“Редакция Елены Шубиной” благодарит Государственный музей Л. Н. Толстого и музей-усадьбу “Ясная Поляна” за помощь в подготовке издания, а также киноконцерн “Мосфильм” и лично Шахназарова К. Г. за любезно предоставленные кадры из кинофильмов

Эта книга писалась сама собой. Я выступаю в ней не столько как писатель, сколько как преданный читатель романа “Анна Каренина”. На протяжении многих лет я перечитывал его раз десять. И каждый раз возникало странное ощущение, что я читаю другой роман.

Скажут: обычное дело. С возрастом мы иначе воспринимаем те же книги. Но это не тот случай. Было время, когда я перечитывал “Анну Каренину” каждый год, проводя лето на даче. И каждый год чувство, что я читаю другой роман, меня не покидало. Едва ли за один год я сильно взрослел. Видимо, дело не во мне – но в самом романе.

Однажды я понял, что это становится родом сумасшествия. Нельзя постоянно перечитывать одну и ту же книгу, каждый раз понимая ее содержание по-другому. На какое-то время я выбыл из этого “спорта”, оставив в покое роман и самого себя. Но потом снова к нему вернулся, и он опять затянул меня, как черная дыра. И снова я читал какой-то другой роман о каких-то других героях.

Вот только один забавный пример… При перепрочтении романа я иногда обнаруживал, что у графа Вронского вдруг отрастала… борода. То, что этот красавец рано начал плешиветь, я замечал и до этого, но откуда взялась борода? Она то была, то ее не было. Вронский между моими чтениями романа жил какой-то своей жизнью, не зависимой не только от меня, но, кажется, и от самого Толстого. Когда хотел, отращивал бороду, когда не хотел, не отращивал или сбривал к тому моменту, когда я открывал книгу.

Но борода Вронского – это мелочь в сравнении с тем, что я каждый раз по-разному понимал мотивы поведения почти всех героев этого романа. Они всегда оказывались другими и всякий раз противоречили прежнему пониманию. Я не знаю случая, чтобы какой-нибудь роман оставлял во мне такое же впечатление.

И тогда я сказал себе: пора наконец остановиться и зафиксировать в своей голове какой-то один роман под названием “Анна Каренина”. Так возникла идея написать эту книгу.

Она писалась сама собой. Без плана, без концепций, без конструкции. Это лишь моя последняя версия подлинной истории Анны Карениной. Именно так: без кавычек. Это ни в коем случае не литературоведение. И это книга – повторюсь – не писателя, а читателя.

Я отдаю себе отчет, что никакой подлинной истории Анны Карениной не существует. Анн Карениных столько же, сколько читателей этого романа. Сотни тысяч Анн… Но я льщу себя надеждой, что моя книга поможет таким же, как я, фанатикам, подсевшим на этот роман, как главная героиня подсела на опиум, разобраться в своих личных Аннах. Разумеется, не согласившись со мной.

Недалеко от Ясной Поляны на церковном кладбище в селе Кочаки, где находится семейное захоронение Толстых и покоятся дед Толстого, мать, отец, брат Дмитрий, жена Софья Андреевна, дети, любимая свояченица Татьяна Андреевна Кузминская и другие родные, есть одна скромная могила, которую никто из посетителей кладбища не замечал, пока возле нее не поставили табличку.

Надгробие представляет собой скромный известняковый саркофаг, на котором выбито:

В этой полустершейся надписи смущает странный оборот “положено тело”. Не “покоится прах”, не “нашла последнее пристанище”, а просто взяли и “положили тело”.

Но несведущий посетитель кочаковского некрополя удивится еще больше, когда узнает, что здесь, на церковном кладбище, “положено тело” несчастной самоубийцы, покончившей с собой крайне жестоким способом – бросившись под товарный поезд. Тем самым она хотела отомстить своему любовнику – соседу Льва Толстого по имению помещику А. Н. Бибикову, у которого служила экономкой. Так что по нынешним временам называть ее девицей тоже странно. Но это XIX век. Не вышла замуж – следовательно, девица.

Могила Анны Степановны Пироговой (через “о” в современном варианте, раньше писалось “Пирагова”) опровергает убеждение, что на православных, а уж тем более церковных кладбищах не хоронили самоубийц. Хоронили. Существовали разные исключения, чтобы обойти принятое Церковью в IV веке правило Святого Тимофея, архиепископа Александрийского, согласно которому самоубийц запрещено хоронить на православных кладбищах.

Исключения делались, например, если самоубийство было совершено в состоянии душевной болезни или неосознанно, под влиянием аффекта, как сказали бы сегодня. Впрочем, следствие, которое было проведено после истории с Пироговой, вообще признало этот случай даже не самоубийством, а несчастным случаем.

Хотя все понимали, что это не так.

Большинство читателей “Анны Карениной”, я уверен, и слыхом не слыхивали об Анне Степановне Пироговой. Кому нужна эта 32-летняя девица, ни портрета которой не сохранилось (да и вряд ли он был, кто бы стал писать портрет экономки?), ни истории ее жизни, кроме того, что она была любовницей Бибикова, ревновала его и бросилась под поезд.

Между тем именно Анна Пирогова подарила Толстому сцену, которая является одной из самых сильных в романе и которую мечтает сыграть любая мировая актриса. И играли: от Греты Гарбо до Вивьен Ли, от Софи Марсо до Киры Найтли, от Татьяны Самойловой до Татьяны Друбич и Елизаветы Боярской. И каждая старалась сыграть это по-своему, максимально эффектно. Для актрисы броситься под поезд – это то же самое, что для актера произнести монолог Гамлета “Быть или не быть?”.

Не думаю, что Толстой сам бы до этого додумался: бросить молодую женщину под колеса товарного поезда. В русской литературе героини предпочитали топиться: Лиза у Карамзина, Катерина Кабанова в “Грозе” Островского, Катерина Измайлова в “Леди Макбет Мценского уезда” Лескова…

Все три произведения написаны раньше “Анны Карениной”. Кстати, в черновой версии романа тело героини тоже сначала находят в Неве. Но Толстой перечеркивает это место и дает “железнодорожный” вариант. Так в мировой литературе появился неожиданный новый персонаж – поезд. Река или яд, которым отравилась заглавная героиня романа Гюстава Флобера “Мадам Бовари”, написанного двадцатью годами раньше “Анны Карениной”, персонажами быть не могут. Поезд – может. В поезде мы впервые встречаемся с Анной, поезд ставит последнюю точку в ее судьбе.

Если бы Анна Каренина утопилась, или отравилась, или выстрелила себе в грудь, или повесилась, это было бы несравненно более слабым финалом истории ее любви. Все было бы не то! Ни один из вариантов так не поражает воображение, как сцена, где молодая прекрасная женщина позволяет многотонной громадине раздавить себя.

В киноверсии 1948 года, где роль Анны играет несравненная Вивьен Ли, Анна даже не под колеса падает. Она стоит, гордо выпрямившись и широко раскрыв сияющие глаза, перед идущим на нее и громко гудящим локомотивом.

Повторяю, Толстой сам не додумался бы до такой сцены. Слишком уж радикальной она была по тем временам. Но вспомнил Анну Пирогову… Тогда-то и появилось имя героини – Анна. До этого были другие варианты: Татьяна, Анастасия… И весь трагический финал заиграл другими красками, звуками и смыслами.

Так частная провинциальная история, на которую в 1872 году обратила внимание только одна тульская газета, стала важной частью мирового шедевра. А несчастная девица, могила которой сиротливо приютилась рядом с семьей Толстого, своей смертью подарила вечную жизнь его героине. Потому что без поезда нет и Анны Карениной. Поезд – зримое воплощение ее судьбы, рока, который преследует ее с самого начала романа.

Когда я привожу своих друзей на кладбище в Кочаках, я непременно показываю им это надгробие и говорю: “Здесь лежит подлинная Анна Каренина”.

Исследователь Толстого Б. М. Эйхенбаум пишет: “Французские критики в известном смысле правы, когда они видят в «Анне Карениной» следы изучения Толстым французской литературы – Стендаля, Флобера; но, увлекаясь патриотизмом, они не видят главного – того, что «Анна Каренина» представляет собой не столько следование европейским традициям, сколько их завершение и преодоление”.

Интересно, что в процессе написания “Анны Карениной” Толстой в письмах (дневник он в это время не ведет) ни разу не упоминает роман, который был непосредственным предшественником “Анны Карениной” – “Мадам Бовари” Гюстава Флобера. Он вышел во Франции отдельным изданием в 1857 году и уже на следующий год появился в русском переводе в журнале “Библиотека для чтения”. Оттиск с журнальной публикации находился в домашней библиотеке Толстого в Ясной Поляне. В 1919 году П. А. Сергеенко вслух читал этот роман Софье Андреевне незадолго до ее смерти.

Но читал ли его сам Толстой до написания “Анны Карениной”? Судя по тому, что друзья Толстого А. А. Фет и Н. Н. Страхов в письмах к нему, написанных во время создания и публикации “Анны Карениной”, в один голос твердили, что реализм его романа несравненно выше реализма Флобера, вопрос о преемственности этих двух произведений стоял довольно остро. Строго говоря, с точки зрения сюжетной схемы (жена изменяет добродетельному мужу и расплачивается за это своей жизнью), можно было даже говорить о “плагиате”.

Толстой на сравнение себя с Флобером, пусть и в свою пользу, делал “глухое ухо”. Пока он писал свой роман, Флобера для него как бы не существовало. Зато сразу по завершении “Анны Карениной” в письме к Страхову от 22 апреля 1877 года он вдруг разразился филиппикой против Флобера, но по поводу другого его произведения – “Легенды о св. Юлиане Милостивом”, которая появилась в русском переводе И. С. Тургенева в “Вестнике Европы”.

“У меня был «Вестник Европы», – пишет он. – Потехина повесть хороша; но что за мерзость Флобера, перевод Тургенева. Это возмутительная гадость”.

Однако здесь нужно учитывать его напряженные отношения с самим Тургеневым с 1862 года, когда они поссорились в имении Фета из-за резких слов Толстого о внебрачной дочери Тургенева Полине, которая воспитывалась во Франции в семье певицы Виардо. Дело тогда едва не дошло до дуэли.

Когда в 1883 году знакомый Толстого Г. А. Русанов беседовал с ним в Ясной Поляне и задал вопрос, читал ли он “Мадам Бовари”, Толстой уклончиво ответил, что читал, но “забыл”. Но если “забыл”, значит, читал давно, еще до написания “Карениной”?

В романе Толстого есть любопытная сцена, где Анна и Левин говорят о французской литературе. Она упоминает Эмиля Золя, Альфонса Доде, но молчит о Флобере. Но трудно предположить, что Анна пропустила самый громкий и скандальный французский роман первой половины XIX века – “Мадам Бовари”. Тем более что там была описана ее собственная история. Эта “фигура умолчания” говорит не об Анне. Это “молчит” Толстой. Но молчит очень выразительно. Зачем он вообще придумал эту сцену? Зачем-то же ему был нужен этот разговор Анны с Левиным о французских романах?

Но представим себе, что Анна стала бы обсуждать с Левиным “Мадам Бовари”. Это было бы еще более странно! Как если бы героиня одного романа обсуждала героиню другого романа, которая была ее предтечей.

Известно, что Толстой боготворил Руссо, подчеркивал влияние на себя Стендаля, восхищался Гюго и преклонялся перед Паскалем. Но вот о Флобере отзывался хотя и высоко, признавая его мастерство, но как-то холодно, без энтузиазма.

Зато Флобер пришел в бурный восторг, прочитав “Войну и мир” во французском переводе в 1880 году. Он писал Тургеневу: “Спасибо, что заставили меня прочитать роман Толстого. Какой живописец и какой психолог! Мне кажется, порой в нем есть нечто шекспировское. Читая, я временами вскрикивал от восторга, а ведь читать пришлось долго. Расскажите мне об авторе. Это первая его книга? Во всяком случае, карты у него козырные. Да, это очень сильно, очень”.

В 1904 году Толстой сказал в беседе с журналистом “Фигаро” Жоржем Бурдоном: “Один из любимых моих писателей – ваш несравненный Флобер. Вот поистине великолепный художник, сильный, точный, гармоничный, полнокровный, совершенный. Его стиль исполнен чистейшей красоты”. Но эпитеты “великолепный”, “совершенный” не из лексикона Толстого. В его устах это звучит слишком выспренно. Скорее всего, здесь надо делать поправку на то, что эти слова приводит французский журналист.

В 1901 году в беседе с другим французом, славистом Полем Буайе, Толстой назвал Флобера вместе со Стендалем и Бальзаком “настоящим мастером”. Но при этом произнес куда более важные слова: “Но пусть мне не говорят об эволюции романа, о том, что Стендаль объясняет Бальзака, а Бальзак, в свою очередь, объясняет Флобера… Я не разделяю мыслей о преемственности Стендаль – Бальзак – Флобер. Гении не происходят один от другого: гений всегда рождается независимым”.

Между двумя романами есть сходство, но нет генетической связи. Слишком разные героини и слишком разное отношение к ним двух великих писателей.

Эмма – мечтательная и сентиментальная простушка. На своем первом балу в доме маркиза она, глядя на светскую жизнь, мечтает быть такой же, как эти великолепные дамы. Флобер, хотя и добродушно, посмеивается над ней, как и над ее первой любовью – Леоном.

Анна – светская дама, которая сама сводит с ума блестящих светских мужчин вроде Вронского. И отношение к ней Толстого далеко как от иронии, так и от добродушия.

Эмма – безвольная жертва своей мечты о большой красивой любви. Ее жалко, и только.

Анна – тоже жертва своей мечты о большой красивой любви. Но она далеко не безвольна. Она – тайфун, который увлекает за собой и губит других. Жертвами ее уже не мечты, а воли к любви становятся два Алексея – Каренин и Вронский. Первый остается на руинах семейной жизни с двумя детьми Анны, своим сыном и дочерью Вронского. Вронский, который пожертвовал ради Анны карьерой, отправляется погибать на Балканскую войну.

У Эммы единственный прототип. Сюжет был подсказан Флоберу его другом Луи Буйле, которому посвящен роман. Он напомнил Флоберу о семье Деламар. Эжен Деламар учился хирургии под руководством отца Флобера. Не обладая выдающимся талантом, он занял место врача в глухой провинции, где женился на вдове, женщине старше его. После смерти жены встретил девушку по имени Дельфина Кутюрье, ставшую его второй женой. Романтическая натура Дельфины не вынесла скуки провинциальной жизни, и она начала тратить деньги мужа на дорогие наряды, а затем изменять ему с любовниками. Запутавшись в долгах и теряя внимание со стороны мужчин, она покончила с собой, приняв яд. После смерти Дельфины ее мужу открылись правда о ее долгах и подробности измен. Он не смог этого вынести и через год скончался. Роман почти в точности повторяет этот реальный сюжет.

Роман Толстого не повторяет никакого реального сюжета. При этом он является отражением жизни во всей ее совокупной сложности.

Сюжет “Мадам Бовари” банален, и нам остается только преклоняться перед мастерством Флобера, сумевшего из простой истории сделать художественный шедевр. В этом – загадка “Мадам Бовари”. Когда Флобер говорил: “Мадам Бовари – это я”, – он едва ли имел в виду, что он и Эмма – одно лицо. Он хотел сказать, что писатель не что иное, как его проза, его образы. Флобер был принципиальным противником писательских “биографий”. Биография писателя – это то, что он написал. Во время создания “Мадам Бовари” он был Эммой Бовари – все остальное в его жизни не имело смысла.

Личность Толстого далеко не исчерпывается его художественными произведениями, от которых он после своего “духовного переворота” легко отказывался, считая их ненужными, как поступил с “Войной и миром” и “Анной Карениной”. Невозможно представить, чтобы Толстой сказал: “Анна Каренина – это я”.

Флобер всю свою личность отдавал своим романам и в написании их видел смысл своей жизни. Бескорыстному служению красоте, как он ее видел и понимал. Лекцию о “Мадам Бовари” Владимир Набоков начинает такими словами: “Переходим к наслаждению еще одним шедевром, еще одной сказкой. Из всех сказок нашей серии роман Флобера «Госпожа Бовари» самая романтическая. С точки зрения стиля – перед нами проза, берущая на себя обязанности поэзии. Когда читаешь ребенку, он спрашивает, так ли все было на самом деле. Если не так, требует, чтобы прочли другой рассказ – правдивый. Оставим такой подход к книгам детям и юношеству… Не будем себя дурачить; будем помнить, что никакого практического значения литература не имеет в принципе – за исключением того совершенно особого случая, когда человек собирается стать преподавателем литературы. Девушки Эммы Бовари никогда не было; книга «Госпожа Бовари» пребудет вовеки. Книги живут дольше девушек”.

Роман Толстого начинается с эпиграфа “Мне отмщение, и Аз воздам”. Это цитата из Послания апостола Павла к римлянам, которая, в свою очередь, была цитатой из Второзакония. С самого начала Толстой подчиняет свое повествование какой-то одной важной мысли, которую хочет высказать. Толстой не служит роману – он вынуждает роман служить главной авторской мысли. Но художественная загадка произведения в том, что автора в нем как раз нет. Об этом говорил Набоков, заметив, что в романе “не чувствуется нажима авторского пера”.

Отношение Флобера к провинциальным буржуа, к самой Эмме и ее любовникам в общем-то понятно. Он их презирает, но по-своему и любит как типажей, а в целом иронизирует над ними. Но мы никогда не поймем истинного отношения Толстого к Анне и всем остальным персонажам романа, потому что его просто не существует. Их поведение вытекает не из замысла автора, а из самой жизни. Персонажей Флобера мы видим глазами Флобера. Персонажей “Анны Карениной” мы видим глазами других персонажей, и этот взгляд непрестанно меняется. Но при этом роман катится, как поезд на рельсах, которых мы не видим, находясь внутри вагона, но знаем, что они есть.

Толстой никогда бы не мог сказать о своей героине словами Пушкина о Татьяне Лариной: “Представляете, какую штуку удрала со мной моя Татьяна… замуж вышла”. Бросившись под поезд, Анна Каренина не совершает ничего неожиданного. В сущности, автор убивает свою героиню уже в XI главе второй части романа, в единственной постельной сцене, где показано, как Анна впервые отдается Вронскому.

Предопределенность финала здесь очевидна. Анна, по Толстому, уже мертва нравственно. Остается дождаться прибытия товарного поезда.

Но возникает вопрос. Если это так, то почему роман нас затягивает и не отпускает не только во время первого прочтения, но и второго, и третьего, и десятого? Почему рождаются бесконечные киноверсии столь известного сюжета? Возможно, потому, что содержание романа не так уж и очевидно?

Не может быть вариантов трактовки содержания “Мадам Бовари”, если только не пускаться в разного рода фрейдистские спекуляции, которых, впрочем, и роман Толстого не избежал. Все в этом романе ясно как божий день, и нам остается только восхищаться волшебным мастерством Флобера.

Содержание “Анны Карениной” меняется с каждым новым прочтением. Всё меняется, и все меняются, все персонажи! Мы знаем, чем это закончится, но никогда не поймем, почему это произошло именно так. Все ключевые сцены романа давно есть в нашей голове, и изменить их нельзя. Бал в Москве, встреча Анны и Вронского на станции Бологое в метель, конные скачки в Красном Селе, первое признание Анны мужу в измене, ее гибель… Мы знаем, что Левин женится на Кити, а Вронский поедет на Балканскую войну. Но каждый раз, перечитывая сцены, мы видим их по-разному…

Эмма и Анна – сестры. У них одна мать – литература. Эмма – старшая сестра. Но эти женщины рождены от разных отцов.

Остается загадкой, почему Толстой в марте 1873 года начинает роман, который отнял у него четыре года (пять, если считать до выхода отдельным изданием в 1878 году), писался с недовольством не только собой, но и самим романом, который в письмах Н. Н. Страхову и А. А. Фету он называет “пошлым”, “противным”, жалуется, что “Анна” “надоела как горькая редька”, что он мечтает скорее от нее избавиться и заняться другой работой. Есть подозрение, что роман и закончен-то был потому, что Толстой заранее продал его издателю журнала “Русский вестник” М. Н. Каткову, получив от него вперед 10 000 рублей из расчета 500 рублей за лист. Для справки: Ф. М. Достоевский, опубликовавший в 1874 году в “Русском вестнике” роман “Подросток”, получил 250 рублей за лист, ровно в два раза меньше.

Толстой в это время, как сказали бы сегодня, “раскрученный” автор. Успех “Войны и мира” подогревает интересы издателей, они охотятся за Толстым. И конечно, новость о том, что он в Ясной Поляне начал новую крупную вещь, вызывает издательский ажиотаж. Толстой с его независимым и гордым характером сам себя пиарить бы не стал. Но у него есть надежный посредник, бесконечно преданный ему критик Н. Н. Страхов, с которым у Толстого в период написания “Анны Карениной” велась интенсивная переписка. По просьбе Толстого Страхов и держал корректуры романа.

Торги и продажа начатого, но далеко еще не законченного романа проходили осенью 1874 года. Главным конкурентом Каткова был поэт Н. А. Некрасов, издатель журнала “Отечественные записки”, но у него договор с Толстым не сложился. Тогда еще не очень разбиравшаяся в издательских делах мужа Софья Андреевна тем не менее знала о них, разговоры в семье ходили. Она сообщает сестре Т. А. Кузминской: “Роман не пишется, а из всех редакций так и сыплются письма: десять тысяч вперед и по пятьсот рублей серебром за лист. Левочка об этом и не говорит, и как будто дело не до него касается”.

Но каким образом она узнала бы об этом и каким образом из редакций посыпались бы предложения, если бы Левочка ни с кем об этом не говорил?

4 ноября 1874 года Толстой пишет Страхову, что хочет предложить роман “Русскому вестнику”. Он не скрывает и своих меркантильных интересов. Например, он намерен прикупить земли, “округляющей именье”, то есть расширить Ясную Поляну.

Еще в 1871 году он затеял перестройку яснополянского дома, бывшего флигеля, который его дед Н. С. Волконский построил не как основной дом. Главный трехэтажный родовой дом Толстой продал на вывоз в 1854 году во время Крымской кампании и теперь, наверное, жалел об этом. Семья разрасталась. К концу 1874 года в семье Толстых было шестеро детей: Сергей, Татьяна, Илья, Лев, Мария и Николай.

Так что в деньгах Толстой нуждался, хотя только ради них никогда не писал.

В письме к Страхову Толстой приводит и еще один довод в пользу заключения договора с Катковым. Он хочет “себя этим связать”, чтобы “закончить роман”. Это второе признание куда важнее первого. Оно говорит о том, что Толстой не то чтобы не хотел писать этот роман… Но сам находился в недоумении: зачем он вдруг взялся за историю измены светской женщины с гвардейским офицером?

Толстой не считал себя романистом и сердился, если “Войну и мир” называли романом. Его первый романный опыт “Семейное счастье”, опубликованный в 1859 году, оказался неудачным и прошел незамеченным критикой. Сам Толстой был в нем разочарован настолько, что хотел вообще бросить заниматься литературой. Весной 1859 года он пишет своей тетушке А. А. Толстой: “Еще горе у меня. Моя Анна, как я приехал в деревню и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму и, кажется, больше никогда писать не буду. А она уж напечатана”.

Напечатана она была в том же “Русском вестнике”. Но имя главной героини романа, от лица которой идет повествование, Маша. Толстой почему-то называет ее Анной и спустя двадцать лет после провала “Семейного счастья” начинает писать новую “Анну”.

“Я работаю, но совсем не то, что хотел”, – пишет он П. Д. Голохвастову, когда первый вариант будущей “Анны Карениной” был начерно написан им за пять (!) дней. В письме Страхову Толстой признается, что хотел “пошалить этим романом”, но теперь “не могу не окончить его”. Это признание сделано раньше договора с Катковым, и оно значит, что сам договор был нужен ему по странной причине. Толстой не мог не написать этот роман, но не написал бы, если бы не закабалил себя договором.

В марте 1873 года, когда Толстой всего за пять дней создает первый черновой вариант “Анны Карениной”, он находится в состоянии творческой эйфории. Он пишет Страхову: “…вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман, который я нынче кончил начерно, роман очень живой, горячий и законченный, которым я очень доволен и который будет готов, если Бог даст здоровья, через две недели…”

Итак, он давал себе еще 14 дней на то, чтобы полностью написать “Анну Каренину”.

Но почувствовал: что-то не так! Здесь какая-то ловушка, западня… И это письмо Страхову не отправил, как и письмо Голохвастову. Однако оба сохранил. Он часто так поступал с письмами, когда не был в них уверен, но и не был уверен, что они совсем не имеют смысла.

Это были еще не муки творчества. Они начнутся позже и продлятся четыре года вместо отведенных на роман двадцати дней. Это было именно недоумение, растерянность перед тем, что он делает, во что он ввязался.

Роман – это “шалость”, это что-то из французской литературы. И еще это что-то для женщин. А он писатель серьезный. И вдруг на тебе! Выскажу странную мысль… Начав писать “Анну Каренину”, Толстой, как и его героиня, совершает измену, но в этом случае в отношении того, чем он занимался в промежутке между окончанием “Войны и мира” и началом работы над “Анной”. Он чувствует это, как Анна чувствует, что совершает что-то преступное, но “не может иначе” (ключевая фраза в романе, которую произносят и Анна, и Вронский, и Левин). Так и Толстой чувствует, что вроде бы сел не в свои сани, но “не может иначе” и будет нахлестывать рысака и умчится в чужих санях в неизвестность.

Ему и страшно, и весело!

Ничто в начале 70-х годов не предвещало, что Толстой станет писать роман об измене красивой замужней женщины. Ничто! В это время он одержим двумя грандиозными творческими проектами. Это “Азбука” и роман об эпохе Петра Первого.

“Азбука” – гордый замысел Толстого, о котором он писал А. А. Толстой 12 января 1872 года: “Гордые мечты мои об этой «Азбуке» вот какие: по этой «Азбуке» только будут учиться два поколения русских всех детей, от царских до мужицких, и первые впечатления поэтические получат из нее, и что, написав эту «Азбуку», мне можно будет спокойно умереть”.

Не будем подробно вдаваться в историю создания этой хрестоматии. Важно то, что Толстой этой работой горел! Специально для “Азбуки” он сам написал два рассказа, один из которых был шедевром – “Кавказский пленник”. Второй – “Бог правду видит, да не скоро скажет” – как бы развернутое продолжение эпизода в “Войне и мире”, где Платон Каратаев рассказывает Пьеру Безухову историю о купце, и одновременно иллюстрация к словам Каратаева: “Где суд, там и неправда”.

Оба рассказа – это совершенно новый Толстой, увлеченный народным творчеством, житиями святых и пишущий коротко и доходчиво, так чтобы было понятно и аристократу, и мужику, и взрослому, и ребенку.

Ничего общего с многосложной “Анной Карениной”.

Толстой был доволен “Азбукой” и верил в ее успех. “Я избалован успехами своих книг, – пишет он Страхову в сентябре 1872 года. – Если «Азбука» выйдет в ноябре, не разойдется вся к новому году… то это будет для меня неожиданное fiasco[2]…”

Но так и случилось. Вышедшая в четырех книгах “Азбука” вызвала только раздражение критиков и педагогов, которое вылилось в печать. И как бы Толстой ни уверял себя, что он прав, а критики его не правы, неуспех “Азбуки” он переживал болезненно.

Софья Андреевна пишет в своих записках в январе 1873 года: “«Азбука» эта имела страшный неуспех, который ему очень неприятен… Вчера он говорил: «Если б мой роман потерпел такой неуспех, я бы легко поверил и помирился, что он нехорош. А это я вполне убежден, что “Азбука” моя есть необыкновенно хороша, и ее не поняли»”.

Задумаемся: не потому ли уже в марте того же года Толстой легко, как бы играючи, за пять дней создает первую черновую версию будущей “Анны Карениной”, что лев решил показать читающей публике свои когти.

Так вы ждете от меня романа? Будет вам роман!

Второй грандиозный замысел начала 70-х годов – роман о Петре Первом. Окрыленный успехом “Войны и мира”, Толстой решает пойти вглубь российской истории. Он тщательно собирает материал, изучает быт, язык, нравы той эпохи. Но теперь он сам вынужден признать, что ничего у него не получается. Слишком далекое от него это время. Толстой его не чувствует, не видит, не слышит, а для него это очень важно.

Возможно, это творческое fiasco и стало одной из причин откровенной ненависти Толстого к самому Петру. “Пьяный сифилитик Петр со своими шутами”, – выскажется он о нем в поздней работе “Царство Божие внутри нас”. И еще он скажет своему секретарю Н. Н. Гусеву: “По-моему, он был не то что жестокий, а просто пьяный дурак”.

Семидесятые годы – это еще и предчувствие духовной катастрофы, которая произойдет с Толстым сразу после окончания работы над “Анной Карениной”. И это предчувствие отразится в последней, восьмой части романа, где описывается деревенская жизнь Левина и Кити. Эта последняя часть, по мнению многих, как что-то лишнее, висит в романе после самоубийства Анны. Она ломает традиционные представления о романе как жанре. Восставшая против судьбы героиня погибла – что еще? Зачем эти длинные описания деревенских будней и душевных терзаний Левина?

Это в точности совпадает с тем, что происходило с самим Толстым в конце 70-х годов, когда он писал восьмую часть романа. Он тоже прятал от себя шнурки, чтобы не повеситься, и ходил на охоту с незаряженным ружьем, чтобы не застрелиться. Но роман-то здесь при чем? У него свои законы, в том числе и законы финала. Не случайно подавляющее большинство киноверсий “Карениной” заканчиваются гибелью Анны под поездом, а “левинская” часть режиссерам не интересна.

Издатель “Русского вестника” М. Н. Катков отказался печатать восьмую часть по политическим соображениям. Левин отрицательно высказывается о русском добровольческом движении в Сербско-турецкой войне 1876–1877 годов, и все понимали, что это мнение самого Толстого. Но, будучи вынужден публично объяснить свое решение, Катков в № 5 журнала за 1877 год поместил следующие слова: “В предыдущей книжке под романом «Анна Каренина» выставлено: «Окончание следует». Но со смертью героини собственно роман кончился”. Он предлагал автору напечатать восьмую часть в “особом издании своего романа”.

Толстой был в ярости! Для него история Левина и Кити была гораздо важнее истории Анны и Вронского, потому что это была его история. Катков обманул Толстого, превратив его произведение только в роман. Но ведь и Толстой обманул Каткова, печатая в его журнале по мере написания роман (так значилось под названием в рукописи), но закончив его так, как романы не заканчивают.

