До сих пор нет точного ответа на вопрос, откуда у них эта странная фамилия — Принцип. Похожих слов нет ни в сербскохорватском, ни в турецком языке. Известно, что предки Гаврилы вели свое происхождение из местечка Грахово в Черногории и носили фамилию Йовичевичи. Оттуда в начале XVIII века они переселились в село Полача в Далмации, в семи километрах от города Книн.

Вскоре Йовичевичи начали называть себя Чека. Дело в том, что они поступили на турецкую службу (как видим, на нее брали и христиан) по патрулированию пограничных с Австрией районов. В их обязанности входила и борьба с разного рода контрабандистами, разбойниками и прочими криминальными элементами, которые вели незаконный бизнес в приграничных районах.

Пограничники устраивали засады на горных и лесных тропах, по которым перевозился контрабандный товар. Ждать эти караваны часто приходилось долго, иногда по несколько дней. «Ждать» — по-сербски «чекати». Так что и фамилия Чека, скорее всего, произошла от их профессиональных обязанностей.

В начале XIX века они перебрались в село Обляй. Интересно, что в 2014 году, когда автор этой книги побывал в нем, там жили люди как с фамилией Принцип, так и с фамилией Чека. Принципы тогда общаться отказались, а вот с одной семьей Чека удалось встретиться.

Мелкий предприниматель Драган Чека рассказал, что он с женой и детьми вернулся в Обляй совсем недавно. В 1995 году, во время гражданской войны в бывшей Югославии, они, как и большинство сербов, бежали из села от наступавшей хорватской армии. После возвращения они постепенно обустраивались.

Дом Драгана — на той же улице, буквально в нескольких десятках метров от места, где когда-то родился Гаврило Принцип. «Вообще-то, — говорил Драган, — мы все здесь в каком-то смысле родственники, хотя и дальние. А Гаврило — самый знаменитый из нашего рода. Я и сейчас считаю, что он настоящий герой, гордость всех сербов. Если бы это зависело от меня, я бы ему памятник в селе поставил».

Считается, что фамилия Принцип впервые появилась именно в Обляе. Вроде бы первым так начали называть Тодора Чеку. Это был высокий и могучий человек, которого ценили и уважали турецкая знать и турецкие чиновники за то, что он не раз отличался на службе по охране границы. А когда обстановка на границе была спокойной, он занимался торговлей. На своем белом коне Тодор скакал в Далмацию, гонял туда своих овец и волов, а домой привозил красное вино. Вино он очень любил, но когда выпивал, приходил в такую ярость, что был готов избить каждого, кто подвернулся бы под руку.

Почему же он получил прозвище Принцип? Якобы в Далмации, куда ездил Тодор и где многие говорили по-итальянски, его за рост, гордую осанку и силу называли «первым человеком в Боснии» — «II Principe Bosniaco». Еще один вариант перевода — «князь (принц) из Боснии». По другой версии, хитрый Тодор сам называл себя князем, а далматинцы ему верили. Так или иначе, легенда гласит, что тогда-то и появились в Боснии Принципы.

В 1877 году, во время антитурецкого восстания в Боснии и Герцеговине, в отрядах повстанцев побывал корреспондент британской газеты «Манчестер гардиан» Артур Эванс — будущий знаменитый археолог, организовавший раскопки на Крите и обнаруживший, что у древних жителей этого острова существовала иероглифическая письменность. А тогда Эванс описывал боснийских повстанцев, которые жили, по его словам, в условиях «племенного коммунизма».

«Я был очень удивлен настоящим парламентским искусством, которое проявляли эти обычные, увешанные оружием крестьяне, когда они собирались для обсуждения своих проблем… — писал он. — Я не верю, что группа английских крестьян могла бы так же обсуждать свои насущные вопросы. Правда, эти люди не умеют читать и писать, но в своем роде они весьма образованны, и у них существует своя собственная цивилизация… Здесь каждый мужчина может построить себе дом, хотя и, по правде говоря, без особых архитектурных изысков, а каждая женщина может сшить себе одежду».

Повстанцы принимали англичан с почестями, преподнесли им дорогие подарки, угощали жареной ягнятиной и густым далматинским вином и пели для них народные песни под гусли. Потом они сыграли с гостями в… футбол. «Мячом служила шапка одного из партизан, — писал Эванс, — в игре не было четких правил, но всё-таки это был футбол».

Эванс побывал также по другую сторону границы — на австрийской территории, где находились лагеря для беженцев из Боснии. По некоторым данным, в них насчитывалось не менее двенадцати тысяч человек, в основном женщины и дети, которые спасались от мести турок. Бежали тогда в Австрию и женщины с детьми из семьи Принцип, а мужчины в это время сражались в рядах повстанцев. Возможно, во время поездок по Боснии Эванс встречался с предками Гаврилы Принципа — во всяком случае, бывал в тех отрядах, в которых они воевали.

В восстании участвовали, например, дед Принципа Йово со своим братом Тодо. Тодо даже попал в плен к туркам — его заковали в цепи, но по какой-то причине не казнили, как многих других «бунтовщиков». Может быть, за прежние заслуги перед Османской империей? (Принципы считались одними из лучших пограничников в округе.) Воевал в одном из отрядов повстанцев и отец Гаврилы Принципа Петар. После поражения восстания Йово и Петар тоже бежали в Австрию, но когда Босния и Герцеговина была оккупирована австрийскими войсками, вернулись в свое село.

Наивно, конечно, было бы считать, что к последующим событиям в Белграде привели только обстоятельства, связанные с интригами в королевском дворце и вокруг него, хотя они, конечно, тоже сыграли свою роль. Но были и более глубокие причины.

В Сербии рос и укреплялся новый класс — буржуазия. Ей было тесно в рамках австро-венгерского экономического диктата, требовались новые рынки и новые доходы, а следовательно, новая экономическая политика и новые люди у власти, которые смогли бы ее проводить.

Но экономикой дело не ограничивалось. Не меньшее, а может быть, даже большее значение имел национальный вопрос.

По данным на 1900 год, более двух миллионов подданных Австро-Венгрии составляли сербы. И это не считая Боснии и Герцеговины, в которой православных сербов насчитывалось около восьмисот тысяч (из примерно двух миллионов жителей). О том, как чувствовали себя сербы и вообще славяне в империи Габсбургов, мы поговорим позже. Сейчас важно, что многие в Сербии были убеждены, что их страна должна стать центром объединения разделенных южных славян. Известный сербский географ, этнограф и историк Йован Цвиич говорил о значении боснийских земель: «Для Сербии они также важны, как окрестности Москвы для России».

Оккупация Боснии австро-венгерскими войсками в 1878 году нанесла сильный удар по этой надежде, но не убила ее окончательно. Цель оккупации, безусловно, состояла прежде всего в том, чтобы не допустить объединения Сербии и Боснии. Но де-юре Босния всё еще не являлась частью Австро-Венгрии, а это давало сербским националистам некоторый шанс на пересмотр ее статуса — если не дипломатическим путем, то военным давлением (конечно же, с помощью «братьев-русских») на соседнюю империю.

Однако династия Обреновичей категорически не одобряла подобные идеи. Король Милан не раз давал Вене тайные обещания отказаться от поддержки своих соплеменников в Боснии и не вести среди них панславянскую пропаганду. Хотя после смерти Милана Обреновича отношения между Белградом и Веной стали более прохладными — император Франц Иосиф, сославшись на последнюю волю бывшего короля, даже отказался выдать сербам его останки для погребения на родине, — политика Сербии оставалась вполне проавстрийской до самого конца правления династии Обреновичей, то есть до кровавых событий в Белграде 29 мая (11 июня) 1903 года.

Казалось бы, какое отношение всё это имеет к Принципу, который весной 1903 года еще даже в школу не ходил, а пас овец в своем Обляе? Самое прямое.

Как уже говорилось, к сараевским выстрелам привела длинная цепь определенным образом сложившихся событий и обстоятельств. В этом нет ничего невероятного — то же можно сказать о любом историческом событии. Можно, конечно, спорить, были ли все эти обстоятельства всего лишь случайностями или в них просматривается некая закономерность. Но сейчас речь о другом: очевидно, что без нескольких крупных звеньев в этой цепи покушение на Франца Фердинанца вряд ли состоялось бы. Майский переворот 1903 года в Белграде — одно из важнейших таких звеньев.

Именно после переворота Сербия резко изменила курс, что в итоге привело к ее конфронтации с Австро-Венгрией. Организаторами убийства королевской четы были люди, которые впоследствии имели по крайней мере косвенное отношение к событиям в Сараеве. (Это очень осторожное определение, поскольку написаны горы книг и статей, в которых доказывается, что они-то и являлись главными вдохновителями покушения на эрцгерцога.)

Можно упомянуть еще об одной любопытной детали: боснийские заговорщики, готовившие теракт против Франца Фердинанда, говорили между собой о перевороте в Белграде как примере «тираноубийства»: вот, мол, в Сербии разобрались со своим тираном, почему же мы не можем расправиться с чужим?

Другими словами, от переворота, произошедшего в мае 1903 года в Белграде, веяло предчувствием июня 1914-го в Сараеве. И, присмотревшись, можно увидеть тонкую, но прочную ниточку, связывающую два эти события.

12—13 июня (30–31 мая) 1903 года русские газеты выходили с сенсационными заголовками на первых полосах: «Убийство сербской королевской семьи», «Убийство сербского короля и революция в Сербии», «Белградская трагедия» и т. д. Они не скрывали своего отношения к тому, что произошло накануне в Белграде, — оно было резко отрицательным. Вот лишь несколько цитат.

«Новое время»: «Ужасные вести получены из Белграда. Вчера ночью партия революционеров явилась во дворец и потребовала от короля, чтобы он отрекся от престола в пользу Петра Карагеоргиевича. После отказа короля, застрелившего полковника Наумовича, предлагавшего подписать грамоту об отречении, революционеры зверски умертвили короля Александра, королеву Драгу, ее брата Никодима Луньевица и двух ее сестер…»

«Московский листок»: «В Москве вчера только и разговоров было об ужасной трагедии, заключившей печальную историю династии Обреновичей, — об этом возмутительном преступлении, жертвами которого пали последний из Обреновичей и его супруга. Убийство всегда возмущает каждого чуткого человека, убийство же на политической почве кажется еще безобразнее, еще возмутительнее… Страшная весть об этом цареубийстве поразила всех, поразила своими леденящими душу подробностями, обилием так зверски, так безжалостно пролитой крови. Особенно угнетало известие, что это ужасное, гнусное убийство совершено офицерами, руководителями армии, которая призвана служить опорой престолу».

Заговор против Обреновичей вызревал уже давно. Его «мотором» стали молодые офицеры сербской армии. Позже историки подсчитали, что «в деле» так или иначе приняло участие около шестисот офицеров и 30 генералов.

(Картина, знакомая для России с ее традицией гвардейских переворотов XVIII века, удушением шарфом императора Павла, декабристами с их планами изменить страну и дать ей конституцию.)

Самое время здесь вспомнить о Драгутине Димитриевиче — том самом, который во время коронации Александра скакал среди других офицеров его конвоя. Именно он и стал одним из организаторов заговора.

Димитриевич родился 17 (5) августа 1876 года в Белграде. Окончил военную академию и был произведен в подпоручики. Затем служил в пехотном полку, снова поступил в военную академию — на этот раз на курсы, готовившие офицеров Генерального штаба. В августе 1899 года стал поручиком. За проявленные способности и хорошую успеваемость был принят на службу в Генштаб. В конце 1902 года получил капитанские погоны.

В истории поручик Димитриевич больше известен под прозвищем Апис. Почему именно Апис? Самое распространенное объяснение: в древнеегипетской мифологии так называли священного быка, почитаемого как животное богов Птаха или Осириса или как отдельное божество.

Димитриевич чем-то действительно напоминал быка: рост под два метра, мощная фигура, огромная голова, горячий и буйный нрав.

Что же двигало Аписом? На этот счет существуют различные точки зрения. Одни историки считают его авантюристом, человеком с бонапартистскими амбициями, патриотическим фразером, который ради своих интересов эксплуатировал идею освобождения и объединения южных славян. Другие называют горячим патриотом и борцом за освобождение славянства. Одно очевидно: он играл важнейшую роль в сербской политике в 1903–1914 годах, очень много знал, за что, вероятно, и поплатился впоследствии жизнью.

«Убийство короля нанесет большой ущерб нашему авторитету и поставит под угрозу мир в стране и за границей, — говорил Апис соратникам еще в 1903 году, — но время покажет, что мы это сделали не из низких намерений и не из ненависти, а в интересах государства». А12 лет спустя на судебном процессе, на котором он был приговорен к смертной казни, Димитриевич объяснял мотивацию действий заговорщиков следующим образом: «Сербская мысль и сербские заветы были к тому времени преданы совершенному забвению. Несчастная тайная конвенция с Австрией была самым постыдным предательством сербской заветной мысли. Считая, что путем изменения режима и возвращения на престол патриотической династии Карагеоргиевичей решен внутренний вопрос, я считал, что Сербия должна в полной мере взять на себя роль Пьемонта[13], причем не только [для] сербства, но и всего южного славянства».

В 1902 году Апис написал текст клятвы и потребовал, чтобы ее подписали все вовлеченные в заговор. Клятва гласила: «Видя неизбежную гибель Отечества в случае непринятия в ближайшее время необходимых мер и считая самыми главными виновниками всех бед короля Александра и его любовницу Драгу Машин, клянемся и своими подписями подтверждаем, что убьем их». Вторым пунктом клятвы было обязательство возвести на престол князя Петра (по-сербски Петара) Карагеоргиевича.

57-летний Петр тогда жил в эмиграции во Франции. Он был весьма популярен в народе. Рассказывали, что это скромный, весьма демократичный человек, враг Австрии и друг России. В качестве добровольца он сражался в рядах боснийских повстанцев во время антитурецкого восстания 1875–1877 годов. Воевал он в Боснии под псевдонимом Петр Мрконич — никто и не догадывался, что это князь из знаменитого рода Карагеоргиевичей.

Заговорщики по крайней мере дважды намеревались убить короля. Сначала покушение должно было состояться в белградском ресторане «Коларац», где 24 (11) сентября 1901 года отмечали день рождения Драги. Но Александр в ресторан почему-то не пришел. Следующую попытку планировали предпринять во время военных маневров, но и она не удалась. В третий раз Апис и его соратники решили попросту напасть на королевский дворец, а приближенных к королю министров убить на их квартирах.

Около двух часов ночи 11 июня (29 мая) 1903 года русский военный атташе в Белграде полковник Иван Сысоев проснулся от сильного шума. На улице и на лестнице его дома слышались крики, топот, лязг оружия. Затем раздались удары в двери его квартиры — били прикладами винтовок. Сысоев докладывал в Санкт-Петербург: «Быстро войдя в переднюю, я уже встретил в ней моего лакея; оба мы были в одном белье. Мой слуга серб отворил парадную дверь, против которой находится дверь в квартиру министра, и мы увидели, что вся площадка лестницы сплошь наполнена вооруженными солдатами; но тотчас же три солдата направили на нас штыки со словами: «Затворяй врата (двери)». В это время с улицы уже слышались ружейные выстрелы, и я сейчас же догадался, что началась революция, так как знал, что в армии и в стране существует брожение и сильное недовольство реакционным режимом короля; неоднократно приходилось слышать, что всё это кончится плохо, что что-то готовится».

Разумеется, солдаты ломились не в квартиру русского военного агента — потом перед ним извинились. Как раз напротив его двери находились апартаменты министра обороны Сербии генерала Милована Павловича. Их заговорщики фактически брали штурмом, свидетелем которого и оказался русский военный дипломат.

Но главные события происходили в ту ночь в королевском дворце.

Дворец, так называемый Старый двор, находится в самом центре Белграда. Сегодня там заседает городской парламент и проводятся различные торжественные приемы. Это монументальное здание было построено для короля Милана. Любопытно, что материалы для его внутренней отделки доставлялись из Австро-Венгрии. Этот факт тоже служил для белградцев поводом для острот.

Судя по свидетельствам очевидцев, дворец охранялся слабо. Всё тот же Амфитеатров писал, что его пропустили к королю без особых формальностей; в ожидании выхода венценосца он находился без всякого надзора и если бы захотел, мог бы «начинить динамитом… тумбочки и безделушки красивой комнаты в количестве, совершенно достаточном, чтобы взорвать на воздух три четверти маленького Белграда». К тому же в коридоре всё время раздавались голоса, громко переговаривалась прислуга и «шаркали половые щетки». Из всего этого Амфитеатров сделал вывод, что Александр не боится своих посетителей.

…Накануне король признался жене, что видел дурной сон: его покойный отец молча вошел в комнату, подошел к Александру, снял с него шапку и саблю и, не говоря ни слова, ушел. Впрочем, у него имелись не только плохие предчувствия, но и материальные доказательства готовящегося переворота — анонимные письма, предупреждавшие о скором «возмущении» военных. Да и вообще недовольство в армии не было тайной — о нем почти открыто говорили на белградских улицах, в кафанах и армейских казармах.

Однако Александр не придавал значения этим слухам и заявлял, что, если кто-то восстанет против него, он «готов ему противостоять с мечом в руке во главе своего верного войска». Вечером 10 июня (28 мая) монарх играл в крокет, ужинал, а затем вместе с супругой сидел на балконе дворца, слушая военный оркестр, игравший в саду. Около половины двенадцатого они отправились спать. Жить им оставалось считаные часы.

Около двух часов пополуночи 28 офицеров проникли во дворец. Ворота им открыл один из офицеров охраны, который тоже состоял в заговоре. Правда, заговорщики не смогли раздобыть ключи от королевских покоев, но это их не остановило — они взорвали двери динамитом. Однако, ворвавшись в покои, они увидели, что короля и королевы там нет. Апис погнался за каким-то человеком, приняв его за Александра, но тот оказался королевским гвардейцем. Во время погони Апис наткнулся еще на нескольких гвардейцев, которые открыли по нему огонь. Он получил три тяжелых ранения, и все остальные события развивались уже без него.

Тем временем дворец уже окружили мятежные армейские части, и сопротивление охраны было быстро подавлено. Были заняты почта, телеграф и Министерство иностранных дел. Во время переворота были убиты глава правительства Димитрие Цинцар-Маркович, братья королевы, один из которых, по слухам, мог быть объявлен наследником престола, и военный министр Милован Павлович. Полковник Сысоев, на глазах которого происходил штурм квартиры Павловича, писал в отчете в Санкт-Петербург:

«Солдаты ломились в дверь министра, но она не поддавалась; тогда начали в нее стрелять в упор из ружей, а затем раздобыли где-то топор и вырубили дверь (я всё это наблюдал из окон своей квартиры, выходящих во двор, из которых видна площадка лестницы). <…> Против окон генеральской квартиры, прикрываясь деревьями, стал взвод пехоты и открыл огонь по окну кабинета генерала. Милован Павлович отстреливался из револьвера пока не был ранен; говорят, что он первый начал стрелять; говорят также, что в окно было брошено три динамитных патрона и что генерал будто бы также их имел в запасе (он предвидел возможность революции и имел при себе три револьвера). <…>

_{Убийство короля Александра Обреновича и королевы Драги. Рисунок из итальянской газеты «Доменика дель коррьере». Июнь 1903 г.}

Когда смолкла перестрелка и солдаты удалились, я вошел в квартиру генерала, и глазам моим представилась картина полного разрушения; на полу валялись щепы, обломки мебели и домашней утвари, масса битого стекла, обвалившаяся штукатурка; всё изломано, исковеркано; повсюду на стенах и даже на потолке следы ударов пуль.

Войдя в кабинет, я увидел убитого генерала, лежащего ничком в луже крови. На обезображенном трупе его найдено 17 штыковых и пулевых ран. Во время кровавой расправы с генералом объятые ужасом несчастная жена и взрослая дочь его скрывались на чердаке и остались живы; женщин вообще решено было не убивать».

Между тем заговорщики никак не могли найти короля и королеву. Наконец, примерно в половине четвертого утра один из офицеров заметил двери в тайную комнату, скрытые драпировкой. Заговорщики потребовали от захваченного ими старшего адъютанта короля выманить оттуда Александра. Адъютант несколько раз позвал: «Ваше величество!» Услышав знакомый голос, Александр отпер двери и сделал шаг вперед. Тут же раздались выстрелы.

Убийство было невероятно жестоким. В короля выпустили около тридцати пуль, в его супругу — восемнадцать. Затем их тела изрубили саблями. Русский дипломат и историк Владимир Теплов[14] в работе «Белградское цареубийство», появившейся в печати в России в том же 1903 году, писал о майском перевороте:

«Сербы покрыли себя не только позором цареубийства, — что уже само по себе не допускает двух мнений, — но и своим поистине зверским образом действий по отношению к трупам убитой ими королевской четы. После того как Александр и Драга упали, убийцы продолжали стрелять в них и рубить их трупы саблями: они поразили короля шестью выстрелами из револьвера и 40 ударами сабли, а королеву 63 ударами сабли и двумя револьверными пулями. Королева почти вся была изрублена, грудь отрезана, живот вскрыт, щеки, руки тоже порезаны, особенно велики разрезы между пальцев, — вероятно, королева схватилась руками за саблю, когда ее убивали, что, по-видимому, опровергает мнение докторов, что она была убита сразу. Кроме того, тело ее было покрыто многочисленными кровоподтеками от ударов каблуками топтавших ее офицеров.

О других надругательствах над трупом Драги я предпочитаю не говорить, до такой степени они чудовищны и омерзительны. Когда убийцы натешились вдоволь над беззащитными трупами, они выбросили их через окно в дворцовый сад, причем труп Драги был совершенно обнажен».

Сами заговорщики потом отрицали обвинения в надругательствах над телами короля и королевы. Они объясняли, что только хотели показать солдатам, что Александр и Драга действительно убиты, и поднесли их трупы к окну, а потом они сами упали вниз.

Во дворце и вокруг него царила атмосфера победы. «Нет больше тирании!» — кричали заговорщики. Тела короля и королевы быстро убрали и через день тайно похоронили в белградской церкви Святого Марка, окруженной войсками[15].

«Султан Абдул-Гамид, — отмечала газета «Русский вестник» 13 июня (31 мая) 1903 года, — узнав о событиях в Белграде, пришел в такой ужас, что с ним сделалось нечто вроде нервного припадка. Подробностей он не захотел и слушать. Турецким газетам воспрещено цензурой писать о событиях. Напечатано лишь, что король и королева сербские скончались».

«…Отличилась также белградская газета «Уставна Орбита», — вторил «Русскому вестнику» «Московский листок». — Об убийстве короля и королевы она напечатала одну строчку петитом в отделе хроники. К этому прибавлять нечего…»

Ну а нам, конечно, есть что прибавить.

Сербский бекон и геополитика

Тема убийства сербской королевской четы еще долго обсуждалась в газетах.

«Русский листок» отмечал: «Белградскую трагедию успели уже перенести на сцену. В театре Карлсруэ разыгрывается четырехактная пьеса на этот сенсационный сюжет. На афишах крупными буквами обозначены названия картин: «Драга», «Цареубийство», «Месть народа» и т. д. В заключение исполняется «сербский национальный гимн». Пьеса «сделана» некоей Северин Будрович и делает, разумеется, колоссальные сборы; у касс нет отбоя, даже тропическая жара, вредная для театральных сборов, и та побеждена интересом, который в немецкой публике вызывает эта трагедия «из современной жизни».

«Новости дня» утверждали: «Белградский корреспондент «Neue Freie Presse» из хорошего источника узнал, что известие, будто королева Драга оставила 11 миллионов] франков, хранящихся в английском банке, вымышлено. На самом деле за свое трехлетнее пребывание на королевском троне Драга скопила всего 900 000 фр[анков]. Состояние короля Александра — незначительное. Недвижимая собственность Обреновичей еще при Милане была обременена долгами и заложена большей частью в русском Волжско-Камском банке».

Наконец, та же газета под заголовком «Петер (так в тексте. — Е. М.) Карагеоргиевич — король» (имя так указано в газете) сообщала: «Некоторые белградские газеты, оглядываясь на бесславное царствование династии Обреновичей, называют ее не национальной. Обреновичи только и делали, что отдаляли Сербию от великой славянской державы, которой Сербия обязана столь многим: Обреновичи тянули Сербию к Австрии, к немцам, — исконным вигам славянства, мучителям сербов. «Смерть сына Милана, опозорившего Сербию перед всем миром, не вызовет в сербском народе сожаления!» — заканчивает свою статью одна из газет».

Заговорщики выполнили свое обещание — возвели на престол короля Петра. Его коронация состоялась 4 октября (21 сентября) 1904 года. С ней связана весьма любопытная история.

Церемонию коронации сняли на кинопленку англичане Арнольд Мьюр Уилсон и Фрэнк Сторм Мотершо. Эта пленка считается самым старым кинодокументом на Балканах, а в 1980 году небольшой фильм был провозглашен культурным наследием сербского народа. Через сто с лишним лет после коронации можно своими глазами увидеть, как всё происходило.

Двадцать первого сентября улицы Белграда были заполнены народом и военными в парадной форме. В восемь часов утра король проследовал из дворца к кафедральному собору, в котором, собственно, и состоялась коронация. Затем, уже в полном королевском облачении, он верхом вернулся во дворец, где торжества продолжились. Вечером Петр присутствовал на торжественном спектакле в Национальном театре.

На следующий день король принимал военный парад, а вечером состоялся прием во дворце, на который собралось около восьмисот гостей. Петр поднял два тоста: первый — за сербский народ и его представителей, второй — за князя Николу Черногорского и наследника престола Данилу.

В первом тосте он подчеркнул, что раньше иноземное владычество и столетие внутренних междоусобиц мешали Сербии двигаться путем развития. «Вступая на престол, я присягнул, что буду делать всё, что в моих силах, чтобы в моем отечестве началась эра мира и всеобщего процветания», — заявил король.

Европа встретила новое царствование холодно (Великобритания вообще возобновила дипломатические отношения с Сербией только через два года), но в самой Сербии и среди сербов Австро-Венгрии оно вызвало подъем национального духа. Боснийских сербов особенно воодушевлял тот факт, что король Петр воевал как простой повстанец во время волнений в Боснии и Герцеговине.

Именно тогда Сербия во главе с королем Петром стала рассматриваться идеологами освобождения южных славян в качестве «славянского Пьемонта», который должен объединить вокруг себя не только сербов, но и черногорцев, хорватов, словенцев, македонцев, боснийцев и даже болгар.

Для Австро-Венгрии это был очень тревожный сигнал. Настороженность имперских властей усугублялась еще и тем, что сербская внешняя политика постепенно приобретала русофильский характер. Призрак панславизма со стоявшей за ним огромной Россией, которая всегда была не прочь укрепиться на Балканах, приводил к мрачным размышлениям о будущем и в Вене, и в Будапеште.

Первые опасные для себя практические шаги Сербии Вена усмотрела в 1905 году в том, что Белград начал переговоры о таможенном союзе с болгарами, своими вечными конкурентами. Заключив это соглашение, сербы получили бы право беспошлинного вывоза своих товаров через болгарские порты на Черном море. Следовательно, ослаблялась экономическая зависимость от Австро-Венгрии, обусловленная торговым договором 1881 года, срок действия которого заканчивался в 1906 году. А как известно, экономическая независимость — залог независимости политической.

В конце 1905 года сербский парламент, несмотря на сильнейшее давление Вены, ратифицировал соглашение о таможенном союзе, и между Сербией и Болгарией стала осуществляться беспошлинная торговля. В ответ Австро-Венгрия запретила ввоз сербской свинины. Свинина и продукты из нее были главной статьей сербского экспорта, шедшего через Австро-Венгрию, и поэтому торговая война, разразившаяся между Веной и Белградом, получила название «свиной».

Австрийцы, рассчитывавшие, что Сербия рано или поздно пойдет на уступки, явно просчитались. Во-первых, они получили удар в спину от своего главного союзника — Германии. Практичные немцы быстро сориентировались: просчитав выгоду, которую они смогут получить, предложили сербам те товары, которые раньше поступали из Австро-Венгрии. В Германию же пошли сербские бекон, ветчина и другие продукты переработки свиного мяса.

Кроме того, сербы начали активно строить собственные бойни и коптильни, консервные и колбасные фабрики. Консервы, копченая колбаса и бекон имеют больший срок хранения, чем свежее мясо (холодильных установок тогда почти не было), так что они вполне могли выдерживать длительные перевозки до Германии, Франции, не говоря уже о соседней Италии.

По итогам 1906–1907 годов выяснилось, что Сербия не только не капитулировала под давлением австрийских санкций, но и увеличила торговый оборот почти на треть. Мало того, она наносила ответные, весьма чувствительные удары. Министерство обороны Сербии отказалось от сотрудничества с австрийскими производителями боеприпасов и артиллерийских орудий и начало искать новых поставщиков оружия во Франции, России, Италии и Германии.

