30 ноября 1912 года 5-й Сибирский стрелковый полк, квартировавший в городе Никольск-Уссурийский Приморской области, объявил торги. Ему требовалось закупить для продовольствования нижних чинов 14 000 пудов мяса и 1000 пудов кашного сала. Согласно книге XVIII Свода военных постановлений, соискатели должны были сдать свои кондиции[1] в канцелярию полка в запечатанном виде. И приложить к ним залог — пять процентов от всей стоимости поставки. Если брать среднюю цену мяса пять рублей за пуд, а сала — семь с полтиной, набегало прилично: 3875 рублей. Для серьезных деловиков, а именно такие занимаются казенными поставками, это сущие копейки, и в торгах приняли участие пять предпринимателей. Итого в денежном ящике полкового казначея скопилось более 19 000 рублей. Да еще лежал неизрасходованный остаток полковых сумм за второе полугодие, около 10 000. Начальство берегло экономию для выдачи наградных к Рождеству и скупо тратило наличность. Но тут случилась беда.

Ночью неизвестные проникли на территорию полка, зарезали часового и вынесли за пределы части кассу вместе со всем содержимым. Видать, крепкие были ребята: касса весила десять пудов, но грабители каким-то образом перебросили ее через высокие лиственничные пали. Вскрытый шкап нашли потом в лесу за железнодорожной станцией. Разумеется, он был пуст. Рядом лежал труп рядового 5-го полка Трофима Оселедченко. Полиция догадалась, что он служил наводчиком, провел бандитов в полк, отвлек часового и помог вынести кассу, рассчитывая получить долю. Но громилы сочли, что лучше избавиться от соучастника, чем делиться с ним.

И Оселедченко, и часового убили особо жестоким способом. Разрез на груди обоих был таким глубоким, что наружу вывалилось правое легкое…

Происшествие неприятно поразило военное начальство, но оказалось, что это были цветочки. За десять дней по такой же схеме бандиты совершили еще два ограбления. Во Владивостоке обчистили казначейство 3-го Сибирского горного артиллерийского парка. Там тоже собрали кондиции на закупку мяса и рыбы и сберегли крупную сумму к праздникам. Негодяи зарезали часового и плюсом младшего унтер-офицера, явного пособника. Забрали 22 000 рублей. Тело предателя обнаружили в Гнилом углу, за бараками крепостного временного госпиталя № 1. Поблизости нашли вскрытую кассу. Обеих жертв убили уже знакомым сыщикам страшным ударом ножа в правую сторону груди, дополненным ножевыми ранениями в живот. Врач, осматривавший тела, сказал, что легкое у них не само так вывалилось наружу. Его поддели ножом и вытащили из плоти. Еще у живых…

Затем три трупа и пустой ящик обнаружили на Седанке, в пятнадцати верстах от Владивостока. На этот раз пострадала 9-я Сибирская стрелковая артиллерийская бригада. Негодяи опять завербовали продувного ефрейтора, но, кроме него и часового, прикончили еще и писаря, не вовремя засидевшегося в комнате казначея. Смерть всех троих была так же ужасна, как и в предыдущих случаях.

Седанка — дачный пригород столицы Приморской области. Труп ефрейтора валялся под забором резиденции епископа Владивостокского и Камчатского Евсевия. Все вместе это привело к тому, что дело о грабежах в дальневосточных полках легло на стол военному министру. Сухомлинов в тот же день обратился к министру внутренних дел Макарову и попросил подсобить местной полиции пресечь бандитов. Тот телеграфировал генерал-губернатору Приамурского края Гондатти: почему его сыщики не справляются? какая нужна помощь? Шталмейстер ничтоже сумняшеся ответил: прошу командировать статского советника Лыкова, он разберется.

Гондатти помнил Лыкова еще по делу об очистке от разбойников Амурской железной дороги. Тогда на стройку съехались сотни негодяев и сделали жизнь населения невыносимой. Генерал-губернатор пожаловался Столыпину, и тот прислал Лыкова с Азвестопуло. Которые в три недели вывели всю нечисть… И вот теперь грозный волкодав опять понадобился.

Макаров, мелкая душа, был только рад. И приказал немедля отправить статского советника в Приморье. Директор Департамента полиции Белецкий напомнил министру, что сыщик едва оправился после тяжелого ранения, но тот слушать не стал. Исполнять, и все! А через день вылетел в отставку.

Заступивший на его должность Маклаков не решился отменять приказ своего предшественника. Тут еще Гондатти отстучал новую депешу: во Владивостоке неизвестная банда режет китайцев, трупы валяются прямо на улицах, шлите подмогу — Лыкова!

Директор вызвал Алексея Николаевича, показал ему телеграмму генерал-губернатора с визой нового министра: «Немедля помочь». И сказал со вздохом:

— Я пытался тебя отстоять — не вышло…

— Раз надо, я поеду.

— А как со здоровьем?

Лыков подмигнул Белецкому:

— Пятак согнуть?

Действительный статский советник спросил шепотом:

— Опять портишь казенную монету? Вернулась силенка?

— Вроде да.

— Как у тебя с текущими делами? Как с «иван иванычем»[2]? Сумеешь отлучиться надолго?

— С ним сейчас пауза, как раз могу.

— Езжай! — решительно приказал директор. — Грека с собой возьми, он у тебя любит прогонные.

— Еще как.

Алексей Николаевич помолчал, ожидая, что шеф пройдется насчет возросших затрат Азвестопуло на агентуру. Но Белецкий опять вздохнул:

— Приедешь — меня тут уже, наверное, не будет. Говорят, Маклаков взъелся, хочет своего посадить.

— Твоя должность важнейшая в государстве, — напомнил статский советник. — Любой новый министр захочет иметь директором департамента своего человека.

— Да понимаю я, а все-таки тошно, — скривился Степан Петрович и раздраженно махнул рукой: — Все, иди. Аккуратнее там!

Лыков пришел к себе в кабинет и отвесил щелбана помощнику:

— Ну, дождался!

— Ай! — вскрикнул тот испуганно. — Чего я дождался? Нас увольняют?

— Нет, ссылают на Дальний Восток.

Сергей сообразил сразу:

— Это по просьбе Гондатти? Маклаков подтвердил приказ Макарова?

Алексей Николаевич пояснил:

— Никто не станет волынить, когда есть обращение военного министра плюс генерал-губернатора. Надо ехать. Ты готов?

— А сколько верст до Владивостока? — сразу взял быка за рога помощник.

— Смотря как добираться, — ответил статский советник со знанием дела. — Можно через Москву, выйдет восемь тысяч семьсот сорок три версты, дорога первым классом встанет в триста двадцать шесть рублей…

— Ого! — ахнул грек. — Так дорого?

— А ты как думал? Всю державу придется проехать. Второй путь — через Вятку, он на четыреста верст короче, стоит триста восемнадцать целковых. Мы поедем вторым, чтобы сэкономить время.

Азвестопуло капризно заявил:

— Я согласен только на вагон Международного спального общества[3]! Ни разу еще не пользовался, все вы да вы…

— У них будет дороже: триста тридцать семь рублей через Москву и триста двадцать девять через Вятку.

Помощник махнул рукой:

— Казна заплатит. Ведь заплатит?

Статский советник ободрил коллежского асессора:

— Ты, шаромыжник, знай: со мной не пропадешь! Проездной билет у меня бесплатный. А тебе выправим у Степы[4] такой же.

— В оба конца?

— В оба. То есть скатаешься на край земли задарма. А прогонных получишь более двух тысяч.

Грек расправил плечи:

— Вот за что люблю я нашу службу…

Шеф продолжил:

— Стол и проживание за мой счет, как ты привык. Еще сотенки две положишь в карман из командировочных.

— Надеюсь, остановимся в лучших гостиницах? Есть такие во Владивостоке? Вы ведь там бывали, правда, давно.

Алексей Николаевич напряг память:

— В тысяча восемьсот восемьдесят девятом, на обратном пути с Сахалина. Тогда это был дрянной городишко, очень небезопасный. Надеюсь, он сейчас похорошел. Столица области, большой порт, гарнизон значительный после войны там поставили. Крепость подновили после того, как японцы нам заломили салазки… Найдем дыру поприличнее, не сумлевайтесь, ваше высокоблагородие!

— Быть посему.

Сказав так, Азвестопуло сразу засуетился:

— Ну, пойду Машку обрадую, что уеду далеко и надолго. Командировочное предписание опять же надо получить…

И исчез, будто его и не было.

А Лыков уселся за бумаги. Вечером он отправился за билетами. Купить их в Международном обществе спальных вагонов было не так-то просто, и сыщик не решился послать курьера, сделал все сам.

Чтобы прокатиться в вагонах общества, приходилось приобретать целых три билета: обыкновенный проездной, билет на увеличенную скорость и вдобавок еще особый билет на спальное нумерованное место. Статский советник сдал в кассу два служебных документа и получил взамен целую кучу картонок, по три на брата. Еще он оплатил посещение вагона-бани. Все, можно было ехать.

Ольга Дмитриевна привыкла к частым отлучкам мужа. В этом году он уже катался за Байкал, в Верхнеудинск. Теперь ему предстояло отправиться еще дальше и на неопределенный срок. Повадки банды настораживали. Люди умели находить негодных солдат, совращали их, проникали с помощью предателей в полковые казначейства, а потом обрубали концы. Как найти таких молодчиков? Свидетели мертвы. А тут еще полицмейстер Владивостока подполковник Лединг… Только что прекратили судебное преследование против него — за недоказанностью. Подполковника обвиняли в покровительстве китайским опиекурильням и игорным домам. За деньги, разумеется. Насколько можно ему доверять? Алексей Николаевич уже решил попробовать опереться на жандармов. Кроме того, следовало заручиться и поддержкой армии, ведь жертвами грабежей были военные. Поразмыслив, сыщик отправился к барону Таубе.

Его давний друг в последнее время укрепил свое положение в Военном министерстве. После злосчастной японской войны, на которой он потерял руку, началась запоздалая чистка рядов. В 1906 году специально созданная Высшая аттестационная комиссия уволила из армии 217 генералов! А в следующем году — еще 146. Виктор Рейнгольдович остался только потому, что его защитил Редигер. Умный и трудолюбивый, он знал цену барону. Но затем государь снял Редигера с должности военного министра. Тот не сумел дать отповедь Гучкову, который на заседании Государственной думы осмелился критиковать армию. Вместо того чтобы осадить «хлопчатобумажного патриота»[5], генерал фактически согласился с тем, что наша армия имеет много недостатков. А как будто не имеет? Однако царь выгнал реформатора и поставил на его место Сухомлинова. Легкомысленный, но хитрый, новый министр развлекал государя анекдотами, чем быстро завоевал его расположение. Начальник Генерального штаба Жилинский тоже не отличался особым трудолюбием. Воз текущей работы тащил генерал-квартирмейстер ГУГШ Данилов-Черный[6]. Он и пригрел на первых порах Таубе. Барон примыкал к группе «младотурок» — так в шутку прозвали высших офицеров, сотрудничавших с Думой для продвижения военных реформ. Это сотрудничество раздражало царя и, следовательно, нового военного министра. «Младотурок» выслали из столицы, разбросав по военным округам, Виктор Рейнгольдович вновь повис на волоске. Однако его богатый опыт, полученный на секретной службе, в очередной раз спас генерал-майора от пенсии. Таубе поручили курировать молодую контрразведку. В штабах округов были созданы контрразведывательные отделения, которые подчинялись Особому (Пятому) делопроизводству ГУГШ. И там, и там правили бал офицеры Отдельного корпуса жандармов. Сухомлинову нужен был свой человек, из армейских, но опытный в этой области. Барона ввели в состав Военного совета при министре и приказали надзирать и за Огенкваром[7], и за Пятым делопроизводством. В разведке сидели ученики Таубе, его авторитет среди них был непререкаем. Барон занялся привычными ему тайными операциями и быстро стал незаменимым.

Алексей Николаевич телефонировал старому приятелю и попросил принять его как можно быстрее. Тот сказал: приходи домой к вечернему чаю. Это значило — к восьми часам пополудни. Сыщик в назначенное время приехал на Галерную, расцеловался с баронессой и повел хозяина в кабинет. Выставил на стол бутылку модного коньяка «Семнадцатилетний Интернациональ с синей лентой» и красноречиво подмигнул:

— Ну, по пендюрочке?

Таубе скривился и вынул из коробки «гавану»:

— Можно я лучше подымлю?

Дав закурить, статский советник огорошил друга:

— Я завтра еду во Владивосток.

Генерал замер с дымящейся сигарой в руке:

— Ты же еще не оправился после ранения!

— Оправился.

— А… зачем это тебе?

— Приказание нового министра.

— Маклаков посылает на край земли хворого человека?

Лыков начал объяснять более подробно:

— Это приказ еще Макарова, который инициировали военный министр и генерал-губернатор Приамурского края. На пару. Почему же новый министр должен его отменять? Да мне и самому интересно. Не такой уж я и хворый. Поеду вместе с Азвестопуло, он за дедушкой присмотрит.

— Хм. Что нужно от меня? Ты же не просто так приперся?

— Эх, друг называется. Приперся… Я, между прочим, со своим коньяком пришел, зная твое нищебродство. А ты — приперся. Возьму сейчас бутылку и уйду. Оставлю тебе только синюю ленточку.

Виктор Рейнгольдович отложил сигару, достал фамильные серебряные рюмки с гербом и разлил по ним коньяк. Выпили, и гость продолжил:

— Кто-то грабит в Приморье полковые казначейства. Люди при этом гибнут. Гондатти топает ногами, просит Сухомлинова пресечь, тот кивает на МВД. Местная полиция не справляется.

— Так.

— Теперь что нужно от тебя, генерал. Совет и, возможно, рекомендации. С кем из вашего брата мне там иметь дело? Столица далеко. Может понадобиться помощь военных, ибо к полицмейстеру имеются вопросы.

Таубе вздохнул:

— Командующий войсками Приамурского округа — генерал-лейтенант Лечицкий. Штучный человек! Сын сельского дьячка, академию не кончал, выслужился в высшие чины благодаря храбрости и здравому смыслу. Военное дело знает и любит. Но он в Хабаровске[8].

Лыков кивнул:

— Далеко. А в самом Владивостоке кто закоперщик?

— Комендант Владивостокской крепости и одновременно командир Четвертого Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенант Нищенков.

— Ты с ним знаком?

— Да. Мы поступим вот как…

Таубе затушил сигару и потянулся, хрустнув суставами.

— Аркадию Никаноровичу к Рождеству дадут чин генерала от артиллерии. Решение уже принято. Ты выезжаешь завтра? Как раз явишься туда к распубликованию Высочайшего приказа по военному ведомству. Я передам тебе в поезд новые погоны для него. Чуешь?

Гость кивнул. Хозяин договорил с воодушевлением:

— Производство в следующий чин — большая радость для военного. А тут ты с погонами. Нищенков обрадуется, поверь мне. Я еще письмо с тобой передам. После такого он станет тебе верным союзником.

Алексей Николаевич усмехнулся:

— Хорошая мысль. А ты интриган… Готовь погоны. Поезд уходит в три пополудни. Теперь давай еще по пендюрочке, и расскажи мне, что делается в Приамурском крае.

Виктор Рейнгольдович махнул рюмку и стал бодро докладывать:

— После того как японцы наклали нам по загривку, краем наконец-то стали заниматься. Сейчас там сильные части. Округ насчитывает сто тридцать тысяч штыков, столько же, сколько Петербургский и Московский, представляешь? Больше лишь в ударных Варшавском и Юго-Западном военных округах, но тем скоро предстоит война.

Сыщик понурился:

— Значит, скоро? Э-хе-хе… Мы, как всегда, не готовы?

— Не готовы. Но пытаемся повысить нашу обороноспособность; не знаю, успеем ли… Готовится «Большая программа по усилению армии». Наконец-то Министерство финансов удалось сломать. Кадр армии мирного времени увеличится сразу на тридцать девять процентов!

— Почему не на сорок? — ехидно уточнил гость. Хозяин только отмахнулся:

— Сейчас наш военный бюджет — всего семьдесят миллионов рублей. И его выбиваем с трудом. Но в следующем году под программу единовременно выдадут колоссальные средства — четыреста тридцать миллионов! Такого в истории России никогда не было. А ежегодные ассигнования вырастут вдвое — до ста сорока миллионов. Достанется и Приморью. Так и передай Аркадию Никаноровичу. Это пока секрет, но полные генералы[9] должны его знать.

— Такие деньжищи Гучков вам согласовал? — задал весьма интересовавший его вопрос сыщик.

— Да, он много для этого сделал. И хотя самого Гучкова сейчас в Думе нет, партия октябристов по-прежнему под его руководством. И по-прежнему сильно способствует укреплению обороны. Мы, военные, очень это ценим.

Лыков ушел домой в задумчивости. А на другой день они с Азвестопуло сели в скорый поезд № 2 и отправились на восток. Началось десятидневное путешествие сыщиков через всю страну.

В пути Лыков старался держаться в курсе событий. Вагон-библиотека вез свежие газеты, и статский советник погрузился в чтение. Новости, как и прежде, не радовали. Часть их носила совершенно дикий характер. Когда сыщики подъезжали к Вятке, в Петербурге неожиданно скончался член Государственного совета князь Н. В. Вяземский. За завтраком он случайно сломал три искусственных зуба. Те попали в дыхательное горло, и несчастный задохнулся. Нелепая смерть от собственного протеза…

Сухомлинов произвел фурор на открытии памятника Битве народов под Лейпцигом. Представитель русского государя заявил, что войны не будет! И сорвал дружные аплодисменты. Вот молодец… А барон Таубе утверждает обратное; не иначе, паникер.

Выпускница Чистопольской женской гимназии захотела поступить на службу учительницей в Чистопольском же уезде. Это оказалось не так-то просто. Учительский совет потребовал от барышни не только аттестат об окончании гимназии, но заодно и медицинское свидетельство о невинности… Пришлось предоставить.

Выездная сессия окружного суда в Хабаровске приговорила госпожу Зандау к трем суткам домашнего ареста за кощунство. Та додумалась явиться на маскарад в костюме Саломеи. Газеты намекали, что платье было полупрозрачным.

На Балканах замучились собирать турецких военнопленных. Одних только офицеров в Болгарии числилось 350 человек, а в Салониках вообще 600. Счет нижним чинам шел на тысячи. Османская империя трещала по швам под ударами славян.

Много писали о покушении в Индии. Лорд Гардинг, вице-король Индии, торжественно въезжал в Дели, восседая на слоне. Он помещался в особой башне, как вдруг сверху из окна дома в него кинули бомбу. Та оказалась начинена патефонными иглами и шурупами. Произведенным взрывом убило двух человек, в том числе служителя, державшего зонт над Гардингом. Еще тринадцать человек ранило. Сам вице-король уцелел чудом. Он получил ранения в лопатку, затылок и бедро, башня была разрушена. Убийцу не нашли, за его открытие обещали награду.

В Бессарабии, на Волыни и в Подольской губернии скупщики задорого приобретали у населения коней артиллерийского и обозного типа и крупными партиями перевозили в Австро-Венгрию. Пока русский военный министр произносил в Лейпциге пустые речи… А с чем он завтра будет воевать? Наглость австрияков известна, но это уже чересчур.

А германское военное министерство запретило графу Цеппелину не только продавать свои дирижабли за границу, но даже выставлять их для обозрения без особого разрешения военных.

Среди прочего Лыков обнаружил новость, которая его раздосадовала. Согласно новому закону, в Приморье запрещалась охота на соболя. Аж на пять лет! Под запрет попала и торговля мехами, не снабженными пломбами, а также их покупка и вывоз за границу. А статский советник собирался привезти домой шкурки супруге на воротник. Не успел… Интересно, можно ли обойти запрет на месте? Тамошняя полиция наверняка умеет ловчить — пусть помогут командированному из столицы. А то ведь он такого накопает!

Расстроенный сыщик показал заметку помощнику. Сергей от политических новостей отмахивался, а тут проявил живой интерес. И весьма обрадовался запрету.

— Очень хорошо. Очень-очень-очень!

— Что же тут хорошего?

Азвестопуло назидательно пояснил:

— Все запреты имеют лишь одно последствие: повышают цену предмета, который будто бы нельзя купить.

— И что? — не понял статский советник.

— А то, что теперь я продам шкурки в Петербурге еще дороже, чем рассчитывал.

— Какие еще шкурки, соболиные? А где ты их возьмешь?

Помощник хохотнул:

— Неужто я грекоса во Владивостоке не найду? Наш брат везде пролез. Куплю на прогонные сколько хватит. А Лединг наставит пломб, каких надо — он известный жулик, чай, справится. Забыли мой девиз? Не зевай на брасах!

Лыков рассердился:

— Ты мошенничать туда едешь, а не сыском заниматься? Ведь полицмейстер Лединг и впрямь захочет нас купить. Чтобы мы в министерстве потом представили его в лучшем виде.

— Я о том и говорю, — не моргнув глазом ответил коллежский асессор. И обнаружил неожиданное знакомство с меховым делом. Он объяснил шефу, что пломбы бывают двух видов. Мастичные ставятся прямо на шкурку, а сургучные привязываются на веревке. А сами шкурки лучше покупать летние, так называемые калтаны — у них мех выше качеством. Было видно, что помощник подготовился к командировке…

— Эх, шеф, — разглагольствовал он, — Приморье — это золотое дно. В буквальном смысле слова! Потому как россыпи дают хороший песок, а именно зимой старатели сбывают утаенное от казны золотишко. Еще есть женьшень, опий, оленьи панты… Последние лучше брать от пятнистого оленя, они в четыре раза дороже пантов изюбря. Не будь вы старомодный ретроград, реликт, так сказать, совестливости, какую коммерцию можно было бы развить при ваших чине и должности.

Алексей Николаевич молча погрозил коммерсанту кулаком и вернулся к газетам.

Так они и ехали, забираясь все дальше на восток. Вагон-столовая предоставлял лишь холодные закуски и напитки. Горячую пищу пассажиры получали в станционных буфетах. Поездной буфетчик заранее собирал заявки, которые отсылал на станцию телеграфом. За эту услугу с каждого блюда он брал гривенник сверх таксы. За отдельную плату пассажиры получали ванну и душ. Газеты, книги, шахматы, домино, холодную кипяченую воду давали бесплатно.

Азвестопуло беззастенчиво пользовался кошельком шефа и выбирал в буфетах самое вкусное и дорогое. Лыков привык к этому, он и сам любил побаловать Сергея. При его капиталах шалости помощника казались пустяками.

Уже в Маньчжурии пассажиры встретили Рождество. Все принарядились, в Харбине православные отстояли службу в привокзальном храме. Столица Приморья быстро приближалась. Азвестопуло посерьезнел, а Лыков торопил часы — поездная тряска изрядно ему надоела.

26 декабря в 21 час 36 минут, точно по расписанию, скорый поезд № 2 прибыл на вокзал города Владивостока.

На перроне гостей встретил рослый осанистый господин лет тридцати пяти:

— Дозвольте представиться: помощник полицмейстера по наружной части коллежский асессор Царегородцев Константин Гаврилович. Прислан подполковником Ледингом встретить вас и помочь разместиться.

— Здравствуйте, — пожал ему руку Лыков. — Когда полицмейстеру будет удобно повидаться с нами?

Царегородцев угодливо улыбнулся:

— Да можно прямо сейчас. Стол накрыт. У Генриха Ивановича лучший в городе повар. Из китайцев, разумеется. Пальчики оближете!

— Нет, сейчас не стоит, — отказался статский советник. — Десять дней в дороге, надо прийти в себя. Заселиться сперва. Куда порекомендуете, как знаток?

— Первоклассные гостиницы почти все на Светланской. Это наш Невский проспект, если угодно. «Версаль» считается лучшим. Очень неплоха «Россия», да и «Централь» с «Метрополем» хороши… Но я бы посоветовал «Гранд-Отель» на Алеутской. Не так шумно и вполне уютно.

— Едем туда.

Помощник полицмейстера схватил было чемоданы приезжих, но Лыков отобрал вещи и передал носильщику.

— Личный экипаж полицмейстера ждет вас, — Царегородцев побежал впереди, указывая дорогу.

Лыков шел следом и мысленно повторял характеристику коллежского асессора, данную в жалобе китайских подданных генерал-губернатору Приамурского края. Те писали, что Царегородцев через переводчика китайского языка Чу Шанму обложил незаконными поборами китайское семейное население. Переводчик ходил по квартирам с револьвером в руках и требовал наличность. Тем, кто откажется платить, он угрожал арестом и высылкой из Владивостока. Напуганные люди в большинстве своем откупились от шантажиста. К тем немногим, кто отказался платить, на следующий день явились городовые. Они арестовали двадцать восемь женщин, среди которых оказалась даже роженица, только что разрешившаяся от бремени. Лыков помнил фамилию этой несчастной — жена торговца Лян Шичина. Маленьких детей тоже забрали. Все китайцы просидели в арестантском помещении Городского управления полиции с утра до позднего вечера. И лишь по требованию нанятого обществом присяжного поверенного были отпущены по домам. Теперь вот этот самый Царегородцев звал ревизоров на ужин к полицмейстеру и помогал устроиться.

