Дорогие ребята!

В этой книге собраны рассказы для детей писателя Юрия Нагибина. Наверно, с тобой или твоими друзьями тоже происходили истории, похожие на те, что тут описаны.

Возможно, ты встречал маленьких мечтателей вроде Саши из рассказа «Сны», — мечтателей, которым бывает очень обидно, когда им не верят.

Возможно, и ты, как герой рассказа «Кнут», был иногда несдержанным, а потом горько сожалел об этом.

Автор хотел, чтобы его рассказы помогли тебе лучше понять и вернее увидеть то, что тебя окружает.

Свой отзыв о книге присылай по адресу: Москва, Д-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Свой дьявольский характер он обнаружил еще крошечным серым комочком с непомерно длинной, чуть ли не длиннее всего его тельца, чёрной шёлковой мордочкой и вислыми, до полу, ушами. И длинная морда, и тяжёлые уши, и короткие передние лапки обещали, что из него выйдет чистопородный спаниель, добрый утиный охотник. И хватка у него была замечательная: быстрая, как молния, и безошибочная. Мы только посмеивались, когда он, изловчившись, выхватывал из рук мамы гребёнку, моток шерсти или, стремительно подпрыгнув, снимал почти с носа папины очки, или, вскочив на кресло, длинным розовым языком слизывал с обеденного стола крошки еды, кусочки хлеба, а то и что-нибудь посущественнее.

Мы перестали смеяться, когда он утащил из кухни кило телятины — весь наш обед. Он бежал по коридору к выходной двери, телятина путалась у него между ног, он спотыкался и рычал. Пиршество происходило на пороге квартиры и длилось почти весь день, потому что кусок телятины был большой, а щенок маленький. И на весь день мы оказались закупоренными в квартире. Наши попытки отбить телятину ни к чему не привели, хотя в дело были пущены уговоры, брань, половая щётка и ремень. На слова, и нежные и гневные, он отвечал глубоким клокочущим рыком, не переставая жевать мясо и дробить кости молодыми зубами. Щётку он ощипал так, что она стала как бритая, ремень изорвал в клочья, и все мы, укушенные кто в руку, кто в ногу, оказывали друг другу первую помощь.

Поздним вечером он покончил с телятиной, обнюхал порог, прорычал для верности ещё раз и, виляя куцым обрубком хвоста, попросился во двор.

С тех пор у щенка вошло в привычку создавать вокруг места своей еды запретную зону. Если он грыз кость, мимо него нельзя было пройти даже на почтительном расстоянии. Низкое грозное «Р-р-р!», стремительно переходящее в тонкий, высокий захлёб, и вслед за тем неотвратимая атака. Было полбеды, когда он выбирал для расправы с костью или коркой хлеба кухню, столовую или кабинет; куда хуже, если он располагался в коридоре: тогда мы были отрезаны от всего света. Часто, услышав знакомый рык, мы замолкали и, напрягая слух, пытались угадать место бедствия.

— Он на кухне! — радостно говорил папа.

Мама бледнела, затем взгляд её загорался торжеством:

— Он в кабинете!

Тогда бледнел папа.

— Нет, — говорил я, — он в коридоре!

И тут бледнели мы все трое — несчастье становилось общим.

Пока он охранял только еду, с этим можно было как-то мириться. Ведь и самый здоровенный мосол в конце концов перемалывался его острыми зубами, самая сухая и невкусная корка в конце концов уничтожалась. Но пришла настоящая беда, когда он стал охранять вещи. Он был вороват и таскал всё — от катушки ниток до платяной щётки, от карандаша до свежего номера журнала «Огонёк», от очков до калош. Всё украденное он считал своим и охранял с такой же яростью и упорством, как кость или хлеб. То и дело слышалось знакомое «Р-р-р!», и радость уходила из нашего дома.

Иногда, если украденная вещь была совсем дрянью — пуговицей, кнопкой, бритвенным лезвием или заколкой, — пса удавалось выманить из квартиры свежим куском мяса или обещанием прогулки без намордника. Украденный предмет убирался. Но у щенка была на редкость крепкая память. Возвращаясь домой, он с рыком кидался к тому месту, где оставил своё сокровище, и, не обнаружив его, кусал папу, маму или меня, никогда не ошибаясь в виновнике пропажи.

Однажды он счёл своим солнечный блик на полу столовой и весь день охранял его, продвигаясь вслед за ним наискось комнаты, от окна к буфету. Когда же блик исчез под буфетом, он ещё долго лежал, уткнув нос в пыльную, тёмную щель и недовольно рыча. Но, к счастью, мы обедали на кухне и за исчезновение блика не отвечали.

С каждым днём он наглел всё больше. Он выхватывал вещи прямо из наших рук. Если же нечего было стащить, он объявлял своим пылесос, диван, дверь, помойное ведро, газовую плиту со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Избавление пришло случайно.

Однажды, защищая от посягательства щенка свой завтрак, исчерпав все угрозы, окрики, брань, просьбы и мольбы, мама в смятении зарычала совсем так, как это делал он сам:

— Р-р-р!..

И — о чудо! — щенок поджал хвост и, кося чёрным, в красноватом ободе глазом, робким, крадущимся шагом отошёл к дивану. Когда он опять приблизился к столу, мама зарычала снова — и снова он испуганно и униженно отполз прочь.

Наша домашняя жизнь наладилась.

— Р-р-р! — рычит мама у швейной машинки, охраняя свои катушки, шпульки, мотки шерсти, пуговицы, кусочки материи.

— Р-р-р! — рычу я за письменным столом, чтоб уберечь от внезапного нападения листы рукописи, вечную ручку, резинку и карандаши.

— Р-р-р! — слышится из передней — это рычит вернувшийся с работы папа: ведь ему надо успеть снять и спрятать калоши, перчатки и шарф.

Так мы и живём — рыча…

Путешествуя по Германии, мы, группа московских туристов, побывали в средней школе одного очень молодого, очень нового города неподалёку от Берлина. Этот город так молод, что в нём нет ни одного старого здания под красной черепичной крышей, ни одной островерхой кирхи, вонзающейся в небо, как игла, ни ратуши с круглыми часами, гулко выбивающими часы и получасья. Этот город похож на нашу улицу Горького или на район Песчаной, где высокие, одного роста, дома тянутся вдоль широких, длинных улиц, обсаженных деревьями.

Под стать городу молода была и школа. Она пахла масляной краской, свежим деревом и ещё чем-то острым и бодрящим, чем всегда пахнут новостройки. Молоды и её учителя, даже самому директору не больше двадцати пяти лет. Школьное помещение с просторными, светлыми классами, с двумя физкультурными залами, с широкими коридорами, уставленными аквариумами и клетками с певчими птицами, так красиво и нарядно, что всем нам, людям уже пожилым, захотелось опять поступить в школу.

Но, конечно, самым лучшим в этой школе были дети. Весёлые и шумные, как все дети мира, и при этом очень вежливые и подтянутые, как далеко не все дети мира.

С нами была учительница одной из московских школ, круглолицая и седоволосая Анна Сергеевна. Она отлично владела немецким языком, и вскоре у неё завязался с ребятами живой, дружеский разговор.

— А вот скажите, ребята, кто из вас учится на одни пятёрки? — спросила Анна Сергеевна.

Ребята замялись, словно этот простой вопрос поставил их в затруднительное положение. А затем вразнобой закричали:

— Курт! Курт Бордин!.. У него больше всех пятёрок!..

— Где этот мальчик? — спросила Анна Сергеевна. — Нам бы хотелось с ним познакомиться.