Очередным неприятным сюрпризом для Вены стало неожиданное потепление отношений между Белградом и Лондоном. В октябре 1906 года британский МИД объявил о восстановлении дипломатических отношений с Сербией и даже пригласил Петра Карагеоргиевича с королевским визитом в Лондон. По этому поводу газета «Нью-Йорк тайме» ехидно заметила: «Дружба с Сербией милее британским властям, чем национальное достоинство. Сербский цареубийца готовится к приему в Англии». Король Петр, кстати, призвал тогда британских бизнесменов инвестировать средства в Сербию «на особых условиях».

Что же касается России, то правящие круги в Петербурге увидели в «сербском развороте» шанс приблизиться к своей исторической мечте — контролю над Константинополем и проливами Босфор и Дарданеллы, ведущими из Черного моря в Средиземное. В Петербурге давно надеялись, что наступит день, когда, как писал Валерий Брюсов, «славянский флаг заалеет над Царьградом». В качестве возможного плацдарма для наступления на Константинополь рассматривалась Сербия Карагеоргиевичей.

Но это было всё-таки дело будущего, а пока Россия пыталась решить более насущную задачу — открыть проливы для своих военных кораблей. По Лондонской конвенции 1841 года, которую подписали Англия, Франция, Россия, Австрия и Пруссия, Босфор и Дарданеллы были закрыты для прохода военных кораблей в мирное время. Осенью 1908 года российский министр иностранных дел Александр Извольский начал объезжать европейские столицы с целью выяснить их отношение к этой проблеме. Но для него этот вояж закончился полным фиаско.

«Ваше дело правое, но сил недостаточно»

Австрийское правительство оказалось в сложной ситуации. Укрепление Сербии и подъем национального духа среди сербов Боснии — это была лишь одна опасность. За сербами стояла Россия. Кроме того, существовал еще и турецкий фактор.

Босния и Герцеговина формально оставалась частью Османской империи. Летом 1908 года в Турции началась революция. К власти пришли представители движения младотурков, объявившие о созыве парламента. Формально Босния и Герцеговина имела право посылать своих представителей в турецкий парламент. Значит, нужно было проводить их выборы.

В Вене забеспокоились. Как изменится обстановка в провинции в этом случае? Что делать, если младотурки потребуют вернуть им Боснию или попытаются сделать это силой? На чьей стороне в этом случае окажется население Боснии? Как будут действовать Сербия, Россия, Италия? Однозначных ответов на эти вопросы не было.

На том, чтобы одним ударом «разрубить боснийский узел», категорично настаивал министр иностранных дел граф Алоиз фон Эренталь, в 1899–1906 годах бывший послом в России. Он предлагал аннексировать Боснию и Герцеговину и сделать ее де-юре провинцией империи. Возражал ему наследник престола эрцгерцог Франц Фердинанд (тот самый), заявлявший, что он «решительно против подобных демонстраций силы, учитывая неблагополучное состояние наших домашних дел». Император Франц Иосиф колебался.

Между тем фон Эренталь продемонстрировал отличные дипломатические способности. Он пообещал итальянцам, что Вена не будет мешать им расширять свои колониальные владения в Африке. Турции была обещана компенсация за австрийскую аннексию Боснии —2,5 миллиона фунтов стерлингов. Не была против аннексии и Германия, союзница Австро-Венгрии. Важнейшим шагом на этом пути должны были стать переговоры Эренталя с Извольским.

Последний уже писал австрийскому коллеге о стремлении России добиться «открытия проливов». Так что у обоих министров было что сказать друг другу тет-а-тет. Для переговоров Эренталь пригласил главу русского внешнеполитического ведомства в замок Бухлау в Моравии. Переговоры между ними проходили 15–16 (2–3) сентября 1908 года. Министры общались наедине, протоколов и записей бесед не велось, никакого письменного соглашения оформлено не было. Участники переговоров ограничились своего рода «джентльменской договоренностью».

Извольский вроде бы согласился на аннексию Боснии и Герцеговины при отказе Вены от дальнейшего продвижения в сторону Салоник и Черногории. Эренталь в ответ пообещал поддержку требования России открыть проливы для ее кораблей. Но не были уточнены ни срок аннексии, ни время выдвижения Россией требования о проливах, ни процедура осуществления этих действий. Извольский полагал, что эти меры должны быть утверждены на конференции России, Австро-Венгрии, Англии, Франции и Германии. Эренталь, кажется, не возражал.

После встречи в Бухлау Извольский продолжал объезд европейских столиц. Его ждали неприятные сюрпризы: Париж отказался поддержать требования России без согласия на них Лондона. Но самая главная неприятность состояла в том, что пока российский министр проводил консультации в европейских столицах, в Вене 7 октября 1908 года взорвалась настоящая «бомба» — было официально объявлено об аннексии Боснии и Герцеговины.

Позже Извольский упрекал Эренталя, что тот оказался «не джентльменом», «нарушил договоренность» и что аннексия не должна была проводиться так быстро. Он утверждал, что в Бухлау, в сущности, проходил лишь обмен мнениями. Австрийский коллега отвечал, что ничего не нарушал.

Поставленный перед фактом аннексии, Извольский, ко всему прочему, встретил довольно холодный прием в Лондоне, где русский проект в отношении проливов фактически не поддержали. Другими словами, «джентльменская договоренность» в Бухлау на глазах превращалась в пшик — аннексия уже состоялась, а Россия пока что оставалась ни с чем.

В самой России «сделка в Бухлау», подробности которой начали вскрываться после аннексии, вызвала небывалый скандал. О переговорах не знал никто — даже царя Извольский проинформировал только после того, как «джентльменское соглашение» было достигнуто. Правительство резко критиковало министра иностранных дел, и вообще камни в него бросали все кому не лень. «Сделку в Бухлау» называли «дипломатической Цусимой» России.

Но что было делать? Извольский продолжал публично гневно клеймить австрийского коллегу и настаивать на созыве международной конференции по Балканскому вопросу. Однако время шло, и становилось всё более очевидным, что Россия проигрывает этот раунд борьбы за влияние в Европе. К тому же перед ней стояла еще одна сложная и весьма двусмысленная задача — удержать своих союзников сербов, до глубины души возмущенных аннексией Боснии и готовых чуть ли не немедленно вступить в войну с Австро-Венгрией.

В Белграде известие об аннексии Боснии и Герцеговины восприняли как национальную катастрофу и национальное унижение.

В Сербии давно жила надежда, что Босния в будущем станет частью югославянского государства, а теперь, писала белградская газета «Политика», она «была растоптана грубым австрийским сапогом».

Неудивительно, что после объявления об аннексии белградские газеты вышли с огромными заголовками «Отечество в опасности» и призвали всех граждан принять участие в митингах и демонстрациях, «дабы внушительным образом заявить, что сербский народ желает всеми силами помешать присоединению, хотя бы при риске войною».

Демонстрации проходили почти ежедневно. Время от времени манифестанты направлялись к резиденциям короля Петра и королевича Георгия. Те выходили на балконы и приветствовали подданных. Георгий, например, выразил желание пойти вместе с ними «на смерть в борьбе против грабителей». «Речь королевича вызвала огромную сенсацию», — сообщали газеты.

Впрочем, сербское правительство на всякий случай запретило в печати оскорблять лично императора Франца Иосифа. Но на митингах этот запрет действовать не мог. Разгоряченные ораторы призывали к войне и выражали надежду, что Россия не останется глуха к протестам сербов.

Митингами дело не ограничилось. Австрийские и сербские войска начали выдвигаться к границе. Туда же стали подтягиваться отряды сербских добровольцев. Произошло несколько пограничных столкновений. С каждым днем положение становилось всё более угрожающим.

Русское правительство пыталось сдерживать сербов. «Царь сказал, что сербское небо покрылось черными тучами вследствие этого удара, — доносил в Белград сербский посланник в Петербурге. — Положение ужасно, потому что Россия не готова к войне и русское поражение погубило бы славянство. Царь думает, что конфликт с германизмом неизбежен в будущем и что к нему надо готовиться».

В России побывали королевич Георгий и премьер-министр Никола Пашич. Николай II сказал им: «Ваше дело правое, но сил недостаточно».

Ситуация угрожающей неопределенности сохранялась несколько месяцев. С обеих сторон границы шли военные приготовления.

Когда кризис зашел уже слишком далеко, в него вмешалась Германия, занимавшая ранее достаточно пассивную позицию. Решение об аннексии для нее тоже было неожиданным, и в Берлине не скрывали недовольства такими опасными шагами своего союзника. Но теперь Германии приходилось действовать решительно.

В начале января 1909 года Берлин потребовал от Петербурга признать «свершившиеся факты» и повлиять «на белградский кабинет», в противном случае пообещал устраниться и «предоставить события их собственному течению» и пригрозил, что «ответственность за дальнейшие события падет тогда исключительно на г. Извольского».

Это означало: если Россия и Сербия не признают аннексию, Австро-Венгрия может начать войну против сербов. Действительно, в Вене уже шла подготовка к мобилизации пяти из пятнадцати армейских корпусов.

Уклончивые ответы Петербурга немцев не устроили, и 23 (10) марта 1909 года он фактически получил ультиматум. Царь почти сразу же ответил согласием. «Раз вопрос был поставлен ребром, — писал он матери, — пришлось отложить самолюбие и согласиться». Россия признала аннексию.

Тридцать первого числа то же самое скрепя сердце сделала и Сербия — официально заявила, что аннексия Боснии и Герцеговины не нарушает ее прав, и отказалась от «позиции противодействия и протеста, которую она заняла с последней осени по отношению к аннексии». Белград обязался жить с Австро-Венгрией в добрососедских отношениях, сократить армию и распустить добровольческие отряды.

В том же году Белград и Вена подписали соглашение, по которому Австро-Венгрия сняла запрет на импорт сербской свинины.

Вряд ли это сильно утешило сербов. Они теперь могли лишь отчасти верить увещеваниям их покровителей в Петербурге, Лондоне и Париже: сейчас воевать не время, но когда к войне с «германизмом» всё будет готово, об интересах Сербии не забудут. А пока Извольский советовал сербским послам в Париже и Лондоне: «Пусть сербское население Боснии и Герцеговины продолжает свою работу по духовному возрождению».

Белградское правительство и само прекрасно понимало, что «внутренний сербский фронт» в Боснии может оказаться для империи не менее опасным, чем внешний. Среди сербской молодежи по ту сторону границы было полно «горючего материала», а вся история с аннексией только увеличила его количество.

В 1909 году большой европейской войны из-за Боснии удалось избежать, но часовой механизм мины, взорвавшейся пять лет спустя, был запущен.

Считается, что именно в это время окончательно сложилась организация, вошедшая в историю под названием «Млада Босна» — «Молодая Босния». Но точная дата ее основания и событие, в связи с которым это произошло, никогда не назывались — понятно почему.

Это было, наверное, одно из самых необычных «заговорщических» обществ. Когда в школе мы «проходили» начало Первой мировой войны и нам рассказывали о выстрелах Принципа и «Молодой Боснии», то она представлялась некоей хорошо законспирированной мощной организацией с руководством, боевыми группами, складами оружия и т. д. Как же иначе можно было убить престолонаследника огромной империи! Многие, вероятно, и сейчас думают так же.

Но эти представления очень далеки от реального положения дел. Ничего подобного у «Молодой Боснии» не было — ни единой документально оформленной политической или экономической программы, ни структуры, ни руководства, ни группы, ответственной за теракты, подобной Боевой организации эсеров или Боевой технической группе социал-демократов в России. В общем, ничего из того, что обычно бывает у политической партии или даже подпольного кружка.

Собственно, и самой-то организации «Молодая Босния» фактически не существовало. Принцип и его друзья так себя никогда не называли. Один из участников молодежного движения, гимназист сараевской гимназии Милан Будимир, ставший после Первой мировой войны видным филологом и профессором Белградского университета, вспоминал: «Наши встречи проходили тайно, мы встречались на Башчаршии, на улице Пилуша. С собой мы приносили книги — если бы вдруг кто-то нас увидел и спросил, чем мы занимаемся, у нас всегда был наготове ответ: собрались, чтобы учиться. А тогда такие групповые занятия были очень даже распространены. Тогда никто из нас не говорил о «Молодой Боснии», у нас был просто гимназический кружок».

На суде над участниками покушения на эрцгерцога Франца Фердинанда это название тоже не употреблялось. А в обиход оно вошло только в 1918 году, когда основные «младобосанцы» были уже мертвы.

Прямо-таки не тайная организация заговорщиков, а какой-то фантом.

На самом деле, конечно же, не фантом. «Молодая Босния» — собирательное название тех многочисленных кружков, групп и организаций, из которых, собственно, и состояло молодежное движение в Боснии и Герцеговине.

Но откуда же появилось это название?

По одной из версий, первым его употребил писатель, поэт, журналист и политик Петар Кочич[19].

Он работал в обществе «Просвета» (выше оно уже упоминалось), а в начале XX века издавал в боснийском городе Баня-Лука, куда его фактически выслали из Сараева за участие в забастовке рабочих, газету «Отечество». Вокруг этой газеты группировалась радикальная молодежь. Кочич был очень популярен среди боснийских сербов, его даже выбрали депутатом Сабора Боснии и Герцеговины. Настроен он был весьма радикально, так что власти его не раз преследовали и арестовывали.

Именно в газете «Отечество» впервые появилось выражение «Молодая Босния». Кочич употребил его в одной из своих статей в 1907 году. Три года спустя Владимир Гачинович напечатал статью в «Альманахе», издаваемом обществом «Просвета». Она так и называлась — «Молодая Босния».

Гачинович был в восторге от работ Кочича. Когда ему едва исполнилось 15 лет, он сделал доклад о творчестве этого писателя, а потом даже называл себя «кочичевцем». Так что не случайно выражение Кочича перекочевало в его статью.

Она начиналась словами: «Босния — старинная сербская земля. По своей психологии, культуре и всей жизни. Пять веков рабства оставили глубокий след в ее душе».

Разумеется, в статье не было ни слова о подпольных организациях, о необходимости вооруженной борьбы и т. д. Нет, она написана в этаких поэтических тонах, полна намеков и аллегорий. Но современникам, особенно из кругов «продвинутой» боснийской молодежи, очень легко было понять эзопов язык Гачиновича, когда он писал о «духовном рабстве», «пробуждении новых сил», «первых проблесках рассвета в Боснии».

Заканчивалась же статья так:

«Молодое боснийское движение за обновление своей страны должно основываться на глубокой огромной любви к народу и великой творческой вере в самих себя. Никакая сила не сможет погасить эту любовь, и никакие несчастья не смогут поколебать эту веру. Так, с помощью постепенной и ежедневной работы, произойдет и самое великое событие в жизни народа, его освобождение из духовной темницы и его возвышение до духовной свободы и моральной независимости. Наша молодая страна, изломанная и несовершенная, наполненная рабством и мраком, может идти только этим, единственным путем. Среди духовных и экономических кризисов она поднимается к новому солнцу, к новой жизни, создает новую жизнь. Это то, что очень медленно, но всё-таки способствует приближению ее обновления, ее великому Воскресению, которое настает…»

Хотя название «Молодая Босния» и не являлось официальным названием боснийского молодежного движения, оно явно указывало на еще один пример, которому «младо-босанцы» хотели бы следовать, — итальянских революционеров XIX века во главе с Джузеппе Мадзини. В 1831 году тот создал в эмиграции тайное общество «Молодая Италия», которое боролось за освобождение итальянских государств от австрийской оккупации, их объединение и создание самостоятельной Итальянской республики. В него входил и крайне популярный среди «младобосанцев» «объединитель Италии» Джузеппе Гарибальди.

«Молодая Италия» имела по всей Италии тайные местные комитеты и оказала большое влияние на несколько поколений итальянских и иностранных революционеров. Не случайно и сам Гачинович называл себя гарибальдийцем.

Итак, «Молодая Босния» — собирательное название радикальных кружков, обществ и организаций, существовавших среди боснийской молодежи в начале XX века. В их работе принимало участие несколько сотен человек. Всех их, разумеется, назвать невозможно. И судьбы их сложились по-разному.

В их числе были и будущий знаменитый писатель Иво Андрич, и будущий сотрудник Коминтерна и советской разведки Мустафа Голубич, расстрелянный гитлеровцами в Белграде 29 июля 1941 года, и будущий воевода четников Доброслав Евджевич, которого в социалистической Югославии называли военным преступником за сотрудничество с итальянскими войсками в борьбе против партизан во время Второй мировой войны, и многие другие известные люди.

Назовем лишь тех, кто был рядом с главным героем этой книги почти до самого конца. Они еще не раз будут появляться на ее страницах.

Данило Илич. Один из самых старших — родился в 1889 году. По профессии сельский учитель. Потом работал в Сараевском национальном банке. В Сараеве познакомился с Принципом. Один из главных организаторов покушения на Франца Фердинанда.

Неделько Чабринович. Родился в 1895 году. Типографский рабочий. Один из тех, кто четко заявил о своих «анархо-социалистических» взглядах.

Трифко Грабеж. Родился в 1895 году. Сын православного священника. Один из приятелей Принципа по сараевской гимназии.

Васо Чубрилович. Родился в 1897 году. Один из самых молодых участников заговора. Учился в Сараеве и Тузле. В 1945 году вступил в Коммунистическую партию Югославии, был профессором Белградского университета, в сороковые — пятидесятые годы занимал министерские посты. Умер в 1990 году.

Мухамед Мехмедбашич. Родился в 1886 году. После выстрелов Принципа успел уйти из Боснии в Черногорию. В 1916 году участвовал в заговоре с целью убийства греческого короля и болгарского царя — тогда они считались «агентами немцев» на Балканах. В 1917 году за участие в тайном обществе приговорен сербским военным судом к пятнадцати годам заключения, но амнистирован через четыре года. В 1943-м во время оккупации Сараева гитлеровцами был арестован и вскоре умер от пыток.

Тогда, в 1912 году, никто из них еще понятия не имел, как дальше сложится его жизнь. Не все они даже были знакомы. Но помимо общей цели — борьбы против Австро-Венгерской империи, была еще одна идея, которая их объединяла. Это была идея «тираноубийства».

Весной 1912 года она буквально витала в воздухе — и в Боснии, и в Хорватии, тем более что у молодых радикалов уже были собственные герои, которые попробовали осуществить ее на практике.

Тридцатого мая 1910 года в Боснию и Герцеговину с визитом пожаловал император Франц Иосиф. В Сараеве он задержался на два дня, принял военный парад, встретился с национальными делегациями, дал торжественный ужин, затем посетил Мостар с его знаменитым старинным мостом на реке Неретве. Император уезжал в прекрасном настроении. Губернатору Боснии генералу Мариану Варешанину фон Варешу он сказал, что в этой поездке он как будто помолодел на 20 лет.

Франц Иосиф не знал, что мог стать жертвой одного из молодых боснийских радикалов, который следовал за ним буквально по пятам. Это был 24-летний Богдан Жераич, учившийся в гимназии Мостара, а потом на факультете права Загребского университета, руководивший кружком «Свобода» и работавший учителем. Он намеревался убить императора.

До сих пор не очень понятно, почему Жераич не осуществил покушение, хотя у него были возможности для этого — в Мостаре он оказался совсем близко от монарха. Историки спорят, выдвигая различные объяснения — начиная с предположения, что Жераич не смог выстрелить в человека, и заканчивая версией, что ему просто не удалось в удобный момент вытащить револьвер из кармана.

Но если первое предположение и верно, то надо признать, что очень быстро эти сомнения у него прошли.

Пятнадцатого июня 1910 года губернатор Боснии и Герцеговины от имени императора торжественно открыл новый боснийский парламент — Сабор. После церемонии он с адъютантом сел в закрытый экипаж и отправился в свою резиденцию.

Варешанин был назначен на эту должность лишь в 1909 году, но уже успел «отличиться». По его приказу войска участвовали в подавлении крестьянского восстания в Северной Боснии, и более тринадцати тысяч человек были выселены за то, что не смогли заплатить налоги, а многие из них оказались под судом. В общем, у молодых радикалов из Боснии к нему вполне могли появиться «вопросы».

По дороге губернаторскому экипажу встретился молодой человек. Варешанин не обратил на него внимания. Экипаж проехал мимо, и тут же сзади раздались выстрелы из револьвера. Стреляли то ли четыре, то ли пять раз. Губернатор и адъютант бросились на дно экипажа — пули просвистели рядом, не причинив никакого вреда. Затем раздался еще один выстрел, и наступила тишина.

Выглянув из экипажа, Варешанин увидел лежавшее на мостовой тело того самого молодого человека, который минуту назад прошел мимо. Он подошел к нему, толкнул ногой и якобы произнес: «Дерьмо!»

Покушавшийся на губернатора был мертв. Чтобы не оказаться в руках полиции, он выстрелил себе в голову. Вскоре полиция установила, что этим человеком был Богдан Жераич.

Австрийские власти объявили Жераича анархистом, однако в соседней Сербии это вызвало настоящую волну протестов. Официальная сербская пресса с возмущением писала, что Жераич никакой не анархист, а борец за свободу сербского народа и настоящий национальный герой, который своими выстрелами протестовал против аннексии Боснии и Герцеговины. В Боснии он действительно стал героем.

Жераича похоронили тайно, на краю сараевского кладбища, где погребали тела самоубийц и, выражаясь современным языком, бомжей. Говорили, что полиция отрезала у тела голову и поместила на хранение в музей криминалистики. В 1919 году, уже после краха империи, останки Жераича перезахоронили; оказалось, что головы в могиле действительно не было. Позже ее нашли в музее и предали земле вместе с останками террориста.

Вскоре акция Жераича начала обрастать мифами и легендами. Говорили, что перед тем как застрелиться, он воскликнул: «Сербы отомстят за меня!»

Местная молодежь разыскала место его последнего пристанища. Оно стало настоящим объектом паломничества. В 1912 году Владимир Гачинович опубликовал в Белграде брошюру «Смерть одного героя», посвященную молодому террористу-единомышленнику. «Молодое сербство, которое сейчас поднимается из развалин и разрухи, сможешь ли ты породить и воспитать таких людей и такую молодежь? — патетически восклицал автор в конце. — Вероятно, именно в этом вся сербская проблема — политическая, моральная и культурная».

Но еще до выхода брошюры ответ на этот вопрос дал Гаврило Принцип. Когда он вернулся из Тузлы в Сараево, то часто приходил на могилу неудавшегося террориста. Вроде бы он даже вырезал перочинным ножом на деревянном кресте два слова: «Богдан Жераич» и засадил могилу цветами. Из поездки в Сербию Принцип привез на могилу сербскую землю.

«Я часто приходил по ночам на могилу Жераича, — вспоминал он. — Я устраивался так, что просиживал у него целую ночь и думал о наших делах, о нашем скверном положении, и тогда я принял решение». Какое именно, он не уточнил. Но наверняка он решил пойти по стопам «одного героя». И не он один.

Принцип был не единственный, кому в голову пришла подобная мысль. Идеи ликвидировать австро-венгерских сановников различного калибра — вплоть до императора! — продолжали бередить умы молодых радикалов из самых различных уголков южнославянских окраин империи.

Иногда приходится читать, что план убийства Франца Фердинанда заговорщикам втемяшили в головы в Сербии, чуть ли не члены сербского правительства. Но совершенно точно можно сказать, что «призрак тираноубийства» бродил по Австро-Венгрии гораздо раньше и сам по себе. А после «боснийской» и «хорватской весны» 1912 года он начал приобретать более или менее конкретные очертания. Причем молодым и горячим радикалам было по большому счету всё равно, кого убивать, — главное, чтобы их цель имела отношение к государственному аппарату империи.

Спектр «мишеней» был весьма широким: от начальника полиции Сараева до самого верха имперской политической лестницы. 23 ноября 1912 года молодой парикмахер Анте Марьянович должен был стрелять в городе Задар в губернатора Далмации графа Марио Атемса. Но за день до покушения Марьяновича арестовали и обнаружили при нем заряженный револьвер. Впрочем, убедительных доказательств подготовки покушения суд не нашел, и Марьянович вместе с сообщниками был освобожден.

Другой далматинец, Лука Алимович, родившийся вблизи крупного города-порта Сплит, вынашивал планы покушения на эрцгерцога Франца Фердинанда. Причем происходило это примерно в то время, когда Принцип на Калемегдане делился с Евджевичем мыслями об убийстве императора.

Во время Второй Балканской войны Алимович поступил добровольцем в сербскую армию; но военные действия быстро закончились; и он вернулся в Хорватию. Позже австрийские власти многозначительно указывали на то обстоятельство, что деньгами на обратную дорогу ему помогли представители «Народной обороны».

Вернувшись в Загреб, он купил револьвер и начал направо и налево рассказывать, что собирается ехать в Вену, чтобы убить престолонаследника. Естественно, вскоре он очутился за решеткой. На следствии Алимович признал, что хотел устроить покушение на эрцгерцога, поскольку тот «плохо относится к славянам». Он утверждал, что никто не помогал ему в этой затее.

Вскоре Алимовича благодаря хлопотам его семьи выпустили из тюрьмы, и он уехал в Аргентину, где прожил до глубокой старости. Незадолго до смерти, в мае 1965 года, он написал одному из югославских профессоров письмо, в котором привел ряд очень интересных и ранее неизвестных деталей своего замысла. Это письмо полностью приведено в книге Владимира Дедиера «Сараево. 1914».

Алимович утверждал, что делился своей идеей покушения на Франца Фердинанда в Белграде. Сначала — с историком, профессором Белградского университета, академиком и видным сербским политиком Любо Йовановичем (в 1909–1911 годах он был министром внутренних дел Сербии, а позже, в 1914–1918 годах, — министром просвещения). Однако Йованович эту затею не одобрил: «Нет, молодой человек, не можем мы сейчас воевать. Мы истощены и измучены. Нам нужен мир — залечивать военные раны». В том, что покушение приведет к войне с Австро-Венгрией, ни он, ни сам Алимович не сомневались.

Йованович посоветовал Алимовичу возвращаться в Хорватию, учиться и работать «в интересах сближения сербского и хорватского народов». Но Алимовичу этот совет не понравился, и тогда, отмечал он, «я пошел к «Народной обороне». Далее он писал: «Здесь меня приняли очень хорошо, поблагодарили за мои патриотические чувства, но на предложение устроить в Австрии несколько покушений, начиная с Франца Фердинанда, которое я сам был готов совершить, я — должен это честно признать — не встретил одобрения… Мне сказали, что Сербии необходимы несколько лет мира… Хотя я не просил ни о какой помощи, «Народная оборона» предоставила мне 100 динаров, чтобы помочь возвращению домой».

Алимович возмущался мемуарами Леопольда фон Берхтольда, министра иностранных дел Австро-Венгрии с 1911 года. Тот утверждал, что Алимович получил эти 100 динаров как раз в награду за готовность организовать покушение. Алимович недипломатично назвал министра кретином, добавив, что сожалеет, что обстоятельства не свели их где-нибудь в Вене.

Кстати, Берхтольд тоже фигурировал в качестве потенциальной «мишени». Идею покушения на него во второй половине 1912 года вынашивал боснийский хорват Сречко Джамоня. Его план был прост: засесть в отеле напротив министерства и расстрелять министра из карабина. Почему Джамоня отказался от своей затеи, не очень понятно. По одной версии, он поехал в Сербию, чтобы раздобыть оружие (в этом смысле австрийцы были правы — оружие хорваты и боснийцы чаще всего доставали именно на другом берегу пограничной Дрины), а там какой-то мудрый человек отговорил его стрелять в Берхтольда, потому что после этого покушения у Сербии будут большие проблемы.

Предлагалась также кандидатура министра финансов Леона фон Билинского (как мы помним, Босния и Герцеговина формально находилась под управлением Министерства финансов Австро-Венгрии), но до покушения на него дело тоже не дошло.

Долго рассматривался в качестве «мишени» и сам Франц Иосиф, причем за право стрелять в него между потенциальными террористами разгорались ожесточенные споры. Спорили также, какой национальности должен быть террорист. Большинство считали, что дело нужно поручить либо мусульманину, либо хорвату. В этом случае после подавления выступлений сараевских и загребских студентов покушение на императора приобретало бы актуально-злободневный характер.

Возможно, все эти разговоры и вылились бы во что-то более серьезное, но тут начались Балканские войны, которые на время отвлекли внимание заговорщиков от «священной особы» императора. А потом у них появилась еще одна, гораздо более реальная цель.

В 1911 году военным губернатором Боснии и Герцеговины был назначен генерал Оскар Потиорек. Это был военный, что называется, до мозга костей. Он окончил Техническую военную академию и Академию Генерального штаба. С 1879 года служил в Генштабе, дослужился до заместителя его начальника. Затем был инспектором вооруженных сил в Боснии и Герцеговине и, наконец, стал наместником.

Потиорек происходил из германизированных словенцев. Он был жестким, негибким человеком и мало подходил для политической должности. После его назначения полномочия гражданской администрации в Боснии неуклонно сокращались и переходили к военным. Пожалуй, из всех ее военных губернаторов Потиорек сосредоточил в своих руках самую большую власть.