Однако сыщики не собирались ссориться с местной полицией, тем более с первого дня. Они заселились в «Гранд-Отель», который располагался всего в двух шагах от вокзала, поблагодарили коллежского асессора и отпустили его вместе с экипажем. Заодно договорились, что знакомиться с Ледингом они придут завтра к двум часам. Поскольку сначала должны представиться военному губернатору области и коменданту крепости. Как раз полдня и уйдет…

Гостиница оказалась и впрямь неплохой. Бросив вещи и умывшись с дороги, питерцы пошли в ресторан. Азвестопуло хищно набросился на трепанга с гребешками, его шеф предпочел другие яства. Он чинно истребил двинскую семгу, рижских угрей и нарвских миног, а запил горькой английской.

Подкрепившись, сыщики решили перед сном прогуляться по городу. Лыков повел помощника на берег бухты Золотой Рог. Вид ее очаровал Сергея. Рядами стояли суда, вмерзшие в лед. Их сигнальные огни были живописно разбросаны по всему пространству бухты. На том берегу тоже кое-где светилось электричество. А за спиной туристов заманчиво шумела главная улица столицы Приморья. Алексей Николаевич быстро замерз и предложил отправиться на боковую. Но грек воспротивился:

— Алексей Николаевич, когда снова попадем в такую даль? Может, никогда. Хочу еще погулять, хоть часик. Первые впечатления самые интересные, вы же знаете.

Лыков смирился. Он и сам двадцать три года назад шлялся по Владивостоку разинув рот. А сейчас город стал еще красивее и интересней.

Сыщики дошли до угла Алеутской и Светланской и повернули направо. Вокруг кипела жизнь. Святки были в полном разгаре, люди торопились насладиться праздниками. Но Лыков повел помощника в дальний конец парадной улицы, заявив, что у него есть одно личное дело.

Питерцы прошли мимо магазина «Кунст и Альберс», почтамта, штаба Сибирской флотилии и прочих приметных зданий и заглянули в Матросский сад. Здесь Лыков остановился возле пирамиды из крупных камней. Она была дополнена траурно приспущенным чугунным Андреевским флагом и якорем, вокруг стояло ограждение из якорных цепей. Сыщик снял шапку и долго, несмотря на мороз, стоял с непокрытой головой. Потом объяснил Сергею, что это памятник экипажу шхуны «Крейсерок», погибшей в Татарском проливе в 1889 году. В бытность Алексея Николаевича начальником Корсаковского округа он подружился с командиром шхуны лейтенантом Налимовым. Веселый и храбрый лейтенант был настоящим русским флотским офицером, он скромно и достойно нес тяжелую службу. И помог сыщику уничтожить японских диверсантов-«садовников»[10]. А потом шхуна погибла вместе с экипажем. Спасся только кондуктор, который и рассказал, что произошло. Возле острова Тюлений была поймана американская посудина «Роза», пришедшая для браконьерского боя котиков. «Крейсерок» взял ее на абордаж, высадил на борт пять своих матросов во главе с Налимовым. И оба судна взяли курс на Владивосток. У мыса Терпения американец сел на камни, и сильный шторм быстро разбил его. Экипаж и абордажная команда стали спасаться на яликах, и пленники в этот момент подняли мятеж. Они убили одного из матросов, обрезали канат, связывавший ялик с «Розой», и поплыли к «Крейсерку». Что было дальше, доподлинно неизвестно. Остатки разбитой шхуны в конце года обнаружили на побережье японского острова Хоккайдо. Наша экспедиция нашла Андреевский флаг, доску с наименованием корабля и труп человека в русской военно-морской форме. Возможно, американцы захватили русскую шхуну — их было больше, чем наших. Взяли курс к своим, и по пути «Крейсерок» погиб от обледенения. Храбрый Налимов не смог спастись в шторм…

Отдав дань памяти погибшим — а Лыков знал весь экипаж шхуны поименно — питерцы пошли в гостиницу. По пути завернули в ресторан «Золотой Рог» и заказали графинчик. Со сцены публику развлекал настоящий негритянский оркестр. Черная труппа показывала танцевальные номера, исполняла непонятные, но зажигательные песни. Но Алексею Николаевичу было не до веселья. Он вспоминал свои разговоры с лейтенантом на ночной вахте, меткую очередь из «гочкиса», потопившую японцев, лица храбрых моряков. Уже в первом часу ночи захмелевшие гости отправились спать.

Утром их разбудил все тот же Царегородцев и заявил, что в распоряжение Лыкова на весь день отдан экипаж с возницей. Полицмейстер определенно хотел задобрить опасного гостя. Вдруг тот прислан не только поймать убийц, но и дать в столице оценку Ледингу? Алексей Николаевич поблагодарил, отказываться от подарка не стал и даже выпил с Константином Гавриловичем кофе в буфете. Кое-как отделался от него (Царегородцев вызвался проводить петербуржцев до дома начальника области) и пошел одеваться.

Два сыщика в мундирах со старшими орденами отправились представляться военному губернатору Приморской области генерал-майору Манакину. Тот принимал на Светланской, в двухэтажном доме старой постройки. Дом был знаменит тем, что в 1892 году здесь останавливался цесаревич, нынешний государь, по возвращении из путешествия в Японию.

Генерал принял посетителей сразу. И быстро перешел к важному, не тратя времени на пустые разговоры:

— Вы осведомлены, господа, что в приморском воздухе витает напряженность? Все ждут войны с Китаем. И она весьма вероятна.

Сыщики насторожились. Они знали в общих чертах, что происходило вблизи границ империи. После революции, свергнувшей маньчжурскую династию с китайского трона и установившей республиканскую форму правления, в стране начался разброд. Им воспользовалась Внешняя Монголия и объявила о своем суверенитете. Временное правительство Китая отнеслось к этой идее очень болезненно. Сейчас Монголия втайне от него завела шашни с Россией. Сильный северный союзник по логике Хутухты[11] должен был защитить народившуюся независимую страну от атак с юга.

— Наши дипломаты играют с огнем, — продолжил генерал. — Возможно, так и надо: китайцы наглеют, они забрали в свои руки чуть не всю торговлю в крае. Давят нас числом и слаженностью действий. «Желтая опасность» не газетный миф, мы тут видим ее невооруженным глазом. Но… хоть бы сказали, к чему готовиться. Я не только военный губернатор, но еще и наказной атаман Уссурийского казачьего войска. А инструкций из столицы шиш! Из Военного министерства пишут: быть наготове, но не поддаваться провокативным действиям. Из МИД вообще ни слова.

Манакин разволновался, встал и начал ходить по кабинету. Было видно, что события последних месяцев серьезно его волнуют.

— Поверьте, я знаю, о чем говорю. Несколько лет назад по линии военной разведки служил консулом в Цицикаре[12], как раз на границе Маньчжурии с Монголией. Пришлось для прикрытия перевестись на два года в гражданское ведомство. И насмотрелся я там!.. Китайцы всех нас ненавидят. Даже те, кто приехал сюда на заработки и зависит от пресловутой русской доброты. Они считают себя самой великой нацией в мире, центром всего, Срединной империей. Остальные народы, по мнению китайцев, вращаются вокруг Поднебесной и должны рано или поздно принять подчиненное к ней положение. Причем косоглазые скачут на длинный круг, в то время как мы — на короткий. И что мы видим сегодня? Монголия воспользовалась революцией и шмыгнула в сторону. Но далеко-то не отбежишь. Китай остался рядом. Наше правительство интригует и поддерживает суверенные потуги монголов. И даже тайно вооружает ее армию, хотя тут давно секрет Полишинеля. Напряжение нарастает. Недавно отменили беспошлинную торговлю в пятидесятиверстной полосе на русско-китайской границе. Нашим купцам нанесен ощутимый удар. Хутухта в ответ подписал соглашение об открытии Русско-Ургинского кооперативного банка и правительственной почты с телеграфом. Вот-вот будет опубликован торговый договор, по которому российским подданным дадут чрезвычайно важные права в торговле и промышленности. Там беспошлинная торговля, возможность создавать фактории в крупных торговых местах, право свободного плавания по рекам, прогона скота по дорогам… Китай этого не потерпит! Уже сейчас их патриоты требуют ввести в Монголию войска. Желтые объявили бойкот русским товарам. Только что русофобами сожжена в Ханькоу чайная фабрика купца Литвинова. Население стало массово изымать вклады из Русско-Китайского банка, из кассы утекло два с половиной миллиона рублей. Банк шатается, нашему Министерству финансов придется дать ему кредит. А самое главное — из Китая пришел приказ всем, кто приехал сюда на заработки, срочно вернуться домой. Это война, господа. К весне ждите!

Манакин перевел дух, поворошил кочергой горящие поленья в камине, и заговорил более спокойно:

— Вы новенькие здесь. А я вижу, как резко уменьшилось количество желтых на улицах Владивостока. Уже начались проблемы с прислугой и с чернорабочими. Конечно, уехали на родину не все. Многим некуда возвращаться, они с трудом нашли себе здесь теплые места и не оставят их. Разве что под страхом смерти. Вот я и думаю…

Губернатор со значением посмотрел на Лыкова и закончил мысль:

— Ограбления военных меня, конечно, беспокоят, но еще больше — участившиеся покушения на китайцев. Эти убийства на улицах… Они были и раньше. Тут еще дрянная привычка бросать своих покойников…

— Поясните, ваше превосходительство, — перебил генерала Лыков.

— Ходя[13] не любят тратиться на погребение соотечественников. И частенько, когда их товарищ умер, просто помещают его в бумажный мешок и выбрасывают в глухом переулке.

— Не может быть! — ахнул Сергей.

— Еще как может, молодой человек. Так вот, полиция давно подбирает трупы китайцев на улице, и потом их погребают на средства городских властей. Но то были тела без следов насильственной смерти. А теперь убийство за убийством! Китайцев стало вдвое меньше, а смертей вдвое больше. Чуть не каждый день. И такие зверские. Вы слышали про случай на Пологой улице? Впрочем, он был позавчера, когда вы ехали в поезде. Неизвестный зарезал китайца, отсек ему голову и шел с ней двести саженей. Нес в руках, держа за косу! Это уж ни в какие ворота.

Алексей Николаевич представил картину, как злодей гуляет по городу с отрезанной головой, и содрогнулся. Манакин тоже будто поперхнулся, но выправился и продолжил:

— К чему все это говорю? Я допускаю, что столь зверские преступления инспирирует само китайское правительство. С целью запугать диаспору и заставить соотечественников вернуться на родину. Значит, где-то во Владивостоке их разведка держит боевой отряд. Представляете, что он может натворить, если начнется война?

Предположение губернатора было столь важным, что в корне меняло весь план дознания. Лыков стал задавать уточняющие вопросы:

— У вас в городе существует китайская полиция. Казалось бы, ей и надлежит в первую очередь поймать преступников.

— Да, — кивнул Манакин, трогая себя за длинный седой ус. — Это особенность Владивостока. При Городском полицейском управлении есть особая вспомогательная полиция, состоящая преимущественно из китайцев. Она содержится за счет их общественного самоуправления и должна бороться с уголовной преступностью среди желтых. Но самоуправление-то регулируется китайскими властями. Что, они будут ловить сами себя? Если моя догадка верна…

— Ваше превосходительство, какого вы мнения о Лединге? — неожиданно спросил статский советник.

Манакин погрустнел:

— Понимаю подоплеку вашего вопроса. Да, именно полицмейстер должен искоренять преступность в городе, в том числе и желтую. А Генрих Иванович… За ним тянется такой зловонный шлейф… Еще с тех пор, когда он был полицмейстером Порт-Артура. Лединг, судя по всему, сделал из туземной диаспоры источник дохода. Причем очень даже значительного! Китайская полиция подчиняется ему и таскает дань от незаконных публичных домов, опиекурилен и банковок.

— Простите… — вмешался было Азвестопуло, но генерал догадался о сути вопроса и пояснил:

— Банковками называются подпольные игорные дома, где китайцы играют на деньги в свое домино. Многие оставляют в них весь заработок. Это такая язва, которая заставляет иных идти на преступления. Ну, в Монте-Карло, говорят, тоже есть такое… О чем уж я? Об Лединге. Скажите, пожалуйста, как я могу ему доверять после того, что знаю о подполковнике?

— Почему же вы его не выгоните? — задал логичный вопрос статский советник.

— А потому, что ваши не дают, — брякнул губернатор.

— Наши — это кто? Министр? Так он теперь новый.

— Ваши — это жандармы. И охранное отделение. Он их вполне устраивает. Несложно догадаться, чем именно.

— Снабжает агентурными сведениями? — предположил Алексей Николаевич.

— Наверняка, — кивнул Манакин. — Еще с Порт-Артура Лединг завел среди китайцев агентуру, при помощи прикормленных им переводчиков. Когда в тысяча девятьсот шестом году он был назначен владивостокским полицмейстером, то приехал со своими доверенными лицами, теми самыми переводчиками. Это одно преступное предприятие. Ребята обеспечивают ему осведомление в среде приезжих китайцев. А попутно собирают с них дань, покрывают уголовных, прячут беглых, договариваются с хунхузами… И жандармы в обмен на сведения о настроениях в диаспоре покрывают проделки подполковника. Ведь если его уберут, сведения поставлять станет некому. Начальство будет недовольно. А самим завести агентуру в китайской среде невозможно. Лединг уникален своими способностями и потому незаменим. А тут еще поддержка Флуга.

— Флуг ведь уехал, — подал реплику коллежский асессор. — Он теперь командир Второй гвардейской дивизии.

— То-то и оно, что гвардейской, — назидательно подчеркнул Манакин. — Близко к государю стоит Василий Егорович. Такой скачок…

Генерал-лейтенант Флуг в 1905–1910 годах был предшественником Манакина, а до того много лет прослужил в Приморье. Хозяин покосился на Азвестопуло и закончил свою мысль:

— Говорят, во время войны с японцами Флуг и Лединг совершили немало преступлений. Сообща. Обирали маньчжур как липку. Потом, когда старший стал губернатором здесь, он и поставил младшего над полицией. И тут же начались жалобы. Но Василий Егорович Генриха Ивановича в обиду не давал. И все расследования закончились для того без последствий. Да, Флуг уехал. Но сила Лединга в том, что он умеет ладить с нужными людьми. Я вот никогда не умел. А наш курляндец, видать, от природы таков. Поди его возьми…

— Что у вас с полицейской обстановкой? Много ли тяжких преступлений?

Начальник области свел брови:

— Получил годовую сводку. Уже можно подводить итоги, год, считай, закончился. Цифры неутешительные. Триста восемьдесят четыре умышленных убийства! А? Много?

— Не то слово, Михаил Михайлович, — нахмурился статский советник. — Понимаю, что ссыльно-каторжная у вас область, однако…

— Но что можно сделать с таким кадром? Я требую очистить полицию от лиц с неустойчивой совестью. Но то слова. А на деле вынужден терпеть жулика Лединга и его прихвостней…

— Кто в области служит по жандармскому корпусу? — вынул записную книжку Лыков. — И на кого можно положиться в моем дознании? Я ведь прислан министром внутренних дел, их непосредственным начальником. Голубым мундирам лучше со мной дружить.

— За город и окрестности отвечает Владивостокская крепостная жандармская команда, — ответил генерал-майор. — Она у нас выполняет роль областного управления. Главный там подполковник Васильев. Есть Жандармско-полицейское управление Уссурийской железной дороги. Им командует полковник Меранвиль де Сент-Клер. Обычно железнодорожные жандармы сводят свою службу к обеспечению порядка в полосе отчуждения дороги. Андрей Николаевич смотрит шире, он занимается тем, чем мало кто занимается в России, — контрразведкой. Третья сила в секретной полиции — охранное отделение во главе с ротмистром Лалевичем. Бумаг он мне присылает больше всех. Но… все трое, даже де Сент-Клер, во многом живут умом полицмейстера. Увы.

— А военные? — продолжил расспросы статский советник. — Имеют они собственные мозги?

— Лучше вам будет спросить об этом у генерала Нищенкова. Там существует с некоторых пор контрразведывательный пункт. Аркадий Никанорович, помнится, хвалил мне офицера, который им заведует. Все хоть какой-то свой взгляд на вещи, отличающийся от спорных открытий Лединга.

— М-да… А начальник края?

Губернатор опять крякнул, потом огорошил гостей:

— Шталмейстер Гондатти в первых числах января отбывает в Петербург. На три месяца!

Алексей Николаевич тоже крякнул, с той же интонацией. Потом вспомнил:

— У меня есть приятное поручение к Нищенкову. Я ж ему привез погоны полного генерала! А также эполеты — новенькие, из столицы. Согласно поручению барона Таубе.

Манакин как человек военный сразу все понял:

— У нас даже командующий войсками округа Лечицкий — генерал-лейтенант. Так что Аркадий Никанорович теперь старший в чине во всем Приамурском крае! Ступайте к нему с подарком, то-то он обрадуется. И поможет в ваших делах.

Не тратя лишних слов, губернатор велел секретарю соединить его через телефон с комендантом крепости. И сказал ему:

— Ваше высокопревосходительство! Когда обмоем? Читал в приказе, а чарки перед собой не вижу.

Выслушал ответ Нищенкова, повеселел (не иначе, комендант пообещал скатерть-самобранку) и продолжил:

— У меня сидят статский советник Лыков из Департамента полиции и его помощник. Приехали дознавать нападения на ваши казначейства. А тут, понимаешь, Лединг… Да, именно это я и имею в виду. Тебя волнуют сломанные кассы, а меня участившиеся убийства китайцев! Не верю, что все это дело рук хунхузов. И столичные сыщики нам с тобой сейчас очень кстати. Помоги им, пожалуйста. У Лыкова, кстати, солдатский Георгий…

Нищенков стал что-то говорить, но Манакин его оборвал:

— Посылаю статского советника к тебе. Да, он не с пустыми руками, а с подарком. От самого Виктора Рейнгольдовича фон Таубе. Так что, покуда он едет, пошли за ординарцем…

Военный губернатор пожал питерцам руки и велел держать его в курсе дела. И те уехали к железнодорожному вокзалу, в штаб крепости.

Новоиспеченный генерал от артиллерии встретил их заинтригованным. Как и ожидал увидеть Лыков, на его мундире красовались погоны с дырками от выдернутых звезд[14]. Алексей Николаевич после первых же слов приветствия вручил ему сверток от Таубе. Нищенков раскрыл его и даже вскрикнул от удовольствия:

— Значит, Виктор уже тогда знал? Вы ведь ехали десять дней! И взяли погоны с собой. А я лишь вчера увидел в приказе.

— Знал, ваше высокопревосходительство, и снабдил нас таким презентом.

— Называйте меня Аркадием Никаноровичем. А вас как? Алексей Николаевич, ага. Помощник ваш еще молод, но пусть будет тоже…

— Благодарю, — расцвел Азвестопуло. — Меня звать Сергей Манолович.

— Господа, не желаете принять участие в торжестве? Завтра в десять часов вечера в банкетном зале буфета Офицерского собрания. Будет узкий круг, но я вас приглашаю.

— Нет, Аркадий Никанорович, нам там не место, — уклонился статский советник. — Мы штафирки, наше дело — жуликов ловить. Вашим гостям можем прийтись не по вкусу.

— Ну, как вам угодно. А что Виктор? Привык обходиться одной рукой?

— Виду не подает. В последнее время барон совсем повеселел. Вернулся к прежним секретным делам, все знакомое, родное. А то ведь его чуть было не турнули.

— Да, умеем мы разбрасываться людьми, — согласился Нищенков. — Ну, к делу. Вы приехали дознавать нападения на полковые казначейства, верно?

— Верно. Еще Гондатти просил министра разобраться, кто у вас режет на улицах китайцев, да еще с такой жестокостью.

Комендант нахмурился, склонил голову и какое-то время молча смотрел в пол. Сыщики тоже помалкивали. Наконец хозяин заговорил:

— Я слышал от Михаила Михайловича его затаенную мысль, что убийства эти есть способ китайского правительства запугать своих сбежавших подданных. Он опытный разведчик, просто так не скажет. И потом, уж больно эти смерти совпадают с желанием китайцев вернуть всех своих на родину. Надо бы проверить догадку Манакина. Но как?

— Через агентуру, — мягко сказал статский советник. — Есть же у вас такая?

— До последнего времени не было, ели с ладони у того же Лединга… будь он неладен. Сейчас ситуация поменялась. Штаб Приамурского округа прислушался к нашим просьбам и открыл здесь контрразведывательный пункт. Он же занимается и разведкой, разумеется. Пункт подчиняется соответствующему отделению в Хабаровске. Начальника отделения взяли из жандармов. Они в самом деле лучше строевых офицеров подготовлены к разыскной деятельности. И ротмистр Фиошин, командующий сейчас КРО[15], для должности подходит. А вот на пункт мы продвинули, не без усилий, поручика Насникова. Он закончил школу офицеров-ориенталистов при Восточном институте, умный, быстро схватывает. На мой взгляд, назначение удачное. Будете иметь дело с ним. Правда, сейчас поручик в отлучке. Выехал на два дня к озеру Ханка, там обнаглели хунхузы. Ведут себя как дома, грабят отхожих и оседлых китайцев, да и русских иногда цепляют. Манзы[16] под их рукою сеют мак и сдают потом опиум-сырец тем же разбойникам. Вот стервецы! Пытаемся с этим бороться, хотя силы заведомо неравны. Попробуйте-ка сладить с населением, которое настроено к вам враждебно…

Лыков повернул разговор в прежнее русло:

— Мы с Сергеем Маноловичем будем одновременно дознавать оба дела: и нападения на полковые кассы, и убийства китайцев во Владивостоке. Почерки и там и там схожи своим зверством. Возможно, это дело рук одной банды… По первому нам поможет Насников, распоряжение военного министра имеется. А как быть со вторым? Без участия городской полиции мы вдвоем ничего не сделаем.

— Понимаю. Манакин даст команду Ледингу оказать содействие. Однако тот сделает все по-своему. Честной помощи от него не ждите. Больше опирайтесь на нас, иногда на жандармов. Сейчас зима, многие китайцы уехали домой. Полагаю, это облегчит вам задачу. Летом тут такое было — не продохнуть! В одной лишь Миллионке[17] обитало пятьдесят тысяч ходей. И половина без билетов[18].

Генерал от артиллерии взглянул на питерцев и сурово предостерег:

— Идите к полицмейстеру и готовьтесь к двойной игре. Он попытается вас купить, будет предлагать соболиные шкурки или японских проституток — не поддавайтесь.

Лыков под столом пнул помощника. Но комендант вдруг продолжил:

— Если очень нужны соболя, я же понимаю — жены и все такое, то мы вам и без него подберем.

Азвестопуло тут же пнул шефа в ответ.

Сыщики встали, откланялись и вышли на подъезд. Их уже поджидал вездесущий Царегородцев.

— Господа, — вскричал он, — подполковник ждет! Экипаж при мне, прошу садиться.

Деваться было некуда. Питерцы сели в роскошную коляску и отправились в полицейское управление.

Его двухэтажное здание находилось на углу Суйфунской и Семеновской улиц. Слева от главного дома притулились казарма и конюшня с выездом пожарной части. Над центральным входом возвышалась кокетливая надстройка, изображавшая каланчу.

Полицмейстер, как выяснилось, занимал весь второй этаж. Он принял гостей на пороге, пафосно распростер навстречу им объятья и воскликнул:

— Прошу, гости дорогие! Истомился, с утра не пью, вас жду. Напитки и закуски давно приготовлены.

Лединг оказался нестарым еще мужчиной симпатичной наружности, тонкие усы и зачес делали его еще более привлекательным. Глаза, правда, бегали. Мундир подполковника украшали старшие ордена — шейная Анна и петличный Владимир, оба с мечами! Алексей Николаевич знал, что в русско-японскую войну на ее участников обрушился целый дождь наград. Как будто русские войска взяли Токио… Никогда доселе ордена не раздавали всем подряд без счета. А Таубе не вручили ничего, кроме медальки. Лишь год назад спохватились и кинули Владимира второй степени к тридцатипятилетию службы в офицерских чинах. По ходатайству Редигера — с мечами, что несколько утешило Виктора Рейнгольдовича.

Но пора было налаживать отношения с хозяином здешней полиции. И Лыков заговорил бодрым голосом:

— Мой наставник Павел Афанасьевич Благово был в прошлом морским офицером. И научил меня хорошему флотскому обычаю. Вы знаете, что такое шестая склянка?

— Нет, а что это? — заинтересованно спросил Лединг.

— По-нашему, по-сухопутному — одиннадцать часов утра. Как только на военном корабле ее пробьют, сразу раздается команда старшего офицера: «Свистать к водке!».

— Ух ты! — восхитился полицмейстер. — Прямо так и кричат? Надо будет ввести в обиход. По городскому управлению.

— Едва команда поступила, все боцманы начинают дудеть в свои свистульки, которые носят на груди. Это сигнал выносить водку на палубу. Особые люди вытаскивают лохань с чаркой, и к ней подходят матросы за своей нормой. Причем по старшинству!

Подполковник слушал, раскрыв рот. Или только подыгрывал? Дав гостю закончить, он указал на часы:

— Шесть склянок давно пробили, а мы еще ни в одном глазу. За мной, господа!

