Шёл дождь. И вчера он шёл. И позавчера… Давно в Ленинграде ранней весной не было таких упрямых дождей.

Ира и Толя брели по мокрой улице. Впереди Толя с запрокинутым вверх лицом, потому что всё время обращается к взрослым; позади — Ира с низко опущенной головой, потому что несёт, как куклу, живого котёнка и всё время разговаривает с ним.

Котёнок серый, чистый и совершенно домашний — он умеет лежать на руках лапами вверх.

У перекрёстка они встретили какую-то женщину. Толя что-то ей сказал. Женщина что-то Толе ответила, но ни одного слова нельзя было расслышать: слишком громко гремел трамвай. Но это не имеет никакого значения. Всё было ясно и так: мальчик просил… Женщина кивала головой, разводила руками, даже прикладывала их к груди, давая понять, что у неё там есть сердце. А разговор ни к чему не привёл, и Толя с Ирой пошли дальше.

Блестел асфальт, грязь на мостовой великолепно блестела, и рельсы, и провода.

Уже начало темнеть, когда дождь успокоился. Правда, падали ещё длинные острые каплищи. Они падали стремительно и красиво. Так, наверно, падали бы новые гвозди, если их аккуратно сверху бросать.

Ира и Толя шли по мокрым улицам, и этому не видно было конца.

Им сегодня просто не везло. А может быть, случайно встречались такие люди, которые не хотели понять, что невозможно оставить на улице без защиты такое маленькое живое существо.

Толя шёл рядом с Ирой и молчал.

А о чём, собственно, говорить?! Они обо всём уже переговорили. Даже упрекнуть было некого. Ирина мама имела право говорить то, что она всегда говорит насчёт кошек, потому что они с Ирой на самом деле живут в чересчур большой коммунальной квартире; а его собственная мама тоже имела право кричать то, что она кричала, потому что действительно получился «кошмар» и «сплошное безобразие». Что стоило этой змее немного воздержаться! Или, по крайней мере, пусть бы залезла в его, в Толину, кровать, а то взяла и полезла в мамину!

Первый раз в жизни Толя проклинал змею. Дело в том, что он любит змей. Он изучает их!

А теперь? Даже неизвестно, что делать и вообще как быть?

Толя приподнял грустные покатые плечи и опустил овальное лицо. Оно у него до того овально и вытянуто, что даже глаза выглядят как нули, Из-за этого выражение лица — плаксивое.

Кто знает, может быть, ему и хочется плакать?

Зато у Иры вид деловой (и вполне понятно: она занята делом). Она несёт котёнка.

А Толя просто шёл и размышлял: какая обида, что это случилось позавчера, и как жаль, что мама решила пораньше лечь спать… Она откинула одеяло и увидела, что там уже спит змея.

Что было!!!

— Никогда! — кричала Толина мама, как всегда. — Никогда в моём доме больше не будет гадов!.. И червей!.. И че-тве-ро-но-огих тоже!!!

В результате пострадала ни в чём не виноватая черепаха, которую пришлось срочно выселить вместе со змеёй. Да, пришлось! Хотя всем ясно, что черепахе никогда в постель не забраться, даже если бы ей и взбрело в голову. В лучшем случае она может заползти под шкаф.

А сколько она ест? Ерунду она ест и совершенно не пищит!

Несмотря на все эти качества, черепаха была выселена. Но Толя умный человек. Размышляя таким грустным образом, он в то же время надежды не терял. Он решил: если этого котёнка, которого кто-то себе завёл, а потом бросил, у нас не возьмут, — надо будет пристроить его где-нибудь хотя бы дней на пять. И всё будет в порядке, потому что мамино «никогда!» никогда не длится больше недели…

Навстречу им шла очень симпатичная женщина с ребёнком на руках. Она тоже заметила Толю с Ирой и улыбнулась им. Потом остановилась. Ей определённо нравился котёнок! И женщина сказала нежно:

— Смотри, какая кисочка!

