкой.

Я не уверена, что Малайка целиком и полностью откровенна относительно того, что Дебби говорила или не говорила ей про меня. И все же, если она еще этого не знает, не вижу особого смысла рассказывать ей, что именно я сама говорила Дебби за пару дней до того, как ее убили.

Я ведь уже не могу ничего изменить, правда?

Даже теперь, когда она мертва, определенно не могу забрать свои слова назад.

Затушиваем окурки об стенку у себя за спиной, и Малайка произносит:

— Ну что, пошли?

Я не двигаюсь с места, поскольку единственное, о чем я сейчас способна думать, это про встречу с Билли неподалеку отсюда пару недель назад. Те запасные косяки я затолкала в какую-то трубу, всего в нескольких футах от того места, где мы стоим.

По-быстрому дунуть было бы классно, а за спрос денег не берут, так ведь? Не думаю, что Малайка стукнет на меня, если я просто спрошу. По правде говоря, не только всякие коварные гады способны носить маски, и за эту последнюю пару месяцев я отработала немало полезных выражений лица, которые достаточно быстро могу на себя нацепить, когда этого требует ситуация.

Пристыженное, горестное, опасливое, угрожающее, отчаянное, безмятежное…

И вот теперь изо всех сил стараюсь изобразить из себя само обаяние.

— Как думаешь — может, я еще пяток минут погуляю?

Малайка ухмыляется и трогает меня за руку. Произносит:

— Не испытывай судьбу.

Четверть четвертого утра, сна у меня ни в одном глазу, и повсюду кровь.

Или была повсюду…

Лежу на кровати и жду, когда сердце прекратит колотиться как бешеное, после чего пытаюсь отрегулировать дыхание — так, как меня учили, когда это произошло впервые. Длинный вдох через нос, считаем до трех, а потом медленный выдох сквозь поджатые губы. Трудно сфокусироваться, потому что кто-то орет дальше по коридору.

Делаю еще один затяжной вдох…

Раньше я уже говорила, что не верю, будто «рекреационные» наркотики, которые я принимала перед тем, как загреметь на принудительную госпитализацию, были единственным, из-за чего я здесь оказалась, и по-прежнему нахожусь при этом мнении. И вот теперь, когда я в этом плане чиста как стеклышко, тоже не думаю, что наркотики, которыми пичкают меня врачи четыре раза в день — «хорошие» наркотики, — являются единственной причиной того, что происходит прямо сию минуту. И что довольно регулярно происходило с тех самых пор, как я здесь оказалась.

Хотя с головой точно что-то не то.

Что сплю я, что бодрствую — нечто явно режиссирует это шоу ужасов.

Опять медленно выдыхаю.

Это лишь одна из проблем. Когда бы такое ни происходило, я никогда не уверена, снится мне это или нет. В смысле, я знаю, что все это не по-настоящему… но когда это заканчивается, я не знаю, проснулась ли я только что или же все это время бодрствовала, а все это прекратилось лишь потому, что мой мозг решил: хватит на какое-то время всяких страстей. Словно автоматический предохранитель в электрической сети, когда грозит короткое замыкание.

Три, два, один… и ты снова у себя в комнате.

Была кровь, как я уже говорила. В таких случаях всегда полно крови. Хотя если поразмыслить об этом с рациональной точки зрения — хотя бы на минуточку, — то все это совершенно предсказуемо. Где бы я в тот момент ни находилась — а эта часть всегда малость расплывчатая и неопределенная, — я не могу удержаться от слез и мечусь в жуткой панике, и мне никак не избавиться от всей этой крови, поскольку ее слишком много, и когда я ухитряюсь стереть лишь достаточное ее количество, чтобы напомнить себе, как на самом деле выглядит моя кожа, из всех моих пор пузырями вылезает еще. В смысле, не моя кровь — не как если бы я порезалась или еще чего. А такая, как будто я живу ею, дышу ею и… сама ею являюсь.

«Это не из-за меня. Это не из-за меня. Это не из-за меня…»

Это кровь Джонно, ясное дело… что тогда фонтаном вырывалась из раны у него на шее. Мне не нужна Бакши или кто-нибудь еще, чтобы понять хотя бы это.

Или, по крайней мере, так было до определенного момента.

Теперь ее даже еще больше — я буквально бреду в ней по колено, умываюсь ею, тону в ней, — потому что к ее общей массе примешалась еще и кровь Дебби, пропитывая абсолютно все в этом сне, или в галлюцинации, или хрен знает в чем вообще.

Хотя есть и одно отличие.

До сих пор все это было связано с чувством вины. Когда это заканчивалось, я могла лежать без сна, дыша так, как дышу сейчас, и чувствовать, как это чувство сжирает меня живьем — независимо от того, сколько раз я твердила себе, что не должна винить себя в том, что случилось с Джонно.

«Я ни в чем не виновата, я ни в чем не виновата!»

Ни в чем. Не. Виновата.

Хотя сейчас я ощущаю кое-что еще, и это парализует меня гораздо сильнее, чем когда-либо удавалось чувству вины. Это неведомое «нечто» стучится ко мне в половину четвертого, и если на тот момент вообще удалось хоть сколько-то поспать, я знаю, что сон больше не придет ни на минутку.

Таращусь на дверь. Жду, когда некая тень двинется за ней. Вслушиваюсь в крики, доносящиеся снаружи.

В полнейшем, блин, ужасе.

Я уже говорила вам, какая дрянная у меня память на имена — когда я еще работала в Системе, мне приходилось все записывать в блокнот, — и, сидя сейчас в МПП, тоже с ходу забываю, как зовут этих двух женщин-копов, едва они успевают представиться. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Так что вместо того, чтобы постоянно всматриваться в их бейджики, решаю пойти своим обычным путем и что-нибудь выдумать.

Плюс это… слегка разряжает обстановку, что хорошо. Для меня, по крайней мере.

Одна из женщин пониже другой и малость покоренастее, в то время как ее напарница явно посимпатичнее и погламурнее, так что придумывание обеим альтер-эго из знаменитостей не занимает много времени. Типичный комический дуэт из телика. Главное теперь — выключить зазвучавшую вдруг в голове заглавную тему и прекратить представлять их в виде мужиков с хабариками в зубах и огромными латексными животами, готовых трахнуть все, что движется.

В виде пары жирных мерзких Бобов.

Детектив-констебль Френч поднимает взгляд и произносит:

— Насколько я понимаю, именно вы обнаружили тело мисс Макклур в воскресенье вечером.

Отвечаю ей, что понимает она правильно.

— Вряд ли это был особо приятный опыт.

— Бывало и хуже, — говорю я.

— В самом деле?

Смотрю на нее, а потом вижу, как детектив-констебль Сондерс — которая явно чуть получше подготовилась к беседе, — наклоняется к своей коллеге и что-то шепчет, после чего начинает переворачивать для нее страницы ее же блокнота и тыкать во что-то пальцем. Предполагаю, что все это там есть. Квартира на Майл-Энд. То, что произошло с Джонно.

— Ах да. — Френч поднимает взгляд и сочувственно кивает.

Когда меня просят, пересказываю им в точности то, что уже говорила той девице-детективу пару дней назад. Про тело и про кровь, про попытки реанимации до появления Маркуса и Малайки, про нож на полу под раковиной умывальника. Вполне предсказуемо они задают мне все те же тупые вопросы: не видела ли я кого-то выходящим из туалета передо мной или входящим туда до меня. Отвечаю практически то же самое, что и в воскресенье, хотя уже и не столь саркастически.

— Какая жалость, что вам в принципе приходится про такое спрашивать, — говорю я. — В смысле, вы ведь уже в точности знали бы, кто входил и выходил из туалета, если б кое-кто не поигрался с той камерой наблюдения.

Хилое креслице издает протестующий скрип, когда моя собеседница двигает по нему объемистой жопой.

— Вы уже кого-то арестовали, я права?

Сондерс откашливается и отвечает:

— Нет, пока все не так просто.

Отводит взгляд, явно настроенная сменить тему. Не меняет выражения лица, не вдается в подробности, никак не показывает, что, по их мнению, опять выведенная из строя камера должна выглядеть как минимум подозрительно. «Все не так просто»? Нечего и говорить: любая вера, которую я могла иметь в то, что с этим вторым расследованием управятся хоть сколько-нибудь лучше, чем с первым, уже подверглась серьезному испытанию.

— Мы хотели бы кое-что прояснить, — вступает в разговор Френч.

— Да?

— Старший санитар сообщил нам, что незадолго до того, как мисс Макклур убили, вы обвинили ее в причастности к убийству пациента, совершенному здесь две недели назад. Некоего Кевина Конноли.

Так вот почему Маркус как-то странно вел себя со мной вчера на собрании! Дебби явно сразу же помчалась к нему, едва я только на нее наехала, наверняка жалуясь на неприемлемые словесные нападки или что-нибудь в этом роде. Нашептала ему, что у меня опять очередной бред, или что нужны лекарства посильнее, чтобы обуздать мои фантазии насчет того, что я до сих пор офицер полиции.

— Ну, вообще-то о ее причастности к тому убийству мне было известно уже довольно давно, — говорю я. — Я просто высказала ей это в лицо только в пятницу. Примерно за сутки до того, как ее убили.

— Понятно…

— И «причастна» — это еще слабо сказано, кстати. Она и убила. — Я откинулась на стуле и сложила руки на груди. — Слава богу, что вы наконец-то подняли эту тему.

— Почему это?

— Потому что это значит, что вы связали эти убийства между собой. А они по-любому связаны. Вам ведь уже это известно, так? — Делаю небольшую паузу. — Да ладно, а как может быть иначе?

Френч и Сондерс переглядываются.

— Вы вообще общаетесь со второй опергруппой? С группой Седдона?

— Оба эти два расследования… объединены в общее производство, — наконец сдается Сондерс.

— Кто его ведет?

Они опять обмениваются взглядами. В конце концов Сондерс произносит:

— Старший детектив-инспектор Бриджстоук.

Имя знакомое, но лично я с ним никогда не общалась.

— Опытный человек?

Опять немного выжидаю, но ни одна из них явно не горит желанием обсуждать профессиональную квалификацию своего руководства. В комнате становится серьезно жарко, и уже подумываю попросить кого-нибудь из них открыть окно.

— Что-то вы напряжены, Алиса, — нарушает молчание Френч.

— В самом деле?

— Немножко на взводе.

— Ну естественно, я на взводе! Я конкретно обосралась.

— В каком это смысле?

Им явно надо произносить все по буквам.

— Я думала, что Дебби проворачивает все эти делишки с наркотой в одиночку… но явно ошибалась. Она наверняка работала с кем-то еще в отделении, и этот человек решил, что Дебби больше нельзя доверять, что она не умеет держать рот на замке. Послушайте, я не делала большого секрета из своей убежденности в том, что именно Дебби и убила Кевина, понятно? Или из своих подозрений на этот счет, по крайней мере. Так что, наверное, ее сообщник пришел к выводу, что Дебби, не ровен час, арестуют, а когда это произойдет, то она расколется и выложит, кто еще во все это замешан. Так что решил поскорее избавиться от нее. Полагаю, что если взглянуть на все это именно с такой точки зрения, то частично мне нужно винить саму себя.

Сондерс лихорадочно царапает ручкой по бумаге.

— Та-ак…

— Пусть даже и не я сама орудовала ножом. Вы ведь, надеюсь, не думаете, что это была я?

— Нет, — говорит Френч.

— Есть и кое-что еще…

— Что именно?

— Две недели назад я уже говорила Седдону, как легко здесь раздобыть нож, а он не слушал. Даже не перезвонил мне, когда у меня появилась важная информация. Если б чуть раньше меня восприняли всерьез, Дебби прищучили бы задолго до того, как у того, с кем она работала, появился шанс заткнуть ее на веки вечные. Вот то, что я называю напортачить по полной программе. Так что да, сейчас я отнюдь не в полном спокойствии… потому что тот, кто нашинковал Дебби в сортире, знает, что я обо всем догадалась. А значит, может решить, что следующей должна стать я.

Сондерс откладывает ручку.

— Вы беспокоитесь за собственную безопасность?

К чести этой тетки, вид у нее искренне обеспокоенный. Такое, конечно, достаточно легко изобразить, но я давно уже способна понять разницу.

— Ежесекундно, — отвечаю я.

Трубите в трубы, вывешивайте флаги — Шон-Молчун наконец-то начал общаться по новой!

Заметьте, я не употребляю слова «говорить», поскольку это явно означало бы просить слишком уж многого, но он… дает знать о себе.

А это уже кое-что.

В общем, где-то минут пятнадцать назад сажусь я рядом с ним, чтобы пообедать, и, не глядя на меня, Шон царапает что-то на бумажной салфетке, комкает ее в крошечный шарик и втискивает мне в руку. Некое секретное послание, специально для меня. Он вроде как не особо обеспокоен, когда я тут же разворачиваю ее, но это наверняка из-за того, что в ней написано.

эти котлеты на вкус как собачье говно

Да уж, не совсем Геттисбергская речь[91], но это лишь начало, верно? Так что моментально бросаюсь на поиски еще какого-нибудь клочка бумаги, а потом возвращаюсь посмотреть, не сподобится ли Шон поделиться еще какими-нибудь словами мудрости. Попробовать ой как стоит, поскольку если он знает, что Дебби убила Кевина, то тогда, скорее всего, и в курсе, кто ее сообщник.

Кто убил Дебби.

Пока что ни хрена, но давайте подождем и посмотрим?

Вокруг обычный гомон, поскольку к настоящему моменту полиция опросила еще кое-кого из наших, как и меня, и всем жутко хочется рассказать остальным, как все это проистекало. Лю-Косячок подает это так, будто ей устроили натуральный допрос с пристрастием.

— Не думаю, что те две женщины были особо-то любезны, — говорит она. — Те, что приходили в воскресенье, были гораздо приветливей. Представляете, они забрали у меня кое-какую одежду!

— У меня тоже, — бурчит Лорен. — Мою лучшую футболку и треники. Лучше уж пусть отдают поскорей, не то я им устрою!

Указываю им, что образцы одежды взяли абсолютно у всех, включая медперсонал. Не делая совсем уж очевидных заявлений и не объясняя им, что все они подозреваемые, заверяю остальных, что это совершенно стандартная практика.

— Хотя они и вправду вели себя несколько… сурово, — говорит Лю-Косячок.

— Наверняка лесбиянки, — бросает с полным ртом Ильяс. Голос разума, как всегда, обсыпающий стол крошками пастушеского пирога.

Не думаю, что определение «суровые» к Френч и Сондерс хоть как-то подходит, но, полагаю, вся эта процедура малость пугает, если вы к этому не привыкли. Или сами ни разу не сидели на противоположной стороне стола, как доводилось мне. Приходится постоянно напоминать себе, что эта компашка — обычные граждане, что они не знают правил игры. Когда Донна спрашивает, когда они будут брать у нас отпечатки пальцев и образцы ДНК, мягко напоминаю ей, что все это уже есть в деле, поскольку было взято у всех в предыдущий раз, а твоя ДНК не меняется от недели к неделе, что бы там ни показывали в «Медицинском детективе».

Лорен говорит мне, что я больно умная.

Отвечаю Лорен, что она дура набитая.

Большой Гей Боб громогласно объявляет всем без исключения, что детективу-констеблю Френч явно стоит сбросить несколько фунтов, отчего Донна немедленно устремляется в коридор перерабатывать ходьбой ложечку гороховой кашки, которую только что съела.

— Хотя имейте в виду, лично мне нравятся пухленькие, — добавляет Боб. — Они всегда благодарны за внимание к себе.

Не похоже, чтобы у Шона имелись еще какие-то мысли, которыми он хотел бы поделиться, и у Плаксы-Ваксы тоже не находится что сказать. Она просто сидит, ковыряясь в своей тарелке и поглядывая на меня с другой стороны стола, отчего мне малость неуютно, если не сказать больше. Начинаю терять интерес к разговору, когда Тони говорит, что у него возникло чувство, будто вторая сотрудница полиции может быть «сами знаете кем», и окончательно отключаюсь, когда Лорен начинает напевать «Бьюсь с законом»[92].

О, и еще одна заслуживающая внимания новость — Грэма, Ждуна, больше здесь нет. Испарился куда-то, пока у меня брали показания, просто на раз-два. Похоже, что отправился молотить башкой об стенку, торчать у окошка для раздачи лекарств и размазывать свой ужин по камерам наблюдения в каком-то другом отделении. Может, это Малайка что-то сказала руководству после нашей вчерашней болтовни насчет безопасности, или Маркус принял полученную от этих копов взбучку слишком близко к сердцу и решил, что у него нет иного выбора?

В любом случае отряд потерял одного бойца.

Трех вообще-то, если считать Дебби и Кевина.

Ну ладно, по крайней мере, Грэм может быть благодарен, что его не увезли отсюда в пластиковом мешке.

День с самого утра был слишком уж полон событий, так что, едва заглотив последние лекарства за день, решаю удалиться в свой пышный будуар чуток пораньше обычного. Получить дополнительный часок-другой сна представляется суперской идеей, плюс мечтаю провести какое-то время просто наедине с собой. Подмывает, конечно, как обычно раскинуть кости в телевизионной комнате и поизводить Лорен, если вдруг станет скучно, но сейчас мне нужно малость отдохнуть и остыть, так что сижу на кровати, понемногу приканчивая пакет овсяного печенья и лениво лазая по интернету.

Сразу же начинаю чувствовать, как меня буквально на глазах отпускает. Только я и мой палец на тачпаде, который может завести меня куда угодно. Смеюсь до упаду, когда мне вдруг приходит в голову, что, может, это и есть то самое «счастливое место», в которое я так и не сумела попасть пару недель назад, во время тех гадостных оценочных посиделок в МПП.

«Но что представляет собой куда бо́льшую проблему, так это очередное электронное письмо от Эндрю Флэнагана…»

Смотрю несколько дурацких видео — чисто поржать — и застреваю на каких-то слухах про знаменитостей, пока не заканчивается печенье. Потом провожу еще с полчаса, лазая по всяким новостным группам и частным форумам, где в незапамятные времена, о которых я теперь стараюсь особо не вспоминать, пустила коту под хвост половину своей жизни.

Хотя теперь это не связано с попытками убедить себя, что нету у меня никакой паранойи. Это не вопрос того, чтобы найти схоже мыслящих чудиков — для того, дабы не чувствовать себя так, будто я единственная через все это прошла… через что бы я на самом деле тогда ни проходила. Сейчас это просто любопытство.

Клянусь…

Смотрю видеоблоги и читаю самые махровые комментарии, от которых у любого нормального человека уши завернулись бы в трубочку.

Короче говоря, не парюсь и прекрасно провожу время.

Останавливаюсь лишь тогда, когда начинаю подозревать, что кто-то стоит за моей дверью, и почти сразу окончательно в этом убеждаюсь. Я знаю, что это не кто-то из санитаров, поскольку десять минут назад заглядывала Миа с обычной получасовой проверкой.

Приказываю себе успокоиться — говорю себе, что хрен чем меня теперь испугаешь.

Подкрадываюсь к двери и прижимаюсь к ней ухом. Там определенно кто-то есть, я слышу его дыхание. Стук в дверь наверняка самый тихий из возможных, но я отдергиваюсь, словно кто-то дуднул в автомобильный сигнал-воздушку.

— Кто там?

— Это Клэр…

О, теперь и Плакса-Вакса решила со мной пообщаться? Открываю дверь, подбочениваюсь — типа: «Чего надо?» — и смотрю, как она неловко переминается с ноги на ногу.

— Ты что, спала?

— Ну, если даже и спала, то сейчас-то уж точно не сплю, так ведь?

Вид у нее такой, будто она вот-вот расплачется, а я просто свихнусь, если опять придется иметь с этим дело.

— Все нормально, — говорю. — Я не спала.

— Ничего, если я зайду? — спрашивает Клэр.

Вздыхаю, отступаю назад, чтобы ее впустить, и она нерешительно пристраивает свою долговязую фигуру на краешке кровати. Заламывает руки, мотает головой и говорит, как все это ужасно — то, что случилось с санитаркой. Смотрит на меня, и я сознаю: она ждет, что я с ней соглашусь.

— Угу, — говорю.

Выражение лица Клэр подсказывает мне, что жалость или сочувствие, которых она от меня ждет, я еще как следует изображать не научилась, поскольку и вправду пыталась. Дебби — первая жертва убийства, с которой я оказалась в непосредственной близости с тех пор, как уволилась из полиции. Я выгляжу так безразлично… я ощущаю такое безразличие, потому что не особо любила Дебби и знаю, в чем она виновна? Или потому что окончательно потеряла склонность к состраданию, которой отличалась, пока работала в органах? Буду ли я когда-нибудь столь же терзаться, как некогда при виде мертвого беспризорного младенца, или пенсионера, которого забили до смерти, или вообще кого-нибудь? Я хочу знать ответ, но в то же самое время не желаю оказаться в ситуации, в которой смогу это проверить.

— Ну ладно, — говорю. — Как ты тут, освоилась уже?

Клэр мотает головой.

— Все нормально, тебе не нужно держать это в секрете. Здесь не тюрьма. — Улыбаюсь, поскольку и вправду хочу знать. — Хотя и вправду малость похоже на тюрьму.

— Я не хочу про это говорить.

— Нет проблем, — отзываюсь я.

Хотя эта ее неохота представляется мне немного странной. Большинство людей здесь обычно распадается на два лагеря. Либо они отчаянно хотят рассказать тебе абсолютно все про свои болячки, либо вообще не верят, что их надо было засовывать сюда, что это какая-то ужасная ошибка. Грэм, при всех его заскоках, был одним из последних — вечно ждал, что кто-то признает административный косяк и скажет ему, что он может идти домой. Кевин с Шоном по-настоящему могли открыться лишь друг другу, но остальные были куда более словоохотливы касательно своих обострений и проступков.

Ильяс постоянно снимал с себя одежду в магазинах.

У Боба случился нервный срыв после того, как его бросила жена — ни фига себе!

Люси съехала мозгами из-за того, что употребляла слишком много героина. Ну, или слишком мало. Особой роли не играет.

Вообще-то… если как следует подумать об этом, то я типа как попадаю куда-то между этими двумя крайностями. Да, я готова признать, что малость повредилась умом, особенно если припомнить историю с ножами и людей в моем телевизоре, но все равно не думаю, что должна находиться здесь. Так что, может, все не настолько однозначно, как я думаю.

Хотя про Плаксу-Ваксу я по-прежнему не в курсе.

Она говорит:

— По-моему, мы могли бы стать подругами.

— Правда?

— Может, даже лучшими подругами.

Клэр смотрит на меня, а я пожимаю плечами, типа: «Почему бы нет?», но что-то в ней подсказывает мне держать дистанцию.

— Ты была так любезна в тот день, когда я поступила…

— Я была излишне любопытна, — говорю я.

— Никто из остальных даже не почесался… В смысле, они явно хотели просто поглазеть, но никто не предложил помощь, как ты.

— Ладно, давай попробуем, — как бы соглашаюсь я.

Плакса-Вакса вроде вполне довольна и этим.

— Расскажи мне поподробней про санитаров, — просит она. — Ты ведь собиралась тогда рассказать, помнишь?

Верно. В тот день, когда она только поступила. Прежде чем начала распускать сопли типа как в стотысячный раз за десять минут, и я уже на стенку полезла.

— Что ты хочешь знать?

Клэр ерзает на моей кровати, сползает немного назад, устраивается поудобнее.

— Все, — отвечает она.

Нет особого смысла рассказывать ей про Дебби, так что следующие полчаса или около того я выдаю ей краткую агентурную информацию обо всех остальных. Ставлю ее в известность, что Малайка — это наверняка лучшая ставка, если вдруг приспичит выйти покурить, и что Феми-Фашистка — тетка довольно вспыльчивая. Сообщаю ей, что Джордж — неудавшийся коп, что Маркус иногда может быть довольно строг, и что ей не стоит особо надеяться на глубокие и содержательные беседы с Миа на любую тему.

Клэр мой рассказ вроде как доставляет удовольствие. Она с готовностью смеется над моими тупыми шутками и беспомощными попытками изображать всякие акценты, потрясенно ахает и сокрушается в нужных местах. Мне вообще-то и самой это в кайф, но тут она вдруг встает — просто как отрезало — и объявляет, что устала. Говорит мне, что хочет поскорее лечь в постель, причем произносит это так, будто это самое важное, что я слышала за день.

— Ладно, давай, — отзываюсь я и смотрю, как она идет к двери.

После ее ухода немного выжидаю, пока не обретаю почти полную уверенность, что все разошлись по своим комнатам, и наношу краткие визиты всем остальным женщинам в своем коридоре. Стучу в двери, просовываю голову внутрь. Типа, прости за беспокойство, только один вопросик…

Я хочу знать, заходила ли Клэр к кому-то из остальных. Не просила ли кого-нибудь еще стать своей лучшей подругой.

Нет. Только меня.

Бэнкси говорит:

— Просто изумлен, что тебе понадобилось столько времени, чтобы позвонить.

— Но ты же рад, что я в итоге позвонила, точно? — Пытаюсь подать это в шутливом тоне, но лично я и вправду вне себя от радости, что он вообще со мной разговаривает. По-моему, расстались мы с ним не на лучшей ноте, когда он был здесь в последний раз. — Рад, я точно знаю.

— Я просто в экстазе, — говорит он.

Я уже опять у себя в комнате, смотрю, как дождь молотит по стеклу, и чуть ли не в буквальном смысле слышу, как жир из съеденного на завтрак бекона перерабатывается в холестерин и превращает мои артерии в некое подобие «Твиглетс»[93].

— Слыхал последние новости из Отделения Смерти?

— Угу. Как уже сказал, я ждал твоего звонка еще в воскресенье вечером.

— Я была малость занята, — говорю я.

— Что, блин, там у вас происходит?

— Ты ведь знаешь, что это я ее нашла?

— Нет. — Пауза. — Я этого не знал.

Голос у него озабоченный, и это замечательно. Полагаю, это вполне объяснимо, поскольку мы далеко не посторонние друг другу люди, плюс он в курсе, что, когда я в последний раз оказывалась с рядом с окровавленным телом, все закончилось далеко не лучшим образом.

— Ты вообще в порядке?

— Угу.

— Честно?

— А с чего это мне не быть в порядке? — Дурацкий ответ, особенно если учесть только что сказанное, но Бэнкси получше других известно, что во время работы в органах мне доводилось иметь дело с гораздо худшими вещами, чем какой-то несчастный труп на полу туалета. Заверяю его, что все у меня хорошо — или настолько хорошо, насколько это вообще возможно в окружении толпы психов, по крайней мере один из которых одержим манией убийства. Говорю ему, чтобы не переживал. Говорю ему, что он друг, каких мало.

— Ну ладно, короче… что ты слышал?

— Что я слышал где? — уточняет Бэнкси.

— У вас там, от членов опергруппы. Их план действий и все такое. Всем там рулит старший детектив-инспектор по фамилии Бриджстоук, насколько я понимаю, но не знаю, что…

— Лис… мы уже это с тобой проходили. У меня нет абсолютно никаких сведений, поскольку это не моя группа.

— Ты сам сказал, что знаешь.

— О том, что произошло, — да. Все-таки у нас в городе пока что не убивают людей направо и налево, согласна?

— Я знаю статистику по убийствам, — перебиваю я.

— Хотя это всё. Послушай, если хоть что-то вдруг… просочится, или я что-то случайно услышу, то дам тебе знать, но прямо сейчас ты обращаешься не по адресу.

— Кто-то велел тебе ничего не рассказывать?

— Что?

— Тебе приказали не рассказывать мне про это дело?