Они сели за большой стол, уставленный бутылками и яствами. Прислуживали им два бравых малых, по виду — городовые. Неужели полицмейстер использует служивых в качестве бесплатной прислуги? М-да…

Стол выглядел превосходно. Омары, устрицы, седло барашка, суп из дупелей, дорогая салфеточная икра, жареный фазан, филиппинский коньяк, метакса (видимо, Лединг желал ублажить и Азвестопуло), лафит и зельтерская, шартрез, китайские пирожки с неизвестной вкуснейшей начинкой… Хозяин подливал и подливал. Сам он пил наравне с гостями, с провинциальным армейским шиком, говорил банальности и сверлил статского советника внимательным взглядом. Не иначе, составлял ему в уме характеристику.

Лыков мог выпить очень много и не захмелеть, но тут даже он поплыл. Как по команде, мир вокруг сделался уютным, сидящий напротив человек — приятным и обходительным. Деловой разговор, который питерцы несколько раз пытались начать, так и не получался. Генрих Иванович сбивал его сальностями и второстепенными подробностями. Когда речь зашла о текущих делах, он сбегал в кабинет и принес пачку свежих отношений:

— Вот! С утра до вечера служба и служба. Имею я право хоть раз отдохнуть с дорогими гостями? А эти бумажки…

Он стал комментировать их одну за другой:

— Ишь, натаскали за один только сегодняшний день… У всех святки, а подполковнику Ледингу — убиться вусмерть… Я даже прейскуранты цен в меню ресторанов должен утверждать, представляете? Вот до чего низвели полицию. Так, смотрим… Ага! Из городской мусоросжигательной печи похищен дохлый теленок. Задержаны кореец Ген-гиби и китаец Ко Цзыван, утилизирующие падаль. Наверное, хотели скормить в харчевках Миллионки. Далее… По Пекинской улице в доме номер двадцать пять квартира семь отобраны двадцать фунтов опия. Ну, такое у нас каждый день… На Рюриковской ограблен помощник бухгалтера управления военного порта коллежский секретарь Сивоголовкин. Да его за одну фамилию уже надо было ограбить… На Второй Морской юнкер Владимир Никонов схватил налетчика, напавшего на женщину с ребенком, и сдал его городовому. Молодец юнкер, можно хоть сейчас в офицеры производить… Вот интересно! Проходивший по Корейской слободке рабочий каменоломни Большаков споткнулся и упал. Видать, пьяный был, собака. От удара о камни взорвался динамитный патрон, что лежал у Большакова в кармане. Ему оторвало кисть правой руки и вышибло глаз. Вот зачем ему, скажите, понадобился в кармане динамитный патрон? Жалко, что не убило дурака… А вот ябеда антрепренера женского оркестра, что играет в ресторане «Золотой Рог». Дядя жалуется, что артель официантов заставляла его балалаечниц оказывать гостям интимные услуги в отдельных кабинетах. А кто отказывался, тех официанты насильничали и продавали в тайные публичные дома. Многие дамы исчезли бесследно — то ли сбежали куда глаза глядят, то ли прикованы цепью в тех самых борделях…

Вдруг лицо полицмейстера сделалось серьезным.

— Так-так, вот и по вашей части. На пристани графа Кайзерлинга китайские рабочие сгружали уголь с парохода «Олень». А когда сгрузили и ушли, возле пакгауза обнаружился труп желтомазого без документов. С отрезанной головой.

За столом повисла тишина.

— Черт бы их драл всех! — рассердился Лединг. — Что еще за сволочь завелась в моем городе?!

— Манакин выдвинул предположение, что это китайские власти в ответе, — заговорил Алексей Николаевич. — Будто бы таким способом они хотят принудить соотечественников вернуться на родину, в преддверии войны с нами.

— Знаю я эту версию, — мотнул головой подполковник. — Но не могу ее принять. Где такое видано? Бей своих, чтобы чужие боялись?

— Но, может быть, у китайцев так принято? — подал реплику Азвестопуло. — Губернатор говорил, что был консулом в… как его?

— Цицикаре, — подсказал Лединг. — Ну и что? А я служил полицмейстером в Порт-Артуре. И много лучше его превосходительства, уж поверьте мне на слово, знаю азиатские порядки. Да, так могло бы быть — Китай имеет сильные секретные службы и, конечно, контролирует диаспору во Владивостоке. Да и по всему Приморью в целом. Кроме того, к нам часто бегут из Маньчжурии преступники, как уголовные, так и политические. И длинные руки китайской разведки могут — я это допускаю — дотягиваться сюда. Несколько смертей, что мы дознавали, весьма похожи на дело рук пекинских сыщиков. Но не все убийства политические. Поскольку в большинстве своем жертвы последних преступлений — рядовые ходя, черная кость.

— Что же тогда происходит, по-вашему?

Полицмейстер ответил трезвым голосом, словно и не пил весь вечер:

— Обычные цепные убийства[19]. Которые совершает маньяк-одиночка. У меня в городе изувер, которому доставляет удовольствие отрезать людям головы и разгуливать с ними по улицам. И еще легкое наружу вытаскивать. Давайте его поймаем, а?

— Давайте, — поддержал предложение статский советник. — Но точно ли, что его жертвы — одни китайцы? Не было ли похожих случаев с русскими?

— Не было, я тоже этим интересовался. Только часовые солдаты, когда грабились денежные ящики.

— Значит, у этого маньяка есть идея фикс. У каждого из них имеется какой-то пункт, где он подвинулся умом. С виду человек как человек, поэтому маньяка так трудно ловить — не отличишь от нас с вами. Надо идею фикс вычислить, и тогда сможем установить круг подозреваемых.

— Согласен с вами, Алексей Николаевич, — бодро заявил Лединг. — Я сейчас вызову сюда начальника сыскного отделения Мартынова, и он доложит, как идет дознание по многочисленным убийствам китайцев. Мы не сидим сложа руки. Ищем, землю роем. Силами вверенной мне полиции.

— Может, лучше завтра? — спросил коллежский асессор, кивая на заставленный бутылками стол.

— А мы заслушаем его в кабинете. Не сюда же звать? Он всего-навсего коллежский регистратор. Хотя человек опытный: служил прежде в петербургской охранке.

Через четверть часа в соседней комнате питерцам представился мужчина заурядной наружности, усатый, угловатый и слегка затурканный:

— Начальник сыскного отделения Владивостокской городской полиции Мартынов.

— И как вас по имени-отчеству? — доброжелательно протянул ему руку статский советник.

— Сергей Исаевич, ваше высокородие!

— А меня звать Алексей Николаевич. Моего помощника, коллежского асессора Азвестопуло, — Сергей Манолович. Давайте дальше без чинов, нам вместе убийц ловить.

— Слушаюсь.

— Мартынов, расскажи гостям, что проделано твоими людьми, — приказал полицмейстер, не предлагая докладчику сесть. Лыков тотчас же вмешался. Он усадил местного сыщика на стул, вынул перо и блокнот, после чего мягко сказал:

— Начинайте. Вот сразу к вам вопрос: режут китайцев и ломают полковые кассы одни и те же люди?

— Трудно такое допустить, ваше высокородие.

Алексей Николаевич понял, что при начальстве Мартынов будет его титуловать, и не стал настаивать:

— Почему вы так думаете? Здесь ключевой момент дознания. Нас с Сергеем Маноловичем прислали сюда раскрыть оба этих дела.

— Поясню. Кончает желтых маньяк, и он сам по себе, одиночка, без сообщников. Судя по следам. Кроме того, в одном случае его видели, правда, издалека, примет составить не удалось…

— Это интересно!

— Разрешите, ваше высокородие, я вернусь к этому позже, а пока отвечу на ваш вопрос.

— Да, продолжайте, пожалуйста.

Мартынов подобрался:

— Одиночка, я уверен. А кассы ломает целая банда, не меньше трех человек. И там серьезные фартовые, не мелкая шушера. Объединяет оба преступления только жестокость, с какой они льют кровь…

— И еще общий характер ранений, — напомнил Азвестопуло.

— Вы про вытянутое наружу легкое? Отвечу и на это. Не могу себе представить, чтобы в серьезной шайке атаман дозволял кому-то баловство. Так злить полицию! Зачем фанфаронить? Глупо и непрофессионально, если хотите.

— Но почему же тогда…

— И там и там легкое у жертвы тащат наружу? А чтобы сбить нас с толку. Направить на ложный след. Так думаю.

Тут в разговор вступил полицмейстер:

— Мало ли что ты думаешь! Доказательства давай!

Начальник сыскного отделения не смутился:

— А я и даю. Пока на уровне, так сказать, здравого смысла. Сами рассудите, ваше высокоблагородие: разве похожи такие штуки на дело рук настоящих гайменников? Убить — ладно, это объяснимо. Если не снять часового, к кассе не подлезешь. И свидетеля кончить тоже обычное дело. А зачем изуверство творить? Где это видано, чтобы так глумиться над жертвой простому бандиту? Нет, они прослышали насчет маньяка и прикидываются им. Тут обманный ход.

— Пусть так, — не стал спорить Лыков, хотя был не согласен. — Что насчет китайцев с отрезанными головами?

— Голову отрезали всего в двух случаях, — поправил приезжего сыщика местный. — Считая вчерашнего жмурика с кайзерлинговской пристани. А просто с распоротой грудью — таких случаев уже девять.

— Но вдруг у нас два маньяка? — оживился Азвестопуло. — Один по головам, а другому легкое поковырять интересно. Раны в груди везде одинаковы?

— Так точно. Что у солдат, что у китайцев. Злодей каким-то широким лезвием делает разрез между ребер, потом вставляет туда клинок, ставит его на обух и раздвигает ребра. После чего сует внутрь то ли руку, то ли нож, подцепляет легкое и тащит наружу. Иной раз на кулак вытащит, иной — побольше…

— А что со свидетелем? — напомнил Лыков.

— Видел убивца караульщик магазина японских вещей Ватанаба на Пекинской. Были сумерки, и далековато. Парень сумел только рассмотреть, что росту злодей был среднего и сложения обычного, скорее даже субтильного. И все.

— Цвет волос, особые приметы? Походка?

— Больше ничего не сообщил, испугался. Забежал в магазин, заперся и до утра не выходил. Еще бы: злыдень стоял над трупом с ножом в руках и выл волком…

Лыков ввернул свое:

— Те случаи, когда жертве отсекли голову… Там тоже ребра раздвигали? Чем, по-вашему, можно нанести такую необычную рану? Клинок проворачивают, ставят на обух — никогда про такое не слышал. А чем резали шею?

— В первом случае, что имел место возле Покровского кладбища, маньяк орудовал бебутом[20] жандармского образца. Мы нашли его потом на углу Последней и Алеутской, возле брошенной головы.

— А на пристани вчера?

— Там ничего не сыскали. Но похоже на тесак. У изувера манера такая, ваше высокородие: он как вытащит легкое, стоит и ждет, когда жертва скончается. Иногда, чтобы лишить возможности сопротивляться, дополнительно распарывает живот. Видимо, получает удовольствие от вида мучений…

Начальники передернули плечами — представили себе картину. Мартынов равнодушно продолжил:

— Таким образом, имеем одиннадцать покойников-китайцев. Все были без расчетных книжек, приехали на заработки нелегально. Обычная шваль. Едва-едва мы сумели установить их личность.

— То есть на политических преступников или, скажем, на беглых каторжников из Маньчжурии они не тянут? — оживился полицмейстер.

— Так точно, шваль и есть. Рядовые фазаны[21].

Генрих Иванович победительно посмотрел на питерцев:

— Что я вам говорил? Его превосходительство заблуждается, тут обычный маньяк, а не китайские секретные службы. Зачем им казнить своих босяков?

Первую беседу пора было заканчивать — полицмейстер выразительно подмигивал и кивал на дверь в столовую. Главного сыщика отпустили, договорившись, что завтра утром он примет питерцев у себя в отделении и сделает подробный доклад. Остаток вечера прошел в тех же обильных возлияниях. Но захмелел один Азвестопуло; Лыков с Ледингом были как стеклышко. Подполковник внимательно наблюдал за статским советником и сказал в конце:

— Однако! Давно не видел такой выдержки. У меня уже ноги подкашиваются, а вы, Алексей Николаич, будто вовсе не пили.

— То лишь видимость, Генрих Иванович, — утешил хозяина гость. — Пора нам в номера, да на свежем воздухе прогуляться, головы проветрить. Спасибо за угощение. Повар у вас молодец. Неужели китаец может так сготовить дичь или барашка?

— Мой Чен умеет все! Позвать? Ему будет приятно.

Кое-как питерцы покинули гостеприимного полицмейстера и добрались в номера, чтобы передохнуть. Когда совсем стемнело, Алексей Николаевич чуть не силком выволок помощника прогуляться. Сдуру они пошли на берег бухты напротив Городского базара. Это оказалось ошибкой. Возле Губернаторской пристани туристов окружили пять мужиков разбойного вида, все как на подбор гренадерского роста. Главный, самый высокий, вежливо предложил:

— Скидавайте пальтишки, господа хорошие. И карманы предъявите. Тогда мы возьмем свое и уйдем, у вас личности останутся целые.

Питерцы переглянулись и захохотали в голос. Хмель у них уже почти прошел, и налетчики совершенно их не пугали. Озадаченный атаман спросил:

— А чего смешного я сказал? Думаете, мы шуткуем?

— Дурак ты, братец, — ответил Лыков. — Я статский советник из Департамента полиции, почти что генерал. Ты хоть представляешь, что с тобой будет, если ты на меня руку поднимешь?

Двое из громил занервничали, но вожак отрезал:

— Плевали мы на твои чины! Как дам в арбуз — выручит тебя должность?

— Ты хоть кто такой? Назовись.

— Мы из Общества прикосновения к чужой собственности. И непременно щас прикоснемся.

Алексей Николаевич бросил помощнику:

— Пора наказать.

Верзила сунул руку в карман, но больше ничего сделать не успел. Лыков перехватил его кисть и без замаха врезал главарю в челюсть. Азвестопуло пнул в пах ближайшего, тот с руганью согнулся и лег на землю. Оставшиеся без боя бросились наутек.

Захватив двух пленных и настучав им для порядка по головам, полицейские вынули свистки. Вскоре от Триумфальной арки прибежал постовой городовой, и от рынка — караульщики. Через полчаса питерцы ввалились на Комаровскую улицу, дом сорок восемь, в сыскное отделение, и сдали грабителей на руки Мартынову. Тот даже не удивился, а стал оприходовать фартовых. Причем сразу же опознал главаря:

— Ба, Кувалда! Допрыгался, хорь бесхвостый. Говорил я тебе — уезжай из Владивостока, ан нет. Теперь посиди в арестантских ротах. На статского советника напасть — надо было додуматься!

Кувалда после трепки имел жалкий вид, и Лыков решил попытать счастья:

— Сергей Исаевич, дайте я его допрошу. Пока он мягкий.

Мартынов как опытный сыщик тут же сообразил, что питерец прав, и отвел ему свой кабинет.

Атаман сидел на табурете и вытирал рукавом кровь из разбитой губы. На Лыкова он смотрел без особого страха, но и без гонора. Получится ли сломать такого с ходу? Алексей Николаевич велел подать арестанту чая, а сам сел изучать его учетную карточку. Малясов Агафон Нефедов, из ссыльных крестьян, сорок четыре года. Отбыл девять с половиной лет каторги на Сахалине за разбой. Вышел на поселение в девятьсот шестом, приписан к крестьянам Приморской области Ольгинского уезда Цемухинской волости и села год назад.

Этим допросом Алексей Николаевич потом долго гордился. Действительно, он проявил настоящую интуицию, без которой нет хорошего сыщика. Вдруг, ни с того ни с сего, повинуясь только что пришедшей в голову догадке, Лыков спросил:

— Скажи-ка мне, Агафон Нефедыч, кто у вас в городе китайцев режет?

И Малясов ответил без раздумий:

— Раньше-то ему прозвище было Христосик. А теперь, сказывают — Чума.

— Христосик? Что за кличка такая странная?

— Да он, ваше высокородие, смолоду был тихий да на кость тонкий. Я ведь его по Сахалину знаю. Папаша его в каторге сидел, там его и зарезали, к слову будет сказать…

— За что?

— А за борзость. Казацкого сословия был папаша, много о себе представлял. Я-де урядником был, у меня мядаль за китайский поход… С хунхузами сцепился. А хунхузы — такой народ, с ними в каторге никто не связывался. И зарезали бывшего урядника.

— Понятно. А что сын, он тоже в тюрьме сидел?

Кувалда пожал плечами:

— Может, и сидел. Опосля. Там, на Сахалине, он был еще малолетний. Ну, пристроили парня к делу, там всем применение найдут. Наводчиком стал, на стреме стоял. Оталец[22], одним словом.

Сыщик стал задавать уточняющие вопросы:

— Это было перед войной с японцами?

— Ага.

— В каком округе?

— Да в Александровском посту, в самой сахалинской, стало быть, столице.

— Отца зарезали, а сын сделался отальцом… Сколько годов ему тогда было?

Бандит задумался:

— Дык… двенадцать, надо полагать. Может, тринадцать.

— Где он жил? При матери?

— Не, ваше высокородие, матери уже не было, сирота был Христосик. Жил в приюте, а воровать ходил в Ново-Михайловку, там их шайка квартировала.

— Кто атаманил, не помнишь?

— Такого детину рази забудешь! Большой Пантелей шел за атамана. Фигура, маз первый сорт, без малого «иван».

Азвестопуло хотел что-то спросить, но статский советник посмотрел на него так свирепо, что у грека язык прилип к нёбу.

— А фамилия какая у Христосика?

— Фамилия? Почтарев. А по имени Тертий.

Лыков нащупывал нужную нить разговора, понимая, что уголовный вот-вот замкнется и перестанет давать показания.

— А что стало с Тертием, когда пришли японцы?

— Дык, знамо что… Два приюта числились на Сахалине, для мальцов и для девчонок. Власти оба и бросили, когда драпали. Японцы их, баяли, в Петербург отправили, сжалились над детишками.

— Когда же Христосик превратился в Чуму? Ты его недавно встречал? Здесь, в городе?

Кувалда заерзал, происходящее явно перестало ему нравиться:

— Не встречал, а разговор об нем был.

— С кем разговор?

— Да не помню я. Спьяну баяли.

— Агафон, не ври. Доскажи, что тебе известно, и в камеру пойдешь. О твоем признании никто не узнает, я его в протокол не внесу.

Малясов только хмыкнул. Статский советник вынул из бумажника два червонца и помахал ими перед носом арестанта:

— Видал? Сейчас впишем в опись изъятых вещей, будут твои по закону.

— Вписывайте! — оживился задержанный.

— Азвестопуло, бегом за описью, — приказал Лыков. Его помощник опрометью бросился вон, статский советник остался один на один с бандитом:

— Говори быстро, пока никого нет!

Малясов ответил шепотом:

— Снова он при Большом Пантелее обретается. Где-то здесь, в Новой Корейской слободке. Парня я видел и узнал. И он меня узнал. Говорит: я теперь Чума, а не Христосик. Вырос-де.

— На улице было дело?

Рослого, плечистого бандита аж передернуло:

— Стоит он как царь Горох, гордо и вызывательно. Рука ерзает: то вынет из кармана ножик, то опять уберет… И говорит не по-простому, а будто пророк святой: ух сколько я тут китаез порезал, и еще больше порежу эту дрянь косорылую, попомнят они меня! О как.

— Так прямо и похвалялся? — не поверил сыщик.

— Ей-ей. Гордится этим.

— А не врал он? Кто же о таких вещах перед первым встречным похваляется?

— Не врал, ваше высокородие. Глаза черные, как у сатаны. А к китайцам он злобу большую всегда имел.

— Это из-за отца, которого хунхузы зарезали?

— Из-за папаши, верно, — кивнул арестованный. — Но и до того парень крови ихней нанюхался. Маленький совсем был, когда в Благовещенске китайцев в Амуре топили. Слыхали про то, поди… Ну, отец там был заправилой, много желтых порешил своими руками. Может, и мядаль ему за то вручили? А сынок помогал в тую сумятицу людей резать. Десять годов от роду, а папаша его к убийству приспособил. Ну и… умом он двинулся, наверняка. Разве можно робенка к такому приучать?

Лыков не понял, за что в Амуре топили китайцев, но спросить не успел: вошел Азвестопуло с бумагами. Фартовый сразу замкнулся. Они вписали два червонца в опись изъятых у того вещей, и Малясов попросился в камеру:

— Кумпол болит, ваше высокородие. Опосля того, как вы по нему кулаком приложили. К земле клонит, ей-ей.

— Это за то, что покусился на статского советника. Я же тебя предупредил.

— Кабы я тогда знал, какие бывают советники… Бежал бы без оглядки до Эгершельда. Кулак ваш из чугуна лили, не иначе.

— Ну, ступай. Завтра начальник сыскного отделения снимет с тебя форменный допрос, уже насчет твоих подвигов. Пока отдыхай.

Фартового увели, а Сергей с восхищением подсел к шефу:

— Вот это да! Только вчера приехали, а сегодня вы уже имя маньяка узнали — так, получается?

— Надо сначала все внимательно проверить по бумагам, — сдержал восторг помощника Алексей Николаевич. — Таких чудес не бывает. Вдруг Агафон пулю отлил? Хотя говорил он серьезно, а на последних словах как лист дрожал. Очень его подросший Христосик напугал.

— Ну-ка выкладывайте, что я пропустил?

Шеф пересказал и подытожил:

— Неправдоподобно все это. Маньяк сам о себе сообщает такие вещи, и кому? Случайному знакомому. Скажи, так разве бывает?

— Кто их знает, маньяков этих. У них, может, и бывает — они же чокнутые.

— Чокнутых быстро ловят, а этот?

Азвестопуло резонно заметил:

— Но его как следует еще и не ловили. К убийствам китайцев русская полиция относится, мягко говоря, безразлично. А в душе скорее одобряет. Одной обезьяной меньше, и черт бы с ней! И если бы не отрезанные головы и выпущенные потроха, нас бы сюда никто и не прислал. А Мартынову и без того дел хватает. Городок бешеный: порт, таможня, граница близко, китайцы точат ножик на монголов, корейцы на японцев, контрабандисты, хунхузы, сахала[23], опиум, золотодобыча, пушнина, контрабанда спиртного…

— Ладно. Если мы напали на след, надо действовать быстро. Пошли к Мартынову, обрадуем коллежского регистратора.

Начальник отделения выслушал и не поверил своим ушам:

— Это арестант нынешний рассказал? С первого слова, без тычка, без мордобоя?

— Я воспользовался моментом, пока он в себя не пришел. Душевно разговор начал, не чтоб на испуг взять, а по-хорошему.

— Глот девять лет на Сахалине оттянул, а тут с одной оплеухи сделался как шелковый? Вы сами-то верите в его слова?

Лыков понимал, что такой вопрос будет задавать ему теперь каждый. И стал терпеливо убеждать:

— Ни во что я не верю, но допускаю, что это ниточка. Врать они все врут, нам ли с вами, Сергей Исаевич, того не знать. Но след! Какой-никакой, а след. Если даже Кувалда оболгал земляка-сахалинца, то зачем? Кого он покрывает? Потянем, потянем, да что-нибудь и вытащим. Вы знаете Тертия Почтарева? Он у вас нигде не проходил?

— В первый раз слышу, Алексей Николаич. Надобно проверить по архиву. Вдруг мой предшественник Тютюнников его арестовывал?

— Но про Большого Пантелея уж точно должны знать.

Мартынов развел руками:

— Читал в сводках на розыск, но не более. Неужто этот змей в моем городе? Сигналов нет, агентура молчит.

Лыков стал рассказывать по памяти:

— Погибельцев Пантелеймон Филатович, без трех минут «иван». Старый сахалинец. Прославился в тысяча девятьсот третьем году. Тогда шестеро беглых каторжников дерзко ограбили канцелярию Корсаковского округа. Унесли в тайгу денежный ящик, в котором было шесть тысяч рублей. Лихое вышло дело, но окончание его еще сильнее. Этот самый Погибельцев, который тогда тоже находился в бегах, пошел со своей шайкой по следу молодцов. Нашел их в тайге, перестрелял, как собак, и завладел деньгами. Вот такой у нас противник.

— Как мог беглый перестрелять целую шайку? У него что, пулемет был с собой? — не поверил начальник отделения.

— Это, Сергей Исаевич, уже другая история. Но тоже сахалинская. Десятью годами раньше, в тысяча восемьсот девяносто третьем, в бухте Гадайчи у берегов острова сел на мель пароход Добровольческого флота «Владивосток». Он вез арестантов, а еще воинскую команду. Команда была вооружена винчестерами, такая очень хорошая магазинная[24] винтовка. Людей с корабля кое-как спасли, а груз затопило. Жившие поблизости орочены много лет ныряли и доставали утонувшие вещи. В том числе они добыли и винчестеры. И стали ими приторговывать или обменивать на водку. Погибельцев, не будь дурак, и приобрел оружие. Тогда его отряд стал самым опасным, кое-как угомонили чалдона. Он получил новый срок, во время войны каторгу перевели на материк. Погибельцев бежал из Александровской центральной тюрьмы два года назад, находится в циркулярном розыске. Очень опасный. Силы, говорят, неимоверной — наверняка он и перебрасывал кассы через высокие пали…

— Погодите, погодите, — остановил питерца хозяин. — Никто еще не доказал, что громят кассы и режут китайцев одни и те же люди. Я вам приводил свои возражения.

— Поймаем и спросим, — не стал спорить статский советник. — Однако, если Погибельцев обосновался во Владивостоке, у вас появилась серьезная причина нервничать.

— У меня таких и без него десяток. Если из-за всех нервничать, никакого здоровья не хватит.