Новый наместник быстро вошел во вкус. Он ощущал себя независимой политической фигурой и вступал в споры даже с министром финансов Австро-Венгрии Билинским, который был «ответственным» за эту провинцию в имперском правительстве. Так, в 1911 году Билинский предложил провести некоторые шаги в направлении аграрной реформы (дело происходило после крестьянского восстания в Боснии 1910 года). Однако Потиорек высказывался против этих мер. Он писал, что «и в будущем сербское крестьянство необходимо оставить в состоянии летаргии». Билинский, который старался расположить к имперским порядкам по крайней мере имущие классы всех народов Боснии, в том числе и сербов, отмечал, что Потиорек «чувствовал ненависть к сербам не только по политическим, но и по личным мотивам».

Потиорек активно выступал за расширение в Боснии влияния Католической церкви. Он, например, предлагал, чтобы Военное министерство помогало католикам в строительстве пятидесяти новых храмов, поскольку сама Церковь не в состоянии этого сделать. Он разделял точку зрения, что всемерная помощь католикам автоматически означает укрепление монархии. Ее поддерживал и Франц Фердинанд. Известно его высказывание: «Прежде всего их всех (православных, мусульман и католиков. — Е. М.) нужно бросить в один котел, а затем сделать так, чтобы католики всплыли на поверхность».

Весной 1913 года Потиорек начал еще более решительное наступление против сербского населения Боснии.

Балканские войны и несколько покушений на австро-венгерских чиновников, за которыми, по мнению венских властей, стояли организации из Сербии, привели к обострению отношений между Веной и Белградом.

Ответом на это стали чрезвычайные меры, введенные Потиореком в Боснии и Герцеговине 2 мая 1913 года. Они касались не только сербского населения Боснии, но основной удар приходился именно на него. Даже видимость некоторого полудемократического самоуправления, которое существовало в провинции по конституции 1910 года, теперь должна была растаять, как утренний туман.

Действие самой конституции частично приостанавливалось, а полномочия военной власти увеличивались. Вместо гражданских судов вводились военные. К военным властям переходил также надзор за всеми школами и гимназиями. Гимназия в Мостаре — один из главных рассадников революционных и югославянских идей — закрывалась на год.

Запрещалось распространение в Боснии выходящих в Сербии журналов и газет. Серьезно ограничивалась (вплоть до полного прекращения) деятельность различных сербских организаций и обществ, в частности была прекращена работа общества «Просвета». Прошли аресты сербских активистов, которых обвиняли в нарушении общественного порядка и распространении запрещенных газет.

…На суде многие участники покушения на Франца Фердинанда будут говорить, что эти чрезвычайные меры стали для них еще одним доказательством того, что Австро-Венгрия проводит в Боснии «колониальную политику». Ну а генерал Потиорек не случайно оказался в числе их целей и, кстати, оставался среди них до самого убийства эрцгерцога — Принцип-то стрелял именно в него и только случайно попал в супругу престолонаследника.

Известно по крайней мере о нескольких планах покушения на Потиорека. Данило Илич еще в начале 1913 года начал собирать сведения о передвижениях наместника Боснии. Но тогда до покушения дело не дошло. По одной версии, помешала начавшаяся Балканская война, на которую Илич отправился в качестве добровольца, по другой — акция сорвалась из-за того, что один из приятелей Илича украл у него револьвер.

Потом Илич по чужому паспорту поехал в Швейцарию. На суде он утверждал, что хотел разузнать там об условиях поступления в университет, однако другие «младобосанцы» в мемуарах сомневались, что дело было именно в этом. Драго Любибратич, к примеру, считал, что в Швейцарии Илич встречался с Владимиром Гачиновичем и рассказывал ему о своих планах убить Потиорека.

Во всяком случае, идея покушения на наместника Боснии и Герцеговины продолжала жить еще долго. Уже в тюрьме Принцип рассказывал, что и сам «сначала думал о покушении на Потиорека», а когда осенью 1913 года вернулся из Белграда в Сараево, то много времени проводил вместе с Иличем, который тогда был болен и лежал в больнице. Если верить Принципу, они пришли к выводу, что сначала нужно создать в Боснии и Хорватии мощную революционную организацию, а уж потом приступить к покушениям.

Впрочем, прежде всего Принцип собирался получить некоторую «теоретическую подготовку», «позаниматься в какой-нибудь библиотеке Белграда», так как считал себя «недостаточно зрелым», чтобы рассуждать о создании организации. Однако всего через несколько месяцев «недостаточная зрелость» не помешала ему стрелять в эрцгерцога.

Наконец, известно еще об одной попытке организации покушения на Потиорека. Его должен был совершить Мухамед Мехмедбашич — 27-летний уроженец боснийского местечка Столац, по профессии плотник. В этой истории наиболее интересным является тот факт, что идея покушения не возникла у Мехмедбашича, а он получил задание совершить его. О том, как все происходило, сам Мехмедбашич рассказывал в 1937 году известному итальянскому историку и журналисту Луиджи Альбертини, автору монументального труда «Истоки войны 1914 года», завершенного только в 1957 году.

По словам Мехмедбашича, он планировать убить Потиорека в Сараеве 26 марта 1914 года. На этот день было намечено избрание духовного лидера боснийских мусульман. Покушение, по идее, должно было продемонстрировать недовольство установленными в Боснии порядками со стороны мусульманского населения — Мехмедбашич являлся боснийским мусульманином. В качестве орудия убийства решили выбрать нож, причем Мехмедбашич получил еще и ампулу с цианидом — перед покушением следовало нанести яд на лезвие.

В конце января 1914 года он направился в Сараево. Ехал из Франции. В Марселе он сел на пароход и добрался до Дубровника, там купил билет на поезд. Но тут он заметил полицейские патрули, которые ходили по вагонам и явно кого-то искали. Испугавшись, что полиция вышла на его след, Мехмедбашич заперся в туалете и выбросил нож и ампулу с ядом (по одной версии — «в нужник», по другой — в окно). Вскоре он, правда, осознал свою ошибку — полиция ловила в поезде каких-то мелких воришек, — но было уже поздно.

Однако этим дело не закончилось. Мехмедбашич решил всё-таки довести дело до конца и раздобыл револьвер. Однако в Сараеве он встретил Данило Илича, который отговорил его от покушения. Илич уже знал, что в Боснию собирается приехать Франц Фердинанд — несомненно, более крупная и важная «цель» для террористов. А убийство или неудачное покушение на наместника провинции могло привести к тому, что эрцгерцог отменил бы свою поездку. Так что генералу Потиореку тогда повезло.

А что же Принцип?

Осенью 1913 года он вернулся из Белграда в Боснию. Как и в прошлый приезд, жил у брата Йово в Хаджичах. Как уже говорилось, Принцип не раз встречался с Иличем и они решили отложить покушения и попытаться создать революционную организацию в Боснии и Хорватии. Сам Гаврило хотел продолжить обучение, возможно, даже поступить в университет.

В декабре 1913 года он ввязался в довольно неприятную историю. Собственно, ничего серьезного сначала не произошло. На вечеринке с танцами, на которую пришли Принцип и его брат Йово, полицейский начал приставать к девушке — скорее всего, из личного интереса. Принцип вмешался. «Тавро, как дикая кошка, прыгнул на жандарма и выбросил его вон», — вспоминал его брат.

Вскоре Принцип отправился в свое село повидаться с родителями и родственниками. И там он получил от брата известие, что из-за этого мелкого инцидента на танцах полиция его разыскивает. Жандарм-то был в форме, а оскорбление мундира, да еще действием, считалось весьма серьезным правонарушением, так что Принципу могла грозить тюрьма. Поэтому он решил не задерживаться в Боснии.

Много любопытных сведений об этом последнем пребывании Принципа дома собрал в тридцатых годах прошлого века русский эмигрант, эсер Владимир Иванович Лебедев. Он очень интересовался причинами возникновения Первой мировой войны, и в частности историей сараевского покушения и биографией Принципа, опубликовал на эти темы несколько статей. Ему удалось поговорить с матерью, братом и другими родственниками и знакомыми убийцы эрцгерцога[24].

Мать Принципа рассказывала, что последний раз он приезжал домой на праздник Святого Савы 27 (14) января 1914 года. Тогда зима была очень снежной — дома завалило почти по самые крыши. Принцип, по словам матери, в тот приезд выглядел очень задумчивым и озабоченным. Всё время смотрел куда-то и о чем-то думал. Она спросила: «Что с тобой? Ты заболел? Почему ты так похудел? Может быть, сильно простудился? Расскажи мне». Но он в ответ только рассмеялся и сказал, что такие люди, как он, «не болеют, они только толстеют». И снова о чем-то думал и много читал.

Впрочем, молчал Принцип не всегда. Он, например, рассказал матери о Богдане Жераиче — кем он был и за что погиб. Он говорил, что украшает его могилу цветами и когда нет денег, чтобы купить цветы, срывает их в каком-нибудь саду. Утром они исчезали с могилы — их убирали сторож кладбища либо полиция, а вечером Принцип с друзьями снова украшал могилу.

Еще он рассказывал о Сербии, короле Петре, о парламенте, о том, что земля в Сербии принадлежит крестьянам, о сербских победах. Однажды какой-то малыш спросил: «А какие они, сербы?» Принцип, смеясь, ответил: «На каждом плече у них по два рога, каждого могут забодать!»

Другие родственники вспомнили еще кое-какие детали. Тетка Принципа советовала ему бросить учение и найти какую-нибудь легкую работу, на что он ответил: «Только для народа живу!» Одной из своих родственниц, у которой был роман с немцем, он советовал: «Не выходи замуж за немца. Можешь за хорвата, но за немца — ни в коем случае».

Принцип пробыл дома восемь дней. Получив от брата известие, что из-за драки с жандармом на танцах его разыскивает полиция, он постарался поскорее уехать из Боснии. Вместе с Принципом в Сербию поехал его друг Владета Билбия — тоже участник молодежного движения, который еще в 1912 году подумывал о покушении на министра финансов Австро-Венгрии Леона фон Билинского. Уехали они по чужим документам — их дал местный доктор Любо Подградский, хорошо знавший его мать. Больше Гаврило не видел своих родителей и никогда не был в родном селе.

Билбия рассказал Владимиру Лебедеву, что до Сербии они добирались сложным путем: сначала доехали до далматинского порта Шибеник, там сели на пароход и добрались до города Сушак, а оттуда поездом до Загреба. В Загребе они жили под чужими именами. Билбия использовал паспорт доктора Подградского (хотя тот был старше его на десять лет), а Принцип раздобыл себе документы на имя Жики Йовановича.

Потом они по железной дороге поехали в Белград. Билбия остался в Земуне (ныне это район Белграда, расположенный на правом берегу Дуная, а тогда он был австро-венгерским пограничным городом на самой границе с Сербией — граница тогда проходила по Дунаю), а Принцип с чужим паспортом без проблем пересек границу. Из Белграда он послал в Земун Трифко Грабежа, чтобы тот помог Билбии перейти границу — тот опасался делать это легально, поскольку не особо надеялся на паспорт доктора. Но в итоге его переправили в Сербию тайными тропами.

В Белграде Принцип оказался в феврале 1914 года. Властям он заявил, что прибыл в Сербию для продолжения обучения и что был вынужден бежать из Австро-Венгрии, поскольку австрийцы не хотели давать ему паспорт. Так как Принцип уже учился в Сербии, ему позволили остаться и на этот раз.

Опять началась та же насыщенная, но полуголодная жизнь. Денег ему всегда не хватало, иногда даже на еду. Сохранилось несколько писем Принципа его другу из Сараева. В одном он пишет: «Те пять динаров, которые ты мне послал, я уже почти проел… Прошу тебя, пошли мне что-нибудь еще, пока я не получу из дома…»

Но деньги из дома, судя по всему, так и не пришли, и Принцип сообщил приятелю, что ему очень стыдно, но деньги вернуть он не может. «Ты знаешь, что из дома мне присылают 20–30 крон в месяц, чего мне не хватает на жилье, а за еду я остаюсь должен, — писал Принцип. — И я тебе так страшно задолжал и нахожусь в таком бедственном и ужасном положении, что даже не знаю, как буду дальше жить».

Принцип просил найти ему какую-нибудь работу. «Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал, а особенно если ты вспомнишь обо мне и поможешь в этом критическом для меня моменте, — продолжал он. — Очень тебя прошу, ответь, что ты думаешь по этому поводу, так как я в отчаянном положении и, что еще хуже, жутко голодаю».

Впрочем, на этот раз в Белграде он задержался недолго. Ровно через четыре месяца Принцип вернулся в Сараево. В последний раз.

Были ли в начале 1914 года у Принципа мысли о покушении на Франца Фердинанда? Билбия в разговоре с Владимиром Лебедевым утверждал, что в то время они еще понятия не имели, что фигура эрцгерцога оказалась «в прицеле» заговорщиков. Но на самом деле это очень сложный и запутанный вопрос.

О том, когда члены «Молодой Боснии» начали подготовку теракта против престолонаследника и почему именно против него, историки спорят уже почти целый век. В мемуарах и исторических работах выдвигались и выдвигаются самые различные версии: то ли «цель» «младобосанцам» указала «Черная рука» при участии сербского правительства, то ли приказ об убийстве Франца Фердинанда поступил от масонов (на процессе по делу заговорщиков судьи и обвинители очень интересовались, состояли ли Принцип и его друзья в ложах «вольных каменщиков»), то ли Гачиновичу посоветовали устроить это покушение русские эсеры, с которыми он общался в Швейцарии, то ли русские революционеры, связанные с масонами, и т. п.

Общее в этих версиях то, что они фактически изображают членов «Молодой Боснии» простыми исполнителями приказа, орудием некоей чужой воли. Между тем сомнительно, чтобы они играли только такую исключительно «техническую» роль.

Выше уже говорилось, что идея «тираноубийства» была очень популярна среди радикально настроенной боснийской и хорватской молодежи. Именно в головах ее активистов, без всяких подсказок извне, рождались мысли о покушениях на самых различных представителей имперского истеблишмента — вплоть до самого императора, об убийстве которого подумывал и сам Принцип. Почему же тогда появление в ряду их потенциальных жертв наследника престола должно было быть обязательно инициировано какими-то «внешними силами»? Неужто сами «младобосанцы» не могли додуматься до этого?

Любопытно, что на следствии в ходе очной ставки между Принципом и Трифко Грабежем даже разгорелся довольно курьезный спор, кто из них первым пришел к выводу о необходимости убить Франца Фердинанда. Каждый приписывал приоритет себе. Принцип говорил, что «решил это, когда в последний раз был в Сараеве». Грабеж утверждал, что додумался до этой идеи самостоятельно и тоже в Боснии, когда был дома, а затем, вернувшись в Белград, поделился ею с Принципом.

В то же время подобные планы, так сказать, «автономно» появились у Гачиновича, Илича, Чабриновича и других «младобосанцев».

Франц Фердинанд Карл Людвиг Иосиф фон Габсбург эрцгерцог д’Эсте родился 18 декабря 1863 года. Он был старшим сыном Карла Людвига, брата императора Франца Иосифа. Наследником престола Франц Фердинанд стал только в 1889 году.

Складывается впечатление, что над наследниками Франца Иосифа витал злой рок. Первый из них, младший брат императора Максимилиан, пытался стать императором Мексики (в этом намерении его всячески поддерживал французский император Наполеон III). Однако в стране разразилась гражданская война, мексиканские республиканцы разбили сторонников монархии. Максимилиан был взят в плен, осужден военным трибуналом и расстрелян 19 июня 1867 года.

Вторым наследником стал сын Франца Иосифа Рудольф, родившийся в 1858 году. Но кронпринц тоже погиб при не выясненных до конца обстоятельствах во время охоты в Венском лесу, недалеко от столицы империи. Рано утром 30 января 1889 года камердинер тридцатилетнего наследника обнаружил его труп в охотничьем замке Майерлинг. В одной комнате с ним находился и труп его любовницы — семнадцатилетней баронессы Марии фон Вечера. Согласно наиболее распространенной версии, они совершили двойное самоубийство. Почему это произошло, до сих пор окончательно не установлено. После гибели сына у императора Франца Иосифа не осталось прямых наследников по мужской линии.

Следующим наследником стал младший брат императора Карл Людвиг, но и с ним вскоре произошло несчастье. Весной 1896 года он отправился в паломничество в Иерусалим и во время своего путешествия напился воды из священной реки Иордан, хотя сопровождавшие всячески отговаривали его. Вскоре Карл Людвиг заболел тифом и скончался 17 мая 1896 года. После этого престолонаследником стал его сын, 26-летний Франц Фердинанд.

…Новый наследник престола не отличался крепким здоровьем. Хотя, как и большинство принцев или великих князей в мире, он в молодости был определен в военную службу, ему приходилось по нескольку месяцев в году проводить в теплых краях — на побережье Адриатики, в том числе и на островах Бриони (потом здесь появится знаменитая на весь мир летняя резиденция многолетнего руководителя социалистической Югославии Иосипа Броз Тито), а также ездить на лечение в швейцарские горы.

В этом Франц Фердинанд и Гаврило Принцип были похожи: и у эрцгерцога, и у его будущего убийцы проявлялись признаки чахотки — очень распространенной в то время болезни. Скорее всего, слабые легкие «достались» эрцгерцогу по наследству — от матери Марии Аннунциаты, дочери короля обеих Сицилий Фердинанда II. Недоброжелатели (а у наследника их хватало) еще в 1913 году довольно злорадно предрекали, что император, которому исполнилось уже 84 года, переживет пятидесятилетнего болезненного наследника, который к тому же «славился» мрачным и, по общему мнению, дурным характером.

Конечно, характер дается человеку свыше — природой или Богом; но нельзя отрицать, что на его формирование накладывают отпечаток и жизненные обстоятельства. Что касается эрцгерцога, то наверняка немаловажным фактором была его болезнь. Правнучка Франца Фердинанда княгиня Анита фон Гогенберг рассказывала, например, что обострения чахотки случались с ним время от времени почти до самой гибели и во время этих приступов с ним было трудно поддерживать общение: он бывал резок с окружающими, уходил в себя, в его поведении сквозили недоверие и презрение к людям. Любопытно, что и о Принципе рассказывали почти то же самое.

Когда мы снимали фильм, то встречались и с внуком Франца Фердинанда герцогом Георгом фон Гогенбергом. Пожилой человек, бывший дипломат (он побывал послом Австрии в четырех странах), герцог удивительно похож на своего деда — прямо-таки постаревший наследник престола Австро-Венгрии. Посмеявшись над этим сходством, он, однако, возразил, что совсем не похож с ним в другом.

«Мой дед, — сказал он, — был очень умным человеком и настоящим трудоголиком. Он всё время работал, с утра до вечера, и постоянно находил себе новые занятия. Могу сказать, что по сравнению с ним я вел праздную жизнь, хотя находился на дипломатической службе почти 50 лет. И еще дед терпеть не мог публичности. Почему? Думаю, потому, что не умел, да, наверное, и не хотел всем нравиться, что очень важно и в политике, и в свете. А он по натуре был человек прямой».

«Он был очень разным, — говорила, в свою очередь, княгиня Анита фон Гогенберг. — Он мог быть очень строгим и очень добрым. У него часто случались перепады настроения. И, надо сказать, многие из его черт характера, как мне кажется, по наследству передались мне».

Еще больший удар по самолюбию престолонаследника нанесла история с его браком, ставшая одним из самых громких придворных скандалов в конце XIX века. А многие биографы Франца Фердинанда вообще уверены, что именно она во многом сделала судьбу Франца Фердинанда такой, какой мы ее знаем сегодня.

Итак, они разделились.

Прванович поддержал их решение и написал письмо знакомому финансовому инспектору пограничного городка Зворник, но того на месте не оказалось, и Чабриновича перевел через границу местный учитель Милан Яковлевич, член «Народной обороны». Интересно, что на границе их задержали австрийские жандармы, но, проверив документы, отпустили. Местные жители часто пересекали границу туда-сюда, так что ничего подозрительного в этом они не увидели.

На боснийской стороне Чабриновича «передали» местному писарю Георгию Дачичу, который на следующий день посадил заговорщика в дилижанс. Чабринович благополучно добрался до города Тузла, где, как и было условлено, поселился у некоего Мишко Йовановича в ожидании прихода товарищей.

Что же касается Принципа и Грабежа, то их путь через границу был куда более тернистым. Они решили переправляться через пограничную реку Дрину в десяти километрах от Лозницы. В проводники им дали таможенника Раде Грбича, крупного человека с большим красным носом.

Принцип и Грабеж переночевали у Грбича, а следующее утро началось с того, что он показывал им, как надо стрелять. После стрельбы Грбич и еще один его спутник посадили гимназистов в лодку и отвезли на остров Исакович. Там они переночевали в доме местной жительницы. Утром Грбич опять обучал их стрельбе. Потом Принцип с Грабежем вспоминали, что расстреляли на острове 50 или 60 патронов. Вероятно, боеприпасы им давал Грбич.

Затем таможенник отправился искать проводников. У него были свои агенты и доверенные лица среди крестьян на боснийском берегу. Некоторые из них передавали ценную информацию, за что им разрешали заниматься мелкой контрабандой. Наконец он нашел двоих проводников — Мичу Мичича и Якова Миловича. Они и повели заговорщиков на боснийский берег.

Грабеж вспоминал, что сначала они долго брели по густой грязи через заросли камышей и вербы, проваливаясь почти по колено. Каждый нес три бомбы, пистолеты, патроны и вещи, так что идти было трудно. Грабеж признавался, что иногда ему казалось, что дальше идти он уже не сможет. Переход продолжался около двух часов, после чего они наконец-то дошли до села Обриеж на боснийском берегу.

Переночевав, они рано утром вместе с Миловичем и еще несколькими крестьянами двинулись дальше — к селу Прибой. Недалеко от села Принцип и Грабеж спрятались в кустах, а их проводник Яков Милович пошел искать учителя Велько Чубриловича, которому должны были передать заговорщиков.

Велько Чубрилович принадлежал к старшему поколению «младобосанцев». Он родился в 1886 году, окончил православную учительскую семинарию и с 1905 года работал учителем — сначала в городе Тузла, а потом и в Прибое.

Разумеется, Чубрилович тоже придерживался распространенных среди молодых боснийцев радикальных взглядов. В 1912 году он стал доверенным лицом «Народной обороны» (есть также предположение, что он состоял и в «Черной руке»). Когда началась Первая Балканская война, Чубрилович сформировал в своей округе отряд добровольцев, которые должны были отправиться в сербскую армию. Но на фронт они не попали — война закончилась, и отряд пришлось распустить. Зато у Чубриловича появилось немало собственных доверенных лиц, на которых он мог положиться.

(Встреча с Принципом и Грабежем 2 июня (20 мая) 1914 года роковым образом изменила его жизнь, в итоге приведя к тому, что Чубрилович был приговорен к смертной казни и повешен.)

Милович встретил Чубриловича на окраине села — тот с местным священником возвращался с похорон — и сказал ему, что привел «двух людей из города». Это, вероятно, был пароль. Чубрилович сразу же распрощался со священником и направился с Миловичем к месту, где их ждали Принцип и Грабеж.

Здесь начался следующий этап их перехода. Миловича и Мичича отпустили домой — каждому из них Чубрилович и заговорщики дали по нескольку крон. Учитель повел Принципа и Грабежа к своим знакомым. По дороге он заметил спрятанные в вещах «людей из города» бомбы и спросил, не предназначено ли это оружие «для встречи Франца Фердинанда». Принцип совершенно откровенно ответил утвердительно, добавив, что они направляются в Сараево как раз для того, чтобы убить престолонаследника, и предупредив, чтобы Чубрилович об этом помалкивал.

Чубрилович привел их в дом своего знакомого Митара Керовича. Там их накормили и оставили ночевать. Принцип и Грабеж рассказывали хозяину и его сыну Недо о Сербии, о школах, а затем заснули. Грабеж спал плохо — он объелся за ужином — и, просыпаясь время от времени, слышал, как Чубрилович говорил Керовичу и его троим сыновьям, что «у этих молодых людей — твердое сердце и они идут в Сараево совершать великие дела». При этом он показывал бомбы, спрятанные в вещах. Чубрилович договорился, что они помогут Принципу и Грабежу перевезти оружие и бомбы до города Тузла.

Есть и другая версия того, что происходило в тот день. Ее изложило на следствии и на суде семейство Керович. По их словам, старший сын Митара, Благойя, начал спрашивать у гостей, кто они и куда идут. Чубрилович ответил: «Австрийский наследник вскоре должен приехать в Сараево, и они идут туда, чтобы убить его и бросить бомбы. Они рискуют своей жизнью, поэтому всё надо хранить в тайне». Услышав это, Благойя посоветовал отцу не влезать в это опасное предприятие. В свою очередь, Чубрилович и Принцип с Грабежем начали агитировать их за «общесербское дело». На всякий случай Грабеж пригрозил, чтобы они держали язык за зубами, иначе им отомстят за измену. Чубрилович же решил успокоить хозяев аргументом, что всё равно никто не узнает, кто именно помогал заговорщикам в пути, так как они покончат с собой сразу же после покушения. Это возымело действие, и Керович с сыновьями согласился помочь им.

Трудно сказать, как всё было на самом деле. В последней версии Керовичи явно пытались смягчить свою вину, намекая, что они помогали убийцам эрцгерцога под влиянием их угроз. Однако факт остается фактом — они никому не сообщили об их прибытии, хотя прекрасно знали, с чем пожаловали «люди из города».

Примерно за час до полуночи тронулись в путь. Бомбы и пистолеты спрятали на телеге, в охапке сена. Принципа и Грабежа сопровождали Недо Керович и еще один житель села, Цвиян Степанович. К утру они благополучно добрались до Тузлы.

В Тузле заговорщиков должен был ждать Мишко Йованович — один из самых известных и богатых жителей города, председатель нескольких обществ, один из директоров Сербского банка, владелец первого городского кинотеатра. Его состояние оценивалось в 300–400 тысяч крон. Он также был связан с «Народной обороной».

На окраине Тузлы крестьяне и заговорщики на всякий случай решили разделиться. Керович и Степанович направились в дом к Йовановичу, а Принцип с Грабежей решили дожидаться его в читальном зале сербской библиотеки. Вернее, они сначала отправились по магазинам, чтобы привести себя в порядок после дороги. Купили себе новые брюки, Грабежу почистили и отгладили пальто. После этого они направились в библиотеку.

Тем временем Керович и Степанович пришли к Мишко Йовановичу. Они выложили на стол бомбы и пистолеты. А когда изумленный Йованович спросил, что это, ответили: «Это вам посылает учитель Чубрилович» — и протянули ему письмо Чубриловича. Прочитав его, хозяин спросил, чем он может помочь. Керович и Степанович попросили его прийти в девять утра в сербскую библиотеку. Там вскоре Йованович и увидел Принципа и Грабежа.

Заговорщики сразу объяснили ему, для чего прибыли в Боснию и для чего предназначено оружие. Принцип на следствии рассказывал: «Когда мы вошли в комнату, то сначала представились, а потом начали обсуждать, как все эти вещи (то есть бомбы и пистолеты. — Е. М.) можно было бы переправить в Сараево. Я заметил, что мы сами не можем взять их с собой в Сараево, так как предвидел, что перед приездом престолонаследника будут приниматься строгие меры безопасности. Тогда мы поинтересовались — может, было бы лучше, если бы Мишко сам отвез их в Сараево? Он ответил, что это невозможно, не знаю, по какой причине. Мишко весь трясся, что заставило меня предупредить его, чтобы он был осторожен и не выдал нас, так как в этом случае будут ликвидированы и он, и вся его семья. Потом мы решили оставить вещи у Мишко, с тем чтобы их позже забрали или я, или Данило Илич. Кто-то из нас, не знаю кто, предложил, чтобы паролем была коробка сигарет «Стефания».

Йованович дополнил этот рассказ некоторыми подробностями. Принцип и Грабеж, по его словам, сказали, что едут в Сараево, но боятся нести туда бомбы и оружие, так как «два (? — Е. М.) эрцгерцога должны приехать в город». Он также уточнил, что согласился оставить у себя имущество заговорщиков, потому что хотел «выручить студентов из затруднения».

Йованович спрятал оружие и бомбы у себя дома, а Принцип и Грабеж вернулись в библиотеку, где встретили нескольких своих знакомых и провели с ними время, вспоминая школьные годы.

Неделько Чабринович тоже был в Тузле. Накануне он просидел несколько часов в той же сербской библиотеке, читая газеты. Затем сходил в кино, причем один из фильмов посмотрел в синематографе, который принадлежал Мишко Йовановичу. Интересно, что, вернувшись в гостиницу, где он дожидался своих друзей, Чабринович встретил там знакомого из Сараева Ивана Вилу, который раньше служил жандармом. Этот человек, сам того не ведая, сообщил заговорщикам ценную информацию: Франц Фердинанд приезжает в Сараево 25 июня, и в городе вовсю идет подготовка к его встрече — жители чистят улицы и украшают дома. До этого момента, признавался Чабринович, они не знали, когда престолонаследник должен прибыть в город.