Ребёнок заметушился, задрыгал ногами и с визгом счастья вцепился котёнку в живот.

Толя с большим трудом отобрал у него котёнка. И очень быстро ушёл.

Симпатичная женщина, наверно, удивилась. Честно говоря, Ира тоже. Когда она нагнала Толю, он вернул ей котёнка и весьма иронически сказал:

— Я не знал, что ты так туго соображаешь…

— А что такое!

— Ничего, его бы там просто замучили. Ведь пацан ничего ещё не понимает…

— Это верно, — сразу согласилась Ира, — ты прав.

И они пошли дальше по блестящим, чистым улицам. Они останавливали ещё каких-то людей, но Ире и Толе по-прежнему не везло.

Один человек оказался приезжим, а пожилая женщина, которая всё же выслушала их, никак не могла котёнка взять: она торопилась в больницу к сестре, и ей вообще было не до того…

А котёнок чувствовал себя хорошо. Время от времени он легонько притрагивался лапками к Ирочкиному подбородку или хватал фарфоровыми острющими зубами голубую пластмассовую пуговку под её воротничком.

В конце концов они остановили человека, который не стал разводить руками, пожимать плечами, не стал говорить фальшивым голосом, что он обязательно котёнка бы взял, но у него и без того своих два кота. Этот человек даже не давал им советов, мол, «бросьте его к чёртовой бабушке», а самое главное — не притворялся, что безумно торопится.

Когда Толя произнёс столько раз уже произнесённую им просьбу, человек спросил:

— Откуда у тебя этот котёнок?

— Ниоткуда… Мы шли с ней, — Толя пальцем показал на Иру, — мы шли с ней в наш двор и увидели вот его, — Толя не спеша притронулся к котёнку. — Мы увидели, что он ходит и мяукает. Я нагнулся к нему и сказал одно слово, и вдруг он почему-то сразу за мной побежал.

— А что ты ему сказал?

— Ничего особенного. — я сказал ему «кисанька».

— Понятно, — сказал человек.

— Да, — подтвердил Толя. — Больше я ему ничего не говорил, а он с тех пор всё время за мной бегает, конечно, когда мы его отпускаем на землю. Мы думаем: а вдруг он узнает свой дом и вернётся туда, но нет — он не хочет. Он только за мной бегает.

— Это правда, — сказала Ира. — Он правду говорит, я сама видела — бегает…

— Понятно, — сказал человек и внимательно посмотрел на Толю.

Толя осторожно улыбнулся. Ему показалось, что этот человек, возможно, им поможет, и в то же время боялся долго молчать, а то и он, как все до него, возьмёт и уйдёт.

И Толя заговорил. Он говорил что попало — лишь бы не молчать.

— Вы знаете… я не знаю. Нет, я хотел сказать, что я знаю животных и всё равно не могу понять… Вот скажите, пожалуйста, как вы думаете: почему он за мной бегает?!

— А сам ты не догадываешься?

— Нет, — сказал Толя как можно убедительнее, — никак не могу догадаться, почему?

Человек нахмурился. Посмотрел на Толю, на Иру и опять на Толю. Улыбнулся, погрозил Толе пальцем и вдруг… взял котёнка, быстрым движеньем запихнул его во внутренний карман пиджака и сказал:

— Ладно!

Сначала они не поверили.

А когда поверили, то не пошли, а помчались, хотя оба очень были усталые.

Дома, конечно, им обоим влетело — влетело за опоздание, но ни одна из мам про котёнка до сих пор ничего не знает. Ира и Толя решили смолчать. Не хватало ещё, чтобы тебя дополнительно ругали за то, что уже кончилось, и кончилось так хорошо!

Когда из гнезда вываливается птенец, виноват в этом обычно бывает он сам: слишком рано начал вертеться. Но если, падая, он не свернул себе шею, а потом не был замечен кошкой, — значит, жизнь его началась с больших удач.

Такой удачливый воробей и выпал из гнезда на школьный двор и стал причиной многих неожиданных событий.