Начав писать “Анну Каренину” весной 1873 года, Толстой поначалу испытывает радость и легкое головокружение от того, что ему легко пишется роман. “Роман этот, именно роман, первый в моей жизни, очень взял меня за душу. Я им увлечен весь”, – сообщает он Страхову. Но потом начинаются сомнения, терзания и недовольство тем, что он делает. Несколько раз он даже готов бросить писать “Анну Каренину”, делает большие перерывы, уезжает в самарские степи на кумыс, продолжает заниматься педагогикой, создавая в Крапивенском уезде Тульской губернии школы, где детей обучают по специальной, разработанной Толстым системе… Но потом все-таки возвращается к “Анне”, как любовник возвращается к измучившей его женщине, потому что “не может иначе”.

Впервые мысль написать роман о женской измене пришла Толстому в начале 1870 года. 24 февраля Софья Андреевна записывает в дневнике: “Вчера вечером он мне сказал, что ему представился тип женщины, замужней, из высшего общества, но потерявшей себя. Он говорил, что задача его сделать эту женщину только жалкой и не виноватой и что как только ему представился этот тип, так все лица и мужские типы, представлявшиеся прежде, нашли себе место и сгруппировались вокруг этой женщины”.

Однако 24 февраля Толстой пишет не начало “Анны Карениной”, а первый набросок исторического романа о Петре. Не будем проводить прямых параллелей, но в этом наброске тоже идет речь об измене, только государственной.

В Троице-Сергиеву лавру привозят зачинщиков заговора против Петра в пользу царевны Софьи – начальника Стрелецкого приказа Федора Шакловитого и стрельца Обросима Петрова. Во время пыток Шакловитый “виляет” и пытается скрыть свое участие в заговоре. Обросимов, напротив, признается во всем, говорит смело и открыто. Когда его сняли с дыбы, лицо его почти не изменилось. “Так же расходились мягкие волной волоса по обеим сторонам лба, так же как бы кроткая улыбка была на губах, только лицо было серо-бледное, и глаза блестели более прежнего…”

Исследователь творчества Толстого Н. Н. Гусев считал этот вариант начала лучшим из всех, что были созданы Толстым. Однако развития он не получил, а роман о Петре не был закончен. Опять-таки не будем проводить прямых параллелей, но сам по себе характер преступника (изменяя мужу, Анна Каренина по законам православного государства была преступницей), который не пытается скрыть свое преступление, а смело и открыто смотрит в глаза своих судий, Толстому, безусловно, более симпатичен, чем тот, кто виляет и хитрит. И еще обратим внимание на блестящие глаза. В “Анне Карениной” блеск глаз героини является главной ее внешней и одновременно внутренней характеристикой. В сцене встречи Анны и Вронского на вокзале в Москве Толстой в одном только абзаце трижды упоминает о блеске глаз Анны.

Глаза блестят и у других героев романа – это вообще один из любимых эпитетов Толстого. Но у Анны они блестят столь часто и так ярко, что однажды, лежа в кровати, героиня сама видит, как глаза ее блестят в темноте. Известно, что это место в “Анне Карениной” приводило в восторг А. П. Чехова.

Всю зиму и начало весны 1872–1873 годов Толстой проводит в бесплодных попытках писать роман о Петре. Но постепенно понимает, что, как ни жаль ему потраченных усилий на собирании исторического материала, написать этот роман он не сможет. Тридцать три раза он начинает его и бросает.

“Я ждал целый год, мучительно ждал расположения духа для писанья…” – позже признается он Страхову. Но это расположение духа пришло к нему совсем не оттуда, откуда он ждал.

И вновь первым свидетелем озарения Толстого в связи с будущей “Анной Карениной” была его жена. 19 марта 1873 года она пишет в дневнике, начиная запись с тех же слов, что и в записи 1870 года, когда Толстому впервые пришла мысль о романе: “Вчера вечером Левочка мне вдруг говорит: «А я написал полтора листочка и, кажется, хорошо»”.

Она решила, что это новая попытка начать роман о Петре, но вдруг узнала, что это “роман из жизни частной и современной эпохи”.

Все произошло вдруг!

Есть несколько версий, почему в 1873 году в руках Толстого оказался томик Пушкина с “Повестями Белкина”, где был незаконченный отрывок “Гости съезжались на дачу***”. По версии Софьи Андреевны, сын Сережа просил ее “дать ему почитать что-нибудь старой тете (Т. А. Ергольской. – П. Б.)”. Она дала ему “Повести Белкина”, но оказалось, что тетушка уже заснула, и Софья Андреевна, поленившись спускаться вниз в библиотеку, оставила книгу возле окна в гостиной. “На другое утро, – пишет она в дневнике, – во время кофе Левочка взял эту книгу и стал перечитывать и восхищаться”.

Под влиянием Пушкина он и начал писать роман.

По версии самого Толстого из письма Н. Н. Страхову от 25 марта 1873 года, “Повести Белкина” предназначались для чтения как раз Сереже, но Софья Андреевна решила, что для 10-летнего мальчика рано читать это, и книга оказалась в руках Толстого. “Я как-то после работы взял этот том Пушкина и, как всегда (кажется 7-й раз) перечел всего, не в силах оторваться, и как будто вновь читал… И там есть отрывок «Гости собирались на дачу». Я невольно, нечаянно, сам не знаю зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать…”

В 1886 году вышла книга Ф. И. Булгакова, в которой, со слов “близкого Толстому человека”, сообщалось о реакции Толстого на прочтение пушкинского отрывка. “Вот прелесть-то! – сказал Лев Николаевич. – Вот как надо писать! Пушкин приступает прямо к делу. Другой бы начал описывать гостей, комнаты, а он вводит в действие сразу”.

Н. Н. Гусев предполагает, что этим близким лицом мог быть старший сын Толстого Сергей Львович, Сережа (так зовут и сына Анны Карениной). Сам Сергей Львович в 1908 году скажет: “Не помню, чтобы я читал Пушкина «Гости съезжались на дачу». Но помню, как Лев Николаевич говорил: «Вот как надо писать»”.

Но можно ли считать “Анну Каренину” продолжением пушкинского отрывка? Разумеется, нет. Между окончательным текстом романа и пушкинским незавершенным отрывком нет почти ничего общего, кроме энергичного ритма фраз: “Гости съезжались на дачу” и “Все смешалось в доме Облонских”. Но и здесь нет полного совпадения. “Гости съезжались на дачу” – написано поэтом и стихотворным размером, это усеченный трехстопный дактиль. “Все смешалось в доме Облонских” не укладывается ни в какой стихотворный размер. К тому же, как установил другой исследователь Толстого В. А. Жданов, знаменитая фраза “Все смешалось в доме Облонских” появилась только в девятой редакции черновой рукописи романа. Впрочем, это не исключает того, что текст Пушкина продолжал оказывать влияние на Толстого на протяжении всей работы над черновиками.

Жданов также пишет, что установить точную хронологию черновых редакций “Анны Карениной” – очень трудная задача, так как рукописи прежде хранились в “хаотическом беспорядке”. Добавим, что и сохранились они не все. Было время, когда в семье Толстого не берегли его черновики. Так, рукописями “Войны и мира” запросто могли оклеивать окна на зиму. Однажды сын Толстого Лев Львович, поселившись с женой Дорой во флигеле Ясной Поляны, выбросил с чердака в сточную канаву целую связку рукописей отца. Сам Толстой к черновикам относился равнодушно. Он мог гореть во время работы над очередной вещью, но после ее публикации остывал к ней и видел в ней одни недостатки.

Тем не менее ведущие толстоведы Н. К. Гудзий, В. А. Жданов, Н. Н. Гусев после кропотливой работы смогли установить эту хронологию. Не будем детально в нее вдаваться. Заметим лишь, что “эмбрионом” “Анны Карениной”, несомненно, был пушкинский отрывок. Первая черновая редакция романа, без названия, без обозначения жанра, без эпиграфа “Мне отмщение, и Аз воздам”, являлась развитием сюжета Пушкина.

Напомню этот сюжет.

Светский салон. Зала наполняется гостями, приехавшими из театра. На балконе идет беседа между каким-то “русским” и испанцем. Они обсуждают разницу между брюнетками и блондинками, спорят, какие женщины, русские или испанки, больше пленяют воображение, и переходят к разговору о чистоте нравов в России.

В залу входит некая Вольская. “Она была в первом цвете молодости. Правильные черты, большие черные глаза, живость движений, самая странность наряда, все поневоле привлекало внимание. Мужчины встретили ее с какой-то шутливой приветливостью, дамы с заметным недоброжелательством…”

Заметив на балконе “русского”, Вольская приходит в непонятное волнение и направляется к нему. Испанец оставляет их вдвоем. Это вызывает недовольство дам.

“Важная княгиня Г. проводила Вольскую глазами и вполголоса сказала своему соседу:

– Это ни на что не похоже.

– Она ужасно ветрена, – отвечал он.

– Ветрена? этого мало. Она ведет себя непростительно. Она может не уважать себя сколько ей угодно, но свет еще не заслуживает от нее такого пренебрежения. Минский мог бы ей это заметить”.

Так у “русского” появляется фамилия. Вольская проводит с ним на балконе три часа и уезжает уже на заре. Это очень не нравится хозяйке салона.

Сообщается предыстория Вольской. Рано лишившись матери, Зинаида была отдана отцом на руки француженке, в 14 лет писала любовные письма своему танцмейстеру, и наконец отец “вывез ее в свет, полагая, что воспитание ее кончено”.

В Зинаиду влюбляется богатый Вольский и делает ей предложение. Отец рад “сбыть с рук модную невесту”, Зинаида мечтает о браке, потому что хочет быть светской женщиной. К тому же “Вольский ей не противен”. В свете она имеет успех благодаря свой искренности и непосредственности. Но годы идут, а Зинаида в душе остается все той же 14-летней девочкой.

Положение Зинаиды Вольской очень напоминает положение Анны Карениной. То, что позволительно Кити Щербацкой, не позволительно Анне. Кити может вести себя на балу как ребенок, да и то в определенных границах. Анна не ребенок, она светская матрона с восьмилетним стажем семейной жизни и сыном. Нервную болезнь Кити после того, как ее “бросает” Вронский, будут, разумеется, обсуждать в свете. Но не будут Кити осуждать, скорее, пожалеют. А вот поведение Анны, демонстрирующей свое сначала увлечение, а потом связь с Вронским, – это откровенный вызов замужним женщинам, которые, может, и хотели бы вести себя таким же образом, но не позволяют себе.

Вот этого Анне не простят.

В остальном пушкинский текст развивается иначе, чем у Толстого. О Зинаиде начинают ходить слухи, что у нее есть любовник. Это неправда, и это ее злит. В знак протеста она решает действительно завести любовника. Зинаида “выделяет” Минского. Минский заслужил неодобрение общества своим порочным поведением и на время оставил свет, но затем вернулся в маске благопристойности, за которой скрывается цинизм. Минский становится “наперсником” (сообщником) Зинаиды. Вместе они выбирают кандидатуру ее будущего любовника, причем Зинаида сама предлагает свои варианты. На самом деле она уже влюблена в Минского. Он знает об этом и холодно играет ее чувствами.

Отрывок заканчивается тем же, с чего начинался, – беседой “русского” и испанца, в которой они обсуждают русскую аристократию. В конце отрывка Минский снова теряет фамилию и становится просто “русским”. Это фигура без лица – резонер. Без женского характера нет мужского. Минский становится Минским, когда в зале появляется Вольская, и перестает им быть, как только она исчезает со сцены. Пушкинский отрывок напоминает бургер, где сверху и снизу одинаковые половинки булочки, а вкусное содержание посередине.

Отрывок “Гости съезжались на дачу***” был первым вариантом начатой, но не законченной повести Пушкина о великосветской жизни. Второй вариант, который начинался со слов “На углу маленькой площади…”, по сюжету был еще ближе к будущему роману Толстого. Здесь не только говорилось об измене Зинаиды мужу, но и об охлаждении к ней ее любовника, которому наскучили постоянные капризы дамы его сердца. И как после этого не согласиться со словами Аполлона Григорьева, что Пушкин – “наше всё”!

В “Анне Карениной” мы тоже видим доминирование женского над мужским начиная с названия. Характер Вронского проявляется, когда возникает Анна. До этого он просто гвардейский офицер, “добрый малый”, ловкий в светском общении, почтительный сын своей матери, встречающий ее на вокзале, и только.

И то же самое происходит с Алексеем Александровичем Карениным. До измены Анны он “государственный человек”, но не более того. После измены жены, и особенно во время ее родов и болезни, в нем проявляется сложный мужской характер. И разумеется, неслучайно Толстой дает двум мужским персонажам одно имя – Алексей. Общее в них то, что оба “спят” до того, как их “пробуждает” Анна.

Но что собой представлял первый черновой набросок будущей “Анны Карениной”, о котором Толстой с таким восторгом писал Страхову? На званый вечер у дамы высшего света съезжаются гости после премьеры оперы “Дон Жуан”. Злословят о важном сановнике Михаиле Михайловиче Ставровиче и его супруге Татьяне Сергеевне. Говорят о ее неверности мужу, которой Ставрович будто не замечает.

Входит брат Татьяны Сергеевны Леонид Дмитриевич. Отчества брата и сестры не совпадают. Брат напоминает будущего Стиву Облонского. Он покоряет своей “искренней, веселой” улыбкой и всеми чертами “открытого красивого лица”.

Появляется чета Ставровичей. Она – в вызывающем желтом платье с черными кружевами и “обнаженная больше всех”. Муж ее производит жалкое впечатление. Он не говорит, а “мямлит”.

Входит Иван Балашов. На Вронского он похож коренастой фигурой, но в то же время это “черный и грубый” мужчина.

Между Балашовым и Татьяной Ставрович начинается интимный разговор, который хозяйка салона находит неприличным. Толстой саркастично замечает на полях явно не для печати: “Можно было на час сходить, и вышло бы хорошо”. Что он под этим подразумевал, можно только догадываться.

Глядя на оживленную беседу жены с Балашовым, ее муж понимает, что “сущность несчастия совершилась”. После этого вечера Татьяна становится изгоем, ее не приглашают ни на один бал или званый вечер.

Приготовление Балашова к скачкам. Его встреча со старшим братом, который недоволен тем, что Иван компрометирует жену Ставровича. Тот резко прекращает разговор. Перед скачками Балашов заезжает к Татьяне и узнает, что она беременна. Он уговаривает ее бросить мужа. Она отказывается, говоря, что ее “муж ничего не знает и не понимает. Он глуп и зол”. Но Балашов с ней не согласен. Он думает: “Ах, если бы он был глуп и зол. А он умен и добр”.

Итак, в “эмбрионе” будущего романа Толстой явно на стороне мужа, а не жены. Даже Балашов признает его ум и доброту. В окончательном тексте все окажется сложнее. Но и Вронского будет удивлять ненависть Анны к Каренину.

Объяснение мужа и жены Ставровичей. Их развод. Татьяна живет с Балашовым, но свет не принимает их союза. У них двое детей, и они растут без родительского присмотра и любви…

Однажды, когда Балашов находится в театре, а Татьяна мучается ревностью, к ней неожиданно приезжает бывший муж. Он говорит ей, что знает, что она несчастна и что есть одно спасение – религия. Вернувшись из театра, Балашов застает Татьяну со Ставровичем и приходит в раздражение. Происходит сцена. Она говорит ему: “Ну постой, ты не будешь дольше мучиться”. Уходит в свою комнату и пишет записку: “Будь счастлив. Я сумасшедшая”. “Через день нашли под рельсами (сначала было «в Неве». – П. Б.) ее тело”. Балашов отправляется на войну в Ташкент.

Весь чертеж “Анны Карениной” как романа о женской измене уже обозначен в первой черновой редакции. Намечены почти все главные герои со схематичными, но близкими к окончательной версии характерами: Анна (Татьяна), Каренин (Ставрович), Вронский (Балашов), Облонский (Леонид Дмитриевич). И даже княгиня Бетси Тверская уже появилась в образе дамы из высшего света, которая устраивает у себя званые вечера. Но самое главное – есть поезд!

Нет только Левина и Кити. А без них нет того великого романа, который в итоге написал Толстой. В таких случаях говорят: чего в супе не хватает? Не хватает жизни. Роман есть, а жизни нет. Нет того, чем больше всего потрясает “Анна Каренина”, – самостоятельного и как бы от автора не зависящего течения жизни.

Почему в первой черновой редакции роман начинается, как и отрывок Пушкина, со светского салона? Потому что это безотказный романный прием, который Толстой уже использовал в начале “Войны и мира”. Салон – место, где можно собрать сразу много персонажей и завязать интриги между ними. И Толстой поначалу выбирает этот легкий путь. Но затем отказывается от него и начинает с семейного конфликта в доме Облонских.

Стива и Долли – вроде бы побочная линия романа, в ней вообще нет решительно ничего романного. Это сама жизнь в ее непридуманности. Но конфликт в доме Облонских, как зубчик шестеренки, влечет за собой приезд Анны в Москву ради примирения ее брата с женой. По дороге она знакомится с матерью Вронского, которая в итоге сыграет в ее смерти ключевую роль. Поездка в одном вагоне с графиней Вронской приводит к тому, что Анна сталкивается с самим Вронским. Затем они опять случайно видят друг друга в доме Облонских, потом Анна оказывается на балу, где танцует с Вронским. Потом происходит встреча Анны и Вронского на станции Бологое в метель… Разговор Вронского и Каренина на вокзале в Петербурге… И дальше, дальше… Все это цепочка жизненных обстоятельств, случайных совпадений.

В итоге Толстой начинает роман не с парадного (салон), а с черного входа (дом Облонских). Но вдруг оказывается, что с черного входа наблюдать жизнь куда интереснее. Мы оказываемся в доме Облонских в тот момент, когда никто из посторонних находиться там не должен. Толстой, как и Пушкин, вводит нас в действие “сразу”, но совсем не так, как подсказал Пушкин.

А салон? Салон останется. Куда же без салона? И театр будет. И гости съедутся, и хозяйка салона обретет свое имя – Бетси Тверская. И Анна Каренина приедет из театра.

Но это случится не в начале романа, а значительно позже, во второй его части. А предысторию жизни Анны и Каренина, их женитьбы мы узнаем еще позже… Толстой обрушивает конструкцию классического романа, играет со временем, с героями, вводит в действие множество вроде бы ненужных персонажей вроде брата Константина Левина Николая, “коммуниста”, или его сводного брата Сергея Ивановича Кознышева, “либерала”, или семьи старшего брата Вронского, или двух тетушек Анны, которые являются как тени, чтобы тотчас исчезнуть… Эти “гости” съезжаются в роман вроде бы хаотично, без всякого плана. И время в романе течет произвольно, как ему вздумается, быстро, медленно, стоит на месте, несется с бешеной скоростью…

Так еще никто никогда не писал романы.

Вторая редакция черновой рукописи романа тоже начинается со званого вечера у княгини. Но у нее уже появляется фамилия – Врасская. Княгиня Врасская – это будущая Бетси Тверская, а Бетси Тверская, урожденная Вронская, – кузина Алексея Вронского. Между фамилиями Врасская и Вронская разница небольшая.

Однако во второй редакции сам будущий Вронский еще носит фамилию Гагин (вместо Балашова – в первой). Здесь вспоминается брат главной героини повести И. С. Тургенева “Ася”, написанной в 1857 году. Кстати, полное имя Аси – Анна. Некоторые филологи считают, что эксцентрический, непредсказуемый характер Аси-Анны повторяется в образе Наташи Ростовой в “Войне и мире”.

Но если бы что-то подобное сказали Толстому, он был бы вне себя! “Ася” Тургенева, прочитанная Толстым в январской книжке журнала “Современник” за 1858 год, ему страшно не понравилась! В дневнике он называет эту повесть “дрянью”, причем не закавычивает имя героини, а пишет просто: “Ася дрянь”. Но если “дрянь”, почему он повторяет фамилию одного из главных персонажей повести Тургенева?

Впрочем, попытки сравнить Гагина Тургенева с Гагиным Толстого бесплодны. Гагин Тургенева – мягкий, добрый человек, у которого в жизни появился свой “крест”, внебрачная дочь его отца, с которой Гагин вынужден уехать за границу. Ничего общего с поступком Гагина Толстого, отбивающего у важного сановника его супругу. Нет почти ничего общего и между двумя Аннами, кроме их эксцентрических поступков.

Вторая редакция важна тем, что в ней впервые появляется Алексей Александрович Каренин (бывший Михаил Михайлович Ставрович). А также Степан Аркадьевич, будущий Стива, но еще без фамилии Облонский, и его сестра Анастасия Аркадьевна, жена Каренина, которую все зовут Нана.

Герои романа проявляются постепенно вместе с обретением имен и фамилий, как на переводных картинках, популярных в советское время. Накладываешь неясную еще картинку, смоченную водой, на бумагу, осторожно снимаешь верхний слой и видишь ослепительно яркое изображение.

Когда я был ребенком, меня это завораживало!

В остальном образ обманутого мужа не меняется во второй редакции. Добрый христианин, страдающий от измены жены, но прощающий ее и дающий ей развод. “И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду” (Мф. 5:40).

Зато образ будущей Анны Карениной во второй редакции меняется в отрицательную сторону. С одной стороны, Толстой делает ее “некрасивой”, а только привлекательной “добродушием улыбки”. (Вспомним Анну Пирогову!) С другой – в Нана словно вселяется дьявол. На “дьявольскую” природу ее поведения Толстой указывает не один раз в небольшом черновом отрывке. И хотя мы видим это глазами обманутого мужа, нет сомнений, что это и авторский взгляд тоже.

Почти одновременно с “Анной Карениной” во Франции был написал роман “Нана” Эмиля Золя, девятый из двадцати в серии “Ругон-Маккары”. История парижской содержанки Анны Купо с прозвищем Нана, которая цинично и хладнокровно разрушает мужские судьбы и в конце романа умирает от оспы, вроде бы никак не пересекается с сюжетом “Анны Карениной”. Но между этими романами есть общее. Во-первых, критическое изображение высшего общества. Во-вторых, то, что обе Анны становятся причиной несчастья разных мужчин. И наконец, оба писателя видят что-то дьявольское в их телесной привлекательности. Только русская Анна, в отличие от своей французской тезки, сама является заложницей любви. Французская Анна не любит никого. Она легко изменяет многочисленным любовникам, издевается над ними, доводя не себя, а их до самоубийства.

Роман “Нана” вышел в России отдельным изданием (в сокращенном цензурой виде) через два года после выхода “Анны Карениной”. Один и тот же вопрос волновал писателей и читателей России и Европы в конце 70-х годов: о допустимости или недопустимости незаконной любви. И еще: на что имеет право женщина? На что имеют право мужчины и во Франции, и в России, можно судить по тому, что перед тем как умереть, Анна Купо едет в Петербург. Стива Облонский в начале “Анны Карениной” изменяет жене с француженкой-гувернанткой. Он ничем не поплатился за свою измену, кроме легких переживаний. Его сестра за свою измену гибнет под поездом.

Но здесь мы подходим к главной загадке второй черновой редакции романа. Впервые появляется название – “Молодец баба”. До сих пор никто не может объяснить его смысл. Почему молодец? И почему баба?

С самого начала работы над романом Толстой был настроен против поступка Анны. Он мог жалеть героиню, но не оправдывать ее грех. Его взгляд на институт семьи был консервативен. Измена жены не могла вызвать в нем сочувствие. Каким же образом возникло такое задорное, разухабистое название?

Выскажу два предположения. Первое лежит на поверхности. Анна выступила против светского общества, а оно было противно Толстому. Поэтому молодец! А баба – потому что поступила не по рассудку, а подчиняясь своей женской природе, которая жаждала любви. Так же могла поступить и крестьянка. Так поступила купеческая жена Катерина в “Грозе”.

Второе предположение более сложное. В окончательном тексте нам явлены две противоположности: высший свет и крестьянский мир. В четвертой черновой редакции уже появится и представитель его идеологии – будущий Константин Левин, пока еще под именем Константина Нерадова. И пока не как друг Стивы, а как старый приятель Гагина, у которого он и останавливается в Москве. Гагин и Нерадов оба влюблены в Кити Щербацкую и оба хотят сделать ей предложение, но не догадываются о намерениях друг друга. Кстати, в этой редакции роман обретет свое окончательное название – “Анна Каренина”, и появится определение жанра – “роман”. И еще – эпиграф “Отмщение Мое”, который затем превратится в “Мне отмщение, и Аз воздам”.

В названии “Молодец баба” так и чувствуется “мужицкий” или, как любил говорить Толстой, “дурацкий” взгляд не только на поступок Анны Карениной, но и на всю эту светскую, романную круговерть. Именно так и мог бы выразиться простой мужик, если бы ему рассказали историю об измене одной аристократки аристократу с аристократом: “Молодец баба!”

Все это только предположения. Настоящее значение этого странного названия остается тайной.

Эта фраза, которая следует сразу за эпиграфом “Мне отмщение, и Аз воздам”, на самом деле является ловушкой, в которую попадает простодушный читатель, полагая, что это, как и эпиграф, нужно воспринимать всерьез, как некую жизненную мудрость.

Но что, собственно, произошло в доме Облонских? Муж изменил жене с гувернанткой. Эка невидаль! Вот если бы многодетная мать Долли изменила Стиве с приказчиком из магазина модных шляпок, здесь можно было бы говорить об экстраординарности ее поступка. Но в измене Стивы нет ничего особенного.

В этой фразе есть изрядная доля авторской иронии. В ней не хватает двух слов: “…каждая несчастливая семья думает, что несчастлива по-своему”.

В следующем абзаце Толстой показывает несчастье в доме Облонских глазами разных людей. И вот благодаря их реакции на это событие мы и видим его “по-своему”. Каждый из жильцов дома имеет свою точку зрения на то, что случилось, и ведет себя, как он считает, “по-своему”, хотя ведет он себя самым обыкновенным образом. Как если бы в курятник забралась лиса, и каждая курица принимала бы это как глубоко личное событие в ее жизни, но вели бы они себя при этом абсолютно одинаково.

Гувернантка и есть та лиса, которая пробралась в птичник и устроила там кавардак. Само описание ее глазами Стивы – “Он живо вспомнил черные плутовские глаза m-lle Roland и ее улыбку” – говорит о том, что в доме появилось опасное существо. Его надо устранить, и тогда все встанет на свои места, и все окажутся на своих местах. В дом вернутся покой и гармония. Обратим внимание, что никто в доме, кроме оскорбленной Долли, не осуждает Стиву.

Но хаос в доме Облонских уже воцарился. Дом стал неуправляем. Необходима какая-то внешняя сила… даже не сила, а внешний взгляд на это событие, который всех успокоит, потому что все этого и хотят, но не в состоянии договориться друг с другом. И вот приходит телеграмма от Анны Карениной, сестры Стивы Облонского.

Эта телеграмма – оливковая ветвь, принесенная голубем Ною. Вокруг Стивы еще бушует житейское море, но суша уже близка. Мы еще не видели Анну, но с самого начала романа ее образ выступает как миротворческий. Это залог семейного мира, покоя и любви.

В переводе с еврейского имя Анна означает “милость” и “благодать”, а отчество героини Аркадьевна отсылает к утопическому образу земли Аркадии в Древней Греции, где люди жили в гармонии друг с другом.

На первых страницах романа Анна не несет в себе никакой опасности. Напротив, она самим своим появлением вселяет в людей надежду на то, что все будет хорошо, все устроится как нельзя лучше, потому что люди по природе своей хороши, даже прекрасны.

“Человек обязан быть счастлив. Если он несчастлив, то он виноват. И обязан до тех пор хлопотать над собой, пока не устранит этого неудобства или недоразумения”, – писал Толстой Н. Н. Страхову.

Но эта мысль Толстого как будто опровергает первую фразу романа, где говорится, что все счастливые семьи похожи друг на друга. Из письма Толстого следует, что быть несчастным как раз просто, а для того, чтобы достигнуть счастья, нужно “хлопотать над собой”, то есть нужна большая внутренняя работа.

Но мы еще больше запутаемся в этом противоречии, если посмотрим на Стиву. Очевидно, что он счастливый человек. Но это счастье дано ему от природы и никаких “хлопот” не требует.

Ближайшим прототипом Стивы Облонского был Василий Степанович Перфильев, близкий товарищ Толстого, во время создания “Анны Карениной” занимавший пост московского вице-губернатора. В его доме Толстой останавливался, когда приезжал в Москву. Вместе с Перфильевым его видели в высшем свете. Перфильев был женат, но, судя по дневнику Толстого, верностью жене не отличался. При этом был человеком мягким, добрым, сердечным, либеральных взглядов, чем, как и Стива, вызывал всеобщую симпатию. Толстой любил его, несмотря на его грехи.

В доме Перфильева Толстой жил во время сватовства к Софье Берс. Именно ему он первому признался в своей любви к Соне и намерении сделать ей предложение.

Встретив Левина, Стива ведет его в ресторан. Там Левин говорит ему о своей любви к Кити, свояченице Стивы, и просит его совета. В дневнике Толстого за несколько дней до того, как он сделал предложение Соне, есть запись: “Нажрался с Васенькой нынче, и сопели, лежа друг против друга”. Толстой не уточняет, где именно он напился с Перфильевым. В романе Стива ведет Левина в “Англию”. Описание их обеда – это шедевр “гастрономического” текста в литературе.

Здесь и фленсбургские устрицы, доставляемые в Россию с XVIII века из северного немецкого городка Фленсбурга на границе с Данией. Эти устрицы открыл для себя еще Петр I во время путешествия по Европе и полюбил их нежный вкус. В XIX веке они считались деликатесом и стоили дорого. Так что Стива Облонский, заказавший аж три десятка этих моллюсков, не просто роскошествует, но и демонстрирует какую-то невероятную способность к пищеварению, потому что вообще-то есть устрицы в таком количестве опасно.

За устрицами следует суп с кореньями, или прентаньер. В этом заказе вроде бы нет ничего особенного. Просто суп на говяжьем бульоне с овощами. Но события начала романа происходят в феврале, а в состав этого супа обязательно входят зелень петрушки, сельдерей, зеленые бобы и спаржа – все свежее. Понятно, что в феврале они не росли так просто на московских огородах.

Затем – тюрбо под соусом Бомарше. Тюрбо – самая ценная порода атлантических рыб, “благородная камбала”, или “морской фазан”. Эту рыбу нужно готовить целиком, для этого требуется специальный котел с решеткой – тюрботьер.

Соус Бомарше – изобретение московского повара-француза.

Но этого мало. Стива заказывает ростбиф (жареная или запеченная в духовом шкафу говядина) и каплунов (специально откормленные петухи), которых официант-татарин переименовывает в пулярок (специально откормленные куры).

А на десерт Облонский требует совсем невероятный изыск – консервы. Сегодня это звучит смешно. Но, как вы сами понимаете, и здесь все непросто. “Консервы” в XIX веке – это не килька в томатном соусе. Облонский заказывает маседуан де фрюи – фруктовый салат, который подавался в лучших столичных ресторанах.