Вскоре в этой же гостинице появились Принцип и Грабеж. Чабринович отметил для себя, что каждый из них раздобыл новые брюки. Он распрощался со своим собеседником и пошел к ним. Они казались очень уставшими, а Принцип вообще находился в подавленном настроении. «Ничего у нас не выйдет», — говорил он. Почему он вдруг пал духом, непонятно. Отказываться от своей миссии они и не думали и в тот же вечер, 3 июня, решили ехать в Сараево поездом.

Они вошли в один вагон, но места заняли в разных купе. Там же неожиданно оказался и тот самый бывший полицейский, с которым Чабринович беседовал в гостинице Тузлы, — он тоже возвращался в Сараево. Увидев Чабриновича, он подсел к нему и начал разговор. (На следствии и суде по делу «Молодой Боснии» ему пришлось долго оправдываться и объяснять, почему он ехал вместе с террористами и о чем с ними говорил.) Почему-то он обратил внимание на сидевшего в другом купе Принципа и спросил Чабриновича, не знает ли он, кто этот юноша с длинными волосами и острой бородкой. На это простодушный Чабринович ответил: «Гаврило Принцип».

Принцип и Грабеж потом рассказывали на следствии, что по дороге между собой потешались над этим бывшим полицейским: мол, едет с ними в Сараево, а не знает, зачем они туда направляются.

Утром 4 июня (22 мая) 1914 года, через неделю после того как Принцип, Грабеж и Чабринович покинули Белград, поезд привез их в Сараево. Их цель была уже близка.

Переход Принципа, Грабежа и Чабриновича из Белграда в Сараево наводит на определенные размышления.

Во-первых, австрийцы были совершенно правы, когда утверждали, что за террористами стояли люди, обладающие весьма широкими полномочиями, которым, в частности, подчинялись сербские пограничные офицеры и таможенные чиновники. Действительно, не вызывает сомнения, что сами по себе заговорщики этот путь через границу вряд ли прошли бы. Кто были эти люди? Члены «Народной обороны», «Черной руки», государственные служащие или, может быть, даже представители сербских властей? Это один из главных вопросов, связанных с сараевским покушением, вокруг которого до сих пор идут споры.

Во-вторых, удивляет то, как по-дилетантски отнеслись Принцип, Грабеж и Чабринович к своей миссии. По дороге они разболтали, в общем-то, случайным встречным, которых видели первый раз в жизни, всё, что только могли. И это несмотря на многочисленные обещания друг другу хранить всё в тайне.

В-третьих, еще большее удивление вызывает во всей этой истории потрясающая беспомощность австро-венгерских жандармерии и контрразведки. Судя по всему, соответствующие службы империи так и не получили вовремя сигналов, что в приграничных районах появились странные люди, которые тайно переправляются из Сербии в Австро-Венгрию с оружием, да еще и не скрывают, что собираются убить эрцгерцога.

Можно предположить, почему это произошло. Скорее всего, австрийская контрразведка была «заточена» на работу против сербской разведки и не ожидала, что удар нанесут дилетанты, гимназисты, которые впервые взяли в руки оружие всего лишь несколько дней назад. Вспоминается сцена из знаменитого фильма «Семнадцать мгновений весны», где шеф гестапо Мюллер говорил о дилетантах: «Всё настолько глупо и непрофессионально, что работать практически совершенно невозможно. Невозможно понять логику непрофессионала».

Австрийцы, раз уж потом они обвиняли Сербию в использовании этих дилетантов в своих целях, должны были предполагать такой поворот событий. Тем более что молодежь, которая имела отношение к покушению, и раньше отнюдь не отличалась благонадежностью. Короче говоря, прокол австрийских спецслужб здесь налицо.

И наконец, еще одна любопытная деталь. Никто из жителей сербских сел, через которые проходили заговорщики, не сообщил об этих подозрительных людях «куда следует». Почему? Их могли принять за контрабандистов, а в приграничных селах контрабанда была весьма распространенным занятием, ею занимались в тех местах очень многие, так что «стучать» на своих коллег было как-то не очень прилично.

Но главное было всё-таки в другом — у австрийцев в этой округе, скорее всего, не было надежных агентов. А вот у сербов были, и, как видим, немало. Всё это свидетельствует об отношении боснийских сербов к властям Австро-Венгрии.

О происходившем после того, как трое заговорщиков добрались до Сараева, известно мало, в основном по их рассказам на следствии и суде, а также по воспоминаниям участников движения, написанным уже после Первой мировой войны. Но эти мемуары далеко не всегда отличались точностью и объективностью. Частично из-за личной позиции авторов, а также просто из-за того, что они многого не знали, а под видом фактов иногда приводили рассказы и даже слухи. Как справедливо отметил Владимир Дедиер, историю революционного движения писали люди, которые были на его периферии, а не в самом центре событий.

Это прежде всего касается книги «Сараевское покушение», которую в 1924 году выпустил бывший член «Молодой Боснии» Боривое Евтич. Его воспоминания стали одним из первых «камней», заложенных в основание «культа» Гаврилы Принципа как «героя Югославии» и «борца за национальные интересы югославянских народов». Можно спорить или соглашаться с этими оценками, но при чтении мемуаров Евтича бросается в глаза другое: если верить ему, то рядом с безусловным героем Принципом находились такие малодушные и даже трусливые люди, как Данило Илич и Неделько Чабринович.

Относиться к этим оценкам нужно с большой осторожностью. Даже упоминавшийся выше советский историк Николай Полетика, мягко говоря, не отличавшийся симпатиями к участникам покушения, отмечал, что в воспоминаниях Евтича имеется масса грубейших неточностей и ошибок, «которые были тотчас же отмечены европейскими исследователями».

Но это, что называется, «замечание по ходу пьесы».

…В Сараеве «белградской тройке» предстояло связаться с Данилой Иличем. Он должен был начать работу по привлечению местной молодежи к подготовке покушения.

У нас нет достоверных данных о том, когда именно Принцип после прибытия в Сараево впервые встретился с Иличем. На следствии непосредственный исполнитель теракта рассказывал, что после приезда из Тузлы они с Грабежем и Чабриновичем на время разошлись. Сам Принцип погулял по городу (не исключено, что он производил предварительную разведку местности), а вечером поехал в Хаджичи, к брату Йово.

Он рассказал ему (попросту наврал), что сдал экзамены за восьмой класс гимназии, а осенью собирается продолжить учебу где-нибудь еще. У Йово недавно родился сын, и, согласно его более поздним воспоминаниям, Гаврило посоветовал назвать племянника Слободаном, потому что «он будет жить свободным». Это имя ему и дали[28].

Вероятно, Принцип встретился с Иличем уже после того, как побывал у брата. Здесь снова приходится удивляться дилетантизму заговорщиков: Принцип решил поселиться у Илича и, более того, согласно тогдашним правилам пребывания в городе, сообщил в местное отделение полиции адрес своего проживания.

На что они надеялись и почему поступали именно так, сказать сложно. Можно лишь предполагать: участники покушения считали, что если сразу после него они покончат с собой, то всё остальное уже не будет иметь никакого значения. А может быть, по молодости и наивности просто не придавали значения таким «мелочам».

О том, как жил Принцип эти три недели до покушения, известно очень мало. Денег у него почти не было — он платил за постой матери Илича из расчета 15 крон в месяц, а еще занял у него 40 крон. Последнюю неделю, чтобы хоть как-то заработать, он устроился секретарем в общество «Просвета» — вел там протоколы заседаний. Для чего же тогда предназначались те деньги, которые полиция нашла позже в его тайниках? Скорее всего, для подготовки покушения. Судя по всему, для себя Принцип не взял из этих денег ничего.

С Грабежем и Чабриновичем он в эти дни виделся редко. Зато бывал в кафане, где собирались его старые друзья, любители выпить, закусить и покурить. Там Принцип впервые в жизни попробовал вино. По различным сведениям, это произошло то ли за несколько дней до покушения, то ли даже буквально накануне рокового дня. Принцип рассказывал на допросах: «В прошлом месяце я встречался в Сараеве со своими коллегами, которые любят выпивать. Я сделал то же самое, чтобы не вызывать у них подозрений. Эти мои коллеги в своем большинстве — люди, не способные для [осуществления]какой-либо великой идеи».

К тому времени Данило Илич уже присмотрел нескольких людей. Самым ценным и опытным из них был Мухамед Мехмедбашич — тот самый, который собирался убить По-тиорека.

Семнадцатилетнего Васо Чубриловича (младшего брата учителя Велько Чубриловича, одного из проводников «белградской тройки») недавно исключили из гимназии в Тузле за то, что на одном из праздников, когда заиграл гимн Австро-Венгрии, он демонстративно вышел из зала. Чубринович-младший очень гордился, что его привлекли к такому «почетному делу», как убийство эрцгерцога, а когда ему вручили револьвер, загордился еще больше. Он носил оружие в кармане, а буквально накануне покушения, в субботу 27 июня, предложил «пощупать его» своему приятелю Драгану Калемберу.

Потом на суде шестнадцатилетний Калембер объяснял, что не донес на Чубриловича только потому, что не отнесся к его поведению серьезно. Кстати, сам Калембер заявил, что является сторонником «прогрессивной партии», но не смог объяснить, в чем состоит ее программа.

Другой приятель Чубриловича рассказал, что после покушения тот хвастался, будто бы выстрелил в эрцгерцога дважды, но не попал. Это было полным вымыслом. На самом деле Чубрилович в тот день не сделал вообще ничего.

Еще одним участником «тройки Илича» стал восемнадцатилетний Цветко Попович[29] — студент учительской семинарии. У него, в отличие от Чубриловича, уже был опыт политической борьбы. Его арестовывали и брали под полицейский надзор. Через 14 лет он описывал свое состояние после того, как решил принять участие в покушении: «Вся ночь… прошла в мыслях и снах о нем. На следующее утро я был уже совсем другим человеком. Я смирился с мыслью, что буду жить только до Видовдана, поэтому совсем другими глазами смотрел на всё, что происходило вокруг. Я перестал готовить школьные уроки. Газеты, которые я читал регулярно, перестали меня интересовать… Была только одна мысль, которая меня всерьез беспокоила, — что у меня ничего не получится и я осрамлюсь. Хотя я был молод (только 18 лет), я чувствовал, что это не только наше личное дело, но и дело всего народа… Я постоянно храбрился и уговаривал себя, что покушение должно совершиться любой ценой».

Знакомый Принципа по сараевской гимназии Иван Краньчевич вспоминал: в их среде царило убеждение, что «Франц Фердинанд не должен просто так уехать из Сараева». С группой Принципа Краньчевич и его друзья связаны не были и об их планах сначала не знали. И самое главное — у них не было оружия. Но Краньчевич был почему-то уверен, что оружие привезет из Сербии именно Принцип. И когда примерно за десять дней до покушения он встретил его в Сараеве, то обрадовался и подумал, что его предчувствия исполнятся.

Однако Принцип много говорил о Белграде и о жизни в Сербии, но ничего не сказал о своих планах. Потом он и вовсе начал избегать Краньчевича. Гораздо позже Принцип рассказал ему, что оружие, тогда уже доставленное из Сербии, заговорщики поделили между собой, а просто так вовлекать Краньчевича в заговор ему не хотелось.

Но вскоре Цветко Попович и Васо Чубрилович сообщили Краньчевичу, что вошли в состав заговорщиков. Они сказали, что их вовлек туда некий человек, но не Принцип (это был Данило Илич). Они договорились, что после покушения Краньчевич спрячет то оружие, которое не будет использовано.

Илич в эти дни съездил в Тузлу за пистолетами и бомбами. 14 июня он пришел к Мишко Йовановичу и показал ему условный знак — коробку от сигарет «Стефания». Но опасаясь, что его могут арестовать, он попросил Йовановича доставить оружие до станции Добой, по дороге в Сараево.

Йованович согласился. Он спрятал бомбы и пистолеты в коробку из-под сахара и отвез в Добой, оставив там в магазине своего знакомого. И снова им повезло — никто не заинтересовался содержимым коробки. Вскоре появился Илич, забрал ее и поехал в Сараево.

Оказавшись в Сараеве, он со всевозможными предосторожностями кружным путем добрался домой и спрятал опасный груз под кроватью, на которой спал Гаврило Принцип.

Это было 15 июня 1914 года. До выстрелов Принципа оставалось меньше двух недель.

С бомбой и «Подпольной Россией»

Тем временем в Сараеве полным ходом шли приготовления к встрече эрцгерцога. К его приезду ремонтировали мостовые, очищали здания от застарелой грязи и копоти.

По приказу градоначальника повсюду развесили имперские и боснийские (красно-желтые) флаги. Населению предписывалось украсить дома, магазины и другие здания цветами и приветственными лозунгами. В окнах выставили портреты эрцгерцога. В то же время полиция обнародовала приказ, запрещавший бросать в кортеж эрцгерцога букеты цветов.

Местные газеты на первых полосах поместили пространные сообщения и комментарии, в которых приветствовался визит Франца Фердинанда. Например, «Хрватски народ» 25 июня поместил передовицу, озаглавленную «Здравствуй, наша надежда», где подчеркивалось, что «вся сила этой монархии будет защищать боснийские владения до конца и до последнего вздоха».

Официальная «Сараевская газета» («Сараевски лист») вышла в необычном оформлении. В ней — тоже на всю первую полосу — был напечатан редакционный комментарий под названием «Добро пожаловать к нам!». Но самое любопытное то, что, возможно, впервые газета Австро-Венгерской империи была напечатана в цвете. Весь комментарий был окружен красно-желтой рамкой — в цветах тогдашнего флага Боснии и Герцеговины.

«Народ Боснии и Герцеговины, — высокопарно писала газета, — высоко оценивает значение этого визита и едва дождался этого счастливого часа, когда он может лицезреть будущего носителя короны Габсбургов… И по этому случаю весь народ Боснии и Герцеговины, как один человек, с сердцем, полным радости и воодушевления, с восторгом приветствует Его: «Добро пожаловать к нам!».

Только сербская газета «Народ» на первой полосе поместила передовицу об очередной годовщине битвы на Косовом поле и несколько сербских патриотических стихотворений. Небольшая информация о визите эрцгерцога была напечатана лишь на последней странице. Рядом с ней разместили еще одну заметку — о том, что на ремонт капеллы в отеле «Босна» в Илидже, где остановится эрцгерцог, истрачено 40 тысяч золотых крон. Там планировалось проведение мессы для наследника престола и его гостей.

_{«Добро пожаловать!» Статья в газете «Сараевски лист», посвященная визиту эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево. 25 июня 1914 г.}

В последние перед покушением дни Илич вдруг начал сомневаться, необходимо ли оно. Эти сомнения были у него и раньше, и он не скрывал их от товарищей. Уже в тюрьме Принцип рассказывал навешавшему его психиатру Мартину Паппенгейму: «Илич как будто витал в облаках, говорил о панславистских идеях, о том, что мы должны создать организацию во всей Боснии и Герцеговине. И только тогда, когда будет всё подготовлено, нужно приступить к покушениям. Поэтому мы отказались от покушения на Потиорека».

Но теперь появилась более важная цель, чем военный губернатор Боснии. И снова Илич мутил воду.

Пока шла подготовка к покушению, Илич активно участвовал в издании еженедельника «Звоно» и переводил брошюры Фридриха Энгельса, Петра Кропоткина, Карла Каутского.

С одной стороны, он всё больше убеждался, что индивидуальный террор не открывает дорогу к социальному и национальному освобождению. С другой — будучи одним из самых близких друзей Принципа и вообще хорошим товарищем, Илич уже не мог всё бросить и отойти в сторону. Ему оставалось только одно — убеждать сообщников отложить теракт.

Но когда еще представится такой удобный случай? И нужно ли вообще откладывать? Об этом Принцип и Илич спорили перед сараевским убийством.

«В последние десять дней, — рассказывал Принцип на допросе 3 июля 1914 года, — Илич, по правде сказать, несколько раз высказывал мнение, что покушение совершать сейчас не нужно, что момент для него выбран неудачно и мы не получим от него никакой пользы. Но я не согласился с тем, что надо отложить покушение, во мне уже пробудилась какая-то болезненная жадность по отношению к нему».

«Перед покушением, — подтверждал Принцип уже на суде, — он много раз заговаривал об этом и отговаривал меня. А я перестал обращать на это внимание, ну, он и перестал говорить на эту тему».

Почему Илич так настаивал на отмене покушения? Существуют два объяснения. Те, кто придерживается версии, что всем заговором «рулили» из Белграда, считают, что в последний момент оттуда дали отбой, потому что поняли, что убийство эрцгерцога может привести к войне с Австро-Венгрией, к которой Сербия была не готова. Так же, кстати, полагал и Владимир Гачинович, который якобы тоже советовал отменить покушение. Как вспоминал участник «Молодой Боснии» Павле Бастаич, встречавшийся с Гачиновичем в Париже накануне приезда эрцгерцога в Сараево, главный идеолог их движения был очень озабочен — о подготовке убийства он знал. 28 июня, прочитав в газетах о выстрелах Принципа, Гачинович, по словам Бастаича, сказал: «Мы можем пережить великую трагедию из-за этого случая. Сербия к войне не готова, а Австрия ее, вероятно, начнет. Вся вина падет на нас, на революционную молодежь, на боснийцев».

Согласно второму предположению, Илич исходил из своих философских и политических взглядов. Недаром потом Принцип говорил, что его товарищ начинал «воспринимать социалистические идеи». Он, вероятно, имел в виду, что тот готов отказаться от революционной борьбы в пользу пропаганды, организации партии и всей другой муторной, по мнению Принципа, работы, в которой он не видел никакой пользы и которую презирал.

«У Илича нет энергии», — говорил Принцип Паппенгейму, хотя и подчеркивал, что Илич находился под его влиянием, «несмотря на то, что был на пять лет старше, да еще и учитель». И впрямь, уговорить Принципа отложить покушение было невозможно, он твердо стоял на том, что оно необходимо.

Владимир Гачинович отмечал в очерке, который передал Троцкому в 1915 году: «Последний раз Илич вместе с Принципом писали мне за несколько дней до покушения. Они сообщали о внутренних распрях в нашем прежнем сараевском кружке, вызванных какими-то новыми обстоятельствами. Об этих последних говорилось иносказательно и туманно. Быть может, некоторые друзья были против дела 28 июня и пытались оказать моральное давление на группу, стремившуюся к действию во что бы то ни стало. Мне было больно читать это тревожное письмо, написанное рукой Принципа и дополненное несколькими фразами Илича. Я готовился ответить им в духе умиротворения, как вдруг на весь мир прозвучал выстрел Принципа».

Данило Илич, так и не сумевший убедить Принципа, что нужно отложить покушение, смирился и вел себя дисциплинированно. Вместе они разработали окончательный план убийства эрцгерцога.

Как в политических детективах и боевиках показана подготовка покушения на какую-нибудь важную персону? Группы заговорщиков, которые внимательно отслеживают ее перемещения, буквально по секундам хронометрируют любые ее действия, прослушивают переговоры, готовят самое современное снаряжение и оружие… Всё это продолжается несколько месяцев, а то и дольше. И когда, казалось бы, всё готово, из-за какой-нибудь нелепой случайности план терпит крах.

В покушении на Франца Фердинанда всё было ровным счетом наоборот. Разработка плана заняла у заговорщиков не более часа и сводилась к тому, где каждый из них должен встать. Придумать этот план было проще простого — во многих сараевских газетах появились призывы к населению выйти на улицы и приветствовать «дорогих гостей» вместе с описаниями маршрута, по которому проедет Франц Фердинанд с супругой во время официального посещения города.

Местом покушения заговорщики выбрали набережную Аппеля — длинную и узкую улицу вдоль реки Миляцка. Кортеж эрцгерцога должен был проехать по ней минимум два раза, так что возможностей совершить теракт было немало.

Группа заговорщиков состояла из семи человек: Гаврило Принцип, Данило Илич, Трифко Грабеж, Неделько Чабринович, Мухамед Мехмедбашич, Васо Чубрилович и Цветко Попович. Они должны были встать вдоль набережной в толпе приветствующих эрцгерцога горожан. Сначала предполагалось действовать с помощью бомб и потом уже вести огонь из пистолетов. В общем, всё было очень просто.

«За два дня [до покушения] мы встретились с Принципом, и он сказал мне, что будет покушение, и попросил найти Илича… — рассказывал Чабринович. — Мы встретились около девяти часов. Он мне сказал, что завтра утром даст бомбу… Потом я пришел, взял бомбу и цианистый калий».

Это было утром 28 июня. Накануне Илич раздал оружие, бомбы и яд другим заговорщикам. Поскольку Чубрилович и Попович пользоваться оружием почти не умели, он показал им, как это делается, и даже выстрелил из пистолета. В тот же вечер он передал бомбу Мехмедбашичу, также объяснив ее устройство и принцип действия. Затем он пошел на могилу Богдана Жераича и провел там некоторое время.

Туда же в последний вечер перед покушением ходил и Неделько Чабринович. Вернувшись домой, он написал несколько писем и открыток друзьям и стал читать книгу «Подпольная Россия» Сергея Степняка-Кравчинского — русского писателя, революционера и террориста-народника. В 1878 году в Петербурге тот заколол кинжалом шефа жандармов Мезенцова, бежал из России и до конца жизни (в 1895 году в Англии он попал под поезд) жил в эмиграции.

С «Подпольной Россией» Чабринович на следующее утро отправился встречать Франца Фердинанда.

К Принципу 27 июня приехал его брат Никола, собиравшийся навестить родителей и уговаривавший его ехать вместе. Но Принцип отказался, хотя, как вспоминал потом его брат, выглядел очень грустным.

После встречи с братом Принцип до позднего вечера сидел в кафане с друзьями, потом тоже отправился на могилу Жераича и положил на нее цветы. По возвращении домой засел за книгу Кропоткина (ее название не упоминается), в которой, рассказывал он позже, речь шла о том, как действовать в случае мировой социальной революции. Принцип размышлял над работой Кропоткина. «Я был убежден, что всё это возможно», — скажет он уже в тюрьме.

Между тем постепенно светало. День 28 июня 1914 года обещал быть солнечным и жарким. С самого раннего утра в предвкушении необычного и яркого зрелища к набережной Аппеля потянулись жители города. Постепенно подходили и заговорщики — молодые люди, чьи имена пока еще почти никому не были известны.

Тем временем подполковник фон Гаррах вернулся с места происшествия и рассказал эрцгерцогу об увиденном. Выяснилось, что в результате взрыва пострадала и герцогиня — у нее на шее был багровый след от ожога. Несколько осколков, долетевших до автомобиля, не причинили ему особого вреда.

«Это был какой-то ненормальный. Господа, давайте продолжим программу», — сказал Франц Фердинанд. По другой версии, он обратился к Потиореку со словами: «Что же нам делать теперь? Ведь метание бомб будет продолжаться и дальше. Когда меня убьют, убийцу посадят на несколько лет, а потом его освободят политические друзья».

Тем не менее кортеж — уже на большой скорости — двинулся, как и было запланировано, в сторону городского совета. Там заканчивались последние приготовления к торжественной встрече эрцгерцога. О том, что произошло на набережной, никто еще не знал. Один из сотрудников, впрочем, слышал взрыв, но подумал, что это салют в честь престолонаследника.

Франца Фердинанда ждали градоначальник, представители администрации и общественные деятели города. Они выстроились в два ряда — с одной стороны мусульмане с фесками на головах и в «турецкой» одежде, с другой — христиане во фраках и с цилиндрами в руках. Когда эрцгерцог вышел из автомобиля, градоначальник начал по-восточному цветистую приветственную речь. «Наши сердца, — говорил он, — переполнены счастьем по случаю всемилостивого посещения, которым ваше высочество изволило оказать честь столице нашей страны…»

Но на этом месте эрцгерцог резко прервал его. «Господин бургомистр! — раздраженно сказал он. — Что толку от этих ваших речей? Я приезжаю в Сараево как гость, а в меня кидают бомбы! Это неслыханно!» В это время супруга Франца Фердинанда что-то прошептала ему, и эрцгерцог, немного успокоившись, через несколько секунд снова обратился к градоначальнику: «Теперь вы можете продолжать свою речь».

Градоначальник кое-как договорил, и теперь уже настала очередь Франца Фердинанда выступить с ответным словом. Он умел владеть собой и понимал, что написанная до событий последнего часа речь уже устарела, поэтому импровизировал на ходу. В своем выступлении он упомянул и о покушении, выразив уверенность, что овации и ликование народа вызваны его неудачей. Он поприветствовал народ «этой прекрасной столицы» и заверил его в своей милости и доброй воле.

Знал бы он, что в «прекрасной столице» уже пошел отсчет последних минут его жизни!

В здании городского совета (Виечницы) эрцгерцог и его жена на время разделились — у них были разные программы. Герцогиня отправилась на встречу с местными жителями, а Франц Фердинанд со свитой задержался в вестибюле. Теперь, оставшись среди своих, он не собирался скрывать, что сильно нервничает.

«Да, господа, сегодня я точно получу пулю», — пошутил он в своем обычном «черном» стиле. Никто не засмеялся. Затем Франц Фердинанд обратился к военному губернатору Боснии Потиореку: «Вы думаете, кто-то на меня еще устроит покушение?»

Потиорек якобы ответил, что не верит в это, но, несмотря на все меры безопасности, такую возможность всё-таки нельзя исключать. Так он сам говорил позже, на следствии. Однако его конкурент и соперник, министр финансов Австро-Венгрии Леон фон Билинский, в чьем ведении находилось гражданское управление провинцией, утверждал со ссылкой на свидетелей, что военный губернатор высказался в совсем ином духе: «Езжайте спокойно. Я беру на себя всю ответственность» — и якобы убеждал, что опасность уже миновала. Люди из окружения эрцгерцога пытались возражать, но Потиорек парировал их опасения: «Вы полагаете, что Сараево кишит убийцами?»

Сам Потиорек заявлял, что предложил Францу Фердинанду изменить программу: не ехать в музей, путь в который лежал через узкую улицу Франца Иосифа, а снова проехать по очищенной от встречавших набережной Аппеля. Мнения опять разделились. Одни члены свиты предлагали вернуться в Илиджу, другие — действительно не ехать в музей, а отправиться сразу во дворец Потиорека, третьи — освободить улицы от жителей.

Франц Фердинанд некоторое время раздумывал, а потом поставил в споре точку: «К чему всё это? Население может оставаться. Я хочу, чтобы меня видел народ. Разве я не для этого сюда приехал?»

Он решил ехать сначала в военный госпиталь, чтобы навестить раненных при взрыве бомбы, брошенной Чабриновичем. Среди них был и один из офицеров его конвоя, подполковник Мерицци. «Он пролил за меня кровь», — сказал Франц Фердинанд. После посещения госпиталя он всё-таки намеревался поприсутствовать на открытии новых зданий музея.

В это время появилась и герцогиня София. Согласно официальной программе, прямо из городского совета она должна была ехать во дворец Потиорека и там дожидаться мужа, однако, узнав о его планах навестить раненых, решила, что поедет вместе с ним. Эрцгерцог попытался отговорить супругу, но она сказала: «Нет, Франц, я еду с тобой». Спорить он не стал.

Все снова сели в автомобили, которые в 10.45 двинулись по направлению к госпиталю. Кабриолет «Греф унд штифт» с Францем Фердинандом, его женой и Потиореком снова был третьим в кортеже. Теперь ехали на приличной скорости. На набережной Аппеля народа почти не было. На левой подножке автомобиля эрцгерцога стоял подполковник фон Гаррах — он хотел защитить наследника в случае, если бы кто-то опять метнул бомбу в его машину. Эрцгерцогу это не очень понравилось. «Оставьте, — сказал он. — Всё это глупости, это ведь совершенно не нужно». Однако Гаррах остался стоять на подножке.

Произошедшее дальше как только не называли в публикациях о покушении: ошибкой, трагической случайностью, халатностью, роковым стечением обстоятельств и даже удачей Гаврилы Принципа. Но, во всяком случае, большинство исследователей считали, что этого не должно было случиться.

Когда кортеж достиг перекрестка набережной Аппеля и улицы Франца Иосифа, первая машина, как и предполагалось в первоначальном плане поездки, свернула с набережной направо. За ней свернула и вторая машина. Когда шофер автомобиля эрцгерцога Леопольд Сойка тоже стал крутить руль на повороте, Потиорек, заметив ошибку, закричал: «Стой! Мы едем не туда! Мы должны ехать по набережной!»

Шофер нажал на тормоз. Остановились и другие автомобили. Теперь нужно было дать задний ход, чтобы выехать на набережную. На узкой улице Франца Иосифа образовалось что-то вроде пробки. В течение нескольких минут машина с эрцгерцогом и его женой стояла почти на тротуаре улицы Франца Иосифа, напротив входа в магазин «Деликатесы Морица Шиллера».

Тротуар был заполнен народом. Стоял там и молодой человек в твердой черной шляпе. Одну руку он держал в кармане. Автомобиль эрцгерцога, как по заказу, оказался прямо рядом с ним.