Когда Бэнкси вздыхает, в горле у него что-то клокочет.

— У меня нет на это времени, Лис.

Дождь все усиливается. Словно крошечные обойные гвоздики сыплются на туго натянутый барабан. Поверх этого шума мне слышно, как поет Лорен — где-то вдалеке, где ей определенно самое место.

— Помнишь, как ты был тут последний раз? — спрашиваю я. — Когда мы говорили про банду наркоторговцев, и что они вполне могли послать сюда кого-то под видом пациента, чтобы убить Кевина?

— Да, и по-моему, это полная дурь, — говорит Бэнкси.

— Угу, и я тоже со временем пришла к этой мысли… а потом окончательно уверилась, что это так, потому что выяснила, кто на самом деле убил Кевина, но, может, на сей раз это как раз тот случай. Прямо перед убийством Дебби в отделении появилась новая пациентка.

Я даю этим словам улечься у него в голове, а потом выкладываю ему все про Плаксу-Ваксу. Какой она была странной, когда поступила, и что да, я в курсе, что все ведут себя странно, когда поступают сюда, но в данном случае определенно есть что-то не то. Рассказываю ему, как она приходила ко мне в комнату прошлым вечером.

— Ну и что такого в желании подружиться? — спрашивает Бэнкси. — Разве тебе самой этого не хотелось, когда ты туда попала?

— Она вела себя так, будто у нее есть какой-то четкий план.

— Это не делает ее убийцей, Лис.

— Типа… совершить убийство, а потом сделать все возможное, чтобы закорешиться с единственным человеком в отделении, который сможет раскрыть ее, потому этот человек — бывший коп. Точно так же, как он раскрыл предыдущего убийцу. Стоит подумать на этот счет, по крайней мере?

Продолжаю приставать к нему еще какое-то время, и знаю, что он наверняка не слушает, но в конце концов Бэнкси обещает мне, что да, он подумает на этот счет.

А потом говорит:

— Ну так как, заглянуть навестить тебя на следующей неделе?

До этого Тим всегда говорил: «Буду завтра», или «Увидимся в среду», или типа того, но теперь он подал это в виде вопроса, и, как я подозреваю, только из-за того, что хочет услышать отрицательный ответ.

— Только если у тебя будет время, — отвечаю я.

Днем прискакал моя папаня. Я говорю «прискакал», хотя мой папа в жизни никуда не «прискакивает». Ходит он обычно вразвалочку, в хороший день может чутка прибавить ходу, но, короче… он пришел.

Феми разыскивает меня и отводит к нему.

Протягиваю руку за пластиковым пакетом с вкусняшками, даже не успев еще поздороваться.

Естественно, я рада видеть его, но мне хочется, чтобы он предупредил меня, что выезжает в Лондон — или, по крайней мере, как-то заранее дал знать, чтобы мы договорились о наиболее удобном времени. Папа так и не усвоил мое расписание приема лекарств, так что, в зависимости от того, на какой я стадии этого цикла, он может объявиться и застать меня отскакивающей от стен и тявкающей, как истеричная собака, либо же я встречаю его в образе Спящей красавицы, обкушавшейся родедорма. Сегодня он вытаскивает короткую соломинку и получает дочь, которая не в самом остром состоянии ума и разговаривает так, будто оправляется после тяжелой хирургической операции. Ему несколько раз приходится просить меня повторить сказанное, или же я попросту совершенно игнорирую то, что он говорит.

Не самый лучший вариант, вот что я могу на это сказать.

Мы сидим в одном конце музыкальной комнаты, а Клэр читает книгу в противоположном углу. Я знаю, что она подслушивает, и гадаю, не ждет ли она, что я подзову ее к нам — может, чтобы представить отцу как свою новую лучшую подругу. Через несколько минут Плакса-Вакса сдается и неспешно уходит, что большое облегчение, поскольку от ее вида у меня уже мурашки начинали ползти по телу.

Как только разделываемся с пустопорожней болтовней — «мама чувствует себя хорошо, а Джефф с Дианой передают тебе привет и надеются, что операция прошла успешно», — ввожу его в курс своих собственных новостей. В первую очередь насчет недавнего убийства. Мне требуется кое-какое время, чтобы изложить все жуткие подробности, бубня, словно магнитофонная кассета на половинной скорости.

Отец находит в себе силы хоть что-то сказать только через несколько секунд. Просто открывает рот и закрывает его опять. Потом произносит:

— Да это же просто безобразие!

Разумное замечание. В смысле, подцепить стафилококк тоже достаточно неприятно, но кому охота попасть в больницу, из которой раз в две недели выносят вперед ногами неизвестно кем замоченных пациентов?

— Это уж точно.

— Тут вообще безопасно, на твой взгляд?

— Ну… не особенно. Ситуация далеко не удовлетворительная. — Требуется некоторое усилие, чтобы выговорить такое трудное слово. — Но что я могу сделать?

— Это просто смешно, — говорит он. — Кто-то должен обратиться в газеты!

— Это уже в газетах, па! — В «Ивнинг стандарт» вчера как раз была статья про новое убийство, хотя они не назвали имя жертвы и не связали его со смертью Кевина. Этот газетный номер сейчас гуляет по всему отделению, как дешевая проститутка.

— Чтобы пожаловаться, в смысле.

— Какой смысл жаловаться?

— Я не слышу тебя, детка.

Спрашиваю еще раз, добавив:

— Собираешься зайти на «Трипэдвайзер»[94]? Оставить там отзыв с одной звездочкой?

Папа с трудом сглатывает и выглядит расстроенным.

— Нет нужды злиться, — говорит он. — Я всего лишь беспокоюсь за тебя, Алиса…

Слегка фокусирую взгляд и улыбаюсь ему.

— Ну да, знаю. Спасибо.

— Так что, помимо… помимо всего этого. Чувствуешь себя получше?

Опять улыбаюсь. Иногда сразу после дозы транков ты просто не можешь удержаться от улыбки, даже когда поводов улыбаться у тебя фиг с маслом.

— Чувствую себя по-другому, — говорю я.

— В хорошем смысле по-другому?

Киваю. Медленно.

— Бо́льшую часть времени.

Папанино лицо просветляется. Точно так же, когда я еще в школе победила в забеге на четыреста метров или когда играла комедийную служанку в какой-то дурацкой пьесе в четвертом классе.

— Просто чудесно! — расцветает он. — Твоя мама очень обрадуется, когда я ей это скажу.

— Мама уже сто лет мне даже не звонила, — замечаю я.

— Знаю, что не звонила, детка. — Папа несколько секунд пялится на свои коричневые выходные туфли. — Дело в том…

— Что она очень расстроена, — подхватываю я. — Да, я знаю.

Через двадцать тягучих и приторных, как патока, минут он говорит, что пора бы ему двигать, и мне и вправду нравится ощущать его руку вокруг своей талии, когда мы медленно идем к тамбуру. Папа жизнерадостно приветствует Донну, словно это какая-то молодая соседка, с которой он время от времени болтает на почте, и даже ухитряется показать большой палец Ильясу, который без остановки подбрасывает теннисный мячик на шесть дюймов в воздух и орет: «Есть!» каждый раз, когда его ловит.

Отец останавливается, когда видит у тамбура Тони с его чемоданами. Тот машет нам, и папа поднимает руку в ответ. Выходит это немного неуклюже и малость смахивает на нацистское приветствие.

— Зачем он это делает?

Рассказываю ему о несуществующих родственниках Тони.

— Ну, а у тебя, по крайней мере, есть папа и мама, — убежденно произносит он.

— Да, но у тебя не больше шансов вытащить меня отсюда, чем у выдуманной родни Тони.

Он опять куксится. Смотрит на меня, и какая бы каша ни творилась сейчас у меня в голове, я знаю, что сейчас он думает про девочку, которая умела реально быстро бегать и разговаривать забавным голоском в тупых школьных постановках. Он думает, что уже потерял ее.

— Это не твоя вина, — утешаю я его. — Во всем, что произошло.

Папа медленно моргает и пожимает плечами.

— Ну как же иначе, детка?

— Это была вина дедушки Джима. — Я горестно качаю головой. — Он укусил меня, когда я была маленькой.

Он таращится на меня.

— Шутка, — объясняю я.

Тони машет опять, но на сей раз мой отец слишком уж в ступоре, чтобы помахать в ответ, так что я просто стою там с ним какое-то время, зная, что я худшая дочь на всем белом свете.

Перед ужином бесцельно слоняюсь по отделению, умирая со скуки и не зная, куда себя девать, когда вдруг звонит мой мобильник. Это тот мужик из детективного агентства, так что сбрасываю звонок. Вообще-то не хочу с ним разговаривать, но не собираюсь выключать телефон — никогда этого не делаю, — так что, когда он почти сразу же перезванивает опять, решаю все-таки ответить.

Хоть какое-то занятие, согласны?

Он говорит:

— Начнем с того, мисс Армитейдж, что меня не слишком-то радуют оскорбительный тон и ненормативная лексика голосового сообщения, которое вы мне оставили.

Невольно улыбаюсь. Да уж, знатно я его тогда обложила, пусть даже и количество преобладало над качеством.

— Это всего лишь слово, — говорю я. — Переступите через себя.

— Это оскорбление, прямое и совершенно неприкрытое!

Хохочу во весь голос. Теперь я уже рада, что ответила на звонок.

— Я уже почти собрался обратиться в полицию.

— Ну, мы оба знаем, что вы никогда этого не сделаете.

Тут ему требуется серьезная пауза, чтобы подумать. Этот Говард, может, и бывший коп, но не в курсе, что и я тоже, или что я отлично представляю, насколько сомнительный у него бизнес. Хотя его молчание говорит мне: он понимает, что имеет дело не с полной дурой.

— И потом, я все еще жду второй половины причитающегося мне платежа.

Я совершенно про это забыла, но не собираюсь ставить его об этом в известность. Лучше немного позабавиться.

— Ну, я так до конца и не решила, собираюсь ли ее выплачивать, — задумчиво говорю я. — В смысле, я не особо-то довольна вашими услугами. «Гарантированно превзойдет ожидания» — вот что говорится на вашем сайте, а это может быть справедливо лишь в том случае, если б у меня не было никаких ожиданий вообще. На самом-то деле я питала очень высокие надежды, но, честно говоря, Говард, все это было просто ни о чем.

После еще одной паузы он произносит:

— Мне очень жаль это слышать, но я все равно ожидаю полной оплаты.

— А что, если я не заплачу?

— Тогда я буду вынужден перенести решение этого вопроса в юридическую плоскость.

Жутко тянет сказать ему, что плакали его денежки. Выпалить: «И флаг тебе в руки!» или «До встречи в суде!» Уже всерьез об этом подумываю.

— Итак? — добавляет он. — Будете платить или нет?

Не исключено, что если я буду втянута в судебную тяжбу какого-то сорта, тогда им придется выпустить меня отсюда, чтобы я смогла сделать все, что там для этого требуется. Это будет мое право наверняка. В смысле, а что, если тебя вдруг призовут в состав присяжных? Разве людей из подобных мест не привлекают в присяжные? Ну да, думаю, это будет прикольно — принять вызов Говарда, поскольку я уже сто лет не давала показаний в суде, и не забывайте: в последний раз, когда я должна была быть там, меня признали непригодной в качестве свидетеля. Хотя я всегда производила хорошее впечатление на присяжных, все так говорили. Хорошо готовилась и делала все возможное, чтобы не подкачать. Так что если дело дойдет до любого рода судебной битвы, то я чертовски уверена, что победа будет за мной, и пусть даже я знаю, что это будет не Олд-Бейли[95] или что-то в этом духе, решаю, что вполне могу пустить побоку кое-какие другие дела, раз уж подвернулась такая возможность.

Ну давай, мудила!

Тут вижу, как ко мне направляется Лю-Косячок, а обычно она всегда готова над чем-нибудь поржать, и не могу заморачиваться разговаривать с этим мужиком хоть сколько-нибудь дольше.

Говорю:

— Да, отправлю, — и вешаю трубку.

Косячок собирается уже пройти мимо меня, но я вытягиваю руку. Она слегка отшатывается, естественно.

— Эй, Лю… Не желаешь чем-нибудь заняться?

Она недоуменно смотрит на меня, и лицо у нее малость странное, словно она пытается что-то для себя решить.

— Я всегда готова разбить тебя в пух и прах в «Дженгу», если желаешь. — Особого энтузиазма у нее на лице не вижу. — Или можем сыграть в карты, или еще чего…

— Ты серьезно? — Она мотает головой. — Да это просто ни в какие ворота не лезет, знаешь ли!

— Что?

— После того как ты обошлась со мной за обедом? После того, что ты мне несла?

— Э-э…

— Я даже не хочу сейчас просто с тобой разговаривать!

— Ты должна мне помочь, Лю…

Я уверена, что сейчас Люси рванет дальше, но она явно решительно настроена не отступать ни на пядь и поделиться всем, что есть у нее в голове. Хотя не то чтобы там имелось особо много чего, чем можно было бы с кем-нибудь поделиться.

— Ну, за обедом-то тебе уж точно не требовалась никакая помощь, — заявляет она. — Уж всяко не тогда, когда ты обзывала меня «праздной понтовщицей» или наклонялась, чтобы стащить еду с моей тарелки, и говорила, что это неважно, поскольку у наркотов все равно не бывает аппетита. Кидалась кусочками рыбы мне в лицо, а потом разозлилась и велела мне повзрослеть, когда я расплакалась.

Теперь она уже пытается пройти мимо меня, и я хватаю ее за руку, чтобы остановить.

Люси визжит.

Джордж выходит из-за стойки поста, и я выставляю перед собой руки, показывая ему, что все в порядке. Стараюсь говорить негромко и ровным голосом.

— Честно говоря, Лю, я и понятия не имею, о чем ты. Какого хрена мне делать нечто подобное? Мы же подруги!

— Сама не знаю, — отвечает она. — Потому что я всего лишь жалкая наркоманка, а ты настоящая сумасшедшая?

Прикрываю глаза и пытаюсь думать.

— Я тебе не верю, — говорю я. Даже не знаю, что еще сказать.

— Может, спросишь Донну или Боба? Они оба там были.

Мне ничего не остается, кроме как смотреть, как она разворачивается и уходит в обратную сторону. Потом просто стою, под внимательным взглядом Джорджа, и отчаянно пытаюсь припомнить тот момент, который только что описала Лю-Косячок. То, что я якобы говорила ей, и без того достаточно плохо, но гораздо сильнее тревожит тот факт, что я никак не могу припомнить, чтобы вообще говорила нечто подобное.

Я даже не помню, что была на обеде.

Когда моя мобила срабатывает опять, тут же хватаю ее, отчаянно желая показать этому говнюку Говарду, что такое настоящая ненормативная лексика, — но это не он.

Номер не высвечивается.

Нажимаю на кнопку и буркаю: «Алло».

Несколько секунд потрескиваний, отголоски чьего-то дыхания, а потом лишь короткие гудки.

Пытаюсь заговорить с Люси в очереди за ужином, но она напрочь игнорирует меня и несет свой поднос к столику как можно дальше от моего. Ильяс хочет поболтать, но я быстро его отшиваю. По-любому не могу заставить себя хоть что-то съесть, поэтому довольно быстро ухожу из столовой.

В башке полный кавардак.

Иду за последними за день лекарствами, а потом забредаю в музыкальную комнату, пока все еще сидят в столовой, и хватаю какую-то книжку в мягкой обложке. Надеюсь, это слегка меня отвлечет. Здесь только Шон, но я не жду, что он станет меня беспокоить, и так и происходит. Хотя уголком глаза приглядываю за ним — просто на случай, если ему захочется передать мне еще какое-нибудь послание, — так что по этой причине и из-за всей этой истории с Люси… ловлю себя на том, что раз за разом перечитываю одну и ту же страницу этой дурацкой книжонки.

Вваливается Лорен, плюхается на соседнее со мною кресло и рыгает.

— Читать — только глаза портить, — буркает она.

Я не в настроении клевать на ее наживку.

— Думаешь? Будто ты и сама не прочь книжку полистать… Сбацаешь пару песенок, а потом заваливаешься на диванчик с Диккенсом или еще чем-нибудь в этом роде. Хотя с ходу и не подумаешь, что ты такая любительница чтения.

А она не заглатывает мою наживку. Просто еще раз рыгает и бесстрастно показывает мне средний палец. Произносит:

— Манда ты кобылья.

Я демонстративно возвращаюсь к своей книжке, но ухитряюсь одолеть лишь половину все той же долбаной страницы, прежде чем она подается ко мне.

— Во всяком случае, я думала, что у тебя сейчас слишком уж много дел, чтобы сидеть тут книжонки почитывать.

Откладываю книгу.

— Чего-чего?

— Чего-чего… А того, что тебе новое дело надо раскрывать, так ведь, Коломбо ты наша?

— Разве?

Лорен подается даже еще ближе, отчего ее жирные сиськи перевешиваются через подлокотник кресла.

— Думаю, что стена у тебя в палате сейчас… ну, типа как показывают во всех этих полицейских сериалах. Понимаешь, чтобы детективы могли отслеживать ход расследования. — Она уже раздухарилась и явно довольна собой. Бросаю взгляд на Шона, но он вроде не обращает на нас ни малейшего внимания. — Наверняка где-то посередке пришпилена фотка бедной старушки Дебби, с ее именем понизу, и еще куча линий и стрелок фломастером на стене, ведущие к людям, которых она знала и все такое. Типа к подозреваемым.

— Угу, — отзываюсь я. — Все в точности так.

Лорен демонстрирует мне несколько коричневых и желтых зубов.

— Если только…

Я смотрю на нее. Что глупо, конечно, но просто не могу удержаться.

— Ну, все мы знаем: ты думаешь, что Дебби и убила Кевина, так ведь?

Не знаю, как «все», но меня не удивляет, что Лорен знает. Маркус, должно быть, обсуждал это с остальными санитарами, а кто-то из них в какой-то момент об этом случайно обмолвился. Или просто не удержался от того, чтобы не поделиться кое-какими слухами об одном пациенте с другими. Может, Джордж, а может, Малайка.

— И что?

— А то, что тебе, видать, не давало покоя, что она вышла сухой из воды. В смысле, полиция так до этого и не дотумкала, иначе Дебби давно уже арестовали бы, так ведь? У меня в таких делах, конечно, не такой опыт, как у тебя, но, по-моему, так все и должно происходить. Так что она просто порхала тут, свободная, как птичка, и все это время ты знала, что она сделала. Ты единственная знала, что она преступница. — Лорен качает головой. — Я просто хочу сказать… лично я на твоем месте так не смогла бы. Не думаю, что стерпела бы, глядя, как эта жирная корова расхаживает тут каждый день, как ни в чем ни бывало, как она смеется и шутит после того, что сотворила с бедным стариной Кевином.

Опять бросаю взгляд на Шона. Тот внимательно вслушивается в каждое наше слово.

— Так это все к чему? — спрашиваю я.

— Только лишь к тому, что, может, когда ты поняла, что с нее все как с гуся вода, и, понимаешь ли, правосудие не восторжествовало… — Лорен пожимает плечами, словно продолжать на самом деле нет необходимости.

— Ну давай, рожай уже, — говорю я. — Можешь даже пропеть, если это поможет.

Она медленно подносит палец к губам, словно озорная школьница, пристально смотрит на меня несколько секунд, а потом поднимает свою тушу с кресла и направляется к выходу. Едва дверь успевает закрыться у нее за спиной, как я слышу шуршание и, обернувшись, вижу, как Шон лихорадочно царапает что-то на клочке бумаги. Что бы он там ни писал, времени это много не занимает, и вскоре Шон скручивает бумажку в шарик, подходит ко мне и втискивает его мне в руку, прежде чем тоже поспешить к двери.

Разворачиваю бумажку и читаю записку.

спасибо тебе

Этим утром Френч и Сондерс опять явились снимать показания, и, по словам Ильяса, привели с собой какую-то свою подругу, но прежде чем меня вызывают к ним, пользуюсь случаем извиниться перед Люси. Теперь я знаю, как произошла вся та фигня, в которой она меня обвиняет, поскольку Маркус потрудился перехватить меня перед отбоем и поинтересоваться «происшествием с травлей» в столовой во время обеда. Вид у него был далеко не радостный. По вполне очевидным причинам — типа как я вообще ничего не помнила, — сказать мне ему было особо нечего, но он ясно дал мне понять, что мое недопустимое поведение будет обязательно учтено в ходе пятничной оценочной встречи.

Жду не дождусь.

Несколько наших ожидали своей очереди в музыкальной комнате, так что я подсела к Люси. Она не стала моментально вскакивать и пересаживаться на другое место, что я сочла добрым знаком. У нас уже и раньше случались с ней ссоры, и я знаю, что эта была более серьезной, чем какая-то там мелкая грызня за игрой в «змейки и лесенки»[96], но обычно она слишком долго не злится.

Если б люди затаивали злобу всякий раз, когда им говорят что-то поперек, никто из нас вообще ни с кем не разговаривал бы.

— Послушай… это насчет вчерашнего, — начинаю я.

Люси ничего не отвечает. Собирается заставить меня немного попотеть, что вполне справедливо.

— Я и правда сожалею насчет того, что тогда говорила. Насчет рыбы и всего прочего.

— Ладно, — произносит она.

— Я не думаю, что ты праздная и что ты понтовщица. — Ясен пень, думаю я как раз так, но, понимаете… не в плохом смысле.

— Тогда зачем ты это сделала? — вопрошает Люси. — Зачем говорила все эти ужасные вещи?

— Понятия не имею, Лю. Просто моча в голову ударила.

— А потом ты это еще и отрицала, что гораздо хуже.

— Знаю.

Лю-Косячок все еще ждет от меня объяснений, но я не хочу признаваться ей, что просто ни черта не помню. Не хочу, чтобы кто-то знал это. Не сказала бы, чтоб я вообще никогда не забывала что-то в прошлом — места, в которых бывала, людей, с которыми встречалась, иногда целые вечера, — но это всегда было связано с бухлом и «травкой». Просто размытое пустое пространство после злоупотребления тем и другим — на том месте, где должны быть воспоминания. Хотя на сей раз это что-то другое, и у меня нет этому никаких объяснений, и это пугает меня до смерти. Теперь мне уже никак не узнать, когда именно я все это забыла, или вообще помнила ли себя прямо в тот момент, когда все это происходило. И даже непохоже, чтобы это было нечто глубоко неприятное или травмирующее. Мне приходилось делать куда более худшие вещи, которые я помню до последней секундочки.

Наверняка стоит поговорить на эту тему с Бакши, но если у меня в башке и впрямь завелись серьезные тараканы, то я не уверена, что и вправду хочу про это знать.

Как-то мне, блин, страшновато.

— Мне очень стыдно, — говорю я.

Лю-Косячок медленно кивает, после чего расцветает улыбкой и хлопает в ладоши, чтобы отпраздновать этот момент. Как я уже говорила, нету в ней гнилой червоточинки. Во всяком случае, такой здоровенной, как у некоторых из нас.

Она начинает трещать о том о сем, но не успевает даже как следует разогреться, как появляется Джордж и объявляет, что детективы готовы со мной пообщаться. Говорю Люси, что пересечемся позже, и следую за ним к двери.

Собираюсь уже постучаться в дверь МПП, как та распахивается и оттуда выходит какая-то женщина. Предполагаю, что это и есть та самая «подруга», про которую упоминал Ильяс, и тетка эта определенно куда более гламурная, чем Френч и Сондерс. Черты лица слегка восточные — Малайзия или что-то в этом духе? Длинные черные волосы стянуты на затылке красной лентой, стильная юбка… Я все еще гадаю, зачем на сей раз потребовались сразу три сотрудника полиции, когда эта женщина протягивает мне руку и представляется.

— Я доктор Перера, — говорит она. — Может, поговорим на свежем воздухе?

Пожимаю ей руку.

— Э-э…

— Не волнуйтесь, я уже переговорила со старшим санитаром. — Она улыбается и мягко разворачивает меня к выходу. — Пойдемте, денек сегодня просто чудесный!

Идем в сторону главного здания больницы и находим пустую скамейку. Погодка действительно классная, и когда наш корпус скрывается из виду, вижу еще нескольких людей, прогуливающихся по этой части территории. Нам виден вход в отделение неотложной помощи, у дверей которого вполне ожидаемо торчит какая-то старушенция с кислородным баллоном на колесиках и хабариком в зубах. По-моему, это обязательный атрибут таких мест.

Отчего сразу жалею, что не прихватила с собой табачкý и бумажки для завертки.

— А в какой области вы доктор? — интересуюсь я.

— Я судебный психиатр. — Голос доктора Перера звучит негромко, но уверенно и отчетливо, с хорошей дикцией. — И время от времени сотрудничаю с полицией.

— А-а, вон оно что… — Показываю подбородком в сторону нашего корпуса. — Тогда это как раз по вашей части.

Она улыбается — зубы у нее превосходные.

— Так можно было бы и подумать, верно? Хотя вообще-то меня впервые привлекли к подобному делу. Обычно это преступления, которые несколько больше… выходят за привычные рамки, скажем так.

— Что — серийные убийцы, маньяки и все такое?

— Да, такого вот рода, — кивает Перера.

Вдруг чувствую зависть.

— Мне так хотелось когда-нибудь поработать над делом какого-нибудь достойного серийного убийцы! — восклицаю я. — Но не срослось. Эх… вообще-то некогда я тоже служила в органах.

— Знаю, — говорит она.

Мне нравится, что Перера хорошо подготовилась, и от этого у меня возникает чувство, будто мы коллеги, так что просто не могу удержаться, чтобы не спросить ее, доводилось ли ей работать над теми громкими делами в Лондоне, которые я помню. Супругов-убийц где-то с год назад. Делом с кошками[97] чуть ранее… Пытаюсь упоминать их сухо и деловито, чтобы не выглядеть, как какая-нибудь восторженная фанатка.

— Да, я выступала в роли консультанта в обоих этих расследованиях, — отвечает она.

— Классно, — говорю я.

— Ну, не особо.

Оборачиваюсь на вход неотложки. Надеюсь увидеть что-нибудь захватывающее — типа как туда мчится кто-то, у кого не хватает половины башки или типа того, — чтобы потом было что рассказать, когда я вернусь обратно в отделение. Но максимум, чем приходится довольствоваться, это какой-то плачущий малыш и женщина с рукой на перевязи. Смотрю, как та бабка гасит окурок и закатывает свой баллон обратно в двери.

— Я читала вашу историю болезни, Алиса, — говорит Перера.

— Лис, — поправляю я.

Она кивает.

— Но всегда лучше услышать такие вещи из первых уст. Можете рассказать мне, что произошло прямо перед тем, как вас отправили на принудительную госпитализацию?

Пожимаю плечами.

— Я треснула своему бойфренду по башке винной бутылкой.

— Верно. А перед этим собрали все ножи, имеющиеся в доме.

— Ну да, чтобы защитить его. А вот у вас есть бойфренд?

Перера отвечает, что есть.

— Так что вы сделали бы все, что потребуется, если б ему грозила какая-то опасность, так ведь?

— Мы с ним пока что не так уж долго вместе, — говорит она. — Вообще-то я познакомилась с ним во время одного из расследований, которые вы упомянули.

— Он что, серийный убийца?

Перера смеется, ее глаза округляются, и, думаю, кем бы ни был этот ее бойфренд, но если только он не подрабатывает фотомоделью, то явно откусил кусок не по зубам. Поджимаю рот и шумно втягиваю воздух сквозь зубы.

— Встречаться с копом — это лишь искать неприятностей, — говорю я.

— Ну, я в курсе, как это бывает, — заверяет она, — вот потому-то мы и живем по отдельности.