Шампанское он предпочитает с белой печатью, или каше блан, а из вин Облонский сначала заказывает нюи, но, подумав, предпочитает классический шабли.

Венчает этот гастрономический разврат сыр пармезан, но это уже не так интересно.

А начинается обед с того, что возле стойки Стива выпивает рюмку водки и закусывает ее рыбкой.

Расплачиваясь с официантом за свою половину обеда, Левин отдает 14 рублей, огромные в глазах деревенского жителя деньги. Значит, и Стива отдает столько же. Но этим же утром, отправляясь в город, он дает камердинеру Матвею 10 рублей на все расходы по дому. Перед тем как пойти к Долли просить прощения, он с досадой думает о письме купца, “покупавшего лес в имении жены”.

Ради гастрономических пиршеств Стива разбазаривает приданное Долли, на которой женился явно не без расчета. Тем не менее он вызывает симпатию и кажется счастливым человеком, которому можно только позавидовать.

Почему?

Ответ прост.

Стива не чувствует за собой греха.

Вот и весь секрет Стивы в достижении им счастья. Оказывается, для того, чтобы перестать быть несчастным, вовсе не нужно “хлопотать” над собой, проделывая трудную душевную работу. Нужно всего лишь перестать стыдиться своих грехов и испытывать чувство вины. И мы видим, что счастье вовсе не такая простая и линейная категория, как заявляет Толстой в первой фразе своего романа. Счастье достигается разными, порой противоположными способами. Ради достижения счастья можно работать над собой, а можно просто изменить свой взгляд на себя. Можно устранить причины источника вины, а можно перестать испытывать чувство вины.

Первый путь – путь Левина и самого Толстого. Мы впервые видим Левина, когда он приходит в департамент, где служит Облонский. Сторож не пускает его, принимая за простолюдина. Это больно ранит самолюбие Левина. У него озлобленный вид. Стива, напротив, сияет лицом.

В сравнении со Стивой Левин – воплощение добродетели. Он трудится на земле, не транжирит деньги, не распутничает, не чревоугодничает, предпочитая есть щи и кашу, не участвует, как Стива, в светских оргиях, после которых утром даже не помнится, где и как это было…

Кажется, Левин сделал все, чтобы устранить причины, по которым он может быть несчастным, испытывая чувство вины за свои грехи. Но именно он-то и несчастен, в отличие от Стивы. Он приехал в Москву в злобном состоянии души, чувствуя, что Кити ему откажет, и покинет Москву в еще более злобном состоянии, потому что Кити действительно отказала ему. В то же время ее старшая сестра Долли простит своего беспутного мужа и будет по-своему счастлива с ним.

У Анны Карениной нет одного прототипа, как и почти у всех главных героев романа.

Единственный персонаж, у которого был один отчетливый прототип, – это Константин Левин, в которого Толстой вдохнул свою душу, свои мысли и сомнения, факты своей биографии: нелюбовь к городу, любовь к деревне, опыт ведения сельского хозяйства, сватовство к Софье Берс, венчание с ней в кремлевской церкви, рождение детей, ссоры и примирения, начало “духовного переворота”.

А вот между Софьей Берс и Екатериной (Кити) Щербацкой уже нельзя ставить прямого знака равенства, как иногда делают. В жизни Толстого была другая Кити – дочь его любимого поэта Ф. И. Тютчева Екатерина Тютчева, на которой Толстой едва не женился. Кстати, она так и не вышла замуж, служила фрейлиной при императрице Марии Александровне, супруге Александра II, а конец жизни провела в своем имении Варварино, где создала школу для крестьянских детей и построила ветеринарную лечебницу.

Правовед и историк Б. Н. Чичерин писал о ней, вспоминая дом ее тетки Дарьи Сушковой, где Катя жила в 50-е годы: “Кити Тютчева очень оживила салон Сушковых. Она была девушкой замечательного ума и образования, у нее была приятная наружность, живые черные глаза; при твердом уме она была сдержанного характера, но не обладала тою женскою грацией, которая служит притягательною силою для мужчин. А так как требования ее естественно были высоки, то ей трудно было найти себе пару…”

Но вернемся к Анне Карениной.

Широко известно, что внешний образ Анны Карениной был подсказан Толстому обликом старшей дочери Пушкина Марии Александровны Гартунг. В черновых рукописях главная героиня однажды называется Пушкиной. Но очевидно, что в окончательном варианте такого быть не могло. Просто во время написания романа Толстой держал в голове образ этой красивой женщины, с которой познакомился в Туле в 1868 году на званом вечере в доме генерала Тулубьева.

Вот как вспоминала об этом сестра С. А. Толстой Т. А. Кузминская: “Мы сидели за изящно убранным чайным столом. Светский улей уже зажужжал… когда дверь из передней отворилась, и вошла незнакомая дама в черном кружевном платье. Ее легкая походка легко несла ее довольно полную, но прямую и изящную фигуру.

Меня познакомили с ней. Лев Николаевич еще сидел за столом. Я видела, как он пристально разглядывал ее.

– Кто это? – спросил он, подходя ко мне.

– M-me Гартунг, дочь поэта Пушкина.

– Да-а, – протянул он, – теперь я понимаю… Ты посмотри, какие у нее арабские завитки на затылке. Удивительно породистые”.

Сочетание эпитетов “арабские” и “породистые” невольно вызывает ассоциацию не только с поэтом Пушкиным, но и с арабской породой лошадей. Лошади играют в романе важную роль. В знаменитой сцене скачек, где Вронский ломает хребет Фру-Фру, есть прозрачный намек, что в этот момент он ломает и жизнь Анны. Ее реакция на падение Вронского, которую замечают все вокруг, в том числе и ее муж, приводят к тому, что по дороге домой в карете она признается ему, что она – любовница Вронского. С этого момента развал семьи неминуем. Это, как сказали бы сегодня, “точка невозврата”. Анна не будет скрывать своей связи с Вронским ни от мужа, ни от света. По сути, она кладет голову на плаху.

Вообще, сравнение женщины с лошадью было в духе Толстого. Так, он мог, шутя, сказать жене и свояченице: “Если бы вы были лошади, то на заводе дорого бы дали за такую пару; вы удивительно паристы, Соня и Таня”. Но сестры на него не обижались. В XIX веке лошади ценились очень дорого, особенно скаковые. Они могли стоить несколько тысяч. Так что это был своего рода грубый, но комплимент.

На вечере у Тулубьева Толстой познакомился с Марией Гартунг и о чем-то говорил с ней за чайным столом. Софьи Андреевны на вечере не было – дети болели скарлатиной. Когда Толстой и его свояченица ехали домой, “им было весело”. Кузминская полушутя сказала: “Ты знаешь, Соня непременно приревновала бы тебя к Гартунг”. “А ты бы Сашу (муж Кузминской. – П. Б.) приревновала?” – спросил он. “Непременно”, – ответила она.

Мария Александровна была не просто красавицей. Она сочетала в своей внешности черты матери и отца. Это придавало всему ее облику что-то особенное, выделявшее ее на фоне других светских красавиц. Ну и вообще, дочь Пушкина не могла не заинтересовать Толстого, как в свое время заинтересовала его дочь Тютчева – Кити. Если бы Софья Андреевна с ее ревнивым характером присутствовала при разговоре ее мужа с Гартунг, которого никто не слышал, но все видели, это могло бы нанести ей душевную рану.

Однажды Толстой сказал жене: “Ты ревнуешь меня там, где для этого нет повода, и не замечаешь того, где стоило бы ревновать”.

В 1868 году роман “Анна Каренина” еще даже не был задуман. В это время Толстой заканчивает “Войну и мир”. К “Анне Карениной” он приступит спустя пять лет. Именно в этом романе ревность женщины играет важную роль. Кити Щербацкая дважды испытывает жгучую ревность. В начале романа, когда Вронский на балу “изменяет” ей с Анной, и в конце, когда ее муж Левин встречается с Карениной и тоже оказывается во власти ее чар. Он так очарован ею, что не может скрыть это от жены. У него сияют глаза. Происходит семейный скандал, который усугубляется еще и тем, что Левин встречается с Анной, когда на руках Кити маленький ребенок и она не может выезжать в свет. Толстой знакомится с Гартунг, когда “невыездной” была Софья Андреевна Толстая.

Старшая дочь Пушкина, по-видимому, произвела на Толстого сильное впечатление. Спустя пять лет он вспомнил ее внешность до мельчайших подробностей.

Черное платье… Полнота… Курчавые волосы… И наконец, крошечные кисти… Правнучка Пушкина С. П. Вельяминова вспоминала о Марии Гартунг: “До глубокой старости она очень внимательно относилась к своей внешности: изящно одевалась, следила за красотой рук… Тетя Маша обладала какой-то торжественной красотой. У нее были звонкий, молодой голос, легкая походка, маленькие руки”.

На маленьких руках и легкой походке Анны Толстой фокусирует внимание читателей в первой сцене встречи Вронского и Карениной в вагоне поезда.

Сравните у Кузминской: “Ее легкая походка легко несла ее довольно полную, но прямую и изящную фигуру”.

И еще жемчуг, и анютины глазки, которыми украсила себя Анна, отправляясь на бал… Мы не знаем подробностей туалета Гартунг в тот вечер, когда с ней познакомился Толстой. Но и жемчуг “на точеной крепкой шее”, и анютины глазки в черных с завитками волосах мы видим на самом известном портрете Марии Александровны начала 60-х годов кисти И. К. Макарова, который хранится в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве. (Это был жемчуг, который передала ей мать – Наталья Николаевна Пушкина.) Таких случайных совпадений просто не бывает.

Мария Гартунг была первенцем Александра Сергеевича и Натальи Николаевны. Она родилась 19 мая 1832 года в Санкт-Петербурге на Фурштадтской улице в доме Алымовых, где Пушкины жили с мая по декабрь 1832 года. Ее крестными были дед Сергей Львович Пушкин, бабушка Наталья Ивановна Гончарова, прадед Афанасий Николаевич Гончаров и тетка Н. Н. Пушкиной – Екатерина Ивановна Загряжская. Имя дочери Пушкины дали в честь покойной бабки поэта Марии Алексеевны Ганнибал.

Пушкин обожал свою старшую дочь. Из всех детей она больше всего была похожа на него, и это, видимо, было заметно сразу после ее рождения. Пушкин писал В. Ф. Вяземской: “…представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы”.

Во время отъездов в письмах жене он часто упоминал свою дочь: “Говорит ли Маша? Ходит ли? Что зубки?”, “Что моя беззубая Пускина?”, “А Маша-то? что ее золотуха?”, “Помнит ли меня Маша, и нет ли у ней новых затей?”, “Прощай, душа; целую ручку у Марьи Александровны и прошу ее быть моею заступницею у тебя”.

В письме теще Н. И. Гончаровой он шутил: “Маша просится на бал и говорит, что она танцевать уже выучилась у собачек. Видите, как у нас скоро спеют; того и гляди будет невеста”.

В детстве Маша отличалась своенравным характером, участвовала в мальчишеских играх братьев, дралась с ними. Независимый характер Марии Александровны ее близкие отмечали и потом.

Отец погиб на дуэли, когда Маше было четыре года, но она помнила его и всю жизнь хранила светлую память о нем.

Ее собственная судьба поначалу складывалась счастливо. Она получила хорошее домашнее воспитание, закончила Екатерининский институт благородных девиц, затем, как и Кити Тютчева, служила фрейлиной при императрице Марии Александровне. В 1860 году вышла замуж за офицера лейб-гвардии конного полка Леонида Николаевича Гартунга. Л. Н. Гартунг дослужился до звания генерал-майора и должности управляющего императорскими конными заводами в Туле и Москве. В Тульской губернии в селе Прилепы у него было небольшое имение, куда чета Гартунгов отправилась сразу после венчания.

Семнадцать лет семейной жизни были в целом счастливыми. Они омрачались только тем, что у Гартунгов не было детей. Но в 1877 году случилась трагедия, о которой пишет в своих воспоминаниях, опубликованных в “Русском архиве” за 1895 год, князь Д. Д. Оболенский: “В Москве жил некто Занфтлебен, по репутации ростовщик, имея детей, которым он почему-то не доброжелательствовал. Он, Занфтлебен, просил быть его душеприказчиком и подтянуть детей его при случае. Гартунг, человек добродушный, не подозревая никакого крючкотворства, очень поверхностно отнесся к делу и дал повод родне Занфтлебена подать на него донос, будто он злоупотребил своим положением, что у него как у душеприказчика пропали векселя и будто он скрыл свой долг Занфтлебену”.

Состоялся суд, который должен был вынести Гартунгу обвинительный приговор, но, когда судьи отправились на заключительное заседание, Гартунг застрелился прямо в здании суда из револьвера.

Событие это имело громкий резонанс. О нем писал Ф. М. Достоевский в “Дневнике писателя” за 1877 год: “Все русские газеты толковали недавно (и до сих пор толкуют) о самоубийстве генерала Гартунга в Москве, во время заседания окружного суда, четверть часа спустя после прослушания им обвинительного над ним приговора присяжных”. По словам писателя, когда судьи, объявив перерыв, удалились из зала суда, чтобы составить приговор, Гартунг, “выйдя в другую комнату… сел к столу и схватил обеими руками свою бедную голову; затем вдруг раздался выстрел: он умертвил себя принесенным с собою и заряженным заранее револьвером, ударом в сердце. На нем нашли тоже заранее заготовленную записку, в которой он «клянется всемогущим Богом», что ничего в этом деле не похитил и врагов своих прощает”.

Вся Москва считала, что Гартунг ни в чем не виноват и что в его смерти повинен не только Занфтлебен, но и прокурор, своим выступлением на суде убедивший присяжных вынести несчастному обвинительный приговор. Особенно всех возмутило то, что сразу после суда прокурор поехал в театр. Д. Д. Оболенский писал: “Владелец дома, где жил прокурор, который благодаря страстной речи считался главным виновником гибели Гартунга, Н. П. Шипов, приказал ему немедленно выехать из своего дома на Лубянке, не желая иметь, как он выразился, у себя убийц”.

Мария Александровна тоже не верила в виновность мужа. Она писала своей родственнице: “Я была с самого начала процесса убеждена в невиновности в тех ужасах, в которых обвиняли моего мужа. Я прожила с ним 17 лет и знала все его недостатки; у него их было много, но он всегда был безупречной честности и с добрейшим сердцем. Умирая, он простил своих врагов, но я, я им не прощаю”.

Об этом судебном процессе, несомненно, знал и Толстой, который был знаком с Гартунгом. Историю самоубийства во время суда он перенес в свою пьесу “Живой труп”, где Федор Протасов кончает с собой таким же образом.

Дальнейшее расследование доказало полную невиновность Гартунга. Но жизнь Марии Александровны была уже сломана. Она осталась без средств к существованию и обратилась к Александру II с просьбой о помощи. Лишь спустя несколько лет ей назначили пенсию в 200 рублей в год и только в 1899 году, к 100-летию Пушкина, размер пособия увеличили до 300 рублей.

Мария Александровна была вынуждена вести скитальческий образ жизни. Некоторое время она продолжала жить в их с мужем квартире на Поварской, 25, где сейчас находится Институт мировой литературы им. А. М. Горького. Затем уехала в имение Гартунга, потом вернулась в Москву и ютилась в скромных съемных квартирах на Кисловке, на Арбате… Некоторое время проживала у своего овдовевшего брата Александра Александровича, помогая ему воспитывать его детей.

Тем не менее до конца своих дней Мария Александровна сохраняла в себе аристократическую стать и была, как вспоминали о ней близкие, “всегда подтянутой, веселой, неунывающей”.

Старшая из детей Пушкина, она пережила всех своих братьев и сестер и единственная застала революцию 1917 года.

В годы Гражданской войны она, как и многие, голодала. В 1918 году наркому просвещения А. В. Луначарскому удалось пробить ей пенсию в 2000 рублей, но первые деньги пришли, когда ее уже не стало, и они были потрачены на похороны. Она ушла из жизни 7 марта 1919 года и была похоронена на Донском кладбище.

В последние годы жизни Марию Александровну часто видели возле памятника Пушкину в Москве на Тверском бульваре. В 1880 году она присутствовала на его открытии. Теперь она часами просиживала возле него, размышляя о чем-то своем. Прохожим, глядевшим на эту старушку со старомодной вуалью на лице, и в голову не приходило, что перед ними не только дочь Пушкина, но и прототип главной героини величайшего мирового романа о любви.

И это тоже подлинная история Анны Карениной.

В романе есть один парадоксальный момент. Анна Каренина безумно любит своего сына, рожденного от нелюбимого Каренина, и не любит свою дочь, рожденную от любимого Вронского.

Восьмилетний Сережа – главная причина, по которой Анна колеблется с решением уйти от Каренина. Потеря сына для нее как нож в сердце. Два чувства соперничают в ее душе – любовь к Вронскому и привязанность к сыну. Она признается Алексею Вронскому, что одинаково любит обоих, его и Сережу, и это все, что ей нужно для полного счастья. Оказавшись с Вронским за границей, в Италии, Анна первое время чувствует себя счастливой, но потом начинает страдать из-за разлуки с сыном и, вернувшись в Петербург, только и думает о свидании с ним.

Но что же новорожденная девочка? Ведь она осталась с Анной. Она находится с ней за границей, потом в Петербурге, потом в имении Вронского, потом в Москве, и так до последнего дня ее жизни. Девочка подрастает. Но ее как будто нет.

В ранних экранизациях “Анны Карениной”, где роль Анны исполняли Грета Гарбо и Вивьен Ли, никакой девочки нет и в помине. Она не нужна, она лишняя.

Беременная Анна как будто совсем не думает о будущем ребенке, но при этом со слезами умоляет Каренина, который наконец решается на развод, оставить ей сына.

Анна уверена, что во время родов она умрет. Тогда зачем она умоляет оставить ей Сережу? Да потому, что не может ни на один день расстаться с ним. После родов Анна в полубреду лишь на мгновение вспоминает про дочь, зато проявляет большую заботу о сыне.

Какая трогательная забота о сыне! О его питании, о его сне. Но почему ее так мало заботит девочка? Предположим, это связано с тем, что она бредит. Но и выздоровев, Анна не заботится о девочке, и это вызывает досаду даже у Каренина.

Узнав об измене Анны, Каренин охладевает к сыну. Больше того, он жестоко манипулирует им, якобы из чувства ответственности отца, а на самом деле, чтобы отомстить Анне, сделать ей так же больно, как она сделала ему. Но к новорожденной он почему-то чувствует нежность.

Какое изумительное описание новорожденного младенца! Сколько в нем любви, сколько внимания к каждой детали! Так должна бы смотреть на своего ребенка мать, а не Каренин.

Когда Долли приезжает в имение Вронского, чтобы навестить Анну, ее удивляет, что Анна не может ответить, сколько зубов у ее девочки. Она ошиблась, не зная о двух последних зубах. Но появление новых зубов сопровождается капризами ребенка, порой повышением температуры, и мать, если она следит за ним, не может не заметить этого. Каренина не только не занимается своей дочерью, она ее почти не видит. Она бросила ее на итальянку (бывшую кормилицу) и няню-англичанку, но сама в детскую редко заходит. Когда Анна в присутствии Долли хотела дать девочке игрушку, она “не могла найти ее”, и эта деталь не ускользнула от внимания опытной матери Долли.

В чем же дело?

После родов Анна подурнела. Это ее пугает. Она боится, что Вронский ее разлюбит? Она боится, что ребенок станет не связующим звеном, а препятствием для их любви, и она окажется в положении Долли? Вронский перестанет испытывать влечение к ней, как ее брат Стива перестал испытывать влечение к Долли после рождения детей.

Но скорее всего, причина более сложная, как сложен и сам характер Анны. Она не любила Каренина, но при этом в ней таилась огромная жажда любви. Эту любовь она перенесла на сына. В любви Анны к Сереже есть что-то страстное, неуправляемое, как и в ее любви к Вронскому. Она и в своем отношении к сыну проявляет неуемный женский характер. Когда в ее жизни появляется Вронский, Анна пытается как-то соединить эти две страсти – любовь к сыну и любовь к Вронскому. А девочка… Девочка – третья лишняя.

Еще одно возможное объяснение. Родами девочки Анна едва не умерла. Но она и желала умереть, чтобы развязать тот узел проблем, который завязался между ней и двумя Алексеями, Карениным и Вронским. Однако она не умерла, а узел этот стал еще запутаннее из-за дочери. Она хотя и рождена от Вронского, но стать его законным ребенком не может. Это мучает Вронского, а значит, мучает и Анну. Откуда же взяться любви к дочери? Каренина не хочет даже говорить на эту тему.

Позже состоится разговор между Вронским и Долли. И опять больной темой будет имя девочки.

Проблема второго ребенка Анны в том, что девочка есть, но по закону ее как бы нет. Или она – Каренина. Еще одна Анна Каренина, ведь девочку тоже назвали Анной. Это даже не ребенок, рожденный вне брака, то есть незаконнорожденный. Это девочка, рожденная в браке, но не с тем человеком, с которым живет ее мать и который является настоящим отцом ребенка.

На это можно возразить: при чем здесь закон? А как же естественная любовь матери к своему ребенку? Неужели Анна Каренина – такое бесчувственное создание, что не любит свою дочь только потому, что она не Вронская, а Каренина? Но ведь Сережа – тоже Каренин!

Однако, прежде чем осудить героиню, посмотрим на историю другой Анны Карениной, которая тоже ушла от своего мужа и, продолжая находиться в формальном браке с ним, родила дочь. Это была родная сестра писателя Мария Николаевна Толстая.

В “Анне Карениной” есть несколько ключевых сцен, не понимая значения которых, мы ничего не поймем и во всем романе, потому что в этих сценах закладываются не только главные сюжетные линии, но и главные смыслы.

Одной из ключевых сцен является бал, на котором Анна и Вронский танцуют… что?

Боюсь, что большинство читателей, давно не обращавшихся к тексту романа, на этот вопрос ответят: конечно, вальс! Анна, кружащаяся в вальсе с Вронским под изумленно-обиженным взглядом Кити – ведь это с ней, с ней он должен был вальсировать! – стала в некотором роде хитовой кинематографической “картинкой”. И опять-таки боюсь, что многие читатели удивятся, когда узнают, что не только Анна не танцевала с Вронским вальс на балу, но вальс он танцевал именно с Кити.

Кити появляется на балу, уверенная в своей неотразимости…

И мы тоже не можем не любоваться этим прелестным созданием, словно самой природой созданным для счастья, и забываем о том, о чем ни на секунду не забывает автор. Накануне бала Кити нанесла жестокую душевную рану мужчине, который куда больше, чем Вронский, был достоин ее любви. Она отказала Константину Левину.

Левин никогда не решился бы сделать предложение Кити, если бы не имел для этого достаточного основания. Да, он мог сколько угодно сомневаться, в силу своего “дикого” характера… Кстати, “диким” его называет Стива во время обеда, добавив: “Все вы, Левины, дикие”. И это лишний раз говорит о том, что Левин – это Толстой, потому что о “дикости толстовской породы” постоянно шутили в семье Толстых. Так вот… Левин мог сколько угодно сомневаться в успехе своего сватовства, но он не решился бы на него, если бы не чувствовал за собой права на это.

В XIX веке предложения руки и сердца не делались по одному велению души. Семьи Левиных и Щербацких были давними друзьями (как и семьи Толстых и Иславиных, откуда была родом мать Софьи Берс, будущей жены Толстого). Левин часто бывал у Щербацких, то есть он был свой в этом доме. К нему благоволил отец Кити, старый князь Щербацкий, да и Кити проявляла к нему известный интерес. Наконец, Левин был не беден. Его предложение не свалилось на Кити как снег на голову. В семье Щербацких ждали этого предложения. И если бы не возник Вронский…

Роман Толстого построен на системе направленных друг на друга зеркал. И одновременно все пары зеркал, против законов физики, тоже направлены друг на друга. Они все отражают то, что отражают другие пары. Сбытие, которое произойдет на балу, станет отражением того, что уже произошло в доме Облонских и семье Щербацких. На балу случится то же: измена Анны (еще не состоявшаяся, но неизбежная), предательство Вронского (Вронский так не думает, но Кити в этом уверена) и крах семьи (отправляясь на бал, Кити свято верит, что бал станет началом ее семейной жизни с Вронским, но этого не будет; Анна, отправляясь на бал, и в мыслях не держит, что это начало конца ее семьи, но это случится). Так причудливо отражаются друг в друге зеркала, создавая самые неожиданные перспективы.

Но при чем здесь танцы? Очень даже при чем!

И все-таки почему в головах большинства людей, имеющих какое-то представление о романе, но давно его не читавших, Анна танцует с Вронским непременно вальс?

Здесь, мне кажется, постарались кинематографисты. Почти во всех известных киноверсиях “Анны Карениной” главные герой и героиня кружатся в вальсе. Мы видим это в одном из самых ранних (из сохранившихся) немом фильме “Любовь” 1927 года режиссера Эдмунда Гулдинга по мотивам романа “Анна Каренина” с Гретой Гарбо и Джоном Гилбертом в главных ролях.

То же самое мы наблюдаем в экранизации “Анны Карениной” 1948 года Жюльена Дювивье с Вивьен Ли и Кироном Муром. Кстати, в этом фильме, кроме вальса, Вронский танцует с Анной еще и полонез, а с Кити – польку. Но Кити явно страдает именно тогда, когда “сладкая парочка” танцует вальс.

В фильме Бернарда Роуза 1997 года, где роль Анны исполняет французская актриса Софи Марсо, а Вронского играет великолепный Шон Бин, мы опять-таки видим их в вихре вальса.

Ну, хорошо… Это иностранные версии. Им простительно так искажать подлинный текст романа. Но и в трех отечественных экранизациях – Александра Зархи (1967; Татьяна Самойлова и Василий Лановой), Сергея Соловьева (2009; Татьяна Друбич и Ярослав Бойко) и Карена Шахназарова (2017; Елизавета Боярская и Максим Матвеев) – все тот же бесконечный вальс.

Сговорились, что ли?

И только в голливудском фильме Кларенса Брауна 1935 года, где роль Анны во второй раз исполнила Грета Гарбо, а ее партнером по любви был Фредрик Марч, герои на балу танцуют то, что должны танцевать, а не то, что хочется режиссерам. Интересно, что консультантом фильма был Андрей Толстой из рода Толстых, хотя и не потомок Льва Николаевича. Может быть, это сыграло роль?

Напомню то, о чем и без меня многие знают. Порядок танцев на балах XIX века, не важно – придворных или частных, был строго регламентирован. В этом порядке был свой “язык”, как, разумеется, и в самих танцах. И этот “язык” был гораздо важнее той болтовни, что вели между собой дамы в креслах или мужчины за картами.

Балы открывались полонезом. Это был танец, в котором участвовали все гости, кроме тех, кому не позволял возраст. Двумя колоннами или большими фигурами (квадратом) они степенно обходили зал. Музыка была спокойная, торжественная, хореография простая. Хозяин бала шел первой парой с наиболее почетной гостьей, за ними шла хозяйка с наиболее почетным гостем. На этот танец можно было вставать и с незнакомцем. Он не нес в себе никакой особенной смысловой нагрузки. Это был, так сказать, “разогрев”, а еще хвастовство хозяев перед гостями, как пышно они устроили бал. Дамы демонстрировали свои наряды, мужчины – выправку и подтянутые животы (это я уже фантазирую). Своего рода дефиле. Большого танцевального искусства тут не требовалось. Зная это, значительная часть гостей приезжала уже ко второму танцу.

В полонезе были свои законы. Расстояние между парами не меньше метра. Если в зале было свободно, кавалеру следовало вести даму на танец впереди себя, если же тесно – идти впереди самому, чтобы теснота не доставляла неудобств его избраннице.

Полонез бывал продолжительным, поэтому опоздавшие гости могли присоединиться к танцу. Во время полонеза также был в ходу обычай “отбивания дамы”. Кавалер, которому не досталось дамы, подбегал к первой паре и, хлопнув в ладоши, отбивал даму себе, первый же кавалер переходил ко второй даме, второй – к третьей и так дальше. Последний кавалер, оставшись без дамы, либо уходил не солоно хлебавши, либо бежал отбивать даму у первой пары.

Затем начинался вальс. Бывало так, что вальсом и открывался бал, то есть обходились без утомительного и слишком ритуального полонеза. Вальс – самый эротичный танец. Партнеры находятся близко, лицом к лицу, он держит ее одной рукой выше талии, второй – за руку. Поэтому на вальс приглашать незнакомку было не комильфо. Так что неслучайно Вронский вальсирует с Кити. Они давно знакомы, Вронский бывает у Щербацких, и его считают чуть ли не ее женихом.

Впрочем, первые круги вальса Кити делает с дирижером бала Егорушкой Корсунским. Но это только делает ей честь, потому что Егорушка – лучший танцор на балу.

Однако сразу же возникает заминка… В зале появилась Анна. Кити просит Корсунского отвести ее к ней. Кити в восхищении от Анны. Она – ее идеал, ее кумир!

Корсунский приглашает на вальс Анну. Тогда она произносит свою знаменитую фразу: “Я не танцую, когда можно не танцевать”. Но тут приближается Вронский. Это опасный момент! Анна то ли боится встречи с ним, то ли хочет показать свой норов, свое равнодушие к нему… Так или иначе, она неожиданно меняет свое решение и все-таки идет вальсировать с Корсунским. Это и есть “язык” бала. Важно не то, что говорят. Важно, кто кого пригласил и на какой танец. Если бы Вронский на глазах Кити пригласил Анну на вальс, это было бы и оскорблением для девушки, и вызовом светским дамам. Ведь Вронский с Анной малознакомы, да большинство людей в зале вообще не знают об их встрече на вокзале, когда Вронский встречал свою матушку, а Стива Облонский – свою сестру. Зато все знают, кто муж Анны – влиятельный петербургский сановник. Анна была в шаге от компрометации, а Кити от потери репутации невесты. Обошлось! Так что Корсунский оказался весьма кстати.

Все мысли Вронского уже заняты Анной, а не Кити. Тем не менее следующий вальс он танцует с Кити.

После вальса шла серия “маленьких” танцев. Кадрили, в отличие от вальса и от мазурки с котильоном, – это короткие музыкальные произведения. Ни о чем личном говорить во время кадрили было не принято. Вели легкие непринужденные беседы, веселые, ироничные. Девушка, как правило, могла быть ангажирована на кадриль еще до начала бала либо в самом начале. Список кавалеров с номерами кадрилей фиксировался в книжечке или на обратной стороне веера. Кадриль приятна, ни к чему не обязывает – во время этого танца можно как-то поближе познакомиться, пообщаться, “посмотреть всех”. Кстати, танцевать на балу более трех танцев с одним кавалером было нельзя. Так что Кити после вальса и кадрили с Вронским оставался с ним еще один танец.