Пёстрая стайка ребят зашевелилась, раздалась и вытолкнула вперёд рослого крепыша в коротких замшевых штанах, с голыми, поцарапанными коленками. Верно, Курт Бордин был очень скромен: на его курносом, веснушчатом лице не отразилось никакого удовольствия от того, что он оказался в центре внимания. Он хмуровато глянул на Анну Сергеевну и шмыгнул своим курносым носом. Анна Сергеевна немного растерялась, — верно, она иначе представляла себе образ круглого отличника.

— Ты правда пятёрочник, Курт? — спросила она.

Курт шумно вздохнул и ничего не ответил.

— Курт замечательно работает головой, — заметил какой-то мальчик в больших роговых очках.

— В особенности на футбольном поле, — добавил другой.

Отличник, скромник и к тому же спортсмен, Курт сразу вырос в наших глазах.

— Слушай, Курт, — растроганно произнесла Анна Сергеевна, — московские пионеры, ученики четвёртого «В», просили меня вручить этот значок самому лучшему ученику. — Анна Сергеевна достала из портфеля плоскую коробочку и бережно вынула оттуда новенький красный пионерский значок. — Тот, кто носит этот значок, Курт, должен быть всегда и во всём хорошим человеком. — Близоруко прищурившись, Анна Сергеевна приколола значок к клетчатой рубашке Курта.

Тот недоверчиво покосился на значок, потом на Анну Сергеевну и, ничего не сказав, отошёл за спины товарищей.

— Ну, а двоечники у вас есть? — улыбаясь, спросила Анна Сергеевна.

— О, много! — весело отозвался мальчик в роговых очках. — У нас и на единицы учатся. Вот Бербель — у неё по всем предметам единицы.

И другие ребята закричали:

— Бербель!.. Бербель Крафт!..

И девочка, которая учится на одни единицы, вышла вперёд и поздоровалась с нами, слегка присев, как это делают все немецкие девочки. На нас смотрело открыто и ясно худенькое милое лицо с большими задумчивыми тёмными глазами.

— Как же ты так, Бербель?.. — пробормотала Анна Сергеевна, отчего-то смутившись.

— У нас многие хорошо учатся, — просто сказала Бербель. — Вот у Георга тоже все единицы.

— У меня двойка по пению и рисованию, — возразил мальчик в роговых очках.

И тут только открылась нам ужасная наша ошибка. В Германии отметки ставятся не так, как в наших школах, а наоборот: высшая отметка — единица, низшая — пятёрка. Самое печальное — у нас не было второго пионерского значка. Круглое лицо Анны Сергеевны так покраснело, что даже седые волосы подсветились красным. Из неловкого положения нас вывел… Курт.

Растолкав товарищей, он вышел вперёд и протянул Бербель значок.

— На… возьми… — сказал он хрипло.

— Нет, Курт, — ответила Бербель, — пусть значок останется у тебя. И ты докажешь московским пионерам, что это не ошибка. А если тебе будет очень трудно, Курт, мы тебе поможем. Правда, ребята?..

Дима и Саша возвращались из школы вместе. В школу они ходили тоже вместе. Вместе играли во дворе, вместе завтракали, обедали и ужинали. Они жили в одной квартире, их матери преподавали в одном и том же институте, и поручены мальчики были заботам одной и той же бабушки — Диминой бабушки. Им не оставалось ничего иного, как дружить, несмотря на разницу в возрасте и общественном положении. Дима был третьеклассником и пионером, Саша первый год ходил в школу и мог лишь мечтать о пионерском галстуке. Саше льстила дружба с третьеклассником. Дима был бы не прочь покровительствовать младшему, если б не Сашин несносный язык.

Вот и сейчас, едва они вышли из дверей школы, как Саша произнёс восторженным голосом:

— Смотри! Правда они похожи на новорождённых цыплят?

— Кто? — сухо спросил Дима, хотя отлично понял, к чему относится Сашино восклицание.

Из-за чугунной ограды школьного сада клён выбросил в переулок длинные ветви с ярко-жёлтыми листьями. Было начало ноября, листья с деревьев давно облетели, только клён сохранял свой последний золотистый наряд.

— Ничего не похожи, — угрюмо сказал Дима. — Цыплята круглые, а листья зубчатые.

— Правда! — с лёгкостью согласился Саша. — Они больше похожи на руки с растопыренными пальцами. Смотри, — засмеялся он, — вот эти руки давно не умывались! — и показал на слипшиеся в ком чёрные, сопревшие листья.

Дима ничего не ответил. Его раздражала манера Саши говорить всякие неожиданные и, как ему казалось, бессмысленные вещи. Самое обидное — что эти нелепости нередко нравились взрослым. Так, вчера мама рассказывала отцу, что на праздники к ним приедет её двоюродная сестра Вероника.

— Вероника? — задумчиво повторил находившийся при этом Саша. — Красивое имя — Вероника. Будто белая птица пролетела над озером.

А когда Саша ушёл к себе, отец заметил:

— Занятный товарищ!..

— Ломается, — ревниво сказал Дима, но в глубине души он чувствовал, что Саша не ломается: недаром он сам никогда не запоминал своих словечек.

Но оттого Диме лишь сильнее хотелось показать всем, что Саша вовсе не занятный, а самый пустой человек, выдумщик и кривляка.

— А вон тот дядька, — послышался опять голос Саши, — сейчас полетит на своих усах.

Дима поднял голову и увидел на крыше двухэтажного дома пожилого мужчину с огромными и разлётистыми рыжими усами. Мужчина командовал отрядом подростков, укреплявших под карнизом гирлянду разноцветных ламп. Его роскошные усы раздувались по ветру, и впрямь можно было поверить, что он вот-вот полетит.

«Я бы сам мог это придумать, если б увидел его раньше», — с досадой подумал Дима. Он огляделся. Тихий арбатский переулок готовился к близкому празднику. Дворник в белом фартуке красил парадную дверь; две женщины, пожилая и молодая, приколачивали к стене лозунг, написанный мелом на кумачовом полотнище; в конце переулка тянули транспарант на крышу семиэтажного дома. Лёгкая, тут же подавленная улыбка тронула Димины губы. Искоса взглянув на Сашу, он сказал:

— Папа обещал взять меня на демонстрацию!.. Мы пойдём, как двое мужчин!..

В ответ послышался глубокий вздох. Сашин папа работал метеорологом в Арктике, и вот уже второй год, как Саша слышал своего папу только по радио. Да и то он никогда не узнавал папин голос. Быть может, потому, что по радио папа говорил так, будто обращался не к Саше, а ко всем мальчикам Москвы.

— Папа купит мне флажок, — самодовольно сказал Дима. — И наша колонна пойдёт ближе всех к Мавзолею.

— Счастливый ты!.. — снова вздохнул Саша.

Ему стало грустно. А грустить Саша не любил. Он любил радоваться и удивляться жизни. Вот и сейчас он окинул взглядом знакомый переулок в надежде найти что-нибудь такое, чему бы он мог обрадоваться.

— Знаешь, мне вчера приснился смешной сон, — медленно, словно припоминая, начал Саша, и на лице его вновь появилась улыбка. — Будто плыву я на корабле по синему-синему морю, и вдруг над кораблём — стая летающих рыб, золотых, серебряных, красных… Понимаешь, машут себе плавниками, как крылышками, и летают над кораблём. Я схватил удочку, закинул её в небо, будто в воду, и стал ловить. Много уже наловил, как вдруг крючок зацепился за мачту. Я дёрнул — и сразу проснулся. Смешно, правда?..