Ни шеи, ни крыла птенец себе не сломал — он упал в шапку, лежавшую под стеной. А шапка лежала под стеной потому, что хозяин её в это время играл в футбол… а кошка не успела заметить птенца, потому что в это время мимо проходили девочки.

Девочки задрали головы вверх. Там они увидели воробьиное гнездо. Тогда они посмотрели вниз и в шапке увидели птенца.

— Почему у него нет хвоста? — спросила одна.

— Его нельзя оставить тут, — сказала другая. Это была Ира. Она наклонилась над птенцом, и тот сразу разинул клюв.

— Давай возьмём его с собой, — сказала Ира.

Первая девочка пожала плечами и ушла.

Ира принесла птенца домой.

Ирина мама не слишком обрадовалась этому. Скажем прямо, — совсем не обрадовалась.

— Конечно, — сказала она, — ты права, такого маленького нельзя было оставить одного, но…

Сказав «но», Ирина мама задумчиво и грустно обвела взглядом небольшую чистую комнату и спросила:

— Но что теперь будет с нашими книгами?

— А что с ними может быть — воробьи бумагу не едят!

— Не притворяйся, пожалуйста!

Ира рассмеялась, потом очень серьёзно сказала:

— Когда он научится летать, я его сразу выпущу.

Пока птенец жил в глубокой коробке из-под торта, в доме было тихо и чисто: Ира вдруг сделалась внимательной и терпеливой, правда, мама не могла понять — куда всё это девается, когда Ира садится за уроки?

Однажды этот как-то слишком быстро выросший воробей, всё ещё без хвоста, но уже весь в пуху и перьях, вспорхнул на край коробки из-под торта, вызывающе крикнул «чив!» и тут же ринулся в полёт. При этом его совершенно не интересовало, куда он летит и что может встретиться на пути. Так он разбил два стакана и одно блюдце, а сам очутился на полу.

Ира вернула его на место, но первый полёт ничему птенца не научил. Он тут же полетел в другом направлении. На этот раз четыреста граммов постного масла побежало с подоконника по стене на пол.

Ни звон разбитых стаканов, ни шум опрокинутой бутылки никакого впечатления на птенца не произвели. В панике была Ирина мама. Она лихорадочно убирала всё, что льётся, бьётся и падает. Она так и сказала, что нет ничего опаснее в доме, чем воробей, который учится летать!

А ему что? Ему — ничего! Нашкодит, притихнет на минутку, опасливо повертит большой головой, и снова подаёт голос.

Между прочим, одним-единственным «чив» птенец умел и спросить, и потребовать, и выругаться. Ира очень хорошо понимала его.

С этих пор в доме началась другая жизнь. Было много смеха. Бывали и слёзы. Но самое плохое — выспаться было нельзя.

Покинув однажды картонное гнездо, птенец больше туда не вернулся. Теперь он засыпал где хотел: на шкафу, на крышке чайника, на книжной полке.

Вставал он, ясное дело, «с птицами». Пока потягивался, пока зевал, — люди могли ещё спать, но потом он задавал себе вопрос: «Чив-чив?» — и немедленно сам себе отвечал таким же в точности «чив-чивом».

С каждым днём голос у птенца становился громче, крылья уверенней, а сам он — нахальнее. Если люди не просыпались от его болтовни, он их будил. Он начинал летать над кроватями. В конце концов садился кому-нибудь на голову. Ира потом засыпала на уроках, а её мама — на работе. И, конечно, за это и за все другие безобразия, которые он творил, доставалось Ире: будто это она летала над кроватями и не давала выспаться, будто она скакала чернильными лапками по белому покрывалу, будто она смахнула бюстик Пушкина с этажерки — невозможно перечислить всего, за что ей доставалось.

Однажды мама спросила:

— Когда, наконец, ты его выпустишь? Он уже отлично летает!

Ира погрустнела, но быстро нашлась:

— Когда установится хорошая погода.