— Большой Пантелей, конечно, фартовый как фартовый, демонизировать его не будем, — опять согласился Алексей Николаевич. — Но насчет касс скажу: калибр его. Про отрезанные головы ясно, что на бывалого маза не похоже — зачем ему полицию злить? А вот подломить кассу, приколоть заодно двух-трех человек — тут похоже.

Мартынов зло крутанул головой и перевел разговор на другое:

— Ваш разговорчивый пленный подписал протокол допроса?

— Нет, конечно. Это устная информация.

— Устная что?

— Ну, сведения он согласился дать только устно, без протокола.

— А… Ну тогда им грош цена. Слова к делу не пришьешь.

Командированный начал заводиться. Городской сыщик явно хотел заболтать вопрос, а не вывести дознание на правильный путь. Точнее, правильным он казался Лыкову. А Мартынов упорно с него сворачивал. Почему?

— Сергей Исаевич, у вас есть другие версии? — стараясь быть сдержанным, возразил питерец. — Может, агентура что-то подсказала? Или вы преуспели в своем дознании еще до нашего приезда? Молчите? Понятно. А почему тогда не хотите воспользоваться моей версией?

Коллежский регистратор прятал глаза. Статский советник нажал:

— У вас все сведения только под протокол получают? И никак иначе?

— Ну, по-всякому бывает.

— Чего же вы ерепенитесь?

— Да не ерепенюсь я, — вздохнул главный городской сыскарь. — А про Лединга думаю.

— А что Лединг?

— Он довольно долго относился к убийствам китайцев без интереса, — понизил голос Мартынов. — Отмахивался, когда я просил прибавить мне людей для розыска маньяка. Ведь смешно сказать: в сыскном отделении восемь штыков считая меня. Жалованье сами знаете какое… Я, чтобы удержать людей, не занимаю одну вакансию полицейского надзирателя и одну — городового. Экономию раздаю тем, кто в штате. На агентуру и того хуже. Год вот-вот кончится, и на первое полугодие следующего мне из сыскного кредита полагается двадцать четыре рубля семьдесят восемь копеек! Ну какая агентура может быть на такие деньги? Смех один.

— Вы давайте про Лединга, — остановил причитания владивостокца питерец. — Штаты у всех маленькие, и жалованье тоже.

— Слушаюсь. Поиск убийц желтых он поручил китайской полиции. Которая мне не подчиняется и ведет дознание своими средствами.

Тут заговорил долго молчавший Азвестопуло:

— Сергей Исаевич, расскажите нам про эту полицию. Нигде в России такой больше нет, мы с Алексеем Николаичем плохо представляем себе ее возможности.

— Значит, так, — подобрался коллежский регистратор. — Прежде всего, другая такая имеется в Хабаровске, и она была учреждена раньше нашей. История там длинная, слушайте.

И Мартынов начал рассказ.

Сообщил он следующее. Первая туземная полиция была создана в столице генерал-губернаторства аж в 1900 году. Там сложилась трудная криминальная ситуация. Китайцы хлынули в Приамурье, и не только мирные манзы, но и разбойники, беглые в розыске, военные дезертиры и прочие паотуйцзы[25]. Китайские купцы в Хабаровске терпели-терпели бесконечные грабежи, а потом не выдержали. И обратились к начальству с просьбой разрешить им содержать на свой счет полицейских чинов из китайских подданных для борьбы с преступностью в китайской же среде. Разрешение было дано, и при городском управлении появилась туземная полиция из лиц, выбранных самими купцами. Дело вроде бы пошло, но в 1908 году полицмейстер Хабаровска Тауц уволил всех желтых городовых, заменив их своими ставленниками. Мотивировал он это тем, что прежние городовые за все время службы не раскрыли ни одного преступления! Зато постоянно собирали дань с подпольных банковок, опиекурилен и домов терпимости. А многие и сами содержали такие преступные промыслы.

Купцы вскоре пожаловались Приамурскому генерал-губернатору: новые полицейские китайского населения не знают, к службе не способны, и с их приходом количество злодеяний резко пошло вверх. Генерал-губернатор отослал жалобу тому же Тауцу и потребовал разъяснений. Полицмейстер ответил, что китайские сыщики плохи все поголовно — и старые, и новые. И те, и другие, вместо того чтобы ловить преступников, покрывают их. За деньги, разумеется. И потому китайскую полицию надо упразднить вовсе.

Желтая полиция в Хабаровске все-таки осталась. В других городах края, где расплодились китайцы, местные власти пошли по другому пути. В Благовещенске и Никольске-Уссурийском просто выделили околоточного надзирателя, придали ему десяток городовых и переводчика. И объявили ответственным за борьбу с туземной преступностью. Конечно, особыми успехами такие слабые силы похвастаться не могли… Выходцы из Поднебесной захватили все городские рынки, оседлали контрабанду, торговлю спиртным, золотодобычу и делали что хотели. Русская же полиция исправно получала от заправил огромные деньги и потому закрывала на происходящее глаза. По мнению Мартынова, бороться с этим было бесполезно: китайские «иваны» купят любого.

Рассказав о других городах, коллежский регистратор перешел к положению дел во Владивостоке. Здесь в 1901 году все те же китайские купцы обратились с просьбой разрешить им создать и содержать свою полицию по образцу хабаровской. К этому их вынудила ситуация на Миллионке. Второй и Третий участки, на территории которых находился криминальный квартал, явно не справлялись с желтой преступностью. Закоперщиком просьбы выступило Главное Владивостокское китайское торговое общество, объединяющее самых богатых предпринимателей. Купцы добились того, что были заведены должности десятников, которые начали следить за порядком. Но повторилась хабаровская история. Помощник полицмейстера Шкуркин, выпускник Восточного института и языковед, решил переделать все по-своему. Он уволил назначенцев купечества и поставил своих. А общее руководство поручил китайскому подданному Сун Жихио, владельцу известного магазина «Сан-ши-юн» на Пекинской улице. Вскоре торговцы стали жаловаться, что новые десятники рука об руку с хунхузами обирают их и держат в страхе все туземное население. Власти провели дознание и уволили всех шкуркинских ставленников. Упразднив желтую полицию на корню. Сам «языковед» спасся от суда лишь благодаря тому, что добровольно ушел воевать с японцами…

Вторично туземная полиция была создана в 1908 году. К тому времени Миллионка окончательно распоясалась. Большой квартал вокруг Семеновского рынка китайцы и корейцы облюбовали давно. Он ограничивался улицами Светланской, Алеутской и Последней. Четвертой стороной квартал выходил на Амурский залив. Там каждую ночь беспрестанно чалились лодки с контрабандой и нелегальными мигрантами без паспортов, приплывшими искать счастья.

Миллионка сделалась огромным притоном, недоступным надзору русской полиции. В узких улочках проживало в летние месяцы свыше пятидесяти тысяч человек! Они сидели друг у друга на головах, в жуткой антисанитарии. Многие ни разу не выходили за пределы квартала, поскольку к их услугам все имелось и там: лавочки, публичные дома, парикмахерские, бани, восточные лекари… Внутри этой «владивостокской Хитровки» царили азиатские нравы — жестокие и не терпевшие внимания полиции. Одних только харчевен и кабаков насчитывалось полторы сотни. И в каждой играли в домино, курили опиум и предлагали рабынь. Завсегдатаи жуткого места не боялись облав: проходные дворы, проулки и деревянные галереи поверху позволяли им быстро улизнуть. И количество преступлений тут было запредельно высоким, счет им каждый год шел на тысячи.

В притонах Миллионки находили себе укрытие на зимние месяцы атаманы банд хунхузов. Здесь же много лет изготавливали фальшивые деньги, как китайские, так и российские. Подделывали почтовые и акцизные марки, фабриковали вещи известных фирм, гнали ханшин[26], торговали живым товаром. А еще готовили партизанскую борьбу.

Эти слова питерцы попросили разъяснить. Сергей Исаевич напомнил, что в 1910 году японцы аннексировали Корею и установили там оккупационный режим. Многие корейцы приняли его и вполне неплохо уживаются с захватчиками. Но многие решили бороться. Самые активные из несогласных перебрались в Россию и здесь собирают и вооружают партизанские отряды. Которые потом засылают через границу обратно. Базы снабжения, вербовочные пункты, штабы — все прячется на той же Миллионке. Японская разведка шлет сюда своих шпионов, подглядывать за борцами. Те и другие шляются по кварталу и иногда режут друг друга. И вообще, корейцы гораздо злее и опаснее китайцев. С ними вообще никто не связывается. Во время неудавшейся революции пятого года владивостокская чернь решила устроить погром китайцев и заодно поживиться их имуществом. Те в страхе сидели и ждали, когда их начнут резать. Но на границы квартала вышли вооруженные корейцы и объявили, что погрома не потерпят. И вся русская шушера убралась восвояси.

Так вот, семь лет по улицам ходили только русские городовые, а этническая преступность росла. Два года назад китайскую полицию во Владивостоке восстановили. Деньги на ее содержание, как и прежде, давали туземцы. Старшим назначили околоточного надзирателя Порнека. Ему подчинялись десять русских городовых и семь китайцев. Последние получили форму и щеголяли латунными бляхами с надписью «китайский десятник». Служба считалась среди туземцев престижной, от желающих не было отбоя. Десятников, как и их подчиненных, тщательно отбирали. Видимо, в китайской полиции имелось и собственное негласное сыскное отделение. Точными данными об этом Мартынов не располагал: полицмейстер не пускал внутрь посторонних.

Лединг с самого начала проявил к новым подчиненным повышенный интерес. Еще в Порт-Артуре он вошел во вкус азиатских секретов. И привез оттуда трех китайцев-переводчиков, людей алчных и с преступными наклонностями. (На этом месте Мартынов сбился и увел разговор в сторону.) Таков же был и Порнек, земляк Генриха Ивановича по Курляндии. Доверенное лицо своего шефа, Порнек завел в «своей» полиции особые порядки. Такие, что на него тут же посыпались жалобы военному губернатору. Лединг был вынужден заменить приятеля помощником пристава Третьего участка Блуком. Тоже, к слову сказать, курляндцем. Однако надзор полицмейстер оставил за собой. От желтых главную роль играл некий Юйхундэ, старший десятник. Его выбрал лично Лединг и принимал ежедневно один на один. И жалобы на вымогательство денег только усилились.

Тут Мартынов снова сбился и потребовал чаю, всем видом показывая, что разговор пора прекращать. Его очевидно смущали собственные подчиненные, которые то и дело ломились без стука в кабинет с различными бумагами. Особенно нервничал он, когда входил полицейский надзиратель Максюта.

Лыков понял, что не нужно требовать лишнего, и спросил в лоб:

— Лединг не поверит устным показаниям Кувалды? И потребует протокола с его подписью?

— А то и сам захочет провести допрос.

— Малясов не станет откровенничать с полицмейстером. Учитывая репутацию последнего.

— Вот и я об этом, — признался начальник отделения. — И чего тогда стоят его слова, сказанные вам? Пшик.

— Но львиная доля сведений в нашем сыскном деле так и приходит. Вы ведь не сообщаете начальству фамилии ваших осведомителей, когда они приносят что-то важное.

— Стараюсь не сообщать, — уклонился от прямого ответа Мартынов. Питерцы задумались. Что же за дела творятся на краю земли? Неужели полицмейстер Лединг лезет в святая святых, в секретную агентуру?

Но тут опять зашел Максюта с каким-то пустяком. Складывалось впечатление, что он желает знать, о чем так долго главный сыщик беседует с командированными. Лыков не удержался и спросил:

— Вам чего тут надо?

— Так что… срочное отношение.

Статский советник вырвал у надзирателя бумагу, пробежал ее глазами и бросил на стол:

— Чтобы, покуда я беседую с господином Мартыновым, сюда никто не входил. Ясно?

— Э… так точно.

— Выполнять!

Надзирателя как ветром сдуло.

— Он? — спросил Алексей Николаевич.

— Если бы только он один, — вздохнул хозяин.

— Кому вы верите более других?

— Дзениту.

— Кто это?

Мартынов впервые улыбнулся:

— Околоточный надзиратель, прикомандирован к отделению. Порядочный, толковый. Исполняет роль моего помощника — неофициально, поскольку в штате такой должности нет.

— Опять курляндец?

— Да, и потому его мне и подсунули. Но Карл плесом бить[27] не стал, а объяснился по-честному. Теперь мы вместе решаем, что…

Он опять замялся, и Азвестопуло продолжил за него:

— …что сообщать начальству.

— Примерно так, — вздохнул коллежский регистратор.

— Сергей Исаевич, что все же говорят ваши осведомители? — как мог сочувственно спросил Лыков. — Неужели ни слова о тех, кто громит кассы?

— Мы подозреваем некоторых, но сведений ноль. Вы вот давеча стращали меня Большим Пантелеем. Если-де он в городе, то у меня большая головная боль. Эка напугали, прости господи… А не желаете узнать, от чего моя голова по-настоящему болит? Где-то во Владивостоке прячутся Ленька Кудрявчик и Петька Грузин.

— Они у вас? — поразился Алексей Николаевич. — Оба?

Он повернулся к помощнику и стал рассказывать:

— Ленька — это Леонид Васильевич Доморацкий, сын судебного пристава Первого Бакинского городского мирового отдела. И атаман шайки убийц. Бежал с Нерчинской каторги и сейчас живет разбоем. А Петька, скорее всего, Роджен Глонти, уроженец села Мелекедури Озургетского уезда Кутаисской губернии. Отбывал на Сахалине каторгу за убийство, вступил в дружину, отличился в боях с японцами и удостоен за храбрость Знака отличия Военного ордена четвертой степени[28]. Восстановлен в правах, но остался бандитом. Подозревается во многих крупных преступлениях, входит в близкий круг Нико Ононашвили[29], которого ты помнишь по Иркутску.

Лыков перевел взгляд на владивостокца и спросил:

— Среднего роста, коренастый, рыжие усы и голубые глаза навыкате?

— Агентура описывает так. А прячется где-то в темных слободах, даже не знаю, где именно. И сами рассудите, Алексей Николаевич — до Пантелея ли мне? Тьфу на него и растереть. Покуда он сам о себе не напомнит каким-нибудь кровопролитием.

— Да он уже напомнил, три кассы у военных сломал!

— Это не доказано, — отрезал Мартынов. — Разве Петька с Ленькой на такое не способны? То-то и оно… ваше высокородие.

Разговор зашел в тупик. Лыков поднялся:

— У вас когда ближайшая облава на Миллионку?

— Через три часа, а что?

— Возьмите нас с Сергеем Маноловичем. Хотим поглядеть на вашу местную «Хитровку». А то после ростовской Богатяновки скукота одна.

Начальник отделения оживился:

— А вы бывали на Богатяновке?

— Приходилось[30].

— Слыхал и я про нее… Ну, милости прошу к нашему шалашу. Приходите в половине двенадцатого. Оружие не забудьте. Чай, не с пустыми руками приехали? А то могу выдать временно, из конфиската.

Коллежский асессор молодецки похлопал себя по карману и сказал:

— Не требуется.

Питерцы ушли. Они спокойно отужинали в «Тихом океане», затем размялись по Светланской. Идти куда-то еще не решились — уж больно Владивосток горист. Одна только главная улица была относительно ровной, прочие уходили в сопки. Лыков в свои почтенные годы обленился лазить вверх-вниз и молодому помощнику запретил. Опять же Светланка, как любовно называли ее местные, предоставляла все удобства. Яркое электрическое освещение, великолепная гранитная мостовая, витрины магазинов и ресторанов, множество экипажей, забитая океанскими судами бухта — все это радовало глаз и будоражило воображение.

К указанному времени питерцы вернулись на Комаровскую. Во дворе встали в круг шесть человек. Лица их едва угадывались в свете одинокого фонаря. Они были спокойны: привычные к ночным облавам сыщики не мандражировали, курили в ожидании команды и тихо переговаривались.

Вышел Мартынов и поименно назвал своих подчиненных гостям:

— Надзиратели Тарногурский, Максюта и Колмаков. Городовые сыскного отделения Лисач, Волобуев и Скварек. Еще один городовой, фамилия его Попето, остается дежурить в отделении. Вот и весь штат!

Лыков демократично пожал руки всем, включая городовых. После знакомства начальник объявил подчиненным задачу: проверить сорок первый дом по Семеновской улице. Те загоготали: знакомое место, сколько раз там бывали! Алексей Николаевич внимательно следил за полицейскими, но они не выказывали никакого волнения. Похоже, облава на Миллионке — а Семеновская находилась в самой середке клоаки — их не пугала.

К удивлению приезжих, арестная команда дошла до нужного дома пешком. Спускаясь к заливу, Лыков видел огни на воде: вполне возможно, что шустрые ребята сгружали на берегу контрабанду (Амурский залив, в отличие от бухты Золотой Рог, не замерз). С каждым шагом огни становились ярче, толпа — гуще, а вонь заметнее. Особенная вонь, азиатская: терпкая смесь из миазмов вперемешку с экзотическими ароматами, в которых иногда угадывались специи. Люди, завидев полицейский отряд, молча расступались и потом долго смотрели им вслед. Некоторые разворачивались и пускались наутек. Мартынов и его чины не обращали на беглецов никакого внимания.

Вот и сорок первый дом! У ворот сыщиков встретил китаец с бляхой десятника и показал нужную дверь. Сыщики сгрудились у входа. Алексей Николаевич увидел, как две тени быстро мелькнули в крытой галерее и скрылись в сторону базара. Он указал на них Сергею Исаевичу, но тот лишь отмахнулся:

— Всех никогда не поймаешь, черт с ними.

Удивление питерцев нарастало. Вот команда ворвалась в комнаты, и сразу стало ясно, что там действительно располагался притон. В трех комнатах дымились опиумные кальяны, в четвертой на низеньких столах валялись счетные палочки для домино. Несколько человек, обкуренные до одури, лежали на грязных циновках. Хозяин с ахами и охами давал на ломаном русском языке пояснения надзирателю:

— Капитана, мало-мало себя содержать… Фсе мои друзя, зашли гость, хотел узе уходитя…

Мартынов расхаживал по комнатам и диктовал Максюте:

— Три банковки медные, в них денег… семьдесят шесть рублей сорок копеек…

При этом главный сыщик сунул себе в карман взятую со стола пачку мелких купюр. Покосился на питерцев и сказал:

— Должен же я из чего-то наградные выдать своим людям.

Отвернулся и продолжил:

— Костяшек для банковки двадцать три штуки. Курительных лампочек… Тарногурский, сколько там лампочек?

— Девятнадцать, ваше высокоблагородие[31].

— Пиши: девятнадцать. И два фунта опиума-сырца. Хотя нет, исправь на один. А это что в бутылях? Попробую… О, ханшин, самый лучший, из чумизы. Раз, два… семь четвертей. Одну заберите в отделение, пригодится.

Надзиратель усердно строчил в блокноте. Во всем обыске Лыкову чудилось что-то ненастоящее. Словно владивостокские сыщики разыгрывали перед приезжими спектакль. Окончательно статский советник понял, что происходит, когда китаец-десятник протянул Мартынову лист бумаги.

— Еще два? — спросил тот, глянув в записи, и китаец молча кивнул.

Тут Максюта ушел в соседнюю комнату. Лыков бесцеремонно отобрал бумагу у главного сыщика и помахал ей в воздухе:

— Агентура донесла? Или господин подполковник распорядился?

По затравленному взгляду Мартынова он понял, что попал в точку, но решил убедиться в этом наверняка:

— Это те, кто не платит дань?

— Ваше высокородие, прошу вас обратить этот вопрос к господину полицмейстеру.

Алексей Николаевич махнул рукой Азвестопуло и молча вышел на улицу. Там воздух был ненамного чище, чем в притоне…

— Фу… Как они тут дышат?

Грек выглядел расстроенным:

— Я правильно вас понял?

— Правильно. Все это была театральная постановка для приезжих. Банковки, опиум — настоящие. Только облава липовая. Потому как в соседнем доме все то же самое. И по всей улице так. И по другим не лучше. Но они платят ясак подполковнику Ледингу, и к ним полиция не ходит. А к тем, кто жмотится, посылают Мартынова. И нас, дураков, в придачу.

Не прощаясь и не объясняясь, питерцы отправились к себе в гостиницу. На душе у обоих было тошно. Однако вскоре Азвестопуло начал хорохориться:

— Ну и чего тут нового? Будто в других городах не так.

— У Блажкова в Ростове иначе. И в Иркутске, и в Семипалатинске.

— Да? А в Киеве как? В Одессе? В Могилеве?

Коллежский асессор назвал города с самыми продажными полицейскими. Его начальнику нечего было ответить, и он со зла выругался.

На следующее утро, позавтракав, командированные отправились все на ту же Комаровскую. Курившие у входа надзиратели, завидев их, почему-то тут же скрылись внутри. Питерцы почувствовали недоброе. Они прошли в кабинет Мартынова. Навстречу им поднялся бледный Сергей Исаевич. Он зачем-то вытянул руки по швам и доложил, запинаясь:

— Ваше высокородие! Арестованный вчера Малясов час назад убит при попытке к бегству.

— Что?

Лыков поискал стул, нашел его и сел, борясь с душившим его гневом. Досчитал до десяти и поднял глаза на коллежского регистратора:

— Как это случилось? И кто стрелял?

— Сию минуту их допрашивает господин подполковник…

— Допрашивает или инструктирует, что отвечать мне?

Мартынов побелел еще больше и начал заикаться:

— Я п-попрошу избавить меня от в-в… ваших намеков…

Понимая, что он лично ни при чем и не заслуживает такого обращения, Алексей Николаевич встал и отправился на Алеутскую. Но Лединга не оказалось на месте. Секретарь доложил, что полицмейстер на докладе у военного губернатора, и с ним те два конвоира, которые застрелили арестанта. Питерцы кинулись следом.

В кабинете Манакина они увидели следующую картину. Лединг с всклокоченными волосами патетически взывал к начальнику области:

— … тут он как толкнет Артизанова, да как побежит! Но Собачкин — вот молодец! — не растерялся и свалил негодяя наповал. Едва-едва тот не ушел.

— А почему стрелял не по ногам? — с ходу, не здороваясь, налетел на служивого Лыков. Тот вытянулся и доложил:

— Маркел Собачкин, городовой старшего оклада Второго участка!

— Так почему не по ногам, а?

Собачкин озадаченно покосился на полицмейстера. Тот подскочил и взял питерца за рукав:

— Да патронов мало дают на учения. И потом, что такого? Хуже было бы упустить. А тут одной каторжной рожей меньше.

— Да, Алексей Николаевич, — поддержал вдруг подполковника генерал-майор. — Городовой действовал по обстоятельствам. Я одобряю его поступок. Собачкин! От меня тебе награда пять рублей. Генрих Иванович, вставьте в приказ по управлению.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Лыков понял: какими бы ни были отношения между губернатором и полицмейстером, на глазах приезжих местные всегда сговорятся. Однако он счел нужным спросить радостного Лединга:

— Мартынов доложил вам, что успел сказать мне арестованный Малясов?

— Да, конечно. Это очень интересно. Жаль только, что теперь его уже не спросишь…

— Вчера Малясов не собирался никуда драпать.

— Что вы говорите? А может, вы так провели допрос, что вынудили его думать о бегстве?

— Господа, перестаньте, — на правах старшего в чине оборвал спорщиков губернатор. — Алексей Николаевич, вчера вы узнали что-то важное? Прошу изложить. И вообще, давайте отпустим городовых и спокойно, за чаем, поговорим. Без посторонних.

Нижних чинов отослали, служитель принес чай, и Лыков пересказал вчерашний допрос Кувалды. Начальники выслушали его с большим интересом. Лединг сориентировался мгновенно и заявил:

— Очень важные сведения! Алексей Николаевич преподал мне урок сыскной службы высокого разбора. Я немедленно дам указания искать этих двух, Чуму и Пантелея. Не знаю, они ли грабят полковые казначейства, но казни китайцев на их совести. Теперь это ясно как божий день.

— Почему вы так уверены, Генрих Иванович? — возразил Азвестопуло. — И что случилось в Благовещенске в тысяча девятисотом году? Мы не в курсе дела. Газеты что-то писали, но столько лет прошло, я ничего не помню.

Владивостокцы переглянулись. Манакин поморщился, потом долго тер переносицу. Все смотрели на него и ждали. Наконец губернатор заговорил:

— Об этом случае и вспоминать не хочется. Но… что было, то было. Так вот. Когда в Китае началось восстание ихэтуаней (их у нас называли боксерами), отряды повстанцев встали лагерем на том берегу Амура напротив Благовещенска. Власти и население отнеслись к происходящему с опасением. Гарнизон только что ушел в Харбин, войск в городе почти не осталось, а тут враждебная толпа через реку. А вдруг они полезут на нас? Что еще пугало жителей, так это большое число китайцев вокруг них. Прислуга в домах, дворники, приказчики в лавках, официанты в ресторанах — повсюду желтые. Чуть не по два на каждого русского! И многие смутились. Вдруг те безобидные китайцы, что подают им по утрам чай и чистят сапоги, неожиданно нападут?

— То есть устроят в городе восстание? — уточнил Сергей.

— Да. И опасность тогда казалась вполне реальной. Русские солдаты далеко, с того берега китайцы кажут нашим кулаки, а в самом Благовещенске дивизия косорылых! И поползли по городу слухи: ходя сговариваются всех православных перерезать. И тут их видели, и там; сбились в кучи, шепчутся, морды воротят… Не иначе вооружаются.