Сто лет спустя поэт Александр Балтин написал стихотворение «Гаврило Принцип»:

Тогда Принципу уже точно было не до слов. «Мишень» находилась перед ним. На такой шанс он даже не рассчитывал.

Принцип был в мрачном настроении. Он не мог не понимать, что покушение, скорее всего, сорвалось. Чабриновича арестовали, а о судьбе остальных членов группы заговорщиков он не знал. Но поскольку о других взрывах или выстрелах никто не говорил, значит, никто из них так и не решился на теракт.

Как теперь будет строиться программа пребывания эрцгерцога в Сараеве, предсказать было трудно. Принцип не без оснований предполагал, что ее могут изменить и у него так и не появится возможность убить престолонаследника.

Принцип рассказывал, что когда он стоял, размышляя, что делать дальше, к нему подошел какой-то «видный господин» и начал говорить о том, что кто-то бросил бомбу в эрцгерцога: «Видишь, какая это глупость!» Принцип, по его словам, отшутился. Он думал, что это «шпион».

Он зашел в «Деликатесы Морица Шиллера» и купил себе бутерброд. Затем снова вышел на улицу. В тот же день, после ареста, Принцип рассказывал следователю:

«Когда я встал на углу Латинского моста у магазина Шиллера, то вскоре услышал, как публика кричит «живео». Сразу же после этого показался первый автомобиль, и я напрягся: нет ли в нем престолонаследника, которого я знал по фотографиям, появлявшимся в последние дни в газетах?

Когда появился еще один автомобиль, я узнал в нем престолонаследника. Но, увидев, что в нем также сидит какая-то дама, я несколько мгновений размышлял, стрелять или не стрелять. В этот момент меня охватило странное чувство, и я с тротуара прицелился в престолонаследника, а это было очень легко, потому что автомобиль на короткое время остановился…

Думаю, что стрелял я два раза, а может быть, и больше, потому что я был сильно взволнован. Попал я в своих жертв или нет — не могу сказать, так как в этот момент люди начали меня бить».

Через несколько дней, 3 июля, он несколько скорректировал свои показания:

«Когда вскоре раздались крики «живео», мне удалось протиснуться сквозь толпу у магазина Шиллера. Тут я заметил, что один автомобиль уже прошел. Когда же появился другой, в котором я увидел даму и зеленую генеральскую шапку, я узнал престолонаследника…

В первый момент я хотел бросить бомбу — она висела у меня слева, на поясе. Но… я не мог ее легко снять. А в такой большой толпе было бы тяжело ее вытащить и бросить. Поэтому я выхватил револьвер и наставил его на автомобиль, не целясь. Стреляя, я даже голову отвернул. Я выстрелил сразу два раза, но я не уверен, стрелял ли я только два раза или больше, так как я был очень взволнован. Поэтому и бомбу я не хотел бросать, так как мне не хватало для этого сил.

Затем люди меня начали линчевать. Кто-то выхватил у меня револьвер, а бомба выпала».

Сколько было выстрелов? Сам Принцип говорил, что стрелял четыре или пять раз. Показания свидетелей различались: Гаррах слышал два выстрела, Потиорек — «два или три, или даже четыре», доктор Карл Бардлофф, ехавший в одной из машин кортежа, — «два выстрела, быстрых, один за другим», придворная дама Вильма Ланиус — «два или три» и т. д. Скорее всего, в направлении автомобиля эрцгерцога он стрелял два раза, а третий выстрел был произведен в тот момент, когда на него набросились стоявшие рядом люди. Был ли он случайным или Принцип хотел покончить с собой, теперь уже вряд ли можно установить.

Даже если Принцип не кривил душой, утверждая, что не целился, всё равно его выстрелы оказались на удивление точны, особенно если учесть, что он раньше почти не имел дела с оружием. Ни ошибку в маршруте кортежа, в результате которой автомобиль эрцгерцога оказался прямо перед Принципом, ни эти необычайно меткие выстрелы никак нельзя отнести к последствиям профессиональной организации покушения. Нет, это было роковое стечение обстоятельств. Наверное, Франц Фердинанд обладал сильно развитой интуицией, которая подсказывала ему, насколько опасным может оказаться его визит в Сараево.

_{«Покушение в Сараеве». Рисунок из австрийской газеты «Кронен цайтунг» от 30 июня 1914 г.}

…Первая пуля попала герцогине в брюшную полость, вторая — в шею эрцгерцогу. Подполковник фон Гаррах, услышав выстрелы, сначала подумал, что всё обошлось, — в первые секунды после них эрцгерцог и его супруга неподвижно сидели на своих местах. Но тут же стало ясно, что они по крайней мере ранены.

«Тонкая струйка крови брызнула изо рта его императорского высочества, — рассказывал Гаррах. — Я достал платок, чтобы вытереть кровь на губах эрцгерцога, а ее высочество крикнула: «О боже! Что случилось?» Она согнулась на своем сиденье, а ее голова упала на колени эрцгерцога. Мне сначала не пришло в голову, что и она ранена, я подумал, что она потеряла сознание от потрясения. Его высочество сказал: «Софи, Софи, не умирай! Живи ради наших детей!» Я поддержал его голову и спросил: «Вам очень больно, ваше высочество?» Его лицо немного перекосило, и он шесть или семь раз повторил: «Ничего… Это ничего». Он всё больше терял сознание, и его голос становился всё тише. Затем наступила короткая пауза, потом послышались конвульсивные хрипы из его горла, обусловленные потерей крови. Но когда мы доехали до резиденции губернатора, прекратилось и это. Два тела в бессознательном состоянии внесли в здание, где быстро установили их смерть».

Первой умерла герцогиня фон Гогенберг — еще в машине. Через несколько минут, в резиденции Потиорека, и Франц Фердинанд. Военный хирург Эдвард Байер уже ничего не мог сделать — пуля Принципа пробила шейную артерию. «Мучения его высочества закончились», — сказал он.

Когда осматривали тела эрцгерцога и его жены, то обнаружили, что они оба носили по нескольку золотых и платиновых амулетов, которые должны были защищать от болезней, несчастий и прочих бедствий.

В это время из зала приемов резиденции начали доноситься приглушенные голоса, звуки передвигаемой мебели и звон посуды. Потиорек запланировал по случаю приезда эрцгерцога торжественный обед, который должен был сопровождаться музыкой. Среди прочих произведений музыканты собирались исполнить и вальс «Нет жизни без любви». Теперь музыканты потихоньку расходились, а уставленные фарфором, серебром и хрусталем столы разбирались.

День 28 июня 1914 года закончился почти по «сценарию» поэта Державина, написанному им за 135 лет до всех этих событий:

Где стол был яств, там гроб стоит; Где пиршеств раздавались лики, Надгробные там воют клики, И бледна смерть на всех глядит. «Худой, невысокого роста и весь в крови»

Принципа взяли прямо на месте покушения. Хорошо известно, что на него сразу же бросились и полицейские, и агенты в штатском, и люди из свиты эрцгерцога, и обычная публика. Однако он сдался вовсе не добровольно. Были и такие, кто пытался его защитить. Имена некоторых известны.

Один из них — актер Михайло Пушара, активный участник «Молодой Боснии». Согласно показаниям агентов, когда Принцип поднял пистолет, один из них попытался схватить его за руку. Но в это время другой молодой человек (это и был Пушара) сильно ударил агента (по одним данным — ногой в колено, по другим — кулаком в живот), и тот потерял равновесие.

Агент Спахович в своих показаниях отмечал: «Я получил приказ не смотреть на автомобиль, а следить только за публикой. Я так и стоял, пока не услышал первый выстрел. Поворачиваю голову налево — не вижу ничего. Направо — раздается второй выстрел… Подскакиваю и хватаю стрелявшего за руку, а кто-то меня встречает ударом руки в живот. Я также получил револьвером по голове и от Принципа».

Тот же Пушара пытался помешать поручику из свиты эрцгерцога барону фон Морей, который бросился на Принципа с саблей. И, как потом свидетельствовал поручик, за стрелявшего вступился не только Пушара.

«Я ударил его дважды [саблей], но тут два человека в штатских костюмах оказались слева и справа от меня, — рассказывал Морей. — Один из них крикнул по-немецки: «Не трогай его!» — а потом продолжил что-то говорить по-сербски, чего я не понял, так как не знаю этого языка. Я продолжал наносить сильные удары и при этом говорил: «Кто меня тронет — убью!» Но мой шлем был помят, так как кто-то неоднократно ударил меня по голове. Я обратился к третьему человеку, находившемуся поблизости, о котором я думал, что он полицейский офицер, и крикнул: «Арестуй его!»… Тот, который крикнул: «Не трогай его!», — был, как мне кажется, арестован на месте… И другой штатский тоже был молодой человек».

Имя второго молодого человека тоже известно — Фердинанд Бер. Он был чем-то внешне похож на Принципа. Его арестовали на улице, арест засняли фотографы, и много лет эту фотографию подписывали (да и сейчас еще иногда подписывают) как «Арест Гаврилы Принципа». На самом деле Бер был немецкий чиновник, служивший в Сараеве. К заговору он не имел никакого отношения, но, увидев, что полицейские и офицеры бросились на Принципа, подумал, что того сейчас убьют на месте, и попытался спасти убийцу эрцгерцога от немедленной расправы, за что и получил несколько ударов саблей по спине. Хорошо еще, что били плашмя.

Михайло Пушара был арестован позже — на репетиции церковного хора, который разучивал песни о «косовских героях»[30].

Известно также, что человека, который сразу после выстрелов бросился к Принципу и выхватил у него из рук пистолет (так он по крайней мере утверждал), звали Анте Велич.

…Принцип, пока его били, пытался покончить жизнь самоубийством. Он принял яд, но его только стошнило — очевидно, препарат был невысокого качества. Один из свидетелей позже рассказывал, что видел, как Принцип поднял пистолет на уровень своей головы, но выстрелить не успел, так как он ударил его. На суде Принцип признал, что это правда — он действительно хотел застрелиться.

Досталось ему сильно — несмотря на попытки некоторых людей из публики защитить его, на него обрушился град ударов. Студент-теолог Пузич после выстрелов схватил террориста за шиворот. Принцип направил на него револьвер, но кто-то еще схватил его за руку. Потом его начали бить саблями набежавшие офицеры и полицейские. Вероятно, били они его всё же плашмя или не вынимая сабель из ножен. Пузич же считал, что сабли у них были не заточены, — один из ударов пришелся по его руке, но, кроме синяков, никаких следов не оставил.

Другие наносили удары кулаками, зонтиками, тростями и даже шляпами. Пузич в это время заметил лежавшую в нескольких шагах от тротуара бомбу. Он подозвал одного из офицеров. Теперь уже и все остальные обратили на нее внимание. «Неслыханная паника овладела мной и всеми, стоявшими вблизи… — рассказывал Пузич. — Наконец полиция набралась храбрости и начала разгонять народ… Какая-то барышня упала на землю, и толпа растоптала ее ногами».

Около четверти двенадцатого Принципа привели в полицейский участок, где первый допрос с него снял следователь окружного суда Сараева Лео Пфеффер. Вообще-то тот сначала собирался заняться делом Чабриновича, которого доставили в полицию ранее. Но пока велись приготовления к допросу, пришло известие об убийстве эрцгерцога, а вскоре привели и самого Принципа.

В воспоминаниях, изданных 20 лет спустя, Пфеффер рассказывал о первом впечатлении, произведенном на него Принципом: «Худой, невысокого роста и весь в крови». За ним и сопровождавшими его в участок полицейскими еще бежали люди, которые норовили ударить или ткнуть его тростью или палкой. В полиции ему сначала перевязали раны, затем Пфеффер начал первый допрос.

Принцип говорил с трудом, и следователь сначала думал, что причина тому избиение, которому он подвергся после покушения. Но потом Пфеффер, по его словам, понял, что дело в другом. Вся комплекция Принципа говорила о слабости. «Трудно было представить, как он, такой мелкий, тихий и скромный, мог решиться на такое покушение», — недоумевал Пфеффер. Однако больше всего судью поразили его глаза: «Эти светло-голубые, ясные глаза ни в коем случае не были дикими глазами преступника. Это были живые, пронзительные и спокойные глаза, в которых сквозила как врожденная интеллигентность… так и бешеная энергия».

На первом допросе Принцип заявил, что уже два года думал о том, чтобы совершить покушение на какого-нибудь из высокопоставленных сановников Австро-Венгрии. Он сказал, что около месяца назад получил «пистолет-браунинг от одного комитаджа, имя которого не знаю», чтобы выстрелить в престолонаследника, так как он «символизирует высшую власть, чье ужасное давление ощущаем мы, югославы». Принцип также утверждал, что никто его не подстрекал на «это дело».

В этот момент ни Принцип, ни Пфеффер еще не знали, что Франц Фердинанд и его жена умерли от ран. Когда об этом стало известно, судья предъявил Принципу официальное обвинение в убийстве. Тот ответил, что не раскаивается в содеянном, но признался: «Мне жаль, что я убил герцогиню фон Гогенберг, потому что у меня не было намерения ее убивать».

Чабринович на первом допросе заявил, что не признаёт себя виновным, а идею покушения тоже вынашивал в голове уже около двух лет. Он назвал себя выразителем «радикально-анархических идей», которые направлены на то, чтобы «уничтожить нынешнюю систему с помощью террора»: «…я ненавижу всех сторонников конституционной системы и не ту или иную личность как таковую, а как носителя власти, которая угнетает людей». Он добавил, что хотел убить эрцгерцога, потому что, как ему известно «из журналов», он «враг славян вообще, а сербов в особенности».

Чабринович пытался доказать, что о его намерении бросить бомбу никто не знал. С Принципом, по его словам, он был знаком, но при встречах они говорили о самых обычных вещах, а об анархизме или терроризме — никогда. «Не знаю, собирался ли Принцип сегодня что-нибудь предпринимать против эрцгерцога так же, как и я. Но если он это и сделал, то без моего согласия, а я из этого могу только заключить, что нас связывают общие идеи», — заявил он.

Другими словами, на первых допросах и Принцип, и Чабринович сказали далеко не всё, что знали. Вероятно, они еще надеялись, что их товарищам удастся спастись.

Сразу же после допросов их перевели в военную тюрьму, где заковали в кандалы.

Тем временем тела Франца Фердинанда и его супруги готовили к погребению. В замке Артштетген и сегодня можно увидеть свидетельства о смерти, выписанные в Сараеве в день их гибели. Производить вскрытие и извлекать из тел пули не стали, чтобы не повредить лицо, «сохранившее гордое и величественное выражение». Франца Фердинанда обрядили в парадный мундир, а Софию — в белое платье. Затем гробы были опечатаны.

В понедельник 29 июня «Сараевски лист» вышел в траурном оформлении, с портретом эрцгерцога на первой полосе и набранной крупным шрифтом «шапкой»: «Черные дни». В передовой статье говорилось:

«Были дни веселья, дни воодушевления. Как их не помнить? Престолонаследник эрцгерцог Франц Фердинанд прибыл в сердце Боснии и Герцеговины… чтобы со своей супругой пробыть несколько дней в стране, которая пришлась им по сердцу. Народ их принял радостно, потому что это их посещение было настоящей наградой, и когда они неожиданно появились в Сараеве, приветствовал их, восторженно глядя в глаза своего будущего правителя…

_{О покушении в Сараеве газеты всего мира сообщали на первых полосах}

Но в конце концов наступил последний день их пребывания в Сараеве — и в тот же миг чаша радости наполнилась до самого верха самой горькой печалью. И радость, и веселье вдруг были внезапно раздавлены под тяжестью ужасного, богомерзкого поступка, чьей жертвой стала драгоценная жизнь эрцгерцога престолонаследника Франца Фердинанда и герцогини Софьи Гогенберг…

В дни самой искренней радости и веселья наша родина пережила самое черное несчастье из всех бед, которые только могла пережить за несколько веков».

Вечером 29 июня похоронная процессия прошла по Сараеву. Гробы погрузили на поезд и отправили в Вену тем же путем, которым прибыл в Боснию Франц Фердинанд: на поезде до Метковича, потом на яхте до устья Неретвы, на линкоре «Вирибус Юнитис» до Триеста, а оттуда на специальном траурном поезде в Вену.

Третьего июля с погибшими простились в столице Австро-Венгрии. Церемония носила весьма скромный характер. Обсуждался вариант раздельного отпевания: эрцгерцога — в фамильной капелле Габсбургов во дворце, а герцогини — в обычной церкви; но император всё-таки настоял на совместном отпевании. При этом министр иностранных дел Леопольд фон Берхтольд не рекомендовал дипломатам присутствовать на похоронах — «во избежание повторного покушения». Не было на церемонии и близких родственников погибших — только их дети. На гроб с телом Франца Фердинанда, поднятый на возвышение, положили его ордена и знаки отличия, а на гроб его жены, стоявший прямо на полу, — только веер и черные перчатки, атрибуты придворной дамы, а не жены престолонаследника. Официальные лица безмолвно стояли по обе стороны от гроба Франца Фердинанда. Император ушел сразу же после короткой заупокойной мессы. На похоронах он не присутствовал.

Официальная пресса тоже постаралась подчеркнуть, хотя и косвенно, различие в статусе эрцгерцога и его жены. Это заметили и за границей. Русская газета «Раннее утро», например, писала:

«Тактичность» официальной газеты.

15 июня (по старому стилю. — Е. М.), поздно вечером, когда в Вене были получены телеграммы о сараевской кровавой трагедии, официальная «Wiener Zeitung» выпустила свое «экстренное издание». В «официальной части» этого издания крупным шрифтом сообщалось об ужасной гибели эрцгерцога-престолонаследника. А в «неофициальной» мелким шрифтом было добавлено, что «герцогиня фон Гогенберг также пала жертвою преступного покушения». Таким путем официальная газета сочла уместным напомнить своим читателям, что брак эрцгерцога с герцогиней был браком морганатическим…»

Еще одна интересная подробность: первый секретарь русского посольства в Белграде Василий Штрандман, тем летом отдыхавший и лечившийся на итальянском острове Лидо вблизи Венеции, вспоминал, как подошел в холле отеля к группе высокопоставленных австрийцев, чтобы выразить им соболезнования. Он также поинтересовался, кто из них поедет на похороны эрцгерцога и его жены, и получил ответ: «Никто». «Тут, — замечал Штрандман, — опять сказалось отрицательное отношение высшей австрийской аристократии к несчастной герцогине Гогенберг».

«При дворе в Вене и в общественных кругах Будапешта, — замечал в своих мемуарах граф Оттокар фон Чернин, — было больше довольных, чем огорченных; многие из сановников вздохнули с облегчением, так как опасались, что при Франце Фердинанде произойдет основательная чистка среди придворных».

Как уже говорилось, еще при жизни эрцгерцог избрал местом своего упокоения замок Артштетген — он не хотел и после смерти разлучаться с женой, которая не могла быть похоронена в императорской усыпальнице в Вене.

Четвертого июля останки Франца Фердинанда и Софии поместили в склеп Артштетгена. Между их саркофагами высекли надпись: «Соединенные браком, они объединились и в судьбе».

В Историческом архиве Сараева можно увидеть крайне интересную брошюру столетней давности, изданную в Вене на сербскохорватском языке. В брошюре — чертежи и макеты будущего католического храма в память о Франце Фердинанде и Софии, который должен был быть возведен в Сараеве по проекту архитектора Евгения Бори. Судя по всему, центральной частью внутреннего убранства довольно вместительного храма предполагалось сделать фигуры молящихся эрцгерцога и его супруги. Но осуществить эту идею не успели. А вот памятник им всё-таки поставили.

Сегодня на набережной реки Миляцки, буквально в нескольких десятках метров от места покушения, можно увидеть остатки какого-то каменного сооружения. В теплые дни на нем любят греться на солнце сараевские бродячие собаки. Туристы из разных стран, которые всё чаще приходят посмотреть на тот самый угол, у которого стрелял в эрцгерцога Гаврило Принцип, как правило, не обращают на эти камни особого внимания — а зря. Это остатки огромного монумента Францу Фердинанду и Софии, который установили в Сараеве и который простоял всего два года.

Памятник на берегу Миляцки открыли в 1917 году. Он представлял собой две колонны, у подножия которых был установлен огромный барельеф с изображением эрцгерцога и его жены. Сохранились фотографии этого памятника, на их основе потом большими тиражами выпускали открытки. Но сейчас от этого мемориального комплекса остались лишь фрагменты окружавших его каменных скамеек. Их-то сегодня и облюбовали сараевские собаки.

Монумент Францу Фердинанду и Софии разобрали в 1919 году — уже в новой стране. Тогда считалось, что в его истории поставлена точка. Но оказалось, что это было многоточие.

Пока проходили первые допросы Принципа и Чабриновича, а тела погибших эрцгерцога и его жены готовились везти в Вену, в Сараеве начались сербские погромы. Хорваты и мусульмане организовали демонстрацию, прошли по улицам, скандируя: «Долой сербов!» Кто-то бросил бомбу, ранив еще одного человека. Демонстранты разбили стекла в отеле «Европа», который принадлежал сербам, начали бить их в зданиях, где размещались сербские школы, общества и организации. Началось бегство сербов из города.

В этот день полиция то ли растерялась, то ли сознательно не захотела принимать меры для обеспечения безопасности сербского населения. Только во второй половине дня власти вызвали в город войска, участвовавшие в маневрах — тех самых, которые посещал Франц Фердинанд. Солдаты оцепили сербское консульство в Сараеве. Во время погромов из толпы раздавались также крики: «Долой русского консула!»

На следующий день погромы продолжились. Прибывший в Сараево из Вены для наблюдения за ситуацией второй секретарь русского посольства в Австро-Венгрии князь Гагарин докладывал: «С утра понедельника 29 июня были расставлены войска в центральной части города, но распорядительности полиции не замечалось. Как можно допустить погром невинных людей, где на 50 000 жителей имеется гарнизон в 5000 человек? Уличные беспорядки не соответствовали печальным обстоятельствам, когда в конаке (то есть во дворце — резиденции Потиорека. — Е. М.) стояли гробы убиенных накануне эрцгерцога и его супруги. Уважение к памяти погибших требовало тишины и спокойствия. Говорили, что власти не смогли препятствовать жителям выражать верноподданнические чувства. Военное положение еще не было введено и уследить за всем было трудно, толпа же действовала стремительно. Вот те довольно слабые аргументы, которые приводились в защиту растерянности или даже попустительства».

Погромы начали стихать лишь после того, как Потиорек выпустил приказ о введении в городе осадного положения. За разбой, поджог, смертельные побои, насилия и прочие преступления полагалась смертная казнь. Прокламации с этим приказом не только расклеивались на стенах и тумбах для объявлений — как в старые времена; специальные чиновники в сопровождении трубачей зачитывали их на площадях. Эти меры возымели действие.

Погромы прокатились и по другим городам империи. В Агдаме (Загребе) заседание хорватского Сабора началось с криков: «Долой сербов! Долой короля Петра и его агентов! Вон их всех!» В Вене толпа попыталась прорваться к сербскому посольству, но полиция не допустила этого. Демонстранты устроили у посольства настоящий «кошачий концерт» с криками, свистом, улюлюканьем, забрасывали полицию и здание посольства камнями, а затем сожгли сербский флаг. Пытались они прорваться и к российскому посольству, но были рассеяны полицией.

Наводя порядок в Сараеве, полиция одновременно начала масштабные «зачистки» среди сербского населения. За двое суток было задержано около двухсот сербов — общественных деятелей, священников, торговцев и студентов. Всех их поместили в военную тюрьму. Туда же привозили и арестованных на окраинах города крестьян.

Надо сказать, что очень многие сербы осудили убийство эрцгерцога, а во время службы в сербском православном соборе протоиерей даже назвал террористов «антихристами». После начала войны некоторые из арестованных во время «зачисток» сербов просили освободить их и послать на фронт, чтобы «отомстить за подлое убийство и доказать свою верность монархии».

В конце июня и начале июля 1914 года аресты «подозрительных сербов» шли по всей стране. В это время в руки полиции попало и большинство заговорщиков.

«Чтобы спасти невинных…»

На первых допросах ни Принцип, ни Чабринович не сдали никого из своих товарищей, брали всё на себя. Но власти сразу же заподозрили, что они действовали не в одиночку. Один из свидетелей, например, рассказывал, что слышал, как уже после покушения двое хорошо одетых мужчин говорили между собой по-сербски: «Значит, уже всё произошло. Нам здесь больше делать нечего». Нашли также еще одну бомбу, спрятанную в кустах рядом с дорогой, по которой должен был проезжать Франц Фердинанд.

Большинство участников покушения сразу же после него уехали из Сараева. Но спастись из них удалось только Мехмедбашичу, который, пожалуй, единственный из всех приложил для этого некоторые усилия. Возможно, ему помогло то обстоятельство, что уезжал он из столицы Боснии и Герцеговины с феской на голове, означавшей его принадлежность к боснийским мусульманам, и «правильными» документами. Поскольку в то время хватали прежде всего сербов, ему удалось добраться до границы с Черногорией. Перейдя границу, он попросил убежища, рассказав о своем участии в покушении.

Всех остальных — и тех, кто непосредственно участвовал в покушении, и тех, кто помогал заговорщикам добраться из Сербии в Сараево и доставить оружие и бомбы, — переловили буквально за полторы недели. Они не делали особых попыток скрыться. Не совсем понятно, на что они рассчитывали.

Уже во второй половине дня 28 июня арестовали Илича как весьма подозрительную личность (как мы помним, Принцип зарегистрировался в полиции по его адресу).

Грабеж рассказывал, что первая мысль, которая пришла ему в голову сразу после покушения, — бежать. Он постарался уйти подальше от места теракта. Грабеж зашел в общественную уборную, там выбросил бомбу, а пистолет спрятал под крышу. Потом еще сходил на место, где Чабринович бросил бомбу, и в тот же день уехал к отцу в городок Пале. «Никто не мог подозревать, что я был в рядах заговорщиков», — считал он.

Из Пале он решил уехать еще дальше — в Вишеград, но был задержан как подозрительный человек без документов. После покушения жандармы хватали всех, у кого не было специальных пропусков для проезда по железной дороге. Его доставили обратно в Сараево.

Оказалось, что его документы нашли — он потерял их в той самой уборной, где спрятал пистолет и выбросил бомбу. В полиции и раньше знали, что Грабеж учился в Сербии, а при задержании он по глупости назвался своим настоящим именем. Далее ему устроили очную ставку с Принципом. Как рассказывал сам Грабеж, «тут я, не знаю почему, взял да и признался, что тоже участвовал в покушении. Несомненно, я проявил слабость, надеясь помочь себе».

Таким образом, к 1 июля в руках властей оказались уже четверо участников покушения: Принцип, Чабринович, Грабеж и Илич — центральные фигуры убийства эрцгерцога. Первых двоих задержали на месте теракта, вину Илича и Грабежа нужно было еще доказать.

Но тут вдруг арестованные заговорили и начали называть имена других участников.

Второго июля в 11 часов утра Принцип заявил, что хотел бы «рассказать обо всём точно и назвать виновных», потому что сейчас «страдают невинные люди». «Мы, виновные, — утверждал Принцип, — так или иначе были готовы к тому, чтобы идти на смерть. Но прежде чем дать показания, я просил бы о встрече с Данилой Иличем и Трифко Грабежем, чтобы сказать им пару слов. После этого я всё расскажу. А в противном случае не скажу ничего, даже если меня убьют».

В два часа пополудни к Принципу привели Грабежа. Тот думал, что его арестовали только за то, что он был в Сербии. Он категорически отрицал свою связь с сараевским убийством и был уверен, что и его арестованные товарищи ведут себя так же. Как записано в протоколе очной ставки, Принцип сказал ему: «Расскажи о том, как мы получили бомбы, как мы пробирались [из Сербии в Боснию] и кто нам помогал, чтобы не навредить тем, кто невиновен».

Потом привели Илича, и Принцип почти то же самое сказал и ему: «Следствие уже многое узнало, и чтобы спасти невинных, нужно, чтобы ты рассказал, кому ты раздавал оружие и где сейчас это оружие находится».

И Грабеж, и Илич согласились рассказать всё.

Почему же они всё-таки вдруг решили заговорить? Наверное, обо всех их мотивах, сомнениях и переживаниях мы уже никогда не узнаем.

Есть версия, что их вынудили сделать это пытками или их угрозой. Принципа и Чабриновича действительно сильно избили при задержании, но потом ни тот ни другой не говорили, что их физически мучили в ходе следствия. А вот Грабеж и Илич об этом упоминали. Грабеж рассказывал, что полицейский следователь Виктор Ивасюк засовывал его головой в воду и держал там, а также мучил другими способами.

Есть еще и такой рассказ: Ивасюк якобы приносил на допросы череп Богдана Жераича, который хранился тогда в Музее криминалистики, на глазах у арестованных наливал в него чернила и говорил: «Вот, из ваших голов я сделаю такие же чернильницы».