— Умно, — говорю я. И да, при этом отлично представляю, что она скармливает мне эти кусочки личной информации, только чтобы завязать контакт и все такое. Я знаю, как это делается. Впрочем, я ничуть не против, поскольку люблю про такое слушать. Бакши вот лечит меня уже несколько месяцев, а я ни хера про нее не знаю.

Увы, период наведения мостов надолго не затягивается.

— Будет ли справедливо сказать, что Дебби Макклур вы несколько недолюбливали?

Некоторое время обдумываю этот вопрос — поскольку, по-моему, надо.

— Мы с ней никогда особо не ладили, — наконец произношу я. — Хотя не возьмусь сказать, почему именно.

— Но вы считали, что она ответственна за смерть мистера Конноли?

— Я абсолютно уверена, что это так, и да, после этого я определенно ее недолюбливала. Просто скажем, что мы и изначально не были лучшими подругами.

Доктор Перера кивает. Она ничего не записывает — интересно, думаю я, нет ли у нее диктофона в сумочке?

— И вам казалось, что сотрудники полиции, ведущие расследование, вами пренебрегают, так? Что им наплевать на ваше мнение?

— Я не думала, что им наплевать, — резко отвечаю я. — Им и вправду было совершенно на него наплевать.

— И как вы себя при этом чувствовали?

— Как оплеванная.

— Это вас раздражало? Злило? У вас уже кончалось терпение?

— Да, с полицией… Да, блин, еще как! Меня просто бесила некомпетентность этого болвана Седдона и прочих из его группы! В смысле, ему же на тарелочке все поднесли! На тарелочке, блин, с голубой каемочкой!

— Понятно, — говорит Перера, а потом на секунду запрокидывает голову, словно наслаждаясь солнцем, но я буквально вижу, как в голове у нее крутятся шестеренки. — После того, что произошло с детективом-констеблем Джонстоном, вам казалось, что вам было отказано в возможности дать показания против человека, который его убил. Это так?

— Я тогда была малость не в себе, — отвечаю я.

— Вы так и не сыграли свою роль в осуществлении правосудия за убитого коллегу.

— Того мужика посадили. А это главное.

— Какие это вызвало у вас чувства?

Приехали. Опять про чувства.

— Послушайте, я понимаю, что у вас такая работа, но вынуждена сказать вам, что мне ни разу не приходилось работать над делом об убийстве, где хоть как-то принималось во внимание, как и что кто-то чувствовал касательно того или этого. Вам нужно просто поймать убийцу, согласны?

— Вы совершенно правы, Лис, — говорит доктор Перера. — Как и что кто-то чувствует в какой-то конкретный момент — это и в самом деле… значительная часть того, чем я занимаюсь по работе. Я уверена, что это может быть крайне важно, и подобное мнение разделяют также старшие офицеры, которые привлекли меня в помощь по этому делу.

Она опять улыбается, на сей раз демонстрируя не столь впечатляющее количество своих превосходных зубов.

— Так что буду очень благодарна, если вы все-таки ответите на мой вопрос.

Вздыхаю и вновь останавливаю взгляд на дверях отделения неотложной помощи.

— Большой радости это у меня не вызвало, — признаю я.

— Ну что ж, хорошо. Спасибо, Лис. А теперь, как думаете: не может ли быть так, что у вас возникли схожие чувства, или же те старые чувства вновь выплыли на поверхность, когда вы поняли, что расследование убийства мистера Конноли по каким-то причинам забуксовало? Когда, несмотря на то, что вы преподнесли все полиции на тарелочке, мисс Макклур вышла сухой из воды. Может, вы почувствовали, что вам… мешают? Каким-то образом вставляют палки в колеса?

Вот оно. Хотя я уже знала, что через несколько минут это будет по-любому озвучено. Эта мозгоправша изложила подобную мысль несколько более деликатно, чем Лорен вчера вечером, но сказала практически то же самое. Задала практически тот же самый вопрос.

И все это совершенно объяснимо, в конце-то концов. Вот мы сидим тут с ней на солнышке, как два голубка, и я не знаю, собирается ли она поговорить таким же образом с Ильясом, или с Бобом, или со всеми остальными, но прямо в данную минуту я — подозреваемый. Естественно. А как иначе-то?

Стоит об этом как следует подумать, так как я наиболее очевидный подозреваемый.

Я все понимаю, но это вовсе не значит, что мне оно нравится.

— Может, пойдем уже обратно?

Перера вообще-то не коп, так что могу предположить, что вряд ли получу категорический отказ.

— Если хотите, — говорит она.

Встаю и решительно иду обратно, и, как только ей удается меня нагнать, говорю:

— Вот этот ваш бойфренд… Он из тех копов, которого волнуют чувства?

Перера ничего не отвечает, так что предполагаю, что на сегодня с этой темой покончено.

Детективы Френч и Сондерс и их прирученная мозгоправша уже ушли, и в отделении вдруг воцарилась какая-то непонятная атмосфера. Еще более непонятная, чем всегда, в смысле. Обычно в любое время дня и ночи здесь обязательно найдется один-другой человек, бродящий в некоторой прострации по коридору, но теперь все здесь будто вымерли — все до единого. Похоже, никто не горел желанием обсудить происходящее, поговорить о том, как мы дошли до жизни такой, и в голову закрадывается нехорошая мыслишка: уж не решил ли персонал, как следует посовещавшись, увеличить всем дозу снотворных таблеток.

И уж не так ли они всякий раз и поступают при большой нужде.

Когда вдруг накаляется обстановка или у них нехватка кадров.

Хотя в таком случае им пришлось бы постоянно прибегать к подобному методу.

Помню, как где-то читала, что тюремное руководство жутко довольно тем, что чуть ли не все места лишения свободы охвачены эпидемией спайса[98], потому что обкуренными зэками гораздо проще управлять. Заключенные только рады подольше пребывать под кайфом, поскольку это помогает им забыть, что они, понимаете ли, в тюрьме, отчего у вертухаев остается больше времени на то, чтобы задрать ноги на стол и разгадывать судоку. Это совершенно беспроигрышный вариант, никто не внакладе. Вряд ли будет большой разницей представить, что и Маркус со своими подручными будут делать все возможное, чтобы малость упростить свою жизнь в рабочее время, так ведь?

Можно будет спросить у Маркуса при случае, хотя вряд ли он в этом признается.

В настоящий момент в числе тех, кто прохлаждается в столовой — только я, Большой Гей Боб и Плакса-Вакса. И вообще-то меня вполне устраивает, что очередное появление полиции практически никак не обсуждается, поскольку если это сейчас начнется, могу предположить, что именно Боб может выдать по поводу красотки-психиатра.

(Берется рукой за хер). «Я попросил ее проанализировать вот это!»

Вместо этого он говорит:

— А я вот скучаю по Дебби.

— С чего это вдруг? — спрашиваю я.

Я все еще думаю, что он подводит к очередной своей хвастливой истории про шуры-муры с шотландскими тетками, но вид у него просто опечаленный.

— Потому что она была славная.

— Да ну?

— Ну, не со всеми, я полагаю… Они с Феми очень друг друга не любили, и как-то раз у нее вышла серьезная свара с Джорджем.

— Какая еще серьезная свара? — настораживаюсь я.

— За пару дней до того, как ее убили, в одной из смотровых. Не знаю, из-за чего они сцепились, но я слышал, как они орали.

Я в курсе, что Дебби и Феми и вправду пару раз из-за чего-то поцапались, но впервые слышу про нее и Джорджа. Надо будет попробовать расспросить Джорджа на этот счет при случае.

— Хотя со мной она тоже было славной, — говорит Боб.

— А почему бы и нет? Ты и сам славный.

— Спасибо, Лис, — говорит он. А потом мотает головой. — Недостаточно славный, чтобы предотвратить уход Сандры.

Сандра — это жена, которая от него ушла. Потому что Боб постоянно трахал других женщин. Или потому, что постоянно рассказывал, как трахает других женщин. Или потому, что вовсе не женщин хотел трахать.

Не уверена, что даже сам Боб это знает.

Не могу подобрать лучшего ответа, кроме как:

— Бывают в жизни огорчения, старина.

— Зачем кому-то было ее убивать? — вдруг спрашивает Клэр, совершенно ни с того ни с сего.

Боб явно приходит в ужас.

— Кто-то убил Сандру?

Трогаю его за руку и говорю ему, что его бывшую никто не убивал и что вообще всё о’кей. Потом поворачиваюсь и нацеливаю на Клэр жесткий взгляд. Она просидела здесь, наблюдая за мной, добрых двадцать минут, и все это время молчала как рыба, хотя, судя по ее виду, у нее явно имелось что сказать. Словно пыталась до паники меня довести, понимаете, о чем я?

Просто так и слышу голос Переры: «И как вы себя при этом чувствовали?»

Крайне неуютно, если честно.

В какие, блин, она тут игры играет?

— Это ты мне скажи, — говорю я.

— Даже смутно не представляю, — отвечает она. — Откуда мне это знать?

«Зачем кому-то было ее убивать?»

Эдакая наивная тихоня — глаза круглые, шепоток с придыханием… Типа не от мира сего. Как будто все, что случилось, просто непостижимо, и она задает самый трудный вопрос на свете. Словно бы это то, о чем Клэр не может иметь ни малейшего понятия, хотя вроде могла бы сообразить, что, если я возглавляю список подозреваемых — поскольку думала, что Дебби убила Кевина, да еще и нашла тело, — тогда тот факт, что Дебби убили буквально через пять минут после того, как она сама поступила в отделение, ставит ее в этом списке на почетное второе место.

— Ой, да ладно, не стесняйся, — говорю я. — Если у тебя есть какая-то версия, то давай ее послушаем. Ты явно уже поделилась ею с полицией на настоящий момент, но не томи всех остальных.

Это наверняка прозвучало несколько более злопыхательски, чем я намеревалась, и ее глаза сразу наполняются слезами — как, блин, и обычно. Однако мне ничуть не стыдно. Пусть хоть лопнет от этих своих рыданий, мне-то что.

— Я просто хотела поддержать разговор, — лепечет она.

— Да ну?

— Мне просто интересно, вот и все. — Клэр роняет голову на грудь, но невероятным усилием воли героически удерживает слезы в узде. А когда вновь поднимает взгляд, я вдруг примечаю в ее глазах некий озорной огонек, что мне категорически не нравится. — Хотя ты знаешь, кто ее убил, так ведь?

— Кто тебе такое сказал?

Но даже если Клэр и намеревалась мне это сообщить, то ни одно из ее слов уже не способно прорваться сквозь залп судорожных всхлипываний, которые она не в состоянии сдерживать ни секундой дольше. Клэр что-то неразборчиво лопочет и захлебывается. Прижимает руки к лицу, чтобы перекрыть извергающиеся из глаз фонтаны.

Ладно, не больно-то важно. Наверняка Лорен ей растрепала, язык-то без костей…

В дверях появляется Джордж — проверить, в чем дело.

Его тут только не хватало…

Я ничуть не собираюсь просвещать Клэр, почему убили Дебби. Я была бы только рада поделиться с полицией всем, что знаю, и предупредить их относительно того факта, что у Дебби имелся сообщник-наркоторговец с веской причиной ее заткнуть, но не вижу никаких причин выкладывать все это кому-то из этих скудоумных.

— Наверное, потому, что она была рыжая, — отвечаю я на ее первый вопрос. — Фобия, видать, такая была у преступника. Боялся и ненавидел всех рыжих.

Клэр все еще всхлипывает, но я знаю, что она прекрасно меня слышит и одним глазком присматривает за Джорджем, который приближается к нам с бумажными платочками.

— А я вот просто обожаю рыженьких, — говорит Боб. — Лобок, что твой моток медной проволоки.

Просто замечательно, что он вовремя перевел разговор на свою любимую тему.

До обеда еще полчаса, так что за отсутствием более заманчивых предложений сбегáю обратно в свою комнату, чтобы малость полазать в «Гугле». Только успеваю набрать в поисковой строке фразу «провалы в памяти», как звонит мой мобильник. Номер не высвечивается, а тот, кто звонит, вешает трубку, как только я отвечаю, — прямо как в прошлый раз. Ошиблись номером, наверное, или телефонные мошенники какого-то сорта, но все же мне хочется знать, кто это валяет со мной дурака. Было время, когда у меня была возможность позвонить и попросить об ответной услуге криминалистов из телефонного отдела, но те времена давно прошли. Размышляю, не попросить ли Бэнкси сделать для меня то же самое, но это означает просить его об очередном одолжении, а я, похоже, уже исчерпала свой кредит.

Так вот, насчет «Гугла»…

Первая страница результатов поиска полна статей, которые ссылаются на злоупотребление алкоголем, а в паре других упоминаются валиум и рогипнол[99]. Не думаю, чтобы кто-то подсыпал нечто подобное мне в еду за ужином, так что делаю еще одну попытку, добавив в поисковую строку слова «не связанные с алкоголем и наркотиками». Это вполне предсказуемо дает мне целую кучу страниц про потерю памяти, вызванную как раз именно этим, но, прокрутив список ссылок пониже, нахожу заголовок «Иные причины провалов в памяти».

Лучше бы не заморачивалась…

Похоже, наиболее распространенной причиной является низкое артериальное давление, а у меня с этим все в порядке — только вчера мерили, равно как и каждый, блин, день до этого. Так что…

Эпилепсия, кислородное голодание, психогенные неэпилептические приступы… Это еще что за муйня?

Практически не сомневаюсь, что знала бы, если б со мной случился психогенный приступ, и стоит мне только посмотреть, что это такое, то у меня точняк их не было. Хотя, должна заметить, это очень похоже на то, что случилось с Шоном в тот вечер в телевизионной комнате, и теперь я даже еще более убеждена — не то чтобы это особо требовалось, — что бедная покойница Дебби наверняка хорошо знала, какие кнопки нажимать, чтобы вызвать такой приступ.

Она успешно заткнула его, но представьте, как это было бы для нее идеально, если б удалось заодно и стереть память Шона!

Все еще размышляю про ту записочку «спасибо тебе», которую он передал мне прошлым вечером.

Похоже, Шон тоже думает, что это я убила Дебби.

Всего лишь еще пару минут покопавшись в результатах поиска, натыкаюсь на целую кучу упоминаний потери памяти в качестве симптома ПТСР. Я уже нечто подобное и предполагала. Наискосок просматриваю несколько статей, но пока не убеждена, что именно это и происходит. Все они рассматривают потерю памяти как защитный механизм мозга, и в моем случае это может означать, что мой мозг просто вымарал этот «травмирующий эпизод» с Люси, потому что его очень тяжело вспоминать. Я не хочу сказать, что это такая уж смехотворная мысль — но, на минуточку, прошло уже полтора года с тех пор, как убили Джонно; так что же — в том случае этот механизм так до сих пор и не сработал? Непохоже, чтобы именно это и стерлось из памяти… Я абсолютно не помню, чтобы кидалась кусочками рыбных палочек в Люси, в то время как по-прежнему могу вызвать из памяти каждую жуткую секунду из того, что произошло в квартире того долбанутого.

Даже рисунок на ковре. Сине-зелено-кроваво-красный.

Во всем этом не было абсолютно никакого смысла.

Закрываю свой лэптоп и решаю, что «Гугл» — это просто замечательно, когда хочешь узнать, кто в каком фильме играет или сколько кому-то лет, но когда используешь его для того, чтобы понять, что могло с тобой приключиться, то тебя ждет почти полный облом.

Выхожу из своей комнаты и какое-то время слоняюсь без дела, не зная, куда себя девать. «Как говно в проруби», — как выразилась бы моя матушка.

В столовой уже начали подавать обед, но мне не слишком-то хочется сидеть там и точить лясы со всеми остальными. Нет у меня на это настроения. Обычно мне удается умаслить Айлин, чтобы выдала мне сэндвич или что-нибудь такое, когда раздача закрыта и все уже слились, так что решаю не спешить.

Прохожу мимо Джорджа и Феми, не произнеся ни слова.

Даже не смотрю на Тони, который нетерпеливо барабанит пальцами по своему чемодану перед входом в тамбур.

Один из «добровольцев» — вроде как его зовут Тревор — сидит в полном одиночестве в музыкальной комнате перед мозаичной головоломкой, так что подгребаю к нему. Ему где-то за полтинник, и на нем костюм — без галстука, естественно, — словно он только что явился сюда из какого-нибудь офиса. Рожа у него красноватая, типа как у пьяницы, но, помимо этого, я понятия не имею, какова его история. Он попадается мне на глаза в отделении вот уже несколько дней, но мы никогда особо не общались, в чем наверняка моя вина. Обычно я предпочитаю придерживаться привычной компании — меньше всяких сюрпризов, — но прямо сейчас мне в этой компании как-то стремно.

Хочется поговорить с кем-нибудь, кого я вообще не знаю.

Присаживаюсь рядом и говорю:

— Порядочек?

Его картинка из множества фигурных кусочков почти закончена, но он немедленно начинает ее разбирать — без злости, без ничего, просто тихо-спокойно, как будто так надо делать, когда тебя прервали. Просто надо будет потом опять начать по новой, только и всего. Как только он заканчивает и все кусочки опять лежат перед ним на столе, то поднимает взгляд и улыбается мне.

— Порядочек!

— Извини, что помешала, — говорю я.

— Неважно, — отвечает он.

— Ты всегда начинаешь по новой? Если тебя прервали?

— Таковы правила.

— Должно быть, такое очень часто случается.

— Угу, я так ее ни разу до конца и не собрал.

— А почему бы тебе просто не унести ее к себе в комнату и не заняться этим там?

Он смотрит на меня так, будто более дурацкой идеи в жизни не слышал, так что решаю не углубляться в этот вопрос.

— Выходит, тебе негде жить? — Это лишь предположение, поскольку полиция не разрешила ему уйти после того, что приключилось с Дебби, так как место жительства у него… скорее всего, неопределенное.

Тревор-под-вопросом мотает головой.

— Не больше пары ночей за раз. — Оглядывается по сторонам. — А вот тут неплохо.

Просто не могу представить, где он мог ночевать до этого, раз тут ему «неплохо». В какой-нибудь промороженной, кишащей крысами халупе? Или в «Травелодже»[100]?

— Тебе не кажется, что в данный момент здесь малость странновато? — спрашиваю я.

— Ну, не готов сказать, поскольку я тут всего ничего.

— А я уже довольно давно, — говорю я. — И у меня такое чувство, будто надвигается что-то плохое.

Мужик в костюме смеется. Пронзительным, каким-то девчоночьим смехом.

— А что тут смешного?

— По-моему, кое-что плохое уже надвинулось, разве не так? — Он опять смеется и делает вид, будто яростно тычет ножом, словно убийца из «Психо»[101].

— Кое-что другое, — уточняю я. — Кое-что плохое для меня.

— А-а, понял, — отвечает он. — Типа чего?

Едва удерживаюсь от слов: «Ну, если б знала, что именно, то могла бы что-нибудь предпринять по этому поводу». Взамен лишь пожимаю плечами и говорю:

— Некоторые здесь думают, что это я убила Дебби. — Тут я сознаю, что он мог пробыть тут недостаточно долго, чтобы знать ее по имени. — Санитарку.

Теперь уже моя очередь изображать удары ножом.

— В туалете.

Он кивает.

— А это ты убила?

Таращусь на него, и… Есть! Все это время я капала на мозг Бэнкси насчет того, что убийцы проникли сюда под видом пациентов, и тут мне внезапно приходит в голову, что агент полиции под прикрытием может с равным успехом проделать то же самое. Злюсь на себя, что не подумала об этом раньше. Этот тип поступил всего через несколько дней после того, как убили Кевина, поскольку у Седдона и его беспомощной группы закончились идеи, а потом, после второго убийства, у него появилось гораздо больше причин оставаться здесь. Чтобы чуть получше познакомиться с подозреваемыми.

«Блин, почему бы и нет?»

Это явно то, как я сама поступила бы в свое время.

Он вытягивает ко мне руку и мотает головой.

— Нет, не говори мне. Я не хочу этого знать.

Если я права, то играет он свою роль чертовски убедительно, но лучшие из агентов реально в этом хороши. Проблема лишь в том, что кое-кто из них способен погрузиться в свою роль чересчур уж глубоко. Знавала я одного своего коллегу, который работал под прикрытием для отдела тяжких преступлений и организованной преступности, — и буквально через месяц после того, как сдал одну из самых крупных банд в Западном Лондоне, и сам угодил за решетку за вооруженное ограбление.

— Мне нисколько не жаль, что ее убили, — говорю я.

— Ладно, — отзывается этот типа как Тревор.

Придвигаюсь на стуле чуть поближе к нему и понижаю голос.

— Но кое-кто здесь думает, что это сделала я, и ответ на вопрос, почему я якобы это сделала, превращает меня в мишень.

— Ну да, ты права, — соглашается он.

— Так ты что-то слышал?

— Нет, в смысле, ты права… это плохо.

— Просто не знаю, что и делать! — восклицаю я. — Не знаю, кому доверять.

— Нельзя доверять всем без разбору.

— Это уж точно…

— Или… ты можешь доверять абсолютно всем. Это тоже может сработать.

Смотрю, как этот мужик улыбается и показывает мне большой палец. Он вроде жутко доволен своим планом. Либо это коп, который настоящий артист в своем деле, либо реально псих, на котором пробы негде ставить.

— Короче говоря, я боюсь, — говорю я.

— Ну да, и я тоже, — отвечает он. — Постоянно.

— Мне это не нравится. До этого я по-настоящему боялась всего раз в жизни, и в тот раз мне это тоже не понравилось.

— А что ты тогда делала?

— Отбивалась, — говорю я. — Запаслась оружием.

— Понятно.

Это его заводит — он поворачивает голову и начинает шарить взглядом по комнате в поисках чего-нибудь подходящего. Во мне тоже все так и кипит, так что я следую его примеру.

Бонги, сломанная гитара, набор настольных игр…

Ничего, чем можно нанести какой-то серьезный урон.

Мужик в костюме раздраженно хлопает ладонью по столу, после чего пожимает плечами, словно попробовать все равно стоило. Произносит:

— Не хочешь поужинать?

Это классно, словно он приглашает меня на свидание, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь.

— Годится, — говорю я. — Но только ужин, договорились? Я не какая-нибудь там шалава!

Он опять хихикает. Бормочет про себя: «Шалава…»

— А потом можем вернуться сюда, и я помогу тебе закончить твою головоломку.

Его лицо немедленно мрачнеет, и он подается вперед, обхватив обеими руками рассыпанные по столу детальки и прикрывая их от меня локтем.

— Нет уж, блин, ни в коем разе!

Мистер Пазл — которого, как выяснилось, зовут вовсе не Тревор, а Колин, — сидит как можно дальше от меня, хотя и в том же помещении, а я оказываюсь за ужином за одним столиком с Лорен. Это, естественно, главная угроза. Ест она не закрывая рта, немузыкально мыча что-то себе под нос и наваливаясь на меня, когда тянется за солью, перцем и кетчупом. Потом опять за кетчупом.

Бубнит с полным ртом:

— А она классная — в смысле, та тетка-психиатр, которую притащили с собой копы.

— Да ну?

Большое облегчение услышать, что я оказалась не единственным пациентом, с которым пообщалась Перера. Но тут Лорен все портит, в чем всегда ее главная цель:

— Угу, мы с ней просто охренительно потрындели. Перемыли кости всему на свете.

Не удерживаюсь от мысли, что под «всем» она имеет в виду людей и что под «людьми» подразумеваюсь я. По ее жирной роже расплывается улыбочка, по которой так и тянет как следует вмазать — та, которую Лорен нацепляет на себя, когда жутко довольна собой и когда хочет, чтобы я думала, будто она знает что-то важное.

Это просто безумно раздражает.

— А еще симпатичная, как думаешь? — спрашивает она.

— Наверное.

— Просто мечта для какой-нибудь лесби. — Лорен кивает и заталкивает в пасть очередную ложку мясного рагу. — Я-то видела, как Малайка на нее посматривает!

Кстати о «посматривает»: я полностью в курсе, что Клэр внимательно наблюдает за мной из-за столика напротив. Сидит она с Донной и Ильясом, но то, что обсуждают сейчас эти двое, ее вроде как совершенно не интересует. Меня не удивит, если Плакса-Вакса уже успела подмазаться и к Лорен, и вот теперь терпеливо ждет, когда та доложит ей о нашем разговоре, как только мы разделаемся с ужином.

— Похоже, с тобой ей сегодня выпала возможность развернуться по полной программе, — замечает Лорен. — Как психиатру.

— Думаешь?

— А то. Со всеми твоими задвигами насчет того, кто убил Кевина, намеками, что это была Дебби, и так далее. — Она приваливается ко мне, так что ее сальные волосы расползаются у меня по плечу, будто какой-то здоровенный паук, и шепчет, словно делает драматическое объявление в каком-нибудь страшном фильме: — Убивать грешно!

— Да пошла ты, — говорю я.

Лорен довольно хрюкает, отчего часть рагу вылетает у нее из пасти, а потом вновь склоняется над тарелкой.

Вижу идущего к окошку раздачи Тони и решаю, что за десертом будет неплохо присоединиться к нему. Для полного счастья посылаю Лорен подальше еще раз, а когда поднимаюсь из-за стола, она хватает один из пластиковых ножиков и агрессивно тычет им, хотя и ни в кого конкретно — примерно как совсем недавно Тревор, который на самом деле Колин.

Явно пытаясь еще раз привлечь мое внимание.

Как только мы с Тони забираем мисочки с жиденьким трайфлом[102], спрашиваю у него, не прочь ли он немного посекретничать. Это явно не вызывает у него большого восторга, но я заверяю его, что всё в порядке, и мягко подталкиваю к пустому концу одного из длинных столов. Для такого крупного мужика он довольно… податлив. На другом конце стола сидят Миа и Феми, но они по-любому с головой ушли в какой-то собственный разговор, и я знаю, что если буду говорить достаточно тихо, то они нас не услышат.

— По-моему, ты прав, — говорю я Тони.

— Насчет чего?

— Сам знаешь…

И тут в какую-то секунду его настороженность сменяется натуральной паникой. Он чуть не усерается со страху. Начинает лихорадочно озираться по сторонам, но я тянусь к нему и хватаю за руку.

— Все нормально, — негромко произношу я. — Клянусь.

Тони переводит взгляд на меня и понемногу начинает успокаиваться. Хотя грудь его все еще тяжело вздымается, и кажется, будто он в любой момент сорвется с места.

— Где она? — спрашивает он.

— Точно не знаю, но вообще-то можешь не переживать, потому что это… не твоя Тварь. Это моя.

Тони широко распахивает глаза. Теперь он уже точно никуда не денется.

— По-моему, у меня тоже есть Тварь, — продолжаю я. — Но не такая, как у тебя, потому что я знаю, что это человек. Я знаю, что она живет, дышит и ходит где-то тут среди нас.

Он опять озирается по сторонам, но на сей раз помедленней и гораздо более украдкой, поскольку мы в некотором роде собратья по несчастью. Тянется через стол и на сей раз уже сам берет меня за руку.

— Сочувствую, подруга.

— Спасибо. — Пожимаю плечами. — По крайней мере, я про нее знаю.

— Эта твоя Тварь обязательно убьет тебя, ты это тоже знаешь, верно? Это и есть причина, по которой она существует. Так что нужно тебе быть поосторожней.

— О, я еще как осторожна, и, главное, по-моему, она не просекает, что я про нее в курсе и держу ушки на макушке. А твоя?

— Точно не знаю. — Тони закатывает глаза и мотает головой. — Хотя она чертовски хитрая. Типа как всегда на шаг впереди.