— Смешно… — серьёзно подтвердил Дима, а сам думал о том, почему ему всю ночь снились два скучных бассейна из задачника по арифметике: серая вода лениво переливалась из одного бассейна в другой. Вдруг он пристально взглянул на Сашу. — А море было очень синее? — спросил он со странным выражением.

— Синее-пресинее, вот как небо сейчас! — подтвердил Саша.

— Рыбы золотые, серебряные… Какие ещё?

— Красные, розовые…

— А серо-буро-малиновых в крапинку не было?

— Не было…

— То-то и оно, что не было! — злорадно сказал Дима. — Ничего не было: и рыб не было, и моря не было, и сна не было.

У Саши задрожали губы.

— Почему? — спросил он тихо.

— А ты разве не знаешь, что сны у людей серые? То-то и оно! Сны всегда серые, хоть у папы спроси, а ты… ты просто врунишка и загибала!

Саша подавленно молчал.

— Теперь я всё про тебя знаю! — с торжеством продолжал Дима. — Это ты измазал хвост Карнаухому!..

Карнаухий, белый с коричневыми щёчками двухмесячный щенок, терьер, вот уже несколько дней ходил с измазанным фиолетовыми чернилами хвостом. Виновника обнаружить не удалось. Саша выдвинул смелую теорию, что виной тому голуби, которых бабушка кормила хлебными крошками на подоконнике. Голубь толкнул створку окна, створка сшибла чернильницу, а чернильница, падая, плеснула на хвост Карнаухому, который постоянно тёрся около окна.

— Нет, честное пионерское! — с жаром воскликнул Саша.

— Во-первых, ты ещё не пионер, — рассудительно сказал Дима, — и не будешь им, пока… — он усмехнулся, — пока тебе снятся цветные сны. А во-вторых, ты нарочно измазал ему хвост, чтобы придумать про голубей и показать, какой ты умный!..

Дима не был великодушен в своём торжестве: Саша в тот же день узнал, что прозвище «Загибала» прочно утвердилось за ним во дворе. Домашние также не проявили снисхождения к мальчику, уверяющему, что ему снятся цветные сны.

— Мы сами виноваты, — сказала Димина мама: — он привык, что все восхищаются его выдумками.

— Пусть выдумывает, сколько его душе угодно, — сказала Сашина мама, — только не надо выдавать свои фантазии за правду…

И только Карнаухий с прежним доверием тёрся о Сашины ноги. Глядя на его фиолетовый хвостик, Саша в смятении думал:

«Может быть, в самом деле это я испачкал ему хвост?..»

Словом, день не принёс Саше радости. Зато ночь щедро вознаградила его за все испытания. Саше приснилось, будто отец прилетел со своей льдины и спустился на парашюте прямо во двор.

«Я боялся опоздать на демонстрацию», — сказал отец и, взяв Сашу за руку, вывел его на улицу, в праздник. У Саши зарябило в глазах от праздничной толпы, от блеска синего-пресинего неба в белых барашках облаков, от сверкающей меди труб, от жарко полыхающего кумача знамён и плакатов, от рвущихся в небо голубых, синих, зелёных, красных шаров. И в руке у него был красный флажок, а на груди — что ни говори Дима — развевался настоящий пионерский красный галстук! А рядом гордо шагал Карнаухий, задрав кверху куцый фиолетовый хвост…

Всё было чуждо и враждебно мне в сумятице сельской жизни, когда я десятилетним мальчиком впервые жил в деревне.

Кланя, дочка хозяев, из сил выбивалась, чтобы облегчить мне существование в незнакомом мире. Она выбирала самые лёгкие тропинки для прогулок. Вскарабкивалась на деревья и набирала полный подол яблок и вишен. Раздвигала колючие ветки, когда мы лазили за цветами акации. Криком отпугивала коров, если нам встречалось стадо. Но всё было бесполезно. Я сшибал пальцы о невидимые корни, ветки, казалось, выхлёстывали мне глаза, куры расклёвывали царапину на ноге, и даже мирный бычок, едва завидев меня, угрожающе опускал голову с шишечками рогов.

Хозяйка, такая заботливая и добрая, тоже считала меня чужим привычной и близкой её жизни.

Она обожала свою птицу — я не раз видел, как она тайком от мужа выгребала овёс из стойла и кидала его курам. Она собирала детей и вместе с ними любовалась схватками петухов. Она видела особую мудрость в том, что при самой ожесточённой схватке петухи не допускали себя до увечий. Я ненавидел эти бои: белый петух, величественный и бездарный, всегда оказывался побеждённым. Я мстил ему за его трусость как умел. Когда в отсутствие своего меднопёрого соперника он гордо выступал на середину двора и, взмахнув крыльями, собирался разодрать горло оглушительным «Ку-ка-ре-ку!», я запускал в него камнем. Петух давился так и не родившимся кличем и, вовсю работая голенастыми ногами, удирал за сарай. Хозяйка заметила это однажды. Она подбежала ко мне, красная от гнева.

— Как можно! — сказала она, больно сжав мою руку.

С тех пор она никогда не звала меня полюбоваться птицей. А мне так хотелось вместе с её детишками ощупать крутой выступ куриной груди, тёплые выемки у корней крыльев и шероховатый, как засохшая рана, гребень!

Хозяйская дочка Кланя покидала своих братьев и сестёр, чтобы разделить моё одиночество. Я был для неё белым петухом, но она чувствовала ко мне не презрение, а жалость.

Я жестоко страдал и мечтал о чудесной силе, которая подчинила бы мне непонятный и враждебный сельский мир. Чудесная сила вскоре нашлась: это был длинный и грозный кнут хозяина. Владелец его действительно способен был совершать чудесные вещи. Взмах — и телёнок, дремавший на лужайке, оттолкнувшись коленями, вскакивает на ноги. Взмах — и пёстрая бабочка падает в траву бесцветным лепестком. Взмах — и подсолнух, растущий за неприступной изгородью шиповника, никнет головой. Взмах — и огромный медленный конь, с трудом поднимая спутанные ноги, ковыляет по лугу. Да, кнут сразу сделал бы меня хозяином этого мира. Тогда мне, как подлинному завоевателю, стало бы ненужным применяться к тому, над чем я имел власть.

Я не раз просил хозяина дать мне кнут, но всякий раз получал отказ.

— Ещё глаз кому выжгешь. Вот возьму в ночное, тогда поиграешь на воле.

Но я всё-таки получил этот кнут, на своё несчастье, и вот как это случилось.

Тихим утром на насесте тревожно заголосили сразу пять или шесть кур. Это были птицы, которые неслись редко, и хозяйка была счастлива. Она послала меня с Кланей принести яйца. Я был очень горд и во что бы то ни стало хотел найти все пять яиц, чтобы заслужить её благодарность.

Лестница, приставленная к насесту, была сплошь покрыта куриным помётом, твёрдым, как грибы на пне. Я лез, стараясь не браться руками за перекладины, с помощью одних лишь колен. Кланя опередила меня. Насест помещался под самой крышей. Лестница поднималась выше стропил и, спрыгнув, я ушёл ногами во что-то мягкое. Темно, лишь в узкие щели просвечивает небо. Плотный куриный запах заложил ноздри, два раза я больно стукнулся головой о печную трубу. Спугнутая птица, с шумом взмахнув крыльями, пролетела у самого лица и, усевшись на краю насеста, стала отряхиваться.

— Смотри не убейся, — сказала Кланя.

Я ничего не ответил и стал шарить руками по полу. Мне попадались какие-то комья, которые я принимал за яйца.