И здесь наступает кульминационный момент сцены бала. Вронский приглашает на мазурку Анну. Вот это и есть самый страшный удар для Кити!

Мазурка – главный танец, который с XVIII века считался “местом”, где решались судьбы и устраивались браки. У этого танца сложная драматургия. Мазурка – танец продолжительный по времени и дающий возможность “проиграть” отношения между дамой и кавалером. По мазурке судили о мужчине, о его качествах. Он был главным и вел даму. И если пара кого-то задевала, он был виноват и извинялся. В мазурке также были возможны обмены партнерами и групповые перестроения. Но не это главное. Он – рыцарь, она – хрупкая дама сердца. Нет особой сюжетной истории, но в самой технике исполнения танца заложены гендерные роли. Мужчины, “тенькающие шпорами”, женщины, парящие “легкой походкой феи”. У женщины голова повернута к мужчине через обнаженное плечо, что придает образу романтичность и изящество. Мужчина встает перед дамой на колено и обводит ее по кругу, как бы готовый ее защитить, взять ответственность за нее. Во время мазурки можно разыграть что-то вроде “петушиного боя”, когда мужчины устраивают небольшой танцевальный батл. Громкие удары каблука, резкие взмахи руками, имитирующие натягивание поводьев, хромое па (pas boiteux), напоминающее о “ранениях в бою”. В то же время мазурка демонстрировала грациозность дам, их характер, но и постепенную “сдачу” рыцарю своего сердца.

Но и не это главное. Именно во время мазурки по бальному этикету позволялись интимные беседы. Можно было делать душевные признания, говорить о личном.

Вот о чем мечтала Кити и чего лишили ее Вронский с Анной! Отказав Левину и отправляясь на бал, она верила, что во время мазурки будет решена ее судьба и Вронский сделает ей предложение. Не во время танца, конечно. Тут была еще одна тонкость. Мазурка была последним танцем первой части бала. После мазурки шли на ужин. Пары, танцевавшие мазурку, обыкновенно ужинали вместе. Вот почему девушки особенно дорожили мазуркой.

“Мазурка – это душа бала, цель влюбленных, телеграф толков и пересудов, почти провозглашение о новых свадьбах, мазурка – это два часа, высчитанные судьбою своим избранным в задаток счастья всей жизни”, – писала поэтесса и прозаик Евдокия Ростопчина[4].

Вот чего лишили Кити Вронский и Анна! “Двух часов, высчитанных судьбой”, и одновременно “счастья всей жизни”. И когда потом Вронский будет говорить Анне о “счастье всей жизни”, мы должны помнить о том, что случилось на балу.

Кстати, Кити все же танцевала мазурку. Графиня Нордстон, понимая, что барышня ведет себя несообразно этикету, уединившись от всех, заставила Корсунского пригласить Кити. Но это была уже не честь для нее, а позор.

Во время танца Кити совсем другими глазами увидела Анну. Раньше она казалась ей только прелестной. Но теперь в ее прелести она видела и другое.

Впервые в описании Анны Толстой позволяет себе эпитеты “ужасное” и “жестокое”. Но этого мало.

“Ужасное”, “жестокое”, “бесовское”. И все это – неразрывном соединении с “прелестным”. Мы впервые видим Анну опасной. До этого она вызывала только чувство симпатии – у матери Вронского, с которой ехала в Москву в одном вагоне; у Долли, которой она помогла выйти из трудной семейной ситуации; у ее детей, которые повисли гроздью на приехавшей тете; у самой Кити, которая почти влюбилась в нее. И вдруг “ужасное”, “жестокое”, “бесовское”… Да, мы видим это глазами оскорбленной Кити. Но мы всегда на протяжении романа будем видеть героев глазами других героев.

И не забудем, что Кити – по сути, еще ребенок. Она смотрит на Анну широко распахнутыми детскими глазами (глаза Анны прищурены), но впервые видит в ней не только прелестную женщину, но и Сатану, о котором ей говорили православные батюшки, но в существование которого она едва ли до этого верила.

Нет, Анна, конечно, не Сатана. Человек не может быть дьяволом, как не может быть Богом. Но этого момента мы не должны забывать. Без него мы не поймем всего, что произойдет в романе дальше.

Сразу после мазурки Анна уезжает с бала. Бежит как преступник с места преступления. Но что же она сделала? В отношении Кити она, скорее, совершила благо. Она разрушила ее иллюзии о Вронском, который только играл чувствами девушки, не собираясь делать ей предложение. Она расчистила Кити путь к союзу с Левиным.

Ее преступление в другом. Она погубит себя, погубит Каренина и погубит Вронского.

Это и станет финалом ее мазурки.

В прозе Толстого железные дороги играют особую роль. Не говоря уже об “Анне Карениной”, где железная дорога является одним из самых важных “персонажей”, она присутствует в других его произведениях.

Действие “Крейцеровой сонаты” происходит в железнодорожном вагоне, где Василий Позднышев рассказывает соседям по купе историю своей ревности и убийства жены.

В романе “Воскресение” на станции железной дороги беременная Катюша Маслова видит в вагоне своего соблазнителя Нехлюдова. Он едет первым классом. “На бархатных креслах сидели друг против друга два офицера без сюртуков и играли в карты. На столике у окна горели отекшие толстые свечи. Он в обтянутых рейтузах и белой рубашке сидел на ручке кресла, облокотившись на его спинку, и чему-то смеялся”.

Это зрелище настолько поражает героиню, что она едва не решает покончить с собой тем же способом, что и Анна Каренина: “Пройдет поезд – под вагон, и кончено”. Но повторяться Толстой не стал. Катя осталась жива, чтобы вернуть к духовной жизни самого Нехлюдова. Зато Александр Блок в одном из самых своих пронзительных стихотворений “На железной дороге” соединил сюжеты “Анны Карениной” и “Воскресения”.

Стихотворение было написано Блоком в 1910 году, в год смерти Толстого. Он скончался на станции Астапово в казенном доме начальника узловой станции Ивана Озолина, расположенном рядом с железнодорожным полотном, по которому непрерывно грохотали поезда. Так что умирал Толстой буквально под стук колес.

Доктор Маковицкий, сопровождавший его во время бегства из Ясной Поляны, в своих записках утверждает, что именно железные дороги “убили” Толстого. Когда они ехали до Козельска в вагоне третьего класса, там нещадно курили. Давно бросивший курить Толстой стал задыхаться и вышел подышать воздухом на открытую заднюю площадку вагона. Но и там курили. Тогда он пошел на переднюю площадку, где курильщиков не было, но дул сильный встречный ветер. Три четверти часа, проведенные на ветру, Маковицкий назовет “роковыми”. Умер Толстой от воспаления легких. Поезд до Козельска тащился медленно, вагон сильно трясло. “Эта медленная езда по российским железным дорогам помогала убивать Л. Н.”, – напишет Маковицкий.

Толстому вообще не везло с железными дорогами. То по дороге с детьми в Самару он забудет в станционном буфете кошелек со всеми деньгами, то палец себе прищемит вагонной дверью…

Железные дороги Толстой не любил. Вернее, как… Было время, когда они ему очень нравились. Дело в том, что до 1868 года между Ясной Поляной и Москвой не было железнодорожного сообщения, пока не была проложена ветка Москва – Курск. Путь в Москву в колясках, запряженных лошадьми, занимал не один день и был утомительный, особенно с детьми.

Возможно, Толстой также всю жизнь помнил о том, как умер его отец Николай Ильич в 1837 году. Он спешил из Москвы в Тулу на важный судебный процесс и проскакал весь путь за одни сутки. Процесс он выиграл, но, выйдя из зала суда, упал и умер от “кровяного удара”. Если бы между Москвой и Тулой существовало железнодорожное сообщение, этого могло бы не случиться.

Поэтому, когда появилась возможность удобно и быстро добираться до Москвы по железной дороге, Толстой сначала это оценил. Впрочем, еще раньше, в 1857 году, он писал своей сестре Марии Николаевне о преимуществах железной дороги перед конным сообщением: “…и дешево чрезвычайно, и удобно, не чувствуешь никакой надобности в человеке (слуге. – П. Б.), даже такой неряха, как я”.

Но потом Толстой в железных дорогах разочаровался. Он считал, что путешествие по ним “нечеловечески машинально и убийственно однообразно”. Даже в экономии времени он видел недостаток: люди стали больше ездить и не всегда по делу, а просто из праздности (удобно ведь). Таким образом экономия привела к обратному результату: люди стали больше времени тратить на ненужные путешествия, отвлекаясь от насущных дел.

Это одна из парадоксальных мыслей Толстого, но она, в сущности, верна. Сегодня самолеты экономят времени еще больше. Они открыли совсем другие возможности. Добраться из России в Америку в XIX веке могли единицы, это был долгий и опасный путь через весь океан. Сегодня путь в США занимает менее одного светового дня, не говоря уже о пути в Европу. Но в итоге появилась целая порода людей, которые, много путешествуя, “живут” в самолетах.

“Лев Николаевич всегда терпеть не мог железных дорог, – вспоминал его шурин, брат Софьи Андреевны Степан Берс. – В своих сочинениях он часто высказывал это отвращение. После езды на железной дороге он всегда жаловался на ощущение, испытываемое в вагоне. На пути от станции домой он сравнит железную дорогу с ездой на лошадях и похвалит последнюю”.

Когда Толстой писал “Анну Каренину”, никаких симпатий к железным дорогам он уже не питал. В романе железная дорога, если можно так выразиться, – отрицательный персонаж. Все, что связано с ней, несет в себе опасность и в конечном итоге смерть. Под колесами поезда в начале романа погибает железнодорожный сторож, оставив жену с маленькими детьми… Под поезд бросится Анна… Вронский отправится погибать на Балканскую войну тоже в поезде…

В начале романа приближение поезда в Москву описывается Толстым по принципу нагнетания тревожного состояния у читателя. Причем первый абзац напоминает первые строки романа, где “все смешалось в доме Облонских”.

Обычное, по расписанию, прибытие поезда подается как внезапное и грозное событие, вызывающее чуть ли не панику. С приближением состава ощущение тревоги еще больше усиливается.

Эта визжащая собака – вроде бы незначительная деталь. Но она режет слух. Визг собаки предваряет крик жены станционного сторожа, которого через несколько минут раздавит колесами поезда. Анна сочтет это “дурным предзнаменованием” – и будет права. Но это очевидная параллель. А вот не очевидная. Вронский из благородства передает вдове сторожа через помощника начальника станции двести рублей – огромные для вдовы деньги! Но Вронскому они ничего не стоят, потому что он “страшно богат”, как говорит Облонский Левину в ресторане. Двести рублей – своего рода плата аристократа Вронского условному “народу”. И одновременно этим поступком он вызывает симпатию у Анны. Но в финале романа после гибели под колесами поезда самой Анны Вронскому придется платить по другим счетам.

Первая встреча Анны и Вронского происходит в вагоне поезда… Но стоп! А почему, собственно, мы решили, что это была первая встреча? “Первый раз Анна увидела его (Вронского. – П. Б.) на московском вокзале”, – пишет автор монографии об “Анне Карениной” Э. Г. Бабаев. Но давайте внимательно перечитаем роман. Анна и Вронский живут в Петербурге, и оба вращаются в высшем свете. Первый круг знакомств Анны – религиозный кружок Лидии Ивановны, подруги ее мужа Каренина. (Кстати, Анна религиозна, Толстой не забывает на это указать.) Второй круг – это салон Бетси Тверской, светской львицы отнюдь не высоконравственного поведения. Но Бетси – Тверская по мужу. В девичестве Бетси была Вронской. Она – двоюродная сестра Вронского. Он часто бывает в ее доме, и у них доверительные отношения. Они понимают друг друга с полуслова, примерно как Анна и Стива. Анна хотя и нечасто, но тоже бывает на званых вечерах Бетси. Поскольку Вронский тоже там бывал, странно предположить, что они не познакомились.

Когда Облонский и Вронский сталкиваются на вокзале, между ними происходит такой разговор:

Итак, Вронский знает, что Анна не только сестра Стивы, но и жена Каренина. Он знает, кто такой Каренин, потому что его знает весь высший свет Петербурга. Он, несомненно, видел его с Анной хотя бы в театре. Он, возможно, встречался с Анной в доме своей сестры. Но ни разу не обратил на нее внимания. Впрочем, Вронского вообще не интересовали светские дамы, он был в этом смысле “по другой части”, как большинство офицеров. И сейчас в разговоре со Стивой он смутно припоминает Анну как нечто “чопорное и скучное”.

И вдруг… Когда он встречается с Анной в вагоне, его словно током пробивает! Он проходит мимо, но тотчас оглядывается на нее, как и она на него. Он замечает множество деталей ее лица, перемены его выражений.

Что происходит в ее голове, мы не знаем, но, судя по тому, что она обернулась, он ей тоже интересен. Да, всю дорогу из Петербурга в Москву Анна проговорила с матушкой Вронского, и та бесконечно говорила ей о своем сыне, своей гордости.

Эта тонкая словесная и чувственная игра суть прелюдия того, что случится потом. Но сейчас важно не это. Важно, что Вронский и Анна знакомы, но не замечали друг друга. Поезд! Вот место, где происходит их настоящее первое знакомство и где между ними вспыхивает какое-то чувство, взаимный интерес. Но почему так? Разве в Петербурге Анна не была Анной? Той, какой мы видим ее в вагоне?

Не была! В Петербурге она была Карениной. Выйдя замуж не по любви, она до такой степени подавила в себе женские эмоции, что Вронский, познакомившись с ней в Петербурге (вероятно, все-таки в салоне сестры), даже не запомнил ее. Она была чопорна и скучна. И она тоже словно не замечала других мужчин. Впрочем, она и мужа не замечала… как мужчину. Когда Каренин встречает ее на вокзале, она с удивлением отмечает, какие у него неприятные хрящеватые уши. “Ах, боже мой! отчего у него стали такие уши?” Она не видела его ушей раньше? Когда спала с ним в одной постели, обедала за одним столом. Не видела. И только сейчас на вокзале она впервые видит мужчину, который ей физически неприятен. В отличие от Вронского, которого она тоже словно впервые увидела в Москве.

Что же произошло? Название романа постоянно сбивает нас с толку. Мы всегда помним, что Анна – Каренина, но забываем, что Каренина она по мужу, а по рождению она Облонская, родная сестра Стивы. Смерть родителей их разлучила. Анна отправилась в провинцию к тетушке, а Стива остался проказничать в Москве и выгодно женился на Долли Щербацкой. Анна редко бывала в Москве, а Стива наезжал в Петербург только по делам. (Кстати, на хорошую должность в Москве его устроил зять Каренин, то есть, по сути, сестра Анна.) Но между братом и сестрой продолжала оставаться тесная душевная связь. Когда Стива встречает сестру в Москве, то возникает впечатление, что они не расставались ни на один день.

Анна получила отчаянное письмо от Стивы и помчалась спасать брата.

Из трогательного разговора Анны с Долли может возникнуть ложное ощущение, что она приехала спасать Долли. Нет, она приехала спасать брата!

Какая душевная сцена! Но насколько искренни слезы Анны? Когда после разговора Анны и Долли приезжает Стива, вызванный запиской сестры, и она отправляет его объясняться с Долли, она уже весело ему подмигивает. Когда же она настоящая? Когда плачет с Долли или когда подмигивает Стиве?

Между делом она обворожит Кити, которая приедет в гости к сестре. Между тем Кити тоже не впервые видит Анну, как и Вронский. Но какая же перемена в ней произошла, что “не успела Кити опомниться, как она уже чувствовала себя не только под ее влиянием, но чувствовала себя влюбленною в нее”?

Разговор Анны с Кити заслуживает отдельного внимания.

Кто это говорит? Бывшая воспитанница, просидевшая взаперти в провинции со скучной тетушкой и выданная замуж за скучного человека, которого она не любила? Какая в ее жизни была “светлая и прекрасная анфилада”? Смерть родителей? Сиротство? Переезд из Москвы в провинцию? Свадьба с Карениным?

“Светлая анфилада” – это невоплощенные мечты молодой Анны о прекрасной жизни. В этом она недалеко ушла от юной Кити, поэтому они так понимают друг друга.

Анна начинает нахваливать Кити Вронского, уже зная от своего брата, что Кити в него влюблена.

Но заглянем в конец романа. Почти в тех же выражениях Анна будет расхваливать Кити ее мужа Левина, после того как встретится с ним и фактически влюбит его в себя.

Анна дважды ведет себя в отношении Кити жестоко. Первый раз на балу и второй – перед гибелью. Кити еще не уверена в своей любви к Вронскому, она еще страдает от того, что отказала Левину, в которого тоже отчасти влюблена. Кити еще колеблется в своих чувствах, но Анна убеждает ее, что Вронский достоин ее любви. Строго говоря, на балу Анна совершает очень дурной поступок, как и во время второй и последней встречи с Кити, когда рассказывает ей о визите ее мужа, который (она это знает!) стал жертвой ее обаяния.

Но можно ли ее винить за это?

Поговорив с Кити, Анна мгновенно переключается на детей Долли, которые тоже в нее влюблены.

Выехав из Петербурга, Анна в течение одних суток успела влюбить в себя или, по меньшей мере, вызвать огромную симпатию у многих разных людей: матери Вронского, самого Вронского, Кити, Долли, детей Долли.

И это не игра. Это природный талант Облонских. Они источают вокруг себя столько теплой, светлой, радостной энергии, что, даже сами того не желая, заражают этой энергией других людей. Это великий дар, который дается редким людям. Они такие “солнечные батарейки”.

В Петербурге в вагон заходила Каренина, а в Москве из него вышла Облонская.

Но в отличие от Стивы, Анна опасна! И в результате мать Вронского возненавидит ее; Вронский лишится карьеры, а после гибели Анны и смысла жизни; Стива едва-едва не разоряет Долли, которую с ним умело помирила Анна; а беременная Кити будет кричать мужу: “Ты влюбился в эту гадкую женщину, она обворожила тебя”.

Анне не нравится, когда Долли сравнивает ее со Стивой.

Это даже оскорбляет ее.

И еще она говорит Долли о “скелетах” (тайнах), которые есть в душе каждого.

Анна бежит с бала, а затем из Москвы именно потому, что понимает, что, в отличие от Стивы, она опасна – и для других, и для самой себя. Она намекает об этом Долли, но простодушная Долли ее не понимает.

И снова Анна в ночном поезде. В вагон заходит Облонская, но в Петербург должна приехать Каренина. По дороге с Анной начинается душевная ломка. Она бредит, ее терзают галлюцинации. Обычный вагонный истопник мерещится ей в виде какого-то чудовища.

На станции Бологое, почти ровно посередине пути между Москвой и Петербургом, она приходит в себя, выходит подышать. Будем считать, что момент перерождения в ней уже произошел, и обратно в вагон войдет прежняя Каренина.

Но на станции – страшная метель! Метель, как и поезд, играет особую роль в творчестве Толстого.

Метель у Толстого – это всегда пограничное состояние между жизнью и смертью. Кроме “Анны Карениной”, метель изображается в двух произведениях, раннем и позднем. Первое произведение отстоит от начала работы над романом на семнадцать лет, а второе – тоже на семнадцать лет от конца работы.

В рассказе “Метель” 1856 года Толстой вспоминает, как вместе с ямщиком заблудился в степи и едва не погиб. И тоже во время метели его преследовали галлюцинации. В повести “Хозяин и работник” 1895 года Василий Брехунов с работником Никитой тоже заблудились в метель, и купец замерз, накрыв своим телом работника.

В “Анне Карениной” метель тоже пограничье, как и сама станция Бологое. Однако на перрон выходит спокойная Каренина, которая смогла избежать греха…

Но здесь ее настигает Вронский.

В этой сцене удивительно то, что Анна не может разглядеть лицо Вронского, потому что он стоит спиной к свету, заслонив фонарь. Тем не менее она узнаёт его лицо. Или у Анны какое-то особенное зрение, притом что она, видимо, близорука (часто щурится). Но она узнаёт его лицо в темноте, как потом будет видеть в темноте свои блестящие глаза.

Или…

Она знала, что Вронский бросится в погоню за ней, и ждала этой встречи.

И последняя деталь. Когда Анна сидит в вагоне, в ее руках “красный мешочек” (дамская сумочка). Это тот “красный мешочек”, который она отбросит от себя, когда встанет на колени и упадет на рельсы под колеса поезда-убийцы.

Что за человек был граф Алексей Кириллович Вронский, если его так полюбила Анна Каренина, что готова была ради любви пожертвовать семейным благополучием, репутацией в свете и общением с сыном? Какими выдающимися качествами он обладал, если сумел заслужить любовь такой женщины?

Наверное, это был какой-то очень интересный человек. Ведь нельзя же предположить, что Анна влюбилась в пустого и неинтересного мужчину.

В обширной статье о Толстом “Анализ, стиль и веяние”, написанной в 1890 году, русский философ К. Н. Леонтьев писал, что графа Вронского он предпочитает не только Левину, но и графу Толстому.

“В наше смутное время, и раздражительное, и малодушное, Вронские гораздо полезнее нам, чем великие романисты, и тем более, чем эти вечные «искатели», вроде Левина, ничего ясного и твердого все-таки не находящие… Без этих Толстых, то есть без великих писателей-художников, можно и великому народу долго жить, а без Вронских мы не проживем и полувека… Без них и писателей национальных не станет, ибо и сама нация скоро погибнет”.

Это уникальный пример критики, когда персонаж ставится выше его создателя, воспринимается не просто как живое, но автономное от писателя лицо. Без Толстых мы проживем, а вот без Вронских нация погибнет.

Но что бы мы ни читали о Вронском в романе, мы не найдем в нем ни одного законченного выдающегося качества. За что бы он ни брался, он никогда не доводит ничего до конца.

Ему прочили блестящую военную карьеру – он ее не сделал и вышел в отставку. Он принял участие в самых важных скачках в своей жизни и сломал хребет прекрасной английской кобыле Фру-Фру, купленной за огромные деньги. В Италии он занимается живописью и вроде бы проявляет в этом определенный талант, но бросает и это увлечение. Он будто бы показал себя как отличный помещик в своем имении Воздвиженское, но оставил и это дело, поехав воевать добровольцем на Сербско-турецкую войну…

И получается, что единственное “дело”, которое он довел до конца, это то, что он увел жену у крупного петербургского чиновника. Но чем оно закончилось, мы тоже хорошо знаем.

Ошибка в нашем восприятии Вронского объясняется еще и тем, что в кинематографе его роль исполняли замечательные актеры: Фредрик Марч, Шон Бин, Шон Коннери, Василий Лановой… Все красавцы! Но в романе Вронский не так уж и красив. Это невысокий коренастый брюнет, с “плотными” зубами, рано начавший плешиветь, на что не раз указывает Толстой.

И снова возникает вопрос: за что его так полюбила Анна? Или: почему она его полюбила, даже если любить его было не за что?

Впервые имя Вронского возникает в XI главе первой части романа в разговоре Облонского с Левиным в ресторане. И сразу же появление этого человека, еще “за кадром”, портит весь разговор. Это одна из неприятных особенностей графа Вронского. Он часто появляется не ко времени и не в той ситуации, когда его появления ждут. Только что Левин признался Стиве, что любит Кити, но боится сделать ей предложение. Стива его обнадеживает, говоря, что Кити непременно станет его женой, потому что в этом уверена Долли, а у нее безошибочная женская интуиция. И Левин счастлив! Он даже плачет от счастья! И тут “появляется” Вронский…

Левин понимает, что между ним и Кити, как черт из табакерки, выскочил представитель петербургской знати, богатый, с большими связями и вдобавок “милый, добрый малый”. И он предчувствует, что заранее проиграл сражение за свою девушку.

Положим, для Стивы Облонского все люди на свете славные и добрые. Для него и зять его Каренин “славный человек”. Но все же Облонский различает людей. Например, о Каренине он отзывается, что тот “немножко консерватор”. Когда на вокзале Вронский говорит о Левине и всех москвичах вообще злые слова, Стива ему немедленно возражает.

Это вполне индивидуальная характеристика. А на вопрос Левина “Что такое Вронский?” Стива отвечает общими фразами: “страшно богат”, “красив”, “большие связи”, “далеко пойдет”. Ну и “милый, добрый малый”, конечно.

Это называется нулевой характеристикой.

Итак, мы увидели Вронского глазами Стивы. Второй раз, опять-таки еще “за кадром”, мы видим его глазами княгини Щербацкой, матери Кити. Она заинтересована в том, чтобы мужем ее дочери стал не “мужиковатый” Левин, а “блестящий” Вронский.

Страницы романа, посвященные описанию скачек в Красном Селе в июле 1872 года, – это шедевр Толстого. Перечитывать их можно бесконечно. И каждый раз открываются новые смыслы. Мы заранее знаем, что произойдет: падение лошади Вронского Фру-Фру; волнение Анны, которое она не сможет скрыть; ярость Вронского, понимающего, что он проиграл скачки, и избивающего ногой несчастное животное со сломанным хребтом; бессильная злость Каренина на жену, скомпрометировавшую его в глазах света; их объяснение в карете. Мы всё знаем и тем не менее перечитываем эти страницы как будто заново.

И еще сцена скачек в Красном Селе, как и сцена бала в Москве, словно писалась Толстым специально для кинематографа. Поэтому ни один из мировых режиссеров, экранизировавших “Анну Каренину”, не пропустил этой сцены.

Но все-таки давайте перечитаем ее заново.

Толстой настолько подробно описывает эти скачки, что в некоторых статьях об “Анне Карениной” уверенно говорится, что он лично на них присутствовал. Это не так. Толстой редко бывал в Петербурге и никогда не был на скачках в Красном Селе. Конкретно в июле 1872 года он находился в Ясной Поляне, затем поездом отправился в Нижний Новгород, а оттуда пароходом в Самару. Лето Толстой провел на своем самарском хуторе. Однако описание красносельских скачек кажется настолько достоверным, что возникает “эффект присутствия” автора.

Красносельские скачки 1872 года не были первыми. Они были учреждены великим князем Николаем Николаевичем Старшим еще в 1857 году. Проект и смету для устройства открытого манежа в Красном Селе составил выдающийся архитектор А. И. Штакеншнейдер. До 1872 года скачки были “обязательными” и только на строевых лошадях. Офицер имел право одолжить лошадь у своего товарища, но только строевую.

Между тем флигель-адъютант Вронский принимает участие в скачках не только не на строевой лошади, но на лошади, которую он впервые видит в день скачек.

Английская кобыла Фру-Фру, специально купленная им для скачек и доставленная из Царского Села, ни разу не была объезжена Вронским. Ее подготовкой занимался тренер-англичанин. Вронский знакомится с Фру-Фру всего лишь за несколько часов до соревнования, причем англичанин не советует ему делать и этого, чтобы не волновать Фру-Фру встречей с незнакомым человеком.

В 1872 году великий князь Николай Николаевич в целях развития скакового спорта учредил ежегодные “добровольные” скачки для всех желающих офицеров всей гвардейской и армейской кавалерии и конной артиллерии, гвардейской и полевой конной артиллерии и всех казачьих войск на лошадях любых пород при условии, что они родились в России.

Согласно высочайшему повелению, “тех офицеров, которые пожелают участвовать в упомянутой скачке, из войск, расположенных вне Петербургского военного округа, и которые будут отправлены для этого с лошадьми в Красное Село, со времени отправления их и до возвращения в свои части считать во временной командировке”. Этим офицерам выдавали прогонные деньги, а лошадей их перевозили за казенный счет.

У “добровольных” скачек был внушительный призовой фонд: первый приз – ценная вещь и 3000 рублей; второй приз – также ценная вещь и 1700 рублей; третий приз – ценная вещь и 700 рублей…

А вот тотализаторы не разрешались. Современник пишет: “Желание определенной части публики придать скачкам азартный характер, устроить тотализатор встретили со стороны комитета скачек решительный отпор. Это пожелание было названо «безнравственным»”.

Специально для первых скачек в июле 1872 года (стипль-чез, вид конного соревнования, который возник в Англии в 1792 году) был устроен круг в виде эллипса в четыре версты с естественными и искусственными препятствиями:

1) ручей;

2) дощатый забор;

3) водный ров;

4) вал;

5) бруствер со рвом;

6) живая изгородь;

7) вал с живой изгородью и водным рвом;

8) барьер из соломы;

9) сухой ров;

10) двойной барьер соломенный.

Вес ездока с седлом, уздечкой и хлыстом должен был быть не менее 4 пудов 25 фунтов (чуть меньше 77 кг). Перед скачкой ездока взвешивали с полной экипировкой, и если его вес оказывался меньше, то его дополняли довесками. Повторное взвешивание проводилось среди победителей после окончания скачки.

Вронский в день скачек идет в полковой ресторан и съедает ростбиф, но воздерживается от всего мучного. Он не беспокоится за свой вес, то есть он не больше, но и не меньше положенного. А вот то, что в ресторане он выпивает херес, – это перебор. В состоянии алкогольного опьянения участвовать в скачках было нельзя. Но до скачек еще несколько часов, и Вронский не волнуется на этот счет. Тем не менее он отказывается выпить водки с соседом по лагерной квартире (чухонской избе) Петрицким.

О кличке лошади Вронского… Почему Фру-Фру? Первое, что приходит в голову, – это звукоподражание фырканья лошади: “фру-фру”. Но дамы XIX века под “фру-фру” подразумевали нечто совсем иное. Термин frou-frou родился во Франции. Это звукосочетание означало шелест дорогого шелка. Так шуршали турнюры (шелковые накладки сзади ниже талии) на платьях аристократок. В 1869 году в Париже с успехом прошла пьеса Людовика Галеви и Анри Мельяка “Фру-фру”, где главную роль исполнила Сара Бернар.

Турнюры доставляли дамам серьезные неудобства. Например, с ними было проблематично сидеть на стульях и в креслах так, чтобы их не измять. Но считалось, что шелест шелка, да еще и на таком пикантном месте, манит за собой мужчин. В середине XIX века во Франции популярной была песенка: “Frou-frou, frou-frou par son jupon la femme…”[6] Герой повести Толстого “Крейцерова соната” Василий Позднышев возмущается этой дамской уловкой. С негодованием отзывается о ней и герой романа Достоевского “Подросток” Аркадий Долгорукий: “Они сзади себе открыто фру-фру подкладывают, чтоб показать, что бельфам!”

У английской кобылы Вронского есть только один серьезный конкурент – жеребец по кличке Гладиатор офицера Махотина. Англичанин, тренер Фру-Фру, отдает предпочтение Гладиатору. “Если бы вы ехали на нем, я бы за вас держал”, – говорит он Вронскому. “Фру-Фру нервнее, он сильнее”, – возражает Вронский, уверенный в своей победе. Таким образом это будет соревнование не только двух лошадей, но и двух природных качеств, двух характеров – женского и мужского. И победила бы, вероятно, Фру-Фру, если бы Вронский не сломал ей хребет, забыв приподняться над седлом на стременах во время прыжка.