— А как ты про нее узнал?

Он ковыряется ложкой в миске.

— Когда мне было одиннадцать или двенадцать. Поначалу я думал, что это, понимаешь… типа как воображаемый друг, что ли? Он появился у меня в спальне как-то ночью, после того, как от нас ушел папа, так что мы с ним немного посидели и поговорили — типа, вот папа вернется назад, и все опять будет по-прежнему, — и это было классно.

Тони улыбается, всего какую-то пару секунд.

— А потом, когда мамы не стало, он отправился вместе со мной в детдом, и когда там стали происходить всякие плохие вещи, он уже не был ко мне столь расположен… Однажды его просто не оказалось рядом, но я всегда знал, что он вернется, и что когда это произойдет, я его не узнаю. Так что теперь это «она» и даже «оно», а не «он», понимаешь? Я знал, что со временем она обязательно причинит мне вред, но, что хуже всего, я так и не понял почему.

Он поднимает полную ложку десерта, но просто пристально смотрит куда-то мимо меня, и тот стекает обратно на тарелку.

— Так до сих пор и не знаю, что я такого сделал, чтобы Тварь так разозлилась на меня.

Сидим некоторое время молча.

Через плечо Тони мне видно, что народ начинает немного расползаться. Вижу, что Лорен тоже встает, и замечаю, как буквально через полминуты за ней устремляется Клэр. Бросаю взгляд на Колина, но любому тайному агенту его уровня хватит ума, чтобы не вести наблюдение в открытую.

— А вот ты это знаешь, Лис? — с нажимом произносит Тони. — Почему твоя тварь так на тебя взъелась?

Киваю, поскольку чувствую, что если скажу ему, то на душе станет легче.

— Потому что она думает, что я кое-кого убила.

— Ясно.

— И хочет наказать меня за это.

Тони хмыкает — мол, а как же иначе? Тычет себе двумя расставленными пальцами в глаза.

— Хочешь, я и за твоей буду приглядывать?

Не собираюсь обходить стол и обнимать его, но мне уже так давно хотелось кого-нибудь обнять!

— Все со мной будет хорошо, Тони, — заверяю я его — по-моему, достаточно убежденно. — Лучше за своей как следует присматривай…

Третий вечер подряд, приняв последнюю дозу лекарств за день, решаю обойтись без телевизора и отправляюсь в постель пораньше. Ну, в свою комнату, по крайней мере. Не уверена, что получится особо поспать.

Хотя как только оказываюсь там, уже сомневаюсь, что приняла правильное решение. Все никак не могу нормально устроиться в постели, и, хоть убей, не получается держать страшные мысли под замком. Когда рядом есть кто-то, кто может взбесить или рассмешить меня, или просто пребывает в своем обычном для этих мест странноватом состоянии, это, по крайней мере, хоть как-то отвлекает, и у меня просто нет времени на то, чтобы копаться в себе и на чем-либо зацикливаться.

На том, что люди думают про меня или говорят обо мне.

На том, что Перера вынесла из нашего небольшого разговора.

На всяких страстях и крови.

На этих странных провалах в памяти…

Сегодня вечером получасовые обходы в нашем коридоре делает Малайка, и когда она стучит в дверь, которую я последнее время предпочитаю постоянно держать запертой, мне не хочется открывать ей. Просто подхожу к двери и говорю, что все со мной в порядке.

— Да ладно тебе, Алиса, ты же знаешь правила! Мне нужно лично в этом убедиться.

Приоткрываю дверь на пару дюймов, выдавливаю улыбку и тут же закрываю ее опять.

По-моему, в конце концов меня все-таки сморило, хотя трудно сказать с полной уверенностью. Во сне или нет, но это был обычный кровавый шабаш, и когда — даже не знаю, в который час, — в дверь стучит Клэр, я отказываюсь отвечать. Просто неподвижно лежу и слушаю, как она упорно стучит, пока наконец не сдается, после чего ее прижатые к двери губы шепчут о том, что мы ведь с ней вроде подруги…

«Эта твоя Тварь обязательно убьет тебя, ты это тоже знаешь, верно?»

Я сейчас как ребенок, который настолько набегался за день, что валится с ног. Я капризная, плаксивая, и трудно мыслить более-менее связно. Пусть даже физически я совершенно измотана, и кажется, что поход до МПП меня попросту убьет, мой мозг все равно выстреливает сигналы так быстро, что когда тело решает на них отреагировать, все вводные уже изменились. Я словно… рассинхронизировалась. Это типа как если бы я решила куда-то пойти, но стоило мне сделать всего пару шагов, как вдруг прямо ниоткуда возник густой туман, и я с ходу заблудилась.

Есть в этом хоть какой-то смысл? Наверняка нет.

Начинаю терять счет дням. Тут это запросто, даже в лучшие времена. Сегодня, должно быть, пятница — из-за того, что мне предстоит этим утром, так что… уже пять дней прошло с тех пор, как убили Дебби?

Маркус и Бакши оба внимательно наблюдают за мной, пока Маркус представляет собравшихся, которые и без того знают друг друга как облупленных, а потом прогоняет обычную пургу насчет лекарств, статусов и планов лечения.

Вытягиваю ноги и тут же вновь поджимаю их под стул.

Складываю руки на груди, потом закидываю их за голову, потом подсовываю под себя.

Вжимаю голову в плечи, расслабляю их опять. Туда-сюда…

Когда Маркус заканчивает, вижу, что они по-прежнему не сводят с меня глаз, так что пытаюсь сосредоточиться и говорю им, что такие вот более интимные пятничные встречи мне как раз по душе. Сегодня только Маркус, Бакши и Джордж. Никаких практиканток и прочих сотрудников медперсонала.

— Все до единой койки в отделении заняты, — отвечает Маркус. — И, как это ни печально, мы лишились одной из санитарок, а подкрепления нам так и не прислали.

— Вызываю подкрепление, вызываю подкрепление! — Я выпаливаю это даже не думая, словно тревожное оповещение по радио. Плоская штука. В точности такие же слова я выкрикивала полтора года назад, в той квартире в Майл-Энд, когда пыталась нащупать тангенту рации в этих дурацких скользких от крови перчатках.

— С вами все в порядке, Алиса? — спрашивает Бакши.

Как назло, прямо в этот момент я тщетно пытаюсь подавить зевок.

— Просто не выспалась.

Она смотрит на Маркуса и говорит:

— Ну что ж, посмотрим, чем мы тут вам можем помочь.

Маркус чиркает что-то в блокноте — скорее всего, напоминалку, что мне нужно увеличить дозу снотворного, — но я в этот момент думаю о том, что если у них тут только нету такого транквилизатора, каким зоологи пуляют из ружья в слонов, чтобы их усыпить, то особой разницы не будет.

— Помимо проблем со сном, — интересуется Бакши, — в общем и целом все в порядке?

Киваю и говорю:

— Абсолютно.

Наверное, я все-таки многовато киваю.

Все далеко не в порядке, но что бы я там ни говорила другим пациентам, этой публике я всего этого повторять не хочу. Абсолютно у всех тут время от времени рыльце в пушку, но, несмотря на пару недавних моих косяков — это я про тот звонок Энди и аферу с контрабандой «травы», — они по-прежнему твердят про прогресс, словно у меня он и вправду хоть немного есть. Если не какое-нибудь стихийное бедствие, то через четыре месяца я по-любому выйду отсюда, но явно не хочу сделать или сказать что-то, что потопит мои шансы на снятие принудительной госпитализации раньше этого срока.

— Да, все супер.

Бакши переходит к делу.

— Насколько я понимаю, Маркус уже сообщил вам, что нам нужно обсудить то происшествие с Люси в среду.

Я к этому готова.

— Послушайте, я знаю: то, что я сделала, совершенно неприемлемо, и я уже извинилась перед Люси, а она была безмерно рада по этому поводу. Это был просто срыв, вот и все. Я просто слегка оступилась. — Улыбка, пожатие плеч — типа, «и говорить не о чем». — Мы с Лю снова подруги, так что не переживайте на этот счет.

— Ну, на этот счет, пожалуй, нет, но, насколько я понимаю, вы на самом-то деле вообще не помнили, чтобы это делали. — Она слегка хмыкает, а в конце фразы ощущается вопросительный знак. — Вот что является главной причиной нашей озабоченности.

Понемногу начинают звучать тревожные звоночки. Я уверена, что Люси не трепалась об этом направо и налево, но, видать, где-то все-таки проговорилась.

— Ну, то, что я сделала, запомнилось несколько… смутно, вот и все. Типа как малость в тумане, понимаете? Это не то, чтобы я совершенно не помнила, как…

— Ладно. Хорошо. Так что вы помните, как вчера напустились на Джорджа со словесными нападками, в столовой?

Моргаю и несколько секунд прикидываю, как выкрутиться. Можно сказать: «Да ясень пень, помню, это же было всего лишь вчера!», но стоит им начать расспрашивать меня о том, что именно произошло — что бы там, блин, ни происходило на самом деле, — то меня тут же раскроют. Все, на что я сейчас способна, — это посмотреть на Джорджа.

— Когда ты сидела с Бобом и Клэр, — напоминает он.

Точно, врубилась. Когда Боб говорил, как он скучает по Дебби, а Клэр разрыдалась. Да, я отлично это помню, но не думаю, что сейчас они об этом.

Джордж все смотрит на меня, и я вижу, что он на моей стороне — хочет, чтобы я вспомнила. В конце концов он подсказывает:

— Когда я подошел к вашему столику, ты прибегла к словесным оскорблениям, Алиса. Очень серьезным оскорблениям. — Он явно не рад, что вынужден обо всем этом рассказывать, это ясно. — А еще ты пнула стул.

Бакши терпеливо ждет.

Что, блин, мне на это сказать? Желудок закручивается в тугой клубок, голова визгом взывает о помощи, и у меня есть только… да ничего у меня нет. Могу лишь искренне извиниться перед Джорджем, что я и делаю.

Он кивает и откидывается в кресле.

— Ничего страшного, детка.

— Вы вообще много чего забываете, Алиса? — спрашивает Бакши.

Теперь я уже окончательно охвачена паникой, верчусь на стуле, будто у меня блохи, и вижу, как любая перспектива досрочного освобождения катится в тартарары. Бог знает, откуда вдруг возникает мысль, что лучше сейчас вести себя с ними честно — поскольку сидя там, где я сижу сейчас, я почти никогда не говорю правду.

— Это было всего два раза, — выдавливаю я. — Насколько мне известно, по крайней мере. В смысле, могли быть и другие случаи… с обрывками разговоров и так далее. Это вроде как… нечто противоположное озарению, понимаете? Типа как то, что происходит, когда внезапно гасят свет. Просто… провал.

Интересно, уж не собираются ли они перевести меня в какое-нибудь другое место, в одно из отделений ниже этажом? Если они хотят расширить раздел три и оставить меня на принудиловке больше чем на шесть месяцев, то я даже не знаю, что это за раздел. Но тут я замечаю, что вид у Бакши на самом-то деле жутко довольный.

— Это вполне понятно, Алиса, — говорит она. — Такого рода провалы в памяти — давно доказанный симптом ПТСР. Это просто такой способ мозга защитить себя. Когда он… испытывает перегрузку, то ненадолго отключается.

— Я читала про это, — киваю я.

— Ну что ж, хорошо. Короче говоря… посттравматическое расстройство, которым вы страдаете после событий, случившихся восемнадцать месяцев назад, до сих пор характеризовалось несколько иным набором симптомов, но подобное отклонение является совершенно нормальным. У всех это заболевание всякий раз протекает по-разному. То, что случилось с детективом-констеблем Джонстоном, привело к тому, что вы заработали серьезный, потенциально опасный нервный срыв, и на сей раз, после душевной травмы, вызванной обнаружением тела санитарки Макклур, это ваше ПТСР стало проявляться несколько по-иному. В виде… срывов, как вы их называете, и отдельных спорадических эпизодов потери памяти. Хотя в еще довольно мягкой форме, к счастью.

— Ясно. — По ощущениям не сказала бы, что в особо мягкой. И уж явно не этой ночью, когда я валялась без сна, прислушиваясь к звукам за дверью и купаясь в собственном поту, но я понимаю, к чему она подводит. — И что же нам делать?

— Есть медикаменты, которые могут помочь, — отвечает Бакши. Маркус опять записывает. — Так что вам желательно начать принимать их, не откладывая. Вообще-то это то же самое средство, которое используется для лечения когнитивных симптомов болезни Альцгеймера.

Она улыбается при виде выражения моего лица.

— Не волнуйтесь, это совершенно не ваш случай.

— Ну слава те господи, — говорю я. — Да, кстати, а вы уверены, что у меня нет Альцгеймера?

Джордж улыбается этой тупой шутке, и я моментально прощаю его за то, что он меня сдал.

— Эти таблетки полностью не искоренят провалы в памяти с первого же приема, — добавляет Бакши. — Но обязательно ослабят подобные проявления. И, как вам известно получше большинства остальных, ПТСР в любой форме успешно лечится, тем более с профессиональной помощью.

— Спасибо, — говорю я. Не помню, произносила ли я здесь когда-нибудь это слово. По крайней мере, искренне.

— Короче говоря, перспективы самые позитивные, — заключает Маркус.

— Вот именно, — вставляет Джордж.

— Они всегда позитивные, когда ты можешь распознать проблему на ранней стадии и сразу приняться решать ее, — продолжает Маркус. — Если это слегка поднимет тебе настроение, Алиса, то тебе также стоит знать, что ты тут далеко не единственный пациент, у которого… кое-какие проблемы после того, что случилось с Макклур. Медперсонала это тоже касается. В данный момент посттравматическим расстройством в той или иной форме страдает практически все наше отделение.

— Классно это слышать, — говорю я. Дела, может, и налаживаются, но все равно не думаю, что сейчас самый момент напоминать ему, что кто-то в этом страдающем от ПТСР отделении — убийца. Или сообщать ему, что этот человек желает мне смерти, кто бы это ни был. — Один в поле не воин, точно?

Как только выхожу из МПП, меня перехватывает Феми, которая говорит, что у меня посетитель. И, прежде чем я успеваю задать какие-то вопросы, открывает дверь в один из консультационных кабинетов.

— Везде все занято, — говорит она. — Так что я отвела твоего друга сюда.

Посетитель встает, едва я вхожу в комнату.

— Привет, Лис! — говорит Энди.

Пару секунд я просто стою, вытаращив глаза, пока Энди не отводит взгляд. Улыбаюсь, поскольку это такой приятный сюрприз — видеть, как он нервничает. Энди произносит: «О!», после чего запускает руку в бумажный пакет на столе и вытаскивает оттуда подарок, который принес с собой.

Теперь таращусь уже на эту штуку.

— Вообще-то я не знал, что принести, — мямлит он. — Думал, может, книгу или что-то такое, но так и не смог решить… Понимаешь, в больницу всегда приносят фрукты… Но я предположил, что фруктов у тебя и так навалом.

Это кактус. Охереть, кактус!

— Подумал, что он будет красиво смотреться у тебя в комнате.

— Ура-ура, — говорю я. — Я жутко благодарна, естественно, но просто хочу сказать, что на ум мне приходят несколько других вещей, которые могли бы оказаться более полезными. В смысле… вибратор тут определенно пригодился бы.

Сажусь, а потом наклоняюсь поближе, чтобы получше рассмотреть колючее чудовище на столе.

— Форма правильная, но сомневаюсь, чтобы меня настолько уж приперло.

Сухой безразличный смешок, когда Энди опять садится. Наши стулья на неуютно близком расстоянии друг от друга.

— Достаточно сложно понять, что принести, даже когда это… ну, понимаешь, нормальная больница.

— А это и есть нормальная больница. Видел большую вывеску у входа?

— Я тебя понял, — говорит он.

Волосы у него длиннее, чем обычно, и он не брился несколько дней. А еще, по-моему, Энди немного похудел. Он явно выглядит как-то по-другому, не так, как в тот раз, когда мы в последний раз виделись — два месяца назад, когда он приходил сюда через пару дней после того, как я сюда загремела. Помните, что я говорила про тех людей, которые могут ходить на похороны только лишь для того, чтобы убедиться, что кто-то и вправду умер? Энди был тогда какой-то бледный и опухший, потел в своем дешевом рабочем костюме и в туфлях, которые я всегда ненавидела. В тех, которые похожи на корнуэльские пирожки. Ах да, и еще у него была огромная повязка на башке, не будем про это забывать.

Теперь же, не стану врать, вид у него на все сто.

Хотя как был Энди просто-таки редкостным говнюком, так им и остался.

— Ну, как дела? — спрашивает он. — Я тут читал в газете, что у вас тут санитарку убили.

— Да ну?

Энди трясет головой.

— Просто, блин, с ума сойти!

— Угу, очень мило с твой стороны, что заглянул, — говорю я. — В смысле, проверить, в порядке ли я.

— Да ладно тебе, Лис! Я знаю, что ты в полном порядке. А потом, это ведь не кто-то из пациентов, верно?

— Вообще-то за две недели до этого убили и пациента, но давай не будем придираться по мелочам.

— Ты серьезно?

— Хотя с глаз долой — из сердца вон, угу?

— Это не так…

Я внезапно подаюсь вперед и с удовольствием вижу, как он слегка отдергивается.

— Это ведь не ты мне звонил, а? С какого-то другого номера, а потом вешал трубку?

— С какой это стати мне это делать?

— Не знаю — с какой это стати ты вообще много чего делаешь? Зачем тебе тогда было вызывать полицию? Зачем было запихивать меня сюда?

— Это несправедливо, — говорит Энди. — Сама знаешь зачем.

— Зачем было говорить врачам, что я постоянно тебе названиваю и оставляю сообщения?

Он моргает.

— Потому что ты действительно это делала, Лис. — Вздыхает и лезет в карман за телефоном. — Хочешь, проиграю одно из таких?

Мотаю головой и говорю ему, чтобы не заморачивался.

Он настаивает:

— Нет, я и вправду думаю, что тебе надо это послушать!

Тычет пальцем в экран и подносит ко мне телефон.

«Эй, мудила… угадай, кто это! Ну да, это придурочная Алиса с приветом из психушки. Вообще-то… ты просто офигеешь, когда узнаешь, что мне намного лучше — не благодаря тебе, конечно, — и скоро я отсюда выйду… а при удаче и совсем скоро. Просто хочу, чтоб ты знал. Надеюсь, что твоя несчастная пробитая головушка немного получше… бедному Шалтаю-Болтаю хотя бы башку обратно собрали… но я не жалею, что это сделала. Мне пришлось, поскольку я знала, что именно ты затеваешь, и до сих пор знаю, но тебе и твоим дружкам нет смысла следить за мной, когда я вновь окажусь поблизости, потому что я сама буду следить за тобой. Понял? Надеюсь, что ты чувствуешь себя крутым и умным, что засунул меня сюда, но все, что я хочу сказать, это что все это обязательно вернется, как бумеранг, и еще раз шмякнет тебя по башке… потому что у меня была бездна времени, чтобы подумать, и теперь я решила, что именно собираюсь сделать, и тебе это ни капельки не понравится. Во всяком случае, просто хотела поставить тебя в известность. Так что… крепкого сна и приятных снов, Шалтай-Болтай!»

— Прости, — говорю, как только он выключает запись. — Это всё лекарства.

Энди явно не убежден. Смотрю, как он убирает телефон, и изо всех сил пытаюсь наскрести хотя бы остатки морального превосходства.

— Все эти твои письма, которые ты услужливо присылал в ординаторскую по «мылу», не принесли мне ничего хорошего, кстати. Хотя могу предположить, что такая задача и ставилась.

— Я волновался за тебя, — говорит он.

— Ну естественно!

— И до сих пор за тебя волнуюсь. Вот потому-то и сижу здесь, с дурацким кактусом в пакете.

Сквозь маленькое окошко в двери вижу, как Лю-Косячок проходит мимо, а потом возвращается и заглядывает к нам. Думаю, она не в курсе, что это и есть Энди, пусть даже я все ей про него давно рассказала, но по-любому ей явно нравится то, что она видит. Люси одобрительно кивает, а потом подносит руку с растопыренными пальцами к уху — типа, позвони мне.

Энди замечает, куда я смотрю, но прежде чем успевает последовать моему примеру, Люси уже нет.

— Так когда, думаешь, ты выйдешь отсюда? — спрашивает он.

— Это будет зависеть от того, сколько еще имейлов ты пришлешь моему психиатру, — говорю я. — На тему, насколько ты волнуешься.

— Послушай…

— Еще четыре месяца, и все будет пучком. — «Если я столько выживу. Если сумею выяснить, кто мой противник. Если у меня в башке все еще больше не перепутается, чем уже перепуталось, и я смогу либо уклониться от боя, либо одолеть». — А что? Беспокоишься, что в один прекрасный день я могу оказаться у тебя на пороге?

— Нет.

— Не волнуйся, я точно прихвачу с собой бутылку.

Энди, наверное, пытается улыбнуться, но его губы… просто кривятся.

— По-моему, я имею право знать, — говорит он. — Вот и все. В квартире по-прежнему твои вещи, естественно.

— И ты их не выбросил на помойку? Как мило.

— Серьезно, Лис…

— Нет, правда!

— Куда ты собираешься пойти?

— Это что, приглашение вернуться?

Впервые за очень долгое время возникает совсем крошечный проблеск угрызений совести при виде того, насколько ему неловко. Наверное, в голове у меня все-таки творится более серьезный кавардак, чем я думала.

— Полагаю, это наверняка будет что-то типа общаги, — говорю я. — Просто на первое время, а потом, надеюсь, горсовет подберет мне где-нибудь нормальное место для житья. С мамой и папой я уж точно больше жить не собираюсь.

— Что ж, по-моему… довольно неплохо, — произносит Энди.

— И, чтоб ты знал, я все еще надеюсь вернуться на старую работу. Так что…

Люси, должно быть, давно успела всем раззвонить, поскольку теперь уже Донна оторвалась от своего неустанного шлепанья по коридору, чтобы тоже заглянуть к нам. Словно голый череп маячит за окошком. Отмахиваюсь от нее.

— Послушай, Лис, — говорит Энди. Так я и поступаю, поскольку он произносит это так, что становится ясно: это к чему-то хорошему. — Когда все это случилось… ты гнала мне всякую пургу, помнишь? Обвиняла черт знает в чем. Утверждала, будто я замешан в том, что творилось — или что по-твоему творилось… что я всячески пытаюсь тебе как-то навредить. Типа как я часть какого-то большого заговора и все такое. А это совсем не так. Клянусь: все, что я когда-либо пытался сделать, — это помочь тебе.

Он подается ко мне и натурально заламывает руки.

— Ты ведь понимаешь это, Лис? В смысле… теперь-то ты это понимаешь, так ведь?

Ничего не отвечаю. Просто неотрывно смотрю на него, пока Энди опять не отводит взгляд.

Ему действительно нужен ответ. Ему нужен ответ, который вызовет у него облегчение, при любом раскладе. Я определенно не собираюсь доставлять ему такой радости, да и вообще не особо горю желанием рассказывать ему, что на самом деле думаю…

Пожалуй, правды он на сегодня и без того получил более чем достаточно.

— Ты уж поверь мне, Энди, — говорю я. — У меня есть куда более серьезные поводы для беспокойства в настоящий момент. Согласен?

Блин, просто не удержалась. Хотя по-любому опять ничуть не покривила душой.

Он вроде воспринял это нормально — или, по крайней мере, смирился с тем, что ничего лучшего не получит, так что следующие минут пятнадцать просто болтаем ни о чем. Энди спрашивает, как там мои мама с папой, и как дела у Софи. Как тут кормят, и подружилась ли я с кем-нибудь. Немного рассказывает про свою работу и как ему там тяжко приходится, но в ответ мне приходит в голову лишь с деланым сочувствием похныкать, как бы в шутку, причем не похоже, что от этого разговор становится хоть сколько-то менее занудным.

Жду, когда же Энди наконец начнет неловко ерзать на стуле и откашливаться. Когда решит, что его долг бывшего бойфренда исполнен. Когда он будет готов произнести что-нибудь вроде «ну, мне пора» или «ладно, счастливо оставаться». Ну вот вроде и заерзал.

— Кстати, а ты сейчас с кем-нибудь встречаешься?

— Что?

— Нашел себе кого-нибудь, когда я благополучно убралась с дороги?

Энди неопределенно гмыкает и качает головой. Не могу понять, означает ли это «нет» или же ему просто трудно поверить, что я и вправду задала ему такой вопрос. Впрочем, разница небольшая.

— Без паники, Эндрю, — говорю я. — Я просто поддерживаю беседу.

Что вовсе не так.

— Ладно.

— На самом-то деле мне насрать.

Что тоже не так.

Опять это ерзанье.

— Послушай, пожалуй, мне уже…

— Нет уж, — твердо говорю я. — Это я тут решаю, в какое время тебе уходить.

Ухитряюсь довольно похоже изобразить ту тетку из «Истэндеров»[103], которая строит мужиков и обожает резать себе руки. Закатываю рукава рубашки, чтобы этот несчастный мудила окончательно понял свою ситуацию и кто перед ним сидит. Женщина, которая победила его в борьбе за обладание кухонными ножами и разбила ему башку винной бутылкой.

— Ну… да не вопрос… — Он смотрит на часы. — Я никуда не спешу.

— Вот и отлично, — говорю я.

Вижу, как Энди украдкой бросает взгляд на дверь, словно молясь, чтобы вошел кто-нибудь из санитаров и дал ему шанс удрать. Такого не происходит, так что я просто молча сижу, наблюдая, как он корчится, и надеясь на то, что если эти дурацкие провалы в памяти никуда не денутся, то этот момент я все-таки никогда не забуду.

В обеденное время подкрепляюсь чипсами у себя в комнате и обдумываю свой разговор с Энди. Все еще помню все его восхитительные моменты, слава те господи. И явно не я одна размышляю об этом, поскольку ближе к ужину кумушки отделения «Флит» просто не находят себе места.

Они хотят подробностей, и подробностей сочных.

Словно мы опять школьницы, и они только что выяснили, что капитан футбольной команды щупал меня за велосипедным сараем.

Бывало и такое, естественно…

— Ты не говорила мне, что он настолько симпатичный! — обвиняющим тоном объявляет Лю-Косячок.

Делаю вид, будто оскорблена до глубины души.

— И что такого — ты думаешь, я стала бы жить с каким-нибудь уродом?

— Нет, но он все равно тебе не пара. Малость повыше классом, — говорит Донна.

От лица мужиков за столом выступает Большой Гей Боб.

— А я вот тоже предпочитаю, чтоб телки были пониже классом, чем я, — встревает он в разговор. — Гораздо больше шансов на них залезть.

Никто не обращает на него внимания, хотя наверняка не я одна пытаюсь представить, что за бедолага способна счесть себя недостойной такого красавца, как Боб. Слепая пенсионерка с низкой самооценкой, в лучшем случае.

— Так это и есть твой бывший? Которого ты огрела по башке винной бутылкой? — светским тоном интересуется Лорен, собирая хлебной корочкой остатки подливки с тарелки.

— Ну да, он самый, — откликается Донна, услужливо подхватывая пластиковую бутылку с кетчупом, дабы наглядно это продемонстрировать. — Хрясь, и готово дело.

— Надеюсь, это было не что-то коллекционное, — замечает Лю-Косячок. — Лично мне было бы жалко.

Заверяю ее, что вино, о котором идет речь, было не из тех, которые она сочла бы дорогими и редкими, что, похоже, немного ее успокаивает.

— А какая разница, бормотуха или марочное? Бутылки-то весят одинаково.

— А за что ты его так? — интересуется Клэр.