О второй причине говорил сам Принцип: он не хотел, чтобы «пострадали невинные». «Чистки» среди сербов действительно приняли масштабный характер, и не исключено, что следователи попросту шантажировали задержанных «заложниками». Тот же самый следователь Ивасюк якобы угрожал Иличу расстрелять 200 человек, если тот не назовет имена заговорщиков.

Уже в конце следствия Илич на очной ставке с Иво Краньчевичем — одним из своих сараевских знакомых, который знал о подготовке покушения, — сообщил, что в полицейском участке его «мучили», но он бы ничего не сказал, если бы не «мучения тех арестованных, которые никого не могли выдать, поскольку ничего не знали. Слушая всю ночь жалобы и стоны невинных людей, он решил во всем признаться». «Он был уверен, что его повесят, и не боялся смерти, — вспоминал Краньчевич, — он мне объяснил, что умирать на виселице не больно и не долго. Он сказал, что хотел бы умереть, как боец в сражении, но конечный результат всё равно один и тот же: прекращается жизнь, а смерть приходит с австрийской стороны».

Наконец, было и еще одно важное обстоятельство.

У русских революционеров (например, у эсеров) существовал своеобразный «моральный кодекс поведения» при совершении теракта, в момент ареста и на суде: террорист не скрывается с места покушения, дает себя арестовать, берет вину на себя, ни в коем случае не называет имен товарищей, но рассказывает о своих убеждениях и превращает суд в трибуну для обличения власти.

Участники «Молодой Боснии» во многом брали с них пример, но договориться о едином образе поведения в случае ареста не успели. Или не задумывались об этом? Ведь они хотели покончить жизнь самоубийством сразу после того, как убьют эрцгерцога, но вышло совсем по-другому. Хотя нет, вроде бы обсуждали. Владимир Дедиер приводит свидетельство студента-теолога Мирко Максимовича, что Илич как раз выступал за признание и публичный рассказ о мотивах заговорщиков.

Не в пользу Принципа, Илича и их друзей сыграло и еще одно обстоятельство: у них не было возможности договориться о том, кого именно называть. Только ту «семерку», которая непосредственно участвовала в покушении? Или более широкий круг помощников и тех, кто симпатизировал этому плану? В итоге были названы и проводники, переводившие Принципа, Чабриновича и Грабежа через границу и далее по Боснии, и все остальные, кто помогал заговорщикам переправить оружие в Сараево.

3—4 июля были арестованы Васо Чубрилович и Цветко Попович. Последний писал в мемуарах, что еще успел поучаствовать в проводах тел погибших эрцгерцога и его жены. Потом он уехал к родителям в пограничный с Сербией городок Земун (сейчас это район Белграда) и там получил повестку явиться в полицейский участок. Удивительно, но Попович спокойно пошел в полицию — он был уверен, что его причастность к покушению не установлена. Полицейский чиновник, прочитав приказ о его задержании, недоуменно сказал, что, наверное, речь идет о каком-то другом Поповиче, на что сам Цветко возразил: нет, в приказе говорится именно о нем, и он не отрицает свою связь с тем, что произошло в Сараеве. Потрясенный чиновник некоторое время молчал.

Были арестованы также Мишко Йованович, Велько Чубрилович, отец и сыновья Керовичи. Все они тоже не думали скрываться, но, похоже, даже не удивились, когда за ними пришли жандармы. Наиболее стойким из них оказался Чубрилович-старший. Он долго отказывался называть имена крестьян, которые «работали» с ним в пограничной с Сербией зоне. Якова Миловича, который вел заговорщиков от границы до села Прибой, где передал их Чубриловичу, взяли только 11 августа.

Помимо сообщников Илич и Чабринович назвали имена Воислава Танкосича и Милана Цигановича — тех, кто помогал им в Сербии. Рассказали они и о том, как с помощью офицеров сербской пограничной стражи и таможни перешли границу Боснии. Наконец, выяснилось, что бомбы, найденные у заговорщиков, имели клеймо сербского государственного арсенала в городе Крагуевац — там находился крупный завод по производству оружия и боеприпасов.

Уже примерно через три недели после убийства эрцгерцога у следователей сформировалась более или менее отчетливая картина подготовки покушения: группа молодых боснийцев (в основном сербов) прибыла в Сараево из Сербии, получив бомбы и пистолеты в Белграде и тайно перейдя границу империи. При этом в получении оружия им содействовали сербский офицер (Танкосич) и сербский чиновник (Циганович), а в переходе границы — офицеры пограничной стражи и таможни.

Позже не раз будут писать, что следователи и суд неоднократно получали приказы из Вены сделать всё, чтобы заговорщики признались, что выполняли роль сербских агентов и действовали по приказу Белграда. Вполне вероятно, что подобные указания действительно имели место, — когда начался суд, уже вовсю шла война, при этом для Австро-Венгрии она складывалась неудачно — сербы громили ее армию. Так что политически обосновать ее начало было крайне важно для Вены.

Но, объективно говоря, и без давления со стороны венских властей сербское участие в подготовке покушения вырисовывалось весьма недвусмысленно. Оставалось только определить, насколько в нем замешаны официальные власти и является ли оно поводом к резкому осложнению отношений с Сербией или даже к объявлению ей войны.

Принцип и «невинная нота»

Двадцать восьмого июня 1914 года отдыхавший на острове Лидо вблизи Венеции первый секретарь русского посольства в Белграде Василий Штрандман сидел с семьей на террасе отеля и любовался видом на море. Дочь дипломата лакомилась сладкими пирожками.

Вскоре к столу подошел журналист и юрист Александр Пиленко и полушутливо сказал, что сообщит важную новость, если получит пирожок. Штрандман со смехом ответил, что готов отдать ему хоть все пирожки без всяких важных новостей. Тогда Пиленко уже серьезно сообщил ему о случившемся в Сараеве.

Узнав о подробностях покушения и о том, что в нем замешаны сербы, Штрандман решил прервать отпуск и срочно вернуться в Белград, потому что предчувствовал, что события чреваты серьезными последствиями. Во время пути через Австро-Венгрию он не заметил особых проявлений траура или особых волнений. В последующие дни Вена хранила молчание, которое дипломаты в Белграде назвали «зловещим». Тем не менее многие были уверены, что всё обойдется.

Если судить по донесению русского посланника в Белграде Николая Гартвига в Санкт-Петербург, «решительно во всех слоях общества наблюдалось чувство самого искреннего возмущения». После получения известий о покушении в Белграде были прекращены «все церемонии, не только по распоряжению властей, но и по почину самих обывателей; театры были закрыты и народные увеселения были отменены». Король и королевич Александр направили Францу Иосифу телеграммы с выражением соболезнования. Такие же телеграммы были направлены в МИД Австро-Венгрии и рейхсрат (парламент). «Вся Сербия строго осудила преступные деяния обоих безумцев», — сообщал Гартвиг.

Отношение сербских газет к участникам покушения было сдержанным. Ведущая сербская газета «Политика» 29 (16) июня поместила на первой полосе под заголовком «Смерть Франца Фердинанда» подробное изложение событий, произошедших в день покушения, назвав убийство эрцгерцога «кровавым актом».

Уже в этом номере «Политики» да и в других сербских газетах за то же число сообщались данные о заговорщиках — «типографе Чабриновиче» и «гимназисте Принципе». Что касается последнего, то его биография изложена в газете так: «Заговорщику Гавриле Принципу 19 лет. Он родился в Грахове… Ранее учился в университете в Белграде. На допросе в полиции он заявил, что уже давно по национальным причинам хотел убить какую-нибудь высокопоставленную персону… Принцип отрицает, что у него имеются соучастники».

Назавтра «Политика» сообщила новые детали об аресте Принципа: «После покушения подскочили офицеры и жандармы и сильно его избили. Он был весь в крови. Особенно пострадали его руки и голова. Когда его привели в полицию, то первым делом вынуждены были дать ему умыться, а потом перевязать его».

В последующие дни интерес сербских газет к личностям тех, кто готовил покушение в Сараеве, не то чтобы снизился, но отошел на второй план. Сербская пресса всё больше втягивалась в пропагандистскую войну с прессой австрийской, которая буквально сразу же обвинила Белград, что он имеет отношение к убийству эрцгерцога.

Первого июля (18 июня) «Политика» возмущенно отмечала: «…не прошло и полдня после выстрела из револьвера Принципа и испуганные следователи еще не успели провести первые допросы, а австрийская печать уже известила мир о «бомбах из Сербии». Сербия виновата в том, что произошло, а без Белграда ничего бы этого не случилось! Эту фразу в Вене повторяют в любой неудобной для себя ситуации, и это — ответ на те страшные вещи, которые творятся во всей Австро-Венгерской монархии».

Далее газета перечисляла те волнения, которые происходили в империи, и риторически спрашивала: «Неужели и в этом виновата Сербия?» «Откуда родом Принцип и Чабринович?!» — восклицала она, намекая, что мотивы покушения у них возникли во время жизни в Австро-Венгрии.

«Когда в Белград пришла весть о покушении, Сербия честно и искренне сказала свое слово, — отмечала «Политика». — Всё наше общество выразило сожаление в связи с этим убийством и согласилось с тем, что путь, которым пошли заговорщики, не есть правильный и единственный путь, который может помочь своему народу. Но когда и после этого на всю Сербию обрушиваются с клеветой и когда ее пытаются посадить на скамью подсудимых, в этом случае право и обязанность Сербии состоит в том, чтобы указать, где находится зло».

Только 19 (6) июля на первой странице «Политики» была опубликована фотография Принципа с подписью, что это и есть тот самый человек, который совершил покушение в Сараеве.

Другими словами, никакой «героизации» заговорщиков в это время не наблюдалось. Это уже потом Принцип, Чабринович, Грабеж и другие участники заговора стали именоваться «видовданскими героями», а Принцип был признан первым из них. Но в июле 1914 года до этого было еще далеко.

Более того, вступив в пропагандистские битвы с австрийской прессой, сербские газеты весьма охотно смаковали версию, что Франц Фердинанд стал жертвой заговора некоторых членов императорской семьи, так как якобы замышлял изменение порядка престолонаследия в пользу своих детей. Об этом писали и «Политика», и «Трибуна», и «Балкан».

Но главное, что орудием тех сил, которые якобы «убрали» эрцгерцога, в контексте этой версии называли и некоторых будущих «видовданских героев», прежде всего Неделько Чабриновича.

В номере «Балкана» от 4 июля (21 июня) появились утверждения, что Чабринович, когда жил в Белграде, находился под «покровительством австрийских властей». Газета явно намекала, что он, возможно, был даже агентом австрийской полиции.

«Сербское правительство предприняло меры к выяснению личностей главных преступников — Принципа и Чабриновича, — вспоминал Василий Штрандман. — Было установлено, что они оба в 1914 году проживали в Белграде, что Принцип заканчивал свое образование и был настолько беден, что заложил свое пальто, чтобы выехать в Боснию, о чем имелась квитанция. Чабринович, служивший в государственной типографии, обратил на себя внимание властей, которые распорядились о его высылке за политическую неблагонадежность. Однако по его, Чабриновича, просьбе австро-венгерское консульство в Белграде обратилось к полиции с заявлением о том, что названное лицо является австро-венгерским подданным, не вызывающим сомнения, и вследствие сего настаивало на предоставлении ему права дальнейшего пребывания в Белграде».

Австрийская печать оперативно опровергла эти утверждения. По ее данным, австрийское консульство всего лишь сообщило, что Чабринович ни в чем предосудительном не замешан. Однако слухи о Чабриновиче — «австрийском агенте» всё равно продолжали ходить. 19 июля сербский «Мали журнал» сообщил, например, что Гаврило Принцип стал жертвой некоего «провокатора». «Принцип был побужден совершить преступление австро-венгерским агентом», — утверждало издание.

Сторонники версии, по которой сербские официальные круги имели отношение к покушению, полагают, что легенда о «провокаторе Чабриновиче» была запущена властями Сербии специально, чтобы отвести от себя подозрения в причастности к убийству. Полностью исключать такой вариант тоже нельзя. В газетах и журналах того времени циркулировали самые разные слухи о мотивах заговорщиков.

Одна из белградских газет поместила письмо, автор которого доказывал, что Принцип — сын эрцгерцогини Стефании, вдовы первого престолонаследника эрцгерцога Рудольфа, погибшего, как известно, при загадочных обстоятельствах.

Десятого июля (27 июня) Белград был потрясен известием о неожиданной смерти русского посланника Николая Гартвига. Он умер во время беседы с австрийским дипломатом бароном Гизлем в здании посольства Австро-Венгрии. Тут же распространились слухи, что австрийцы отравили русского посланника. Однако после вскрытия его тела не было обнаружено никаких признаков яда — Гартвиг скончался от остановки сердца.

Сербское правительство в знак особого уважения к его работе ходатайствовало о погребении Гартвига в Белграде. Российское правительство и семья посланника согласились, и 14 июля состоялись похороны, причем на траурную церемонию пришли десятки тысяч людей, от королевича-регента Александра[31], королевичей Георгия и Павла до обычных горожан, богомольцев и нищих.

Несмотря на некоторые тревожные симптомы (например, передвижение австро-венгерских войск), к двадцатым числам июля стало казаться, что последствия сараевского убийства не будут такими уж ужасными для Европы и мира. Многие европейские политики ушли в отпуска.

22 (9) июля первый секретарь российского посольства в Белграде Штрандман, фактически исполнявший теперь обязанности руководителя дипломатической миссии, встретился с австрийским посланником Артуром Гизлем фон Гизлингером и в ходе беседы заметил: тон австро-венгерской печати в последнее время дает все основания полагать, что идет подготовка общественного мнения к войне. Барон Гизль успокоил его: не надо обращать внимание на то, что пишут газеты. Впрочем, добавил он, сербскому правительству будет вскоре вручена «невинная», как он выразился, нота, и на этом всё закончится. Штрандман поинтересовался содержанием этой ноты. «Ничего страшного», — заверил его австриец. Когда они уже прощались, русский дипломат сказал: «Вы, конечно, можете знать, где война начнется, но никто не может сказать, где она кончится». — «В настоящую минуту нет и речи о войне», — ответил Гизль.

Однако на следующий день Штрандмана попросил срочно приехать министр финансов сербского правительства Лазо Пачу. (В Белграде тогда не было премьер-министра Николы Пашича — он совершал предвыборную поездку — и некоторых других министров, поэтому Пачу оставался «на хозяйстве». Не было в столице и начальника штаба сербской армии воеводы Радомира Путника — он находился в отпуске в Ницце.) Он сказал, что австрийский посланник передал правительству Сербии ноту — точнее говоря, ультиматум, выполнить который потребовал за 48 часов; в противном случае австрийскому посольству предписано покинуть Белград.

Читая текст ноты, Штрандман, по его словам, «не верил своим глазам и некоторые места перечитывал снова», а по прочтении сказал сербскому министру, что документ произвел на него самое удручающее впечатление и что война кажется ему неизбежной.

Пачу заявил, что сербское правительство не сможет согласиться на выдвинутые требования. Российский дипломат, в свою очередь, посоветовал сербам «идти до самых крайних пределов уступчивости». Сербский министр с ним согласился.

В тот же день Штрандман, первый иностранец, который ознакомился с австрийским ультиматумом, отправил его текст в Санкт-Петербург. О чем же шла речь в этой «невинной ноте»? Приводим почти полный ее текст:

«31 марта 1909 г. Сербский Посланник в Вене сделал по приказанию своего Правительства Императорскому и Королевскому Правительству следующее заявление:

Сербия признаёт, что права ее не были затронуты совершившимся фактом, созданным в Боснии и Герцеговине, и что, следовательно, она будет сообразоваться с теми решениями, которые будут приняты державами по отношению к статье 25 Берлинского трактата.

Подчиняясь советам великих держав, Сербия обязуется впредь отказаться от того положения протеста и оппозиции по вопросу об аннексии, которую она занимала с прошлой осени, и обязуется, кроме того, изменить курс своей настоящей политики по отношению к Австро-Венгрии, чтобы впредь поддерживать с названной державой добрососедские отношения.

Между тем история последних лет и, в частности, прискорбное событие 28 июня доказали существование в Сербии революционного движения, имеющего целью отторгнуть от Австро-Венгерской монархии некоторые части ее территории.

Движение это, зародившееся на глазах у сербского правительства, в конце концов дошло до того, что стало проявляться за пределами территории Королевства в актах терроризма, в серии покушений и в убийствах. Королевское сербское правительство не только не выполнило формальных обязательств, заключающихся в декларации 31 марта 1909 г., но даже не приняло никаких мер, чтобы подавить это движение.

Оно допускало преступную деятельность различных обществ и организаций, направленную против Монархии, распущенный тон в печати, прославление виновников покушения, участие офицеров и чиновников в революционных выступлениях, вредную пропаганду в учебных заведениях, наконец, оно допускает все манифестации, которые могли возбудить в сербском населении ненависть к монархии и презрение к ее установлениям.

Эта преступная терпимость королевского сербского правительства не прекратилась даже в момент, когда события прошлого 28 июня показали всему миру ее прискорбные последствия. Из показаний и признаний виновников преступного покушения 28 июня явствует, что сараевское убийство было подготовлено в Белграде, что оружие и взрывчатые вещества, которыми были снабжены убийцы, были доставлены им сербскими офицерами и чиновниками, входящими в состав «Народной обороны», и что, наконец, переезд преступников с оружием в Боснию был организован и осуществлен начальствующими лицами сербской пограничной службы.

Указанные результаты расследования не позволяют императорскому и королевскому правительству сохранять далее выжидательное и терпеливое положение, которое оно занимало в течение ряда лет по отношению к действиям, намечавшимся в Белграде и пропагандировавшимся оттуда в пределах территории Монархии.

Эти результаты, напротив, возлагают на него обязанность положить конец пропаганде, являющейся постоянной угрозой для спокойствия Монархии. Для достижения этой цели императорское и королевское правительство находится вынужденным просить сербское правительство официально заявить, что оно осуждает пропаганду, направленную против Австро-Венгерской монархии, то есть всю совокупность тенденций, имеющих конечной целью отторжение от Монархии входящих в ее состав территорий, и что оно обязуется принять все меры для подавлений этой преступной и террористической пропаганды.

Дабы придать особо торжественный характер этому обязательству, королевское сербское правительство опубликует на первой странице официального органа от 26/13 июля нижеследующее заявление:

«Королевское сербское правительство осуждает пропаганду, направленную против Австро-Венгрии, то есть совокупность тенденций, имеющих конечной целью отторжение от Австро-Венгерской монархии частей ее территории, и искренно сожалеет о прискорбных последствиях этих преступных действий.

Королевское правительство сожалеет, что сербские офицеры и чиновники участвовали в вышеупомянутой пропаганде и скомпрометировали таким образом те добрососедские отношения, поддерживать которые королевское правительство торжественно обязалось в своей декларации от 31 марта 1909 года.

Королевское правительство, порицая и отвергая всякую мысль или попытку вмешаться в судьбы населения какой-либо части Австро-Венгрии, считает своим долгом формально предупредить офицеров, чиновников и всё население Королевства, что отныне оно будет принимать самые суровые меры против лиц, виновных в подобных действиях, которые правительство всеми силами будет предупреждать и подавлять».

Это заявление будет немедленно объявлено войскам приказом Его Величества Короля по армии и будет опубликовано в официальном военном органе.

Королевское правительство, кроме того, обязуется:

1) Не допускать никакие публикации, возбуждающие ненависть и презрение к Монархии и проникнутые общей тенденцией, направленной против ее территориальной неприкосновенности.

2) Немедленно закрыть общество, называемое «Народная оборона», конфисковать все средства пропаганды этого общества и принять те же меры против других обществ и учреждений в Сербии, занимающихся пропагандой против Австро-Венгерской монархии. Королевское правительство примет необходимые меры, чтобы воспрепятствовать образованию вновь таких обществ.

3) Незамедлительно исключить из действующих в Сербии программ учебных заведений, как в отношении личного состава учащихся, так и в отношении способов обучения, всё то, что служит или могло бы служить к распространению пропаганды против Австро-Венгрии.

4) Удалить с военной и административной службы вообще всех офицеров и должностных лиц, виновных в пропаганде против Австро-Венгрии, причем императорское и королевское правительство оставляет за собой право сообщить сербскому правительству фамилии и факты.

5) Согласиться на сотрудничество в Сербии органов императорского и королевского правительства в деле подавления вредоносных движений, например против территориальной целостности Монархии.

6) Произвести судебное расследование против участников заговора 28 июня, находящихся на сербской территории, причем лица, командированные императорским и королевским правительством, примут участие в розысках, вызываемых этим расследованием.

7) Срочно арестовать майора Вою Танкосича и некоего Милана Цигановича, чиновника Сербского государства, скопрометированного результатами сараевского расследования.

8) Принять действительные меры к воспрепятствованию оказания содействия сербскими властями в незаконной торговле оружием и взрывчатыми веществами через границу и уволить и подвергнуть суровому наказанию чинов пограничной службы в Шабаце и Лознице, виновных в том, что оказали содействие руководителям сараевского покушения, облегчив им переезд через границу.

9) Дать императорскому и королевскому правительству объяснение по поводу неоправданных заявлений высших сербских чинов как в Сербии, так и за границей, которые, несмотря на занимаемое ими официальное положение, позволили себе после покушения 28 июня высказываться в интервью неприязненным образом против Австро-Венгрии, и, наконец,

10) Немедленно уведомить императорское и королевское правительство об исполнении мер, указанных в вышеизложенных пунктах.

Императорское и королевское правительство ожидает ответ королевского правительства не позже чем в субботу 25-го сего месяца в 6 часов».

К ноте был приложен меморандум о ходе расследования по делу Принципа и других участников покушения на эрцгерцога. Он гласил:

«Уголовное следствие, начатое Сараевским судом против Гаврилы Принципа и единомышленников по обвинению в убийстве и соучастии в убийстве, пришло до настоящего момента к следующим выводам:

1) Заговор, ставивший своей целью убийство эрцгерцога Франца Фердинанда во время пребывания его в Сараеве, был составлен в Белграде Гаврилой Принципом, Неделько Чабриновичем, неким Миланом Цигановичем и Трифко Грабежем, при содействии майора Танкосича.

2) Шесть бомб и четыре пистолета системы «Браунинг» со снаряжением, пользуясь которыми злоумышленники совершили покушение, были получены Принципом, Чабриновичем и Грабежем в Белграде от некоего Милана Цигановича и майора Вой Танкосича.

3) Бомбы представляют собой ручные гранаты из запасов арсенала сербской армии в Крагуеваце.

4) Чтобы обеспечить успех покушения, Циганович обучил Принципа, Чабриновича и Грабежа приемам обращения с гранатами и дал Принципу и Грабежу несколько уроков стрельбы из пистолетов системы «Браунинг» в лесу около полигона в Топчидере, в Белграде.

5) Чтобы обеспечить Принципу, Чабриновичу и Грабежу возможность перейти границу в Боснию и Герцеговину и перенести туда тайно их контрабандный груз оружия, Цигановичем была организована особая система секретной перевозки. Перевоз преступников с оружием был осуществлен при содействии начальников пограничных участков (пограничных капитанов) в Шабаце (Раде Попович) и Лознице и при сотрудничестве таможенного чиновника в Лознице Радивоя Грбича, при содействии ряда частных лиц, которые переправили в Боснию и Герцеговину как самих злоумышленников, так и их оружие».

Объективности ради следует сказать, что в ультиматуме австрийцы довольно точно изложили факты, основанные на показаниях заговорщиков, но обвинили сербское правительство как минимум в потворствовании и сочувствии Принципу и его товарищам. «Для меня не было сомнения в том, что Австро-Венгрия решила воспользоваться представлявшимся предлогом и взвалить на сербское правительство ответственность за сараевское убийство, основываясь на том, что преступники были сербами, — писал в мемуарах Василий Штрандман. — Это — по их расчету — открывало дорогу к сведению счетов с Сербией, стоявшей преградой германизму на путях на юг».

«Господи, великий милостивый русский царь»

«Мы задали Сербии невыполнимую задачу», — заявил министр иностранных дел Австро-Венгрии фон Берхтольд после вручения ноты. Он был прав: у сербского правительства не было выхода. Принять ультиматум — значит согласиться с тем, что суверенитет государства ничего не стоит. Отклонить его — вступить с Австрией в войну. Да и времени у Белграда было в обрез.

Ночью в русское посольство пришел королевич Александр. По совету Штрандмана он обратился за помощью к Николаю II, а также попросил совета у своего дяди, итальянского короля Виктора Эммануила III. Из Петербурга пришел ответ: необходимо пойти на максимальные уступки, а если всё-таки Сербия подвергнется нападению, не противодействовать вторжению австрийских войск и заявить, что «Сербия уступает силе и вручает свою судьбу решению великих держав».

Одновременно в русских газетах 25 (12) июля было крупным шрифтом напечатано официальное сообщение: «Правительство весьма озабочено наступившими событиями и посылкой Австро-Венгрией ультиматума Сербии. Правительство зорко следит за развитием сербско-австрийского столкновения, к которому Россия не может оставаться равнодушной».

Ответ австрийцам сочинял почти весь сербский кабинет министров. К этому времени королевич Александр уже подписал приказ о всеобщей мобилизации, а Белград начали готовить к эвакуации. В Сербии были почти уверены в том, что война неминуема, и всё же постарались уступить австрийцам как можно больше. Правительство, чтобы выиграть время, распустило слухи, что конфликт близок к мирному разрешению. Услышав об этом, австрийский посол Гизль, который уже начал паковать чемоданы, буквально впал в ступор. «Это же невозможно! — повторял он. — Я не могу в это поверить! Это неслыханно!»

Сербы торопились: если бы они не успели к сроку, это означало бы, что они отклонили ультиматум, и влекло бы за собой почти стопроцентную вероятность объявления Веной войны. Ответ перепечатывали на машинке (единственной в сербском МИДе), но она, как назло, сломалась в самый разгар работы. Окончание пришлось дописывать от руки. Примерно в 17.50 наконец-то готовый документ доставили премьер-министру Николе Пашичу. Он сел в экипаж и отправился в австрийское посольство, благо оно было рядом.

Что же содержалось в сербском ответе? Белград согласился выполнить почти все требования ультиматума, причем сделал это в весьма достойных выражениях. Оговорки касались лишь пятого и шестого пунктов.

По пятому пункту сербское правительство заявило, что не очень понимает смысл и цель требования допустить сотрудничество с австро-венгерскими органами в «деле подавления вредоносных движений», направленных «против территориальной целостности Монархии». Однако Белград соглашался допустить такое сотрудничество, поскольку оно не противоречит «принципам международного права, уголовного права и добрососедским отношениям».

Что же касается шестого пункта, то сербы заявили, что прежде всего считают своим долгом провести самостоятельное расследование против лиц, замешанных в заговоре. Но белградское правительство, говорилось в ответе на ультиматум, «не может принять предложение» об участии в нем австро-венгерских агентов или властей, поскольку это было бы «нарушением конституции и кодекса уголовного судопроизводства». Однако сербы были готовы в конкретных случаях предоставлять информацию о расследовании австро-венгерской стороне.

Фамилии Принципа и других непосредственных участников сараевского убийства в ответе на ультиматум не упоминались. Что же касается Воислава Танкосича и Милана Цигановича, о которых шла речь в австрийской ноте, то сербы заявили: «Королевское правительство распорядилось в самый день вручения ему ноты принять меры для ареста майора Воислава Танкосича»; что же касается Милана Цигановича, подданного Австро-Венгерской монархии, служившего 28 июня в качестве кандидата на должность в Управлении железных дорог, то он еще не разыскан и против него издан приказ об аресте»[32].

Ответ сербов по достоинству оценили даже их противники. Начальник канцелярии австрийского МИДа Александр Музулин охарактеризовал его как «самый блестящий образец дипломатического искусства, какой я только знал». А кайзер Вильгельм II сделал пометку на докладе о сербской ноте: «Блестящий результат для срока в 48 часов! Он превзошел все мои ожидания! Отпадают основания для войны!» Впрочем, сам германский император вовсе не был заинтересован в том, чтобы эти основания отпали…

Около шести часов вечера 25 (12) июля, то есть точно в срок, определенный австро-венгерским ультиматумом, сербский премьер Пашич, обменявшись приветствиями с австрийским посланником, вручил ему ответ на ультиматум. В архивах сохранилась записка Пашича, в которой он рассказал, как именно происходила эта церемония; ее впервые опубликовал советский историк Юрий Писарев.

«Посланник был сильно возбужден, — писал Пашич. — Вручив ему ноту, я сказал, что надеюсь, что Австро-Венгрия будет довольна нашим ответом. Всё, что можно, мы и дальше уступим, лишь бы дело не дошло до разрыва. Гизль ответил, что имеет от своего правительства инструкцию и что ноту он должен сверить с инструкцией. Я простился и ушел в министерство и только-только вошел в здание, как явился Гизль и сообщил, что нота не отвечает инструкции и что отношения с этого вечера прерваны, и вышел. Бумаги посольства были отосланы тем же вечером одновременно с отъездом Гизля, а некоторые и раньше».