Волнения дошли и до военного губернатора Амурской области генерал-лейтенанта Грибского. Но он никаких мер принимать не стал, сославшись на то, что Китай России войну не объявлял и все обойдется. Более того, когда явились к нему выборные от желтого населения, губернатор твердо уверил их, что не допустит никаких притеснений мирных людей. Пусть даже китайских подданных. И тут грянул гром.

Манакин долго цедил чай, затягивал паузу, потом наконец продолжил:

— Правду надо сказать, что первыми начали те самые боксеры. Сначала они обстреляли наши суда на Амуре, которые плыли по реке. И даже попытались одно-два захватить. А потом вывели на берег восемь орудий и стали бомбардировать Благовещенск. Длилось это целых тринадцать дней. Пушки у «Отрядов справедливости и мира»[32] были дрянные, и артиллеристы им под стать. За две недели пальбы ни одного дома не разрушили! Но пять человек наших все же убили и пятнадцать ранили. Главное же — возбудили население против своих же земляков. И начали русские обыватели всех китайцев вокруг себя бить и резать. Власти не вмешивались, а нижние чины полиции даже подстрекали беззакония. Это потом выявило следствие.

Так вот, Грибский распорядился всех манз из города депортировать на родину, на тот берег Амура. А как это сделать? Призвали запасных и новобранцев. Они вместе с добровольцами согнали желтых в одно место. Четвертого, помнится, июля первую партию, самую большую, погнали за десять верст выше по реке, в поселок Верхне-Благовещенский. Чтобы оттуда переправить в Поднебесную. Гнали новобранцы, на которых оружия никакого не было, и им взамен выдали топоры.

— Сколько было в той партии? — спросил Лыков.

— Кто теперь скажет? — махнул рукой генерал. — Одни говорят — четыре тысячи человек, другие называют шесть тысяч.

— Много. Как же Грибский собирался их переправить? Ведь столько лодок потребовалось бы…

— Черт его знает, о чем он тогда думал. Видать, растерялся и утратил контроль. А новобранцев при колонне было всего восемьдесят. Пожелай китайцы разбежаться — перебили бы парней в момент, с таким численным превосходством. Но никаких попыток не было, люди покорно шли, как потом выяснилось, на убой. А начало июля, жара… В колонне много стариков, детей, и они начали отставать. Упали, встать сил нет… Полицейский пристав, командовавший всей операцией, приказал новобранцам рубить таких топорами.

— Не может быть! — одновременно воскликнули питерцы. — Что с ним потом сделали, под суд отдали?

— Чего не знаю, того не знаю, — зло ответил генерал-майор. — Даже фамилию того дурака не помню.

— Тут не дурак, тут негодяй, — так же зло парировал Лыков. Губернатор поднял ладонь в знак согласия и продолжил:

— Десять верст шли они по солнцепеку, теряя одного за другим. Около сотни, как говорят, осталось лежать на дороге. А когда пришли в поселок, к новобранцам присоединились местные казаки во главе с атаманом. И добровольцы налетели, всякий сброд, бузуйня[33]. Почуяли кровь и наживу!

Так… Выбрали ребята место для переправы. Амур возле Верхне-Благовещенского шириной сто саженей, глубина не менее двух — утонуть вполне хватит. И очень сильное течение. Когда стали китайцев загонять в реку, первые тут же ушли на дно… Остальные, увидев такое, отказались. И тогда их начали возле уреза воды казнить. Сбежались отовсюду живодеры… Поперло из русского народа самое дурное. Резали, стреляли в упор и тут же грабили покойников. На глазах у начальства. Самое страшное — в истреблении приняли участие дети. Увы, горькая правда. Отцы решили натаскать своих волчат — так, что ли? И подростки, малолетние и неразумные, наравне со взрослыми лили кровь, отбирали жизни. На берегу, как потом рассказывали очевидцы, образовался целый вал из трупов. Шутка ли — четыре тысячи человек! Спасаясь от неминучей смерти, многие кинулись-таки в воды Амура. До того берега доплыли около ста счастливчиков. Прочие погибли. Некоторые новобранцы отказались резать беззащитных людей. Так казаки приставили им шашки к горлу и сказали: сами тут ляжете, мы прибьем вас за измену.

— Выходит, за пятерых убитых при обстреле русские отправили на тот свет четыре тысячи китайцев? А может, даже шесть? — уточнил статский советник.

— Больше. Вплоть до восьмого июля таскали на берег другие партии, помельче. Пока шашки не затупились. Общим счетом еще несколько сотен прибавили к первым жертвам. Вот, прикидывайте…

— И никого потом не наказали?

— А не до того было. Боксеры устроили резню в Пекине, растерзали всех христиан, кого нашли. Они первыми показали пример жестокости. Азиатчина! Великим державам пришлось вводить в Дайцинское государство[34] войска, подавлять восстание. Когда все затихло, искать виновных в благовещенской резне показалось уже поздно. Историю постарались забыть. Тем более, повторю, что и резню в столице, и обстрел мирного города желтые начали первыми.

Они допили чай, и полицмейстер вступил в разговор:

— Видимо, наш Христосик, который потом перелицевался в Чуму, был в той толпе и помогал папаше убивать китайцев. Так следует из слов Кувалды?

— Так, — подтвердил Лыков.

Генрих Иванович продолжил:

— И эта сцена насилия и жестокости могла повлиять на ребенка очень сильно. Повредив неустойчивую детскую психику.

— Могла.

— Затем каторга, смерть отца от рук хунхузов. Опять китайцы виноваты. Ну и… Приют довершил дело: сами понимаете, что творится в таких заведениях.

Все согласились с выводами полицмейстера. Ребенок под руководством кретина-отца сделался убийцей. От такого опыта какой-то винтик сломался у него в голове. Понравилось казнить людей? Бывают такие звери… И вот звереныш вырос, вошел в силу и теперь представляет для общества большую опасность. Надо поймать его поскорее.

— Господа, — опять взял слово губернатор. — Кто там грабит полковые суммы, доподлинно мы пока не знаем. А вот кто режет китайцев, кажется, выяснили. Действительно, спасибо статскому советнику Лыкову за добытые сведения. Поразительно: чуть не в день приезда открыть то, что мы здесь долго не могли разузнать… Выскажу свое мнение, что надо бросить все силы на поиск и арест маньяка. Согласны? Если он замешан и в нападениях на казначейства, то тем лучше — одним зарядом двух зайцев.

— Мы согласны, — сразу заявил Алексей Николаевич. Он-то был уверен, что шайка Большого Пантелея замешана и там, и там.

— Тогда начинаем со сбора сведений, это по моей части, — подхватил подполковник. — Ищем все на Тертия Почтарева. Здесь у нас найдем быстро… если есть что искать. Я запрошу телеграфом канцелярию губернатора Сахалинской области — пусть скажут, что имеется у них на эту фамилию.

— Поставьте мою подпись, они быстрее ответят, — ввернул генерал.

— Слушаюсь, Михаил Михайлович. А вот что делать с приютами? Их вроде бы правда японцы переправили в нашу столицу. Туда обратиться лучше вам, господа питерцы.

— Статья о приютах была в «Тюремном вестнике», — вспомнил Азвестопуло. — Вы его выписываете?

— Мы — нет, — ответил Лединг. — Есть вероятность, что областная тюрьма выписывает. Я распоряжусь поискать.

На этом можно было расходиться. Лыков поехал допросить второго пленного, которого вчера сгреб Сергей. И долго не мог ничего добиться. Тот был напуган смертью атамана и молчал. Но в конце концов заговорил. Они впятером приехали во Владивосток из Хабаровска, промышляли три дня грабежами, и вот… Так-то он рядовой дергач[35], по фамилии Губин. Обретался при Кувалде на вторых ролях. Отсидел два года в арестантских ротах, научился там дурному. Атаман вчерась перед грантом[36] сказал к слову, что встретил знакомца с Сахалина. Где встретил? А в пивной Быдлова на Мальцевской. Знатный такой притон, там есть особая половина, в которой посторонних не бывает, только фартовые. Вот Агафон Нефедович и стренулся. Папаша, грит, у того знакомца хунхузами конченый, а сын косорылых с тех пор на дух не переносит; вот как бывает… А куда во Владивостоке без фырганов[37]? Шагу не сделаешь, чтобы не наступить на ходю.

— Ты видел этого знакомца? — без особой надежды на успех продолжил расспросы Лыков.

— Тока со спины.

— И какой он со спины?

— Ну… обычный. Как все.

— Рост какой? А волосы темные или светлые? Как подстрижен?

— С меня напримерно будет. Волос короткий… вроде светлый…

И добавил задумчиво:

— Этова — тока со спины.

Сыщик встрепенулся:

— Что, и второй был? Высокого роста, богатырь по комплекции?

Он описал Большого Пантелея и ожидал услышать утвердительный ответ. Но арестованный озадачил статского советника:

— Никак нет, наоборот. Низкий, тощий. И калека: птичья грудь у него.

Алексей Николаевич чуть со стула не соскочил. Птичья грудь — килевидная деформация грудной клетки. Такая особая примета, что и под пальто не спрячешь.

— Точно они вдвоем были?

— Как есть, ваше высокородие. Двое. Потом кто-то их окликнул из двери, и они шибко ушли. Третий был, как вы сказали — чистый медведь!

Вот и Пантелеймон Погибельцев отыскался… Лыков отпустил дергача в камеру и пошел искать помощника. Тот сидел в архиве городского управления полиции и копался в старых делах. Рядом лежала подшивка «Тюремного вестника» за 1909 год, заложенная посредине бумажкой.

— Ну, есть там что-то? — ткнул пальцем в журнал статский советник.

— А закладка для чего? — обиделся на вопрос грек.

— Ты дело говори, а не дерзи.

Азвестопуло отложил папки и развернул вестник.

— Вот та самая статья. Какой я молодец, правда? Вспомнил ведь!

— Докладывай, — пристукнул кулаком по столу Лыков. И услышал следующее.

На Сахалине имелось два приюта для малолетних: в посту Александровский для мальчиков и в Рыковском для девочек. Когда началось вторжение, детей эвакуировать не успели. Японцы не слишком церемонились с жителями «мертвого острова», рубили им головы за дело и без дела, но детей пощадили. Они посадили их на немецкий пароход и отправили за свой счет в Одессу. Оттуда ребятню привезли сначала в Москву, а потом на станцию Княжьи Горы Московско-Виндавской железной дороги. Их оказалось семьдесят два человека: тридцать пять мальчиков и тридцать семь девочек. Сначала всех поселили в одном большом доме, на разных этажах. Но, как туманно сообщил автор заметки, вышло затруднительно. Видимо, малолетки, что постарше, подросли и возник «половой вопрос».

Тогда в городе Старица Тверской губернии наняли каменный дом и переселили туда мальчиков; надзирать за ними поручили преподавателю Старицкого духовного училища Раевскому. Девочки остались жить на станции. К ним приставили монахиню. Так длилось недолго. В 1907 году Княжегорский приют ликвидировали, его обитательниц поместили в Евгеньевский приют Санкт-Петербурга. А на следующий год закрыли и Старицкий. В нем оставался двадцать один мальчик. Их распихали по разным углам столицы.

— Надо телеграфировать в департамент, — констатировал статский советник. — Пусть срочно допросят этого Раевского, что он помнит о воспитаннике Тертии Почтареве. И запросить приюты: где жил Тертий до совершеннолетия и куда убыл.

— Я все уже отбил экспрессом за вашей подписью. С вас семь рублей.

— Молчи, балбес! Пятнадцать копеек за депешу плюс по пятаку за слово — откуда у тебя набежало семь рублей?

— А за срочность? — пытался отовраться коллежский асессор. — По тройному тарифу!

— Покажи ассигновку. Нет? Так я и знал. Отправил задарма с полицейского телеграфа, вымогатель. Видит бог, как я устал от твоих махинаций… А теперь слушай, что рассказал Губин.

И шеф сообщил помощнику последние новости. Тот сразу заявил, что состав банды ими определен. Пантелей главный, а еще он таскает на спине тяжелые несгораемые шкафы — у них нет взломщика. Парень с птичьей грудью годится лишь для легких работ: он скорее всего наводчик и стремщик. А маньяк — штатный убийца.

Питерцы отправились к Ледингу. Тот был у себя и снимал стружку с начальника сыскного отделения. Из-за неплотно прикрытой двери слышался его начальственный басок:

— Лыков два дня как приехал, а уже «языка» захватил. А ты? Шевелись! «Тюремный вестник» достал?

— Не успел, Генрих Иванович: грек перехватил. Шустрый! Не зря его Лыков при себе держит.

— Ну пускай, там наверняка ничего нету. А что с картотекой?

— Ищем, пока не нашли.

Тут питерцы влетели в кабинет, и Азвестопуло кинул на стол полицмейстеру протокол допроса налетчика Губина:

— Вот новые сведения, прошу ознакомиться.

Можно было подумать, что это он расколол арестованного!

Лединг схватил листы, пробежал глазами и стал зачитывать их вслух. Закончив, глянул на подчиненного:

— Учись, Мартынов. Вот она, питерская школа. Они всю банду вычислили, покуда ты чаи распивал.

— Ну, это лишь предположение, — осадил подполковника статский советник. — Похоже на правду, но нужны доказательства. Сергей Исаевич, имеется среди владивостокских преступников человек с птичьей грудью?

— Э-э… Надо картотеку смотреть.

— А Ударкин разве не годится? — с едва заметной иронией поинтересовался Лыков.

Местные полицейские растерялись.

— Алексей Николаич, кто такой Ударкин? — после паузы спросил Лединг.

— А помните побег из Иркутского тюремного замка ссыльнокаторжного в тысяча девятьсот девятом году? В декабре.

— Хм. Освежите в памяти, пожалуйста. Три года прошло. Да мы и не в Иркутске служим…

— Я тоже, а помню. Ударкин сбежал не из самого замка, а из пересыльного барака. Надзиратель, раззява, выпускал арестантов оправиться. Как и полагалось, по шесть человек. А впускал обратно по одному. И просчитался, не заметил, что один не вернулся. Он спрятался во дворе, а ночью перелез через ограду и скрылся.

— Но как же пропажу не заметили при вечерней поверке? — чуть не закричал Мартынов.

— Кто их знает… Но упустили. Так вот, у того Ударкина птичья грудь, что не помешало ему зарезать двух купцов в Киеве на контрактовой ярмарке. Эта гадина не только на стреме умеет стоять…

— Итак, подытожим, — деловито заговорил полицмейстер. — В банде Погибельцева, предположительно, три человека. Один имеет особую примету. Второго при его росте тоже издалека видать! Но нас больше всего интересует третий, ничем особенно не выделяющийся. Вот его я хочу взять в первую очередь. Ну? Наши действия? Идем пить пиво к Быдлову? Мальцевская, дом десять — правильно помню?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — подобострастно подтвердил коллежский регистратор. — Ведь он у меня на связи состоит, сукин сын. Трешницу в месяц я на него трачу. И вот что получаю взамен. Эх, Быдлов, Быдлов… Не зря у тебя такая фамилия. Ну, держись!

Не откладывая в долгий ящик, полицейские отправились на Мальцевскую. Она являлась границей между Офицерской и Экипажной слободками. Улица спускалась с сопки Буссе и упиралась в берег бухты; в этом месте располагался один из трех главных городских рынков. Формально Мальцевскую относили к Офицерской слободе, поскольку одноименный овраг был справа от нее. Но местные считали иначе. Аборигены Экипажной ходили туда пить пиво и буянить.

В арестную команду опять включили шесть сыскных. Однако на этот раз их подкрепили восемь городовых Второго участка во главе с помощником пристава штабс-капитаном Кариным. Видимо, штурмовать русский притон было много опаснее, чем китайский.

Мартынов, уязвленный, что питерцы объехали его на вороных по всем статьям, повел дело жестко и умело. Пивную незаметно оцепили, воспользовавшись сумерками. В праздничный день пивным полагалось закрываться в восемь вечера. Было уже начало девятого, но никто не собирался расходиться; внутри полным ходом шла гулянка. Нестройный хор пьяных голосов пел:

Лыков пришел в городское полицейское управление в девять утра и сразу стал центром всеобщего внимания. Постовой со Светланской успел доложить рапортом, как прибежал на вызов свистка. И обнаружил статского советника из Департамента полиции сидящим на крыльце в бледном виде… Заодно послушал, как за ним гнался маньяк с ножом. Первым налетел с расспросами сам Лединг. Алексей Николаевич честно все ему рассказал, в том числе и про то, как испуганно драпал от Чумы. Полицмейстер качал головой и сочувствовал, но в душе, как показалось питерцу, смеялся над ним. Потом появились сыскные вместе с Азвестопуло, и пришлось рассказывать все по второму разу. Коллежский асессор сжимал кулаки и метал молнии, но что толку… Живой остался, и слава богу, заявил Лыков. И спросил, что дал обыск у блатер-каина. Только Мартынов стал докладывать, как последовал телефон от военного губернатора, и питерец вынужден был описывать свои приключения в третий раз.

Когда все улеглось, коллежский регистратор продолжил доклад. Обыск дал богатую добычу: множество предметов, украденных за последние месяцы и находящихся в розыске, обнаружились в тайнике. Опытные барыги имеют несколько квартир, снятых на чужое имя, где и прячут дуван. Стало ясно, что Лобацевич — главный скупщик краденого в преступной слободке, а может, и во всем городе. Нашелся даже похищенный еще в ноябре соболиный горжет жены председателя Приамурского военно-окружного суда — Мартынову особенно доставалось от начальства за то, что не мог его сыскать. Тут успех был полный, Сергей Исаевич сиял от радости. Но давать показания о Большом Пантелее и его банде арестованный отказался наотрез.

— Ну и черт с ним. А что в крепости? — перевел разговор Лыков. — Они хотя бы усилили охрану денежного ящика?

— Сам генерал от кавалерии Нищенков меня принял и заслушал, — похвалился коллежский регистратор. — Не спал, Новый год они отмечали. Стакан пунша налили… Эх, все люди как люди, одни мы как проклятые…

— Так что Нищенков? — оборвал его стенания петербуржец.

— Обещал удвоить караулы. Да, кстати, чуть не забыл. Их высокопревосходительство просил вам передать, что поручик, не помню его фамилию, вернулся. И надо бы вам с ним встретиться.

— Насников?

— Вроде да.

Тут подошел Азвестопуло с телеграфной лентой в руках. Это был юз от Департамента полиции. Тот переправил запрос Лыкова в МСП[45]. И там отыскали и расспросили Раевского. Преподаватель духовного училища пять лет назад заведовал Старицким приютом для сирот-сахалинцев. Мальчика Тертия Почтарева он вспомнил сразу и сообщил, что тот безусловно был нездоров психически. Мучил кошек, убил приютскую собаку, постоянно дрался со всеми. Он впадал в состояние несдерживаемой агрессии и мог из-за пустяка изувечить сверстника. Почтарева боялись и избегали с ним ссориться. Мальчишка запугал весь приют. Когда сирот увезли в столицу, Раевский облегченно вздохнул.

— Вырастили змееныша, — подвел итог начальник отделения. — Жалко, его японцы не прикончили…

После беготни последних дней наступила пауза. Лыков с Азвестопуло отпросились на сутки и ушли к себе передохнуть. Надо было повидаться с Насниковым. Им уже было что рассказать поручику; члены банды теперь известны поименно. Но сначала следовало перевести дух. Даже молодой помощник ежесекундно громко зевал.

Питерцы позавтракали в ресторане гостиницы и завалились спать. Через три часа они проснулись посвежевшие, и Сергей аккуратно расспросил шефа о нападении Чумы. Тот рассказал все без утайки: и как испугался, и как улепетывал со всех ног. Азвестопуло отнесся к этому со всей серьезностью:

— Где-то предатель. Только вы удачно раскололи Кувалду, как на другой день его застрелили при попытке к бегству. Едва вышли на членов банды, как вас подстерегли на улице. Тут не случайность, тут измена.

— Я сам так же думаю, — признался статский советник. — Две осечки подряд. Но кто банкует против нас?

— Тот, кто по-настоящему руководит китайской полицией, — уверенно заявил Сергей.

— Тунитай? Но почему ты так уверен?

Азвестопуло разгорячился:

— Предложите другую фамилию! Или включите голову, как я.

— Не забывайтесь, господин коллежский асессор, — делано рассердился шеф.

— Виноват-с, вашескродие. Но я рассуждаю логически. Этот таинственный китаец правит бал в туземной полиции. Которая, в свою очередь, является частью полиции владивостокской. Значит, ее желтокожие чины ходят на совещания к полицмейстеру, читают секретные бумаги, участвуют в облавах. То есть допущены к внутренней жизни на Суйфунской. Если держать ушки на макушке, можно узнать все что хочешь. Вот Тунитай и проведал. И нанес удар.

— Зачем? Наши открытия ему угрожали?

— Уверен в этом, — настойчиво продолжил Сергей. — Эта туземная полиция — вещь в себе. Ее придумали китайцы не для того, чтобы охранять порядок, а для своих корыстных целей. И купили Лединга. Он продажный, что очевидно. Купить его несложно, особенно с капиталами, что крутятся в китайской среде.

— Пошли к Насникову, пусть расскажет, что творится в их городке.

Встал вопрос, как искать поручика. У всех святки, вдруг он тоже празднует? Ответ сыщики получили немедленно. В дверь постучали, и вошел офицер. Сразу стало понятно: это тот, кого они собрались разыскивать.

— Добрый день, господа. Извините, если помешал празднику. Позвольте представиться: поручик Насников Олег Геннадьевич. Прибыл согласно поручению начальника контрразведывательного отделения штаба округа ротмистра Фиошина.

Среднего роста, подтянутый, с умным строгим лицом, гость сразу же произвел на питерцев хорошее впечатление. Они назвались и предложили поручику садиться. Лыков повеселел:

— Мы как раз собирались искать вас и гадали, сумеем ли? Народ гуляет вовсю.

— Пускай гуляет, — ответил поручик. — Служба у нас такая, что… сами понимаете. Я заведую контрразведывательным пунктом. Все секреты в Приморье — мои. Иной раз голова кругом идет. Наш Владивосток, господа, стал местом сосредоточения такого количества секретов, что не приведи господь… И вы вашим дознанием, похоже, разворошили осиное гнездо. Слышал про покушение на вас, Алексей Николаевич. Что вы об этом думаете?

— Измена, — лаконично ответил статский советник.

— Согласен, — обрадовался Насников. — Думал, вас потребуется убеждать, а вы и сами разгадали. Конечно, измена. А на кого грешите?

— На китайскую полицию, — рубанул Азвестопуло.

Разведчик посмотрел на сыщика с интересом:

— Как додумались?

— Если логически рассуждать, это первое, что приходит на ум.

— Олег Геннадьевич, расскажите нам про эту вашу полицию, — попросил Лыков. — Мартынов ввел нас в курс дела, но о самом интересном умолчал. Опишите нам лавочку изнутри, какая она в действительности. Вы ведь держите ее под наблюдением, верно?

— Держу. И расскажу все, что знаю. Только разговор будет длинным, так что распорядитесь, чтобы нам принесли чаю.

Сергей кликнул коридорного, тот принес заранее припасенный самовар и все для чая: сахар, варенье из клоповки и баранки. Поручик сделал глоток:

— Годится. Итак, что такое китайская полиция Владивостока сегодня. Начальство думает, что это поддержка русской полиции, что она помогает бороться с преступностью в желтой среде. Лединг считает, что это его личный промысел. Фабрика по зарабатыванию денег за счет китайцев. А сами китайцы относятся к желтой полиции, — которую, заметьте, содержат на свои деньги, — как к неизбежному злу.

— Почему неизбежному? — прервал рассказчика Лыков.

— Ходя, что приезжают сюда на заработки, остаются подданными своего государства. И оно контролирует их на русской территории через систему торговых обществ. Это только кажется, что тут какое-то самоуправление, что люди выбирают старосту демократическим голосованием. На самом деле все общества являются надзирающими органами и выполняют приказ властей следить за отходниками.

— А что за общества? Мы о них ничего не знаем.

Олег Геннадьевич пояснил:

— Таковые созданы чуть не в каждом городе Приморья. Лишь три из них имеют легальный статус и утверждены русскими властями. Это Владивостокское, Хабаровское и Никольск-Уссурийское. Остальные существуют нелегально, их старшины не известны полиции и действуют бесконтрольно. Везде, где имеется китайский рынок, есть и желтая слободка. Значит, есть и такое тайное общество. Теперь внимание, господа: эти вроде как самоуправляемые и добровольные союзы подчиняются китайскому министерству земледелия, труда и торговли. А еще — китайской разведке.

Сыщики хмыкнули — кое-что стало проясняться. Поручик продолжил:

— Три года назад чиновник особых поручений при генерал-губернаторе Казаринов случайно обнаружил подпольное Общество взаимной выгоды. Оно контролировало скупку и вывоз в Китай всей промысловой продукции в крае. В том числе пушнины и женьшеня. Манзы-отходники обязаны были продавать плоды своих трудов только через него. Строгий порядок, никакой самодеятельности. Это та самая рука китайских властей, которая управляет народом на российской территории.