Ленинградцы сразу поймут, что означает такой ответ, — это всё равно что сказать: «После дождичка в четверг!» Потому, что в Ленинграде сегодня солнце — завтра дождь… и послезавтра дождь, и ещё целую неделю дождь. В конце концов появляется солнце — на день, на два, и дождь начинается снова.

Что говорить, это был выдающийся воробей, на которого трудно было сердиться и которому продолжало везти: он не разбился об оконное стекло, не утонул в холодном супе и не задохнулся в шкафу.

Ире птенец доверял полностью. Движенья у неё были осторожные и лёгкие, а главное — она никогда не пыталась его ловить: просто поднимала руку ладонью вверх, и воробей прилетал немедля.

Обедал он, конечно, только с нею, забравшись лапками в тарелку. Мог сесть на вилку по дороге ко рту. А чаще садился Ире на плечо и оттуда — с высоты — смотрел, что сегодня на второе: рассыпчатая каша или опять картофельное пюре, после которого не отчистишь клюва?

За едой-то он и хулиганил больше всего. Хотя… если рассказать, как он с Ирой готовил уроки… Воробей, например, не считал, что попрыгать по страницам учебника достаточно. Ему необходимо было взглянуть и на следующую страницу. Для этого он слезал с книги, очень вдумчиво брал клювом за уголок верхний лист, медленно приподнимал его, а потом — раз! — и туда с головой. Крутится там, топчется, а как вылезет, тут же начинает чиститься — можно подумать, что между страницами шёл ремонт и беднягу вымазали всего. И с одного боку чистит перья, и с другого, и пух под мышками, и каждое перо на спине, и даже пуховые штанишки — ну, словом, чистюля и недотрога. Если нечаянно прикоснёшься к нему, — надувался медленно и сердито, пока всё, что на нём растёт, не встанет дыбом. Тогда, цепко стоя на тонких лапках, маленький этот воробей отряхивался, как собака, вылезшая из воды, после чего распушённые пёрышки оседали на свои места, и воробей снова был как воробей.

Много солнечных дней успело наступить и уйти, а воробей всё жил и жил в доме, где его любили.

Но самая большая удача пришла к нему в то утро, когда весенний ветер распахнул окно…

И он улетел. Улетел в прекрасный ветреный солнечный день и не вернулся больше.

В доме стало тихо, чисто и… необыкновенно неуютно, Ирина мама сама призналась в этом.

— Ну давай тогда хотя бы котёнка заведём.

— Опять котёнка? Сколько раз тебе нужно повторять, что мы живём в коммунальной квартире?..

Ира молча кивала головой.

— Наконец, я не хочу, не желаю превращать свою комнату в хлев!

— Ага, — сказала Ира.

— Надеюсь, ты убедилась, во что он превратил наши книги?

— Убедилась, — сказала Ира, — но мне так хочется, чтобы у нас хоть кто-нибудь живой был.

И вдруг — Ира опять вернулась из школы не одна: она принесла большую стеклянную банку, на дне которой кто-то был. Когда Ирина мама разглядела толком, кто это, — по спине у неё прошёл холод. Там шевелился краб! Живой! Мокрый, усатый краб!

— Зачем тебе этот ужас? — спросила Ирина мама.

— Что ты, мамочка, неужели ты не видишь, какой он хорошенький?

— Хоро-о-ошенький?!

Мама пожала плечами и пошла мыть руки, сама не понимая зачем.

Прошло четыре дня.

Краб жил в банке так, будто его и нет. Он только без конца шевелил многими своими ногами — пробовал влезть на гладкую стенку банки. Потом замирал. Ирина мама старалась не смотреть на это, она боялась краба.

А вот Иру после истории с крабом стали обыскивать. Задолго до возвращения дочери из школы мама с тревогой поглядывала через кухонное окно под арку. Чтобы девочка ничего живого без её ведома в дом не внесла.

Время шло. Ира возвращалась из школы одна. Совершенно одна! И всё равно её обыскивали каждый день, потому что мама знала, какая она упрямая.