Кланя уже кончила искать. Она пробралась к лестнице, перекинула ступню так, что край юбки тетивой натянулся между ног, и позвала меня. Рукой она прижимала яйца. Я опять почувствовал себя городским и нескладным и стал пробираться к выходу. И вдруг у самых её ног я увидел яйцо, большое, с матовым бликом. Я быстро нагнулся и поднял его. Кланя взмахнула свободной рукой.

— Как это я его не заметила? Вот растеряха! — очень громко удивилась она и посмотрела на меня светлым синим взглядом.

Я первым прибежал к хозяйке и отдал ей свою находку:

— Остальные у Клани…

Хозяйка отёрла руки о бока, взяла яйца, приложила их к щеке, погрела дыханием.

— Умница ты моя! — сказала она дочке. — Да и ты, мальчик, нырок, — добавила она мне в утешение.

Пришёл хозяин. Он не разделял бескорыстной страсти жены и свою радость выразил так:

— Ещё бы завтра пяток — и на базар.

Я ушёл в избу, сражённый этой новой горькой неудачей. Кланя и её братья звали меня играть, но я не отвечал им. Я молча сидел у окна и глядел сквозь толстое, неверное стекло на изломанные линии двора. От земляного пола тянуло прохладой, жужжала невидимая муха, и я находил какое-то новое удовлетворение в одиночестве. И тут перед окном появилась Кланя. На руке у неё, свёрнутый в кольцо, висел заветный отцовский кнут. Этого я уже не мог вынести. Я вышел из избы, хмурясь от солнца и смущения.

— Ты чего кнут у отца стянула? — строго сказал я.

— Да я бы его в руки не взяла — отец велел тебе передать, он тебя в ночное взять хочет.

Она сняла кнут с руки и с опаской, словно огнестрельное оружие, передала мне.

Горе было мгновенно забыто. Я взял кнут. Но странное дело: кнут, такой гибкий и лёгкий в руках хозяина, оказался тяжёлым и неповоротливым, словно его конец был зарыт в землю. Я пытался выбросить его змейкой вперёд — он сворачивался в воздухе и бессильным пучком падал у самых ног. Верно, у меня слишком слабые и короткие руки, мне не сладить с кнутом. Открытие, как всегда, было сделано случайно. Я с раздражением дёрнул рукоять, кнут спетлился и распрямился в воздухе с коротким сухим треском. Тайна кнута была разгадана. Надо отвести руку назад, затем вперёд и, не думая о его длине, дёрнуть снова назад, и кнут послушно выстрелит. Я пошёл со двора, чтобы поупражняться. Я шёл, сшибая венчики цветов, взметая пух одуванчиков. Огромный клён развесил свои ветви с большими, сложными листьями. Взмах кнута — и на ветвях голые черенки. Затем я научился извлекать различный звук при ударе: от короткого щелчка до грозного, с долгим эхом разряда, как при близком громе.

Маленький прудик, весь заросший зелёной паутиной, чёрные, без оттенков силуэты деревьев недвижно лежат на поверхности. Я ударяю кнутом, живая щель разверзается на воде, и тёмное, словно в предгрозовом сумраке, небо открывается в её зыбкой мути.

Вернулся я настоящим хозяином грозного и послушного оружия. Кланя, её братья и сёстры собрались вокруг меня и одинаковыми синими глазами смотрели, как я повторял фокусы их отца. Я пустил кнут стоячей волной.

— Змейка! — закричали дети.

Я заставил его виться по земле.

— Ужом! — кричали дети.

Но эти невинные забавы мне вскоре наскучили. Пришла пора воспользоваться приобретённой властью, и я стал пугать детей. Я отошёл и пустил конец кнута им под ноги. Они наклонили головы и сознательным, спокойным взглядом следили, как к их ногам подбирается тонкая, острая бечёвка. Только Кланя нарочно подпрыгивала и притворялась очень испуганной.

В это время соперники-петухи сшиблись в ожесточённой схватке. Белый петух, утратив в первом напряжении всю силу и храбрость, повернулся и, как всегда, пустился наутёк. Он перевёл на грудь всю тяжесть своего тела и сильно работал жилистыми лапами. Во мне проснулась моя давнишняя к нему ненависть.

«Ну-ка, я легонько верну этого труса!»

Я взмахнул кнутом. Волна, все возрастающая по мере удаления от рукояти, побежала по верёвке; спет лившись на конце, она упала на шею петуха. Петух срезал бег, голова его свалилась набок, как подбитый венчик цветка, и он припал к земле. Оттолкнулся крыльями, снова упал и задёргался на месте.

— Что с ним? Я ж его только по лапкам!..

Кланя схватила петушка и сунула головой в кадку, полную дождевой воды. Мне казалось, что всё поправится, но петух дёрнулся туловищем, вытянул лапки и замер. На глаза его легла белая плёнка, только в узкую щёлочку проглядывала коричневая дужка зрачка. Я бросился в избу, упал на кровать и зарыдал. Я не слышал, как Кланя гладила меня по спине, утешала меня словами. Горе этого дня, горести всей моей деревенской жизни, неслыханное горе хозяйки над погибшим петушком приходили ко мне всё новыми и новыми слезами. Потом хозяйка сильными руками оторвала меня от подушки, зажала в коленях, чтобы я не вырвался, и принялась подолом вытирать мои слёзы:

— Не плачь, не плачь, маленький, головка разболится! Ведь он даже не мучился. Кланя, покажи ему цыпу! — Весь её упрёк был в том, что старого петуха она перед убийцей назвала цыплёнком.

Петух уже был ощипан, вокруг его шеи синело колечко — след петли. Но вид его пупырчатого фиолетового тела, так несхожий с живым обликом, подействовал на меня успокаивающе. Тем не менее я снова расплакался. Дети стояли кругом и молча смотрели на нас, только самый маленький пустил нюни. Кланя отёрла ему лицо и прикрикнула на него, словно своими слезами он мешал моему плачу. Пришёл хозяин, его горе было так же скупо, как и его радость. Он взвесил петуха на руке, поворошил его кожу.

— Славный петух, — сказал он. — Придётся на базар нести, там его с руками оторвут. А ты не плачь, вечером в ночное пойдём. На тебе, — и он протянул мне кнут.

Но я не взял его. Мне уже не хотелось быть властителем существ, населяющих сельский мир, мне хотелось стать их братом.

Я сижу в доме на Красной улице. Из окна видны Университетская набережная, голубоватооранжевая полоска Невы, дома на противоположном берегу. Но мне видно и дальше, за Университетской. В огромной остроконечной расселине одного из домов виднеется Большой проспект. Треугольный кусок вырезан из дома, как из пирога.

Я поглядел в окно, когда вдалеке раздался первый разрыв артснаряда. Каждый день методично обстреливают они город.

Первый снаряд разорвался далеко от нас. Но спокойным нельзя быть — они переносят огонь.

За стеной играют дети: восьмилетний Котя и шестилетний Мик. Я стучу в стену:

— Ребята, в подвал!.. Артобстрел!

Я стараюсь говорить с лаконичной вескостью, как в воинском приказе. Этот тон обычно больше всего действует на ребят, но сейчас они заняты игрой и не обращают на мои слова ни малейшего внимания. Так происходит уже не первый раз, но я снова стучу в стену и ложусь на диван. Я тоже решаю остаться в комнате. На улице тихо, разрывы всё так же глухо теряются вдали. И в доме тихо. Сквозь тонкую стенку ясно слышатся голоса ребят. Какая-то скучная у них сегодня игра.