Австрийский посланник, безусловно, заранее знал, что произойдет после получения ответа, — недаром он уже заказал специальный поезд на Вену, который должен был отойти в 18.30 25 (12) июля, и упаковал вещи. Сотрудники австрийского посольства на четырех экипажах выехали на вокзал и сели в поезд. Он отправился точно по расписанию, перекатил по пограничному мосту через Саву, и через 10–15 минут австрийские дипломаты были уже в Австро-Венгрии. Пошли последние часы мира.

Двадцать восьмого июля в Белград из Вены пришло телеграфное (!) сообщение: «Так как королевское сербское правительство не ответило удовлетворительным образом на ноту, переданную ему австро-венгерским посланником в Белграде 10 (23) июля 1914 г., императорское и королевское правительство вынуждено само выступить на защиту своих прав и интересов и обратиться с этой целью к силе оружия. Австро-Венгрия считает себя с настоящего момента на положении войны с Сербией».

В дипломатической практике это был, наверное, единственный случай, когда война объявлялась не официально, с помощью соответствующей ноты, а просто по телеграфу. Выглядело это настолько необычно, что в сербском правительстве даже сомневались, действительно ли телеграмма пришла от австрийских властей. «28 июля (по григорианскому календарю. — Е. М.) неожиданно разнеслась весть о телеграмме, которую получил Пашич от графа Берхтольда, — записал в дневнике министр финансов правительства Сербии Лазо Пачу. — В ней Австро-Венгрия объявила Сербии войну… «Известно ли вам что-нибудь об этом?» — спросил меня Пашич… На мой отрицательный ответ Пашич сказал, что он такую форму объявления войны при помощи телеграммы считает делом необычным и даже готов поверить в мистификацию».

Но это была отнюдь не мистификация.

В тот же день в город Ниш, куда сразу после разрыва отношений с Австро-Венгрией эвакуировались правительство Сербии, Народная скупщина (парламент) и дипломатический корпус, пришла телеграмма с ответом Николая II на обращение королевича Александра. «Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, — говорилось в ней, — все наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же, вопреки самым искренним нашим желаниям, мы в этом не успеем, Ваше королевское высочество может быть уверенным в том, что ни в коем случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии».

Когда Василий Штрандман вручил эту телеграмму Пашичу, тот сначала внимательно прочитал ее, а потом, по словам Штрандмана, «сперва оцепенел, а затем его охватило чрезвычайное волнение». Пашич перекрестился и сказал: «Господи, великий милостивый русский царь». «Встав с кресла, — продолжал Штрандман, — он подошел ко мне, обнял меня, и мы расцеловались. Из глаз его текли слезы».

Газета «Русское слово» еще 26 (13) июля отмечала в передовице: «Вина за такой исход печальных событий всецело падает на австрийское правительство, пожелавшее воспользоваться сараевским преступлением для превращения Сербии в свою провинцию… Целый народ должен быть принесен на алтарь Молоха войны в качестве искупительной жертвы за смерть двух человек, павших от руки своих же соотечественников. За гробом эрцгерцог Франц Фердинанд оказался более опасным врагом европейского мира, чем при жизни, и в могилу за ним теперь должны преждевременно сойти сотни тысяч людей. Сердце содрогается при мысли о том неисчерпаемом потоке крови и слез, который чрез несколько дней может затопить наш Старый свет… Мы стоим перед великим решением, от которого зависят судьбы Европы. В этот грозный час сохраним хладнокровие и будем едины».

В эти дни в Москве, Санкт-Петербурге и других городах проходили манифестации в поддержку сербов. «Петербургский листок» описывал их:

«На углу Невского проспекта и Садовой улицы собралась большая толпа, преимущественно из интеллигенции, причем в толпе преобладали офицеры и студенты различных высших учебных заведений. Толпа с пением народного гимна направилась через Невский пр[оспект] на Литейный пр[оспект], а затем прошла на Фурштатскую улицу, где остановилась у дома сербского посольства.

Раздались крики: «Да здравствует Сербия!» К открытому окну подошел посланник Сербии г. Сполайкович и обратился с приветственным словом к манифестантам. Последние спокойно разошлись.

Поздно вечером отдельные группы интеллигенции собирались на Невском пр[оспекте]… В час ночи на 14 июля (на 27-е по новому стилю. — Е. М.) у Гостиного двора собралась тысячная толпа молодежи, которая с пением гимна направилась по Невскому проспекту по направлению к Морской улице.

Впереди шел студент с русским национальным флагом. Толпа пыталась пройти к зданию германского посольства на Исаакиевскую площадь, но была встречена сильным нарядом пеших городовых и рассеяна. Несколько человек были задержаны.

Около двух часов ночи толпа манифестантов подошла к зданию австрийского посольства на Сергиевской улице, но была встречена отрядом жандармов и ротой городовых и рассеяна».

«Известие о начале войны Австрии с Сербией заставляет переживать всю Москву небывалый нервный подъем… — отмечала газета «Новое время». — Сегодня в Москве с 8 час. вечера начались патриотические манифестации. По улицам столицы шли тысячные толпы народа. Процессия несла национальные флаги; крики «ура», «да здравствует Россия, Сербия и Франция» оглашали воздух. Встречаемые на пути офицеры с криками «ура» поднимались на руки. У ресторанов толпа останавливалась, вызывала оркестр и требовала исполнения народного гимна. Особенно величественная вышла манифестация на Тверской площади против дома генерал-губернатора и на Страстной площади у дома губернатора. Манифестации были у сербского и французского консульств».

Двадцать девятого июля начались обстрелы Белграда австрийской артиллерией. Сербы взорвали пограничный мост через Саву между Белградом и австрийским Землином, по которому совсем недавно покидал Сербию австрийский посланник барон Гизль фон Гизлингер.

К вечеру того же дня вблизи развалин моста произошла перестрелка сербских солдат с австрийскими, пытавшимися переправиться через границу.

Далее события развивались с катастрофической скоростью.

Россия объявила общую мобилизацию с 31 (18) июля. В ответ на это Германия предъявила ей ультиматум — если в течение двенадцати часов всеобщая мобилизация не будет прекращена, Германия также объявит ее. (Австро-Венгрия начала всеобщую мобилизацию в тот же день.) Срок ультиматума истекал в полдень 1 августа (19 июля). Не получив ответа на него, германский посол граф Фридрих фон Пурталес вручил русскому министру иностранных дел Сергею Сазонову ноту о том, что Германия считает себя в состоянии войны с Россией. В тот же день Николай II подписал манифест об объявлении войны Германии.

Третьего августа (21 июля) Германия объявила войну Франции, обвинив ее в «организованных нападениях и воздушных бомбардировках Германии» и в «нарушении бельгийского нейтралитета». Германские войска вторглись в нейтральные Люксембург и Бельгию. Бельгийский король Альберт обратился за помощью к странам — гарантам нейтралитета его страны. Великобритания потребовала от Германии прекратить вторжение в Бельгию. Когда это требование не было выполнено, она 4 августа объявила о вступлении в войну.

На следующий день Черногория объявила войну Австро-Венгрии, а еще через день Австро-Венгрия — России, а Сербия — Германии. 9 августа (27 июля) Черногория объявила войну Германии, 10-го (28 июля) — Австро-Венгрия — Франции. 11 августа (29 июля) — Франция — Австро-Венгрии. На следующий день Лондон заявил, что тоже считает себя находящимся в состоянии войны с Веной. И т. д. и т. д.

Последние объявления войны произошли уже в самом ее конце. 19 июля 1918 года Гондурас вступил в войну против Германии, а 10 ноября то же сделала Румыния.

В войне в конце концов участвовали 38 государств, которые направили на поля сражений примерно 74 миллиона человек. За четыре с лишним года погибли десять миллионов солдат и офицеров и около двенадцати миллионов мирных жителей.

Если бы Гаврило Принцип заранее знал, к чему приведут его выстрелы в Сараеве, стрелял бы он?

_{«Для нашего зверинца». Австрийский и немецкий солдаты ведут укрощенного «русского медведя». Немецкая карикатура 1914 г. «Привет из военной школы!» Германские и австрийские учителя секут розгами нерадивых учеников из Сербии, России, Франции и Англии. Немецкая карикатура 1914 г.}

Война с Сербией началась для австрийцев неудачно. Австро-венгерская группа войск под командованием Оскара фон Потиорека (того самого) топталась на месте, а сербы в августе даже провели наступление в районе горного хребта Цера, в ходе которого имперская армия потеряла около тридцати тысяч человек. Впрочем, получив подкрепление, австрийцы перешли в контрнаступление и 2 декабря взяли Белград.

Момент для страны был критический. Король Петр приехал на фронт и сказал солдатам, что все, кто хочет, могут идти по домам, а он останется здесь и «умрет за Сербию». Никто, конечно, не ушел. В декабре сербы нанесли новый удар по австрийцам и после двенадцатидневной битвы на реке Колубара полностью освободили территорию страны, в том числе и ее столицу Белград. На Балканском фронте наступила передышка — почти на год.

Второе наступление против Сербии началось 6 октября 1915 года. Его вели австро-венгерские и германские войска под командованием немецкого генерал-фельдмаршала Августа фон Макензена, оказавшегося гораздо способнее своего предшественника. 9 октября его части уже взяли Белград. 14–16 октября по сербам ударила и болгарская армия — Болгария вступила в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии.

Сербская армия вынуждена была отступать. Вместе с ней уходило и гражданское население. У них оставался единственный путь — через горы Черногории и Албании на греческий остров Корфу.

Это отступление получило название «сербская Голгофа». С солдатами шли и король Петр, которого иногда приходилось нести на руках, и профессора Белградского университета, и политики, и священники, и простые крестьяне, и русский посол князь Трубецкой. В отступлении участвовали более 250 тысяч человек, и только половина из них добралась до Корфу.

Чтобы поддержать сербов, союзники высадились в Греции, но помощь оказалась запоздалой и недостаточной. Войска Антанты закрепились в районе города Салоники.

После реорганизации сербской армии на Корфу она тоже была переброшена на Салоникский (Солунский) фронт. Весной 1917 года силы союзников под Салониками включали семь британских, шесть французских, шесть сербских, три греческие, одну итальянскую дивизии и две русские бригады. Сербских войск на Солунском фронте насчитывалось 147 тысяч человек, в том числе в боевых частях 124 тысячи. Именно здесь был сыгран следующий акт трагедии, связанной с выстрелами Принципа в июне 1914 года.

Это может показаться невероятным, но в тяжелейшее для Сербии время довоенного руководителя ее разведки Драгутина Димитриевича (Аписа) обвинили в организации убийства в Сараеве, причем сделали это не австрийцы, а… сербские власти. Помимо этого обвинения на него навесили еще много чего.

Судебный процесс начался 12 октября 1914 года в зале дивизионного суда военной тюрьмы Сараева. Председателем суда был назначен Луиджи фон Куринальди, а судьями — украинец Богдан Наумович и немец Майер Хофман. Судебные заседания не были открытыми — на них пускали только по специальным пропускам. Однако на процессе присутствовало более сотни газетных корреспондентов, в том числе из нейтральных стран, к которым австрийцы относились очень предупредительно. Было вызвано также более ста свидетелей.

Накануне суда подсудимых побрили и подстригли, с них сняли кандалы. «Без них я чувствовал себя сначала весьма необычно, — вспоминал Цветко Попович. — Они больше не били и не звенели при каждом движении, к чему я уже привык. Сейчас, без цепей, я не мог ходить… Моя походка была очень неуклюжей и смешной».

Однажды, вспоминал Попович, когда их вели из зала суда в тюрьму, один из мобилизованных солдат, которые рассматривали заговорщиков с большим любопытством, неожиданно ударил Принципа, но тут же сам получил сильный удар от одного из охранников подсудимых: «Зачем бьешь связанного человека?» Поповича очень удивил этот поступок.

Подсудимые явно делились на три группы и соответственно вели себя на процессе. К первой принадлежали непосредственные участники покушения и их сообщники. Они были готовы защищать свои идеи на суде до конца. В той или иной степени это были убежденные и идейные люди, которые понимали, на что они идут. Другую группу составляли крестьяне-сербы, выступавшие в роли проводников Принципа и Грабежа. Назвать их «радикалами» и тем более «революционерами» невозможно, тем более что, например, Керовичи считались весьма зажиточными хозяевами — в саду у самого старшего из них, Митара (Петара), росло около трех тысяч сливовых деревьев. Ему, в общем, было что терять, и психология сербского крестьянина отличалась от психологии гимназистов-радикалов. А вот Яков Милович был, наоборот, очень беден, но зато имел пятерых детей.

Нельзя сказать, что они не сочувствовали гимназистам, но революционные идеи их интересовали мало — они сотрудничали с «Народной обороной», потому что считали себя «хорошими, правильными сербами». На суде они вели себя довольно скромно, в надежде получить более мягкое наказание, что в итоге и произошло.

Такую тактику поддерживал и Принцип. Еще до процесса, когда им зачитывали обвинительное заключение, он просил проводников сказать на суде, что он якобы силой заставил их вести заговорщиков. «Или говорите обо мне вообще всё, что хотите, если посчитаете, что вам это может помочь».

Еще на следствии его спрашивали, понял ли он, что теракт ни к чему не привел и вообще был бесполезной затеей. Принцип ответил, что думал об этом, ему жаль пострадавших, и особенно тяжело видеть, «как страдают из-за нас бедные крестьяне Керовичи».

Подсудимых защищали пять адвокатов. Адвокатом Принципа, Благойи Керовича, Якова Миловича и Николы Форкапича назначили доктора Макса Фельдбауэра. Принцип, однако, заявил, что основную защиту он берет на себя, и попросил, чтобы адвокат уделил большее внимание защите троих крестьян: «Если вы будете защищать меня, это только принесет вред тем троим, которым вы не сможете помочь. Они не виноваты, а я в любом случае готов на всё».

Впрочем, Фельдбауэр и адвокат братьев Чубрилови-чей, Краньчевича и Недо Керовича Рудольф Цистлер были единственными, кто действительно пытался выстроить юридическую защиту своих подзащитных. Цистлер, например, доказывал, что государственной измены подсудимые не совершали. Остальные защитники были больше похожи на прокуроров.

Особняком стояли Мишко Йованович и Велько Чубрилович — уже состоявшиеся люди «из интеллигенции» (Йованович вообще был богатым человеком). Они не просто участвовали в покушении, но и сотрудничали с сербской разведкой, передавая ей по каналам «Народной обороны» информацию военного характера. Однако они не были сторонниками террора и разрушения империи. На суде Йованович и Чубрилович-старший говорили, что выступают за автономию Боснии и Герцеговины.

Йовановичу было уже 36 дет, а Чубриловичу-старшему — 28, так что рассчитывать на снисхождение по возрасту они не могли. Оба знали, что им грозит смертная казнь. И оба могли скрыться после покушения, однако не сделали этого. Чубрилович говорил, что не мог бросить друзей в тяжелое время.

Первым в суде допрашивали Чабриновича, вторым — Принципа, потом — всех остальных. Все так или иначе заявили, что в качестве главного мотива покушения видели свое право на протест, в том числе и на убийство тирана. Трифко Грабеж назвал сараевское покушение «величайшим революционным актом в истории».

Они не скрывали, что собирались убить не только Франца Фердинанда, но и других высокопоставленных персон империи. Принцип заявил, что еще два года назад он «из националистических побуждений решил совершить покушение на какую-нибудь высокопоставленную личность, которая в Австрии олицетворяет власть».

Все говорили, что покушение — это месть за страдания народа в Боснии. «Главные» подсудимые не скрывали, что их целью были «революционное уничтожение» Австро-Венгрии и освобождение южных славян. Принцип несколько раз повторил, что ненавидит Австро-Венгрию и считает, что империя должна быть разрушена.

Чабринович сказал, что «анархист не признает никаких законов» и что его «оскорбляет, когда во главе монархии находится человек, которому платят 60 тысяч каждый день». Он, впрочем, заметил, что вряд ли стрелял бы во Франца Иосифа, который «когда-то был хорошим другом сербского народа», но был готов убить Франца Фердинанда как главу «военной партии», стремящейся захватить Сербию. Он также заявил, что его идеалом является «югославская республика». «А что думают Принцип и Грабеж?» — спросил судья. «Они любят короля Петра и хотят быть под его скипетром», — ответил Чабринович.

Данило Илич на суде утверждал, что был против покушения на Франца Фердинанда, но всегда одобрял идею теракта против тирана. Грабеж добавил, что, беря бомбу у Илича, пообещал ему, что не будет участвовать в покушении и «сохранит себя для будущей революционной работы», но для себя решил, что бомбу всё-таки бросит. Таким образом, получается, что Грабеж сначала обманул Илича, а потом… всё же получилось так, как он ему обещал!

Судьи и обвинители всё время указывали Иличу, что он противоречит сам себе: вроде бы он не хотел покушения, но накануне раздавал заговорщикам бомбы, пистолеты и яд. Как это понять? Илич ответил, что ему казалось, что они не доведут дело до конца. И во многом он был прав. Если бы Принципу не «повезло»…

Время от времени судьи вступали с подсудимыми в дискуссии. Когда, например, Грабеж сказал, что о тяжелом положении южных славян в Австро-Венгрии он знает на основе своего жизненного опыта, судья спросил его: «Какой может быть жизненный опыт у гимназиста пятого класса?» Когда же Грабеж заявил, что они добивались для славян политической свободы, председатель суда просил пояснить: «А что значит «политическая свобода»?» Грабеж ответил, что точно не знает. Далее состоялся такой диалог:

— А почему же тогда говорите об этом?

— Культурное и свободное развитие, школы, университеты, гимназии.

— Разве их нет здесь?

— Есть такие, какие вы разрешаете. Почему вы не разрешаете автономных школ?

— Есть и они.

— На каждое культурное движение смотрите с огромным подозрением…

— У вас (у православных сербов. — Е. М.) есть церковные общины, которые полностью самостоятельны. В чем заключается унижение, о котором вы говорите?

— Зачем вы отрицаете то, о чем знает каждый честный человек?..

— Вы атеист или верующий?

— Верующий.

— Как же сочетается вера с убийством Божьего творения?

— Вера не заходит настолько далеко».

Принцип рассказал любопытную подробность: 28 июня, когда Чабринович уже бросил свою бомбу, а потом его схватили и повели в полицию, сам он хотел сначала подойти к Чабриновичу поближе и застрелить его, а затем застрелиться самому, чтобы тайна покушения осталась нераскрытой. Однако собравшаяся толпа помешала ему это сделать. Тогда он отправился на угол набережной и улицы Франца Иосифа, чтобы дождаться проезда кортежа эрцгерцога с приема в городском совете. И, как выяснилось, позицию он выбрал правильно.

«Мы все более или менее придерживались правила без особой надобности не наговаривать ни на себя, ни на других, — вспоминал Попович. — Только Принцип очень остро выражал свою ненависть по отношению к Австрии и не скрывал своего согласия с действиями, которые шли во вред Австрии. Часто он наговаривал на себя, особенно тогда, когда речь шла о крестьянах. Он брал на себя то, чего не делал, чтобы облегчить вину других».

Когда в суде зачитывали листовки и брошюры, в которых говорилось о необходимости вооруженной борьбы против Австро-Венгрии, судья поинтересовался, совпадает ли это с мнением подсудимых. Принцип ответил: «Не только совпадает. Если бы я мог, я бы и всю Австро-Венгрию уничтожил!»

Когда же цитировали брошюру Владимира Гачиновича «Смерть одного героя» о Богдане Жераиче, Принцип крикнул: «Да здравствует Жераич! Да здравствует Жераич!» Судья пригрозил вывести его из зала.

Несмотря на старания обвинителей и судей, подсудимые твердо держались прежней позиции: никто не подталкивал их к совершению покушения. Идея убийства эрцгерцога родилась в их рядах, а Танкосич и Циганович оказывали им лишь «техническую помощь». Но несколько эпизодов процесса заслуживают того, чтобы остановиться на них подробнее, поскольку речь шла о до сих пор волнующей многих теме масонов.

Первым на суде о масонах заговорил адвокат Чабриновича Константин Премужич. Выше уже упоминалось, что большинство адвокатов подсудимых вели себя, будто обвинители. Премужич не был исключением. Когда, например, суд предоставил ему слово, он начал с того, что, показав на подсудимых пальцем, сказал, что ему очень тяжело защищать тех, кто «убил его хорватского короля». В ответ Принцип выкрикнул: «Молчи, шпион!»

Заявление странное — Франц Фердинанд еще не был «хорватским королем». Возможно, Премужич хотел сказать «будущего короля»?

Двенадцатого октября 1914 года во время допроса Чабриновича он вдруг начал такой разговор: «Ты веришь в Бога или атеист?» — «Атеист», — ответил Чабринович. «Ты считаешь, что Бога нет? Ты «вольный каменщик»?» — «Почему вы это спрашиваете? — видимо, был сбит с толку Чабринович. — Я не могу вам сказать». — «Если не говорите, значит, так и есть», — вмешался председатель суда.

Премужич далее поинтересовался: «Вы ненавидели Франца Фердинанда, потому что он был католиком и вообще набожным человеком?» Чабринович ответил, что эрцгерцог не был ему симпатичен, потому что он был «шовинистом с головы до пят», но это «не главная причина» покушения.

Но Премужич не унимается: «А Войо Танкосич — масон?» — «Почему вы спрашиваете о масонах?» — недоумевает Чабринович. «Потому что христианин не занимается покушениями», — отвечает адвокат. «Да, он был», — наконец говорит подсудимый. «Откуда вы знаете?» — вмешивается судья. «Знаю из рассказа Циги (Цигановича. — Е. М.). Он тоже был масон». — «А как вы можете подтвердить, что Цига и Танкосич были масонами?» — снова вступает Премужич. «Танкосич написал статью против сербского правительства, в которой говорилось о покушении», — сказал Чабринович, тут же, впрочем, признав, что статья была не подписана и что об авторстве Танкосича он узнал опять-таки со слов Цигановича. «И из этого вытекает, что и вы — масон?» — «Этого я не подтвердил. Я прошу, давайте это оставим, я не могу ответить», — взмолился Чабринович.

Однако судья снова вернулся к этой теме. «Поясните нам: вы от «вольных каменщиков» получили приказ совершить покушение?» — «Я не получал никакого приказа», — ответил Чабринович. «Почему же тогда масонство Танкосича и Цигановича играло роль в покушении?» — «Я не связывал масонство с покушением, но подтверждаю, что они масоны». — «Я спрашиваю: связано ли то, что они масоны, с покушением?» — «Постольку, поскольку мы придерживались масонских идей». — «И эта идея, насколько вам известно, тоже рекомендует совершать покушения на представителей власти?» — «Рекомендует. Мне сам Циганович говорил, что покойный Фердинанд уже осужден масонами на смерть.

Это он сказал уже после моего решения (совершить покушение. — Е. М.)».

На следующий день, 13 октября, в суде спрашивали уже Принципа: «Известно ли вам, что Танкосич и Циганович — масоны?» — «Однажды в кафане «Моруна», когда шла речь о покушении, Циганович сказал, что масоны в те годы осудили Франца Фердинанда на смерть», — ответил обвиняемый. Судья просил уточнить, было ли это уже после того, как они сами решили организовать покушение, и повлияло ли это обстоятельство на их решение. Принцип: «Сам Циганович говорил, что он масон, и я удивляюсь, что Чабриновичу об этом ничего не известно. Я на это не обращал внимания…»

Дальше между председателем суда и Принципом произошел следующий диалог:

— Вы не масон или масон?

— Я не масон.

— Знаете ли вы, что Чабринович масон?

— Он говорил, что вступит в ложу, но не знаю, вступил или нет.

— Как эта ложа называется?

— Масонская ложа.

— Точного названия у нее нет?

— Не знаю.

— Очень важно, что обстоятельство, связанное с масонами, не повлияло на ваше решение, — заметил судья.

Семнадцатого октября тема масонов возникла снова. На этот раз Чабринович упомянул, что есть некий приятель Танкосича, «таинственная личность», бывавший за границей, но имени его он не знает. Принцип добавил, что этот человек вроде бы окончил Духовную академию в Киеве. Какую роль он сыграл в их планах, понять из невнятных показаний Чабриновича и Принципа сначала было сложно. Принцип, впрочем, заявил, что был против посвящения посторонних в их планы, но Циганович его успокоил. «Я сказал, что не буду участвовать, если кто-то еще будет знать, а он сказал, что тот человек надежный и хороший друг и зовут его Казимирович».

Но 19 октября Чабринович вдруг «всё вспомнил» и на вопросы адвоката Премужича отвечал: «…когда мы говорили, что нужны средства, он (Циганович. — Е. М.) сказал, что есть какие-то люди, которые бы дали средства, и он договорится с ними. После он также сказал мне, что говорил с Танкосичем и тем другим, который тоже масон и вроде бы даже какой-то у них начальник, и тот сразу после этого выехал за границу и объехал весь континент. Был в Пеште, во Франции, в России… Когда я спрашивал Цигановича, что с этим делом, он говорил: когда он приедет. Циганович тогда рассказывал, что масоны уже два года назад приговорили к смерти покойного престолонаследника, но у них нет людей. Потом, когда он дал мне браунинг и патроны, то сказал, что этот человек приехал из Пешта. Я знал, что он путешествовал в связи с этим и что ездил за границу и проводил какие-то конференции».

Но суд весьма скептически отнесся к рассказам Чабриновича. «А ты не сказки нам тут рассказываешь?» — спросил его председательствующий, а чуть позже поинтересовался, почему он только сейчас заговорил о Казимировиче. «Вы сами сказали, что просили оружие у «Народной обороны», а сейчас выходите [с заявлениями] о масонах».

«Я, — ответил Чабринович, — думал, что вы знаете больше о масонах. Меня спрашивали, и они там говорили, что я хвалился, что я сам стал масоном. Я ничего об этом не говорил. И у меня не было намерения об этом говорить».

Затем о Казимировиче снова спросили у Принципа. «Я не знаю, тот ли это Радован Казимирович, — ответил он, — только знаю, что имя того человека было Казимирович и что он окончил четыре года назад Духовную академию в России… Знаю, что он близкий приятель Танкосича. Знаю, что мне Циганович говорил о масонах. Я сказал, что у меня нет желания знакомиться с ними и что смешно, когда приходят другие люди со стороны».

Больше к этой теме суд не возвращался, фактически не приняв во внимание «масонский след». Хотя соблазн, наверное, был большим. Если бы можно было связать сербское правительство, «Черную руку», Россию и масонов, то получилась бы внушительная картина глобального славяно-масонского заговора против престолонаследника и добропорядочного католика.

Однако показания подсудимых были слишком уж невнятными. Это понимали и прокурор, и судьи. Сформулировать обвинение на основе таких маловразумительных утверждений было сложно даже для, безусловно, пристрастного австрийского суда, который всё-таки хотел казаться объективным.

Есть, правда, и другая версия. Судебный следователь Пфеффер, к примеру, утверждал в мемуарах, что был дан приказ «не обсуждать больше масонов». Не исключено, что это так. Перед судьями стояла задача как можно быстрее закончить процесс, обвинить Сербию и оправдать начало войны против нее. Расследование же мутного и довольно призрачного «масонского следа» наверняка затянуло бы дело. Да и неизвестно, получилось бы что-нибудь из него.

За судей это неоднократно позже делали другие люди.

Из тринадцати осужденных вышли из тюрем, уже после войны, только пятеро — Васо Чубрилович, Иво Краньчевич, Цветко Попович, Цвиян Степанович и Бранко Загорац.

Первым, в конце 1914 года, умер Марко Перин. Неделько Чабринович — 20 января 1916-го, Недо Керович — 25 марта, Яков Милович — 25 апреля, Трифко Грабеж — 21 августа, Петар Керович — 1 октября. Причины смерти были одни и те же — голод, холод, туберкулез. 19 марта 1917 года в пражской психиатрической больнице скончался Лазарь Джукич — под конец жизни он лишился рассудка.

«Маленький гимназист» Гаврило Принцип продержался дольше всех.

Мало кто сегодня знает, что дети убитых в Сараеве эрцгерцога и его супруги Эрнст, Макс и София направили в тюрьму Принципу письмо. Они написали, что прощают его. То, что такое письмо действительно существовало, подтвердил в интервью автору этой книги внук Франца Фердинанда, отставной дипломат герцог Георг фон Гогенберг. Он, впрочем, оговорился, что не знает, получил ли письмо Принцип и как отреагировал на него. Действительно, сведений, что он упоминал о письме детей Франца Фердинанда, нигде не встречается.

Зато Иво Краньчевич вспоминал, что уже после оглашения приговора, когда он некоторое время сидел в одной камере с Неделько Чабриновичем, того однажды куда-то вызвали и он вернулся обратно явно взволнованным. Чабринович рассказал, что с ним встречался иезуит Антон Пунтигам, который принес с собой полученное им письмо детей Франца Фердинанда, в котором они просили передать Недо Керовичу, что прощают его, поскольку он раскаялся и выразил сожаление в связи с гибелью их родителей.