И вдруг Ирочка делается неправдоподобно послушной.

За хлебом сама бежит!

Мусор выносит сама!!

Про уроки напоминать не нужно!!!

Спать ложится вовремя!!!!

— В чём дело? — начинает беспокоиться мама.

День ничего понять не может, другой не может ничего понять, потом слышит:

— Мамочка, можно, я куплю себе хомячка?

Мама вздрогнула. Не успела она ещё понять, что такое хомячок, как ей уже померещилось что-то мокрое, что-то состоящее из сплошных шевелящихся ног.

— Никаких хомячков, — сказала она тихим от ужаса голосом.

Проходят дни. Ира по-прежнему подозрительно послушна и вдруг опять говорит:

— Ну мамочка, ну почему ты не хочешь?

— Я уже сказала: не хочу!

— Ну мамочка, ну ты ведь его ещё не видела.

— Не видела и видеть не хочу. И не позволю превращать наш дом в зоопарк!

Второго марта Ирина мама вынула из почтового ящика открытку. На открытке была нарисована женщина в такой позе, как будто она собирается мыть пол. Если долго смотреть, то выясняется, что женщина так сильно нагнулась, потому что перед ней стоит слишком маленькая девочка, которая протягивает ей пребольшущий букет.

Под рисунком надпись:

…Толя сделался хозяином целого хомяка скорее, чем этого ждали. И пришёл за ним теперь уже не с кухонным полотенцем — он принёс клетку, похожую на дворец. Клетку ребята делали сами, а они-то хорошо знают, что такое хомяки из отряда грызунов. Клетка была сделана из металлических прутьев.

Толя вошёл и поставил Хомкин дом у порога. Жестом, непостижимо ловким и быстрым, он просунул ладони под мышки зверьку, поднял, насладился его гневом, нежно прижал к себе и только потом впустил в клетку. Конечно, проверил дверцы, сказал «до свидания» и ушёл.

Ире с мамой остались на память следы от Хомкиных зубов. Этот симпатяга за короткое время успел обгрызть три ноги дубовому столу. Почти все углы у радиоприёмника. И совершенно изуродовал одну выходную туфлю Ириной мамы, но это всё равно что две, потому что выкидывать надо пару!

Хомке простили всё, и когда он был забран, то неизвестно даже, кто больше скучал. Потому что Ира теперь всё время пропадала у Толи, а мама сидела дома совсем одна — и без Хомочки и без дочери.

Будь Ира похитрей, — в эти дни она могла бы принести хоть сто ежей; она могла бы преспокойно привести домой живую козу, и мама ничего бы ей не сказала ни про хлев, ни про зоопарк!

Прошло много-много скучных дней — и вдруг… Ирина мама пришла домой не одна!!!

На груди у неё, в том месте, где всегда высовывался шарфик, из-под пальто торчала кошачья голова.

Рыже-беломордый котёнок, очень хилый и чумазый, был поставлен на стол. Ира прыгала от радости, а котёнок смотрел на неё медленным тяжёлым взглядом. Он стоял, прижав голову к одному плечу. Лапки у него были тонкие, белые. А живота и в помине не было. Вместо живота — высокий свод.

Неизвестно, сколько времени он простоял бы так, но перед ним появилось блюдце с молоком, и тут котёнок проявил себя! Он до того самоотверженно лакал, что вымок от подбородка до белых лап.

Блюдце убрали, и будущий кот начал облизываться. А в его вытаращенных глазах было столько глупейшего удивления, словно несчастный сомневался, он ли это ел.

Ирину маму всё приводило в восторг, а когда котёнок начал икать, отчего содрогался весь, ей захотелось его погладить.

Иканье и самого котёнка удивило до крайности. Он смотрел невидящим взглядом. Он просто был потрясён тем, что с ним происходит, и, как говорится, весь ушёл в себя.