— Дзынь-н-нь! — Это Котя.

— Старший политрук слушает, — отзывается басом Мик. — Вам кого?

— Мне старшину Косачёва.

— Косачёв вышел, — отвечает Мик (он реалист и любит, чтобы игра походила на жизнь). — Вы мне ещё позвоните!

— Нет, теперь вы мне позвоните, — с досадой говорит Котя, — а то я звоню, звоню, и всё без толку.

— Дзынь-н-нь! — Это Мик.

Но Котя разозлился и теперь отвечает, что такой-то занят и подойти не может. Игра не клеится, но они с завидным упорством стараются раздуть угасающую искру.

Между тем огонь приблизился к нам. Стала «слышна траектория», как говорят артиллеристы. Шелест, прерываемый чавканьем.

Разрыв. С потолка осыпается немного извести. Второй. Мне становится мучительно жаль детей, трогательный закон детства заставляет их играть во что бы то ни стало.

— Обстрел! — говорит Котя.

Они даже не слышали моего предостережения. Я снова стучу в стенку. В ответ несётся: «У-у-э!.. У-у-у!» Этот странный звук, который умеют производить только дети, означает автомобильную сирену. Мик сигналит вовсю. Я понимаю: это мчится «скорая помощь». Трещит кресло, изображающее автомобиль.

— Быстрей, товарищ водитель, там дом завалило! Много жертв, — говорит Котя.

Походя они создают обстановку игры.

— Какой дом? — спрашивает Мик. — Пятиэтажный?

— Семиэтажный, — решительно говорит Котя.

Мик сигналит ещё неистовей.

Я хорошо представляю себе двух этих ребят: Котю с большим, упрямым лбом, нахмуренными глазами и разбитыми, в ссадинах, коленками и хрупкого Мика с тонким, серьёзным лицом. В Коте преобладает мужское начало, в Мике — женское. Таких, как Мик, взрослые всегда оскорбляют сравнением с девочкой.

Разрыв через дом от нас. В разрядившемся воздухе исчезают звуки.

Мне немного не по себе. За окном медленно оседает пыль, особенно нежной кажется голубизна воздуха над крышами.

— Трр! — доносится из-за стены.

Машина затормозила. Теперь в движение приходит вся мебель. Голос Коти:

— Осторожней, ребята. Да поживей, поживей — там люди!

Он — «главный врач» и начальник аварийной группы. Это немного смущает реалиста Мика.

— Послушай, Котя, мы же не пожарники?

— Без разговора, товарищ! Там люди заваленные.

Вздохнув, Мик принимается за «раскопки».

— А вот и мы, товарищи пострадавшие! Ну как, вы все живы? Мы сейчас окажем вам первую помощь. Мик, оказывай первую помощь.

Новый взрыв возмущения:

— Но я же водитель и пожарник, Котя! Я не могу быть санитаром! Так не бывает!

— Не разговаривайте, товарищ! Кем нужно, тем и будете!

Мик покоряется.

Я слышу, что сейчас в ход пошли подушки. Верно, это и есть пострадавшие.

— Смотри, Мик, — радостно говорит Котя, — мы успели вовремя, все живы!

— Ничего не все, — говорит Мик, и в голосе его звучат подозрительные нотки. — Так я не буду играть. Это не взаправду!

— Ну, а кто же не жив? — спрашивает Котя. — Я что-то не вижу неживых.

— А вон та девочка — она совсем неживая.

— Ну, та девочка… — раздумчиво говорит Котя. Ему хочется успокоить товарища, но он не может совладать со своим сердцем. — Так это же Варя, Мик. Мы с ней играем в саду. Неужели ты хочешь, чтобы Варю убили?

Нет, Мик этого не хочет. Пусть Варя будет жива. Но он хочет, чтоб было как взаправду, иначе неинтересно.

— Вот этот старичок умер. Смотри, Котя, он совсем даже не дышит!

Тяжёлый диванный пуф, очевидно приподнятый Миком, с размаху опускается на диван. Жалобно погуживают пружины.

— Этот старичок?.. — Пауза. — Нет, он как будто немного дышит. Послушай, Мик, он чуточку дышит.

— Нет, не дышит. И вовсе не дышит! То есть ни чуточки!..

— Ну что ж, что не дышит! — решительно говорит Котя. — Мы сделаем ему искусственное дыхание. Так бывает!

— Не поможет! — упрямо говорит Мик. — Его совсем задавило.

— Нам надо его спасти, Мик! — горячо возражает Котя. — Это очень хороший старичок. Он профессор. У него очки, палка и зонтик. И он ходит гулять с собакой по утрам. О нём пишут в газетах. У него даже орден есть. Надо обязательно его спасти.

Котя делает искусственное дыхание. Он шлёпает ладонями по клеёнчатой обивке пуфа, приговаривая:

— Раз, два. Раз, два…

— Он всё-таки не дышит.

Котя не отвечает. Шлепки становятся громче. Я слышу прерывистое дыхание Коти. Его руки неутомимо бегают по клеёнчатой обивке. Он так старается, словно в самом деле надеется оживить диванный пуф.

— Котя, можно я буду тебе помогать? — тихо говорит Мик.

Вы будете жить, профессор! Мне хочется пойти пожать руку маленькому ленинградцу за упрямый романтизм его души, побеждающей неверие и слабость. Но я не делаю этого, чтобы не помешать игре, вернее — тому большему, чем игра, что происходит за стеной.

— Разотри ему ноги, — приказывает Котя. — Теперь дело пойдёт быстрей.

Шлепки, шуршание продолжаются с удвоенной силой. Я вдруг замечаю, что разрывы несколько отдалились от нас, хотя снаряды всё ещё накрывают наш район.

— Не помогает, — устало говорит Мик.

— Ничего, Мик, поможет. Смотри, какой он старенький и седой. Мы обязательно должны спасти его. Он будет жить, только работай, Мик!

Работай, Мик! Человеческая жизнь стоит любой работы.

— Вот так. Ещё немного… Теперь холодное на грудь… — Голос Коти срывается. — Подай графин, Мик…

Булькает вода, выливаясь из горлышка графина, и глухо барабанит по клеёнчатой обивке. Тяжёлое, согласное сопение.

— Ты слышишь, Мик?

— Что?

— Он вздохнул. Послушай, он вздохнул.

Задерживая дыхание, Мик вслушивается.

— Да-а, — говорит он неуверенно. — Котя, надо послушать пульсу. Ты знаешь, где пульса?

— Знаю. Ты послушай пульсу, а я ещё немножечко подышу ему… Ну вот, теперь он совсем дышит. Мы спасли его, Мик! — Котя заговорил низким голосом: — Вы спасены, товарищ профессор. Можете идти работать. Вот ваши очки, зонтик и палочка. Не надо нас благодарить.

— Большое досвидание, — говорит шестилетний Мик.

Как тихо на улице! Неужели обстрел уже кончился? Смотрю на часы: пятнадцать минут, в течение которых немцы методично каждый день обстреливали город, миновали…

Всю дорогу до озера Великого Валька Косой рассказывал небылицы. Я уже был наслышан о нём, как о самом отъявленном врале в деревне, но почему-то он рисовался мне вдохновенным выдумщиком, с безудержно поэтической фантазией, что не врёт даже, а сочиняет для украшения жизни. Я ошибался: он врал как-то мрачно, невразумительно, ленясь продумать свою выдумку до конца, и при этом косил сильнее обычного.

Мы повстречались с ним и с Петраком, колхозным шофёром, свояком Анатолия Ивановича, неподалёку от опушки леса, сбегающего к озеру.