Мы с Плаксой-Ваксой обменялись кивками за завтраком, но сейчас она впервые за весь день заговаривает со мной по-настоящему. Ни слова про то, как она стучалась ко мне в дверь прошлым вечером, или про мое нежелание впустить ее. Похоже, что у нее есть некий план, который мне пока непонятен. Равно как и у Колина — Мистер Пазл откровенно игнорирует меня, что как раз и ожидается от грамотного агента под прикрытием.

— Не твое дело, — отвечаю я Клэр.

Лорен медленно кивает. Бормочет:

— Природная склонность к насилию…

— Да, и тебе стоит об этом помнить, — отвечаю я.

Она ржет.

— Да плевать мне, что ты там когда-то сделала, голубушка! — заявляет Лорен. — Думаешь, я тебя боюсь? — Она произносит эти слова так, будто сама подобная идея совершенно смехотворна. — Я вообще никого не боюсь!

— Кстати, а в каком это смысле? — Поворачиваюсь к ней, чтобы смерить ее тяжелым взглядом. — Что именно я сделала?

Лорен пожимает плечами, поскольку у нее нет нужды произносить это по буквам, а потом бросает на Клэр определенно заговорщицкий взгляд, и я практически не сомневаюсь, что и Донна с Люси тоже следуют их примеру. Перевожу взгляд на Колина, который делает вид, будто его не интересует ничего, кроме еды на тарелке, а потом на Миа и Феми, которые увлеченно о чем-то беседуют на дальнем конце столовой. Перехватываю взгляд Тони, и он подмигивает — типа, не тушуйся, я по-прежнему прикрываю тебе спину! После нашего с ним вчерашнего разговора я было решила, что он единственный человек, которому я могу более или менее доверять. Теперь же я даже в этом до конца не уверена.

Лорен уже переводит разговор на другую тему, и теперь все оживленно обсуждают, какие у кого собачки или котики были в детстве.

Но я практически не слушаю.

Не так давно было время, когда я важно расхаживала в этих стенах, как будто в кармане у меня до сих пор болтались наручники, а на поясе — тейзер. Я не искала неприятностей — не такая уж я дура, но и не стала бы прятаться от них. Лорен никогда не пыталась задать мне страху, как поступала с большинством остальных людей, потому что во время работы в органах я имела дело с кучей таких, как она. С женщинами, которые настолько самих себя ненавидели, что вымещали злобу на других людях. На собственных детях, чаще всего. Подобные Лорен в подобном месте беспокоили меня меньше всего.

Но теперь я уже не тот человек.

Прошло порядком времени с тех пор, как я еще могла узнать саму себя. Ту Алису, которой я была два года назад, в смысле. Теперь я даже не узнаю́ ту личность, которой была две недели назад.

Теперь я вдруг боюсь абсолютно всех.

— Не пойдешь смотреть телевизор? — спрашивает Маркус.

Я уже приняла лекарства и теперь сижу в главном коридоре, спиной к стене, к которой пристроен пост санитаров. Он ярко освещен, и у меня широченное поле обзора, какое только можно представить в нашем отделении. Мне хорошо видно всех, кто приближается ко мне с разных сторон, и если это кто-то, чей вид мне не нравится, у меня полно времени, чтобы свалить или попросить санитаров включить сигнал тревоги. По правде сказать, мне не так уж охота сидеть перед теликом со всеми остальными, но при этом и возвращаться в свою комнату тоже не хочу. Пока не придется, во всяком случае. Та начинает казаться даже еще более маленькой, чем обычно, словно ночь за ночью уменьшается в размерах, и если по какой-то причине я вдруг впущу за дверь не того человека, деваться мне будет некуда.

— Влом, — говорю я.

— Всегда есть что-то классное в пятничном вечере, согласна?

Не отвечаю, так что Маркус присаживается рядышком со мной.

— Хорошо все прошло сегодня утром, — говорит он. — В смысле, оценка твоего состояния.

Выжидает, но я ничего не отвечаю.

— Ты так не думаешь?

— Наверное. — Смотрю на Ильяса, который только что вышел из столовой и движется в нашу сторону.

— Тебе вообще-то очень повезло, Алиса, — говорит Маркус. — Тебе это сейчас, может, так и не представляется, но всегда гораздо лучше знать, в чем именно твоя проблема. Все эти сложности, с которыми ты сейчас сталкиваешься, явно связаны с ПТСР, так что теперь мы можем должным образом с ними разобраться. С некоторыми пациентами никогда не знаешь… И они не знают. Проходят месяцы, даже годы, и все равно нет никаких объяснений, почему они такие.

Ильяс проходит мимо, даже ни разу не глянув на меня, и сворачивает в мужской коридор — судя по всему, направляясь в свою комнату.

— Что-то еще тебя беспокоит? — спрашивает Маркус. — Помимо провалов в памяти?

Из-за загородки поста выходит Малайка с картонной коробкой в руках. Заносит ее в один из смотровых кабинетов. Коридор совершенно пуст, так что бросаю взгляд на Маркуса.

— Только бессонница, — говорю я.

— Та-ак…

Насколько я могу судить, Маркус особо на это не купился. Он тоже хороший специалист и способен унюхать брехню за милю. Прикидываю, сколько ему можно рассказать. В смысле, в обычной ситуации я бы шиш с маслом стала рассказывать обо всем, что на самом деле происходит, поскольку стоило бы мне только заикнуться о чем-нибудь подобном, они просто пришли бы к выводу, что все мое сумасшествие со старых времен опять заглянуло на огонек, и в итоге вмазали бы мне ударную дозу каких-нибудь новых антипсихотических таблеток. Хотя теперь же они дали мне… четкое объяснение. И похоже, что этот новый диагноз, по поводу которого они столь довольны собой, почти подписал мне пропуск на волю.

Хотя слегка прощупать ситуацию ничуть не повредит.

— А ты вполне уверен насчет ПТСР? — спрашиваю я. — Что именно в этом причина?

Маркус выразительно хмыкает.

— У тебя самый обычный набор симптомов.

— Я знаю, что такое ПТСР, — заверяю я. — Потому-то я и здесь, не забыл?

— Возможно, не в такой серьезной форме, как в прошлый раз, но, как объяснила доктор Бакши…

— Хотя этого недостаточно. Я просто нашла тело. И что с того?

— По-моему, для большинства людей это достаточно травматичное событие. Вдобавок вскоре после смерти Кевина. Давай не будем про это забывать.

— Угу, но я же не большинство людей, так ведь? Я видела гораздо худшие вещи, когда была копом. Множество трупов… взрослых, детей, кого угодно, и ничего из этого не повредило мне память и все остальное. Просто хочу сказать, что подобные ситуации для меня… почти в порядке вещей.

Примерно полминуты Маркус ничего не говорит, запрокинув голову, словно рад получить несколько секунд сравнительной тишины и покоя. Потом поворачивается и смотрит на меня.

— А что это за… «все остальное»?

Малайка выходит из смотровой и идет обратно на пост. Из мужского коридора появляется Ильяс и сворачивает в сторону телевизионной комнаты. Бросает на меня какой-то странный взгляд, проходя мимо, и я наблюдаю за ним, пока он не скрывается из виду.

— По-моему, я в опасности, — говорю я.

— Какого рода опасности?

Семь бед — один ответ…

— Кое-кто желает мне зла. Хочет убить меня. — Вижу вполне очевидный вопрос у него на лице. — Тот же самый человек, который убил Дебби.

— С какой это стати ему тебя убивать, Алиса?

Я не дура, так что знаю, что Маркус вполне может оказаться тем самым человеком, о котором сейчас идет речь. Не думаю, что это что-то особо меняет. В тот или иной момент я думала то же самое про любого человека, с которым успела переговорить с тех пор, как все это произошло, не считая копов и психиатра, которую они привели с собой.

Ну ладно, не про всех. Может, еще не считая Люси.

— Потому что этот человек работал с Дебби, — говорю я. — Та использовала Кевина, чтобы втихаря выносить отсюда наркотики, вот потому-то и убила его, и почему ее саму убили. Тот факт, что мне это известно, превращает меня в мишень.

Кажется немного странным выкладывать все это Маркусу, тем более столь прямо и по-деловому, но не похоже, чтобы он этого не знал, так? Дебби сказала ему в точности то, что я сама сказала ей самой прямо перед тем, как ее убили. И он единственный передал эту информацию детективам Френч и Сондерс.

— Я не чувствую себя в безопасности, — повторяю я. — Когда заперта здесь, как подсадная утка.

Оглядываюсь по сторонам. Теперь из столовой выходят еще несколько людей и расходятся в разные стороны. Пациенты в сопровождении медперсонала. Направляются в свои комнаты — кто ненадолго прилечь перед тем, как смотреть телик, кто на улицу покурить, кто в туалет или к окошку для выдачи лекарств…

Колин о чем-то разговаривает с Тони.

Феми болтает с Донной и Люси.

Клэр увлечена беседой с Лорен — обе вдруг подруги не разлей вода.

— Не думаю, что это особо приятно, — произносит Маркус.

Поворачиваюсь к нему — да уж, довольно странный способ оценить ситуацию… Просто охеренно слабо сказано, учитывая то, что я ему только рассказала!

— Слышать, как ты говоришь о Дебби подобным образом.

— Что?!

— Люди, с которыми я работал, и раньше умирали, — говорит он. — Ты это знаешь. Но не таким вот образом. Никогда таким вот образом.

Маркус смотрит прямо на меня.

— Вчера вечером я ездил к ее сестре, выразить свои соболезнования. Посмотреть, как она справляется. Ее совершенно подкосило то, что произошло с Дебби… всю их семью подкосило. — Он качает головой. — Так что нет: то, что ты говоришь, совершенно неприемлемо. Дебби была моей коллегой, но была также и другом.

— Ну да, а Кевин был моим другом!

— Я в курсе, Алиса, но остается тот факт, что некрасиво подвергать нападкам репутацию человека, когда его уже здесь нет и он не может себя защитить. — Маркус встает, потому что не хочет продолжать этот разговор или же ему надо разобраться с лекарствами. Даже не знаю.

— Ну, она мертва, так что ей сейчас наверняка глубоко насрать! — кричу я ему вслед. — Во всяком случае, она не из тех, кто нуждается в защите.

Вдруг сна ни в одном глазу, и я совершенно не представляю сколько сейчас времени, но вокруг хоть глаз коли, я запуталась во влажных простынях и, что самое главное, я знаю, что в моей комнате кто-то есть.

Хотя знаю, что никого здесь не может быть, поскольку дверь заперта.

Знаю, что не может, потому что иначе я бы услышала, как кто-то входит.

Но я знаю, что есть.

У всего медперсонала есть ключи, так что они могут заглянуть в комнату во время круглосуточного обхода, если надо, но совсем необязательно быть врачом или санитаром, чтобы найти способ разжиться ключом. Кто-то достаточно просто сумел раздобыть и нож, так ведь?

Я же говорила им! Говорила почти всем, но они не слушали!

Лежу совершенно неподвижно и жду, пока глаза не привыкнут к темноте.

Не могу различить даже намека на человеческий силуэт и не слышу ничьего дыхания, кроме своего собственного. Хотя я не слишком-то удивлена, поскольку тот, кто сейчас тут со мной находится, хорошо знает свое дело. Мне даже трудно набрать достаточно слюны, чтобы смочить горло, не говоря уже, чтобы заорать, а даже если бы мне это и удалось, здесь постоянно кто-то из-за чего-нибудь орет, так что вряд ли мне стоит полагаться на то, что кто-то моментально примчится мне на помощь.

Господи, это все будет так просто, потому что у меня нет ничего, чем можно отбиться, и теперь некий голос в моей голове говорит мне: «Кому какое дело? Биться тут все равно особо не за что, так что какой, блин, смысл?»

Я — это не то, за что стоит биться.

Так что расслабляюсь, совсем чуть-чуть, потому что больше особо ничего не могу поделать, и думаю: «Эх ты, тупая мягкотелая корова…» Покорно лежа пластом, словно какая-то Плакса-Вакса, и дожидаясь, пока Тварь не сделает то, ради чего явилась.

Завтракаю в полном одиночестве. Я говорю «завтракаю», хотя не способна съесть ни крошки, хоть мне приплати, но я здесь вместе со всеми остальными, потому что отчаянно стремилась убраться из своей комнаты при первой же возможности и теперь хочу быть там, где могу за всеми присматривать. Видеть, кто вдруг с кем неожиданно скорешился и кто выказывает ко мне антипатию. Настроиться на тон разговоров. Засечь сложившиеся альянсы.

Меня все еще по полной программе колотит, но, что самое главное, я все еще здесь.

Ясен пень…

Если б у меня была паранойя, то я сказала бы, что ночью в моей комнате и впрямь кто-то был и что это было нечто вроде предостережения от человека, которому явно доставляет удовольствие пугать меня до усрачки. Что кто-то отправил мне простое и ясное послание: «Лучше будь наготове, потому что я доберусь до тебя в любое время, какое только захочу».

Это если б у меня была паранойя.

Хотя, по-моему, на самом-то деле это было предупреждение самой себе. Заблаговременное уведомление, что уровень угрозы повысился — типа как правительство иногда поступает с террористами и всем прочим. Мое подсознание, проанализировав все факты и прочитав все скрытые знаки, прикинуло вероятность — полную допустимость даже — некоего опасного для меня исхода и наглядно продемонстрировало мне, что именно может произойти, если я не буду соблюдать осторожность. Предостерегло меня, вполне недвусмысленно, пока у меня еще остается возможность что-то по этому поводу предпринять.

В любом случае основной смысл послания был тем же самым, и я его целиком и полностью усвоила.

Грэм, где бы он сейчас ни был, гордился бы мной, поскольку как только раздача в столовой закрывается и открывается окошко для выдачи лекарств, я уже за пределами столовой и первая в очереди за «таблетками счастья». Принимаю три разные дозы того, что передает и отмечает у себя в журнале Феми — три, потому что, судя по всему, те новые таблетки от Альцгеймера тоже среди них, — и иду искать Малайку.

Даже через десять минут так и не удается ее найти, так что на пути от поста к МПП перехватываю Джорджа и спрашиваю его, где она.

— Малайки сегодня не будет, — сообщает он.

— Правда?

Малайка — мой лучший вариант, как всегда. Придется по-быстрому отыскать кого-нибудь еще.

— У нас и так некомплект, сказать по правде, — добавляет Джордж. — По-моему, Маркус уже на пути сюда, и его вряд ли обрадует перспектива отказаться от субботнего…

— Можешь проводить меня на улицу?

Джордж закатывает глаза.

— Что, никак без утренней затяжечки, детка?

— Ну да, хотя… мне просто нужно на свежий воздух.

— Ну что ж, придется тебе дать мне десять минут. Мне тут надо кое-что закончить, после чего я твой. Но только одна сигаретка, договорились?

— Ты суперский! — говорю я.

Джордж идет дальше в сторону МПП, а я ныряю в свою комнату за табачком. Только туда и сразу обратно, как можно быстрее, но все равно убеждаюсь, что дверь заперта, пока я там. Выйдя, опять поворачиваю ключ, поскольку меньше всего мне сейчас надо обнаружить, что кто-то поджидает меня там, когда я вернусь, а потом спешу к тамбуру дожидаться Джорджа.

Едва только подхожу туда, как подгребает Тони со своим чемоданом. Присаживается рядом со мной.

— Они приедут рано… утром прилетели из Детройта. — Он ухмыляется и похлопывает по чемодану. — Так что я собрал вещички, едва только встал.

— Я видела Тварь этой ночью, — говорю ему.

— Где?

— У себя в комнате. Ну… не то чтобы видела, но видела то, на что это было бы похоже, как если бы Тварь была там. Очертания и все такое.

— Со мной это постоянно происходит. — Тони укладывает чемодан на колени, прижимает его к груди и шепчет: — Вот на что я очень надеюсь… это что когда я уйду отсюда, Тварь останется здесь.

— А я-то думала, она постоянно за тобой таскается.

— Ну да, до сих пор. Но я тут подумал… может, ей уже надоело превращаться в разные вещи, или она перестала злиться на меня? В смысле, она давно уже могла запросто убить меня, если б действительно хотела… — Он смотрит на меня. — Может, твоя тоже отстанет.

— Я все равно не оставлю ей ни шанса, — заверяю я.

Почему я постоянно говорю «она»? Да, я знаю, что моя Тварь ходит где-то тут рядом на двух ногах, но вот какого эта Тварь пола — это еще вопрос. Правильнее было бы говорить «он или она», но, наверное, в голове до сих пор прочно застряла Дебби.

Тони протягивает мне руку и говорит: «Удачи, Лис», словно мы больше никогда не увидимся. Я знаю, что никуда он отсюда не денется, но все равно пожимаю ему руку.

— Пока-пока, Тони!

Хотя, если припомнить все эти ножевые раны на Дебби Макклур, этот «он или она» — определенно «оно».

Когда из-за угла неспешно выныривает Джордж, я быстро вскакиваю на ноги, готовая к выходу. Он комически прибавляет ходу, и, когда оказывается рядом, делает вид, будто запыхался. Ключи уже у него в руке.

— Фух! — Джордж смотрит на Тони и качает головой, а потом изображает, будто пыхает сигаретой. — Ох уж эти никотинозависимые, точно?

До того, как поступить сюда, я никогда не курила самокрутки. Да и вообще особо ничего не курила, раз уж на то пошло. Я была одним из тех раздражающих истинных курильщиков «балующихся», которые где-нибудь в гостях или кабаке просто стреляют сигареты у других людей, но теперь я до кончиков пальцев тот самый «никотинозависимый», про которых говорил Джордж, и это всегда самокрутки, потому что так дешевле и это то, что курят здесь все остальные. Я давно уже могу скрутить сигаретку с завязанными глазами и одной рукой, но вы бы никогда не догадались. Только не сейчас, видя, как я рассыпаю табак и рву уже вторую бумажку для завертки, тщетно пытаясь унять дрожь в руках.

— Дай мне, — говорит Джордж.

— Не знала, что ты куришь, — удивляюсь я.

— Не курю, но думаю, что у меня получится нечто получше, чем то свиное ухо, которое ты сама скрутила…

Передаю ему пакетик с табаком и бумажки и поднимаю лицо к солнцу, пока он не отдает мне готовую сигаретку.

— Спасибо.

Джордж дает мне прикурить, и сам выступив из тени.

— Эти новые лекарства действуют довольно быстро, — говорит он. — Скоро они уладят твои проблемы с памятью.

— Надеюсь, — говорю я.

— Эти вот твои «срывы»… — Джордж смотрит на меня. — Это и все, что они собой представляют, верно, детка?

Пытаюсь решить, сказать ли ему правду, как вдруг вспоминаю слова Боба, сказанные мне в четверг, и прихожу к выводу, что будет гораздо полезнее вместо этого расспросить Джорджа о его сваре с Дебби. Уже начинаю понемногу подбираться к этой теме, когда вдруг замечаю какого-то мужика, который быстро идет по спуску от главного входа в нашу сторону.

Умолкаю и всматриваюсь.

— Что такое? — спрашивает Джордж, поворачиваясь, чтобы тоже посмотреть туда.

— Кто это?

Это явно не врач, поскольку он уже достаточно близко, и я вижу, что на нем нет хлопающего по груди бейджика на шнурке; но это и не посетитель. Все, кто навещает тут больных, ведут себя… как-то робко и неуверенно. Причем неважно, первый раз они тут появились или же народ опытный — никто из них никогда не ступит ногой в корпус «Шеклтон» без некоторой опаски, или, что чаще, без откровенной неохоты. Да, веселого тут мало — вот и все, что я могу сказать.

Вы определенно не будете двигаться туда… столь целеустремленно, словно это что-то, чего вы с нетерпением ждете. Не так, как этот мужик чешет по спуску, уже в нескольких секундах хода от нас, словно ему тут дом родной.

— Да кто же это?

— Понятия не имею, — говорит Джордж.

— А можешь подойти и спросить?

Джордж смотрит на меня так, будто я уже начинаю наглеть и с него уже хватит.

— Ну пожалуйста…

Он что-то бормочет себе под нос, потом вздыхает и начинает плестись вверх по склону.

Я все еще наблюдаю за загадочным мужиком, потому что есть в нем что-то слишком уж вольное и уверенное. Образ, который мне хорошо знаком. Так что едва только Джордж отходит на достаточное число шагов в его сторону — просто на достаточное число шагов от меня, как я немедленно разворачиваюсь.

И бегу.

На мне кроссовки, и бегу я быстро. А Джордж — нет, и малый он грузный, так что когда я оборачиваюсь посмотреть на него, он уже как минимум в пятидесяти ярдах позади. Размахивает руками и что-то орет.

А я все бегу… мимо гудящих генераторов и переполненных мусорных контейнеров, потом через автомобильную парковку, а потом все под горку в сторону боковых ворот. Навстречу мне идут двое, но быстро расступаются, уступая мне дорогу. У обоих вид немного встревоженный, и быстрый взгляд подсказывает мне, что они из больничного персонала, который в курсе, что когда кто-то улепетывает во весь дух со стороны корпуса «Шеклтон», ничего хорошего не жди.

Бегу… и словно наяву вижу, как лицо моего отца просветляется, когда я огибаю последний поворот, и он подпрыгивает на месте, понукая меня не сбавлять темпа, а потом, пусть даже я и вымотана до предела, нахожу в себе силы для заключительного рывка и несусь к финишной линии, где двое других родителей уже держат натянутую ленточку.

Наклоняюсь в последний момент на бегу, как и положено…

…прорываюсь в ворота и тут же останавливаюсь. Перегибаюсь пополам, отдуваясь, на тихой дороге, которую совершенно не узнаю́, так что верчу головой в обе стороны, но все равно совершенно не представляю, куда теперь двинуться. Давненько я так быстро не бегала, и кажется, что меня вот-вот стошнит, но я знаю, что надо бежать дальше, куда — без разницы, прежде чем Джордж меня не догнал.

Влево или вправо? Блин… Мне нужно выбрать направление, но не могу, потому что понятия не имею, какова моя конечная цель.

Просто… прочь, подальше отсюда.

«Да черт побери, Лис…»

Мы с Джонно в «Греггсе»[104], время обеденное. Ни в чем себе не отказываем. Какая-то тетка в очереди укоризненно цокает языком, а Джонно начинает психовать, потому что я никак не могу сделать выбор между пирожком с мясом и хот-догом.

«Просто выбери уже что-то одно», — говорит Джонно.

Так я и поступаю.

Вообще-то не хочу, чтобы кто-то подумал, будто я спланировала все это заранее, когда просила Джорджа вывести меня покурить. Клянусь, я просто хотела свалить из отделения хотя бы на несколько минут и немного привести мысли в порядок. И лишь когда увидела того подозрительного мужика, поняла, что надо бежать. Это не то чтобы я вдруг пожалела, что не стала завтракать, и мне отчаянно захотелось чайку с тостом, которые сейчас прямо передо мной на столе.

Это кафе было первым местом, в которое я зашла, вот и все. Я больше не могла бежать дальше, и мне хотелось оказаться среди людей.

Среди нормальных людей.

Здесь была довольно порядочная толпа, когда я только вошла. Толпа никуда не девалась, но теперь все они едят — вот, полагаю, почему женщина за прилавком смогла на несколько минуток отвлечься. Во всяком случае, именно так я думала, когда она плавно обогнула прилавок, подошла и присела за мой столик.

Эта тетка была вполне приветлива десять минут назад, когда я делала заказ, и что бы там со мной еще ни происходило, по-моему, я всегда достаточно хорошо разбиралась в людях. Так что, когда наконец набираюсь смелости посмотреть ей прямо в глаза, то говорю:

— Мне правда жаль, но я не могу за это расплатиться.

— Я это предполагала, — отзывается она.

— В смысле, могу… но сейчас у меня с собой совсем нет денег.

— Это всего лишь кружка чая и кусочек тоста, — говорит она. — Думаю, я не обеднею.

Женщина несколько секунд смотрит, как я ем, а потом поворачивается помахать кому-то из уходящих посетителей. Похоже, все ее прекрасно знают, так что это заведение явно находится здесь уже довольно давно, и я гадаю, управляется ли она тут в одиночку. Больше никаких работников не видать, хотя наверняка есть кто-то еще в кухне — возится со всем этим беконом, сосисками и прочим. На пальце у нее обручальное кольцо… так что, может, супруг? Пробую составить мнение о ее раскладах, составить мнение о ней самой. Думаю, я до сих пор на это способна. Я по-прежнему пытаюсь проделывать это со всеми новенькими в отделении, точно так же, как поступала до того, как все стало разваливаться на части, — с коллегами-копами, ну и, само собой, с подозреваемыми.

Отхлебываю чая и откусываю еще кусочек вязкого тоста. Украдкой поглядываю на нее. Я больше не испугана, уже отдышалась и вдруг начинаю получать удовольствие, когда ее схематичный образ у меня в голове понемногу начинает обретать плоть и кровь.

Ей по меньшей мере лет шестьдесят, но она красит волосы под очень светлую блондинку, словно ей не плевать, как ее воспринимают окружающие. Или, может, она делает это по прямо противоположной причине. Так или иначе, это классно. Выговор у нее местный, так что я размышляю, уж не открыла ли она это заведение в районе, в котором выросла[105]. Или, может, эта забегаловка существовала тут испокон веку, типа семейного бизнеса, и эта женщина получила ее по наследству от родителей… Интересно, думаю я, то ли это, о чем она мечтала, то ли, что воображала себе, когда была моложе?

Перебираю в голове несколько вариантов, пытаясь угадать ее имя, когда женщина избавляет меня от хлопот.

— Кстати, меня зовут Сильвия, — говорит она.

В жизни не подумала бы. Я уже склонялась к Веронике или Мэдж.

— Алиса… — представляюсь в ответ.

— Так что за история с тобой приключилась, Алиса?

Смотрю на нее, и эта тетка сидит передо мной с таким видом, будто попросту спросила, сколько сейчас времени. Она хочет сказать, что знает: у меня и вправду есть что рассказать (хотя у кого нет?), так что остаток тоста так и остается недоеденным, а чай остывает, когда я начинаю ей все выкладывать. От и до, без утайки. Когда я заканчиваю, вид у нее совсем не такой, будто она уже жалеет, что спросила, но, может, у нее просто по природе доброе лицо.

Сильвия показывает подбородком на дверь.

— Это вон там, чуть дальше по дороге?

— В Хендонской районной больнице.

— Ясно. — Она встает и идет к высокому холодильнику, стоящему у стены, возвращается с банкой колы и опять садится. — У меня была кузина, которая прошла через то же самое, что и ты. Правда, это было давным-давно. Хотя тогда это так не называли. Не давали этому четкого определения. Все в семье просто говорили, что она «страдает от нервов». Понимаешь?

— Она сейчас в порядке?

Сильвия качает головой.

— Ее, считай, с нами больше нет, прости господи… Совсем уже не от мира сего, если хочешь знать мое мнение. — Она открывает банку. — Хотя страдает от этого не меньше. — Смотрит на меня. — Я вижу это, лапушка.

Не знаю, что на это сказать, так что просто опускаю взгляд на поцарапанную красную клеенку.

— Не могу даже представить, на что это похоже…

Наконец поднимаю взгляд и клянусь: она действительно хочет это знать. Входит какой-то пожилой дядька, и Сильвия спрашивает у него, будет ли он как обычно. Когда дядька отвечает, что да, просит его присесть и говорит, что займется им через пять минут.

Потом опять поворачивается ко мне.

— Может прозвучать немного по-дурацки, но бо́льшую часть времени это просто… раздражение, — говорю я. — Прямо-таки жутко раздражает, когда люди тебе не верят.