Но как опытный наездник мог допустить такую серьезную ошибку? Это объяснимо. Перед скачками он узнает о беременности Анны и получает письмо от матери, в котором она осуждает его связь с Карениной. Мысли его, кроме скачек, заняты еще и Анной. Так что и хребет Фру-Фру ломает не только он.

Ездок во время скачек сломать хребет лошади практически не может. Или это редчайший случай, которого не было не только во время скачек 1872 года, но и раньше. Это придумал Толстой.

Стипль-чез, скачки с искусственными препятствиями, популярны сегодня в Англии и США. На них выигрываются призы в миллионы долларов. Но для таких соревнований и тренируют специальных лошадей, с которыми работают специальные жокеи. Красносельские скачки 1872 года были новаторством для России. В них участвовали скаковые лошади, не подготовленные для подобного состязания. Слабо подготовленными были и жокеи. Напомню еще раз: Вронский ни разу не садился на Фру-Фру до старта.

Стипль-чез сегодня являются самыми опасными и травматичными скачками в мире. Наиболее частый случай гибели лошадей – это сломанная при падении шея. Сломанный позвоночник, да еще и по вине ездока, – случай крайне редкий, почти невозможный. Толстой описал в романе то, чего не было на самом деле, но что теоретически могло быть.

А это правда. Из 32 участников первых скачек в Красном Селе до финиша дошли 15, остальные 17 не могли преодолеть препятствия и упали вместе с лошадьми. Прототипом Вронского был князь Голицын, который лидировал, но упал на последнем препятствии, что было особенно обидно. Однако ни князь, ни его лошадь не получили серьезных травм.

Но зачем же было Толстому придумывать этот страшный финал с гибелью лошади?

Да потому, что мы наблюдаем эти скачки не только глазами зрителей, среди которых император Александр II, и не только глазами Анны, которая видит среди участников одного Вронского, но и глазами ее супруга Каренина.

Гениальность сцены скачек заключается в том, что мы видим происходящее глазами разных людей и с разных ракурсов. Но среди этих людей нет человека, который способен понять происходящее в целом, соединить в своем зрении все пары зеркал. Это… сам Толстой. Он описывает то, чего не видел, но он видит это лучше тех, кто там присутствовал. Потому что он видит это в целом.

Скачки в Красном Селе являются прямым отражением того, что было на балу в Москве. Только в роли Кити теперь оказывается Каренин. И Анна опять представляет собой огромную опасность, уже не только для себя и Вронского, но и для Каренина. Опасность столь велика, что Каренин не может смотреть на скачки, он не отрывает взгляда от лица Анны, понимая, что произойдет что-то ужасное.

Но падение Фру-Фру – это и есть самое ужасное.

Все это мы видим глазами Вронского. И… глазами Фру-Фру. Глазами Анны мы видим только Вронского и его падение, но оно произошло так далеко от Анны, что она, даже глядя в бинокль, не может понять, что именно там произошло.

А теперь посмотрим на это глазами Каренина. Анна слышит доклад офицера государю о том, что случилось с Вронским. Это значит, что ложа Карениных на скачках располагается рядом с беседкой, где сидит император. Но если Анна может слышать доклад офицера императору, то почему император не может слышать, что происходит в ложе Карениных?

Теперь представьте, что все это слышит император. Компрометация Кити как невесты на балу – мелкая шалость Анны в сравнении с тем, что происходит на скачках. Ярость Каренина, которую он пытается скрыть за учтивостью к жене, рядом с императорской беседкой на глазах у всех явно обнаружившую свою любовь к Вронскому, сразу становится понятной. Как и ярость Вронского, проигравшего скачки на глазах у всех и… государя.

Фру-Фру пристрелят, как пристреливали всех скаковых лошадей, уже не годных к скачкам. Что будет с Анной, мы тоже знаем.

После самой Анны нет в романе характера более сложного и загадочного, чем ее муж – Алексей Александрович Каренин. В этом смысле они стоят друг друга. Но этого можно и не заметить. Толстой зачем-то глубоко прячет истинную подоплеку душевного сражения Анны с ее мужем, которое началось отнюдь не с появления в их жизни Вронского, а раньше. Возможно, уже тогда, когда Алексей Каренин сделал Анне Облонской предложение руки и сердца.

Впрочем, слово “сердце” здесь звучит почти иронически, потому что фамилия Каренин – от греческого слова “каренон” (κάρηνον), которое, по свидетельству сына Толстого Сергея Львовича, отец вычитал у Гомера. После написания “Войны и мира” в самом начале 70-х годов Толстой стал изучать древнегреческий язык, чтобы читать в оригиналах Гомера, Платона, Ксенофонта и других античных классиков. Как и все, что он делал, Толстой отдавался этому занятию со страстью, и действительно за три месяца изучил язык так, что поразил своими успехами московских профессоров, попросив их устроить ему экзамен.

С. Л. Толстой пишет: “Между прочим он говорил, что мысль о фамилии Каренин пришла от греческого слова «каренон» (голова). Может быть, он назвал Алексея Александровича Карениным потому, что Каренин ему представлялся головным, не сердечным человеком”.

Толстой этой “говорящей” фамилией сразу дает понять, что Каренин – “головной”, умственный человек, в отличие от его жены, которая живет сердцем, страстью, а вот с головой, то есть со здравым смыслом, у нее как раз не все в порядке.

Если бы Анна жила головой, она не стала бы нарушать главного правила светского адюльтера. Ты можешь изменять мужу, и он даже может знать об этом, но нельзя делать это напоказ. Измена – это нормально, это поймут. Показная измена – это неприлично, и этого тебе не простят.

Толстой старается максимально дистанцироваться от своих героев. Он не только не судит их, предоставляя это право Господу Богу (“Мне отмщение, и Аз воздам”), но и не дает им своих характеристик, поручая это другим персонажам романа.

Нельзя не заметить, что никто не произносит столько злых слов о Каренине, как его жена. При этом, изменяя мужу, она чувствует себя виноватой, а его – правым.

Ну, хорошо… Муж – “старый”, на двадцать лет старше Анны. Муж – скучный чиновник, “министерская машина”. Но почему он еще и “злая машина”, как говорит Вронскому Анна? Кстати, Вронский к Каренину относится холодно, но без злости. Он, как мужчина, “входит в его положение” и не может понять ненависти Анны.

Вронский не злой человек. Он чувствует, что в их любовном треугольнике самая пострадавшая сторона – Каренин. Но и Анна не злой человек. Она обладает тонкой, чувствительной душой. Она обладает развитым даром эмпатии, который всегда привлекателен в людях. Люди любят Анну, потому что Анна любит людей. Всех, кроме своего мужа.

Кажется, нельзя доставить законному супругу большей душевной боли, сильнее задеть его мужскую гордость, сделав его посмешищем в глазах высшего света, чем забеременеть от своего любовника во время отъезда мужа за границу. Каренин уезжает весной на минеральные воды на несколько месяцев, уже имея все основания подозревать жену если не в прямой измене, то в близости к ней.

Степень его доверия к Анне фантастическая! Он оставляет ее одну, и она сразу совершает то, что Каренин должен был бы предвидеть, но почему-то не предвидел. Она вступает в сексуальную связь с Вронским и к возвращению мужа понимает, что беременна от Вронского.

Когда Анна с Карениным уезжают со скачек, Анна в карете признается мужу в измене. Но не говорит о своей беременности, хотя в этот же день сообщила об этом Вронскому. Почему? Вероятно, потому, что боится. Такое признание может убить даже “министерскую машину”. В тот же день вечером она встречается с Вронским и не говорит ему, что объяснилась с мужем. Почему? Вероятно, потому, что слишком запуталась в своих отношениях с мужем и Вронским.

Кстати, встреча Анны с Вронским вечером после скачек происходит на даче Каренина в Петергофе, куда он отвозит жену, а сам возвращается в Петербург. До этого весь конец весны и начало лета, пока он лечился за границей, Анна тоже жила на даче. Вронский ее там навещал, и легко предположить, что именно там случилось то самое, что Толстой из-за целомудрия, принятого в литературе того времени, обозначает рядом отточий.

Но и вернувшись в Петербург за две недели до скачек, Каренин остается в городе, потому что у него много дел, а жена продолжает жить на даче и встречаться с Вронским. То есть, уже подозревая Анну в любви к Вронскому и зная, что об этом судачит весь свет, он все-таки предоставляет жене полную свободу действий. Он ведет себя глупо, но можно ли сказать, что он “злая машина”?

Скорее слишком доверчивый муж.

В день скачек Анна и Вронский встречаются дважды, днем и вечером. Это происходит на глазах восьмилетнего сына Анны, а мальчик кое-что уже понимает. Кажется, Анна кругом виновата и запуталась дальше некуда…

Тем не менее ее жаль. Она мечтала о большой любви, а Каренин не мог дать ей этой любви. С появлением Вронского в ней проснулась страстная, полная нерастраченной любви молодая женщина. Но все выходит хуже некуда. Анна нравственно раздавлена, она в панике, она не знает, как себя вести.

После объяснения с мужем в карете она наутро просыпается на даче и ждет его решения относительно своей судьбы. Каренин отправляет ей письмо, в котором предлагает забыть обо всем, что произошло, и продолжать семейную жизнь так, словно ничего не было.

Он предлагает “вырвать с корнем причину нашего раздора и забыть прошедшее”.

Да, тон этого письма, написанного по-французски, несколько суховат. Каренин не Вронский, совсем не Вронский! Он, как говорят сегодня, “зажатый”. Толстой сразу дает это понять во время встречи Анны и Каренина на петербургском вокзале, где он встречает ее после поездки жены в Москву.

Как и Анна, он страдает раздвоением личности, и в этом они опять-таки похожи друг на друга. Как Анне трудно соединить в себе две роли – верной жены и женщины, мечтающей о большой любви, так и Каренин не может сочетать в себе две личности – мужа, “нежного, как на другой год женитьбы”, и государственного мужа.

Отсюда сухость и некоторая формальность его письма, к которому он еще и прилагает деньги на расходы. Но мы ведь знаем, что известие об измене Анны сокрушило Каренина. Его каменное лицо, с которым он слушает ее признание в карете, не признак холодности и равнодушия, а следствие одной его слабости.

Анна прожила с ним бок о бок восемь лет. Она должна была бы знать истинную причину мертвенности его лица и формального тона его письма. Она должна была бы понять, что на самом деле скрывается за этим.

Но она этого не чувствует, потому что Каренин никогда не был ей интересен. Прочитав письмо, она мысленно обрушивает на мужа всю накопившуюся злость за свою неудавшуюся женскую судьбу.

Но давайте посмотрим на это письмо глазами Каренина. Что именно предлагает он? Прощение за измену. Возможность возвращения к прежней семейной жизни без упреков и оправданий. Воспитание их общего сына в полноценной семье. Наконец, спасение от позорного положения в свете.

Единственное условие, на котором он настаивает, – это расстаться с любовником. Анна может этого условия не принять и в итоге не принимает. На самом деле у Анны есть выбор. Она может остаться с мужем, расставшись с Вронским; остаться с мужем, не расставаясь с Вронским, но выполняя правила светского адюльтера; и расстаться с мужем и уйти к Вронскому, бросив вызов свету, что она в результате и делает.

Каренин в этой ситуации не менее несчастен, чем Анна. В карете он молчит, потому что не выносит женских слез. Но вот во время скачек он постоянно говорит – вы заметили?

Какой невозможный зануда! И он говорит это в присутствии дам. Дамы глаз оторвать не могут от скачек. Ах, один офицер сломал два ребра! Ах, другой разбился насмерть! Не скачки, а просто какие-то гладиаторские бои! А рядом стоит скучный резонер и талдычит, талдычит! Просто убить его хочется!

“Министерская машина”!

Однако абзацем раньше Толстой объясняет, от чего происходит эта словоохотливость Каренина.

Сравнение поведения взрослого с поведением ребенка частый и, если можно так выразиться, фирменный прием Толстого. Сама Анна будет сравниваться с ребенком не один раз.

Каренин понимает, что во всех этих скачках, в этих “гладиаторских боях” его жену интересует только один наездник, один “гладиатор”. И все вокруг тоже это понимают. Глядя на себя со стороны (вспомним, это ему свойственно), он видит, как он смешон со своей “круглою большою шляпою, нажимавшею кончики его ушей” (вспомним эти его хрящеватые уши на перроне петербургского вокзала, которые неприятно поразили Анну), на фоне этих блестящих гвардейских офицеров, рискующих своими жизнями. Ему больно, очень больно! Он уже знает: независимо от того, кто победит на этих скачках, свою жену он проиграл. Единственная его сила в том, чтобы “теоретизировать”, но здесь, в этой атмосфере, это совсем неуместно. Да, он нелеп и смешон!

Через несколько минут Анна добьет его в карете своим признанием. И вся его жизнь покатится под откос…

Когда Анна проснулась на следующий день после объяснения с мужем в карете, первое, чего она испугалась, было то, что Каренин объявит всем о ее позоре и выгонит из дома.

Но вот принесли письмо, которое вроде бы должно развеять ее страхи. В сущности, Каренин, преодолев мужскую гордость, бросает жене спасательный круг. Точка невозврата еще не пройдена, как бы говорит он ей. Он не требует от нее раскаяния, не требует, чтобы она на коленях умоляла его о пощаде. Каренин вообще ничего от нее не требует, кроме разрыва связи со своим любовником. Она может не принять это условие, но было бы странно с ее стороны хотя бы не оценить великодушие мужа. Она обманывала его полгода, она лгала ему в глаза, и вот, когда все всплыло наружу, он прощает ее.

Нет! Письмо вызывает в ней приступ отчаяния и какой-то бешеной злобы на мужа.

Чего же она ожидала? Какое несчастье обрушилось на нее? Утром она боялась, что муж опозорит ее перед всем светом и выгонит из дома. Он предлагает ей мир и возвращение в семью без страха и упрека. Утром она испытывала стыд и раскаяние от того, что она сделала и в чем призналась мужу.

Каренин предлагает забыть эти слова, вырвать с корнем из памяти то, что произошло, и смело смотреть в глаза людям. Утром Анна не знала, что ей делать, как поступить. Она дошла до безумной мысли бежать вместе с сыном в Москву. Утром она была в полном отчаянии. Она понимала, что не может жить с любовником вместе с сыном, но и без сына жить не может. Каренин предлагает ей выход, да, не самый приятный, но выход. Однако именно это и вызывает в Анне ненависть к нему.

Анна ненавидит Каренина не за то, что он “злая машина”, а за то, что он добрый и хороший человек. Это главное противоречие, в котором запуталась Анна и которое она пытается разрешить, убеждая себя и Вронского, что Каренин – злой и жестокий муж, который мучил ее восемь лет.

Внутренне она чувствует, что это неправда. Именно это и растравляет ее ненависть к нему до такой степени, что она совершает поступки, противоречащие здравому смыслу, которые никто не может понять. В конце концов Анна признается Стиве, что ненавидит Каренина… “за его добродетель”.

Когда Толстой задумывал роман и уже начал его писать, Каренин представлялся ему как добрый и хороший, но несколько чудаковатый человек. В разных черновых вариантах под разными фамилиями он представлен как симпатичный образ. Вот его развернутая авторская характеристика в черновом варианте:

Но Толстой отказывается от своей характеристики, и первое, что мы видим в романе, – хрящеватые уши и неприятная походка Каренина. Он идет навстречу Анне, “ворочая всем тазом и тупыми ногами” в “черных панталонах”.

Толстой отказывается от своей характеристики Каренина и заставляет нас впервые увидеть его глазами Анны и Вронского. И дальше на протяжении многих страниц мы будем видеть его глазами то Анны, то Вронского, то Бетси, то княгини Мягкой.

Толстой применяет в “Карениной” противозаконный с точки зрения классического романа прием. Он рассказывает нам о происхождении Каренина и его женитьбе на Анне только в середине пятой части, а всего в романе восемь частей.

Уже все произошло. Уже Анна изменила ему с Вронским, родила от Вронского дочь, уехала с ним в Италию, вернулась в Петербург, без разрешения мужа встретилась с сыном и отправилась с Вронским в его имение. Уже сам Каренин сблизился со светской сектанткой Лидией Ивановной, которая оказывает на него огромное влияние. Но мы все еще ничего не знаем о Каренине. Толстой зачем-то прячет это глубоко в роман. Зачем он делает это, мы не знаем. Но это место, без которого мы ничего не поймем в характере Каренина.

Зачем Каренин часто бывал в доме богатой тетки Анны Облонской? Судя по тому, что он и в мыслях не держал жениться на Анне, эта, хотя и привлекательная, девушка мало его интересовала. Странно звучит, но Каренин ходил в этот дом ради… тетки. Наверное, провинциальная тетушка была религиозна, какими обычно и бывали провинциальные тетушки. Мы ничего не знаем о ее муже. Возможно, она была вдовой или старой девой. Две тетушки Толстого – Александра Ильинична Остен-Сакен и Пелагея Ильинична Юшкова, – ставшие опекуншами братьев и сестры Толстых, когда они осиротели, были религиозны. У Каренина была слабость к женщинам религиозного склада, отсюда его дружба с Лидией Ивановной.

Каренин, как и его брат, вырос сиротой. Большого состояния у них не было. Оба добились выгодного места благодаря влиятельному дяде. Продвижением по службе они были обязаны не столько талантам, сколько усердию и трудолюбию.

Кстати, о дяде… Дядя был “любимец покойного императора”, то есть Николая I. Стало быть, он был человеком консервативного образа мышления. Стива Облонский говорит Вронскому, что Каренин тоже “немножко консерватор”. Однако судя по тому, что Каренин выступает за всеобщую воинскую повинность, он не консерватор. Всеобщая воинская повинность была самой смелой после отмены крепостного права реформой эпохи Александра II. Эту реформу при сильном сопротивлении дворянства провел военный министр Д. Д. Милютин, заменивший 25-летнюю службу в армии на шестилетнюю и лишив дворянских сынков права не служить в армии. Это важный момент, многое говорящий о Каренине как о чиновнике. Не менее важный, чем тот, что он был одним из самых молодых губернаторов России.

Считается, что у Каренина было несколько прототипов. Например, камергер, советник московской дворцовой конторы М. С. Сухотин. Или член Государственного совета барон В. М. Менгден. Или дядя жены Толстого тайный советник В. А. Иславин. Сын Толстого Сергей Львович утверждал, что наиболее близким прототипом Каренина был министр внутренних дел П. А. Валуев, жена которого, дочь поэта Петра Вяземского, состояла почти в открытой связи с графом Строгановым, за что тот был сослан на Кавказ, а Мария Валуева, по светским слухам, отравилась.

Распространенная ошибка – считать прототипом Каренина К. П. Победоносцева. В начале 70-х годов, когда Толстой стал писать роман, Победоносцев был членом Государственного совета и воспитателем двух великих князей – Николая и Александра, будущего императора Александра III. Но Толстого Победоносцев начинает “интересовать” только с 1881 года, когда они столкнулись в вопросе: казнить или не казнить террористов, убивших Александра II.

Потом, когда Победоносцева назначат обер-прокурором Святейшего синода и главным церковным цензором, запрещавшим к печати все религиозные сочинения Толстого, у них завязались весьма непростые “отношения”. В результате Победоносцев стал прототипом Топорова в романе “Воскресение”. Но к “Анне Карениной” он не имел никакого отношения.

У Победоносцева был крепкий брак с Екатериной Александровной (урожденной Энгельгардт), с которой он прожил более сорока лет вплоть до своей смерти. Своих детей у них не было, но была приемная дочь Марфа. Так что не будем всуе тревожить тень того, кто, по словам Блока, “над Россией простер совиные крыла”. При всем уважении к Каренину на “тайного правителя России”, как иногда называют Победоносцева, он не тянул…

Только на обманутого мужа.

Вообще, на мой взгляд, разбираться в прототипах Каренина, в отличие от прототипов Анны, не продуктивно. “Министерских машин”, как и обманутых мужей, в России было много.

Гораздо больше, чем женщин, бросавшихся под поезда.

Вернемся в дом тетушки Анны Облонской.

Почему из всех домов губернского города немолодой по понятиям XIX века мужчина, но молодой губернатор выбрал не самый интересный дом? Вероятно, потому, что у Каренина не было опыта светского общения, а главное – вкуса к нему. Он чистой воды “службист”, и по-настоящему его интересуют только дела его губернии. Но надо же куда-то ходить? Губернатор, который сидит в своем доме взаперти и выезжает только в присутствие, подозрителен. Вот Каренин и выбрал дом богатой и, следовательно, известной городу барыни. Он и сюда бы не ходил, если бы не необходимость изображать из себя не совсем уж “сухаря”.

Но в этом доме живет красивая девушка, бесприданница…

Кстати, откуда мы знаем, что она бесприданница?

Надо учитывать особенность положения женщин в России в XIX веке. Оно было менее бесправным, чем, например, во Франции. Во Франции девушка, выходя замуж, была обязана переписать все наследство или приданое на мужа. В России девушка имела право распоряжаться своим состоянием, если оно имелось, после достижения совершеннолетия (21 год) или замужества. Выйдя замуж, она имела право оставить свое состояние за собой. Вот еще почему так старается Стива Облонский помириться с Долли в начале романа. Он поиздержался на своих прихотях и пирушках, и ему срочно нужно продать лес жены.

Итак, тетка хочет сбыть с рук Анну и находит ей прекрасную партию. Хитростью она вынуждает губернатора Каренина жениться на ее племяннице.

Анна не нужна Каренину. Любовной страсти к ней он не чувствует, видимо, принадлежа к типу мужчин с “подавленной сексуальностью”. Не знаю, по какой причине (возможно, в силу того, что он был лишен материнской ласки и воспитывался строгим дядей), но Каренина не влечет к женщинам. Не окрути его хитроумная тетушка Анны, он бы и не женился. И то, что за восемь лет у них с Анной родился только один ребенок, тоже о чем-то говорит.

Проще говоря, по природе своей Каренин – закоренелый холостяк. Но тетушка намекает ему, что если он не сделает Анне предложение, то вынужден будет уехать из города, то есть лишиться губернаторской должности. И он делает выбор в пользу служебной карьеры. Тем не менее Каренин отдает “невесте и жене все то чувство, на которое был способен”.

А теперь посмотрим на это глазами Анны.

Не будем забывать, что это не простая девушка, а княжна из рода Рюриковичей. Род Рюриковичей древнее рода Романовых. И вот ее заточили в провинцию к скучной тетке и теперь, не спрашивая ее согласия, выдают замуж за немолодого мужчину, которого она не любит и который, что еще для нее обиднее, не любит ее. А она грезит о большой любви. Едва ли тетка позволяла бедной воспитаннице читать зарубежные любовные романы, но у Анны и так развитая фантазия. Позже, когда она будет читать романы, она будет легко представлять себя на месте не только их героинь, но и героев-мужчин; об этом говорится в главе, где она возвращается из Москвы в Петербург.

И вот вместо условного принца на белом коне возникает Каренин. Дело, конечно, не в том, что он старше на двадцать лет. На момент сватовства Каренину от тридцати шести до тридцати восьми лет. Анне от шестнадцати до восемнадцати. Толстому, когда он женился на Соне Берс, было тридцать четыре года, его невесте – восемнадцать. Разница в возрасте – шестнадцать лет. Отец Софьи Андрей Евстафьевич Берс был старше ее матери Екатерины Александровны на восемнадцать лет, кроме того, ее выдали замуж шестнадцатилетней девочкой.

Обыкновенная история.

Дело не в возрасте, а в чувствах.

Для Анны с ее сложным характером и развитой фантазией, возможно, было бы лучше, если бы Каренин оказался деспотом, мучителем, который запер бы ее в своем доме как свою собственность. В этом случае она могла бы чувствовать себя героиней романа, жертвой, а его – виновником ее несчастья. И тогда ее связь с Вронским была бы ее торжеством! Местью! Но Каренин оказался добрым и порядочным человеком. Он вывез ее из провинции в Петербург, ввел в высший свет, предоставил право пользоваться всеми преимуществами столичной жизни, не ревновал, не изводил допросами. Он ничего не требовал, кроме соблюдения светских приличий.

Каренин не был религиозным пуристом. Толстой говорит, что его отношение к религии было скорее “политическим”. Она необходима, чтобы в обществе царил нравственный порядок. Это уже позже, когда Анна бросит его и на ее месте возникнет фарисейка Лидия Ивановна, Каренин несколько “подвинется” на религии. Но его поведение возле постели больной Анны, когда он прощает ее, прощает и Вронского, едва ли можно считать взрывом религиозного пиетизма. Скорее это глубокая жалость к женщине, с которой он прожил восемь лет, родил с ней сына и просто привык к ней.

За все время, пока Анна изменяла Каренину с Вронским, в ней только раз шевельнулось чувство жалости к мужу. Это когда он, запинаясь от волнения, говорил ей, как он “пелестрадал”. Каренин действительно “пелестрадал” не только потому, что Анна подрывала его репутацию. Он “пелестрадал” потому, что лишился единственного близкого ему человека. Он, сирота, потерявший даже брата, не имеющий друзей, теряет человека, с которым его связывают семейные, а не служебные узы.

Да, Каренин смотрел на свою жену как на женщину, безраздельно принадлежавшую ему. В этом была его ошибка. Но таким было его воспитание у дядюшки. Он и помыслить не мог, что у женщины может быть своя душевная жизнь.

Да, это была ошибка. Вернее, его несчастье. Отдав Анне все, на что он был способен в душевном плане, а он был способен не на многое, он искренне полагал, что и женщина, которую он, как лишнюю вещь, забрал из дома провинциальной тетушки, так же отдала ему все свои душевные силы.

Каренин – слабый человек. Я бы даже сказал, “маленький человек”. Потеря Анны для него как потеря шинели для Акакия Акакиевича. Он не знает, как себя вести, он находится почти в состоянии безумия. Дуэль? Невозможно! Он и стрелять-то не умеет. И потом, в результате дуэли он потеряет не только Анну, но и то, что составляет смысл его жизни, – службу.

Не будем смотреть на это свысока. Каренин – отличный чиновник. Каренин, что большая редкость, предельно честный чиновник. Когда он едет на инспекцию по “делам инородцев”, он возвращает в казну прогонные деньги на лошадей, потому что до места назначения можно доехать поездом. Это вызывает удивление и даже негодование у княгини Мягкой. Они с мужем беззастенчиво пользуются такими неучтенными казенными деньгами, чтобы содержать свой экипаж.

Подобной щепетильностью отличался сам Толстой. Когда он служил под Севастополем, он возвращал в полковую казну так называемые безгрешные доходы – деньги, оставшиеся от излишка, выданного на фураж, пропитание солдат и проч. Это вызывало раздражение у других офицеров, потому что безгрешные доходы, которые они клали себе в карман, считались почти законными.

Да, Каренин – слабый человек. Он слаб даже в те минуты, когда пытается вести себя жестоко. Например, когда он забирает у Анны письма Вронского. Сегодня это видится мерзким поступком. Но по законодательству того времени глава семьи имел право читать переписку домочадцев.

Анна восклицает: “Этой новой черты – жестокости, я не знала еще в вас”. Но страницами раньше она говорила о человеке, который “душил ее жизнь” и “оскорблял на каждом шагу”. И вдруг она не знала в нем жестокости?

Восемь лет каждый день она видела мягкого, нетвердого, нерешительного человека, который в то же время ее “душил” и “оскорблял”?

Что-то здесь не сходится!

Не сходится в голове у Анны.

Порой Каренин смешон и трогателен. Каждый вечер в положенные часы он читает какую-то “умную” книгу. Он, хотя это не нужно по должности, старается следить за всеми новыми течениями в искусстве и литературе. Это характерный признак людей, не уверенных в своей образованности, а ведь Алексей Александрович с отличием закончил гимназию и университет.

Например, он читает книгу Duc de Lille “Poеsie des enfers”[7]. Но такого автора и такой книги не существует. Есть французский поэт Леконт де Лиль (Lecont de Lisle), глава “парнасской школы”. Но у него нет книги “Поэзия ада”. Толстой откровенно иронизирует над Карениным еще и потому, что Леконт де Лиль был поборником “безличности” в поэзии. По его убеждению, поэт не должен воспевать собственное “я”, но при этом доводить форму до совершенства. Ну, просто настоящий Каренин в поэзии!

В другом месте романа Каренин читает о “евгюбических надписях”, рукописи на умбрийском диалекте, найденной в XV веке в Италии. Он пытается понять то, чего не понимают даже узкие специалисты, а при этом не может разобраться в отношениях со своей женой. И снова ирония, но беззлобная.

Слабость, неуверенность Каренина проявляется и в его разговоре с Долли во время приезда в Москву. Насколько уверенно вела с ней Анна, когда спасала брата, настолько нерешительны интонации голоса Каренина.

Однако в финале разговора с Долли Каренин впервые обнаруживает чувство, которого не было в нем. Это ненависть. И это чувство пробудила в нем Анна.

Еще раньше Анна пробудила в нем ревность и жажду мести, которые тоже не были ему свойственны. “Я могу быть несчастлив, но и она и он не должны быть счастливы”, – говорит он себе, имея в виду Анну и Вронского.

Но, приехав в Москву и встретившись с адвокатом, Каренин опять сомневается, делает шаг назад и откладывает развод. Каренин все еще не уверен, что поступает правильно.

В это время приходит телеграмма от Анны, что она умирает и хочет видеть его. Он бросает дела и едет в Петербург. В душе он чувствует, что желает смерти Анны. Но вот они встретились у ее постели. Здесь же Вронский. Эта изумительная сцена в романе стоит всех страниц мировой романистики.

Перед лицом смерти Анна впервые не лжет о Каренине. Ни себе, ни другим. Лгать перед смертью бессмысленно. До этого все злые мысли и слова, которые она думала и говорила о Каренине, были просто ее защитной реакцией. Изменить “злой машине” можно. Изменить мужу, который тебя “душил и оскорблял”, – это понятно. Анна лгала и сама верила в эту ложь, потому что так ей было легче жить, потому что это было нравственным оправданием ее измены.

Но здесь нужно сделать необходимое отступление. С точки зрения современной женщины, измена мужу не является таким уж страшным нравственным преступлением. Но не с точки зрения Анны Карениной. Она мечтала о любви, но первое соитие с Вронским доставляет ей чудовищное нравственное страдание.

Любопытно, что Толстой, сознательно или нет, допускает в романе временной сбой. Первая постельная сцена между Анной и Вронским происходит, разумеется, не через целый год, а всего лишь через несколько месяцев после возвращения Анны из Москвы в Петербург, во время поездки мужа за границу. Это конец весны или начало лета 1872 года, а начало действия романа датируется февралем 1872 года. В противном случае с читательского радара исчезает почти целый год, который непонятно чем заполнить. Но об этом много написано, мы не будем на этом подробно останавливаться.