Если даже поверить Чабриновичу, то этот рассказ вызывает вопросы. Почему дети эрцгерцога простили только Керовича? Передавали ли они свое прощение другим участникам покушения, большинство которых, кстати, практически не сделали их родителям ничего плохого? Простили ли они Чабриновича или Илича, который не раз говорил, что выступал против теракта? И наконец, почему они простили Принципа, никогда не выражавшего сомнений в необходимости убийства эрцгерцога, более того, всячески подчеркивавшего, что не жалеет, что застрелил его? Вероятно, эта загадка так и останется неразгаданной.

Во время интервью я спросил герцога Георга, прощает ли Принципа он сам, внук убитого Франца Фердинанда. «Как христианин и католик я, конечно, прощаю его, — ответил он. — Как внуку мне это куда сложнее. Надо подумать… Наверное, я бы тоже все-таки простил его. Но не сразу».

…Казалось бы, австро-венгерские власти сделали всё возможное, чтобы участники сараевского покушения, помещенные в Терезиенштадт, сгинули там без следа, всеми забытые, и никто даже не узнал о последних месяцах их жизни. Но кое-какие подробности об угасании Принципа все-таки со временем просочились через толстые крепостные стены. Во всяком случае, теперь можно представить себе условия, в которых он содержался.

О том, каково быть узником Терезиенштадта, после войны написали два человека, которые сами прошли через крепостные казематы. Первый — осужденный за соучастие в покушении на эрцгерцога Иво Краньчевич, переведенный в Терезиенштадт в марте 1915 года. Он, единственный из всех заговорщиков, отбывавших заключение в этой крепости, пережил войну и увидел распад Австро-Венгерской империи. Второй — австрийский офицер сербского происхождения Чедо Яндрич, осужденный на два года заключения в крепости по обвинению в государственной измене. В марте 1926-го Яндрич опубликовал в сербской газете «Политика» небольшие воспоминания о пребывании в Терезиенштадте.

Условия заключения они описывали так: над узниками физически не издевались, но этого и не требовалось. Сама обстановка, в которую они попадали, была рассчитана на то, чтобы быстро сломить заключенных. Все они заковывались в кандалы весом около десяти килограммов. Правда, Военное министерство распорядилось на время войны снять кандалы с узников — питание заключенных ухудшилось, и носить на себе столько железа они часто не могли уже физически. Однако Принцип и другие осужденные по делу о покушении по-прежнему оставались в кандалах.

В казематах-одиночках, в которых они находились, было темно, сыро и холодно. Ночью в посуде иногда даже замерзала вода. Раз в сутки полагалась прогулка по двору. Осужденные по другим делам имели право на часовую общую прогулку, но Принципа и других заговорщиков выводили на улицу всего на полчаса и поодиночке.

Иво Краньчевич вспоминал, что буквально с каждым днем еды становилось всё меньше. Белье заключенным меняли в лучшем случае раз в месяц, а выдавать мыло вообще перестали. «Из-за цепей я заработал ревматизм, — писал он, — поскольку был неопытным и не знал, что нужно делать. В первую зиму я вешал цепи за кроватью. Они вытягивали тепло из тела, и утром я просыпался, настолько замерзнув, что у меня едва получалось подняться на ноги. Тогда я попробовал класть цепи под одеяло и перед сном согревать их руками. Ночью железо согревалось… и я больше не вставал утром замерзшим. Но это я, к сожалению, понял поздно».

О первых месяцах пребывания Принципа в крепости известно довольно мало. 27 февраля 1916 года газета «Хрватски дневник» со слов некоего австрийского чиновника сообщила, что он болен туберкулезом костей. Известия о военном поражении Сербии его глубоко потрясли, а смерть Чабриновича раздавила окончательно.

Откуда он знал об этих событиях? Не исключено, что о них сообщала ему тюремная администрация. Понятно, что это не облегчало и без того тяжелое существование.

Был, впрочем, еще один человек, который несколько месяцев подряд встречался с Принципом с разрешения тюремной администрации. Более того, он конспектировал свои разговоры с заключенным и оценивал его состояние — как физическое, так и духовное. Естественно, эти записи являются ценнейшим историческим документом.

Впервые их опубликовал хорошо знавший Принципа Ратко Парежанин в 1926 году, а спустя почти 50 лет он же написал к ним предисловие, где рассказал, как, собственно, ему удалось выйти на этого ценного свидетеля последних лет жизни Принципа.

В 1926 году Парежанин служил в Вене атташе по вопросам печати посольства Королевства сербов, хорватов и словенцев. Знакомый журналист, зная, что Парежанин интересуется историей сараевского покушения, познакомил его с психиатром Мартином Паппенгеймом, про которого слышал, что он общался с Принципом в Терезиенштадте.

На встрече Паппенгейм рассказал, что ему как психиатру разрешалось «изучать» различных преступников и для этого иногда беседовать с ними. С февраля по июнь 1916 года он периодически общался с Принципом в Терезиенштадте, несмотря на строгий режим содержания заключенного.

Паппенгейм передал Парежанину свои заметки об этих разговорах и два письма, написанные его собеседником. Парежанин бросил все дела, за одну ночь скопировал бумаги и на следующий день вернул оригиналы владельцу. Вскоре они были опубликованы и стали настоящей сенсацией[44].

Два письма — точнее, записки, — написанные Принципом на сербском языке для доктора Паппенгейма 12 мая и 5 июня 1916 года, не содержат особо важной информации. В первой Принцип сообщает об отношении заговорщиков к идеям социализма и анархизма: «Мы как националисты хотя и читали социалистические и анархистские работы, не так много интересовались этим делом, так как считали, что каждый из нас имеет другую обязанность, национальную обязанность». Во второй записке он поясняет, чем занимались комитаджи.

Принцип, по словам Паппенгейма, сначала отказывался что-нибудь писать для него и согласился только после уговоров. Доктор хотел проанализировать его психотип по почерку. Когда Парежанин спросил Паппенгейма о его выводах, тот ответил: «Чистая абстракция. Идея. У Принципа не было никаких материальных мыслей».

Первая запись доктора Паппенгейма датирована 19 февраля 1916 года. Тремя днями ранее с Принципа сняли цепи. Он сначала рассказывал о своем детстве, семье и книгах, затем о жизни в тюрьме:

«В одиночке очень плохо, без книг, нет ничего, чтобы читать, он ни с кем не общается. Больше всего страдает оттого, что не может читать. Ночью спит не более четырех часов. Всё время что-то снится. Красивые сны. О жизни, о любви, ничего такого страшного. Думает обо всём, особенно о событиях на родине.

Немного слышал о войне. Слышал трагическую весть о том, что Сербии больше не существует. Его жизнь тяжела, Сербии больше нет, «моему народу будет плохо». Мировой войны нельзя было избежать, от этого [покушения] она не зависела… Он хотел отомстить за свой народ. Мотивы: месть и любовь. Вся молодость прошла в таком революционном настроении. Говорит об анархических трудах, которые его побуждали к покушению.

Сейчас думает по-другому. Думает, что во всей Европе возможна социальная революция, потому что ситуация меняется…

С ним плохо не обращаются. Все с ним ведут себя корректно. Признаёт, что месяц назад хотел покончить жизнь самоубийством, повеситься на полотенце. Жизнь тяжелая. Нет надежды. Было бы глупо надеяться. У него раны на груди и на руке (каверны вследствие развития туберкулезного процесса. — Е. М.)… «Такая жизнь, как моя, невозможна».

Тогда около двенадцати часов не мог есть, у него было скверное настроение, вдруг появилась идея повеситься. Если бы была возможность, он бы это сделал…»

Двенадцатого мая они увиделись во второй раз. Принцип сразу узнал Паппенгейма и очень ему обрадовался. Их встреча, скорее всего, проходила в тюремной больнице — доктор пометил, что Принцип находится в ней с 7 апреля.

«Он голоден, еды не хватает. Одиночество. Не выходит здесь на воздух и на солнце. В крепости ходил на прогулки… Больше не существует ничего, на что можно было бы надеяться. Жизнь пропала. Когда он учился, у него были идеалы. Всё, что связано с его идеалами, всё разрушено. «Мой сербский народ». Надеется, что что-то еще может стать лучше, но настроен очень скептически.

Идеал молодости: единство югославянских народов, сербов, хорватов и словенцев, но не под Австрией. В какой-нибудь государственной форме, в форме республики или чего-нибудь похожего. Думал, что возникнет революция, если Австрия окажется в тяжелом положении. Но для такой революции нужно готовить почву, готовить настроение. Раньше тоже были покушения. И их исполнители были героями для молодежи.

Он не хотел быть героем. Хотел только умереть за свою идею. Перед покушением читал какую-то статью Кропоткина: что будем делать в случае мировой социальной революции… Был уверен, что это возможно…

Уже два месяца ничего не знает о событиях (вероятно, имеется в виду происходившее в мире, в том числе на фронтах. — Е. М.). Ему всё равно. Из-за его болезни и несчастий его народа…

По просьбе пишет о социальной революции, пишет на листочке следующее (говорит, что два года не брал в руки перо)…

«Не могу поверить, что мировая война стала следствием покушения». Не может признать себя виновным за это несчастье…

Жалуется, что ему плохо».

После встречи 18 мая Паппенгейм записал: «Раны хуже. Сильно гноятся. Плохо выглядит. Нет надежного средства для самоубийства. «Ждать до конца, а потом…» «О чем думаете?» Иногда в философском настроении, иногда в поэтическом, а иногда в совершенно прозаическом. — «О человеческой душе. Что важно в человеческой жизни — инстинкт, воля или дух? Что движет человеком?»

Многие, кто с ним говорил, думали, что он ребенок, что другие его толкнули [на покушение], просто он не может хорошо выражаться, вообще не имеет дара оратора. Всегда читал и всегда в одиночестве, а в дебатах участвовал мало…

«Книги для меня — это жизнь, поэтому мне сейчас так тяжело без книг»… Если бы он мог хотя бы два-три дня читать, то мог бы думать более ясно и выражаться лучше. Ни с кем не говорил уже целый месяц…»

Запись от 5 июня, последняя: «Как только поступит разрешение, рука будет ампутирована. Обычное для него настроение покорности».

Больше они не виделись.

Если судить по записям Мартина Паппенгейма, Принцип уже не был настроен так решительно и твердо, как на следствии и суде. Объяснить это легко: тяжелые, почти средневековые условия заключения, голод и одиночество могут сломать кого угодно. Однако другие свидетели утверждали: несмотря на все эти понятные колебания, Принцип остался верен своим идеалам до конца.

Чедо Яндрич смог установить с Принципом связь с помощью тюремного парикмахера — заключенного-чеха. Он передавал им записки. Как утверждал Яндрич в воспоминаниях, напечатанных в газете «Политика» в марте 1926 года, Принцип «никогда не терял присутствия духа, не показывал даже самой небольшой слабости, не каялся».

Последние два года жизни Принципа в Терезиенштадте до сих пор во многом покрыты туманом. Известно, что у него быстро развивался костный туберкулез. Из-за этого летом 1916 года ему ампутировали левую руку. Несколько раз Принципа помещали в тюремную больницу, а потом возвращали в камеру. Иво Краньчевич благодаря надзирателям-чехам смог однажды увидеть его и даже немного поговорить.

«Гавро был болен и всё больше слабел, — вспоминал он, — но духовно он всегда оставался свежим… Когда его донимали боли, он сказал мне: «Когда я был на свободе, то болел и даже плевался кровью. А сейчас, в этом кошмаре, без еды и без воздуха, живу и никак не могу умереть, чтобы освободиться от рабства». Он не надеялся дожить до конца войны, но не отчаивался, будучи убежден в том, что конец Австрии неминуем и что он открыл ей эту дорогу в пропасть. Так что ему всё равно, доживет ли он до конца войны».

Виделись они, судя по всему, в августе 1916 года, так как Краньчевич упоминает, что Принципа очень обрадовало известие о вступлении Румынии в войну на стороне Антанты, произошедшем как раз в то время. Принцип из окна своей камеры окликнул Краньчевича, выведенного на прогулку. Они обменялись новостями. Потом Принцип показал кусок хлеба, который заключенные получали на целый день, и сказал: «Ты знаешь, я такой же голодный, как и ты, но от радости даже не могу есть. Сейчас уже точно будет конец войне…»

Вскоре Принципа опять отправили в больницу, а в его камеру поместили Трифко Грабежа. Краньчевичу удалось увидеть и его — за день до его смерти, 20 августа.

Грабеж, вспоминал Краньчевич, жаловался, что уже не может есть и даже стоит с трудом. Они попрощались в надежде увидеться позже, когда на дежурстве будут благосклонно расположенные к ним надзиратели. Однако на следующий день Грабеж умер в камере.

…Кончина императора Франца Иосифа 21 ноября 1916 года привела к некоторым изменениям в положении заключенных. Новый император Карл понимал, что страна находится в трудном положении, и искал контактов с союзниками для зондирования вопроса о перемирии.

В марте 1917 года Военное министерство распорядилось провести инспекцию тюрьмы в Терезиенштадте. Как пишет Дедиер со ссылкой на документы Военного архива в Вене, в тюрьме на тот момент находилось 866 узников, а только в 1916 году умерло 37 человек. По результатам этой инспекции было принято решение покончить с содержанием заключенных в одиночных камерах. Вскоре тех, кто еще был жив, вернули из Терезиенштадта и Мелерсдорфа в Боснию, в тюрьму города Зеница. Всех, кроме Принципа.

Почему Принцип остался в Терезиенштадте, точно неизвестно. Возможно, потому, что он был уже слишком болен и слаб, чтобы перенести поездку в Боснию.

Мартин Паппенгейм упомянул в своей книге о четырех врачах, которые лечили Принципа. Это были доктора Левит, Мозел, Шпатни и Марш. Последний оставил о нем воспоминания, опубликованные через 20 лет после событий.

«Когда летом 1916 года я начал лечить Принципа в хирургическом отделении гарнизонной больницы в Терезине, он уже был кандидатом в мертвецы, живым трупом: его ссохшееся до костей тело покрывали многочисленные туберкулезные раны величиной с блюдце», — писал врач. По его словам, охрана Принципа и в больнице оставалась строгой — солдат с винтовкой с примкнутым штыком стоял в его палате, двое — у входа, а еще двое — под окном. Хотя бежать Принцип никак не мог — он и сотни метров уже не прошел бы из-за слабости. Разговаривать с заключенным запрещалось, но доктор Марш всё-таки нашел такую возможность. «В разговорах со мной он никогда не жалел о том, что сделал… он уже попрощался со всеми земными делами и ожидал свой конец со стоическим спокойствием». Только когда он начинал говорить об освобождении народа, отмечал Марш, его глаза на минуту вспыхивали.

«На хорошем немецком языке, — вспоминал доктор, — он много мне рассказывал о своей семье, о своей короткой жизни, но никогда не упоминал людей из «Черной руки», которые, по мнению австро-венгерской тайной полиции, подтолкнули его к этому делу».

Узник выглядел лет на десять старше своего возраста, тем более что зарос длинной густой бородой. «Принцип, — вспоминал доктор, — через день приходил в операционную на перевязку. Поскольку мы должны были перевязывать верхнюю часть его тела, я на перевязку был вынужден тратить больше материала, чем на пять раненых солдат. Туберкулезный процесс быстро прогрессировал. Дни Принципа были сочтены».

Был и еще один свидетель — Светислав Гаврилович. Он тоже сидел в Терезиенштадте и лежал в тюремной больнице в одно время с Принципом. Гаврилович рассказывал журналистам «Политики», что к Принципу приходил австрийский генерал фон Рупрехт. Он заявил, что Сербия и Россия разгромлены и что Принцип как «великий грешник» должен покаяться. Гаврилович утверждал: Принцип ответил, что Сербия не покорена, потому что для этого «нужно сломать самый последний сербский штык», и добавил, что и Рупрехт еще «положит перед сербским солдатом свою саблю».

Было это, по словам Гавриловича, всего лишь за несколько дней до смерти «маленького гимназиста».

По официальным данным, Гаврило Принцип умер от туберкулеза костей 28 апреля 1918 года в 18.30 в палате № 33 тюремной больницы.

_{Свидетельство о смерти Гаврилы Принципа. 28 апреля 1918 г.}

Родственники Принципа пострадали во время Второй мировой войны. И из-за того, что были сербами, и из-за того, что имели отношение к одному из самых известных политических террористов XX века.

Правда, отец Принципа умер еще в 1940 году. Матери же пришлось бежать из родных мест, когда формирования хорватских националистов — усташей, вошедшие в Обляй, сожгли село, а первым делом родной дом Принципа, и убили его брата Николу. Мать Принципа пережила сына более чем на 30 лет. Она еще увидела освобождение Югославии от гитлеровцев и скончалась в июле 1945 года в возрасте восьмидесяти семи лет.

А в апреле 1945-го, всего за месяц до окончательного крушения Германии, Сараево освободила Народно-освободительная армия Югославии. Недавние партизаны, провоевавшие четыре года в горах с красными звездами на пилотках и шапках, не хуже немцев понимали пропагандистское значение фигуры Принципа и мемориальной доски в честь его выстрелов. Так что новую доску открыли уже 7 мая, когда война еще формально не закончилась.

По этому случаю на историческом сараевском углу (вскоре набережную снова назовут именем воеводы Степы, а бывшая улица Франца Иосифа, потом короля Петра и «№ 1» получит название «улица Югославской народной армии») состоялся большой митинг. В отличие от прошлых лет, когда власти давали понять, что инициатива увековечения памяти «героических выстрелов» исходит от общественности, теперь главную роль в мероприятиях играли новые, коммунистические власти Боснии и Герцеговины и Сараева. Их представители чуть ли не в полном составе участвовали в митинге 7 мая. Присутствовали делегаты от молодежи из других частей Югославии, а также из Греции и Болгарии.

После речей под овации с доски торжественно сдернули покрывало. И снова на солнце засверкали золотые буквы. Правда, текст уже был другим: «В знак вечной благодарности Гавриле Принципу и его товарищам, борцам против германских захватчиков, посвящает эту доску молодежь Боснии и Герцеговины. Сараево, 7 мая 1945 года».

Эта доска напоминала о Принципе и его выстрелах не так уж и долго — всего восемь лет.

В 1953 году в том самом доме, где когда-то находился магазин «Деликатесы Морица Шиллера», открыли музей «Молодой Боснии». Экспозиция разместилась в помещениях музея, расположенных буквой «Г», а над входом находилась мозаика известного художника Раденко Мишевича: белый голубь за тюремной решеткой, а над ней — открытая книга с надписью: «Самый понятный язык в мире — это язык свободы».

Тогда же на стене дома появилась новая доска с новым текстом: «С этого места 28 июня 1914 года Гаврило Принцип своим выстрелом выразил народный протест против тирании и вековое стремление наших народов к свободе». А под доской, на тротуаре, появился, пожалуй, один из самых оригинальных памятников в мире — следы ботинок Принципа на асфальте.

В музей «Молодой Боснии» обычно привозили различные югославские и иностранные делегации. Вдова американского президента Франклина Рузвельта Элеонора, например, написала в музейной книге отзывов, что «эти молодые люди своей жертвенностью и храбростью заслужили, чтобы весь мир поклонился теням Гаврилы Принципа и его товарищей».

Так, конечно, считали не все. К пятидесятилетней годовщине выстрелов Принципа корреспондент «Нью-Йорк таймс» Джозеф Берри опубликовал репортаж из Сараева, в котором назвал Принципа «молодым сумасшедшим, которого выставляют героем». Однако факт остается фактом — «следы, отлитые в асфальте», быстро превратились в одну из туристических достопримечательностей столицы Боснии и Герцеговины.

Когда в 1987 году я впервые оказался в этом необычном городе, то, естественно, не мог не обратить на них внимания. Что тогда бросилось в глаза? Во-первых, судя по следам, нога у Принципа была очень маленькой для двадцатилетнего (то есть уже достаточно взрослого) мужчины. Наверное, он носил обувь 38-го или 39-го размера. Во-вторых, конфигурация следов неестественная — получается, что Принцип стоял на внешних сторонах стоп, враскоряку. Впрочем, гораздо позже мне объяснили, что авторы памятника, скорее всего, не стремились точь-в-точь зафиксировать его реальную позу. Отпечатки следов должны были служить прежде всего символом.

Гаврило Принцип, без сомнения, был в социалистической Югославии одной из фигур-символов. Эту страну представляли в качестве воплощения идей, за которые он боролся и за которые отдал свою жизнь: равноправие народов и языков, народовластие, самоуправление и т. д. Правда, многие из этих идей оказались реализованы только на бумаге, но это уже другой вопрос.

…В семидесятые годы в Сараеве снимали югославский художественный фильм о Принципе и покушении. Чтобы показать «праздничную обстановку» в городе во время встречи Франца Фердинанда, на улицах развесили австрийские флаги. Хотели повесить флаг и на одной из православных церквей, но возмутились священники. Они говорили, что такого не могло быть даже во время Австро-Венгрии. Киношники почему-то настаивали. Дело закончилось тем, что сараевский митрополит вообще запретил им снимать в православных церквях. Так что сцены, где действие происходит в храмах, пришлось доснимать уже в других городах.

Но это, конечно, лишь казус. Именем Принципа и «Молодой Боснии» называли школы, улицы и спортивные клубы. Популярные в Сараеве да и во всей Югославии команды по баскетболу и гандболу назывались «Млада Бос-на» (потом их переименовали в «Железничар»).

А известный боснийский исполнитель народных песен Сафет Исович пел:

В шестидесятые, семидесятые и даже восьмидесятые годы прошлого века по «местам Гаврилы Принципа» возили пионеров, передовиков производства и просто туристов. Главным объектом посещения кроме музея «Молодой Боснии» в Сараеве был также дом-музей Принципов в Обляе.

От того, как сегодня кажется многим людям старшего поколения, спокойного и счастливого времени, осталось немало документальных кадров, запечатлевших сербов, хорватов, македонцев, черногорцев и других югославов, внимательно осматривающих дом и экспозицию небольшого музея, а также пионеров, говорящих, что хотели бы стать такими же, как «родившийся здесь герой». «В этом доме, — сообщает диктор одного из югославских документальных фильмов об Обляе, — тщательно сохраняется память о молодом человеке, который своими выстрелами в Сараеве бросил вызов оккупантам и поработителям южных славян».

Но всё это — в прошлом.

А что сегодня помнят о главных участниках сараевской трагедии — не историки, а самые обычные люди?

Что касается Франца Фердинанда, то простые австрийцы о нем знают мало. Анита фон Гогенберг, которая сама часто встречает посетителей принадлежавшего ее прадеду замка Артштетген, нас тоже водила по всему замку и окружающему его саду, для обустройства которого Франц Фердинанд потратил много сил и средств. Он выращивал розы, его правнучка — огромные пионы, которые показывала нам с нескрываемой гордостью, называя их «княжескими».

Княгиня Анита откровенно признавалась — со временем люди всё меньше помнят о том, кем был Франц Фердинанд и что с ним произошло. Даже те, кто приезжает в замок. «Нет, они, конечно, слышали о сараевских событиях, но очень удивляются, что этот замок самым непосредственным образом связан именно с тем человеком, которого там убили. Они даже не помнят, как его звали». По ее словам, только около 20 процентов посетителей музея более или менее знакомы с событиями в Сараеве.

Она показала нам все 25 залов музея и рассказала, как сложилась жизнь детей эрцгерцога после гибели родителей. Их называли «сараевскими сиротами». Макс, Эрнст и София, лишившись сразу матери и отца, жили в Чехии. В 1919 году восемнадцатилетняя София вышла замуж. Тогда же у них конфисковали в пользу государства всё имущество и выслали в Австрию, разрешив взять с собой только по пять килограммов вещей на человека. В Австрии же их лишили титулов — они в Австрийской республике были упразднены.

Макс Гогенберг поселился в замке Артштетген. Он изучал право. Эрнст — растениеводство и лесоводство. Оба брата были убежденными «легитимистами» (монархистами), терпеть не могли нацистов и лично Гитлера и выступали против аншлюса — присоединения Австрии к Германии.

Когда же в 1938 году аншлюс всё-таки произошел, нацисты арестовали братьев и отправили в концлагерь Дахау. Макс сидел там полтора года, а Эрнста перевели в концлагерь Заксенхаузен, где он находился до 1943 года. Он умер в 1954 году в возрасте сорока девяти лет.

Когда Австрию освободила Красная армия, советская военная администрация назначила Макса Гогенберга бургомистром Артштеттена. В музее и сейчас можно увидеть любопытные экспонаты: нарукавную повязку с надписью «бургомистр» на русском и немецком языках, а также соответствующее удостоверение, тоже на двух языках. «Интересно, что советский офицер, который сообщил ему об этом назначении, очень хорошо, буквально в деталях, знал его биографию и вообще историю нашей семьи, — рассказывала Анита фон Гогенберг. — Советские офицеры были тоже расквартированы в замке Артштетген. Они знали, кому он принадлежал раньше, и вообще вели себя очень предупредительно».

Через пять лет Макс получил должность бургомистра уже путем выборов. Он умер в 1962 году. София намного пережила братьев, скончавшись в 1990-м в возрасте восьмидесяти девяти лет.

У Макса было шестеро детей (в том числе Георг фон Гогенберг), у Эрнста — двое, у Софии — четверо. Так что сейчас по всему миру «рассыпано» немало потомков эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги Софии Хотек, герцогини фон Гогенберг.

Сегодня княгиня Анита фон Гогенберг старается, чтобы музей в Артштетгене не только мог объективно рассказать о Франце Фердинанде, но и превратился в один из известных туристических брендов Австрии.

В магазине при замке продаются не только книги, буклеты, альбомы и открытки с портретами эрцгерцога и его жены, но и многочисленные сувениры, которые в России наверняка вызвали бы яростные споры. Например, бутылочки со шнапсом «Франц Фердинанд» или джем, варенье и мед «от Франца Фердинанда». Хорошо продаются наборы шоколадных конфет «Франц и Софи» с портретами супругов на этикетках. И конечно, всякие магнитики и значки. Продаются еще различные обереги из камней, подобные тем, которые вроде бы носили эрцгерцог и его жена. Странно, что их покупают, ведь такие амулеты не уберегли эрцгерцога и его супругу.

Но, несмотря на то, что «популяризация» образа Франца Фердинанда идет довольно быстрыми темпами, эрцгерцог, престолонаследник, потенциальный реформатор империи и жертва выстрелов Принципа, похоже, всё больше уходит в тень исторической науки. Трудно, например, представить себе, что на улицах Вены собравшиеся в кучку австрийцы яростно спорят о нем.

Что же касается его убийцы — совсем другое дело. Похоже, даже среди потомков эрцгерцога к нему относятся по-разному.

«В нашей семье, — говорила княгиня Анита, — не было ненависти к Принципу. Он был молодой и несчастный человек, которого просто использовали. Потом он долго сидел в каменном мешке. Но, конечно, для многих и сейчас это сложный вопрос, кем он был — убийцей, террористом или героем».

Ну а для Георга фон Гогенберга он, как уже говорилось, «обыкновенный убийца».

Albertini L. The Origins of the War of 1914. London, 1952–1957.

Butcher T. The Trigger: Hunting the Assassin Who Brought the World to War. New York, 2014.

Edwards T. The Blue Danube: The Vienna of Franz Jozef and Its Aftermath. London, 1973.

King G., Woolmans S. The Assassination of the Archduke. Sarajevo 1914 and the Murder that Changed the World. London, 2013.

MacKenzie D. Apis, the Congenial Conspirator: The Life of Colonel Dragutin T. Dimitrijevic // East European Monographs. Vol. 265. New York, 1989.

Palić S. Najbliži rođak Gavrila Principa: Vest о atentatu bila je šok za porodicu // Blic. 2014. 9. фебруар.

Petrović N. Kontroverzni život, publicističko i političko delovanje pravnika i diplomate Miloša Bogićevića // Republika. 2014. Br. 574–575.

Pfeffer L. Istraga u u sarajevskom atentatu. Zagreb, 1938.

Princip о sebi. Jedan prilog sarajevskog atentana. Zagreb, 1926.

Rehr H. Terrorist: Gavrilo Princip, the Assassin Who Ignited World War I.

Tartaglia O. Veleizdajnik: Moje uspomene iz borbe protiv cmo-žutogorla. Split, 1928.

Vojinović M. Političke ideje Mlade Bosne. Beograd, 2012.

Vujošević U. Prilozi za biografiju Mustafe Golubića (nepoznati dokumenti iz arhiva Kominteme) // Istorija 20 veka. 1993. Новембар. № 1–2.

Zistle R. Kako sam branio Principa i drugove 1914 godine. Ljubljana, 1937.

Павлов E. Выстрелы в Сараево (масонский след?) // http:// s30556663155.mirtesen.ru/blog/43856812330/Vyistrelyi-v-Saraevo-(Masonskiy-sled).

Родзаевский К. Иуда на ущербе // http://www.rulit.me/books/ iuda-na-ushcherbe-read-242664-1.html.