Насников отхлебнул чая, заел клоповкой и возобновил рассказ:

— Все эти лавочки, как их ни назови, подчиняются специальным службам. Побратимские общества, землячества — какие угодно. Возьмем для примера Главное Владивостокское торговое общество. Именно оно платит жалованье городовым и десятникам. В его устав вписано слово «воспомоществование». Мы провели ревизию и выяснили, что общество не оказало помощь ни единому бедняку. Зато исправно собирает взносы со своих членов, которые идут на неизвестные русским властям цели. Общество решает все гражданские споры между китайцами, поэтому они не доходят до наших судов. Еще оно обеспечивает сговоры на рынке, кредитует богатых торговцев, прижимает за счет желтой солидарности русских купцов. Там, где обосновались китайцы, нашим титам титычам делать нечего.

— Ну и черт бы с ними, с тит титычами, — ухмыльнулся Азвестопуло.

— Вы думаете? Все не так невинно. Тайные и неподвластные нашему контролю общественные организации представляют серьезную силу. С ними приходится считаться и русскому купечеству, и русской администрации. Или вы полагаете, что у нашего правительства нет задачи помогать собственной торговле и промышленности?

— Не обращайте внимания, мой легкомысленный помощник в очередной раз ляпнул глупость, — успокоил разведчика Алексей Николаевич. — Конечно, долг власти — поддерживать своих, а не чужих. Продолжайте, пожалуйста.

Олег Геннадьевич неодобрительно покосился на грека и после паузы продолжил:

— Так вот, общества, о которых мы говорим, есть проводники государственных интересов Китая на российской территории. И если бы только экономических. Они лезут и в политику. А сейчас, когда вот-вот может разразиться война между нашими державами? Можем ли мы оставлять их без надзора? Выходит же наоборот. Надзор через желтую полицию якобы осуществляет полицмейстер. Давайте разберемся, как он это делает.

Насников вынул из кармана исписанные листы бумаги и разложил их на столе.

— Через своих печально знаменитых переводчиков, следующих за Ледингом еще с Порт-Артура, он завел систему поборов с китайских преступников. С которыми вообще-то обязан бороться! Так, с каждой банковки Генрих Иваныч ежедневно получает по три рубля. Это полторы тысячи в месяц, господа!

— Во дает… — с оттенком зависти пробормотал Азвестопуло. Поручик снова посмотрел на него неодобрительно и перевел взгляд на Лыкова. Тот молча кивнул: мол, продолжайте.

— Если кто из содержателей банковок отказывался платить, его игорный дом тут же закрывала полиция. Кроме того, подполковник получает деньги с тайных китайских домов терпимости. Что характерно, они все находятся в лучшей части города, а русские легальные бордели ютятся по окраинам. Самый знатный публичный дом расположился во дворе Третьего полицейского участка на улице Пологой! И никто его не закрывает. В доме Ван Инлина, угол Семеновской и Корейской, квартирует сразу десять таких, и полиция их тоже не замечает. А еще у Даттана по той же Корейской, в банях на Пекинской, в доме Кунста и Альберса на Фонтанной…

Далее. Объектом вымогательств выступают также опиекурильни. Эти платят по тридцать копеек в день с каждой курительной лампочки, в месяц на итог набегает полтысячи. Причем деньги китайцы носят не напрямую Ледингу, а некоему Борисову, фигуре довольно любопытной. Борисов был прежде присяжным поверенным, но поселился в квартире полицмейстера на Суйфунской. Лединг занял целиком второй этаж, соорудил там восемь комнат, а все полицейское присутствие ютится в двух комнатах первого этажа… Ну, скучно, видать, стало бессемейному холостому подполковнику, и он пригласил жильца. Вместе с его женой.

— Одна жена на двоих? — хмыкнул Сергей.

— Видимо, да. Борисов стал доверенным лицом подполковника по сбору ясака. Живет в казенной квартире, денег за нее ни копейки не платит. Так еще и за лошадью его присматривают городовые, тоже бесплатно. Лошадь стоит в конюшне пожарной команды, тоже задарма. Очень удобно!

— За что отставному адвокату такие льготы? — решил уточнить статский советник. — Только лишь за то, что он буфер между начальником полиции и китайской диаспорой?

— Мы, контрразведка, считаем так.

Лыков задумчиво проговорил:

— Если Борисов столь нагло ведет себя, значит, на то есть причины. Он случайно не осведомитель жандармов?

— В самую точку, — одобрительно ответил Олег Геннадьевич. — Вы опытный человек, сразу догадались. Да, сила этой парочки именно в жандармах. Лединг поставляет им информацию о настроении умов в диаспоре, о корейских партизанах на Миллионке, о японских шпионах. Используя своих китайский друзей. Взамен чины ОКЖ[46] защищают его перед генерал-губернатором и Манакиным. Уже трижды в отношении Лединга возбуждались уголовные дела, и ни одно до суда не дошло. Он слишком ценен для голубых мундиров, чтобы гнать его с должности. Надо же заводить агентуру, работать, рисковать. А тут готовый осведомитель. Хоть и враль, зато в рапорт начальству всегда есть что вставить. Так вот, жандармы завербовали, как они считают, Борисова и довольны. Вроде бы важный человек у них под наблюдением. Мне доподлинно известно, что тот кормит их всякой шелухой и вдвоем с Ледингом они смеются над охранным отделением. Борисов согласовывает с патроном, что он сообщит наверх. В результате наш доблестный подполковник, весь обвешанный орденами с мечами, безнаказанно доит китайскую корову. И еще долго будет доить с таким прикрытием.

Или вот еще выходка Лединга. Три года назад кули схватили атамана шайки хунхузов Чан-пэя. Тот много лет терроризировал китайцев Приморья, собрал двести головорезов и делал что хотел. На зиму он прекратил операции и поселился на Миллионке. Китайцы очень боятся хунхузов, но этот Чан-пэй, видимо, сильно им надоел. И простые мужики в синих дабах[47] пошли и схватили злодея, наводившего ужас на весь Уссурийский край. Схватили и передали полиции. И что вы думаете? Через неделю атаман шайки уже разгуливал по Чифу[48], вместо того чтобы болтаться на виселице в Харбине. Оказалось, что жена Чан-пэя пришла на прием к Ледингу и вручила ему за освобождение мужа тысячу рублей. Когда китайцы обратились к полицмейстеру за разъяснением, он ответил: я пожалел атамана. Он человек семейный и дал мне слово больше не заниматься разбоем. И я его отпустил. Представляете? Поверить на слово хунхузу!

Насников выговорился, вздохнул в сердцах и попросил еще чаю. Самовар уже остыл, сыщики велели подать новый. Несколько успокоившись, Олег Геннадьевич продолжил доклад:

— А что он вытворяет с частными городовыми! Уму непостижимо.

— Погодите, Олег Геннадьевич, — остановил поручика статский советник. — По закону любой подданный Российской империи может содержать у себя в имении собственного городового.

— Да, но на каких условиях? Желающий сделать это пишет прошение губернатору. Тот адресует представление в МВД, и уже оно рассматривает ходатайство просителя. И, сообразуясь с необходимостью, принимает решение. При условии, что деньги на жалованье, обмундирование, вооружение и снаряжение городового на год вперед вносятся в казну. После этого Казенная палата открывает в казначействе кредит в распоряжение полицмейстера. Требовательная ведомость, очищенная расписками получателя, отсылается в Контрольную палату. При такой схеме деньги не украсть, поэтому Лединг собирает их с просителей сам. И помещает на личный счет в банке, а не на депозит казначейства. И потом тратит, как хочет. Очевидно, что городовые, которых он выставляет заявителям, оплачиваются городским бюджетом. А собранные средства исчезают.

— Кто держит в городе частных городовых?

— Многие, Алексей Николаевич. Торговый дом «Кунст и Альберс», Русско-Китайский банк и Сибирский торговый банк, кафешантаны «Аполло», «Фарс», «Кордон Руж», «Альгамбра», летний сад «Италия», многие дома терпимости и даже население Корейской слободки!

Лыков усомнился:

— Банкам для чего участвовать в махинациях Лединга? Они же не публичные дома. Написали губернатору или в Петербург, оттуда сразу прилетит Генриху Иванычу по шапке.

Насников возразил:

— И что дальше? Ну, гаркнут с берегов Невы. Дело-то решается тут. Полицмейстер найдет сотню причин затянуть его. Деловые люди хорошо это понимают и кладут ему средства сразу в карман. Быстрее и эффективнее.

Поручик перевел дух и опять затянул свою песню:

— Черт бы с ними, с частными городовыми. И с поборами от опиекурилен. Важнее связи Лединга с вражеской разведкой. Он прекрасно осознает, что опутан китайскими секретными службами. И пляшет под их дудку. Осознает! Но пляшет. Тут уже измена долгу, господа питерские сыщики.

— Олег Геннадьевич, все, что вы говорите, невесело, однако давайте про китайскую разведку поподробнее. Это факт?

Поручик вскинулся:

— Факт! Я внедрил в китайскую полицию своих людей. Они монголы и патриоты, даже деньги брать у меня отказываются. Поэтому я им верю. Кстати, один из них о вас наслышан. Он служил с вашим сыном Николаем.

— Монгол? С Николкой? Это могло случиться только в Семипалатинске.

— Там и было. Так вот, мои люди вычислили резидента пекинской разведки во Владивостоке. Им, как и следовало ожидать, оказался помощник начальника китайской полиции Юйхундэ.

Лыков жестом остановил поручика и спросил:

— Извините, перебью. Кто такой Тунитай?

Насников задумался:

— Где-то я слышал эту фамилию. Ах да! Он владелец магазина китайских сувениров на Миссионерской улице. Почтенный торговец, я у него недавно жене лаковую шкатулку покупал.

— Да? Когда я разоблачил японского резидента в Корсакове, он тоже с виду был почтенный торговец. Лавочку держал, угощал меня рисовыми конфетами. А оказался капитаном Генерального штаба, — возразил Лыков.

Насников запнулся, потом вперил в сыщика умный взгляд:

— Что вы узнали? Прошу сообщить.

— Мы допрашивали на днях владельца пивной на Мальцевской, некоего Быдлова, — заговорил Сергей. — Не слышали такую фамилию?

— Нет.

— Это содержатель уголовного притона. Он укрывал в том числе и банду Большого Пантелея, которая громит военные кассы. А один из его подручных режет несчастных китайцев.

— Так вы уже все знаете!

— Не все, но многое, — осадил поручика статский советник. — До этого мы скоро дойдем. Пока же вот что он, Быдлов, сообщил интересного. У него в пивной люди Тунитая общались с маньяком! Вот такой он торговец сувенирами. По словам Быдлова, именно этот человек на самом деле командует желтой полицией Владивостока, прячась за подставную фигуру Юйхундэ.

— Не может такого быть, — решительно заспорил поручик. — Мои осведомители давно бы об этом сообщили. Тут какая-то ошибка.

— А если нет? — спросил Лыков. — Если ваши люди не допущены к столь важным секретам?

— Владелец пивной допущен, а они не допущены?

— Так бывает в нашем деле. Вы воспользуйтесь этими сведениями. Ориентируйте агентуру. Быдлов сообщил, что Тунитай — самый страшный и могущественный человек в городе. Видимо, главный резидент китайских секретных служб. При нем состоит шестеро телохранителей, опасных ребят, обученных убивать голыми руками.

— У Тунитая в магазине шесть молодых приказчиков, — вспомнил вдруг поручик. — Неужели? Да, я сегодня же вызову своего лучшего человека и нацелю его.

— Вы уверены, что тут не просто уголовные дела, но и политика, шпионаж? — задал важный вопрос Азвестопуло.

— Уверен, Сергей Манолович. Сейчас докажу.

Насников понизил голос:

— Аркадий Никанорович вчера телеграфировал генералу Таубе. Он спросил, насколько можно доверять вам секретные сведения. Извините, но Нищенков обязан был это сделать…

— Понимаю, — хором сказали сыщики.

— Таубе ответил, что вы люди надежные, многократно проверенные и допущенные к самым важным тайнам государства. Поэтому я сейчас сообщу источник наших сведений, и вы поймете, что тут все правда.

Огенквар сумел создать в Маньчжурии очень эффективную организацию. Руководит ею драгоман нашего генерального консульства в Пекине. На связи у его резидентов состоит чиновник Монгольского бюро в Мукдене, в котором сосредотачивается вся переписка, касающаяся Внешней Монголии. Это сейчас главная головная боль Китая, из-за которой может начаться война с нами. Приморье наводнено их шпионами, которые отсюда проникают в Ургу.

Лыков хотел что-то сказать, но Олег Геннадьевич не дал:

— Я уже перехожу к главному. Из добытых нами бумаг ясно, что убийства китайцев на улицах Владивостока совершены по приказу их министерства внутренних дел. Цель — запугать тех отходников, кто не уехал домой вопреки приказу властей. А многие и не могут вернуться, им просто некуда. Но китайские власти не мелочатся, они готовы лить кровь своих граждан. Там вообще любят лить ее по любому поводу, жизнь человека в Китае сегодня ничего не стоит. Никогда она не стоила больше одного чоха[49], а уж после Синайской революции…[50]

Алексей Николаевич отодвинул стакан:

— Такое предположение высказывал в нашу первую встречу военный губернатор. Значит, догадка Манакина верна?

— Михаил Михайлович сам разведчик. Скоро, кстати, он возглавит Азиатскую часть Главного штаба. Нюх его не подвел.

— Вон как… Но осуществляет показательные казни русский бандит Почтарев по кличке Чума!

— Ну и что? — парировал поручик. — Китайский резидент нарочно подрядил для этого грязного дела русского, чтобы замести следы. В свободное время ребята громят полковые кассы.

— Не знаю, не знаю… По вашим сведениям, резидент, который направляет казни, — сотрудник полиции Юйхундэ. Мы думаем, что он подставная фигура, как это часто бывает в разведке, а подлинный шеф — Тунитай. Нам важно узнать правду. Ведь именно резидент сообщается с Чумой. Как-то он отдает ему приказы, оплачивает убийства. Найдем резидента — найдем и маньяка.

— Я сегодня же ночью ориентирую своих людей, — повторил обещание Насников и хотел было подняться. — Ну, для начала хватит. Надеюсь, вам стало понятнее, что за дела творятся у нас во Владивостоке. Но и вы мне сообщили важные сведения.

— Погодите, а банда Большого Пантелея! — перебил поручика коллежский асессор. — Вас обязали помогать нам в этом деле. Хоть выслушайте нас, что ли.

— Ах да. Я знаю от его высокопревосходительства, что вы определили объект очередного нападения — денежный ящик Четвертого крепостного артиллерийского полка. Мы выставили там засаду. Ждем. Буду благодарен за сведения о составе банды.

Азвестопуло рассказал разведчику, что им удалось узнать. Тот записал все в блокнот, продиктовал номер своего эриксона и откланялся.

Сыщики обсудили разговор и решили прогуляться. Надо было купить сувениров домой, да и вообще размяться по случаю рождественских святок. Они дошли по Алеутской до Светланской и свернули налево, к заливу. Магазины главной улицы их не удовлетворили, и питерцы углубились в Миллионку. Было время обеда, все харчевни оказались забиты посетителями, причем русских в них было больше, чем китайцев. Туземцы ловко использовали чужой праздник: везде висели бумажные фонари, полоскались на ветру воздушные змеи, кричали зазывалы и тянули прохожих в свои заведения. Лыков с Азвестопуло кое-как вырвались из их объятий и быстрым шагом шли по Корейской. Хотели уже спуститься в яму Семеновского базара, но вдруг Алексей Николаевич споткнулся об очередную кучу мусора. И тут же сбоку грянул выстрел. Пуля свистнула перед самым носом сыщика и разбила стекло витрины.

Питерцы выхватили пистолеты и бросились к дому, откуда стреляли. Сергей побежал в подъезд, а Лыков нырнул во двор. Из двери черного хода на него выскочил китаец, под курткой он что-то прятал. Карабин!

Статский советник навел браунинг:

— Брось его! Руки вверх!

Стрелок выхватил из-под полы мосинку. Медлить было нельзя, и сыщик нажал на спуск…

В покойницкой больницы врачебно-санитарного полицейского надзора труп опознал укрыватель Быдлов, вызванный по приказу Лыкова. Он подтвердил: этот человек приходил к нему от Тунитая. Кавалерийский трехлинейный карабин образца 1907 года оказался со сбитым номером, и его принадлежность определить не удалось.

Когда наряд полиции прибыл на Миссионерскую улицу, он обнаружил, что на двери магазина китайских сувениров висит замок. Хозяин так и не появился, и пять его оставшихся приказчиков тоже.

Засада в Четвертом артиллерийском полку также ничего не дала — никто не пришел громить кассу. Поиски бандитов зашли в тупик.

Первыми бухту Золотой Рог обследовали англичане в 1856 году. Шла Первая Восточная война[51]. Союзный флот гонялся за нашей эскадрой, драпанувшей из Петропавловска-Камчатского так ловко, что противник сбился со следа. Военный корабль «Винчестер» изучил бухту, британцы назвали ее Порт-Мэй. После них Золотой Рог долго не видел европейцев. В 1859 году сюда пришел русский транспорт «Манчжур» и сделал первые промеры глубин. Следом фрегат «Америка» доставил генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева-Амурского. Бухта ему очень понравилась, и он принял решение основать здесь порт, воскликнув с пафосом: «Отсюда владеть Востоком!» Так будущий город получил название. Его высокопревосходительство несколько поторопился. Лишь 2 ноября 1860 года, согласно Пекинскому трактату, эти берега, как и весь Уссурийский край, отошли к России. Но Муравьев-Амурский не любил тянуть кота за хвост. Отложив дипломатию, он послал в бухту все того же неутомимого «Манчжура». 2 июля транспорт высадил на берег сорок нижних чинов 3-й роты 4-го Восточно-Сибирского линейного батальона под командой прапорщика Комарова. Это и были первые владивостокцы.

Военный пост не сразу превратился в главный город края. Ему постоянно мешали конкуренты. На эту роль претендовали сначала Охотск, затем последовательно Аян, Петропавловск-Камчатский и Николаевск. Лишь в 1871 году сюда решили перенести главную базу Сибирской военной флотилии, морское ведомство и резиденцию военного губернатора. В 1880-м военная база получила статус города. Главный же толчок к развитию Владивостока произошел в 1891 году, когда было решено привязать его к Великому Сибирскому пути. Первые рельсы были уложены в мае в присутствии наследника, нынешнего государя.

Строить дорогу поручили каторжникам. Тут же начались побеги, крупные преступления, зверские убийства и многочисленные грабежи. Жители города чувствовали себя как в осаде. Только когда зарезали французского мичмана Руссело, власти спохватились. Три главных злодея были схвачены и повешены, а на строительство вызвали китайцев. За два года завербовались тридцать пять тысяч человек, к ним приехали семьи, и лицо Владивостока надолго приобрело желтый оттенок.

Спокойной жизни у города, стоящего на краю земли, считай, что не было. В 1900 году вспыхнуло восстание боксеров и возникла угроза их нападения. Были мобилизованы запасные, многие мирные жители встали под ружье. А китайцы, наоборот, массово вернулись на родину. Рост цен еще больше подхлестнул смуту. Пошли в рост сахалинцы, давно облюбовавшие эти места. Сначала на Первой Речке власти поселили тридцать пять семейств ссыльнокаторжных, прибывших с Сахалина без права возвратиться в Россию. Им поручили грязные работы по городскому хозяйству. Очень быстро там возникла Каторжная слободка в сотню домов, клоака, в которой преступники чувствовали себя как дома. Беглые, дезертиры, поселенцы — все стремились сюда. Полиция сбилась с ног. Она подозревала, что в слободке сложилась целая преступная «сахалинская» организация численностью до двухсот человек, с централизованным сбытом краденого и специализацией. Изготовление фальшивых денег, подделка паспортов, тайное винокурение, кражи, разбои — на все имелись подходящие люди…

Сперва казалось, что всплеск преступности — явление временное, вызванное волнениями у соседей. Но армия разбила восстание в Китае, а проблемы Владивостока остались. Сахалинцы вошли в полную силу. Каждую неделю на улицах находили трупы с признаками насильственной смерти. Новый базар на Семеновском покосе стал центром контрабанды и главным местом сбыта краденого. Миллионка сделалась одним громадным притоном, в котором процветали опиекурение, азартные игры и тайная проституция. Матросская слободка составила достойную конкуренцию Каторжной по числу притонов и пьянству. Из своих нор за городом во Владивосток наведывались хунхузы и грабили соотечественников средь бела дня. Возле Минного городка неизвестные регулярно убивали прохожих. На углу Арнаутской и Пологой по утрам то и дело подбирали трупы: людей опоили «травкой», ограбили и бросили на улице…

Полиция не могла или не хотела переломить ситуацию. Доходило до удивительных вещей. На Суйфунской, напротив городского полицейского управления открылась дешевая столовая. Правоохранители ходили туда обедать. Покуда не выяснилось, что кормят там для прикрытия, а на самом деле это фабрика по производству фальшивых паспортов. И держатели столовой — бывшие ссыльнокаторжные с «мертвого острова». А на Фонтанной напротив Четвертого полицейского участка сахалинец Сличенко открыл кабак, ставший главным приютом для воров и грабителей. Пристав видел в окно, что там творится, и не ударял пальцем о палец…

Даже пираты собственные имелись! В бухте Холувай на Русском острове они устроили тайный лагерь и на лодках грабили мелкие суда, идущие во Владивосток из Посьета, Песчаного и других мест. Пришлось патрулировать подступы к Золотому Рогу миноносками…

Наконец жители взвыли, и в дело вмешались военные. Началось с того, что в городе завелась особо опасная банда. За май 1902 года она совершила пять убийств и пятнадцать грабежей. В числе прочих был ограблен костел, а сторожа, его охранявшие, — зарезаны. Негодяев поймали и, воспользовавшись еще не отмененным военным положением, предали военному суду. Из шести повесили четырех, двум государь из милосердия заменил смертную казнь бессрочной каторгой. Полиция наконец-то взялась за дело. Самые матерые преступники перебежали в Никольск-Уссурийский, который тут же стал чемпионом Приморья по числу преступлений против личности. Каторжную слободку разбавили обывателями и военными, открыли там пивной завод Рика, керосиновый склад Нобеля и службы Уссурийской дороги: сортировочную станцию, механические мастерские и локомотивное депо. Еще подселили семьи уральских казаков, занявшихся извозом. Нравы бывшей сахалинской вотчины смягчились, и слободу переименовали в Первую Речку. Жуткий топоним исчез с карты горда. Сами бывшие каторжники вышли на поселение и вместо разбоя занялись выгодной почтовой гоньбой.

Конечно, полного порядка добиться не удалось. Миллионка не поддавалась никаким мерам воздействия. Там наладили новый «бизнес» — фабрикацию фальшивых китайских ланов (они же таэли). Настоящие ланы делали из высокопробного ямбового серебра, а эти отливали из олова. Давала жару и Матросская слободка: она получала из Варшавы и распространяла по Приморью поддельные русские рубли, а взамен отсылала опиум и кокаин. Небезопасными оставались Корейская и Рабочая слободки, пригороды. Но уровень преступности все же удалось снизить.

Владивосток по-прежнему не знал продыху. У него появился мощный конкурент — Порт-Артур. Он забрал себе торговые и финансовые обороты, подрубил таможенные сборы. Столица Приморья стала терять свой статус, оттуда начали уезжать люди. Город выручила война с Японией и потеря Порт-Артура; он снова сделался незаменимым. Тут еще, чтобы поддержать деловую среду, пострадавшую от неудачной войны, власти учредили во Владивостоке порто-франко. Правда, в январе 1909 года его отменили, но пользу город получить успел. Беспошлинная торговля подкормила железную дорогу, порт, складские и выгрузочные конторы, страховые общества. Снова появились китайцы в огромных количествах.

В результате конфликта с Японией был усилен гарнизон города и получило толчок крепостное строительство. Военные всегда были важной «диаспорой», отныне их роль еще более возросла. Поредевший флот тоже теперь базировался здесь. Все-таки бухта Золотой Рог имела шесть верст в длину и до версты в ширину, а глубину — от пяти до пятнадцати саженей. Есть где поставить хоть дредноут! С военными пришли и технические усовершенствования: подводное и воздушное плавание, радиосвязь. Армейская интеллигенция получила поддержку командования.

Были и другие благоприятные обстоятельства. Ликвидация сахалинской каторги избавила Владивосток от неприятного соседства, а после оккупации Кореи Японией в город потекли бежавшие из страны корейские капиталы. Восстановление отношений со Страной восходящего солнца вернуло в город сбежавших подданных микадо.

Владивосток начала 1913 года представлял собой большой по приморским меркам город, раскинувшийся главным образом на территории между Золотым Рогом и Амурским заливом. Южный берег бухты был мало заселен. Его прибрали к рукам военные моряки, но кое-что осталось и другим. Огромные угольные склады морского ведомства, артиллерийские погреба крепостных бригад, лесные штабеля частных промышленников, причал морского пароходства КВЖД… Нашлось место даже для злачного летнего сада «Италия» c неплохим рестораном. Еще горожане ездили на тот берег на китайских шампунках купаться. Зимой жизнь там замирала.