Гораздо важнее отношение Анны к своей измене. Анна не сомневается в том, что она “преступная”, и ничего, кроме унижения и стыда, не чувствует. Это не значит, что все женщины XIX века были такими. В романе есть другие женские образы: мать Вронского, Бетси Тверская, Лиза Меркалова, для которых, выражаясь французской поговоркой, “забросить чепец за мельницу” ничего не стоило.

Но мы читаем роман не о Бетси и Лизе, а об Анне Карениной. Анна потому и является героиней великого романа, а не “романчика”, что она своей изменой восстает против судьбы.

Когда Долли уговаривает Каренина не разводиться c Анной, главным аргументом станут слова: “Она будет ничьей женой, она погибнет”. И это мысли не только Долли, но и Анны.

Но вот Анна на смертном одре. Оба “мужа”, два Алексея, рядом с ней. Почему для нее так важно помирить их? Почему ее “предсмертным” желанием является примирение “мужей”? Потому что это неправда, что, вступив в связь с Вронским, она перестала быть женой Каренина, как она пытается себя и Вронского убедить. Это понимают и она, и Вронский.

И все-таки… Что говорит Анна о Каренине перед лицом смерти? Когда она не может лгать ни себе, ни другим?

Дальше идет сцена примирения Каренина и Вронского, двух “мужей”, двух Алексеев, у постели любимой обоими женщины, которую нельзя читать без внутреннего потрясения.

В этот момент Анна как бы “обручает” Каренина и Вронского, обрекая их на вечное двойное “супружество”. Так и будет. Ни Вронский, ни Каренин уже никогда не смогут жить самостоятельной жизнью без мыслей об этой женщине.

Она станет их общей судьбой…

Мы не поймем некоторых классических произведений русской литературы, пока не будем знать о законах Российской империи относительно института развода.

Например, почему так страдают герой и героиня рассказа Чехова “Дама с собачкой” Лев Гуров и Анна Дидериц? Да, он женат, она – замужем. Ну и что? Разведитесь и живите счастливо. Ведь в конце рассказа Гуров, который до этого считал ялтинский роман с Анной просто курортным развлечением, понимает, что она – единственная женщина, которую он ждал всю свою жизнь.

“Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках”.

Но в чем же дело? Почему рассказ заканчивается на такой грустной, а главное – неопределенной ноте?

“– Перестань, моя хорошая, – говорил он. – Поплакала – и будет… Теперь давай поговорим, что-нибудь придумаем.

Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?

– Как? Как? – спрашивал он, хватая себя за голову. – Как?

И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается”.

Что начинается? Да, у него дети, дочь двенадцати лет и два сына-гимназиста. Но он не любит свою жену. Анна Сергеевна не может даже вспомнить, где и кем служит ее муж, настолько он ее не интересует. Да, развод будет непростым, но что делать, если два человека нашли друг друга и хотят жить вместе?

Что вынуждает другого персонажа русской литературы Федора Протасова из пьесы Толстого “Живой труп” инсценировать свою смерть, чтобы позволить своей жене Лизе выйти замуж за – ирония Толстого! – тоже Каренина, хорошего, правильного мужчину, в отличие от разгульного Протасова?

Не проще ли развестись?

А Федор устраивает целый спектакль, оставляя на берегу реки свою одежду, затем его жена Лиза опознает якобы его труп, выходит замуж за Каренина и беременеет от него. Но по факту она “двоемужница”, то есть преступница, как и Каренин, который венчался с женщиной при живом муже. Эта афера становится явной, и происходит суд, после которого не только Протасова, но и Лизу с Карениным сошлют в Сибирь. Во время суда Протасов стреляет в себя из пистолета, но мы так и не знаем, чем закончится суд. Протасова судить уже нельзя, но Лиза и Каренин все еще остаются преступниками.

Толстой не опубликовал свою пьесу при жизни и вообще считал ее незаконченной. Может, потому, что у нее и не может быть очевидного конца?

В “Анне Карениной” тема развода является принципиально важной. Однако, сколько бы я ни спрашивал людей, вроде бы внимательно читавших роман, я не получал внятного ответа: кто отказывался от развода и почему он не состоялся? Хотя именно развод вроде бы мог решить все проблемы. Анна жила бы с Вронским, а Каренин… Мы помним, что Каренин не очень нуждался в женщинах.

Но почему так сложен был бракоразводный процесс между Анной и Карениным? Ведь на разводе сначала настаивали все: и Каренин, и Вронский, и Стива, и княгиня Бетси Тверская, благоволившая к Анне и заинтересованная в судьбе своего кузена Вронского.

Что мешало?

Кто был инициатором развода? Больше всех этого желал Вронский. Но на что он рассчитывал? Даже после развода он не мог бы узаконить своего ребенка, девочка продолжала бы оставаться Карениной. Он мечтал о сыне. Но сын мог стать Вронским только в том случае, если бы Анна и Вронский находились в законном браке.

Но могло ли так быть?

Первым инициатором развода был Каренин. Он долго тянул с этим, все еще сомневаясь и надеясь, что Анна одумается и прекратит связь с Вронским. Последней каплей в чаше его терпения стал неожиданный для него приезд Вронского в дом Карениных по записке Анны. Да, она думала, что мужа в это время не будет дома. Но Вронский проспал положенный час, и так случилось, что любовник и обманутый муж буквально столкнулись в дверях.

Во время разговора с Анной в доме Каренина Вронский впервые чувствует, что его любовь угасает. Этого не может не чувствовать и женщина. Анна начинает ревновать Вронского.

Анна пригласила любовника в дом своего мужа. Она знает, что муж столкнулся с ним в дверях и что это была постыдная сцена для обоих, но прежде всего для Каренина. Тем менее ее ненависть обрушивается только на Каренина.

Даже Вронский понимает несчастное положение Каренина. Любовник в его доме – это уже через край! Каренин испил чашу позора до конца. Но только сейчас он решается на развод. Он отбирает у жены письма Вронского и едет в Москву по делам, но и для того, чтобы через адвоката инициировать развод. Но перед этим он говорит Анне, в сущности, верные слова, когда она обвиняет его в “подлости”.

Вот, наконец, мы видим гневного Каренина! Яростного Каренина! Каренина, который может с такой силой сжать руку женщины, что на ней останутся следы. Мы видим того Каренина, которого воображала себе Анна.

Бракоразводный процесс в России был сложный… Дореволюционная Россия – религиозное государство, и гражданские браки не считались законными. Жениться и выйти замуж возможно было только через Церковь, через венчание, а венчание – одно из главных церковных таинств, как исповедь и причастие. За бракоразводные процессы отвечало специальное ведомство – духовная консистория. Для нее должны были быть серьезные основания для развода. Их было три. Первое условие: отсутствие одного из супругов по неизвестным обстоятельствам (пропал без вести) в течение пяти лет. Второе: бесплодие одного из супругов (в этом случае половая жизнь считалась блудом). Третье: измена одного из супругов.

В случае Анны и Каренина первая и вторая причина не работали. Основанием для развода могла быть только измена. И понятно, что изменившей стороной была бы Анна. Но в законодательстве было еще одно положение, касающееся разводов. Изменившая сторона больше не имела права сочетаться законным браком с кем бы то ни было.

Теперь вы понимаете всю безвыходность положения Льва Гурова и Анны Сергеевны в “Даме с собачкой”?

Поведение Феди Протасова, устроившего инсценировку самоубийства, объясняется другим. Он не желал иметь дела с консисторскими чиновниками, которым потребовались бы прямые доказательства его измены Лизе с цыганкой Машей. Для этого нужны свидетели, настоящие или подкупленные. И в то же время придется давать взятку чиновникам. Это противно душе Феди, и он скорее готов инсценировать фиктивную смерть.

С фиктивного самоубийства начинается роман Н. Г. Чернышевского “Что делать?”. Лопухов, чтобы позволить Вере Павловне выйти замуж за своего товарища Кирсанова, якобы бросается в Неву.

Это сквозной сюжет русской литературы.

И вот Каренин в приемной московского адвоката. Он невероятно зол на жену после того, как столкнулся с Вронским в дверях своего дома. Он и раньше хотел, чтобы не только он был несчастлив, но чтобы Анна и Вронский тоже были несчастливы. Он заявил Анне, что не отдаст ей сына, и, конечно, он сделал это не из любви к сыну, а из-за злости на Анну. В случае развода она, как изменившая сторона, не сможет воспитывать сына. После развода она не выйдет замуж за Вронского. Остаются детали, которые адвокат и разъясняет Каренину. Писем любовника недостаточно.

Проще говоря, адвокат готов взять грязную работу на себя. Понятно, что прямых свидетелей измены Анны с Вронским нет, но можно купить фиктивных свидетелей. От Каренина требуется только не вмешиваться в это дело и платить сколько нужно.

Но Каренин откладывает свое решение. Из яростного мужа он снова превращается в неуверенного в себе человека. Почему?

Он говорит:

Каренин не хочет даже косвенно участвовать в грязном деле. Помимо того, что это подорвет служебную репутацию (это нельзя сбрасывать со счетов), он всегда исключительно чистоплотен в своем поведении. Он никогда не брал взятки и не давал взятки. Он мог “порадеть родному человечку” (Стиву он устроил на хорошую должность), но никогда не участвовал в делах преступных.

Роды Анны и возможность ее смерти меняют его сознание. Каренин отказывается от развода и говорит Вронскому:

А вот дальше происходит самое интересное…

Каренин прощает Анну и собирается продолжать жить с ней и Сережей вместе. И она после потрясения, испытанного во время родов, как будто согласна на это. То есть все возвращается на круги своя.

Поначалу Анна даже отказывается в последний раз встретиться с Вронским. После неудавшейся попытки самоубийства он собирается ехать служить в Ташкент. Поэтому Бетси просит ее встретиться со своим возлюбленным.

Отправляясь в Среднюю Азию, Вронский фактически едет на войну. Ташкент был покорен русскими еще в 1865 году, но в 70-е годы Россия вела войны с Бухарским, Кокандским и Хивинским ханствами. Так, в марте 1873 года (время, когда Вронский примерно и должен был прибыть на место своего назначения) из Ташкента, Оренбурга и Красноводска под командованием генерала Кауфмана выступили русские войска в Хивинский поход, завершившийся взятием Хивы. Потери русских, в отличие от туркменов, оказались не столь велики, но тем не менее это были потери, и среди них мог оказаться кавалерийский ротмистр Вронский.

Но…

Незадолго до этого Вронский встретился со своим товарищем по Пажескому корпусу – молодым генералом Серпуховским. Он как раз вернулся из Средней Азии, где участие в боевых действиях позволило ему сделать блестящую карьеру. Так что поездка Вронского в Ташкент имела две стороны медали.

Анна отказывает Бетси, и это ее решение нравится Каренину. Но он не чуток к женской психологии, тем более к психологии влюбленной женщины. Поэтому его слова одобрения вызывают в Анне прилив новой ненависти к нему.

Это кульминационный момент отношений Анны и Каренина. Он знает, что поступил благородно, простив Анну и согласившись воспитывать в своем доме чужого ребенка. И Анна это знает. Но он не понимает, что об этом нельзя напоминать женщине. Он не понимает, насколько ей трудно преодолеть влечение к Вронскому и физическое отвращение к мужу. Это ниже его понимания.

Но затем Каренин совершает поступок, который избегают показывать все кинематографисты, потому что он слишком запутывает интригу. Под давлением Стивы Каренин соглашается не просто развестись с Анной, но взять вину измены на себя. Разумеется, фиктивную. Но только в этом случае Анна сможет остаться с Сережей и сочетается законным браком с Вронским.

Я уже писал, что “Анна Каренина” – это система направленных друг на друга зеркал. В начале романа Анна спешит в Москву, чтобы спасти брата от развода с Долли. Теперь Стива приезжает в Петербург, чтобы, наоборот, развести сестру с Карениным.

Что же произошло? Каренин готов взять вину измены на себя. В духовной консистории ему не поверят, потому что представить себе Каренина в постели с другой женщиной еще сложнее, чем представить его верхом на Фру-Фру. Но для этого найдутся продажные свидетели. Не поверят и им. Но для этого существуют взятки. И вот это грязное дело Стива готов обделать не хуже московского адвоката.

Что будет дальше? Карьера Каренина будет уничтожена. Он никогда не сможет жениться. Он потеряет сына. Он потеряет все…

Но именно этой высшей степени благородства мужа Анна и не сможет ему простить.

Она говорит Стиве:

Анна не может жить с ним, но и отказывается разводиться. Четвертая часть (середина) романа заканчивается фразой:

Анна и Вронский путешествовали по Италии три месяца. Cтолько же времени Левин был уже женат на Кити. Сватовство и свадьба Левина состоялись зимой 1873 года. Из этого можно сделать вывод, что Анна и Вронский находились в заграничном турне весной того же года.

Отказ Вронского от назначения в Ташкент и выход в отставку были позорным поступком в глазах военных. Русский офицер не захотел отправляться в горячую точку, вышел в отставку и путешествует по Италии с красивой женщиной. Вронский понимает это. Но он делает это ради Анны.

И опять мы видим зеркальное отражение ситуаций. Именно весной прошлого года Каренин был на лечении за границей, что позволило Анне и Вронскому начать роман, который привел к беременности Анны. Весна, в отличие от зимы, всегда была счастливым временем для Анны. Зимой на балу она нанесла душевную рану Кити и бежала из Москвы. Следующей зимой она едва не умерла от родов. Зимой Анна всегда находилась в смятенном состоянии души. Весной она начинала расцветать. Но не забудем, что именно весной она покончит с собой.

Три месяца – большой срок, учитывая, что временное пространство романа занимает четыре года. Однако путешествию Анны и Вронского Толстой уделяет мало внимания и совсем не прописывает эту часть жизни Карениной. Мы знаем только, что они “объездили Венецию, Рим, Неаполь”, а затем ненадолго поселились в каком-то маленьком итальянском городке, сначала в гостинице, а потом в дорогом средневековом палаццо, где стены были расписаны самим Тинторетто. Выбор такого дома объяснялся тем, что в Италии Вронский увлекся живописью, имея склонность к ней еще с юности. Жизнь в палаццо представлялась ему красивым художественным выбором для русского аристократа, который занимается живописью. Анна не противоречила и всячески поддерживала его творческие искания.

Однако Толстой ничего не пишет о том, какими глазами сама Анна увидела Италию. Что-то же должно было восхитить ее в красоте Рима, Венеции, Неаполя? Каренина как будто ничего не видела в Италии. Кроме Вронского.

Тем не менее за границей она была счастлива.

Таким образом, Анна была счастлива не только оттого, что Вронский, наконец, целиком принадлежал ей и только ей, но и оттого, что она избавилась от общения с Карениным, который, как тонущий человек, тянул ее за собой.

Но и слово “непростительно” возникает не случайно. Ведь Анна ехала за границу не наслаждаться, а… страдать. Отказавшись от развода с Карениным и потеряв возможность общения с сыном, она, наконец, могла почувствовать себя не только преступницей, но и жертвой. Жертвой собственного великодушия.

Она хотела страдать, но не страдала. Наоборот, наслаждалась жизнью. Она совсем не жалела Каренина, которого оставила в позорной ситуации. Уход от Каренина был освобождением от психологического груза, который давил на Анну.

Вспомним также, за что она ненавидела Каренина больше всего. За его добродетель. Развод по плану Стивы был бы унизителен для Каренина с внешней стороны. Но духовно он оказался бы на высоте, а Анна оказалась бы женщиной, которая воспользовалась христианским поступком мужа.

Возможно, отказ от развода был еще и своеобразной женской местью Анны за то унижение, которое он, такой добродетельный, причинил ей, когда она была на последнем месяце беременности. Тогда он уехал в Москву устраивать развод на совсем других, оскорбительных для Анны условиях. Он хотел забрать у нее сына. Да, после родов, думая, что она умирает, Анна признала, что за все годы жизни с Карениным до ее измены он не причинил ей зла. Но когда она выздоровела, ее отвращение к мужу вспыхнуло с новой силой. Поэтому она отказалась от выгодного для нее развода. Не хотела позволить ему чувствовать себя духовно выше. Не он, а она будет страдать!

Рационально этот поступок объяснить невозможно. Его можно понять только в эмоциональном ключе.

Но что вышло в результате? Страдает Каренин. От него ушла жена к любовнику, и он стал посмешищем для общества. Он вынужден воспитывать сына, которого уже не любит, потому что это ее сын. А она счастлива с Вронским.

И тут мы опять возвращается к вопросу: кто такой Вронский? Каким бы занудой ни был Каренин, в нем есть какое-то содержание. Да, он чиновник, но полезный для государства. Его уважают в свете и ценят при дворе. На императорских торжествах Каренин получает орден Александра Невского. Этим орденом награждались за особые заслуги только высшие чины императорского двора, министры, члены Государственного совета и сенаторы.

А кто такой Вронский? После отказа от поездки в Ташкент он, по выражению Толстого, стал “отставным егермейстером”. Авторская злая ирония очевидна. Егермейстер – организатор дворцовой охоты, а последним служебным “поступком” Вронского было обслуживание зарубежного принца, для которого он устраивал медвежьи охоты.

Как художник Вронский бесплоден и сам в конце концов понимает это, познакомившись с художником Михайловым. Считается, что прототипом его был И. Н. Крамской, сделавший для Третьякова портрет Толстого в год начала создания “Анны Карениной”.

Вронский и Михайлов одновременно пишут портрет Анны. Но, увидев работу Михайлова, Вронский бросает свою работу, понимая, что в ней нет смысла.

После ухода в отставку он только сорит деньгами в Италии, покупая картины и снимая дорогие палаццо. Он содержит красивую женщину, на которой не сможет жениться.

Анна любит Вронского не за выдающиеся качества. Вронский прекрасен в глазах Анны, потому что она видит в нем отражение своей женской красоты. Он дал ей то, что не мог дать ей Каренин.

Позже Толстой опомнится и, чтобы как-то “приподнять” Вронского, неожиданно сделает его отличным помещиком, который в одно лето превратит в доходное свое имение Воздвиженское. Он будет покупать дорогие английские сельскохозяйственные машины и начнет строить больницу для крестьян. Но на протяжении всего романа мы видим, как Левин в поте лица трудится в своем имении, стараясь усовершенствовать его, но у него ничего не получается при всем его опыте. А Вронский, никогда не имевший дело с деревней, окажется таким знатоком в сельском хозяйстве?

Вронский – бессодержателен. Но в нем есть одно качество, которое делает из него настоящего романного героя. Он благороден в отношении к любимой женщине. Он готов всем пожертвовать ради нее. Даже честью. В этом плане он, конечно, более яркий мужчина, чем Каренин. Каренин боится жизни, а Анна хочет жить. В Каренине нет того огня, которым горит Анна. Ей холодно рядом с ним. Он “заморозил” ее на восемь лет, но ее внутренний огонь вырвался наружу и все вокруг растопил, утопив и самого Каренина.

Во Вронском есть сила и огонь. Он может броситься в погоню за женщиной и объясняться ей в любви на станции в метель. Он может сломать хребет лошади. Он не боится ничего. Дуэль, значит, дуэль. Пуля в сердце, значит, в сердце. Ташкент – значит, Ташкент. Но в конечном итоге он готов пожертвовать всем ради Анны.

Если Каренин – идеал чиновника, то Вронский – идеал любовника. В Италии его талант проявляется не в живописи, а в том, как он обращается с Анной. Как он нежен и почтителен с ней. Как он оценивает всех русских, которые встречаются им по пути, сперва с той точки зрения, как они смотрят на Анну. Он не позволит никому оскорбить ее даже взглядом.

В Италии он не просто дает Анне возможность пылать огнем любви. Он умеет хранить этот огонь как бы в драгоценном сосуде, который бережно несет в своих руках.

Роман надо читать очень внимательно. В конце его первой части есть короткая сцена, которая очень многое объясняет в отношениях между Анной и ее мужем. Когда она возвращается из Москвы, Каренин встречает ее, но после этого сразу же уезжает в министерство. Возвращается он к обеду в четыре часа и в своем кабинете продолжает принимать просителей и подписывать бумаги. В гостиную Каренин выходит после того, как бронзовые часы бьют пять ударов.

Чем занимается Анна в промежутке между четырьмя и пятью часами? Она занимает гостей: “всегда человека три обедали у Карениных”. В этот раз приехали четверо: старая кузина Алексея Александровича, директор департамента с женой и молодой человек, рекомендованный Карениным на службу.

Каренин выходит в гостиную ровно во время пятого удара часов “в белом галстуке и во фраке с двумя звездами”. После обеда ему опять нужно ехать в министерство. Он раскланивается с гостями и улыбается жене. “– Да, кончилось мое уединение”, – говорит он ей. – Ты не поверишь, как неловко (он ударил на слове неловко) обедать одному”.

Обратите внимание: не “грустно”, не “одиноко”, а “неловко”. Почему “неловко”? Да потому что ежедневной обязанностью Анны как жены было развлекать гостей разговорами в тот промежуток времени, когда они съехались и когда Каренин выходит к ним из кабинета. Забота, прямо скажем, невелика. Но постоянная обязанность развлекать чуждых тебе людей бессмысленными беседами, видимо, была тяжела для Анны с ее тайным взрывным темпераментом. Она должна была подавлять это в себе, потому что размеренная жизнь с мужем по часам, минутам и секундам как бы была прописана в их негласном брачном договоре.

Каренину и в голову не приходило, что он живет не просто с женой, но с обольстительно красивой женщиной, способной свести с ума такого, например, мужчину, как Вронский. Каренин был не ревнив, но даже это показывает, насколько бездушно он относился к Анне. Она была только частью его служебной жизни, в которой самую незначительную роль играла жизнь семейная.

Конечно, Анна бесконечно страдала с ним, чувствуя себя колесиком в бронзовых часах жизни мужа.

Но вернемся в Италию. Да, Вронский на время спас Каренину от ее одиночества. С ним она выздоровела. Да, он позволил ей вдохнуть воздух свободы и настоящего счастья. Он позволил ей почувствовать себя не приложением к жизни мужа, а прекрасной женщиной. Но в этой же итальянской поездке была заложена мина, которая взорвется в их будущих отношениях и приведет к гибели Анны.

Описание их зарубежной поездки начинается с конца, с последних дней пребывания в Италии, когда они уже остановились в гостинице в маленьком городе.

Вронский возвращается в гостиницу и сталкивается с Голенищевым, старым приятелем по Пажескому корпусу. Они давно не виделись. Вронский служил в армии, а Голенищев нигде не служил и писал какой-то трактат в славянофильском духе, что-то о “византийском” начале в русской цивилизации. Он случайно остановился в той же гостинице и узнал от служащего, что здесь проживает граф Вронский. Увидев друг друга, они обрадовались. Причем Вронский не ожидал, что встреча с Голенищевым будет так приятна, потому что никогда не уважал его, как и Голенищев не уважал Вронского.

Итальянский фрагмент романа начинается с появления Голенищева. Человека крайне неприятного, неумного и заносчивого. Но Вронский рад этой встрече, потому что “сам не знал, как ему было скучно”.

Именно в Италии Вронский начинает скучать с Анной. Достаточно было трех месяцев полной близости и невероятного счастья, чтобы Вронский стал скучать.

Вронский начинает скучать с Анной, а в ней нарастает страх потери его любви. Да, Вронский всем пожертвовал ради нее. Но он не отрезал себе пути назад. Анна же не просто пожертвовала всем, но сожгла все мосты. У нее есть только настоящее и будущее, и это будущее целиком зависит от Вронского. У нее ничего нет, кроме его любви.

Освободившись от гнета, который она испытывала с Карениным, Анна впадает в куда более тяжелую зависимость. Начинают сбываться слова Долли: “Она будет ничьей женой, она погибнет!” И мы можем сколь угодно осуждать XIX век за неравноправное положение женщин и мужчин, но обстоятельства были таковы, что, уйдя от мужа, Анна оказалась в еще более тесной клетке. Живя с Карениным, у нее, по крайней мере, был выбор: изменить или не изменить. Теперь не было выбора. От мужа можно бежать, а куда бежать от Вронского?

Их итальянское путешествие подходило к концу. Любовников ждал холодный, беспощадный Петербург, где Анну Каренину уже объявили отверженной в светском обществе.

Ее, но не Вронского.

Да, Вронский останется верен себе и всегда будет нежен и почтителен с Анной. Да, он не бросит ее. Да, он выполнит все свои обязательства перед ней. Но любовь его начинает угасать. В конце концов останется только обязанность перед женщиной, которую он увел от мужа. И понимание этого станет куда более оскорбительным для Анны, чем ее зависимость от Каренина.

Три женщины были виновны в самоубийстве Анны: кузина Вронского Бетси Тверская, религиозная подруга Каренина Лидия Ивановна и мать Вронского. Если это не разглядеть в романе, многое в поступке Анны будет не понятно.

Конечно, главной причиной ее гибели была она сама с ее слишком радикальным представлением о любви. Но кроме причин внутренних, во всяком человеческом поступке не может не быть причин внешних.

Обратимся к образу Бетси Тверской. Она считается второстепенным персонажем романа, но в судьбе Анны она принимает совсем не второстепенное участие. И это поистине смертоносное участие. Делает она это сознательно или в силу ролевой игры, которая закрепилась за ней в свете, это загадка. Но смею предположить, что без участия Бетси, причем довольно агрессивного, никакого романа между Анной и Вронским, возможно, и не было бы.

Во-первых, где бы они встречались после приезда в Петербург, если бы не салон Бетси в ее доме на Большой Морской? Представить, что Анна согласилась бы пойти на свидание с Вронским, допустим, в Летнем саду, невозможно, учитывая светские законы того времени и внутреннее состояние Анны до измены мужу. Бетси предоставила им “площадку” для первых встреч и объяснений Вронского в любви.

Во-вторых, Бетси упорно и планомерно принимает самое живое участие в развитии романа между своим кузеном и Анной. Бетси всегда присутствует в нужное время в нужном месте. Она всячески приободряет и своего двоюродного брата, и Анну в их чувствах друг к другу, то намеками, то прямым текстом убеждая обоих, что в этом нет ничего неприличного, что так все поступают. Бетси всегда появляется в романе тогда, когда в отношениях Анны и Вронского намечается новый этап. Больше того, она же и провоцирует этот новый этап.

Главным посредником между Анной и Вронским всегда выступает Бетси. Ее упорство в этой посреднической игре говорит о том, что участие в таких щепетильных делах является содержанием ее жизни. В этом проявляются ее психологическая смекалка и незаурядный талант сводни.

Бетси Тверская – жрица светского адюльтера, знающая все о его негласных законах. А то, что эти законы не всегда срабатывают и ее энергичная деятельность порой приводит к развалу семей, дуэлям, самоубийствам, ее не только не останавливает, но даже забавляет. Бетси – паучиха, опутавшая светский Петербург паутиной любовных интриг.

Салон Бетси – великосветский. Здесь легко могут появиться, чтобы встретиться со своими возлюбленными, даже великие князья. На это обратил внимание сын Толстого Сергей Львович. Когда на даче Бетси в Петергофе собираются гости играть в крокет, туда вместе со светской красавицей Сафо Штольц приезжает некий “неожиданный молодой гость”, при появлении которого все дамы встают. С. Л. Толстой пишет, что дамы, даже пожилые, обязаны были вставать при появлении великих князей.

Впервые имя Бетси возникает в XXXIII главе первой части, когда Анна, вернувшись из Москвы в Петербург, “не поехала в этот раз ни к княгине Бетси Тверской, которая, узнав о ее приезде, звала ее вечером, ни в театр, где нынче была у нее ложа”.

Анна словно чувствует, что ехать к Бетси не нужно, опасно, что там она рискует встретиться с Вронским, причем в отсутствии мужа, который допоздна занят делами в департаменте. И Анна не ошибается. Вернувшись в Петербург в свою квартиру, Вронский в тот же вечер отправляется наносить светские визиты.

Таким образом, приглашая Анну к себе в гости, Бетси начинает плести интригу еще до того, как узнаёт о любви своего кузена к Анне. Ее чутье в этих делах просто фантастическое!

Впрочем, есть и еще одна банальная причина, по которой Анна не едет к Бетси…

Далее Толстой вернется к этому и напишет, что “Анна первое время избегала, сколько могла, этого света княгини Тверской, так как он требовал расходов выше ее средств”.

Между тем Каренин – совсем не скупой муж. Скупой муж не стал бы отправлять жене деньги на дачу, уже зная о ее измене. Это еще раз говорит о том, что Каренины, в отличие от Вронского и Бетси, у которой “сто двадцать тысяч дохода”, – небогатые люди.

Карениной не по доходам мужа часто бывать в салоне Бетси. Каренину в этом смысле проще: он носит служебный мундир. Анне, чтобы часто бывать у Бетси, необходимо менять платья, и они должны смотреться новыми и дорогими. Сама Бетси одевается по последней парижской моде. Вернее всего предположить, что она с ее англофильством (Бетси – это английское прозвище, ее полное имя – Елизавета Федоровна) одевается у парижского модельера английского происхождения Чарльза Уорта, одного из первых законодателей высокой европейской моды.

Толстой всегда точен в деталях. Бетси одевается не просто модно, а вызывающе модно. Когда после родов Анны Бетси появляется в квартире Карениных, чтобы в очередной раз устроить встречу Анны и Вронского, Толстой описывает ее туалет в явном противопоставлении с неказистой домашней одеждой Анны.

Броская, вызывающая повышенное внимание одежда нужна Бетси для того, чтобы за ней скрыть свою непривлекательную внешность. У нее “длинное бледное лицо” и “плоский высокий стан”, и это все, что может сказать Толстой о ее облике. Другое дело – Анна. Когда она появляется на балу в Москве в черном платье, с анютиными глазками в волосах, это платье “не было видно на ней; это была только рамка, и была видна только она, простая, естественная, изящная и вместе веселая и оживленная”.

Бетси редко смеется и улыбается по-английски одними глазами. Внешность и поведение Бетси на людях – полная противоположность тому, как выглядит и ведет себя Анна. Разговаривая с Вронским в театральной ложе, Бетси подает ему палец, “свободный от держания веера, и движением плеч опуская поднявшийся лиф платья, с тем чтобы, как следует, быть вполне голою, когда выйдет вперед к рампе, на свет газа и на все глаза”.

Невозможно представить такие жесты со стороны Анны. Она органична в каждом своем движении. Когда она появляется в салоне Бетси, на нее все обращают внимание именно потому, что ее поведение резко отличается от остальных завсегдатаев салона женского пола.

На протяжении романа Анна часто краснеет – от стыда, от смущения, от волнения в разговоре с людьми и даже в одиночестве, когда ее никто не видит. Невозможно представить Бетси с покрасневшим лицом. И дело тут не только в пудре. В Анне кипит кровь, а Бетси – существо с холодной кровью.