Когда он, наконец, выпрямился во весь рост, облепленный мокрой шерстью, Ирина мама не выдержала и засмеялась:

— Боже, что за вид!

— Он простудится, — сказала Ира.

— От тёплого молока?

— Посмотри, как он обляпался, видишь — дрожит?

Ирина мама схватила чистое махровое полотенце и принялась котёнка сушить. Она так усердно его вытирала, что он вопил и царапался. В конце концов, укутанный и сытый, уснул.

Естественно, котёнок сразу стал считаться маминым. И не только потому, что она то и дело спрашивала: «Где мой котик?» Просто Ире теперь не влетало, что бы котик ни делал и где бы ни наделал!

А уже через неделю уличного подкидыша невозможно было узнать.

Ирина мама так взялась за его питание, что однажды соседка, Мария Ивановна, не выдержала и спросила:

— Я не понимаю вас, зачем вы ему так распихиваете желудок?

— А мне кажется — только-только… Он же растёт!

— Две котлеты зараз? Взрослый мужчина наедается двумя котлетами, а вы такой фитюльке…

Ирина мама немного подумала и возразила на это так:

— Но они ведь сырые.

Кот рос. Слишком много ел, и вид у него был всегда немного утомлённый. А Ирина мама говорила:

— Необыкновенно задумчивый котёнок!

— Меланхолик! — не скрывая уже раздражения, говорила Мария Ивановна. — Обжирается, оттого и меланхолик.

Ира постепенно теряла к котёнку интерес. Единственно, что стоило наблюдать, — это как он лакает. Казалось, молоко само поднимается с блюдечка и плотной струйкой лезет в пасть. Ира даже ложилась на пол, чтобы лучше разглядеть, как это получается. В конце концов она поняла, в чём дело. Дело в скорости, с какой котёнок работал языком. Бедное молоко просто не успевало опадать.

Ну, а когда он перешёл на мясо, — смотреть стало нечего, даже противно было, до того он жадно ел. После еды лениво умывался. Потом или сразу шёл спать, или залезал на подоконник и безнадёжным взглядом смотрел в окно. Если Ира пыталась его растормошить, котёнок отвечал слабым взмахом лапки, как бы говоря: «Ах, оставьте!»

Оживлялся он только с приходом Ириной мамы. Он бежал ей навстречу, полуоткрыв похожую на морскую раковину пасть, и сквозь прозрачные зубки выпускал такой нежный скрип, от которого Ирина мама окончательно приходила в умиление и уверяла всех-всех, что её котик — необыкновенное животное. Сам он тоже старался доказать это, и день ото дня обрастал и обрастал очень породистой шерстью. Когда он пересекал комнату шагом размеренным и плавным, хвост, поднятый высоко, реял над ним, делая кота похожим на какую-то важную птицу.

Толя, забегавший к Ире по своим хомячьим делам, присматривался к котёнку, присматривался, а потом прямо сказал:

— Очень вялый экземпляр.

— Как ты можешь так говорить! — возмутилась Ирина мама.

— Вы же сами видите.

Тогда Ирина мама, ни слова не говоря, взяла ненаглядного кота и положила Толе на руки:

— Чувствуешь? — придирчиво спросила она. — Ты чувствуешь, он ведь тяжёлый как камень.

— Потому и вялый, — настаивал Толя. — Вы его перекармливаете, а для животных это вредно.

— Брось, пожалуйста, — сказала Ирина мама и отобрала у Толи котёнка.

К осени котёнок превратился в тучного кошачьего подростка, невероятно вылизанного и капризного. Котлет теперь он не ел, особенно в кукурузной панировке, теперь он ел только чистый фарш. В крайнем случае — свежую балтийскую салаку.

Конечно, был он очень изнежен, и, когда начались осенние дожди, первым в доме начал мёрзнуть он.

Все давным-давно знают (многие к этому даже привыкли), что в домах с паровым отоплением топить начинают вовсе не тогда, когда холодно, а когда начинается «отопительный сезон».