Город имел свои особенности. Одна из них — сезонная миграция китайских рабочих. Весной они приезжали на заработки, а осенью возвращались домой. Летом желтых в городе насчитывалось больше, чем белых! С каждым годом число «невозвращенцев» увеличивалось. Большинство китайцев были простые кули, чернорабочие. Они составляли сильную конкуренцию русским и польским рабочим, поскольку соглашались трудиться за любые деньги. Поляки в конце концов вообще перестали ездить сюда на заработки. Самые умные ханьцы[52] шли в торговлю, а многие — в прислугу. Среди зажиточных горожан было принято нанимать желтых. Считалось, что горничная должна быть японкой, садовник — корейцем, а лакеи — китайцами. Но слуги-китайцы — их звали бойки — задавали тон. Повара, посыльные, даже няни вербовались из них. Они были вдвое дешевле русских и вдвое трудолюбивее. Хорошую прислугу старались брать по рекомендации от знакомых надежных ханьцев.

Японцы занимали во Владивостоке свою нишу. Прачечные, швейные мастерские, мелкий подряд… Японки, не попавшие в услужение, подавались в проститутки.

Третьей азиатской нацией являлись корейцы. Власти относились к ним лучше, чем к другим, и вполне обоснованно. В Уссурийском крае они занимались сельским хозяйством, а не промыслом, как манзы. И в отличие от тех же манз охотно перенимали русские обычаи. Но в областной столице укоренились другие корейцы, не желавшие ковыряться в земле. Потом к ним добавились партизаны.

Другой особенностью Владивостока стало его деление на слободки и пади[53]. Расположенный в гористой местности, он был не очень удобен для застройки. Крутизна Миссионерской, Павловской и Ключевой улиц представляла опасность для экипажей, а с Успенской на Светланскую спускались только пешком. Посьетская и Тигровая улицы также были прокляты извозчиками во всех кабаках. Из-за спин парадных проспектов выглядывали сопки, которые никто не брался застраивать. Поэтому горы, овраги и ложбины разрезали Владивосток на отдельные части. Люди селились там кучно и называли свой кут слободкой.

Вдоль берега Золотого Рога с запада на восток протянулась главная улица города. Сначала она называлась Американской в честь фрегата, на котором приплыл сюда Муравьев-Амурский. Но в 1873 году на другом фрегате «Светлана» в город прибыл великий князь Алексей Александрович. Далекую окраину никогда прежде не посещала августейшая особа, и в честь этого события улицу переименовали в Светланскую. Она шла до Госпитальной пади, постепенно меняя название: Первая Портовая, Афанасьевская, Экипажная и в самом конце Поротовская. Улицы отделяли друг от друга овраги: Машкин, Жарковский, Мальцевский и Гайдамакский. Власти их потихоньку засыпали и выравнивали путь. Так же с запада на восток последовательно шли слободки Офицерская, Экипажная и Матросская. Они начинались там, где кончалась Светланская и, значит, собственно город.

Офицерская слободка была самой приличной — и по составу жителей, и по близости к центру. В ней жили семьи офицеров Сибирской военной флотилии. Часть обитала во флигелях на красной линии, но многим квартир там не хватило, и они строили собственные домики, влезая в долги.

Экипажную слободку выстроили семейные матросы 27-го (или Сибирского) экипажа. Улицы в ней именовались по названиям кораблей: Абрекская, Тунгусская, Манчжурская, Японская, Гайдамакская и Ермаковская. Их связывала одна поперечная улица — Славянская. Ядро слободки составляли восемь новых трехэтажных казарм, в которых зимовали экипажи кораблей флотилии. Они были разбиты на роты: три — старослужащих матросов, три — матросов молодых, нестроевая и учебная роты. Несмотря на присутствие военных, место было с душком: низкопробные пивные и тайные бордели, подпольная торговля водкой. Добавляла криминала и близость Мальцевского рынка.

Матросская слобода была самая отдаленная от центра, самая неустроенная, и публика тут селилась соответствующая.

На обратном склоне гор, прилегающих к Экипажной и Матросской, расположилась Рабочая слободка, она же Дежневская, она же Нахаловка. Несколько сотен непритязательных строений, ночлежный дом, работный дом; рядом в котловине Минный городок. Место было глухое и по ночам небезопасное. Однако в целом тон задавали промышленники. Здесь располагались паровая мельница, нефтебаза, рисообдирочное заведение и заводы: свечной, лесопильный, консервный и мыловаренный. Слободка имела выход в долину Первой речки и соединяла ее с городом.

На возвышенности, примыкающей с одной стороны к городской больнице, а с другой — к Куперовой пади, поместилась Корейская слободка. Часть ее обжили японцы, придав местности вид уголка своей родины. Здесь обосновались практически все «дома свиданий» с японскими жрицами любви. Чистые улицы с цветниками внезапно обрывались, и взгляду открывался корейский мир с его убожеством, антисанитарией и тунеядством. В последнее время чуть ближе к Амурскому заливу появилась Новая Корейская слободка, обещавшая быть несколько чище старой.

Про Первую Речку, бывшую Каторжную слободку, мы уже рассказывали. Землю по склону сопки Комарова еще в 1863 году выделили под строительство семейным канонирам, и слободка стала называться Артиллерийской.

После войны начали застраивать местность за огромным Покровским кладбищем. На обратных склонах сопок появились Николаевский, Океанский и Центральный проспекты. От них к Амурскому заливу побежали улицы Аскольдовская, Томская, Суворовская, Хабаровская, Никольская, Алтайская. Между Эгершельдом и Первой Речкой впервые возникло сквозное сообщение.

Прочие обособленные местности располагались в падях. Их между сопок тоже было разбросано немало.

Голубиная падь помещалась в лощине гор, примыкающих к центральным улицам — Прудовой, Миссионерской и Нагорной. Ее заселили люди из зажиточного класса. Падь получила свое название из-за расположенной здесь станции военно-голубиной почты.

Куперовская падь являла собой лощину под Корейской слободкой. Она тянулась вдоль Покровского кладбища от полотна железной дороги и до Голубиной пади. Лощина была густо заселена убогими корейскими фанзами, здесь же зимовали манзы-промысловики, уходившие весной обратно в тайгу.

Госпитальная (она же Докторская) падь получила свое название из-за военно-морского госпиталя. На ней Владивосток кончался. Дальше шел уже Гнилой угол с казармами, сухими доками и с обжитым жуликами ипподромом.

Пригороды связывала с областным центром железная дорога. Ближайшей станцией являлась Седанка — пятнадцать верст от Владивостока. Воинские части, спичечная фабрика, пивной и кирпичный заводы, а еще дачи. Следом, на пять верст дальше, шла станция Океанская: тоже дачи плюс угольные шахты, крупная молочная ферма, еще один пивоваренный завод, а также стекольный и фанерный. Третья станция — Раздольная — отстояла от города уже далеко, и там любили прятаться жулики.

Казовая часть города, таким образом, занимала скромную территорию. Сопки, слободы и пади теснили приличные кварталы и не давали им развернуться. Это, кстати, устраивало коренных жителей. Набитый офицерами, чиновниками и коммивояжерами, Владивосток крайне нуждался в площадях для их проживания. Квартирный кризис! И домовладельцы охотно сдавали кто этаж, кто комнату, а иные и вовсе угол. И существовали вполне сносно на доход от аренды — они могли больше ничего не делать.

В конце 1912 года по Светланской пустили наконец трамвай. Пробные рейсы прошли успешно, однако, чтобы проект окупился, требовалось соединить рельсами отдаленные части города. А до этого было еще далеко. Пока же десять вагонов катались между вокзалом и Городским парком, веселя прохожих. Комиссионеры трамвая Громадзкий и Циммерман предложили думе провести линию на Первую Речку, но гласные не нашли на это в казне денег…

Уже несколько автомобилей ездили по городу и пугали лошадей гудками клаксонов. Один из них — № 1 Масленникова — на углу Светланской и Китайской сбил девочку Феодору Оробцеву. Та упала и разбила голову о мостовую. Счет жертвам автомобилизма во Владивостоке был открыт.

Два мыса, фланкирующие бухту Золотой Рог, жили каждый своей жизнью. Западный — Эгершельд — вмещал порт и участок военного ведомства. Оборудованная портовая набережная была поделена между городом, КВЖД, Добровольным флотом и частными лицами. Плавучий кран грузоподъемностью сто тонн, пакгаузы и склады общей вместимостью полтора миллиона пудов, рельсы по всему мысу — все это позволяло обслуживать большие обороты. Военные моряки держали тут же три гранитных дока и один плавучий. Сухопутные вояки разместили на мысе всегда набитый больными лазарет. Им же принадлежало кладбище, предназначенное исключительно для погребения нижних чинов гарнизона. Охраняла Эгершельд Владивостокская крепостная жандармская полицейская команда — городскую полицию туда не пускали. Ближе к Морским улицам находилась собственно крепость, нашпигованная орудиями береговой артиллерии, с подземными казематами и складами.

Восточный мыс — Чуркина — тоже заняли артиллеристы. Все пространство перед входом в бухту простреливалось перекрестным огнем.

Неприятной особенностью города оставалась его неухоженность. Только две улицы были избавлены от грязи, и то не целиком. Парадную Светланскую вымостили гранитными кубиками на участке между Корейской и Прудовой, и ими же — съезд к берегу Золотого Рога возле Городского базара. Еще замостили булыжником Алеутскую, от Светланской до Пологой. И все… Прочие улицы, а тем более слободки, регулярно утопали в зловонной жиже. Весной на сопках таял снег, и горожане гуляли по колено в воде. Плавали и все три базара: Семеновский, Городской и Мальцевский. Каждый имел свою специфику. Семеновский был самым разбойным — там открыто продавали краденое. На Городском хозяйничали китайцы, его даже называли Манзовским. Здесь крутилась контрабанда, особенно в толкучих рядах, что ближе к полотну железной дороги. Рядом сбывали туземные специалитеты: панты оленя, медвежью струю, вытяжку женьшеня, ханшин и опиум. Мальцевский, самый отдаленный, славился вещами, заимствованными с военных складов. Там же темные личности задорого предлагали оружие.

Владивосток расположился на одной широте с Владикавказом, и всего на три четвертых минуты севернее Ниццы. А климат был так себе… В августе город накрывали жара и дожди, случались и ураганы. В январе донимали сильные северные ветра. Зима 1913 года выдалась бесснежная и морозная. Золотой Рог, как и полагалось, замерз, но лед сковал и выходы из бухты. Портовый ледокол «Надежный» не мог его пробить. В результате пароходы не имели возможности подойти к Эгершельду. Огромные склады были доверху набиты мукой, лесом, а еще шкурками монгольских бобров, приготовленными на экспорт. Ледоколы морского ведомства «Таймыр» и «Вайгач» стояли у стенки без дела — адмиралы не желали помочь торговцам. Городская управа умоляла их бросить суда на борьбу со льдами. В качестве главного борца предлагали кандидатуру полковника Чихачева, бывшего капитана «Надежного», а теперь начальника землечерпательного каравана, человека опытного и распорядительного. Но важные люди с черными орлами на золотых погонах только кривились…

Население города перевалило за сто тысяч, но половину составляли туземцы. На сто мужчин приходилось лишь тридцать шесть женщин. От этого проституция цвела пышным цветом. Здесь тоже имелась своя специфика. На официальном учете в полиции состояли тридцать две китаянки, семьдесят девять русских — и почти пятьсот японок. В нелегальной проституции перевес имели китаянки. Они не ходили на осмотры во врачебно-полицейский комитет, почти все были больны сифилисом и активно заражали неразборчивых клиентов.

Новой и весьма тревожной особенностью Владивостока в конце 1912-го — начале 1913 года было существенное уменьшение числа ходей. Родина приказала им вернуться. Из-за связей России с Внешней Монголией война между двумя гигантами казалась вполне реальной. Ее ждали к весне, когда удобнее всего начать боевые действия. В Поднебесной проживало полмиллиарда человек! Они любую армию могли шапками закидать… Цицикарские власти купили у Японии пятнадцать тысяч русских трехлинеек из числа трофеев минувшей войны и начали стягивать к границам войска. У владивостокцев появились непривычные проблемы с дефицитом рабочих рук. Например, в городе начались перебои с питьевой водой. Ее брали из Первой речки, и запасов едва хватало на нужды крепости и железной дороги. Традиционно воду развозили и продавали обывателям китайцы, беря от десяти до двадцати пяти копеек за ведро. Вдруг водоносов стало так мало, что впору помереть от жажды! А без аш-два-о никак, она необходима ежедневно. Городская управа давно мусолила вопрос с прокладкой водопровода из дальних пригородов, но все сводилось к говорильне. А владелец колодца во дворе театра «Золотой Рог» на продаже питьевой воды заработал в 1912 году шесть тысяч рублей!

Во Владивостоке перестало хватать дворников, лакеев, поденщиков… Оживились корейцы и попробовали занять освободившиеся вакансии. Но наниматели не хотели иметь с ними дело. А шесть тысяч живших здесь японцев, при всем их трудолюбии, не могли заменить двадцать пять тысяч уехавших китайцев. Весной ожидали приезда русских рабочих из центральных губерний. За летние месяцы минувшего года они заработали и отослали домой через почтовые учреждения пять миллионов рублей — колоссальные деньги… Но до весны еще надо было дожить.

Война войной — то ли она будет, то ли нет, а жизнь шла своим чередом. Новый год требовал развлечений. В электротеатре Ганина показывали пьеску «Скандалини приговорен к женитьбе». В иллюзионе «Мира» на Мальцевском базаре шли еще более скабрезные постановки: «Глупышкин — защитник невинности» и «Телефон все видит». А в ресторан «Лондон» приехал «Оркестр красавиц» из девяти разбитных музыкантш.

Предприниматель Игони залил льдом каток рядом с Адмиральской пристанью, который сразу стал популярным местом. Электрическое освещение, прокат коньков, горячий чай в теплушке. Вечером там тайно наливали и водку. Любители катка основали «Первый Владивостокский хоккейный клуб» и провели несколько матчей, имея в каждой команде по семь игроков.

Косяком шли преступления: жулики трудились без отдыха. Из дома Радомысльского на Светланской похитили шестнадцать ящиков игральных карт. В Пушкинском театре у начальника Сибирской железной дороги умыкнули шубу стоимостью пятьсот рублей. Служащий городской управы целый год воровал в санитарном отделе марки на микроскопические исследования мяса и на убой скота; нагрел бюджет на восемь с половиной тысяч. А фельдшерский ученик, стрелок Одиннадцатого полка, служащий при гарнизонном лазарете, дезертировал, прихватив с собой три микроскопа общей стоимостью полторы тысячи. Зачем они ученику?

Были преступления похлеще. В крепости расстреляли унтер-офицера Фирсова, убившего полуротного командира поручика Родионова. В особом присутствии Владивостокского военно-окружного суда началось слушание дела начальника инженеров Приамурского военного округа генерал-лейтенанта Базилевского. Он обвинялся в подлогах и преступлениях по должности, соучастником прокурор назвал подрядчика Сушкова.

Полиция сбивалась с ног. В Петропавловске ограбили казначейство и унесли двести шестьдесят одну тысячу рублей. Было доподлинно известно, что деньги спрятали во Владивостоке, но найти их не удавалось. Добавляли хлопот краснобородые[54]. Из-за холодов они пришли в город и встали на зимние квартиры. Самые глупые тут же, где жили, начали резать людей. На Северном проспекте они убили хозяина мелочной лавки Чахладзе. А на другой день напали на винно-бакалейную лавку Иолтуховского-Скоропись в Куперовской пади, ранив трех человек. Кинжальщиков быстро поймали. Вскоре в Рабочей слободке, на участке против дома Налетова один из гостей впустил ночью в китайскую фанзу целую шайку. Хунхузы зарубили топорами пять манз, обчистили дом и скрылись. Этих негодяев изловить не удалось.

Те, что поумнее, промышляли на железной дороге. Садились в купе как обычные пассажиры, а на полпути вынимали револьверы и обирали попутчиков. После чего быстро пересаживались на встречный поезд и уезжали или во Владивосток, или в Харбин. Полиция никак не могла поймать ловкачей, и для охраны почтовых поездов[55] пришлось привлекать армию. Вошли в моду и нападения конных банд, с перестрелками и жертвами. В Маньчжурии и Уссурийском крае развился новый промысел: особые страховые компании брали на себя охрану грузов. Купец платил им, они покупали у хунхузов особые охранные значки, которыми и метили караван. Такие возы не трогали, и они благополучно проезжали опасные районы.

Ранний рекостав спутал карты рыболовным промыслам и поставил рынок с ног на голову. Караваны с уловом застряли на всех пристанях в низовьях Амура — в Вятском, Троицком, Мариинском, Николаевске. В результате в Одессе кэта николаевского засола стоила шесть копеек фунт, а во Владивостоке — десять; икра на Черном море шла по тридцать копеек за фунт, а на Японском просили все сорок…

А тут еще кто-то отрезал головы китайцам, и его до сих пор не могли поймать.

В крещенский сочельник[56] Лыков собрал совещание. Кабинет предоставил начальник 3-го отделения Приморского областного правления[57] надворный советник Жуковский-Жук. Кроме двух питерцев, присутствовали полицмейстер Лединг, начальник сыскного отделения Мартынов, заведующий контрразведывательным пунктом поручик Насников, начальник охранного отделения ротмистр Лалевич, командир крепостной жандармской команды подполковник Васильев и начальник ЖПУ[58] Уссурийской железной дороги полковник Меранвиль де Сент-Клер.

Командированный сразу зашел с туза:

— Как вам известно, послезавтра Приамурский генерал-губернатор шталмейстер Гондатти будет проезжать через Владивосток, чтобы отбыть в Петербург на три ближайших месяца. В числе прочих докладов он заслушает и мой — о результатах поиска грабителей войсковых касс, они же истребители китайцев. Я веду это дознание по поручению министра внутренних дел. И генерал-губернатор, и министр интересуются, как идут дела и когда злодеи будут пойманы.

Голубые мундиры, с самого начала севшие особняком, состроили одинаково безразличные физиономии. Лыков заметил это и недобро улыбнулся:

— Вижу, чины Отдельного корпуса жандармов не относят трудности дознания на свой счет. Сейчас мы это исправим.

Он вынул из кармана бланк телеграммы и зачитал:

— Маклаков на правах командира корпуса обязал вас, господа, немедля включиться в это дело и оказать статскому советнику Лыкову полное содействие. Собственно, вы и раньше должны были помогать, согласно приказания товарища министра Лыкошина. Я вас не беспокоил: думал, что мы с Генрихом Ивановичем справимся сами. Ан не выходит. Трудное расследование, в котором переплелись два преступления: ограбления касс и цепные убийства. Присутствует этнический фактор, что еще больше усложняет дело. Итак…

Питерец сделал паузу, окинул всех жестким взглядом и продолжил:

— Господа востоковладельцы! Все мы сидим в одной шампунке, и ее при этом сильно качает. Нам, полицейским, нужна помощь. Информацией, результатами внутреннего агентурного осведомления, филерами. Я подготовил справку о деле, вам раздали ее в приемной. Давайте обсудим, кто что на себя берет. Отсидеться не получится.

Жандармы оживились:

— Да мы и не против сотрудничества. Однако, честно говоря, источник осведомления у нас один на всех. Вон он, притулился…

Лединг самодовольно улыбнулся и ответил:

— Да, чего греха таить? Агентура у меня на высоте. Как ни у кого в этом кабинете. Вы, Алексей Николаич, могли бы остальных не созывать: так и так все ко мне придут.

Насников потупился. Лыков смерил его взглядом, давая понять, что спорить не надо. Между тем полицмейстер продолжил:

— Я говорил и повторю снова: петербургские гости хорошо себя показали, много нового мы узнали от них. А вот посконные розыски, будни… Это по нашей части. Банда Погибельцева установлена, приметы есть. Опять же, если ее ищут китайские сыщики — они быстрее нас найдут. Но я охотно снабжу чинов ОКЖ необходимыми сведениями. Особенно надеюсь на железнодорожную жандармскую полицию. Злыдни, когда чуют, что делается горячо, обычно улепетывают в близлежащие города. Надо установить жесткий контроль над поездами, Андрей Николаевич!

Меранвиль де Сент-Клер согласно кивнул:

— Да, в полученной папке я обнаружил приметы, сейчас дам команду выставить филерское наблюдение.

Ротмистр Лалевич поделился важными новостями:

— Я получил приказ от Восточно-Сибирского районного охранного отделения. Под большим секретом готовится ликвидация преступного сообщества сибирских кавказцев. Которыми руководит из Иркутска небезызвестный Нико Ононашвили…

Лыков знал, о ком идет речь. «Генерал от преступления» попался сыщику на глаза во время разгрома «номеров для беглых» в Иркутской губернии. Глава этнической банды, состоящей преимущественно из кутаисцев, Ононашвили много лет руководил самыми масштабными злодействами от Урала до Тихого океана. Он буквально насмехался над властью. И та ничего не могла с ним сделать. Неужто дошли руки до старого душегуба?

— Мне поручено подготовить список всех лиц в городе, привлекавшихся за ограбления и — что важно — способных на это, — продолжил Лалевич. — Кавказских громил в городе нет, зато есть русские. Владивостокское охранное отделение наблюдает за тремя выдающимися грабителями: Белоусовым, Копачем и Левентасом, все бывшие сахалинцы. Еще филеры ведут трех притонодержателей, тоже приехавших с острова. Ваш Погибельцев, возможно, проходит по филерским рапортам. Я займусь этим вопросом.

Слово взял Насников и тоже сделал серьезное заявление:

— Последней жертвой маньяка оказался не китаец, а кореец. Мы заинтересовались этим. Ведь до сих пор все убитые были или маньчжуры, или ханьцы. И что выяснилось? Найденный в речке без головы принадлежал к вожакам партизанского движения. Некто Ки Хай Мун, командир большого отряда, дерущегося по ту сторону границы. Правая рука самого Ли Помьена[59]! Помьен очень расстроен его смертью и усилил охрану. Мы знали, что за Муном охотится японская разведка, что он укрылся где-то во Владивостоке. И что сюда прислали команду из трех боевиков-корейцев, продавшихся японцам, с целью устранить вожака. Возникает вопрос: а Чума ли зарезал Ки Хай Муна? Или это сделали засланные диверсанты, а почерк маньяка подделали, чтобы сбить нас с толку?

Участники совещания принялись бурно обсуждать новость. Лалевич вынул из папки секретное отношение и зачитал:

— Старший группы боевиков одет в корейский костюм фиолетового цвета, по внешнему виду не рабочий, с военной выправкой. Второй в пиджачном костюме и носит с собой одеяло с рисунком тигра. На третьего приметы отсутствуют. Они?

— Они, — подтвердил поручик ротмистру. — По вашей линии тоже засветились?

— Японские жандармы за последний месяц заслали к нам девять агентов из числа своих корейских прихвостней, — продолжил начальник охранного отделения. — Шпионы выдают себя за подданных Китая и прибыли с поддельными паспортами. Но фальшивки у них с изъяном. Текст в тех паспортах отпечатан шрифтом, вырезанным из дерева. Из-за этого буквы в строке получаются неровными. А на печати у орла нет глаз. Так что во время прописки их можно выявить. Но не арестовать, а взять под наблюдение.

Лединг заинтересовался фальшивыми паспортами и переписал себе их приметы. Оказалось, не все жандармы едят с его ладони… Алексей Николаевич мысленно поставил Лалевичу плюс и решил наладить с ротмистром отношения.

Тут вдруг заговорил начальник ЖПУ:

— Мой предшественник полковник Щербаков много занимался контршпионажем против японцев и оставил мне хорошую агентуру. Она установила, что в городе имеется секретное корейское общество «Иль-тин-хой», которое создано и оплачивается разведкой микадо. Во Владивостоке есть и японское общество с трудновыговариваемым названием… Сейчас.

Меранвиль де Сент-Клер достал из папки бумагу и прочитал:

— «Урадзиво-Киоренмикай-Кисоку». Язык сломаешь… Так вот, это кисоку формально объединяет торговцев. А на самом деле здесь штаб японской резидентуры. Мы за ними приглядываем, да. И девять проникших к нам продажных корейцев вряд ли от нас спрячутся.

Только статский советник обрадовался, что и железнодорожные жандармы имеют свои возможности, как его огорошил подполковник Васильев:

— Моя крепостная команда давно приглядывается к макакам. В порту им принадлежат несколько контор: страховая, выгрузочная, комиссионерская и контора пароходного сообщения с Японией. Ребята считают военные грузы, составляют кроки наших береговых батарей. Еще в порту сидит их вторая резидентура, именно она и занимается слежкой за корейскими инсургентами. Снимают помещение под Иннокентьевской батареей, сволочь косоглазая… Я их в окно вижу! Однако… что касается китайцев, тут мы полностью полагаемся на Генрих Иваныча.

Лединг благосклонно кивнул подполковнику:

— Все, что смогу. Ничего не прячу, немедленно сообщаю в четыре адреса, в том числе и вам, Николай Анатольевич.

Насников горячо заговорил:

— Но разыскиваемая нами банда связана именно с китайской преступностью. Я…

Полицмейстер вежливо, но категорично оборвал его:

— Сказал — помогу, значит помогу. Для этого не стоило специально собирать совещание, отрывать от дел столько занятых людей. Пришли бы ко мне с Алексей Николаичем, посидели бы, покумекали втроем… Виноват, Сергей Манолыч, вчетвером. А то сразу генерал-губернатором стращать. Гондатти укатит и до апреля здесь не появится. Без него обойдемся.