Казалось бы, Анна и Бетси – полная противоположность друг другу. Но Толстой не был бы Толстым, если бы не усложнил сравнение этих женщин. Не только Вронский является родственником Бетси, но и Анна. Муж Бетси, князь Тверской, двоюродный брат Анны и Стивы. Анна до замужества была княжной. Выйдя замуж за чиновника, не имевшего высокого дворянского титула, она перестала быть таковой. О княжеском происхождении скромной воспитанницы богатой тетки мы знаем по ее родству с князем Стивой Облонским.

Но, как говорится, бывших княжон не бывает. Брак Анны Облонской с Алексеем Карениным – это сложный мезальянс. С одной стороны, бедная воспитанница богатой тетушки вышла замуж за губернатора. С другой – молодая княжна стала женой пожилого нетитулованного чиновника, когда он еще не был важным столичным государственным деятелем.

Каренин – типичный self-made man, “человек, который сам себя сделал”. Своего высокого положения в высшем свете муж Анны добился не благодаря своему родству, а честным трудом на ниве государственной службы. Именно за это его презирает отвратительная княгиня Мягкая. В глазах Мягкой Каренин просто глупый человек, а Анне она вполне симпатизирует.

Во время встречи со Стивой на вокзале в Москве Вронский, когда речь заходит о муже Анны, отзывается о нем крайне высокомерно.

После того как Анна уходит от мужа к Вронскому, карьера Каренина стремительно приближается к закату. Опозоренный женой, он становится жалок в глазах людей, выше него стоящих по службе, и его не спасают ни ум, ни честность, ни трудолюбие. Он не понимает этого, но все важные люди вокруг него это понимают.

Этот важный момент всегда опускается во всех киноверсиях “Анны Карениной”. Его сложно перенести на экран. Несчастное положение Анны, которую отвергает свет, не отвергая ее любовника, понятно и очевидно. Одна сцена в театре, куда Анна явилась несмотря на возражения Вронского и где ее обливают холодом презрения, чего стоит! Но как перенести на экран страдания Каренина, которого везде принимают, но при этом злословят за его спиной?

Пусть и косвенно, но именно княгиня Бетси становится главным инициатором светских интриг против Каренина. Именно в ее салоне начинают открыто обсуждать даже еще не начавшийся роман Анны и Вронского, и субъектом осуждения становится не только Анна, но и ее муж.

Хозяйка дома Бетси не пресекает эти разговоры о людях, с которыми она близко знакома и в доме которых бывает. Она считает это вполне нормальным и даже интересным.

У Бетси своя игра – более серьезная и увлекательная. Ее задача – устроить роман между Анной и Вронским. Сначала она обрабатывает кузена в театре. Это самое простое, потому что Бетси и Вронский – одного поля ягоды.

Труднее подтолкнуть к решительному поведению Анну. Вронский ничего не теряет, соблазняя замужнюю женщину. В глазах света это даже доблестный поступок. Анна же, вступив в связь с Вронским, может потерять все. Поэтому Бетси действует решительно, но более тонко. В салоне она в присутствии Вронского вовлекает Анну в общий разговор о женских изменах.

Это домашний театр, в котором Бетси принадлежит роль режиссера. Она умело меняет мизансцену. Она чувствует, в какой момент и как нужно расставить актеров. Только что шел общий разговор между Анной, Бетси, послом и его женой, и вот уже Анна и Вронский уединились на глазах у всех возле углового стола, где Вронский объясняется Анне в любви. Анна пытается его остановить, напоминает о его дурном поступке в отношении Кити, но Вронский знает, что его слова приятны ей, волнуют ее, и очень скоро она сдаст свои позиции. И конечно, по законам театра именно в этот момент на сцене должен появиться обманутый муж.

Бетси – опытный психолог и талантливый режиссер. Нарушая беседу Анны с Вронским, она убивает одновременно двух зайцев. С одной стороны, ситуация зашла далеко, вышла из положенных границ, и спектакль становится неуправляемым. Родственник Бетси в ее доме объясняется в любви замужней женщине на глазах гостей и ее мужа. Лицо Анны сияет от счастья. Это уже не игра в чувства, это слишком серьезно, и это компрометирует саму Бетси.

С другой стороны, Бетси продолжает провоцировать Анну. Во время пылкого объяснения Вронского она напоминает Анне, что здесь, увы, находится ее муж, человек скучный и правильный. Она вроде бы хвалит его, но при этом выставляет в самом глупом виде. Каренина обманывают на его глазах, на глазах всей публики, а он говорит о “трансцендентном”. Все, находящиеся в гостиной, понимают, что на самом деле происходит. Все, кроме него…

Каренин вскоре покинет салон, Анна останется. Она вернется домой поздно ночью, и это будет совсем другая Анна. Запоздало Каренин все-таки начнет понимать, что в салоне происходило что-то из ряда вон выходящее, промучается несколько часов в ожидании жены и попытается ее вразумить.

Но тщетно!

Что это за сила, мы можем только догадываться. Очевидно лишь, что после посещения салона Бетси Анна становится другой женщиной, не той, что прожила с Карениным восемь лет. “Анна, ты ли это?” – воскликнет Каренин, чувствуя, что произошло нечто непоправимое. Но будет уже поздно.

Глава со сценой объяснения Вронского с Анной в салоне его сестры заканчивается неожиданной фразой. Вронский провожает Анну:

Следовательно, это не первая их встреча в салоне Бетси после возвращения из Москвы. Два месяца Анна противилась натиску Вронского и его кузины. Но в этот вечер она “пала”. Это напоминает сложную операцию по соблазнению Анны, в которой принимает участие не только Вронский, но и его двоюродная сестра.

Кажется, Бетси просчитала все ходы, чтобы как можно “удобнее” устроить роман Анны и Вронского. Она втянула ее в великосветский круг общения, которого та прежде старалась избегать, предпочитая религиозный кружок Лидии Ивановны. Она столкнула в своем салоне мужа и потенциального любовника. Она приучила Анну лгать в глаза. Наконец, во время отъезда Каренина на лечение за границу именно Бетси была посредником в роковом свидании Анны и Вронского, после которого развитие их романа стало необратимым.

Толстой прямо не указывает на это. Но в том-то и состоит особенность романа, что о многом происходящим читатель должен догадываться сам, без объяснений писателя, но все-таки по его подсказкам.

Когда Каренин “с открытием весны” уезжает на лечение за границу, Анна с сыном переезжают на дачу. При этом Анна настаивает на этом переезде по причине, которой Каренин еще не понимает.

Здесь Каренин карикатурно напоминает Цезаря, жена которого “выше подозрений”. Но из этого отрывка мы легко можем догадаться, кто же был посредником в уже необратимом сближении Вронского и Анны. Где именно случилось это сближение и где они встречались потом, мы не знаем, но без участия Бетси Тверской точно не обошлось. Только она, профи в таких делах, которая сама “забросила чепец за мельницу” и изменяет своему мужу с Тушкевичем, постоянный “курьер” между Анной и своим братом, могла организовать эти свидания.

Также нетрудно догадаться, о чем (о ком) вели разговор Анна и Бетси по дороге в Красное Село. Любопытно, что Бетси, скорее всего, уже знающая о том, что случилось между Анной и Вронским, не позволяет Анне отправиться на скачки с мужем. Она пытается вклиниться между ними и когда Вронский падает вместе с лошадью, и Анна начинает “биться, как пойманная птица”, рыдая у всех на глазах. Но здесь Каренин неожиданно показывает твердый характер и настаивает, чтобы Анна поехала с ним.

Знала ли Бетси к этому моменту о беременности Анны, о которой Анна уже сообщила Вронскому? Это неизвестно. Но очевидно, что Бетси не учла (или сознательно не хотела учитывать?) главную особенность характера Анны – ее неспособность постоянно лгать. В карете по дороге на дачу Анна признается мужу в измене.

С этого признания жизнь Анны идет не по сценарию Бетси. Оставив жену на даче, Каренин уезжает в Петербург. В этот же вечер к Анне приезжает Вронский, но она ничего не говорит ему про объяснение с мужем. Проснувшись на другое утро, Анна находится в отчаянии; она думает, что муж выгонит ее из дома, и решает сама бежать с Сережей в Москву. Но тут ей приходят два письма: одно – от мужа, другое – от Бетси. Каренин предлагает ей жить, как прежде, “вырвать с корнем причину нашего раздора и забыть прошедшее”. Он еще не знает, что его жена беременна от Вронского, что ему еще предстоит испить чашу позора до дна. Бетси сообщает Анне, что этим утром к ней на крокет съедутся гости: “Лиза Меркалова и баронесса Штольц с своими поклонниками” (читай: любовниками).

В этой критической для Анны ситуации Каренин и Бетси неожиданно оказываются почти союзниками: оба предлагают ей жить “по лжи”. Каренин готов закрыть глаза на ее измену, а Бетси хочет свести ее с Лизой Меркаловой и баронессой Сафо Штольц – образцами светского адюльтера.

Анна раздумывает бежать в Москву и отправляется к Бетси на крокет. Здесь между Анной и Бетси происходит важный разговор, во время которого Бетси пытается объяснить Анне, как можно изменять мужу, но при этом не терять положения в обществе.

Бетси продолжает дьявольскую игру, хотя уже прекрасно понимает, что вовлекла в нее совсем не тех людей, которые могли бы играть по ее сценарию. Каренин не будет носить пледы за своей женой. Вронский вызовет на дуэль каждого, кто за глаза будет называть его Лешкой, как любовников Меркаловой и Сафо Штольц именуют Мишкой и Васькой. Но самое главное: Анна не из числа тех женщин, кто согласиться жить по правилам светского адюльтера. Она – “ужасный ребенок”.

Тем не менее Бетси устраивает ей еще одну встречу с Вронским, с явным намеком оставив на столе свою записку к нему и выйдя из комнаты. Анна делает в ней приписку: “Мне необходимо вас видеть. Приезжайте к саду Вреде. Я буду там в 6 часов”.

Но свидание с Вронским не проясняет Анне ее положение. Вронский боится, что их застанут в саду вместе. Он не понимает, почему Анна не может уйти от мужа, оставив сына. Он предлагает Анне развестись с Карениным, но, по-видимому, не осведомлен в церковных законах, согласно которым Анна, разведясь с мужем, как изменившая сторона, потеряет сына и не сможет стать законной женой Вронского. Гордый, сильный мужчина, он вдруг проявляет слабость и даже готов плакать. И Анна понимает, что “ее предчувствие, что все останется по-старому, не обмануло ее”.

Не проясняет Анне ее положение и разговор с мужем. Анна пытается объяснить, что их отношения “не могут быть такими, как всегда”, что она не может “быть его женой” после того, что случилось между ней и Вронским. Каренин же предлагает ей разорвать с любовником и “пользоваться всеми правами честной жены, не исполняя ее обязанностей”.

Что это значит, понять несложно.

В самой критической для Анны ситуации двое ее мужчин, два Алексея, ведут себя не по-мужски, по сути, подталкивая ее к гибели. Вронский ведет себя как слабый и неуверенный человек, Каренин – как жестокий и рассудочный. В спектакле, который затеяла Бетси, что-то идет не так, что-то “сломалось”. Тем поразительней, что после родов Анны, когда она пережила душевный переворот, Бетси приезжает к ней и снова настаивает на встрече с Вронским. Именно она сообщает Анне, что Вронский пытался покончить с собой и едет в Ташкент на войну, где может погибнуть. Поэтому Анна обязана встретиться с ним и попрощаться. А Каренин обязан согласиться на эту встречу.

Уходя от Карениных, Бетси в дверях сталкивается со Стивой, который приехал развести Анну с Карениным. Бетси только что порадела за своего брата, Стива будет радеть за свою сестру. Чувства Каренина их не интересуют. Он – отработанный пар.

Чем закончится пьеса, мы знаем. Остается только последний штрих. Бетси предаст Анну, как только узнает, что она отказалась от развода. Она, бесконечно грешная женщина, откажет Анне от дома, потому что не может принимать у себя жену, ушедшую от мужа к любовнику, даже если этот любовник ее брат.

Но после возвращения Анны и Вронского из Италии Бетси пришлет к ним своего любовника Тушкевича, который возьмется устроить Анне ложу в театре, где будет выступать знаменитая итальянская певица Аделина Патти, любимая вокалистка Джузеппе Верди. И Анна, вопреки уговорам Вронского, поедет в театр, чтобы там окончательно почувствовать себя отверженной в светском обществе.

И это будет последний “подарок” от ее подруги Бетси.

Казалось бы, кому какое дело до семейной жизни четы Карениных, не важно – живут ли они мирно и довольны друг другом или находятся в состоянии развода?

Но вот кроме Бетси Тверской, в романе с самого начала возникает и другая женщина, которая не просто интересуется жизнью этой семьи, но весьма настойчиво в нее вторгается. На первый взгляд, это полная противоположность светской тигрице Бетси – тихая и набожная графиня Лидия Ивановна, религиозная подруга, а затем и духовный руководитель Алексея Александровича Каренина.

Бетси и Лидия Ивановна, каждая на свой лад, являются вершителями людских судеб, и обе провоцируют Анну, толкая на самоубийство. Бетси делает это без всякой видимой цели, а Лидия Ивановна, несомненно, преследует определенную цель, и эта цель – Каренин. Бетси играет ради самой игры, которая разнообразит и оправдывает ее собственное грешное существование. Бетси не любит никого, кроме самой себя. Лидия Ивановна не играет, она серьезна, и она любит не себя, а всех мужчин, которые встречаются на ее пути. Последним объектом ее вечно неразделенной женской привязанности оказывается Каренин. И Анна, сама того не подозревая, становится жертвой любви Лидии Ивановны к нелюбимому самой Анной Каренину.

Это такой специфический любовный треугольник. Жена не любит своего мужа, зато его любит другая женщина, которая почему-то задается целью погубить жену своего возлюбленного, хотя эта жена только и мечтает о том, чтобы расстаться с ним.

И опять главная проблема в самой Анне. Презирая и нарушая законы света, она путает карты всем окружающим, которые тоже вынуждены вести себя не по правилам. В конечном итоге Лидию Ивановну можно пожалеть. Она губит Анну не потому, что Анна является ее соперницей в борьбе за Каренина, а потому, что она задает не те правила игры, по которым принято играть в свете. Анна взрывает Систему, и Система мстит ей не потому, что она злая в конкретных ее представителях, а просто потому, что она – Система и не терпит взрывов.

Образ Лидии Ивановны совсем не похож на образ Бетси. Даже внешне они разительно отличаются друг от друга. Бетси – высокая и плоская, с бледным лицом и смеющимися глазами. Это кинжал, который вонзается в жизнь Карениных и режет ее пополам. Лидия Ивановна – полная женщина, с пухлыми руками, “нездорово-желтым цветом лица и прекрасными задумчивыми черными глазами”. Ее плечи “вздымаются из корсета”, как опара из квашни.

Задача Бетси – сделать как можно шире и глубже пропасть между Анной и ее мужем, с тем чтобы там нашел место ее кузен Вронский. Лидия Ивановна стремится заполнить эту пропасть собой. Она делает это, как ей кажется, из самых добрых и христианских побуждений, но это тот случай, когда добрыми намерениями вымощена дорога в ад.

Мы знаем девичью (Вронская) и замужнюю (Тверская) фамилии Бетси, но Толстой нигде не называет ни прежнюю, ни нынешнюю фамилии Лидии Ивановны. Она просто Лидия Ивановна.

“Анна Каренина” – это сплошной эксперимент и нарушение правил классического романа. Как о происхождении Каренина и причинах его женитьбы мы узнаем только в середине книги, так и предыстория Лидии Ивановны, и то в беглой манере, описывается в начале пятой части романа.

Об этой причине мы можем только догадываться, но, вероятнее всего, в глазах развратника-мужа в его молодой восторженной жене с прекрасными черными глазами напрочь отсутствовало качество, которого с лихвой хватало в Анне Карениной. В ней не было того, что называется sex appеаl[9].

В то же время она была очень влюбчивой.

Влюбленность Лидии Ивановны в Каренина с уходом от него жены получает новый импульс. Ведь главная особенность Лидии Ивановны – способность заполнять собой пустоту.

Она готова стать для Каренина всем – экономкой, воспитательницей его сына, подругой в его одинокой жизни, но едва ли любовницей – для этой роли она не предназначена природой.

Может показаться, что они идеальная пара. Оба непривлекательны как мужчина и женщина, оба склонны к религиозной экзальтации (вспомним готовность Каренина “отдать последнюю рубашку” и всем пожертвовать ради Анны), и в поведении обоих есть какая-то фальшь, которая невыносима для Анны.

Ни хорошей экономки, ни воспитательницы из Лидии Ивановны не получается.

Но при этом возникает печальный сюжет: из аморфного, амебистого существа, способного заполнить любую пустоту, в Лидии Ивановне пробуждается всерьез влюбленная женщина, которая, в свою очередь, мечтает о серьезной любви.

Это не ее роль. В этой роли она выглядит карикатурно. То, что было дано Анне от природы – красота, умение со вкусом одеваться, держать себя в свете, – Лидии Ивановне дается с большим трудом, а сказать по правде, не дается вовсе.

Но было бы ошибкой думать, что Лидия Ивановна, в отличие от яркой и агрессивной Бетси Тверской, – это такая серая моль, из тех, что слетаются на брошенных мужчин, как на оставленный без присмотра шерстяной костюм. Лидия Ивановна – одна из самых влиятельных женщин Петербурга. Пожалуй, ее положение в свете выше не только положения Бетси, но и самого Каренина.

В начале романа вскользь говорится, что религиозный кружок Лидии Ивановны “был тот, через который Алексей Александрович сделал свою карьеру”. Под влиянием этого кружка до поездки в Москву и встречи с Вронским находилась и Анна. И только после вспыхнувшей любви к Вронскому “кружок этот ей стал невыносим”.

Лидия Ивановна была первой, кто посетила Анну Каренину в день ее возвращения из Москвы. Это вообще особенность этой дамы – являться в дом без приглашения, когда она лично считает это нужным. А Лидия Ивановна уверена, что она нужна всем и всегда. Она занимается одновременно многими разными делами: филантропией, соединением Церквей, Славянским комитетом… Но главная ее задача – устроение чужих судеб в правильном (читай: религиозном) духе. Она и ссорой между супругами Облонскими озабочена за шестьсот верст от Москвы. Первый вопрос, который эта хлопотунья о других задает Анне: “Ну что, мой друг, снесли оливковую ветвь?” И как бы само собой разумеется, что Анна ездила в Москву не родного брата спасать, а выполнять важную миссию кружка Лидии Ивановны.

Лидия Ивановна интересуется “всем, до нее не касавшимся”, но никогда не слушает собеседника. У нее на все есть своя, заранее готовая точка зрения. Раньше Анна не обращала на это внимания. Лидия Ивановна была ей скорее симпатична. Но после Москвы, где Анна глотнула воздуха свободы, фальшивая, лицемерная манера этой богомолки начинает ее раздражать.

Это еще одна характерная особенность Лидии Ивановны. Из самых вроде бы христианских побуждений она постоянно всех осуждает. Именно она первой бросает камень в Анну. Будучи ее соседкой по даче в Петергофе, она демонстративно перестает навещать Анну и при этом указывает Каренину на “неудобство” знакомства его жены с Бетси и Вронским.

На первый взгляд, в отличие от Бетси, которая как бы не нарочно сталкивает Каренина и Вронского в своем салоне, Лидия Ивановна действует более грубо. Но это не так. Каренин по натуре не ревнив, а вот “неудобство”, которое доставляет Анна, влюбившись в Вронского и не умея скрыть свою любовь, для него очень серьезно, потому что он, как и Лидия Ивановна, боится живой жизни.

Бетси действует нахально и назойливо. Заявить обманутому мужу, что его жена обязана принять в их доме бывшего любовника перед его отъездом в Ташкент, – дерзкий поступок, и он вызывает в Каренине неприязнь. Лидия Ивановна ведет себя иначе. Она – единственный персонаж в романе, который знает главную тайную слабость Каренина – неуверенность в себе.

В служебных делах он ведет себя решительно. Когда надо, защищается от врагов, когда надо – идет в наступление. Но, столкнувшись со сложной семейной ситуацией, он не знает, как поступить, и не может придумать ничего лучшего, как спрятаться от проблем и делать вид, что не замечает их.

Последний поступок Анны, когда она отказывается от выгодного для нее развода и просто уезжает с любовником за границу, окончательно сбивает его с толку. Вроде бы он поступил не только по-христиански, но и как великодушный мужчина. Анна же опять выкинула фортель и не приняла его великодушия. И он наконец понимает, что ничего не понимает в женщинах.

Даже Анна, прожившая с ним восемь лет, не знала этой тайной слабости Алексея Александровича. Но ее отлично понимала Лидия Ивановна. Анна была единственной женщиной в его жизни, и он безгранично доверял ей. Она ему изменила. Он – в смятении. И тогда появляется Лидия Ивановна.

Она входит без доклада в кабинет Каренина в тот момент, когда он нуждается не просто в поддержке, но поддержке именно женщины, которая скажет, что он – выше всех, лучше всех, добрее всех и что его несчастное положение – следствие не его слабости, а его духовного превосходства над людьми.

Вот чего всегда не хватало Каренину! Всем, даже Анне, казалось немыслимым, что эта “министерская машина”, чиновник до мозга костей, может быть подвержена самым простым человеческим обидам и легко ломаться под первыми ударами судьбы.

Лидия Ивановна оказалась более проницательным психологом. Ей и удалось взять Каренина в свои пухлые, но твердые руки. Другое дело, что ее женские мечты о браке с Карениным не имели перспективы. Для этого потребовались бы два скандальных бракоразводных процесса. Это никак не входило в ее планы. Она понимала, что этого не нужно и Каренину, потому что нанесло бы вред не только ее положению в религиозных кругах, но и его карьере государственного мужа. Вот почему парадоксальным образом она, будучи влюбленной в Каренина, с помощью подставного медиума Жюля Ландау убедила его не давать Анне развода, когда Анна сама его об этом попросила. Дескать, этого не хотят высшие силы.

Лидии Ивановне не нужен свободный от уз брака Каренин. Ей нужен Каренин униженный и оскорбленный. Каренин, которого бросила жена и который не знает, как поступать в этой ситуации. Таким Карениным легче манипулировать.

Но нельзя исключать и женской ревности или, лучше сказать, зависти к Анне. Не то чтобы она ревновала Каренина к его жене, но Анна представляла собой такой женский образ, о котором втайне мечтала Лидия Ивановна. Анна вызывала повышенный мужской интерес, Лидия Ивановна не представляла для мужчин никакого интереса. Вернее, она интересовала их исключительно прагматически. Стива надеется через нее получить выгодное место в железнодорожной концессии. Во время сеанса у медиума Лидии Ивановне постоянно приносят записки от важных мужчин с просьбой о встрече, но, конечно, не интимного характера. В этом ее общая беда с Карениным. В обоих видят функции, а не живых людей.

В своей, может быть, бессознательной мести Анне Лидия Ивановна наносит ей самый страшный удар, который только можно себе представить. Она говорит Сереже, что его мать умерла, а когда Анна возвращается из Италии, убеждает Каренина отказать ей в свидании с сыном и сама пишет ей письмо по-французски.

Но сначала Анна пишет ей записку с нижайшей просьбой разрешить ей свидание с сыном. Это серьезное унижение для Анны, но она идет на это, хорошо зная силу влияния Лидии Ивановны на Каренина. Кроме того, она все еще верит в христианские чувства этой женщины, потому что сама когда-то находилась под ее влиянием.

Это была ее ошибка. Каренин как раз не был против того, чтобы его жена повидалась с сыном. Против была Лидия Ивановна.

Каренин, может быть, и “сухарь”, но он понимает, что такое чувства матери к сыну. Как бы низко она ни пала в его глазах, он знает, сколько дней и бессонных ночей она провела с ним, как она любит его и как любит ее Сережа. Бездетной Лидия Ивановне этого не дано. Но и это обстоятельство не объясняет, почему Лидии Ивановне так важно, чтобы Анна не встретилась с сыном.

Здесь может быть только очень сложное объяснение. Сережа – это последняя душевная пристань для заблудившейся Анны. Сережа любит ее не за что-то, а просто потому, что она – его мать. И душой ребенка он раскусил ложь Лидии Ивановны – не поверил, что его мать умерла.

Лидии Ивановне необходимо окончательно унизить Анну, чтобы показать ей свою нравственную высоту и безграничную власть над Карениным.

Трудно сказать, понимала ли она, что для Анны Сережа не просто сын. Это, по сути, единственный в ее жизни мужчина, которого она любила до появления Вронского. В начале романа Толстой не боится показать, что, лаская сына, Анна “испытывала почти физическое наслаждение в ощущении его близости и ласки”. Сережа восполнял ей то, чего не мог дать ей Каренин. Но эта почти эротическая любовь к сыну была чистой и неподсудной. Понимала ли это Лидия Ивановна или нет, но ответным письмом, написанным ею с согласия Каренина, она нанесла Анне смертоносный удар.

Толстой пишет, что “письмо это достигло той затаенной цели, которую графиня Лидия Ивановна скрывала от самой себя. Оно до глубины души оскорбило Анну”.

В результате Анна все-таки навестит Сережу в его день рождения. Но эта встреча благодаря стараниям Лидии Ивановны будет носить такой же тайный и “преступный” характер, какой когда-то имели ее свидания с Вронским. Лидия Ивановна добилась своей цели, лишив Анну последней душевной опоры и оправдания в ее жизни.

Потом, когда мы встретимся с Анной в имении Вронского и увидим ее глазами Долли, это будет совсем другая Анна. Ненатурально веселая, равнодушная к своей дочери, рассуждающая, к ужасу невестки, о пользе контрацептивов и, увы, подсевшая на морфий.

И это будет прямой результат “христианской” активности Лидии Ивановны.

Само собой разумеется, княгиня Бетси Тверская относится к графине Лидии Ивановне и ее религиозному кружку с презрением. Она не скрывает этого от Анны.

Однако ж, как мы видели, эта “богадельня” обладает огромным влиянием в высшем свете Петербурга. Вот и недавно получивший титул камергера князь Степан Аркадьевич Облонский смирно сидит на сеансе сомнительного ясновидца Жюля Ландау в квартире Лидии Ивановны и, как ему ни скучно наблюдать весь этот религиозный “театр”, вынужден терпеть, потому что графиня может способствовать получению им хлебного места в железнодорожной концессии, которой заправляет человек еврейского происхождения, что для князя Стивы как бы унизительно. Но что поделать! Поиздержался! Многодетная семья, актрисы, рестораны…

Но откуда у Лидии Ивановны такие связи?

Среди ее “влюбленностей” упоминается один английский миссионер. Когда Анна появляется в салоне Бетси, она называет его имя.

Кто же скрывается в романе под вымышленным именем сэра Джона и почему этот человек вызывает такой ажиотаж в светских кругах?

В марте 1876 года, во время создания “Анны Карениной”, Толстой пишет из Ясной Поляны в Петербург тетушке Александре Андреевне Толстой, влиятельной фрейлине при дворе Александра II, а затем Александра III: “Вы знаете Редстока? Какое он произвел на вас впечатление?”

Alexandrine, как ее называли близкие люди, прекрасно знала лорда Редстока и относилась к нему с симпатией, хотя и не разделяла до конца его убеждений. В ответном письме племяннику она сообщает: “Редстока я очень хорошо знаю, вот уже три года, и очень люблю за необыкновенную его цельность и любовь. Он совершенно предан одному делу и идет своей дорогой, по сторонам не оглядываясь. К нему почти можно было бы приложить слова Ап. Павла: «Я ничего не хочу знать кроме Христа Распятого»”.

В другом письме, написанном больше чем год спустя, она отзывается о нем более сдержанно. Любопытно, что здесь имя Редстока напрямую связывается с романом “Анна Каренина”:

“…вчера вечером мы прочли у Императрицы (Марии Александровны, жены Александра II. – П. Б.) апрельскую книжку «Русского вестника», то есть предпоследнюю часть «Анны Карениной», – и все любовались и удивлялись, как вы отлично и верно схватили тип тех последователей и обожательниц Редстока, которые, не поняв сущности его и без того неполного учения, исковеркали и себя и религию до невозможности”.

Но почему таинственный английский проповедник заинтересовал Толстого, да еще и во время написания романа? Толстой никогда не встречался с Редстоком. Он редко бывал в Петербурге, а в московских кругах учение Редстока не прижилось – “фамусовская” Москва была тверже в своих православных предпочтениях. После “духовного переворота” Толстой отрицательно относился к учению Редстока. 14 июля 1891 года он пишет в дневнике: “Отчего успех Редстока в большом свете? Оттого, что не требуется изменения своей жизни, признания ее не правой, не требуется отречения от власти, собственности, князя мира сего”.

К тому времени Толстой уже отрекся от “Анны Карениной”, называя собственный роман “гадостью”. Но в 1876 году Редсток и его учение еще живо интересовали его. О Редстоке ему рассказал последователь английского миссионера, правнук Екатерины II, генерал-лейтенант, бывший министр путей сообщения, член Государственного совета граф Алексей Павлович Бобринский, в марте того же года навестивший Толстого в Ясной Поляне.

В письме к Alexandrine Толстой с восторгом отзывается о Бобринском: “…очень поразил меня искренностью и жаром своей веры. И никто, никогда лучше мне не говорил о вере, чем Бобринский. Он неопровержим, потому что ничего не доказывает, а говорит, что он только верит, и чувствуешь, что он счастливее тех, которые не имеют его веры, и чувствуешь, главное, что этого счастия его веры нельзя приобрести усилием мысли, а надо получить его чудом”.

Это вступает в противоречие с тем, что Толстой будет проповедовать, создавая свое религиозное учение, основанное именно на разуме, а не на вере в чудо. Но это вступает в противоречие и с романом, где он карикатурно описывает поклонников Редстока и в особенности его “обожательниц” вроде Лидии Ивановны.

Не забудем, что в 1876 году Толстой, как и его alter ego Константин Левин, находится на распутье. Это время накануне создания восьмой, последней, “левинской” части романа и накануне написания первой религиозной работы – “Исповеди”, где он рассказывает о том, какими сложными путями он пришел к вере в Бога. В это время его интересует все, что связано с религией, в том числе и последователи Редстока. В поисках своего религиозного пути он не отрицает никакие другие, присматривается ко всем людям, кто, на его взгляд, искренне верит в Бога. И “редстокист” Бобринский оказался среди них.

Однако писательская интуиция Толстого работала на опережение. Как художник он оказался дальновиднее себя как религиозного философа. При всем очаровании одним из последователей Редстока Бобринским в романе он в лице Лидии Ивановны изобразил “редстокистов” в негативном освещении. При этом он не вращался в петербургском свете, получая новости о религиозных настроениях Петербурга через переписку с Alexandrine или во время встречи с Бобринским. Но чутьем писателя он уловил, что “редстокисты” – не что иное, как аристократическая секта, не имеющая прямого отношения к истинной вере.