Склонившаяся над тропкой, кроваво-красная, опалённая заморозками рябина с чёрными, свернувшимися в трубку листочками вдруг сильно тряхнула всеми своими гроздьями, окропив белёсую, в инее, траву будто каплями горячей крови — россыпью пунцовых ягод, и наперерез нам из глуби леса с хрустом и треском вышли двое — сперва Петрак, за ним Валька. Оба в полном охотничьем снаряжении: рваных шубейках, подпоясанных патронташами, тёплых шапках, резиновых сапогах, на одном плече — ружьё, на другом — мешок с чучелами. Из рваной мешковины торчали острые деревянные клювы. Было что-то грозное в их внезапном и шумном появлении. И так же грозно прозвучал их ответ Анатолию Ивановичу, спросившему, какого лешего понадобилось им в чаще:

— Кости искали!..

С нами был новичок, впервые попавший в Мещеру, но много наслышанный о всяких чудесах этого таинственного края. Он приметно вздрогнул, замедлил шаг и с жадным интересом спросил:

— Какие кости?

— Шибаевскую почтальоншу волк задрал, — закуривая, ответил Петрак.

— Как — задрал?

— А вы у Вальки спросите, его новость, — кивнул на своего напарника Петрак.

— Известно — как! — сиповато и угрюмо отозвался тот. — Удушил за горло, после всю мякоть объел.

— И ты что же, впрямь ходил кости искать? — с насмешливым сожалением спросил свояка Анатолий Иванович. — Нешто волки нападают на человека об эту пору?

— Известно, не нападают, — так же спокойно ответил Петрак, с наслаждением затягиваясь крепким самосадом. — Да ведь надо Вальке проверку сделать. Он с того и привык врать без удержу, что никто его за руки не хватает.

— И с чего ты всё брешешь, Валька? — укоризненно сказал Анатолий Иванович.

Пятнадцатилетний Валька играл под мужичка: он солидно горбился, баловал куревом, при разговоре не смотрел собеседнику в лицо, что, впрочем, было ему и трудновато, поскольку взгляд его целил то вверх, то вбок, с ответами не торопился, как человек, знающий себе цену. Он и сейчас помедлил, а затем произнёс с горькой иронией:

— Кобель брешет, а мне брехать не положено!

— Ну, а кости-то нашли? — приставал москвич.

— Нашли, — сказал Петрак. — Лошадий череп у прудка какой год дождями моется. Валька споткнулся об него, чуть в штаны не намочил.

Презрительная усмешка тронула красные Валькины губы, но он никак не отозвался на шутку Петрака.

— Скажи, Валька, тебя за что из школы выгнали? — поинтересовался Анатолий Иванович. — За неуспех в науках иль за враньё?

— Ещё б не выгнали, — куда-то в пустоту отозвался Валька, — когда я им школу чуть не спалил!

— Это как же так?

— Очень даже просто. С девчатами в сенях цигарки курил, ну и обронил уголёк.

— Опять врёт! — радостно изумился Анатолий Иванович. — Девчата с тобой не водятся.

— За прогулы его выгнали, — вмешался Петрак. — Я спрашивал учительницу. Охота пуще неволи, он весь сентябрь в Прудковской заводи да на Салтном проучился. Эх, Валька, Валька! — добавил он каким-то другим, потеплевшим, сожалеющим тоном. — Забаловался ты без отца, без матери. Некому тебя выпороть, некому за вихры потаскать!

— За вихры — это и тётка умеет! — угрюмо отозвался Валька.

— Куда там! Ей и своих не перетаскать, полдюжины мал мала меньше. Ничего, мы тебя в шофера наладим.

Я с удивлением смотрел на Петрака — его смуглое, грубое, узкоглазое, в острых оспинках лицо, словно спрыснутое под кожей на левой щеке и виске синь-порохом, было сейчас раздумчиво-ласковым, почти нежным.

— Мне в шофера никак нельзя, — заявил Валька с некоторым даже торжеством: — зрение не позволяет. Я всю окружность наоборот вижу.

— Как это — наоборот?

— Кверху ногами. Где для тебя земля, для меня небо, тебе — голова, а мне, скажем, пятки.

— Ладно врать-то! Чирков в лёт колошматишь, значит и за баранкой углядишь. Ишь, стервец, в паразиты метит!

Валька пожал плечами и, ссутулившись, прошёл вперёд. Анатолий Иванович поинтересовался, зачем Петрак и Валька взяли с собой чучела.

— Так мы ж на ночёвку идём, — ответил Петрак.

— На утреннюю зорю? — удивился Анатолий Иванович. — Так ведь не подсаживается утка!

— Знаю, что не подсаживается, — согласился Петрак. — Да и на пролёт её не больно возьмёшь, в поздноту летит.

— Тут всё-таки шанс есть, хоть порох потратишь, а утреннее дело мёртвое.

— Знаю, — досадливо отмахнулся Петрак. — Да Валька привязался: пойдём на ночь. Один-то боится. Набрешет разных страстей и сам же пугается.

— И что это с погодой делается? — задумчиво сказал Анатолий Иванович. — В прежние годы до самых праздников охотились, а нынче в октябре пусто. Да, погодка! В августе заморозки были! Помнишь?

— И всегда теперь так будет, раз льдина подошла! — обернувшись, веско сказал Валька.

— Какая льдина?

— Известно какая, во всех газетах пишут. Огромадная льдина подошла к нашей земле. Айз… берег называется. Пока она вся на солнце не истает, будут холода стоять.

Анатолий Иванович негромко, со вкусом захохотал. Но Петрак даже не улыбнулся.

— Ты мне покажешь эти газеты! — сказал он угрожающе.

— Я сам не читал, — пробормотал Валька, — люди сказывали.

На озере было холодно и неприютно. За серой наволочью туч солнце размытым жёлтым пятном сползло к горизонту. Вода у закраин схвачена коркой льда, похожей на постный сахар, дальше, до самого выхода из крошечной бухточки, покрыта шугой, застывшей ледяной кашицей. Солнце уже не справляется с утренним подморозком, и поседевшая осока-шумиха стала как жесть; я порезал руки, отыскивая припрятанное в траве весло.

Анатолий Иванович совещался с Петраком, куда держать путь. Решили недалеко: на Берёзовый корь — намывной остров, поросший осоковатой травой и низким кустарником. Выбрали Берёзовый корь из того только резона, что туда давно никто не наведывался. Всё ещё не улетевшие утки держались на чистом, где к ним было не подступиться.

Наслушавшись безнадёжных разговоров охотников, мой земляк решил остаться на берегу.

— Поброжу по болоту, может, хоть бекаса подниму, — сказал он и, взяв ружьё под мышку, зашагал прочь, громко шурша сапогами по осоке.

Он избрал благую долю. Когда мы выплыли на чистое и ветер, срывая с медленных, тяжёлых волн пенную оторочку, зашвырял в лицо ледяными брызгами, я ему от души позавидовал. Вальке Косому, Петраку и Анатолию Ивановичу было лучше: работа веслом согревала. Валька даже скинул шубейку и, стоя в рост в своём челноке, поигрывал силушкой: то птицей летел вперёд, то круто тормозил, погружая чуть ли не всё весло в бурлящую воду.

Берёзовый корь со всех сторон окружён топкой, шоколадного цвета грязью, делающей его почти неприступным. Впереди же себя дозором выставил небольшие островки; на их вязкой, болотистой почве, напоминающей асфальтовый вар, растут кусты и неизбежная сита. В сите хоронятся ондатровые домишки с куполками из всякого мусора: щепочек, веточек, сухой лещуги. Один из таких островков облюбовал для себя Петрак.