А коту всего этого было не понять! Поэтому с наступлением дождей он перестал ходить по полу. Пол был слишком холодным. Кот передвигался теперь только по мебели.

В один из таких неуютных дождливых вечеров задумчивый котик взобрался на радиоприёмник! Лёг и стал слушать музыку.

Он медленно прикрывал и открывал свои прекрасные громадные глаза цвета восходящей луны, и вся его морда с точёным носом и пышными бакенбардами выражала углублённость. Кот слушал и… наслаждался. Это было до такой степени несомненно, что Ирина мама позвала Марию Ивановну.

— Вы видели что-нибудь подобное? — спросила она шёпотом.

Мария Ивановна постояла, посмотрела, послушала (а музыка в этот вечер была замечательная):

— Ну и ну, — сказала Мария Ивановна, — это надо же — слушает!

На следующий день Ирина мама волновалась, когда включала приёмник, — будет слушать или не будет? «А вдруг, — думала она, — это только вчера на него такое нашло?»

Кот спал в кресле, собрав в букет все четыре лапы и хвост. С первыми шорохами в приёмнике он приоткрыл пьяные от сна глаза, которые, с необыкновенной быстротой трезвея, панически округлялись.

Ему не хотелось вставать, но он встал и пошёл. Его плавно льющаяся на ходу спина прямо так и говорила: «О, как вы надоели мне».

Ирина мама взволнованно шептала:

— Вы видите, он уже слушает!

Подле тумбочки с приёмником кот поднял голову в надежде, что его подсадят. Не дождался, поглядел на людей через плечо с укоризной и вдруг непостижимо легко вознёсся вверх. Помедлил чуть, а затем швырнул своё холёное тело на полированную крышку так, будто сперва шубу разостлал, а потом только разлёгся на ней. Маленькая его голова изящно выглядывала из обильных мехов.

Не осталось ни одного человека в большой коммунальной квартире, кто бы не узнал про музыкальные способности кота.

Ира известила об этом своего друга Толю. И Толя прибежал, как только Ирина мама вернулась с работы. Его пытливый ум был не на шутку встревожен.

До вечера было ещё далеко, но все решили испытания провести не медля. Кот в это время обедал! А ест он, надо сказать, ме-едленно.

Ребята смотрят.

Мама включает приёмник.

Кот ест, но уши приходят в движение — дёргаются то одно, то другое, как будто на каждое садится по мухе.

Приёмник трещит.

Кот перестаёт жевать. Рывком поднимает от миски морду и… точно ему поддали под зад — мчится к приёмнику! А через минуту ни один человек не скажет, что это вылизанное существо не слушает музыку.

По радио объявили минутный перерыв.

— Ну, почему ты молчишь? — спросила Ира.

— Я думаю, — ответил Толя.

Кот лежал. На морде его белым по рыжему было написано: «Не трогайте меня — я наслаждаюсь искусством!»

После минутного перерыва начался доклад о сельскохозяйственных машинах. Кот с упоением слушал доклад.

Толя ещё какое-то время пристально всматривался в кошачью физиономию, потом решительно подошёл к приёмнику, сунул руку под кота и объявил:

— Пузо греет!..

Ирина мама так взглянула на учёного мальчика, как будто он разлил кисель на чистую скатерть.

— Ну, почему вы сердитесь? — спросил Толя. — Неужели вы думаете, что ему интересно слушать про сельскохозяйственные машины?

В эту минуту по радио сказали?

— Начинаем производственную гимнастику.

— Гимнастику, — закричал Толя, — гимнастику ему надо делать!

Ирина мама грустно вздохнула и согнала кота с приёмника.

— Да, конечно, — сказала Ирина мама, — раз он ничего не смыслит в музыке, пускай занимается гимнастикой..

Помолчав, она добавила:

— А я всё равно его люблю.

Где-то в большом просторном нашем мире летает маленький воробей. Летает по небу, как ходим мы по земле, и знать не знает, что натворил он в доме, который был ему гнездом.