Полное имя лорда Редстока – Гренвиль Огастес Вильям Вальдигрев. Он родился в Лондоне в 1833 году в семье англиканского вероисповедания. Он был единственным сыном вице-адмирала Британского флота барона Гренвила Редстока и дочери банковского служащего Эстер Каролины Пюже. После окончания Оксфордского университета поступил на военную службу и принимал участие в Крымской войне. Здесь, заболев тяжелой формой малярии и едва не умерев, Редсток пережил религиозный переворот, открыв для себя, как ему представлялось, истинный путь к спасению. Вернувшись в Англию, он оставил военную службу в звании полковника, вступил в Евангелический союз[12] и стал проповедовать сначала в Англии, а затем в Европе и Индии. В 1874 году прибыл в Петербург, где приобрел популярность в аристократических кругах, особенно среди женщин. Среди его последователей и последовательниц были: полковник В. А. Пашков, барон М. М. Корф, граф А. П. Бобринский, княгиня В. Ф. Гагарина, княгини Н. Ф. Ливен и Е. И. Черткова, дочь поэта Дениса Давыдова Ю. Д. Засецкая, графиня Е. И. Шувалова и другие.

Суть проповедей Редстока сводились к следующему. Грехи каждого уже омыты святой кровью Спасителя. Христос ходатайствует за нас перед Богом Отцом, и все, принявшие Его учение, уже спасены. Уверовавшему нет нужды беспокоиться и сомневаться в спасении. Сердце его должно быть преисполнено радости и благодарности Богу и Сыну Его, чья кровь пролилась за нас.

Вспомним, что говорит графиня Лидия Ивановна, когда навещает Каренина после того, как его оставила Анна. Она утешает его и предлагает свою помощь, но всячески подчеркивает, что эта помощь исходит не от нее, а от Христа:

Когда Каренин пытается объяснить ей сложность своего положения, Лидия Ивановна опять сводит разговор на Христа:

Редсток был, несомненно, глубоко и искренне веровавшим человеком. Прежде чем миссионерствовать в Европе, Индии и России, Редсток раздал нуждающимся свое немалое состояние, отказался от роскоши и жил только тем, чтобы обращать людей к “нерассуждающей” вере в Христа. Его проповеди были просты и даже наивны. Но именно своей детской наивностью они и завоевывали сердца. Кроме того, учение Редстока было удобно для людей знатных и богатых. Сам отказавшись от собственности, он не советовал это делать другим, не критиковал власть, никого не осуждал и только призывал во всем доверять Евангелию.

В целом не принимая учения Редстока, к нему как к яркой личности с симпатией отнеслись и такие русские писатели, как Николай Лесков и Федор Достоевский.

“Он рыжеват, с довольно приятными, кроткими, голубыми глазами… – писал Н. С. Лесков в очерке «Великосветский раскол». – Взгляд Редстока чист, ясен, спокоен. Лицо его по преимуществу задумчиво, но иногда он бывает очень весел и шутлив и тогда смеется и даже хохочет звонким и беспечным детским хохотом. Манеры его лишены всякой изысканности… Привет у него при встрече с знакомым заученный и всегда один и тот же – это: «Как вы себя душевно чувствуете?» – Затем второй вопрос: «Что нового для славы имени Господня?» Потом он тотчас же вынимает из кармана Библию и, раскрыв то или другое место, начинает читать и объяснять читаемое. Перед уходом из дома, прежде чем проститься с хозяевами, он становится при всех на колени и громко произносит молитву своего сочинения, часто тут же импровизированную: потом он приглашает кого-нибудь из присутствовавших прочесть другую молитву и, слушая ее, молится… Молитва всегда обращается к Богу Отцу, к Троице или к Иисусу Христу, и никогда ни к кому другому, так как призывание Св. Девы, апостолов и святых лорд Редсток не признает нужным и позволительным… В молитвах, кроме прошений, слышится иногда восторженный лепет хвалы… Это лепет страстного экстаза души влюбленной; но тем это и понятнее”.

Приятное, хотя и довольно сложное впечатление он произвел и на Ф. М. Достоевского: “Мне случилось его тогда слышать в одной «зале», на проповеди, и, помню, я не нашел в нем ничего особенного: он говорил ни особенно умно, ни особенно скучно. А между тем он делает чудеса над сердцами людей; к нему льнут; многие поражены: ищут бедных, чтоб поскорей облагодетельствовать их, и почти хотят раздать свое имение. Впрочем, это может быть только у нас в России; за границей же он кажется не так заметен. Впрочем, трудно сказать, чтоб вся сила его обаяния заключалась лишь в том, что он лорд и человек независимый и что проповедует он, так сказать, веру «чистую», барскую. Правда, все эти проповедники-сектанты всегда уничтожают, если б даже и не хотели того, данный церковью образ веры и дают свой собственный”.

Считается, что посетить Россию лорда Редстока пригласила княгиня Елизавета Ивановна Черткова, урожденная Чернышова-Кругликова, мать будущего главного ученика и “духовного душеприказчика” Толстого Владимира Григорьевича Черткова. После смерти двух сыновей она отправилась в Европу, где в Швейцарии встретилась с Редстоком. Его проповедь произвела на нее сильнейшее впечатление. Родная сестра Елизаветы Ивановны была замужем за отставным полковником Василием Александровичем Пашковым. Под влиянием проповедей Редстока он основал в России движение евангельских христиан, которых называли пашковцами. В 1884 году Пашкова с некоторыми его сторонниками выслали из России в Англию, где он продолжал поддерживать связь с Редстоком.

В. Г. Чертков до знакомства с Толстым в 1883 году также находился под влиянием если не самого Редстока, то своей матери, страстной его поклонницы. Увлечение идеями Толстого отвратило его от догматического понимания христианства как буквальной веры в спасительную жертву Христа, кровью Которого искупаются все грехи человеческие. Но сектантские настроения всегда были присущи Черткову. Толстой всячески избегал роли руководителя секты толстовцев, уклонялся от звания Учителя, а Чертков настаивал на этой его роли, одновременно неделикатно вторгаясь в его семейную жизнь и став едва ли не главной причиной бегства Толстого из Ясной Поляны в 1910 году.

Тем не менее идейным вдохновителем толстовцев был не Чертков, а Толстой. Чертков был организатором, как Пашков был организатором секты русских редстокистов. Как и Редсток, Толстой вроде бы не стремился к созданию секты, но, как любой проповедник, нуждался в круге единомышленников. Так, в июне 1885 года он писал Черткову: “Мне очень тяжело вот уж дней 6, но утешение одно – я чувствую, что это временное состояние, мне тяжело, но я не в отчаянии, я знаю, что найду потерянную нить, что Бог не оставил меня, что я не один. Но вот в такие минуты чувствуешь недостаток близких живых людей – той общины, той церкви, которая есть у пашковцев, у православных. Как бы мне теперь хорошо было передать мои затруднения на суд людей, верующих в ту же веру, и сделать то, что сказали бы мне они…”

В этих строках так и чувствуются стенания Алексея Александровича Каренина. Толстой тоже иногда хотел “передать свои затруднения” на суд близких, понимающих людей, образно говоря, “коллективной” Лидии Ивановны.

Если Бетси Тверская и Лидия Ивановна были косвенно причастны к смерти Анны, то мать Вронского, старая графиня Вронская, была виновна в ней самым непосредственным образом. Но она сделала это не столько из-за ненависти к Анне, “дурной” и “гадкой” женщине, как она именовала ее даже после ее гибели. (Впрочем, ее смерть под колесами товарного поезда она тоже считала “подлой” и “низкой”.) Она сделала это из любви к младшему, обожаемому сыну Алексею.

Можно смело утверждать, что одной из причин самоубийства Анны было то, что называют “сердце матери”. Материнская любовь, с одной стороны, иррациональна, а с другой – желая спасти свое чадо, мать порой действует продуманно и не щадя никого, кто представляет для ее ребенка опасность. Так происходит в животном мире, так же и в человеческом.

Толстой очень скупо характеризует графиню Вронскую. Если у Лидии Ивановны нет фамилии, то у графини Вронской нет даже имени. Она просто графиня Вронская, или мать, или maman, как на французский манер обращается к ней Вронский.

Первый раз мы видим ее в вагоне поезда, когда она вместе с Анной приезжает из Петербурга в Москву.

Внешний портрет скупой, но явно нелестный. Двумя главами раньше Толстой еще менее лестно отзывается о графине Вронской.

Из этого можно сделать вывод, что графиня Вронская довольно рано овдовела, отдала сына в престижное придворное училище, а сама вела далеко не безгрешную жизнь.

Вронский не уважает и не любит свою мать, хотя сам себе в этом не признается.

Следовательно, мать все-таки воспитала младшего сына, причем без отца. Это говорит о ее сильном характере. Куда более сильном, чем характеры ее сыновей. О старшем сыне, Александре Кирилловиче Вронском, мы знаем еще меньше, чем о его матери, но того, что мы знаем, достаточно, чтобы понять: это был слабый и безвольный человек.

Старший сын появляется в XXIV главе второй части романа только для того, чтобы напомнить младшему брату о письме матери, которое он, не застав Алексея, оставил на его полковой квартире. Появление старшего весьма некстати, потому что происходит в день скачек, когда Алексею Вронскому нужно меньше всего думать о посторонних вещах. Кроме того, Вронский заранее знает о содержании письма матери. Это гневная отповедь за его любовную связь с Карениной, мешающую его карьере. Здесь старший сын предстает эдаким тюфяком, безвольным проводником воли матери. К ее письму он приложил свою записку, где так же, как и она, осуждает поведение Алексея.

Наличие эксельбантов на мундире Александра говорит о том, что он, как и его брат, был “свитским” офицером, близким к императорскому двору. В начале романа графиня Вронская уже в вагоне сообщает младшему сыну про “особенную милость государя к старшему сыну”.

Это тонкий намек на толстые обстоятельства. Она напоминает Алексею, что его брат преуспел в служебной карьере. Ничего о милости государя к младшему Вронскому мы не знаем. Графиня Вронская живет в Москве. В Петербург она ездила на крестины внука, сына Александра. У Александра несколько детей, но при этом он содержит танцовщицу. К роману брата с Анной Карениной он относится равнодушно и с пониманием. Осуждая его, он всего лишь транслирует мнение матери. Это тоже что-то говорит о его воспитании и о характере графини Вронской. Александр, в отличие от Алексея, должен был помнить отца. Если отец закрывал глаза на “шалости” своей жены, значит, в семье верховодила она.

Хотя графиня Вронская и напоминает Алексею о придворных успехах старшего брата, что-то подсказывает, что большой карьеры при своем пьянстве он не сделает. Генералом не станет. И мать, понимая это, все надежды возлагает на младшего сына. Но он ведет себя неправильно, не так, как считает должным его мать.

Это распространенная семейная коллизия. Один сын, не обладая талантами, тюфяк и пьяница, тем не менее недурно устроился в этой жизни; а другой, с точки зрения матери яркий и талантливый, ведет себя слишком самоуверенно, что не нравится сильным мира сего. Бедная мать в сложном положении. Она обожает младшего, потому что он больше похож на нее умом, породой, норовом. Но страдает от того, что этот норов при отсутствии присущей ей хитрости мешает ему хорошо устроиться в жизни и достичь карьерных высот.

Что может сделать для сына мать, чтобы он оправдал ее надежды? Она живет в Москве. У нее нет постоянных связей при дворе и в светских кругах Петербурга. Между тем младший сын, к ее большой досаде, избегает этого светского круга.

Младший Вронский не любит светских женщин. Поэтому он сначала и не разглядел Анну в салоне Бетси. Для него всякая замужняя светская дама “что-то чопорное и скучное”. Однако мать Вронского, проведя с Анной в вагоне несколько часов в оживленной беседе, отлично ее разглядела.

И здесь мы вновь сталкиваемся с одной важной особенностью романа. О многом Толстой не пишет, оставляя сюжетные и даже смысловые пустоты, предполагая, что мы заполним их сами. Чтение “Анны Карениной” – это не только удовольствие, но и большой читательский труд.

О чем говорили Анна и графиня в поезде? Со слов Анны мы знаем, что они говорили о своих сыновьях. Анна – о Сереже, Вронская – об Алеше. То есть они обсуждали самых любимых в их жизни мужчин. Заметьте, графиня Вронская, возвращаясь с крестин своего внука, сына Александра, с Анной говорила не о внуке и не о старшем сыне, но об Алексее. Две женщины говорили о том, что их действительно интересует, и о тех, кого они действительно любят.

Но неужели они говорили только о сыновьях? Неужели не поднимали других тем? Мы этого не знаем. Но из Петербурга в Москву приехала другая Анна, не скучная и чопорная женщина, которую в Петербурге видел Вронский. Ее глаза блестели, ее улыбка “волновалась” между ее губами и глазами, и Вронский был удивлен “тому энергическому пожатию, с которым она крепко и смело тряхнула его руку”.

Вронский поселился в голове Анны еще до их встречи в вагоне. И это был, конечно, результат разговора с графиней. Вронский сначала не узнал Анну. Но она сразу заинтересовала его, как только он почти столкнулся с ней в вагоне.

Назовем вещи своими именами. Столкнувшись в вагонном проходе с неизвестным офицером, Анна тотчас понимает, что это сын графини, граф Вронский, которого графиня всю дорогу расхваливала ей на все лады как лучшего мужчину на свете. И Анна, может быть невольно, одаривает его нежным взглядом. Такой взгляд со стороны красивой женщины безотказно действует на мужчин. Против него невозможно устоять. Проще говоря, Анна соблазняет Вронского. После долгой беседы с его матерью.

Она делает то, чего не решалась делать в Петербурге за восемь лет жизни с Карениным. Да, она вращалась в свете. Она была общительна. Да, ее все любили… Но мужчин (того же Вронского) таким взглядом она не одаривала. Это казалось ей невозможным. И вдруг это стало возможным. После долгой беседы с графиней Вронской.

Что было дальше, мы знаем. Стива сообщит ей, что Вронский вроде бы влюблен в Кити и дело идет к свадьбе. Мы не знаем, что при этом почувствовала Анна.

Потом будет разговор Анны с Кити, во время которого она станет расхваливать Вронского в тех же словах, что слышала от его матери. Ее слова убедят Кити, что она поступила правильно, отказав Левину. Анна будет играть в женскую солидарность, но не будет при этом вполне искренна, потому что сама уже почти влюблена во Вронского.

Потом она оденется на бал не в лиловое платье, как предполагала Кити, а в черное, которое выгодно подчеркивает ее фигуру. На балу она влюбит в себя Вронского, и он ее, а не Кити пригласит на мазурку.

Потом она сбежит с бала, уедет из Москвы…

Но будет уже поздно.

Не хочу строить конспирологических версий. Мать Вронского не держала в голове отчетливого плана свести младшего сына с Анной Карениной. Но она желала этого. Если не именно с Анной, то с другой светской и именно замужней женщиной. Поэтому сначала графиня Вронская так обрадовалась, узнав о романе Алексея с Анной.

Толстой дважды в одном предложении употребляет сочетание “по понятиям”. У графини Вронской были свои понятия о женской чести и о том, что необходимо Алеше, чтобы завоевать блестящее положение в петербургском свете. Для этого нужно понравиться сильным мира, прежде всего – императорскому двору. Но сильные мира, и двор здесь не был исключением, смотрели на светский адюльтер не только как на нечто возможное, но и необходимое, без чего жизнь становится скучной. О чем же еще говорить на светских раутах, не о поэзии же Пушкина? Впрочем, сам Пушкин пал жертвой светских и дворцовых интриг, замешанных на женских изменах и сплетнях вокруг них. Об этом автор отрывка “Гости съезжались на дачу***” знал не понаслышке.

Знал и Толстой. Причем с подросткового возраста. В “Исповеди”, написанной сразу после создания “Анны Карениной”, он сообщает: “Добрая тетушка моя, чистейшее существо, с которой я жил, всегда говорила мне, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтоб я имел связь с замужнею женщиной: “rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut”[13]; еще другого счастия она желала мне, – того, чтоб я был адъютантом, и лучше всего у государя; и самого большого счастья – того, чтоб я женился на очень богатой девушке и чтоб у меня, вследствие этой женитьбы, было как можно больше рабов”.

Под тетушкой имеется в виду Пелагея (Полина) Ильинична Юшкова, родная сестра отца Толстого. Переехав в Казань, братья Толстые некоторое время жили в доме тетушки, женщины набожной, но, по словам Толстого, “легкомысленной и тщеславной”. Переезд состоялся в 1841 году, когда младшему Льву исполнилось лишь тринадцать лет. Достигнув совершеннолетия и получив по разделу наследства Ясную Поляну, он немедленно бросил Казанский университет, покинул Казань и отправился в родовое имение. Таким образом разговоры тетушки о том, что есть благо для молодого человека, он выслушивал еще подростком.

Любопытна последовательность этих “благ”. Самое важное – выгодно жениться и иметь как можно больше крепостных. Но на первом месте все-таки стоит любовная связь с “порядочной” светской женщиной, разумеется, замужней. Причем обоснование необходимости такой связи в устах тетушки звучит примерно в тех же самых выражениях, что у графини Вронской. Между “отделкой” и “образованием” в этом контексте не велика разница.

Итак, графиня Вронская желала связи младшего сына со светской замужней дамой. Познакомившись с Анной, она, без сомнения, в своей голове примерила Каренину на эту роль. И примерка ее устроила. Расставаясь с Анной в присутствии сына, она стала расхваливать ее, как совсем недавно расхваливала ей Алексея.

Момент истины не в том, что графиня Вронская сознательно сводила Анну со своим сыном, а в том, что в ее глазах все складывалось как нельзя лучше. Как Вронскому была нужна породистая английская кобыла, чтобы выиграть скачки, так матери для “последней отделки” сына была нужна “порядочная” светская замужняя дама. Чистая в физиологическом смысле и с прекрасными манерами. Анна была именно такой. Поэтому можно почти не сомневаться, что после расставания с Анной она уже Алексею расхваливала ее на все лады. Какие выводы при этом делал Вронский, мы не знаем. Но на балу он пригласил на мазурку Анну.

Все складывалось как бы само собой, без участия старой графини. Опытная светская львица запустила свой “проект”, а дальнейшего ее участия в нем уже не требовалось.

Но “проект” не удался. Прежде всего, из-за характера Анны. С одной стороны, слишком сложного, а с другой – открытого и правдивого. Возможно, Вронского и устроила бы связь с Анной по “проекту” его матери. Но Анна, Анна! Она воспринимает свою связь с Вронским, во-первых, как преступление, а во-вторых, как безвозвратный поступок, говоря словами самого Толстого.

Толстой считал брак, как и смерть, “безвозвратным” поступком. “После смерти по важности и прежде смерти по времени нет ничего важнее, безвозвратнее брака”, – писал он в дневнике.

Анна “безвозвратным” поступком считает не только брак, но и свою измену. После связи с Вронским у нее уже не один, а два мужа, и оба Алексеи. В ее голове происходит то, что на современном языке называется когнитивным диссонансом[14]. Этим она ставит в тупик не только Каренина, который готов простить измену, но и Вронского. Он не понимает, как вести себя с ней. Ее требования к любви слишком категоричны. Она не желает быть просто любовницей, и он, как любящий мужчина, это понимает. Но Анна отказывается и от развода с мужем, и вообще не желает говорить о разводе.

Анна пытается соединить в своей голове несоединимые вещи: любовь к Сереже, любовь к Вронскому, нежелание уступить Каренину в его “великодушии”, отказ считаться с мнением света, к которому, как бы она его ни презирала, принадлежит и Вронский, и она сама. Так в тупике оказываются все, кто близок к Анне, включая Долли, которая просто не знает, что ей сказать, когда она приезжает к ней перед тем, как броситься под поезд.

Здесь надо отдать должное проницательности графини Вронской. Она отмечает, что в страсти Анны есть что-то “вертеровское”, то есть самоубийственное. Ее сын уже один раз пытался покончить с собой. Ради Анны он отказался от военной карьеры, что, по понятиям матери, тоже является своего рода самоубийством. Старая графиня понимает, что будущее ее сына рядом с такой женщиной безнадежно. Вместо “окончательной отделки” ее сын погибнет. И тогда графиня решается на осуществление нового, вполне осознанного “проекта”.

Назовем эту операцию “Княжна Сорокина”. В этой операции все было вроде бы нелогично и даже абсурдно. Но результат ее был налицо: графиня убила ту женщину, которую с определенного момента стала ненавидеть больше всех на свете, потому что эта женщина, по ее понятиям, убивала ее любимого сына.

Зачем графиня Вронская намекнула Алексею, что было бы неплохо жениться на княжне Сорокиной? Она ведь знала, что Вронский любит Анну и никогда ее не бросит, потому что чувствует ответственность за нее. Тем не менее она намекнула… Шар был брошен в пустоту, но удивительным образом достиг своей цели. Вронский, смеясь, сообщил Анне о “глупом” предложении матери. Но Анна отнюдь не считала графиню глупой. Она поняла, что травля со стороны этой женщины уже началась.

Расчет был гениальным… Когда-то Вронский был почти влюблен в Кити, чистое, невинное создание. И вот дубль два! Такая же чистая, невинная княжна Сорокина, которая будет осчастливлена предложением Вронского. На одной чаше весов она, на другой – Анна, женщина падшая, запутавшаяся в себе.

Зачем графиня отправляет княжну Сорокину из своего имения в Москву к сыну с деловыми бумагами? У нее нет посыльных, нет слуг? Допустим, княжна, гостившая у матери Вронского, просто ехала в Москву и отвезла бумаги, что называется, с оказией. Но в тот же день она вместе с матерью возвращается в имение Вронской, зная, что тогда же туда приедет Алексей.

Сцена передачи этих бумаг была картинной и как нельзя “вовремя”. Накануне Анна поссорилась с Вронским, нелестно отозвавшись о его матери. Мучаясь от бессонницы, Анна приняла двойную дозу опиума, от которого она уже крепко зависела, и заснула только под утро “тяжелым сном”. Во сне повторился кошмар, который терзал ее не один год:

Утром она услышала за окном шум экипажа. Выглянула в окно и увидела “карету, из которой высовывалась молодая девушка в лиловой шляпке, что-то приказывая звонившему лакею”.

Потом она услышала на лестнице шаги Вронского.

Вроде бы ничего особенного. Но не для Анны. Здесь опять все складывалось само собой и как нельзя лучше для графини. Здесь и лиловый цвет сыграл свою роль. Ведь лиловое платье предлагала надеть Анне Кити на бал в Москве.

С этого момента Анна начинает сходить с ума.

Что же случилось в мае 1876 года на станции Обираловка Нижегородской железной дороги? Женщина, предположительно тридцати лет, упала под колеса товарного поезда. Выяснилось, что это Анна Аркадьевна Каренина – жена Алексея Александровича Каренина и сожительница Алексея Кирилловича Вронского.

Но что это было?

Самоубийство?

Или несчастный случай?

Вопрос как будто праздный. Все знают, что Анна Каренина покончила с собой, чтобы что-то доказать миру.

И это очень гордый поступок.

Но все не так просто…

В последнее время бытует модная точка зрения, что Анна совершила суицид в состоянии наркотического опьянения, что под конец романа она стала чуть ли не наркоманкой. В фильме Сергея Соловьева “Анна Каренина”, где роль героини исполняет Татьяна Друбич, Анна, перед тем как покончить с собой, принимает какой-то порошок. Можно догадаться, что это наркотик.

Но в романе Анна принимает двойную дозу опиума. Опиум выдавался в аптеках не в порошках, а в жидком виде – в склянках, стеклянных сосудах с горлышком. Его принимали как обезболивающее средство и снотворное. Анна принимает опиум, чтобы заснуть после ссоры с Вронским. Одной дозы ей не хватает. Но и вторая доза позволяет ей заснуть только под утро.

Но откуда она взяла опиум? Просто так в аптеках он не продавался. Когда во время родов Кити Левина отправляют за опиумом, провизор (помощник аптекаря) сначала отказывается выдать его без рецепта.

Как видим, купить опиум было не так просто. Так что Анна принимала опиум не по собственному произволу, а по назначению врача.

Однако “наркотическая” тема возникает в романе еще раньше, в XVII главе четвертой части. После родов Анна страдает от родовой горячки и умоляет дать ей “морфину”.

Думая, что она умирает, Анна просит морфина, чтобы избавиться от мук. Морфин в виде инъекций использовали врачи, когда Толстой умирал на станции Астапово. Использовали для того, чтобы он не мучился перед смертью. Забылся, потерял сознание. Но в отличие от героини Толстой просил не колоть ему морфин. “Парфину не хочу… Не надо парфину”, – бормотал он заплетающимся языком. “Впрыснули морфий, – пишет в «Записках» его личный врач Душан Маковицкий. – Л. Н. еще тяжелее стал дышать и, немощен, в полубреду повторял: «Я пойду куда-нибудь, чтобы никто не мешал… Оставьте меня в покое…»”

Толстой боялся наркотиков. Вообще боялся любых психоактивных веществ, включая алкоголь, чай или кофе. Философ, он избегал всего, что влияет на ясность ума, сознания.

Анна не была философом. Поэтому в ее просьбе дать ей морфина нет ничего экстраординарного, как и в том, что акушерка во время родов Кити послала Левина за опиумом. Не придет же нам в голову считать Кити наркоманкой?

Более сложная ситуация возникает в имении Вронского, где Анна с Вронским и ее тетушкой, старой девой, княжной Варварой проводят лето. Когда туда приезжает погостить Долли Облонская, она замечает, что Анна явно пристрастилась к приему морфина. Обсуждая с Долли вопрос о разводе с Карениным, она говорит:

В имении Анна начинает принимать морфин как успокаивающее и снотворное средство, прописанное ей врачом. Толстой, как всегда, точен в деталях. Анна принимает морфин в составе лекарства, в которое он входит. Так что считать ее наркоманкой нельзя.

Другое дело, что Анна начинает злоупотреблять этим лекарством. Но главное – она принимает его всегда, когда между ней и Вронским натягиваются отношения. Уже в Италии ее начинает преследовать страх, что Вронский ее бросит. Но в Италии они были вдвоем в окружении иностранцев, и у Вронского, помимо занятия живописью, не было никакого другого “дела”, кроме как ухаживать за Анной. Вернувшись в Россию, Вронский попадает в привычную колею светских связей и отношений, в то время как Анна становится изгоем в обществе. Их отъезд в имение во многом объяснялся именно тем, что “в деревне” Анна чувствует себя свободнее и спокойнее.

Но Вронскому уже скучно заниматься одной Анной. Он метит в губернские общественные деятели, уезжает на дворянские выборы, оставляя Анну на несколько дней наедине с ее теткой. Вронский даже внешне изменился. Он сильно полысел, зато отрастил бороду. Ему вроде бы удается вести сельское хозяйство на должной высоте. Словом, он становится эдаким Левиным № 2. Но Анна не может быть второй Кити. Ее положение рядом с Вронским незаконно. Она все еще Каренина. И Анна начинает чувствовать, как Вронский отдаляется от нее.

Вронский мечтает иметь своих законных детей, но с неразведенной Анной это невозможно. Кроме того, после родовой горячки врачи советовали Анне не рожать. Анна заставляет Вронского пользоваться противозачаточными средствами, и это вызывает ужас у Долли, которая, прожив со своим мужем много лет, даже не знает, что такие средства существуют.

Этот длинный ряд отточий в романе появляется дважды. Первый раз, когда речь идет о соитии Анны и Вронского. Второй – когда Анна открывает глаза Долли на то, что существуют презервативы.

Для самого Толстого и его жены это стало личной проблемой как раз накануне начала работы над “Анной Карениной”. В 1871 году Софья Андреевна родила дочь Машу, заболела родовой горячкой и едва не умерла. Врачи советовали ей больше не рожать. И Софья Андреевна, уставшая от постоянных беременностей и родов, готова была на это согласиться. Но ее муж был категорически против. Дело чуть не дошло до развода, и Софья Андреевна, в отличие от Анны, смирилась. После Маши она родила еще восемь детей.

Вронский начинает отдаляться от Анны… Не потому, что не любит ее, а потому, что не может свести всю свою жизнь к одной только любви. И Анной овладевает страх, который она подавляет частым принятием лекарства от нервов и бессонницы. Находясь в имении Вронского, Долли почти всегда видит Анну веселой и оживленной. Но она, во-первых, чувствует, что за этой веселостью скрываются совсем другие настроения, а во-вторых – замечает зависимость Анны от ее лекарства. Впрочем, это видят и другие. Когда Вронский уезжает на пять дней, чтобы участвовать в губернских выборах, Анна принимает лекарство каждый день, на что Вронскому жалуется княжна Варвара.

Анна в присутствии Вронского оправдывается:

Анна лжет, как когда-то лгала Каренину. Она часто принимает свое лекарство. Каждый раз перед тем, как отправиться в их с Вронским спальную комнату.

Здесь и далее цит. по: Л. Н. Толстой. Собр. соч. в 22 тт. М.: Художественная литература, 1978–1985. Тт. 8, 9.

Неудача, провал (итал.). – Здесь и далее примеч. авт.

Мое сокровище (итал.).

О значении мазурки для “языка бала”, а также о других “отражениях жизни” в романе читайте в воспоминаниях сына Толстого Сергея Львовича, которые даются в конце книги.

Стыдно тому, кто это дурно истолкует! (фр.)

“Юбкой своей женщина будоражит душу мужскую…” (фр.)

Герцог де Лиль. “Поэзия ада” (фр.).

Не по моей части (англ.).

Сексуальная притягательность (англ.).

Осип Иванович Комиссаров (1838–1892) – шапочных дел мастер, который 4 апреля 1866 года спас жизнь Александра II, отведя руку стрелявшего в царя Дмитрия Каракозова.

Я нарушила запрет (фр.).

Международная протестантская организация с главным офисом в Нью-Йорке.

Ничто так не образует молодого человека, как связь с порядочной женщиной (фр.).

Состояние психического дискомфорта индивида, вызванное столкновением в его сознании конфликтующих представлений: идей, верований, ценностей или эмоциональных реакций.

Цит. по: Литературное наследство. Тт. 35–38. Л. Н. Толстой. М.: Изд-во АН СССР, 1939.

“Шутливое прозвище «мусорный старик» возникло так: Б. В. Томашевский, вскоре после кончины Толстого, посетил Ясную Поляну и пытался расспрашивать о нем местных крестьян. Они же в ответ на расспросы о Льве Николаевиче упорно рассказывали о Софье Андреевне. Когда же Томашевский попытался перевести все-таки речь на Толстого, один крестьянин ответил: «Да что о нем вспоминать! Мусорный был старик»” (комментарий Л. К. Чуковской).