— Понимаю, каково это… — произносит она. — Но большинство людей просто не знают, как реагировать на такие вещи, верно? Не уверена, что я и сама-то знаю, сказать по правде… Предположим, ты говоришь кому-то, что ты… ну не знаю: получаешь послания от Бога через рисунок на твоих обоях. Я не имею в виду, что именно ты говоришь нечто такое, лапочка… но как прикажешь людям на такое реагировать? Вряд ли «ну вот и славненько», потому что такое лишь… укрепляет все это, не находишь?

— Угу. Но при этом это почти то же самое, как если бы я сказала кому-нибудь, что меня зовут Алиса, а мне бы ответили, что ни фига.

Сильвия медленно кивает.

— Пожалуй… Вполне могу тебя понять.

— Вот насколько ты во всем этом уверен. Ты не просто думаешь, что это так, — ты знаешь это!

Она опять кивает.

— Поняла, лапочка.

— Так что это все равно как все говорят, что ты дура, и обзывают тебя вруньей.

— Или говорят, что ты сошла с ума.

Я смеюсь, и это классно.

— Верно. Но если вы и впрямь слегка повредились умом, то не думаете, что это так. — Теперь уже я показываю подбородком на улицу. — Никто там не считает себя сумасшедшим. Ни чуточки. Да, может, они и выбились из колеи по какой-то причине, но…

— Абсолютно все то и дело вылетают из колеи, — перебивает Сильвия.

— Знаю.

— А кой толк вообще от этой чертовой колеи? Просто чтобы постоянно ехать в одну и ту же сторону и помирать со скуки?

— Нет…

Она явно пытается поднять мне настроение, так что я не говорю ей, что сейчас все бы отдала, только чтоб опять вернуться в эту тоскливую колею. Оказаться лицом к движению. Двигаться вперед…

— Ну, а что ты? — спрашивает Сильвия.

— А что я?

— Да плюнь ты на всю эту публику через дорогу! Как ты сама себя чувствуешь? Сейчас, прямо сию минуту.

Смотрю на нее, и это вынуждает меня подумать про маму, так что не могу удержаться от слез.

— Ну, ну, ну… — Она одну за другой достает из металлического держателя салфетки и передает мне. С хныканьем бубню в них:

— Я в такой беде!

Сильвия уверяет меня, что все будет хорошо, и кладет мне ладонь на руку. Ладонь у нее более теплая и мягкая, чем я ожидала. Не знаю, не забыла ли она про того пожилого дядьку и его «как обычно», но после этого мы еще некоторое время сидим, не произнося ни слова, пока Сильвия прихлебывает свою колу и то и дело повторяет: «Ш-ш, ш-ш, ну тише, тише…»

И на несколько минут все приходит в норму. Я забываю про Кевина, Дебби и про того, кто за мной охотится. Забываю про Джонно и про все эту кровь, которая изливалась из него, потому что женщина, с которой я сижу, — спокойная и добрая. Потому что она ничего от меня не хочет и не думает чего-то там плохого, и что самое замечательное — я знаю, что она не осуждает меня.

И тут все и заканчивается, поскольку я вижу за окном Джорджа и рысящего вслед за ним полисмена. Джордж бросает взгляд внутрь, и через несколько секунд оба уже в дверях.

— О! — произносит Сильвия.

Секунду-другую, пока все тут оборачиваются посмотреть, что происходит, я гадаю, уж не она ли их и вызвала. Могла ли Сильвия это сделать, когда я на что-то отвлеклась или когда отходила к холодильнику? Может, она дала сигнал кому-то в кухне?

Джордж подходит к нашему столику, и пусть даже вид у него не сердитый, я уверена, что он зол.

Говорит:

— Ну пошли, Алиса.

Сильвия встает, и я следую ее примеру.

Тут я решаю, что Сильвия наверняка никого не вызывала, поскольку когда полисмен — который выглядит лет на шестнадцать, — решительно берет меня за руку, она качает головой и произносит:

— Ни к чему, сынок.

Я обещаю ей, что обязательно вернусь и расплачусь за тост, а она кричит мне вслед, когда меня ведут к дверям:

— В следующий раз получишь нормальный человеческий завтрак! Береги себя… хорошо, лапушка?

— Искренне сочувствую, что тебе пришлось выйти в субботу.

— Не вышел бы, если б не ты, — отвечает Маркус.

— Ах да, — говорю я. — Просто Малайка…

— Хотя неплохо потрудился.

Мы сидим совсем близко друг от друга в одной из смотровых. Здесь тепло, пованивает хлоркой и блевотиной, и я вспоминаю, как мы оба сидели в этом самом месте почти неделю назад. Тогда это Маркус нуждался в утешении — сбивчиво лепетал, как потрясен и как не может поверить в то, что случилось прямо на противоположном конце коридора с женщиной, чье тело еще не успело остыть.

У обоих нас была кровь на руках.

Я говорю «в утешении», но навскидку — учитывая весь этот побег и то, что меня привели обратно при помощи полиции, — это наверняка не главная забота Маркуса в данный конкретный момент. Помимо физического нападения на кого-нибудь, побег отсюда — это самый серьезный проступок, что касается поведения пациентов. Я знаю, что обязательно будут какие-то последствия, но особо не парюсь и не жду чего-то, что вы сочли бы серьезной взбучкой. Я ведь не взяла никого в заложники, не перелезла через стену в Белмарше[106] или типа того.

К чести Маркуса и всех остальных, даже когда тебя здесь отчитывают, то делают это достаточно мягко.

— Ну и почему ты вдруг вздумала удариться в бега, Алиса?

— Сам знаешь почему.

Он ничего не отвечает, словно забыл или, может, не считает это таким уж оправданием. Так или иначе, это раздражает.

— Из-за того, о чем я тебе вчера рассказывала.

Маркус кивает.

— В смысле, ты не чувствуешь себя здесь в безопасности?

— А я действительно не в безопасности, — говорю я.

— Понятно, — говорит он. — Джордж говорит, что ты кого-то увидела. На улице.

— Угу. Вид у него был очень подозрительный, и при том, как сейчас все складывается, я решила не рисковать.

— И сбежала.

— Я бы обязательно вернулась. — Вижу, что этот его детектор на брехню включен на полную мощность. — Ладно, вряд ли… По крайней мере, не сразу.

— И куда бы ты пошла?

— Я так далеко не загадывала.

Будь у меня шанс выйти из этого кафе по собственной воле, то, честно говоря, даже не знаю, куда бы я направилась. Наверняка в итоге позвонила бы Бэнкси — может, спросила бы, нельзя ли завалиться к нему. Хотя, если как следует подумать, то он и сам мог запросто сделать тот телефонный звонок, в котором я подозревала ту женщину в кафе, и я не держала бы на него зла.

— Это было классно, — говорю я. — Просто чутка поболталась бы подальше от больницы.

— Алиса, послушай меня. — Маркус откладывает свой планшет с заметками для объяснительной, которую ему придется писать по поводу «происшествия». — Если ты продолжишь принимать лекарства и постараешься сохранять спокойствие, чтобы мы могли помочь тебе… то скоро сможешь оказаться за пределами больницы на гораздо более долгий срок, чем «чутка». Ты сможешь пойти домой.

— Не уверена теперь, что это произойдет, — говорю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну не знаю… так, кое-что пришло в голову. Не хочу сказать, что этого мне так уж хочется, но не думаю, что могу уже особо на что-то повлиять. — Я уже размышляла об этом на всем своем пути обратно из кафе, и теперь в этом практически уверена. Нечто страшное становится все ближе, и я не могу остановить его, потому что вообще-то не уверена, что в принципе стоит это делать. — После того, как убили Кевина, а я начала рыть землю носом, чтобы выяснить, кто это сделал…

Вижу, как его лицо мрачнеет. Он не хочет опять слышать, как я дурно отзываюсь о его «коллеге и друге». Так что я этого не делаю.

— …То я как будто запустила некий процесс, понимаешь? Столкнула снежный ком с горы. Я не достигну ничего, пока он во что-нибудь не врежется, и пусть даже я не в восторге от того, что приближается, все выглядит так, будто мне надо, чтобы это произошло.

Делаю передышку на несколько секунд, а потом смотрю на него.

— Ты понимаешь, о чем я?

Маркус опять подхватывает свой планшет.

Похоже, что нет.

— Я уже говорил с доктором Бакши, — говорит он. — Разумеется, происшедшее ее ничуть не обрадовало, но она согласна со мной в том, что, по всей вероятности, это был просто очередной… срыв. Подобная паника — это часть все того же ПТСР, и если ты продолжишь принимать свои новые лекарства, то в обозримый срок мы обязательно увидим некоторое улучшение.

Маркус опускает взгляд, опять что-то чиркает в блокноте.

— Разумеется, ни о каких прогулках за пределами отделения не может быть и речи — по крайней мере, на настоящий момент. — Он улыбается, пытаясь несколько разрядить обстановку. — Джордж говорит, что ты реально быстро бегаешь…

Улыбаюсь в ответ. Ну да, быстро. Мастерство не пропьешь.

— И на следующие несколько дней мы опять помещаем тебя под наблюдение в пределах поля зрения.

Что ж, ППЗ — это вполне справедливо, и это как раз то, чего я и ожидала. В смысле, это же больница… ну что еще они могут мне сделать? Заставят стирать свою собственную пижаму? Запретят играть в «Скрэббл»?

— Да, кстати, — говорю я. — Что касается того сотрудника отделения, который будет за мной надзирать: есть ли у меня возможность выбора? — Даже задавая этот вопрос, все пытаюсь решить, кому из санитаров я больше всего доверяю. Или кому меньше всего.

— Боюсь, что это невозможно, — отвечает Маркус. — Это не было бы возможно даже при нормальных обстоятельствах, а ты вроде в курсе, что на данный момент наша основная проблема — недокомплект персонала.

— А если Малайка вдруг опять выйдет? — Если б Маркус согласился, я с ходу застолбила бы именно ее.

— Ну не знаю, — говорит он. — К сожалению, в данный момент она не берет трубку.

В голове у меня начинают звучать совсем крошечные тревожные звоночки, но их заглушает дребезжание тележки из коридора, когда Маркус наконец встает.

— Помни, что я тебе сказал, Алиса!

Иду к двери, но несколько секунд стою перед ней, делая глубокие вдохи, как учили, прежде чем открыть. Потому что сейчас мне это надо и потому что теперь так все и будет. Мне это ненавистно, поскольку там за дверью вроде бы мои друзья, но я перепугана до смерти перспективой шагнуть в коридор и приветствовать любого представителя нашей психованной шайки, на которого натолкнусь первым.

— Ты много чего сказал.

Сижу, забившись в угол музыкальной комнаты с наушниками в ушах и выражением «не беспокоить» на лице, и, к счастью, народ тут особо не шарится. Забредает Мистер Пазл, но лишь без толку болтается тут несколько минут, делая вид, будто не смотрит на меня, а потом выметается обратно. Лю-Косячок замечает меня через окошко и врывается в дверь, словно мы не виделись несколько недель. На секунду это выглядит так, словно она готова преодолеть свою фобию и действительно обнять меня. Как бы классно это ни было, говорю ей, что я малость не в настроении, и спрашиваю ее, не против ли она где-нибудь погулять и дать мне немного жизненного пространства. «Не парься, детка, не парься!» — отвечает Люси, но заставляет меня пообещать, что мы обязательно повидаемся позже, потому что, видите ли, ей реально нужно пообщаться со мной.

Смотрю, как Лю-Косячок упархивает прочь, и думаю: «Не ты одна, подруга, хочешь со мной реально пообщаться…»

Какое-то время таращусь в свой телефон, а потом вдруг неожиданно для себя кидаю эсэмэску Софи: Дарова кагдила?

Она не отвечает с ходу, как поступает обычно, так что сижу и гадаю, где она и чем занимается чудесным субботним деньком. У себя в квартире, наверное, смотрит один из тех старинных черно-белых фильмов, по которым просто с ума сходит, или делает генеральную уборку, которую обожает почти так же, или поехала купить какую-нибудь неоправданно дорогую тряпку в «Кэмден маркет»[107]. А может, сидит в пабе. Демонстративно не глядя на других посетителей, словно это инопланетяне, грузит своих друзей попытками расхваливать чуднýю музыку, которую постоянно слушает. Или лежит в постели со своим бойфрендом, а не таращится в окно на огоньки, которые помигивают в глубине сада. Не говорит ему, что знает, что он «во все это вписан», пока он похлопывает по матрасу рядом с собой и просит ее не быть такой дурой.

Телефон звякает.

Где-то с минуту ничего не происходит. Думаю, что все, но телефон опять коротко звякает.

Она прекрасно знает, что приключилось с Энди, так что не могу понять, что означает эмодзи с винной бутылкой — шутка это или нет. Хотя по-любому классно.

Полагаю, было глупо рассчитывать, что Софи хоть как-то поднимет мне настроение. Ей почти всегда это удается, словно у нее дар к этому, но я чувствую лишь досаду, пока в башке не срабатывает какой-то переключатель — и я вдруг в бешенстве. Потому что все это совершенно несправедливо, а в том, что сейчас происходит, нет моей вины, и теперь я сама лихорадочно прокручиваю список эмодзи.

Отправляю сообщение и сразу же чувствую угрызения совести, так что быстренько закидываю вдогонку улыбающуюся рожицу, но ущерб уже причинен.

«Софи моб.»: ЧЗХ Лис??

Откидываюсь на стуле, и тут вспоминаю, что именно забыла, и теперь чувствую себя просто ужасно — потому что так и не написала «прости», как намеревалась. Именно ради этого я изначально и написала ей, поскольку уже давно должна была ей это сказать. Поднимаю взгляд на камеру видеонаблюдения в углу и с широченной улыбкой машу в объектив. Понятия не имею, кто видит меня на экране или оценят ли там мое веселье, но это не особо важно.

«Я не достигну ничего, пока он во что-нибудь не врежется…»

Ущерб уже причинен.

Целую вечность назад, сразу после того, как убили Кевина, но перед тем, как все вокруг погрузилось во мрак, я вошла в эту комнату и была встречена как какой-то герой-победитель или типа того — потому что раздобыла немного «травы» и была за этим застукана. Хотя сегодня я не хочу сидеть и любезничать со всей этой компашкой. Не хочу делать вид, будто все пучком, и слушать, как они говорят обо мне, — но то, чего я хочу, похоже, больше уже не принимается во внимание. Мне в этом смысле не предоставлено никакого выбора. Как только я оказываюсь в столовой, Люси вскакивает с места, и меня чуть ли не силой волокут присесть и поесть вместе со всеми остальными — только лишь потому, что я пыталась сбежать и через пару часов была опять препровождена обратно прыщавым юнцом в мундире полицейского констебля.

Господи, они хотят знать абсолютно всё… Что я делала и каково это было. Хотят, чтобы я возродила каждую секунду этого своего великого приключения. Можно подумать, блин, что я выбралась из какого-нибудь Кольдица[108] через собственноручно выкопанный туннель.

— Ты подралась с ними? — интересуется Боб.

Отвечаю ему, что в этом не было особого смысла.

— И даже хоть немножко не посопротивлялась?!

Ильяс явно возмущен, будто я каким-то образом оскорбила его в лучших чувствах. Словно опорочила высокое звание буйного больного из отделения «Флит».

— Тебе надо было как следует пнуть этого коппера в яйца, — говорит он. — Врезать ему по морде пару раз, по крайней мере. Тебе за это все равно ничего не было бы, потому что это больница, согласны?

— Особенная больница, — уточняет Донна.

— Потому что мы сами особенные, — вставляет Боб.

Ильяс несколько раз кивает.

— Ну да, конечно, что бы они тебе сделали?

— Они могли запретить мне играть в «Скрэббл», — говорю я.

Тони чуть не лопается от смеха: «Хр-хр-хр!», и Ильяс через пару секунд тоже смеется. Даже Лорен вроде находит это забавным, и я жалею, что нахожусь не в том расположении духа, чтобы как следует насладиться этим моментом.

— Джордж говорит, что ты была в каком-то кафе. — Лорен выжидает, тыча вилкой в жареную картошку.

— Джордж сказал? — Мне не слишком-то нравится мысль, что Джордж успел что-то кому-то рассказать. — А что еще он говорил?

— Что ты ела тост. — Она чувствует мою неловкость и тут же набрасывается на нее, как собака на кость. — Это что, большой секрет? Еще один?

— А какой другой? — тут же спрашивает Люси.

Делаю вид, будто не слышу последнее замечание Лорен и что вообще все это не более чем дружеские подначки.

— А он не сказал тебе, с чем был этот тост?

— Как будто мне не насрать… — Лорен вдруг приходит в бешенство, ни с того ни с сего. — С собачьим дерьмом?

Если вас интересует мое мнение, то в этих стенах вообще не принято помалкивать в тряпочку. Людей тут хлебом не корми, а дай только перемыть кому-нибудь косточки и выложить что-нибудь про себя, включая и самые пикантные подробности, и мне не стоит забывать, что когда я еще пыталась раскрыть то первое убийство, как раз я этим в основном и занималась. Правда, теперь любые разговоры делают меня напряженной и дерганой. Те, в которых я участвую, или те, которые случайно слышу вокруг, а особенно такие, когда меня нет рядом, но я чертовски хорошо знаю, что они имеют место. Шепотки, понимающие взгляды и двусмысленность. «Почему ты вдруг вздумала удариться в бега?» — спросил у меня Маркус. Теперь я задаю себе вопрос, почему так и не бежала дальше без остановки. Моя б воля, всех бы тут прямо сейчас немедля заткнули — пусть глотают свои пилюли, складывают головоломки и жрут котлеты с картошкой, держа пасть на замке!

Вон как тот же Шон.

Шон. Пусть даже у него было больше причин желать смерти Дебби, чем у любого из остальных, как раз ему-то я на самом деле доверяю. Ну да, я рассматривала его в качестве подозреваемого — но так, типа, всего на пять секунд. Шон не обидит и мухи.

Люси продолжает что-то говорить, но я не вслушиваюсь. Наблюдаю за Колином, «добровольцем», который сидит за дальним столиком на пару с Клэр. Интересно, что за срочная тема вдруг нашлась у этих двоих для разговора?

— Лис?

Я всего лишь звено в общей цепи. Это насчет наблюдения. Я наблюдаю за ними, пока Миа не садится за свободный столик и не начинает наблюдать за мной, а за всеми нами наблюдает видеокамера в углу. Я до сегодняшнего дня над этим вопросом особо не задумывалась, но теперь вдруг понимаю, почему бедный старина Грэм проявлял к нему столь острый интерес. Почему заляпывал объективы камер картофельным пюре и бился башкой об стену.

Полагаю, есть кое-какая разница, поскольку на самом-то деле меня беспокоит лишь один человек, тогда как Грэм не любил, когда за ним наблюдал кто угодно. Беда в том, что этот человек и мог оказаться кем угодно.

— Алиса?

Смотрю на Люси, которая пристально смотрит на меня и говорит:

— Ты витаешь где-то в облаках, детка.

— Припоминает сладкий вкус свободы, — предполагает Тони.

— На вкус это как тот тост с говном, судя по всему, — вставляет Лорен.

Боб тычет в воздух кулаком и орет: «Свобода!», словно Мел Гибсон из «Храброго сердца»[109]. Донна и Люси следуют его примеру, а Лорен затягивает какую-то старую песню Джорджа Майкла.

Не свободы, думаю я. Безопасности. И тут мне вдруг приходит в голову, что та неизвестная личность — мой «кто-то», моя «Тварь» — должна тоже просто-таки лопаться от радости по причине моего возвращения, хотя наверняка пребывала в полном восторге и от того, что я ударилась в бега, для начала. Припоминаю свои ощущения в собственной комнате прошлой ночью. Я совершенно уверена, что тот, кто убил Дебби и теперь хочет убить меня, просто тащится от того, что напугал меня настолько, что я попыталась сбежать.

Так что, может, меня и вернули — аккурат туда, куда эта личность и хочет, — но черт меня подери, если я собираюсь показывать ей, что боюсь!

— Вообще-то это было неплохо, — говорю я. — Немного побыть на свежем воздухе.

— А как именно это было неплохо? — уточняет Донна.

Она вроде отчаянно хочет узнать, каково это — вдруг оказаться на свежем воздухе, и, по-моему, просто с ума сойти, насколько быстро тут люди усваивают здешние порядки. Большинство из них определены сюда на срок не более двадцати восьми суток, но изъясняются они, как приговоренные к пожизненному заключению. Словно сходить в кафе или на работу, или даже просто немного прогуляться во дворе в нормальной человеческой одежде — это то, о чем можно только мечтать.

— Да, давай рассказывай, — требует Лорен.

Тут я вспоминаю, что для большинства из них это уже сто тысяча первый раз в этом месте или каком-то подобном. Что они провели больше времени в этих выцветших бледно-голубых пижамах, чем в своих собственных.

И впрямь как на пожизненном…

— Ну, просто провела некоторое время в компании нормальных людей. Знаете, когда разговариваешь с кем-то и не думаешь, что твой собеседник может в любую секунду снять штаны. — Головой показываю на Ильяса.

Тот ухмыляется и гордо козыряет.

— Или просто беседуешь с тем, кто способен при этом устоять на месте.

Донна краснеет.

— С тем, кто не поет все время и не вспоминает всех женщин, которых трахнул. — Обвожу взглядом соседний столик. — С тем, кто не готов разразиться слезами, услышав нехорошее слово, и кто способен спокойно закончить головоломку, когда, блин, в пределах сотни ярдов появляется кто-то еще.

Я знаю, что все они улыбаются.

— Ну, понимаете — с нормальными людьми.

Люси ухмыляется и поднимает свой бумажный стаканчик, словно предлагая тост.

Касаюсь его своим стаканчиком.

— Хотя не поймите меня неправильно, я жутко по всем вам скучала.

Вполне предсказуемые приветственные крики и стоны. Ильяс произносит: «Блин!», а Лорен бросает в меня хлебной корочкой.

— Верно, я знаю, что это звучит смешно, но и вправду скучала. Послушайте, я все равно так или иначе вернулась бы… я была просто счастлива вернуться. Во всяком случае, сейчас я чувствую себя более счастливой, чем перед тем, как поступила сюда. Я знаю, что посещение этого места никогда не стояло ни у кого в списке первоочередных дел и все такое, но все-таки тут не так уж плохо, так ведь?

— Тут просто ужасно, — говорит Боб. — Если ты не думаешь, что тут ужасно, то наверняка заслуживаешь торчать здесь.

— Хорошо. Иногда так и есть… но самая прелесть отделения «Флит» в том, что в девяти случаях из десяти тут всегда что-нибудь происходит. Да, атмосфера тут малость странноватая бо́льшую часть времени, но вы не можете не признать, что жизнь здесь не стоит на месте. Всегда есть на что посмотреть, о чем поговорить и во что вписаться. — Показываю головой на окна. — Мы все думаем, что вон там все живут полной жизнью, вольны сами распоряжаться собственным временем, но правда в том, что бо́льшая часть этого времени проходит довольно уныло и пресно.

«А кой толк вообще от этой чертовой колеи?»

— Ну, так только не здесь. Это место какое угодно, но только не… скучное.

— Лично мне уж скучно, — заявляет Лорен. — Слушать все это.

— Я просто хочу сказать, что как раз по этой причине была не против вернуться. Потому что здесь должно кое-что произойти. — Обвожу взглядом всех сидящих за нашим столиком, а потом поднимаю глаза к камере, чтобы жестко глянуть в объектив. — И что бы это ни было, я к этому готова.

Откидываюсь на стуле.

— Ладно, спасибо за внимание, дамы и господа…

Тони улыбается мне и подмигивает, а Люси и Донна вдохновенно кивают. Ильяс натурально аплодирует, и я хочу расцеловать его за это.

Ножки стула Лорен противно скрипят по полу, когда она отодвигается вместе с ним из-за стола и встает.

— Ладно, хватит уже хиханек да хаханек на сегодня… Пойду заглочу таблеточек, а потом будут «Тупые знаменитости», «Катастрофа» и «Мальчики миссис Браун».

Это объявление вечерней программы телепросмотра, тщательно составленной самой Лорен, производит эффект выстрела из стартового пистолета — если б и впрямь существовала спортивная дисциплина, предусматривающая вставание со стула, плюханье на него опять, толкотню в дверях и, в случае с Ильясом, подгребание оставшихся после всех объедков.

Тоже неспешно вываливаюсь в коридор.

Маркус с Джорджем о чем-то беседуют возле ординаторской. Маркус перехватывает мой взгляд и кивает.

Улыбаюсь ему и занимаю место в очереди за лекарствами.

Заглотив три разных набора таблеток и капсул, никуда не ухожу, толкусь поблизости, пытаясь решить, чем заняться и куда пойти. Я рада, что высказалась. Чувствую себя более сильной, более готовой, но из этого явно не следует, что я хочу провести остаток вечера, парясь в общей толпе перед телевизором.

Чувствую, что кто-то стоит прямо у меня за спиной, и предполагаю, что это Миа — воспринимает свою обязанность вести наблюдение ППЗ чересчур серьезно. Когда чувствую, что меня хватают за руку, разворачиваюсь и обнаруживаю, что это Шон.

— Все нормально, дружок?

Он начинает тащить меня в сторону телевизионной комнаты.

Я упираюсь и говорю ему, что у меня нет настроения, что я хочу вздремнуть.

Он что-то неразборчиво буркает и продолжает тянуть.

Шону явно нужна компания, так что в итоге я перестаю отбиваться от него и покорно иду следом. Припоминаю, что чем больше народу, тем безопаснее, и спрашиваю себя, что там в самом худшем случае может произойти. А потом вспоминаю про анонсированный сериал «Мальчики миссис Браун» и решаю, что это оно и есть.

В «Тупых знаменитостях» не узнаю́ ни одной знаменитости, но, если честно, вообще не уделяю особого внимания творящемуся на экране. Сейчас я зритель, который наблюдает за зрителями. Тони свалил в люлю, но все остальные в полном составе.

Клэр и Колин по-прежнему сидят вместе, прямо за спиной у Лорен, у которой, как всегда, самое козырное место и пульт в руке. Донна и Люси тоже устроились по соседству друг от друга, с одной стороны от них Боб, который утонул в оранжевом кресле-мешке, которого я до сих пор здесь не видела, а с другой Ильяс, развалившийся в обычном кресле. Миа и Феми приглядывают за обстановкой из противоположных углов комнаты.

Пристраиваемся с Шоном позади всех; наши стулья так близко, что между нами и бумажку для завертки не просунешь.

Он все еще держит меня за руку.

Я уже дважды спросила его, все ли в порядке, а он дважды кивнул, и дважды я не поверила ему.

Докладывать особо не о чем, пока Мистер Пазл — который явно никогда раньше не бывал в телевизионной комнате — вдруг не открывает рот и не спрашивает у Лорен, не могла бы она переключить программу.

— Потому что ровно через минуту будет «Сквозь замочную скважину»[110].

— Отсоси, — отвечает та.

Слышится голос Миа:

— А ну-ка потише, Лорен!

Лорен оборачивается и сверлит взглядом Колина, ясно давая ему понять, что если он еще хоть раз пикнет, то она засунет ему его головоломку туда, где никогда не светит солнце, кусочек за кусочком.

Бросаю взгляд на Шона.

— Ну почему она всегда такая сука?

Мятые обрывки салфеток и огрызки карандашей для Шона — уже пройденный этап. Теперь он таскает с собой ручку и блок липучей бумаги для заметок. Излагает все, что хочет сказать, на квадратном розовом листочке, а потом отрывает его и передает собеседнику. В данный момент он отпускает мою руку и как раз это и проделывает.