— Валька, слышь! — крикнул он. — Ты под сухарой располагайся, там есть подъезд.

На ближнем мыске Берёзового коря, среди низкорослых кустов, возвышался каким-то чудом попавший туда осокорь.

— Охота была! — сипло отозвался Валька. — Там Жамов змея видел!

— Какого змея? Желтопузика небось!

— Говорю — змея! Что он, ужа от змея не отличит? Зелёный, бородавчатый, с кулак толщиной и с погремушками. Как погремушкой тряхнёт — так всего тебя ядом опрыскает!

— Ладно, ужо спрошу Жамова, — недобро пообещал Петрак.

Валька молча повернул свой челнок влево и скрылся за камышом. Анатолий Иванович повёл челнок вокруг острова. Издали Берёзовый корь представляется чем-то вроде зелёной лепёшки продолговатой и ровной округлости. На самом деле берега его сплошь изрезаны заливчиками и бухтами, кое-где водяные перемычки отхватили от него солидные куски. География его настолько сложна, что вскоре я потерял всякое представление о том, где мы находимся. Мне казалось, что товарищи остались где-то далеко позади, как вдруг совсем рядом я услышал голос Петрака, в чём-то укорявшего Вальку. Наконец мы оказались в тихом заливе, обнесённом с трёх сторон жёлтыми, сухими камышами. Их лёгкие метёлки нежно и грустно шуршали под ветром.

Продвигаться вперёд становилось всё труднее, плоское днище челнока цеплялось за водоросли. На руках Анатолия Ивановича между большим и указательным пальцами вздувались твёрдые желваки, а лицо с каждым новым толчком, вернее сказать — жимом, затекало красным. А затем вода вокруг нас взмутилась глиной, челнок пополз по дну.

— Может, мне выйти? — предложил я.

— У топнете, — коротко отозвался егерь.

Он всем телом навалился на весло, но оно ушло в мягкую глину, не родив толчка.

— Как там носатики, не гуляют? — спросил Анатолий Иванович, переводя дух.

И тут же за его спиной, на коричневом намыве грязи, я увидел парочку куликов. Они степенно прохаживались взад и вперёд, покрывая шоколадную грязь ровными, чёткими следками — будто узор наводили. Я вскинул ружьё и выстрелил. Когда рассеялся дым, я увидел лишь трилистниковую строчку следов — кулички улетели.

— И хорошо, — заметил Анатолий Иванович: — всё равно их оттуда не достать.

Мы подползли к заросшей ситой кочке. Я спрыгнул на кочку и втащил нос челнока.

— Ну и порядок! — сказал Анатолий Иванович, обозрев окрестность.

Пожалуй, охотники не зря выбрали Берёзовый корь. За последние дни я забыл, как выглядит утка. Настолько забыл, что пропустил тройку чирков, просвиристевших над самой головой и хлопьями сажи истаявших вдали. Но потом, видимо, они повернули назад. Раздался выстрел, и вода зашипела под градинами осыпавшейся вокруг нас дроби.

— Петрак бил, промазал, — определил Анатолий Иванович.

Затем вправо, над сушью, прошла матёрая. Я вскинул ружьё, но Анатолий Иванович не дал мне выстрелить. Стволом своего ружья он отвёл мой ствол.

— Без толку, — ответил он на мой удивлённый взгляд. — Ну, убьёте, а достать-то мы всё равно не сможем.

— Неужто такая топь?

— В том-то и дело! Ни пройти, ни проехать. Поэтому и не любят у нас на Берёзовом корю охотиться. Как на сушу упало — так пропало.

По-видимому, у наших товарищей дела шли успешней: постреливал Петрак, палил Валька. Анатолий Иванович, оберегая свою честь егеря, сказал, что Петрак, верно, чего-то подстрелил, а Валька «жгёт» впустую. Ему не хотелось признаться, что те выбрали место удачнее.

Уже начало темнеть, и в прибрежном леске заяц затопил печку — лёгким голубоватым дымком потянуло из ельника и заклубилось над водой белёсым туманом, когда мне удалось наконец подбить севшего на выстрел чирка. Чирок подпрыгнул, затем словно бы побежал по воде и вдруг сник, волна погнала его вон из заливчика.

— После заберём, — сказал егерь: — его к траве прибьёт.

Медленно, плавно взмахивая широкими крыльями, над ними пролетела похожая на цаплю выпь — такая красивая, даже величественная в воздухе, такая уродливая и жалкая на земле. Неожиданно там, где стоял Петрак, грохнул выстрел. Выпь неторопливо, раздумчиво сложила крылья, вытянула книзу длинные ноги в серых штанишках и колом упала за камыш.

— Зачем он её? — спросил я.

— Поросёнку на корм, — ответил егерь и вдруг резко вскинул ружьё и, даже не прижав приклад к плечу, с руки, круто повернувшись всем телом, выстрелил раз и второй.

Что-то шлёпнулось на воду, а вслед за тем я увидел две чёрные, быстро расплывающиеся в мутном небе точки.

— Есть такое дело, — сказал егерь, перезаряжая ружьё.

— Чирок?

— Нет, свиязь.

Темнело быстро. Уже тростниковый редняк превратился в глухие, непроницаемые стены, обступавшие нас со всех сторон, жидкий кустарник коря стал дремучей зарослью, на сумрачную зеленовато-сизую воду лёг последний отблеск уходящего солнца, свинцовый, тусклый, как первый лунный след. А воздух наполнился незримой жизнью. Во всех направлениях протянулись, скрещиваясь, пути утиных пролётов. Свистящий, рассекающий швырк одинокого чирка сменялся долгим стрекотом кряквиной стаи; прогуживала низко летящая шилохвость, и снова трепет и стрекот многих крыльев, и свист чирка — свист спущенной с тугой тетивы стрелы. И в какой-то момент, повинуясь безотчётному порыву, мы враз вскинули ружья, два слитных выстрела распороли сумрак огненными вспышками, и совсем рядом с нами грузно плюхнулась на воду матёрая.

Напрасно усомнился я в егерском чутье Анатолия Ивановича. Когда, собрав добычу, мы подплыли к Петраку, то оказалось, что один из лучших подсвятьинских стрелков, кроме водяной коровы, мог похвастаться лишь жалким широконосиком. Зато Валька, вскоре присоединившийся к нам, поразил всех. На вопрос, как успехи, он ответил:

— Четыре матёрых! — и сплюнул в воду.

— Вот это да! — обрадовался Петрак. — Вот вам и Косой — вставил фитиль!

— Не проморгай вы тех чирков, у нас было б не меньше! — с досадой сказал Анатолий Иванович.

— Так вас двое! — подначил Петрак. — Нет, Валька самое место угадал.

— Да это, конечно, как повезёт, — пробормотал несколько смущённо Анатолий Иванович. — Постой, а где же твои матёрые? — спросил он вдруг, заглядывая в Валькин челнок.

— На берег попадали. Нешто их там достанешь? Я попробовал — чуть не утоп.

Скулы Петрака медленно покраснели, а узкие глаза, о которых говорят «осокой прорезаны», превратились в щёлки, как у зажмурившейся рыси.

— Валька!.. — произнёс он грозно. — Опять?..

— Чего — опять?.. Говорю тебе, чуть не утоп. А не веришь — поди сам попробуй!