— Ладно, — рассудительно произношу я.

Не вижу особого смысла сообщать ему, что вообще-то мне на это глубоко начхать, поскольку Шон опять что-то пишет. На сей раз у него уходит сразу несколько отрывных листков, так что опять поворачиваюсь к телевизору. Жду, пока он не закончит. В «Катастрофе» кто-то брякнулся с лестницы. Шон похлопывает меня по плечу и одну за другой передает мне оторванные листочки.

Смотрю на Шона, потом смотрю на Лорен, а потом читаю следующую записку.

Где-то с минуту не свожу глаз с затылка Лорен. Сминаю бумажки и убираю их в карман.

— И все равно она сука.

Шон пожимает плечами.

— Особенно по отношению к тебе. Помнишь тот раз, когда она на тебя орала? Прямо перед тем, как вошла Дебби, и… — Тут я останавливаюсь, поскольку вижу, как он начинает возбуждаться. Глупо было с моей стороны про это упоминать, но прежде чем я успеваю извиниться, Шон опять что-то строчит.

С ходу не пойму, какую записку он имеет в виду, но тут вижу, как он подносит руку к сердцу и одними губами произносит: «Спасибо тебе». Это то послание, которое Шон передал мне в музыкальной комнате сразу после того, как Лорен фактически обвинила меня в том, что я зарезала Дебби.

— Это было замечательно.

Наклоняюсь к нему так близко, что мои губы касаются его уха, когда я шепчу:

— Я знаю: ты думаешь, что это моих рук дело… и еще целая куча народу тоже так думает… но ты ошибаешься.

Он отодвигается от меня и смотрит на меня так, словно я мелю полную чушь, а потом опять начинает писать.

— Серьезно.

Шон некоторое время размышляет над этим ответом. Теперь у того типа, который свалился с лестницы, нечто вроде сердечного приступа. Боб посапывает на своем кресле-мешке, Клэр и Колин о чем-то тихо переговариваются.

Киваю и стискиваю его руку. Это вполне понятно и без слов, по-моему. Шон продолжает водить ручкой по бумаге. Учитывая тот факт, что эта женщина превратила человека, которого любил Шон, в доставщика наркотиков, а потом задушила его подушкой, когда он решил выйти из игры, на месте Шона я была не просто рада — я была бы на седьмом небе от счастья.

Таращусь на розовенький бумажный квадратик, и что-то из написанного вдруг не дает мне покоя. А именно… средняя строчка. Не знать, кто — это еще понятно, но как у Шона не может быть хотя бы самого общего представления о том, почему была убита Дебби Макклур? Он ведь знает, что она снабжала Кевина наркотиками для продажи. Знает, что это она убила его.

Показываю на подчеркнутое слово «почему» и начинаю расспрашивать Шона, что он имел в виду, но тот шикает на меня и мотает головой. Он опять возбужден. Вновь берется за ручку, но вид у него неуверенный. Хотя нет, Шон просто жутко испуган — в точности как в тот вечер в этой же самой комнате, прямо перед тем, как он вдруг запнулся посреди своей любимой мантры «я-умру-я-умру-я-умру» и навсегда умолк.

Смотрю, как он опять что-то пишет, а потом размашисто перечеркивает. Вырывает бумажку из блока и комкает ее. Бросает взгляд на меня, а потом на кого-то из остальных в комнате — не пойму, на кого именно, — и начинает по новой.

Наконец отрывает бумажку и передает мне, держа ее чуть ли у самого пола, словно не хочет, чтобы кто-то это увидел. Это странное чувство — бояться за кого-то еще, но при виде выражения лица Шона мне приходит в голову: что бы там ни было в этой записке, но написав ее, он совершил самый храбрый или самый глупый поступок в своей жизни.

Начинаю отвечать, что, может, нам лучше пойти поговорить в какое-нибудь другое место, но тут звонит мой телефон, и когда я вижу, кто звонит, бросаю ему: «Давай чуть позже» и быстро встаю, потому что очень нужно ответить. Шон обиженно смотрит, как я ухожу со все еще трезвонящим телефоном. Слышу саркастическое цоканье языками и перехватываю неприкрыто враждебный взгляд Лорен — ну как же, ее мирное наслаждение субботним вечером перед телевизором столь грубо прервали…

Телефон все еще звонит, когда я нахожу сравнительно тихое местечко, чтобы принять звонок. Или, по крайней мере, такое, где меня никто не подслушает. Устраиваюсь в кресле рядом со входом в тамбур.

— Привет, Бэнкси…

— Постараюсь покороче, — говорит он. — У меня только одна минута.

Голос у него очень серьезный.

— Ладно…

— Я только что узнал… С утра они собираются произвести арест.

Я способна что-то произнести или хотя бы просто сделать вдох только через несколько секунд.

— Кто? Кого…

— Теперь это только одна группа. Арест в связи с убийством Макклур.

Неотрывно смотрю сквозь тамбур на лифт. Двери его открываются, и я вижу, как из него выходит какая-то молодая пара и идет ко входу в отделение, расположенное напротив нашего. Оба явно нервничают.

— А ты знаешь, кого именно арестуют?

— Это в буквальном смысле все, что я слышал. Результаты криминалистической экспертизы уже пришли, и, как видно, все срослось, так что завтра прямо с утра пораньше они явятся в больницу.

— Та-ак…

— Просто подумал, что тебе будет интересно узнать. Послушай, мне и уже вправду пора…

— Не переживай. Послушай, спасибо, Бэнкси… — Немного выжидаю, но он уже отключился.

Убираю телефон, возвращаюсь обратно в главный коридор и сворачиваю к своей комнате. Это как раз то, чего мне хотелось с того самого момента, как Дебби с визгом вырвалась из палаты Кевина. С тех самых пор, как я стала возвращаться к жизни и опять чувствовать себя копом. Это ведь законное подтверждение, разве не так?

Тогда почему же я едва замечаю, как Джордж обращается ко мне, когда я прохожу мимо; почему сердце так пляшет между ребрами, что я буквально вижу, как футболка дергается у меня на груди; и почему кажется, будто меня вот-вот стошнит?

Что же меня сейчас так пугает?

Когда открываю дверь своей спальни, мне приходит в голову, что я не хочу знать ответ, но после того, как запираю ее за собой, уже окончательно сознаю: у меня практически нет выбора.

Я ни секунды не спала. Знаю, что не спала. Ну как я могла заснуть?

Хотя это неважно, поскольку кругом опять всё в крови.

Свет в спальне включен, потому что я не хотела лежать здесь в полной темноте, и почти так же тихо, как тут всегда и должно быть. Только то поднимающиеся, то опадающие неразличимые голоса, которые, как я предполагаю, доносятся с поста санитаров, и далекое гудение тех генераторов, мимо которых я пробегала вчера.

Почти три утра, и все это время я не сомкнула глаз.

Но кровь никуда не девалась.

«Это не только моя, — говорит Джонно. — Хотя ты ведь это уже знаешь?»

Киваю. Ему, себе, зеркалу на стене напротив кровати.

«Не уверена, что в тебе столько наберется».

«Это ее».

«Ну естественно, а как же иначе? Я вся тогда ею перемазалась. Пока ползала по полу в туалете».

Джонно вздыхает и говорит: «Да ладно тебе, Лис…»

«Ладно в каком смысле?»

Он ничего не отвечает.

«Послушай, если ты просто пытаешься нагнать на меня страху, Фил Джонстон, то у тебя это отлично получается!»

«Просто проанализируй улики, — говорит он. — Как мы это обычно делаем».

Меня всю трясет, но это нормально, поскольку я не думаю, что он и в самом деле сейчас видит меня. Впрочем, когда Джонно действительно видел меня в последний раз, меня тоже трясло. Когда он в последний раз вообще хоть что-нибудь видел.

«Ну ладно, гений сыска, тогда подсказывай».

«Ты обнаружила тело».

«Никто этого не отрицает».

«Просто это факт, который стоит держать в голове, — уточняет он. — Подтверждающий факт».

«Подтверждающий что? Где эти так называемые улики?»

«У них есть улики, Лис, и это все, что сейчас имеет значение».

«Это уже начинает действовать мне на нервы, Джонно».

«У тебя был мотив, — продолжает он. — Вообще-то даже несколько мотивов, если как следует вдуматься. Ты считала, что она убила Кевина, который был твоим другом, и ты думала, что она вышла сухой из воды. У тебя было чувство, что тобой пренебрегают, и, вообще-то, почему бы и нет? Тебе казалось, что твое мнение ничего не значит. Что ты ничего не стоишь. Я говорю все это не просто для того, чтобы тебя запугать…»

Блин, из глаз у меня уже текут слезы.

«Ты же сам знаешь, что это не твои методы!»

«Ах да, и нам не стоит забывать, что камера наблюдения, охватывающая место преступления, очень удачно не работала. — Он улыбается. — У нас с тобой уже была история с камерами, так ведь, Лис?»

«Это сделал Грэм, — говорю я. — Грэм постоянно этим занимался».

«А эти твои провалы в памяти…»

«Так. — Меня вдруг охватывает странное спокойствие. — Я все ждала, когда мы наконец до этого доберемся».

«Что говорили Бакши и Маркус? Что эти провалы — абсолютно нормальное явление. Что говорила доктор Перера?»

«Я помню, что они все говорили, но ты мне все равно скажи».

«Это вполне понятно, — говорит Джонно. — Когда происходит нечто подобное. Только то, что ты не жертва преступления или даже не свидетель его, вовсе не означает, что тебе не захочется стереть его из головы. Или что это преступление не стерлось из головы само по себе».

Начинает болеть голова, в животе бурлит, и я просто хочу еще раз увидеть эту улыбку и услышать, как он говорит, что все будет хорошо. Я хочу заставить его улыбнуться. Сощуриваю глаза и втягиваю обратно сопли.

«Уж не тот ли это момент, когда ты вытащишь какую-нибудь жуткую фотографию?»

«Некоторые вещи просто слишком страшные, чтобы их вспоминать», — говорит он.

«Но тебя-то я помню! — по-моему, я уже почти ору во весь голос. — Помню все, что случилось в тот день, до последней секундочки!»

«Ну да, но ты же ни в чем не была виновата, так ведь, Лис?»

«А кажется, что была».

«Ты не понимаешь, — говорит он. — Тогда ты не сделала ничего…»

Джонно явно сказал все, что хотел сказать, поскольку он начинает расплываться, и я понимаю, что когда он окончательно исчезнет, все, что у меня останется — это его кровь. Плещущаяся у меня в голове. Его кровь и ее. Плачу, ежась и корчась, и по-прежнему ничего не могу вспомнить, но что бы ни было заперто у меня в мозгу на кодовый замок, комбинацию от которого я навсегда потеряла, есть одна вещь, которую я никогда не забуду.

Наклоняюсь к той призрачной тени, которая еще остается от него.

«Как детектив, ты всегда был лучше меня», — говорю я.

Не знаю, сколько проходит времени — наверняка ровно столько, чтобы я перестала биться в истерике, — прежде чем я подбираю телефон и набираю номер своих родителей.

— Алиса?..

— Привет, ма.

— Сейчас ведь… — Она тянется включить лампу и смотрит на радиочасы на тумбочке. — Почти четыре утра.

— Знаю. Прости…

Слышу, как папа на заднем плане что-то бормочет. К этому моменту он уже наверняка тяжело приподнялся на кровати и спрашивает маму, кто это звонит, пусть даже в это время ночи возможных кандидатов раз-два и обчелся. Она одними губами называет мое имя. Теперь он уже садится и тоже одними губами произносит что-то в ответ. Что-то вроде: «Ничего не случилось?» Она мотает головой — «Не знаю», и набирает воздуху в легкие.

— Так как ты там, детка?

— Хорошо, — говорю я. — Бессонница, правда, вот потому-то, понимаешь… и звоню в такую рань.

— Только вот Софи звонила нам буквально вчера, и голос у нее был обеспокоенный.

— Да ну?

— Какой-то у вас там с ней вышел разговор… Не знаю.

А, ну да — все эти ножи, гробы и прочее…

— О, она просто неправильно меня поняла.

— Точно?

— Как бабушка?

Мама прокашливается. Похоже, взбивает подушку у себя за спиной.

— Ну, я звонила ей позавчера, и у нее… все практически как всегда. Она спрашивала, как ты.

— И что ты ей сказала?

— Не помню, — говорил мама. — Наверное, что-то… неопределенное.

— Ну ладно, если она в следующий раз спросит… — Да не спросит она ни фига! — скажи ей, что меня повысили до сержанта, хорошо? Это малость поднимет ей настроение. Или всегда можешь прогнать историю с аппендицитом, как ты это уже проделала с Джеффом и Дианой.

— Да, прости, детка… просто случайно выскочило.

— В отличие от моего аппендикса.

— Мы просто не знали, что еще сказать.

— Да шучу я, ма… все нормально. Просто надеюсь, что они никогда не попросят показать шрам.

Мама смеется. Немного нервным смехом, но все равно это то, чего я давненько не слышала.

— Мы тут подумали, что как-нибудь на следующей неделе можно будет опять выбраться в город и повидать тебя. Ну, это я так подумала…

И что я на это должна сказать?

— Это вовсе не обязательно.

— Я хочу.

— Было бы здорово, честно. Хотя я знаю, что для тебя это невесело.

— Я приезжаю не потому, что это весело, — говорит она. — Я приезжаю из-за того… где ты сейчас.

Ничего не говорю, потому что просто не могу, и я знаю, что папа опять смотрит на нее, желая узнать, что происходит. О чем я говорю. Мама наверняка опять мотает головой, или, если она в настроении, одними губами говорит ему: «Помолчи, Брайан»…

— В какой конкретный день для тебя лучше?

— Да без разницы, — отвечаю я.

— Тогда как насчет времени? Папа говорит, что, когда он пришел к тебе в среду, ты была малость… ну не знаю…

— Ну да, соображалка работала не лучшим образом… Послушай: совершенно без разницы, когда ты придешь. — Тут я, по крайней мере, нисколько не кривлю душой.

— О, это хорошо, — говорит она. — Ладно, я в любом случае заранее тебе позвоню. Подумай, что именно тебе надо принести, и…

После этого мы разговариваем еще довольно долго, минут двадцать, наверное. Насчет того, то ли печенье принес папа в последний раз, и о его проблемах со спиной, и про тот день, когда внуки Джеффа и Дианы приходили на чай.

— Я испекла торт «Виктория», — сообщает она.

У моей мамы всегда такой мягкий голос… Такой, из-за которого кажется, что все обязательно станет лучше, даже когда нет никаких шансов, что такое случится вообще. Ловлю себя на том, что меня клонит в сон — что хорошо, поскольку утром мне понадобится ясная голова.

— Послушай, ма, отпущу-ка я тебя досыпать…

— У меня сейчас уже сна ни в одном глазу, детка. Во всяком случае, ты так до сих пор и не сказала, почему вдруг позвонила ни свет ни заря.

Понимаете теперь, что у меня за мама? Всегда готова задать какой-нибудь неудобный вопрос.

— Просто захотелось поболтать, — говорю я. — Вот и все.

Ну как я могла ей сказать, что звонила попрощаться?

Уже второй день подряд не завтракаю, но на сей раз даже не заморачиваюсь походом в столовую, потому что хочу быть наготове, а по моим прикидкам они явятся с самого ранья. Я и сама так поступила бы. Имею разговор с Феми возле окошка для выдачи лекарств, который тут же забываю, потом другой, с Донной, пока беру бутылку воды и отступаю в сторонку, чтобы проглотить разноцветное содержимое бумажного стаканчика.

Антипсихотики, регуляторы настроения и эти новые, как их.

Потом жду.

Этим утром все здесь кажется каким-то странным, хотя я прекрасно сознаю, что дело может быть просто во мне. Проекция — так вроде это называется в психологии. Хотя у сотрудников отделения, которые попадаются мне на глаза с тех пор, как я встала, вид определенно немного напряженный, и не могу удержаться от предположений, что их тоже предупредили. Это совершенно имеет смысл, и опять-таки это то, что сделала бы я, Бэнкси или любой мало-мальски соображающий детектив. Чтобы перед появлением группы задержания на отделении все было так, как им нужно.

Думаю, что это будет группа из двух, может, трех человек.

А когда они будут уходить, с ними будет еще один, только в наручниках.

Маркус все еще в отделении. Никогда еще не видела его здесь одновременно и в субботу, и в воскресенье, и хотя могу предположить, что у них по-прежнему некомплект — не похоже, чтобы Малайка уже вернулась, — все это запросто может объясняться тем, что старшина санитаров полностью в курсе грядущего события.

Подступаю к нему, когда он выходит из туалета.

— Когда они придут?

— Кто придет?

Выглядит это убедительно, так что решаю трактовать сомнения в его пользу. И, разумеется, есть одна очень веская причина, почему персонал может ничего не знать. Почему последним делом полиция стала бы предупреждать их. Потому что человек, которого они придут арестовывать, может оказаться кем-то из медперсонала.

«Блин, Лис… Соберись…»

То ли мой собственный голос, то ли Джонно. Теперь уже трудно понять. Прошло всего пятнадцать минут после того, как я приняла лекарства, но, похоже, они уже начинают путать мои мысли, потому что я точно знаю, за кем именно придет полиция.

Занимаю удобную позицию в кресле возле тамбура и с облегчением вижу, что Тони решил не становиться на свое обычное дежурство с утра пораньше. Поглядываю сквозь две прозрачные двери в сторону лифта — точно так же, как смотрела вчера, разговаривая с Бэнкси, — и думаю про ту пару, которую видела на пути в отделение, расположенное напротив нашего.

Про то, как им не хотелось туда идти.

Обоим было максимум под сорок, так что кого они собирались там навестить? Может, брата или сестру, а может, кого-то из родителей, но оба так жутко нервничали, что просто не могу удержаться и не представить, что они навещали своего собственного ребенка. Подростка, если я права. Пусть даже я сама не всегда веду себя, как взрослая, разве тот факт, что я гораздо старше, все упрощает для моих мамы с папой? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: нет, все наверняка с точностью до наоборот. Подросток еще может выздороветь, и вся жизнь будет у него впереди, в то время как мои лучшие годы — такие уж, какие есть, — теперь лишь тихо тают в зеркале заднего вида.

Не свожу глаз с дверей лифта и все жду, когда же они откроются.

И как же, блин, мои мама с папой все это вынесут?

Справятся, конечно, потому что в эти свои лучшие годы я видела нечто подобное без счета. Родители горой стоят за своих детей, что бы ни случилось. Храбро, тупо. Меня это всегда типа как… впечатляло, пусть даже я не совсем могла это понять. Некоторые вещи, которые натворили их дети, они предпочитали просто не замечать. Ты просто не можешь это понять, вот что говаривал Джонно, если ты только сам не родитель.

И все это тогда, когда он сам вовсю готовился стать родителем…

Думаю, что этот конкретный поезд для меня уже ушел, но все-таки был один пьяный вечер, когда мы с Энди без особой конкретики обсуждали эту тему — примерно минут пять, — и я даже подумывала сделать это прямо здесь, если вы можете в это поверить. К примеру, попросить одного из множества соответствующих нужным требованиям джентльменов отделения оказать мне донорскую услугу, а потом спереть кулинарную спринцовку с кухни. По-моему, тогда у меня реально ехала крыша…

Двери лифта открываются, и они выходят.

Трое, я была права. Двое констеблей в форме — мужчина и женщина — и еще какой-то мужик в штатском, наверное, детектив-инспектор. Лет пятидесяти с чем-то, в коричневой кожаной куртке поверх рубашки с галстуком, словно он лет на десять моложе и в лучшей физической форме. Когда они движутся к двери, вижу, как он накидывает на шею шнурок, явно не всех цветов радуги, разворачивает свою карточку правильной стороной и обменивается несколькими словами со своими коллегами. Наверняка советует соблюдать осторожность. Требует от менее опытных соблюдать спокойствие вне зависимости от того, с чем придется иметь дело.

«Имейте в виду, что это место…»

Встаю, когда детектив звонит в звонок, и мы встречаемся взглядами через стекло, но тут появляется Маркус, быстро двигаясь к тамбуру с ключами наготове. Ну да, он определенно ждал подобных посетителей.

Он просит меня немного отойти от двери.

Так и поступаю, но далеко не отхожу.

Как только двери опять заперты, а полицейские уже внутри, следуют рукопожатия и невнятные представления. Маркус вытягивает руку, словно направляя их в какую-то заранее подготовленную комнату, и тут я выступаю вперед.

— Алиса, прошу тебя…

Не обращая внимания на Маркуса, придвигаюсь ближе к мужчине в кожаной куртке.

— Можно вас на пару слов?

— Боюсь, что момент не самый подходящий, — отвечает он.

Пытается обойти меня сбоку, и я увязываюсь вслед с ним.

— Я бывшая из органов, — говорю я.

Маркус уже готов вмешаться, но детектив-инспектор останавливается и смотрит на меня.

— Хорошо. Я в курсе.

Еще бы он не был в курсе!

— Это ненадолго, — говорю я. — Это важно.

Детектив кивает своим облаченным в форму коллегам, давая понять, что я не опасна — по крайней мере, прямо в данную минуту, — а потом Маркусу. Бросает: «Все нормально», и пока двое констеблей остаются у двери, мы с детективом идем вслед за Маркусом в сторону МПП.

Путь вдруг кажется жутко долгим.

Донна уже вышла на свою пробежку и недоуменно смотрит на нас, пролетая мимо. Клэр и Колин стоят вместе и наблюдают за нами из дверей столовой. Боб пялится на нас от поста санитаров, а Ильяс — не знаю уж, где он прячется, — радостно орет:

— У кого-то большие неприятности!

И в кои-то веки попадает в точку.

Маркус приглашает детектива в МПП, позволяя мне зайти следом, а потом, прежде чем выйти и прикрыть дверь, бросает на меня такой взгляд, от которого в обычной ситуации я целый день вертелась бы, как уж на сковородке. Предостерегающий взгляд, который говорит мне, что он видит меня насквозь, и что мне следует хорошенько подумать, прежде чем отмочить какую-нибудь глупость.

В данный же момент я встречаю этот взгляд, даже не моргнув глазом.

Письменный стол выдвинут на середину, так что, думаю, тут либо недавно заседала очередная оценочная комиссия, либо все подготовлено для таких посиделок позже днем. Стою и смотрю, как детектив-инспектор обходит стол, снимает свою кожаную куртку и бросает ее на спинку кресла. Садится и приглашает меня тоже присесть.

— По моему, вы общались с моей… напарницей, — произносит он. — С доктором Перера.

— Верно. — Итак, это тот самый ее бойфренд… Смотрю на него и думаю: ну да, мужичок явно откусил кусок не по зубам.

Детектив представляется, но, как это часто случается в последнее время, фамилия не застревает у меня в голове. Она довольно простая, но… буквально через секунду хоть убей не вспомнить. Это неважно, поскольку я знаю: к тому моменту, как все это закончится, я никогда уже не смогу ее забыть.

— Чем могу? — спрашивает детектив.

— Ну, я знаю, почему вы здесь, — говорю я. — Я знаю, как все устроено, так что думаю, что могу сэкономить вам время.

— Это всегда хорошо.

Он ждет.

Ну что ж, приступим тогда… И вдруг все то, что некогда казалось столь важным, кажется каким-то очень далеким и совершенно непринципиальным. Словно каким-то дурацким баловством. И маски, и шрамы у меня на руке, и звон винной бутылки о череп…

«Блин, да просто скажи это, Лис…»

Мой голос или Джонно. На самом деле это неважно. У него нет каких-то характерных черт или акцента, и с таким же успехом это может быть голос женщины, истекающей кровью на полу туалета.

— Меня зовут Алиса Армитейдж, — говорю я. — И это я убила Дебби Макклур.

Детектив ничего не говорит.

Неотрывно смотрю на него. Лицо у него не жесткое и суровое, а скорее… лицо человека, видавшего виды. Подбородок пересекает тонкий прямой шрам, из-за которого почему-то я начинаю доверять ему чуть больше, чем могла бы в иной ситуации, и седина с одной стороны головы у него немного заметнее, чем с другой. Чувствую, что он явно не дурак, и предполагаю, что, в отличие от его подружки, его больше интересуют факты, чем чувства.

Что же касается его реакции на мое признание, то тут я вообще не могу ничего прочитать.

Он ждет продолжения? Наверняка сейчас его очередь.

Слышу какие-то приглушенные перешептывания в коридоре, а потом Маркус отнюдь не шепотом велит кому-то отойти от двери и не подслушивать. Наверное, Ильясу и Люси. Интересно, думаю я, чем сейчас заняты те два констебля? Если у них хватило ума, то спокойно пьют чай в ординаторской, а если нет, то прямо не отходя от кассы им преподадут тут несколько уроков, которые лично я никогда не проходила в полицейской школе. Мне их уже почти жалко — загнанных где-то в угол маленькой, но хорошо слаженной шайкой, беспощадно разглядывающей их, обзывающейся и терзающей им уши безголосыми куплетами…

— Почему вы мне такое говорите? — через какое-то время спрашивает детектив.

Вопрос вызывает у меня некоторую оторопь, сказать по правде. Мне уже приходилось сидеть там, где он сидит сейчас — не в МПП, но вы поняли суть, — и за многие годы не раз видеть, как подозреваемые вдруг решают излить душу, и «почему вы мне такое говорите?» никогда не было моей первой реакцией. В такие моменты я всегда думала о том времени и усилиях, которые мне удалось сэкономить для всех моих коллег-оперативников, работающих над делом. О том, как скромно пожму плечами в ответ на сердечные поздравления от старших офицеров — пусть даже для получения признания не потребовалось ровно никаких усилий и мне просто повезло в допросной на сей раз… Думала про улыбки в дежурке, похлопывания по спине и все эти замечательные напитки, за которые мне не придется платить в этот вечер.

Я в полном замешательстве, поскольку я просто-таки шлепнула ему раскрытие дела на тарелку. Но, может, он просто тугодум… В каждой опергруппе есть такой.

— Простите… В каком это смысле «почему»?

Детектив-инспектор вздыхает — словно только сейчас понял, что все это займет чуть больше времени, чем обещанная мною пара минут.

— О’кей, тогда другой вопрос. Не возражаете начать с того, почему вы убили мисс Макклур?

Это совершенно не то, на что я рассчитывала. Я чертовски уверена, что он все это прекрасно знает, но смиряюсь, поскольку в наши дни Система стоит на том, чтобы нигде комар носа не подточил — все должно быть абсолютно неопровержимо и недвусмысленно, когда передаешь дело в КПС[111]. Лишний геморрой, конечно же, но… на таких вот тонкостях все и держится.

Так что я пересказываю ему все, на что мягко намекала его подруга, когда мы сидели вместе на солнышке три дня назад. То, что она в результате передала ему и что я с тех пор не раз слышала от других людей.

Я не хотела, чтобы Дебби вышла сухой из воды после убийства Кевина.

Я хотела, чтобы свершилось хоть какое-то правосудие.

Я не стерпела, что меня игнорируют.

Чувствую несколько предостерегающих уколов паники, когда вновь перебираю в голове свои мотивы для совершения убийства, так что говорю ему, чтобы не волновался, поскольку мне надо ненадолго прерваться и проделать несколько чудны́х дыхательных упражнений. Он заверяет меня, что все нормально — мол, прервитесь, на сколько понадобится, — и в итоге мне опять удается взять себя в руки. Вообще-то, учитывая, где мы находимся и что именно я ему рассказываю, я просто изумлена тем, что ухитряюсь сохранять относительное спокойствие относительно всего, что излагаю. Что подаю это, как нечто само собой разумеющееся.

Наверное, потому что это действительно так.

Когда заканчиваю с упражнениями, детектив спрашивает, не против ли я продолжить.

Отвечаю, что нисколько не против.

— Итак… можете подробно описать мне, что произошло в прошлое воскресенье? Насколько я понимаю, вы последовали за мисс Макклур в туалет… или, может, уже поджидали ее там, не знаю. Расскажите мне, что между вами произошло, когда вы остались вдвоем. — Он откидывается в кресле и складывает руки на груди. — Расскажите, как убили ее.

Где-то с минуту, которая требуется мне, чтобы произнести хоть что-то, я надеюсь на какое-нибудь чудо вроде внезапно сработавших лекарств, прямо как по заказу. Которое вдруг развеет туман, как в каком-нибудь телевизионном триллере, «Медицинском детективе» или прочей подобной херне. Естественно, такого не происходит.

— Не уверена, что могу изложить это в подробностях, — наконец говорю я.

— Ну, может, и не в мельчайших подробностях, но… вы подобрались к жертве сзади?

Он ждет, и я ничего не отвечаю.

— Вы сначала ударили ее в шею или в живот?

Опять ждет, и опять я ничего не отвечаю.

— Вы продолжали наносить удары, когда она уже лежала на полу?

— Я не помню! — Я не хотела повышать голос, но это все равно происходит. — Понятно?

Детектив кивает, словно как раз чего-то подобного и ожидал, и типа, вон он какой проницательный, хотя мне просто смешно, поскольку это тоже из того, что его подружка должна была ему сообщить. В постели или просто так, уж не знаю — настоящие копы в любой жизненной ситуации продолжают думать о работе. Поскольку я с самого начала была подозреваемой… самой очевидной подозреваемой, Перера наверняка поддерживала регулярную связь с Бакши, а та обязательно рассказала бы ей про мои заскоки с памятью, ПТСР и все прочее.

— У меня случаются провалы в памяти, — говорю я. — Вы можете это проверить, потому что все это есть в моей истории болезни, и все это абсолютно нормально. Я не могу вспомнить, как в точности проделала то, что проделала… это как будто бы я вдруг проснулась и оказалась там, и она лежала на полу, а все вокруг было в крови. Но я знаю, что сделала это, разве этого не достаточно? Я должна была это сделать, это даже идиоту понятно! Это я обнаружила тело, это я знала, чем она занималась, это у меня был мотив! — Вдруг чувствую себя жутко уставшей. — Не пойму, что вам еще надо.

Совершенно не представляю, что, блин, сейчас происходит, потому что когда он смотрит на меня, то совершенно спокоен, словно ему ничего не надо.

— Все, что вы сказали, может быть правдой, — произносит детектив. — Но это не меняет один важный факт. — Он медленно подается вместе с креслом ко мне и потирает пальцем шрам на подбородке. — Вы никого не убивали, мисс Армитейдж.

Выражение у меня на лице определенно не из тех, что я успела отработать. Бог знает, какое именно, и я вижу, что детектив его засекает, и вдруг он как будто мой старый дружок не разлей вода.

— Алиса…

— Я не понимаю…

— Учитывая все, что вы мне рассказали, могу понять, что вы, должно быть…

— Зачем вы здесь?

Детектив еще больше подается вперед.

— Никто не оспаривает, что вы обнаружили тело, и как раз по этой причине вы наверняка в курсе, что нам удалось обнаружить на месте преступления нож, которым оно было предположительно совершено. Под одной из раковин, как вы и сказали. Вскрытие подтвердило, что именно этот нож и являлся орудием убийства, а криминалистическая экспертиза снабдила нас всеми отпечатками пальцев и образцами ДНК, какие можно только пожелать. — Он немного выжидает, чтобы убедиться, что я все усвоила. — Вот как раз потому-то я и здесь. Потому что у нас есть надежные свидетельства, указывающие на человека из этого отделения. — Теперь он уже вообще-то улыбается. — Правда, это не вы, Алиса. О’кей? Не вы.

Как только шок немного отпускает меня, детектив явно видит на моем лице вопрос, а если и медлит, то совсем недолго. Наверное, с его точки зрения, я выгляжу малость отчаявшейся и жалкой — словно собака, которая не понимает, почему всю последнюю неделю ее столь нещадно пинали.

Так что он делает мне одолжение, о котором я прошу, как коллега коллегу. Сообщает мне, кого именно пришел арестовывать за убийство Дебби Макклур.

— Это совершенно исключено!

Он кивает.

— Пальцевые отпечатки на ноже и профиль ДНК полностью совпадают. Наверное, мне не надо сейчас просить вас, чтобы вы пока держали эту информацию при себе… еще минут двадцать, по крайней мере.

— Какой в этом случае был мотив убивать Дебби?

— А вот это я вам сказать не могу, — говорит он. — Потому что и сам этого совершенно не представляю. Хотя, разумеется, намереваюсь выяснить.

Я слишком потрясена, чтобы сказать хоть что-то еще. Типа как… смотрю на себя откуда-то сверху, пытаясь уложить в голове то, что он мне только что сказал. И лишь когда детектив оборачивается к коробочке с бумажными салфетками у себя за спиной, сознаю, что плачу.

— Вы еще кое в чем ошибались. — Он придвигает коробочку ко мне по столу. — Отнюдь не Дебби Макклур передавала наркотики Кевину, и отнюдь не она убила его.

— Что?!

— У нас есть отпечатки пальцев с нескольких флакончиков, которые были найдены у него в комнате. Мы вызвали кое-кого для допроса и сразу же арестовали за это убийство еще вчера днем. Думал, что вы наверняка в курсе.

Таращусь на него, тщетно пытаясь мыслить связно. Мыслить в принципе.

Детектив встает и натягивает свою кожаную куртку. Обходит вокруг стола и встает рядом со мной, немного неуклюже.

— Наверное, вам стоит спокойно посидеть минут пять, прежде чем выходить отсюда.

Меня хватает лишь на то, чтобы кивнуть и окончательно разреветься.

Детектив движется к двери, но вдруг останавливается. Произносит:

— Да не расстраивайтесь вы так… Вам не в чем себя винить. В смысле, это лишь мое предположение, но вы ведь наверняка станете… Потому что такие, как мы с вами, как раз так в подобных случаях и поступают, верно?

Разумеется, до этого я просто пошутила и на самом деле не думаю, что Маркус и его ребята самовольно увеличивают дозы лекарств, чтобы маленько облегчить себе жизнь, но сегодня определенно не стала бы винить их в чем-то подобном. В смысле, если когда-либо и возникала ситуация, призывающая, так сказать, к творческому переосмыслению привычной схемы медикаментозного лечения, то…

Хотя все равно все в отделении какие-то вялые и пришибленные, а такое тут со всеми пациентами одновременно случается крайне редко.

Со всеми пациентами и со всем медперсоналом.

Не было никаких особенных приготовлений, объявлений или чего-то подобного, но пока производился арест, все остальные из наших разными путями вдруг оказались в телевизионной комнате, застыв там неподвижно, как статуи. Впервые телик был всего лишь здоровенным пыльным ящиком в углу, и никого он, похоже, особо не волновал. Никто вроде как не знал, что сделать, или что сказать, или почему мы тут вообще торчим.

Как будто все мы просто… ощутили нужду собраться вместе. Как коровы на лугу.

Я тоже ничуть не против сидеть здесь, наслаждаясь тишиной и покоем, и это просто замечательно — не являться предметом чьего-либо внимания, пусть даже всего на несколько минут. Исчезнуть. Впрочем, как и следовало ожидать, ничего из этого особо долго не длится, и вскоре становится совершенно ясно, что большинство людей, про которых я сдуру думала, что они тихо переваривают утренние события, на самом-то деле просто временно прикусили языки.

Стоит кому-то наконец подать голос, как плотину реально прорывает.

— По-моему, этого всегда можно было ожидать…

— Угу, само собой. В этой личности всегда было что-то очень сомнительное.

— Не просто сомнительное. Опасное…

— Точно, опасное. Я всегда это знал.

— Нет, не знал! — встреваю я. — Никто из вас ничего не знал.

Поворачиваются головы, и вот вам здрасте: я больше не невидимка, но это не напрягает, поскольку невидимкой мне быть уже надоело.

Так всегда и бывает, точно? Как только убийца раскрыт, так они сразу лезут из всех щелей: обычные болтуны, которые спешат поставить в известность абсолютно всех — особенно газеты, которые обычно за это платят, — что они всегда знали: с этим их соседом, или коллегой по работе, или просто знакомым явно «что-то не так». Я всегда терпеть не могла такого рода паразитов, особенно когда была одной из тех, чьей работой было поймать убийцу, для начала.

А потом разгребать последствия.

— Если хоть кто-то из вас что-то знал, то почему вы ничего не сказали тем людям, которые были способны что-то по этому поводу предпринять?

Тут число желающих поделиться своим мнением явно поумеривается.

— Вы что, не думаете, что это могло быть полезно? В смысле, если б вы так и поступили, то Дебби могла бы остаться в живых… Но если вы действительно знали и помалкивали об этом до сегодняшнего дня, тогда некоторые люди могу сказать, что в ее смерти есть часть и вашей вины.

Несколько согласных кивков, одобрительное бурканье.

Просто классно!

— Да, справедливо, я полагаю…

— Прости, Лис… Ну да, похоже на полную дурь, когда ты так это подаешь…

— Золотые слова! В смысле, ты ведь коп и все такое, знаешь, о чем говоришь…

Опять кивки, и кто-то спрашивает меня, что, по моему мнению, теперь будет. Ставлю всех в известность, что двух абсолютно схожих уголовных дел не бывает, а потом посвящаю их в основные стадии следствия, от ареста до суда. Говорю и при этом чувствую себя лучше, чем когда-либо за долгое время, потому что все в этой комнате жадно впитывают каждое мое слово…

Было бы здорово, если б нечто подобное и в самом деле произошло, когда я закончила толкать свою пламенную речь об ответственности. Это была бы восхитительная кульминация очень странного дня, но жизнь устроена немножко не так, верно? В отделении «Флит», по крайней мере.

Вместо всех этих покаянных фраз слышу свист и приглушенные смешки. Кто-то спрашивает у меня, кем это, блин, я себя возомнила, а еще кто-то велит мне убираться и не отсвечивать.

Они до сих пор даже не знают, кто убил Кевина — ну, пациенты определенно не знают, — а я совершенно уверена, что когда узнают, когда поймут, насколько я ошибалась, то мне грозит стать мишенью бесконечных насмешек до скончания моих дней.

Ничего, как-нибудь переживу.

Я еще с детства привыкла к тому, что все во мне сомневаются, грозят и пугают.

Какие-то смешки мне давно уже по барабану.

Краем глаза подмечаю какое-то движение в коридоре, и кто-то встает и объявляет, что полиция уходит. Это сигнал для всех остальных тут же вскочить и толпой ринуться к двери. Никто ничего не говорит, но мы вытягиваем шеи, отпихивая друг друга локтями и толкаясь, чтобы получить лучший обзор.

На секунду перехватываю взгляд детектива, когда он и полисмены в форме уводят своего подозреваемого в сторону тамбура.

А все остальные не сводят глаз с Лорен, которая бредет между ними в наручниках.

Только что звонил Ильяс — сказать, что Люси будет дожидаться нас в пабе и что он минут через десять подскочит забрать меня. Говорю ему, что это классно. Хотя, по правде сказать, вообще-то я малость в растрепанных чувствах, поскольку не хочу заставлять его ждать, но еще не готова и так пока и не решила, какой топ надеть.

Стою перед зеркалом и держу два топа, поочередно прикладывая их к себе и пытаясь выбрать.

Черный или красный, черный или красный, черный или красный?

Почему это так сложно?

Можно просто бросить монетку, как я частенько поступаю в последнее время. Использую приложение «Орел или решка» на своем телефоне, и вообще-то всякий раз результат меня вполне устраивает. Не только для всякой чепухи вроде какой наряд надеть, но и для принятия более серьезных решений. Мне все еще не слишком-то просто доверять своему собственному суждению, но, думаю, это вполне понятно, учитывая все обстоятельства.

На самом-то деле это лишь вопрос времени.

Я уже два месяца как выписалась из больницы, и все у меня отлично. Для начала меня поселили в нечто вроде дома временного проживания на пару недель, что было не супер, но потом горсовет отличился и нашел мне вот эту квартирку. Это было так: либо здесь, либо возвращаться в Хаддерсфилд, и пусть даже мама с папой и твердили, что будут только рады видеть меня дома, я не вполне уверена, что это было искренне. А потом, понимаете… Хаддерсфилд. Не хотелось опять на выселки. А нынешнее жилье удобное, поскольку расположено прямо через речку от Брент-кросс[112], на верхнем этаже старого дома, перестроенного в многоквартирный. У меня достойного размера комната и вид на маленький садик. Не могу сказать, что уже особо закорешилась с остальными жильцами, хотя не вижу в этом ничего дурного. Мужик на первом этаже, у которого не хватает одного уха и имеется страшноватого вида собака, явно приторговывает крэком[113]. По какой-то причине его газовая плита стоит в общем вестибюльчике, так что иногда, когда я поздно возвращаюсь домой, застаю его жарящим сосиски прямо за входной дверью. Сразу подо мной живет женщина с маленьким ребенком — не уверена, кто из них громче орет, — и есть тут еще один тип, которого я никогда не видела, но чую его запах на лестнице время от времени и слышу, как он ругается посреди ночи.

Думаю, что мне все-таки лучше держаться самой по себе.

Но этим я не хочу сказать, что живу такой уж полной затворницей, поскольку как можно чаще стараюсь выбираться на люди. В моем доме нет вайфая, так что каждый день хожу по мостику в торговый центр. Сижу в «Косте» пару часов, беру себе кофейку или сэндвич и залезаю в интернет. Пытаюсь поддерживать связь с людьми. Бэнкси вроде как куда-то пропал, но я общаюсь с Софи и парой-тройкой других знакомых.

И довольно часто встречаюсь с Ильясом и Люси. Они оба выписались из больницы еще раньше меня, но мы продолжали общаться по телефону, и как только истек предусмотренный законом срок моей принудительной госпитализации и я наконец-то сама вышла на волю, мы начали регулярно пересекаться. Если мы куда-то идем, то за большинство съеденного и выпитого расплачивается Люси — хотя, по-моему, это вполне справедливо. Пусть даже ее предки живут в доме, в котором наверняка не хватает разве что собственного магазина сувениров, она, не поверите, все равно получает пособие, так что вполне может при случае тряхнуть мошной. Люси — это по-прежнему… Люси, но не думаю, что она опять ширяется, и вообще-то при нашей последней встрече Люси протянула ко мне ладонь с растопыренными пальцами — типа, «Дай пять!», так что теперь она гораздо лучше, чем была.

И с Ильясом мы тоже реально сблизились. Постоянно о чем-нибудь болтаем — у него есть несколько просто-таки фантастических историй, и пусть даже он по-прежнему не всегда способен… держать себя в рамках, я уже не жду, что он выдернет свой хер из штанов в любую секунду. Недавно Ильяс рассказывал мне про то, как его старший брат учил его водить машину, и про ту страшную автомобильную аварию сразу после того, как Ильяс сдал экзамены по вождению. По его словам, сам он не получил и единой царапины, в то время как его брат с тех пор катается в инвалидном кресле. По его словам, брат этот всегда был симпатичным и умным, но, как оказалось, крайне невезучим. Это как раз он и научил Ильяса играть в шахматы, так что вообще-то Ильяс — довольно сильный игрок. Ну, по крайней мере, лично меня он обставляет всякий раз, когда мы садимся за доску, но я помаленьку совершенствую свое мастерство.

Как правило, когда мы вместе, все наши разговоры под конец так или иначе сводятся к тому, что случилось тогда в отделении. Вполне объяснимо, согласны? Не думаю, что мы станем посылать туда открытки на Рождество или еще чего, но все равно регулярно вспоминаем всех остальных и то, какую дурь они там творили, и в итоге смеемся.

Что же касается того, что именно произошло тогда в отделении, должна признать: меня ничуть не удивило, что Лорен так и не предъявили обвинение и что она, просидев за решеткой всего пару дней, опять гордо прошествовала в телевизионную комнату в первый же вечер после своего возвращения — такая же хабалка, как и всегда. Равно как совсем не удивил и тот факт, что, когда Ильяс начал тыкать в нее пальцем и распевать «Не поёшь ты больше ничего!»[114], Лорен в ответ так крепко его приложила, что сшибла со стула.

Если хотите знать мое мнение, сердце того детектива никогда к этому не лежало. Я тогда сама это видела — в тот самый момент, когда они шли к двери со своим основным подозреваемым, а я перехватила его взгляд. Естественно, ему просто пришлось арестовать Лорен из-за ДНК и отпечатков на ноже. У него были неопровержимые улики. Единственная проблема заключалась в тех уликах, который он должен был иметь, но не имел.

Уж на что полицейские мозги у меня малость заржавели, но даже я до этого дотумкала.

Почему Лорен не была вся в крови? Я ведь сама видела, сколько ее там было, видела ножевые раны, так что не хуже любого детектива знала, что при любом раскладе она должна была перемазаться кровью с ног до головы. Они брали образцы одежды для исследования абсолютно у всех, но не нашли даже одной капельки крови Дебби на драгоценной футболке Лорен.

А теперь уже понятно, почему того детектива это особо не волновало. Перед ним была попросту поставлена задача арестовать Лорен, чем он и занимался, тогда как наверняка всю дорогу знал, что убийца Дебби уже сидит за решеткой, поскольку это был тот же человек, который убил и Кевина.

Бедолага Шон по-прежнему парится в больнице, равно как и Донна, а Тони перевели в отделение ниже этажом. Бобу продлили срок принудительной госпитализации, хотя все, что хоть кому-то из нас удалось выяснить, это что он делал «непристойные предложения» кому-то из медперсонала. Думаю, что наверняка Миа, но Люси якобы слышала, будто Маркусу, хотя кто его знает… Никто из нас не в курсе, что сталось с Плаксой-Ваксой или Мистером Пазлом, да меня это и не особо колышет.

А вот у нас все пучком — у меня, Ильяса и Люси. Мы регулярно общаемся, обмениваемся новостями и приглядываем друг за другом. Последний раз, когда мы выбирались отдохнуть, Ильяс поднял пинтовую кружку с пивом и провозгласил тост:

— Ну, за трех чокнутых мушкетеров!

И мы дружно выпили.

И пусть это место далеко не дворец, а я не особо при бабле и уже давно оставила надежды вернуться на работу в Столичную полицию, но все равно думаю, что дела идут неплохо. Что самое главное, впервые за долгое время мозги у меня более-менее на месте. Я уже со всем разобралась. Теперь я знаю: самое важное, когда имеешь дело с гадиной вроде ПТСР, это встретить ее лицом к лицу.

Тогда ты сможешь овладеть ею.

В противном случае ты просто играешь какую-то роль, которая, по твоим представлениям, не приносит другим людям особых неудобств, и вот тогда-то ты в итоге и оказываешься с маской на лице, которую тебе уже в жизни не снять.

Судя по всему, то лекарство от Альцгеймера сделало свое дело, поскольку довольно быстро провалы в памяти прекратились, и все то, что я успела забыть, стало понемногу возвращаться. Поначалу просто короткими вспышками, но потом все более длинными и длинными отрезками, пока больше не осталось никаких пустых дыр.

Теперь я могу припомнить даже ту мелодию, которая крутилась у меня в голове прямо перед тем, как я зашла в туалет и обнаружила там тело Дебби. Я помню, как выглядела кровь — очертания этой скопившейся под ней лужи, похожей на крылья. Помню, как повернулась и увидела нож. Могу восстановить в памяти каждый момент этого события с идеальной четкостью. Слишком уж идеальной временами.

Могу вспомнить и то, что и как чувствовала тогда. Ту отчаянную нужду сделать что-нибудь, это инстинктивное стремление сохранить ускользающую человеческую жизнь, а потом панику и ужас, когда я осознала, что это мне не по силам. Воспоминания о этих страшных минутах в туалете вернулись ко мне во всей своей ужасающей красе.

И, естественно, только теперь я знаю, что была в том туалете не одна. Был там и кое-кто еще.

Открываю приложение на телефоне, жму на кнопку и смотрю, как кружится виртуальная монетка.

Приятный, умиротворяющий «блям!», когда она замирает на виртуальном столе.

Начинаю натягивать черный топ…

В тот день, когда мы сидели в МПП, а детектив со шрамом сказал мне, что я ошибаюсь насчет того, кто убил Кевина, я почувствовала себя, как та постоянно обижаемая собака, которая получила для ровного счета один последний, жесткий пинок. Сидя там и всхлипывая, я вдруг припомнила себя и Шона в телевизионной комнате в тот вечер, когда он вдруг рухнул на пол и умолк. Его мечущиеся во сторонам глаза остановились на санитарке, которая сидела в углу, а я, умница такая, решила, будто знаю, о чем именно он пытается дать мне знать.

Нет, не просто санитарка, дура ты набитая! Вполне конкретная санитарка…

Помню тот же ужас у него на лице, когда он писал мне те записочки и когда я не дала ему времени объяснить самую последнюю.

«Мне нужно кое-что тебе рассказать».

Теперь я знаю, о чем шла речь, и наконец могу понять то, что приняла тогда за его безразличие по поводу причины убийства Дебби. В ходе своего так называемого расследования смерти Дебби я несколько раз спрашивала себя, не глупо ли с моей стороны не подозревать Шона. Ну, я и подозревала, и не подозревала его. Факт же в том, что хоть он и не был так уж несчастлив по поводу того, что ненавидимая им женщина мертва, у Шона не имелось никакого мотива убивать Дебби, поскольку он знал, что это не она убила Кевина.

Он знал, кто это сделал, всю дорогу.

Малайка.

Теперь я уже не могу решить, какого цвета помаду выбрать, так что опять быстро открываю приложение «Орел или решка», и оно принимает решение за меня.

Мажу губы «Дикой орхидеей», если вам интересно.

Что же касается ответа на вопрос, почему Малайка убила Дебби — то, вероятнее всего, потому, что Дебби узнала, чем та занимается, и угрожала раскрыть ее. Бедная Дебби, которая пыталась сделать благое дело, но просто не понимала, на что способна личность, с которой она связалась.

Чем больше проясняется у меня в голове, тем паршивее с каждым днем я чувствую себя из-за того, что случилось с Дебби, и тем больше меня терзает совесть, что я обвиняла ее во всех смертных грехах. Имеется в виду не только убийство Кевина, но и… вся эта история с сексуальным насилием. Я и вправду довольно долго во все это верила, при любом раскладе, но теперь понимаю: похоже, таким образом я лишь пыталась убедить себя (а заодно и Бэнкси), что преследую правильного подозреваемого. А может, меня просто возмутило, что Дебби была несколько… бесцеремонна, когда осматривала меня в тот самый первый день. Или, может, дело было в том, что реальное событие смешалось с рассказом Люси о том, что произошло с ней.

Честно говоря, тогда много чего перемешалось у меня в голове.

Кстати, я выразилась «вероятнее всего», потому что Малайка так до сих пор и не призналась в своих делишках. Я знаю это лишь потому, что об этом мне рассказал тот детектив со шрамом пару недель назад. Но он не поведал мне чего-то особо свыше того, о чем бы я уже сама не догадалась. По правде сказать, к большей части всех этих выводов я пришла сама.

Я до сих пор это могу.

Итак, суть в следующем. Чтобы попасть в тот туалет, нужно пройти через две двери. Две двери. Между ними имеется небольшое бесполезное пространство — когда вы проходите в первую дверь, то, прежде чем открыть другую, ведущую собственно в туалетную комнату, оказываетесь в чем-то вроде тамбура. И эта пара секунд между открытием первой и второй дверей оказалась решающей.

Малайка зарезала Дебби за какие-то секунды до того, как я вошла, и когда услышала, как открывается наружная дверь, успела нырнуть в одну из кабинок. Там она и пряталась все то время, что я, стоя на четвереньках, пыталась делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, и лишь когда я с криками выбежала в коридор, смогла выбраться из кабинки и начала сама изображать героя. Помните, я все никак не могла понять, кто первым прибежал на помощь — Маркус или Малайка? Короче говоря, она все время там находилась, и тот факт, что после этого Малайка была вся в крови — точно так же, как и мы с Маркусом, — не вызвал абсолютно никаких подозрений, поскольку она толкала мертвую женщину в грудную клетку и пыталась вдувать ей воздух в рот с таким же усердием, что и мы.

Господи, вот что значит думать на бегу!

Что же касается того, чем конкретно было инспирировано убийство Дебби, они так и не узнают, пока Малайка сама им не расскажет. Когда тот детектив заглянул ко мне, что было очень любезно с его стороны, я смогла ему кое в чем помочь, поскольку припомнила возмущенные жалобы Лорен, что кто-то якобы рылся у нее в комнате, а это было за три или четыре дня до того, как убили Дебби. Детектив сказал мне, что это очень полезная информация, и я от этих слов сразу воспрянула духом. Лорен легко признала, что нож принадлежал ей, и сообщила полиции, что перед тем, как его украли, он был спрятан у нее под матрасом. В точности как те DVD-диски в тот день, когда погиб Джонно. Чудно́, правда?

Существуют предположения, что Малайка изначально планировала подставить Лорен, обвинив ее в убийстве Дебби, но я не уверена, что готова с этим согласиться. Одних только следов ДНК и отпечатков пальцев явно недостаточно, чтобы отправить кого-то за решетку, тем более с мало-мальски соображающим адвокатом. Думаю, что Малайка просто как-то выяснила, что у Лорен есть нож, так что прекрасно знала, где его взять, когда наступит подходящий момент. Детектив сказал мне, что Малайка не отличается особой разговорчивостью, но его это особо не беспокоит, поскольку улик у них и без того предостаточно. Все окончательно встало на место, когда Грэма уговорили признаться, что это именно Малайка попросила его вывести ту камеру наблюдения из строя в тот день. Когда дело будет передано в суд, держу пари, что Грэм займет очередь перед свидетельской трибуной как минимум за час до того, как его вызовут давать показания.

А когда же моя очередь?

Клянусь говорить всю правду, только правду и ничего кроме правды… Ну, у меня наконец-то появился шанс, так что почему бы и нет?

Слегка вздрагиваю, когда по оконному стеклу щелкает пригоршня мелких камешков, а когда встаю, чтобы выглянуть в окно, вижу Ильяса, широко улыбающегося мне с тротуара. Поднимаю палец, чтобы показать: «Одну минутку!», а этот наглый говнюк тоже задирает палец, что означает совершенно другое.

Хватаю свою сумку, телефон, ключи… проверяю, все ли взяла.

Надеюсь, что мы не очень припозднимся — что они с Люси не собираются веселиться до утра или еще чего. У нас уже было несколько таких вечеров. Поймите меня правильно: я с удовольствием опрокину пару-тройку стаканчиков и поржу вместе с ними, как всегда, но на самом-то деле не настроена особо засиживаться.

В эти дни мне вполне неплохо и самой по себе.

Закрываю дверь на два замка, после чего несколько раз вдыхаю через рот и начинаю спускаться по лестнице. Мне не слышно ни женщину, ни ребенка, ни собаку, так что проскальзываю по дому никем не замеченной.

Ильяс уже прижал физиономию к стеклу входной двери.

Я в полном порядке и готова к вечеру с друзьями, но, по правде сказать, уже жду не дождусь, когда вернусь обратно. Чтобы стоять у окошка своей ванной комнаты в темноте и неотрывно смотреть на эти молочно-белые огоньки, помигивающие мне с дальнего конца сада.