Впервые я видел, что Валька не косит. Он прямо, открыто и нахально глядел на Петрака. Он играл беспроигрышную игру: проверить его не было никакой возможности, поймать — также. Летали матёрые? Летали. Стрелял Валька? Стрелял. Непролазен Берёзовый корь? Непролазен. Чего же ещё надо? И Петрак всё это смекнул.

— Ладно, покажу я тебе матёрых! — пробормотал он про себя и развернул челнок носом на чистое.

Никогда ещё не видел я озеро Великое таким угрюмым. Глухо ворча, оно трепало челнок, силясь повернуть его вспять, дышало промозглым холодом, на берегу стонали деревья, и травы шептались тоскливыми, нездешними голосами. Совсем стемнело, и в темноте мы очень скоро потеряли наших товарищей. Только что сбоку от нас был Валька, немного впереди — Петрак, и вдруг — никого, ночь поглотила охотников.

— Петрак, ты где? — послышался носовой, сиповатый голос Вальки. — Слышь, Петрак?

Охотник не отозвался, и Валька окликнул его погромче:

— Петра-а-к!.. Петька-а!..

Молчание. Анатолий Иванович перестал работать веслом. Челнок скользил на старом запасе скорости, вода чуть слышно булькала под носом.

— Петьку-у! — послышалось где-то впереди и чуть сбоку, и я даже не узнал Валькин голос, так высоко и звонко он прозвучал — Петькя-ау!..

Молчание. Анатолий Иванович опустил весло в воду и немного притормозил челнок. Я с удивлением посмотрел на него. Высокий жалобный крик Вальки ещё усиливал ощущение бесприютности и печали, охватывающее человека на осенней ночной воде. Скорей бы добраться до берега — и домой, к теплу печи и горячему чаю!

— Анатолий Иваныч! — прозвенел крик и вслед за тем снова: — Петькя-у!.. Петя-а-а!..

— Почему вы не откликаетесь? — спросил я егеря. — Бедняга совсем голос сорвал.

— Так он же не меня — Петрака кличет, — последовал хладнокровный ответ. — Они ж уговорились на Салтном заночевать.

— А где Петрак? Чего он не откликается?

Анатолий Иванович не успел ответить. Снова бормочущую ветряную тишину ночи прорезал отчаянный до срыва вопль:

— Петеньку-у!..

Даже терпящий бедствие не мог бы взывать жалостней и надрывней.

Я поднял руку ко рту, чтоб подать Вальке ободряющий сигнал, но Анатолий Иванович, чьи кошачьи глаза видят в кромешней тьме так же хорошо, как и днём, уловил мой жест, с неожиданным проворством посунулся ко мне и схватил за руку.

— Не отзывайтесь! — сказал он коротко.

Это было непонятно, но, привыкнув к тому, что егерь ничего не делает зря, я подчинился.

— Петрушеньку-у! — стонало, молило, рыдало во тьме. — Петрушеньку-у!..

— Вот человек! — спокойно и довольно громко сказал Анатолий Иванович. — На месте стоит: и к берегу не решается, и на Салтный не рискует.

Он говорит громко, не боясь, что Валька услышит: ветер, дуя от Вальки в нашу сторону, приближал его голос, а наши относил прочь.

— Чудной парень! — продолжал Анатолий Иванович. — Он чего на Салтный не едет? Волков боится, что почтальоншу растерзали, или, может, змея с погремушками, которого Жамов видел. И ведь врёт-то себе без пользы, даже во вред. Намедни мы цепкой стояли у Прудковской заводи. Как стемнело, утка пошла козырять. Ну, бьёшь её в темноте на цвирк — только патроны зря тратишь. Съехались, у всех пусто, а у Вальки на корме селезень в своём пере лежит. «Ну, — говорим, — Валька, молодец: такого красавца задобычил». — «А я, — отвечает, — его не стрелял, он сам ко мне в лодку упал, чуть голову мне не ушиб». И тут же говорит, что это, верно, Василия, братана моего, добыча, он, дескать, селезня подшиб. А тот для смеху говорит: «Раз так, давай его сюда». — «Пожалуйста, мне чужого не надо». Так и отдал селезня, чтоб только враньё своё оправдать. — Анатолий Иванович замолчал, прислушался к Валькиным крикам, звучавшим теперь с механическим однообразием полного и беспредельного отчаяния, и досадливо сказал: — Этак он нас до полуночи продержит!

— Так двинемся?..

— Нельзя. Мы Петраку всю игру испортим.

— А где же он, Петрак-то?

— Да здесь где-нибудь, куда он денется!

— Петрушеньку-у!.. Миленьку-у!.. — прозвенело и оборвалось на пискливой, жалкой ноте.

— Чего орёшь? — раздался совсем рядом низкий, спокойный голос Петрака, и так ярко, как это бывает лишь глухой ночью, вспыхнула спичка и погасла, оставив по себе красную точку папиросы.

— Петька, ты чего не отзывался? — с плаксивой обидой сказал Валька.

— Спички искал…

— Поехали на ночёвку-то? — Валька удивительно быстро овладел собой; он спросил это деловито, даже требовательно.

— Поехали… Да, сколько ты матёрых сегодня сбил? Я чтой-то забыл…

— Четырёх, а что?

Ответа не последовало, и красный огонёк папиросы исчез, от чего тьма стала ещё гуще и непроглядней.

— Петька! А, Петька!.. — тревожно окликнул его Валька. — Петьку-у!.. Петеньку-у!.. — почти завизжал он, верно вспомнив только что пережитый ужас одиночества.

— Жестокая игра, — заметил я.

— Наоборот — добрая! — недовольно отозвался Анатолий Иванович. — Петрак Вальку жалеет. Коли его не учить — совсем забалуется, а так ещё выпрямится до человека.

— Сколько, говоришь, уток сбил? — откуда-то сверху грозно прогремел голос Петрака.

— Не сбивал я матёрых! — с тоской проговорил Валька. — Честное комсомольское, не сбивал!

— Опять врёшь: ты ж не комсомолец!

— Вот те хрест — не сбивал!

— Нешто ты в бога веруешь?

— Не сбивал я, ну тебя к чёрту! Я их и в глаза не видал! Один всего шушпан пролетел, и то я с выстрелом запоздал.

Вспыхнула красная точка, и Петрак устало произнёс:

— Подгребай сюда. Пора на ночь устраиваться. Знойко, да и спать охота…

Анатолий Иванович заработал веслом. Мы приблизились к нашим товарищам. Я услышал их тихий разговор.

— А костёр разведём? — Это спросил Валька.

— Конечно, я картошечки припас. Вот только сольцы забыл.

— У меня вроде с того раза осталось. И лучок есть, две репки.

— У тётки спёр?

— Зачем спёр? Сама дала.

— А карбюратор ты выучил?

— Маленько не до конца…

— Ох, Валька!.. Покуда всего не запомнишь, спать не дам.

— Да запомню, я же способный.

— Способный, да не очень, и ветер в голове…

Голоса отдалились. Очевидно, охотники взяли вправо, к Салтному мыску. Я сидел на корме, принимая в лицо колючие брызги и шлепки ветра, но озеро уже не казалось мне таким мрачным и бесприютным, я словно согрелся у чужого человечьего тепла.

Я не первый год знал Петрака с его грубым, в оспенной насечке узкоглазым лицом, Петрака — кормильца восьмерых душ, в неизменно рваной, замасленной шубейке и штопаных-перештопанных штанах, Петрака, хмелеющего от одной рюмки — так редко доводилось ему пробовать винца, но только сейчас понял, каким душевным запасом обладает этот тридцатилетний парень, везущий свой тяжкий воз и ещё находящий в себе силу сердечного участия к чужой, посторонней жизни.