Жандармы согласно загалдели. Лыков понял, что надо закругляться: Лединга голубые мундиры в обиду не дадут. Он хотел уже закрыть совещание, но тот же Лединг взял слово:

— Господа, а теперь у меня важное сообщение. В Риге убит бухгалтер пивоваренного завода Гринупа некто Алексей Ульянов. Его задушили…

— Ну и что? — раздраженно спросил де Сент-Клер, собравшийся уже уходить. — Пусть рижане и ловят его убийцу.

— Я сейчас поясню, Андрей Николаевич. Ульянова задушили, а в виски ему вбили гвозди…

Все замерли, неприятно пораженные. Затем полковник произнес сиплым голосом:

— Зачем?

— Кто его знает? Поймаем — спросим. Убийца полиции известен, его зовут Эдуард Вильсон. Потомственный дворянин, кстати. И патентованный психопат. Из Риги он сбежал и находится в циркулярном розыске[60]. А здесь служит его брат Иоганн Вильсон. И кем! Подпоручиком в Двенадцатом стрелковом Наследника Цесаревича полку. Дело тонкое, господа. Мы не можем унижать офицера подозрениями… с одной стороны. А с другой — что, если брат прибежит спасаться сюда, к родному человеку? На краю империи авось не найдут, подумает он. И полк особенный, носит имя Цесаревича. Не дай бог ляжет пятно.

— Что требуется от нас, Генрих Иванович? — спросил, как старший в чине, начальник ЖПУ.

— Установить плотное наблюдение. Мне, полицмейстеру, за военными подглядывать не положено. А поиск убийцы спрашивают с меня. Я помогаю вам с осведомлением в китайской диаспоре, помогаю давно и честно. Теперь ваша очередь ответить взаимностью. Договорились?

— Разумеется. Мы с ротмистром Лалевичем возьмем наблюдение на себя. Надо под благовидным предлогом заменить денщика Вильсона нашим человеком. Поручик Насников обеспечит содействие военного начальства. Так, Олег Геннадьевич?

— Точно так, господин полковник. Сегодня же доложу генералу Нищенкову. Убежден: он одобрит ваши действия. Гвозди людям в виски вбивать… Только такого маньяка не хватало нам во Владивостоке.

На этом совещание закончилось. Хозяин кабинета Жуковский-Жук и коллежский регистратор Мартынов за все время не произнесли ни слова…

Лыков хотел тут же продолжить разговор с полицмейстером насчет поисков загадочного Тунитая. Но тот извинился: вызвали в городскую управу, будут обсуждать содержание штатов. Что может быть важнее?

В результате сыщики вместе с Насниковым уединились в помещении разведывательного пункта. Поручик занимал три комнаты в доме военно-инженерного ведомства № 1713 на Посьетской улице, с отдельным входом со двора. У двери разгуливал часовой.

Только гости расположились в кабинете хозяина, как без стука вошел туземец в китайской дабе, с бритым теменем и косичкой. Наружностью он походил на маньчжура: рослый, корпусный, с резкими чертами лица, без всяких следов свойственной ханьцам обрюзглости.

— Вызывали, Олег Геннадьевич? — спросил туземец на чистом русском языке. — Ничего, что я опять через чердак пролез? Наблюдения за мной нет, мы проверили.

Насников повернулся к Лыкову:

— Алексей Николаевич, узнаете его?

Статский советник понял, что вошедший — тот самый человек, который служил в Семипалатинске с его сыном Николаем. Он поднялся, всмотрелся и протянул руку:

— Вы Оюулун… дальше, извините, не помню.

Туземец рассмеялся:

— Я и сам иной раз путаюсь. Да, я Оюулунбиельды. Ну и память у вас! Вы же видели меня один раз мельком, почти пять лет назад[61]. Как поживает Николай Алексеевич?

— Он теперь в Персии, — ответил Лыков, тревожно хмурясь. — На том же секретном фронте. А в Персии стреляют…

— Здесь тоже к весне могут начать стрелять, — в тон ему ответил монгол. — Если мы зазеваемся.

Насников усадил его как равного за стол и пояснил питерцам:

— Оюулунбиельды — мой старший агент. Выдает себя за маньчжура. Их таких семеро, все монголы, патриоты, служат нам за идею. С большим трудом уговариваю их принять деньги. В секретных бумагах они называются «агентурная организация номер четырнадцать». Резидентура Огенквара в Маньчжурии. Китайцы считают их очень ценными кадрами в борьбе с сепаратизмом бывших «знаменных»[62]. Сейчас по заданию республиканской разведки Оюл — будем называть его так для краткости — живет во Владивостоке. Ему поручено проникнуть в сообщество тех маньчжур, которые мечтают о создании своего независимого государства. Это можно сделать лишь при военной поддержке Японии. Последняя спит и видит такое развитие событий. Ведь появление Маньчжурии на карте мира ослабит Китай, что и нужно Токио. Главные заговорщики сбежали сюда и готовят в трех северных провинциях переворот. Правительство бывшей Поднебесной тщательно за ними следит — при помощи моих людей. Таким образом, мы в курсе всей секретной операции китайской разведки.

— Все это интересно, но далеко отстоит от нашего дознания, — не без досады ответил Лыков. — Нам нет дела до маньчжурского сепаратизма, нас с Азвестопуло прислали сюда по другому поводу. Как нам использовать ваших людей в поимке банды Большого Пантелея?

— Сейчас дойдем и до этого, — примирительно сказал поручик. — Помните мое утверждение, что убивать китайцев приказало пекинское правительство? И их резидент во Владивостоке нанял на роль палача маньяка Чуму?

— Помним. Вы говорили, что резидент окопался в туземной полиции, его зовут Юйхундэ. А содержатель пивной Быдлов утверждает, что тот — фигура подставная, а имя настоящего резидента — Тунитай. Вы обещали ориентировать вашу агентуру. Ведь, если мы найдем заказчика убийств, то найдем и самих исполнителей, то есть Чуму с подельниками. Ну? Вы проверили нашу информацию?

За поручика ответил его старший агент:

— Проверяем. Похоже, ваш пивоторговец прав: Тунитай пропал из магазина, а покушавшийся на вас стрелок был из числа его приказчиков.

Азвестопуло поддел монгола:

— Вы пересказываете нам то, что от нас же и узнали. А нового ничего нет?

Оюулунбиельды хмыкнул и сказал поручику:

— Вот язва!

Он говорил по-русски без акцента, и даже слово «информация» было ему знакомо. Алексей Николаевич с интересом присматривался к старшему агенту. Его завербовал пять лет назад Николай Лыков-Нефедьев и доверял этому человеку. Значит, было за что.

Монгол не разочаровал статского советника. Он спокойно ответил греку:

— Есть новое, и оно подтверждает слова вашего информанта. Олег Геннадьевич говорил вам про осведа в Мукдене, в Монгольском бюро. Там насчет Тунитая узнать ничего не удалось, он лицо весьма засекреченное. Но есть другой источник. Это начальник топографического отдела при управлении наместничества Маньчжурии. Через него проходит тайная переписка резидента с пекинским министерством внутренних дел. Топограф сообщил, что адресата переписки — а за день из Владивостока иногда приходит до десяти шифрованных писем — зовут Фунги. Я проверил его личность и выяснил, что так зовут владельца дома на Аскольдовской улице, где несколько дней был прописан один из приказчиков магазина Тунитая.

— Почтовый ящик? — сообразил Лыков.

— Точно так, — подтвердил старший агент. — Прослеживается связь: китайский резидент — его почтальон — наместничество в Маньчжурии — МВД в Пекине. Видимо, мы имеем сильную организацию ханьской разведывательной службы во Владивостоке. Глубоко законспирированную и решающую много задач сразу. Создать такую под силу только выдающемуся человеку. И кажется, я установил, кто это.

Поручик и питерцы молча ожидали продолжения. Докладчик не заставил их долго ждать:

— Судя по всему, его настоящее имя Хунтанхао. Профессиональный разведчик, получил хорошую школу в русско-японской войне, где был двойным агентом — и вашим, и микадовским.

— Почему вы решили, что тут именно он? — встрепенулся Насников. — Разведки всего мира стараются избегать сотрудничества с двойными агентами. Кто предал раз, предаст и второй.

— Я нашел следы Хунтанхао-Тунитая в архивах МВД, — уверенно парировал монгол. — После войны он сделал большой карьерный скачок. Еще при императрице Цыси, заметьте. Сначала служил в ли-фань-бу, то есть в министерстве застенных владений. Оттуда перешел в знаменитый департамент цензоров, в ду-чжа-юань. Это было секретное и очень влиятельное ведомство, глаза и уши императора. Оно следило за соблюдением законов, а главное, за чистотой нравов в бюрократической среде Китая. Что-то вроде вашего корпуса жандармов… Затем наш герой получил назначение полицмейстером города Гирина, а через два года возглавил минь-чжен-сы — департамент внутренних дел при сунь-фу, то есть губернаторе, всей Гиринской провинции. И получил к своему имени приставку ти-фа-сы.

Насников счел необходимым объяснить командированным:

— Очень важная деталь! Она говорит нам о том, что на эту вроде бы второстепенную должность шпиона назначил сам богдыхан[63].

Монгол дал шефу выговориться и продолжил:

— Последняя должность нашего героя была еще выше: советник при самом цзун-ду, вице-короле всей Маньчжурии, по-вашему наместнике. И тут грянула революция. Самое интересное, что Хунтанхао-Тунитай пережил ее без особых потерь. Вице-короля турнули, а его оставили на секретной службе. И послали главным резидентом сюда, во Владивосток. Думаю, понятно почему.

— Да уж понятно, — вздохнул Олег Геннадьевич. — Тут теперь такое творится. Сразу несколько конфликтов сошлись в одной точке. А именно — на Миллионке. Отсюда корейские инсургенты руководят борьбой с захватчиками, а японцы пытаются их извести — раз. Здесь же маньчжуры готовят сепаратный договор с той же Японией о переходе под ее флаг, а прикончить их пытаются уже китайцы — два. Далее, где-то на Миллионке прячутся переговорщики Внутренней Монголии, которая хочет присоединиться к Внешней как к независимому государству — три…

— Китайская разведка ищет их с той же целью — чтобы прикончить, — вставил Оюулунбиельды.

— …Здесь же зимуют атаманы шаек хунхузов — четыре. А они, кстати, связаны с триадами — тайными уголовными союзами южного Китая. Существует собственно владивостокский туземный преступный мир, и главари его скрываются здесь же — пять. И наконец, в кварталах Миллионки поселились русские бандиты навроде Большого Пантелея. Друг у друга на голове они сидят, что ли?!

Насников хватил кулаком по столешнице и виновато улыбнулся:

— Не сдержался.

Алексей Николаевич напомнил:

— Есть еще китайская полиция при Лединге, которая ведет свою игру.

Старший агент возразил:

— Своя игра только у Лединга. Полицейские задабривают его деньгами желтого населения, но в реальности выполняют приказы Пекина. А Генрих Иванович… Его роль мне до конца непонятна. Он потчует жандармов сплетнями из жизни диаспоры. Иногда подбрасывает действительно важные сведения: насчет японских шпионов, например. Но есть ли у него настоящий союз с Хунтанхао? То есть подполковник русской полиции состоит на службе у главного резидента китайской разведки в Приморье? Или тут все-таки деловые отношения «ты мне — я тебе»?

Интересный разговор прервала трель телефона. Насников снял трубку, стал слушать и вскоре сказал:

— Он у меня.

Статский советник принял трубку:

— Лыков у аппарата.

— Алексей Николаевич, это Меранвиль де Сент-Клер, — услышал он голос начальника ЖПУ. — Важные новости. Мой филер опознал возле пивной Нагата Иезии — это Семеновская улица, дом двадцать семь — бандита Недоноскова.

— Собаку Ваню?

— Именно!

— Андрей Николаевич, топтун довел его до убежища?

— Увы, нет. Упустил в проходных дворах. Но он заметил, что бандит разговаривал с матросом, у которого на бескозырке было название корабля: «Грозный». И утверждает, что опознает этого человека в лицо.

— Ай молодец! Я сейчас же приеду к вам, пойдем с вашим филером в… Где сейчас экипажи миноносцев, на кораблях или в казармах?

— Основной состав в казармах, на кораблях только караул и рабочие команды.

Полковник загорелся:

— Фамилия филера — Колиберский. Я высылаю его к Насникову. Сам сейчас займусь переговорами с морским начальством. А вы ступайте в казармы, отыщите матросика и везите его ко мне, будем колоть вместе. Договорились?

Лыков уже понял, что начальник ЖПУ — человек оборотистый, и тут же согласился. Через четверть часа явился топтун, неприметный, как и полагается человеку его профессии. Он четко доложил: видел Собаку Ваню, тот курил, и оттопыренный негнущийся мизинец сразу бросился в глаза. Матрос молодой, нервничал, оглядывался по сторонам, а бандит его в чем-то убеждал. Потом протянул руку и быстро ушел к Семеновскому базару, где и потерялся довольно ловко. Но лицо моряка памятное: круглое, с веснушками и красными от мороза ушами. Причем левое ухо чуть выше правого.

— Точно эсминец «Грозный»? — спросил на всякий случай статский советник, хотя было ясно, что филер опытный: мизинец разглядел!

— Точно, ваше высокородие.

— Едем в казармы!

Восемь кирпичных казарм Сибирского экипажа, каждая в три этажа, были гордостью Экипажной слободки. Первый дивизион Минной бригады Владивостокского отряда квартировал в казарме номер шесть. Сюда прибыли по требованию полковника де Сент-Клера дежурный офицер и два подчаска. Лыков предъявил свой билет и объяснил лейтенанту суть дела. Надо выстроить состав эсминца «Грозный» в коридоре. Как только нужного человека опознают, следует доставить его в жандармское управление Уссурийской железной дороги для следственных действий. Дежурный уже получил распоряжение бригадного командира и не возражал.

Однако оказалось, что собрать экипаж эсминца непросто. Матросы старших возрастов числились в одной роте, молодые — в другой, а денщики — в третьей… Пришлось вызывать их из разных казарм. Наконец людей с «Грозного» построили в коридоре. Те недоуменно галдели и отпускали соленые шутки. Филер прошелся вдоль строя, развернулся и двинул обратно. Лицо его выглядело растерянным.

— Колиберский, что случилось? — почуял неладное Лыков.

— Его тут нет, ваше высокородие.

— Нет? Ты уверен? Пройди еще раз.

— Зачем? У меня глаз наметанный.

Сыщик подозвал дежурного по казарме кондуктора и спросил, где еще могут быть люди с нужного им корабля. Тот ответил: все здесь, не считая трех, которые в лазарете. Ну, еще десять в рабочей команде и семеро в учебной…

Они решили уже ехать на эсминец, искать там. Вышли к Гайдамакской, и вдруг Насников схватил за рукав шедшего мимо моряка:

— Погоди-ка.

Тот растерянно ответил:

— Я ж козырял… вы разве не видели?

Поручик ткнул в него пальцем и спросил Алексея Николаевича:

— С какого он, по-вашему, корабля?

— С «Грозного».

— А если приглядеться внимательнее?

Лыков посмотрел и ахнул:

— С «Грозового»!

Он вцепился в матросика с другой стороны:

— А что, есть и «Грозный», и «Грозовой»?

— Так точно. Этот эскадренный, из первого дивизиона. Истребитель. А мы из второго дивизиона, помельче будем…

— В какой казарме стоите?

— В разных… Я как старослужащий в седьмой.

— Веди.

Вся компания устремилась в новом направлении. Колиберский шел последним и бубнил:

— Как же я обознался? Сбоку смотрел, а там не поймешь… Начало-то одинаковое!

История со сбором матросов повторилась. Когда лейтенант выстроил экипаж, филер сразу опознал щекастого малого с красными ушами:

— Вот он.

— Как звать? — рявкнул питерец.

— Евдоким Чарый-Антонов.

— Двойная фамилия? — удивился статский советник. — На дворянина ты не больно похож.

— Это у папаши так вышло…

— Он у тебя крестьянин из ссыльных? — высказал догадку сыщик. И матрос подтвердил:

— Так точно. У нас на Сахалине многие имели по две фамилии…

— Ты вырос на Сахалине? Тогда должен знать Недоноскова по кличке Собака Ваня. Ну?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, не приходилось знавать. Сахалин большой.

— Да-а? — сделал страшные глаза Лыков. — Сейчас тебе небо с овчинку покажется, если продолжишь врать. Увести его!

Подчаски взяли Чарого-Антонова под руки и потащили на улицу. Алексей Николаевич сказал лейтенанту:

— Я чиновник особых поручений при министре внутренних дел статский советник Лыков. Забираем у вас этого лгуна. Мы известим ваше начальство для зависимых распоряжений.

Уже темнело, когда морячка усадили на стул в кабинете начальника ЖПУ и начали допрашивать. Тот упирался и обвинял филера в ошибке. Статский советник быстро понял, что тут нужен другой подход. Он прервал допрос и послал Азвестопуло за материалами о грабежах военных касс. Тот принес толстые папки с завязками и стал раскладывать на столе фотографии жертв.

— Денежный ящик Минной бригады где хранится? — как бы между прочим спросил Лыков.

— В офицерском флигеле нумер два.

— Ты его охранял?

— Неоднократно, — признал бывший сахалинец.

— И на какую роль тебя подбивал Собака Ваня — наводчика или часового?

Матрос молчал.

— Осел ты, осел. С красными ушами… Хоть так, хоть эдак, они бы тебя все равно зарезали. Вот, разуй глаза. Это первое их ограбление, в Никольске-Уссурийском. Обоих прикончили, часового само собой, а второй был как раз наводчик. Думал долю получить, а ему легкое наружу выпростали… Вот следующее дело, здесь, во Владивостоке; еще два трупа. А это третье, в Седанке; они троих сложили. Ну? Смотри, от чего мы тебя спасли. Смотри! Если бы не филер, быть бы тебе таким же дохлым, как они.

Чарый-Антонов побелел, отбросил карточки и стал мелко креститься:

— Христе сыне Божие… спаси и помилуй… Вот, значит, какой ты, дядя Ваня…

— Говори, — подпер кулаком голову Меранвиль де Сент-Клер. — Искупи вину перед законом, тебе зачтется.

Сахалинец рассказал, что бандит Недоносков по кличке Собака Ваня был давним знакомым его отца. И разыскал матроса неделю назад, как он сообщил, «для дела». В первую встречу они лишь пили пиво, о деле бандит не говорил. Вторая случилась сегодня, и на ней уже начался торг. Евдоким нарисовал расположение комнат во флигеле, схему кабинета казначея и место для часового. После чего предложил себя в наводчики за десятую часть дувана. Они ударили по рукам, и Собака Ваня быстро ушел.

— Когда назначена следующая встреча? — спросил Меранвиль де Сент-Клер.

— Завтра в полдень у китайского театра «Юн-хо-зан» на Семеновской.

— Недоносков будет один? — уточнил Азвестопуло.

— Обещал прийти с Большим Пантелеем. Окончательно чтоб уговориться. Да… вон, значит, они как… И дядя Пантелей скурвился…

Похоже, все сахалинцы были одна семья, знали друг друга и легко сходились для совершения преступлений…

Полковник между тем был доволен. Цель готовящегося ограбления определили, есть возможность его предотвратить. Он предложил оповестить о новых открытиях Лединга, ведь арест уголовных — его обязанность. Лыков отмел это предложение без раздумий:

— За дознание отвечаю я, и решать мне. Ледингу скажем потом. И вас, Андрей Николаевич, предупреждаю: полицмейстеру ни звука.

Меранвиль даже отстранился:

— Вон вы как… Уже записали Генрих Иваныча в предатели?

— А вы нет? — решил расставить точки над «i» статский советник. — Что он на лапу берет с китайцев — это для вас новость?

— А вы не путайте кислое с пресным! На лапу брать и присяге изменять — разные вещи.

— Я не знаю пока, насколько далеко зашел ваш полицмейстер, но верить ему уже не могу. Властью, данной мне министром внутренних дел, беру всю ответственность на себя. Арестовывать бандитов буду сам. Дайте мне трех опытных людей, и достаточно.

Полковник задумался — позиция столичного гостя ему не нравилась.

— Трех людей? А вы справитесь?

— Возьму еще поручика Насникова. Плюс Сергей Манолович.

— А как будете оформлять арестованных? Без участия местной полиции…

— У меня одно из поручений — ревизия этой самой полиции, — напомнил статский советник. — Вот я и ревизую, как считаю нужным. Лединг получит фартовых. Но только после того, как я их возьму и сниму первый допрос. А то отдали ему Кувалду — и тут же он погиб при попытке к бегству. Второй раз не допущу!

В результате брать Большого Пантелея с Собакой Ваней пошли жандармы и командированные сыщики, усиленные Олегом Геннадьевичем. Лыков надеялся, что придет вся банда, и готовился к серьезному бою. Но вышло иначе.

Когда они окружили китайский театр, оттуда по галерее сразу же прыснул человек. Неизвестный хотел выбраться поверху на соседнюю улицу. Но оцепление сработало четко, галерею перекрыли. Фартовый спрыгнул вниз и попытался нырнуть в переулок. Место было удобное: сразу три проходных двора, сараи, пристройки, отхожие места. Алексей Николаевич понял, что пора стрелять, иначе преступник уйдет. Он целил в ногу. Когда бабахнул, тот взвыл и покатился по земле. Полицейские бросились к нему, но бандит лежа открыл огонь сразу из двух револьверов. Насникову пробило полу шинели, Азвестопуло успел броситься на землю. И Лыков не стал ждать беды — всадил в негодяя остаток обоймы.

Когда изрешеченное тело доставили в морг, по приметам в нем сразу опознали Собаку Ваню. Он же беглый в розыске Недоносков. Приехал подполковник Лединг и устроил скандал: почему не осведомили об аресте? Почему не пригласили его людей? Статский советник ответил просто: служебная необходимость. Все вопросы к министру внутренних дел. Лединг сдулся и ушел обиженный. Видать, решил в качестве мести больше не сообщать гостю ничего о китайской диаспоре. А тот и не собирался уже довольствоваться сведениями продажного полицмейстера. Так между ними начался явный разлад.

Когда личность убитого подтвердил Чарый-Антонов, Алексей Николаевич сказал:

— Один на минус — это хорошо. Но мне нужен Чума.

Штаб-квартира сыщиков переехала с Комаровской на Посьетскую. Полицмейстер обособился и перестал интересоваться ходом дознания. Оно и к лучшему…

Лыков объявил помощникам:

— Пока китайский резидент правит на Миллионке, нам убивцев не поймать. Он их прячет, и никто не посмеет выдать банду.

— Предлагаете изловить сначала Тунитая? — сообразил Азвестопуло. — Легко сказать, но как сделать?

— Мы его выманим, — стал излагать свои соображения статский советник. — Олег Геннадьевич, резидент ведь не чурается доходных делишек?

— Дань для Лединга собирают его люди, — напомнил поручик. — Часть, конечно, отдают шефу.

— Я не об этих копейках…

Азвестопуло фыркнул:

— Мне бы такие копейки!

— …а о других делах резидента. Банковки и курильни суть мелочи. Опиум, женьшень, золото — что самое выгодное?

Поручик надолго задумался, потом произнес:

— Вы имеете в виду приработок? Надо знать конъюнктуру. Зима на дворе, какой теперь женьшень? Да и золото уже продали. Сезон добычи закончился. Хотя… может, не все еще скинули?

— Думайте оба. Нам нужен крючок с наживкой.

Пока помощники чесали затылки, Лыков снял трубку телефонного аппарата:

— Барышня! Семьсот тридцать пять, пожалуйста[64]. Алло! Дайте мне Мартынова, срочно… Сергей Исаевич? Приветствую, Лыков. Приезжайте к поручику Насникову. Да, прямо сейчас. Есть разговор.

Когда главный сыщик прибыл, командированный сразу поставил перед ним задачу:

— Дайте нам справку, откуда во Владивостоке берутся опиум, золото и женьшень. И в каких количествах.

Мартынов не удивился и принялся обстоятельно рассказывать:

— Ежели начать с корня, то там история такая. На китайской территории главные плантации женьшеня находятся в округе Соидо. Дело поставлено на широкую ногу: высевают, дают пять или шесть лет расти, потом собирают урожай. Его целиком сдают в государственные сушильни. Выходит до семидесяти тысяч фунтов сырого весу. Зарабатывают местные на этом два миллиона рублей в год, иногда даже больше. Что касается дикорастущего женьшеня, то в Китае с этим строго: могут и голову отрезать, если мимо казны пронесешь. И потому копают его у нас в Уссурийском крае. Больше всего в верховьях рек Даубихе, Суйфун и Сучан.

— Китайцы-отходники копают? — уточнил Алексей Николаевич.

— Ну, и они тоже…

— А кто еще?

— Все, кто живет в тайге, пристроены к этому корню. Потому — выгодно! Один вот такой корешок продают за полторы-две тысячи рублей. Соболевщики, дикие старатели, манзы-овощеводы — каждый норовит.

— А продают в Китай?

— Куда же еще? Там есть город Чжусяньчжень, в провинции Хэнань. Это главный в северном Китае центр торговли. Сплошной базар! Улица всего одна и тянется на двадцать верст, а по обеим сторонам магазины, лавки, постоялые дворы и… притоны. Вот туда корень и поставляют. Дальше его путь лежит на юг, в особые туземные аптеки, где из женьшеня делают по старинным рецептам вытяжку. Тут уж цена его взлетает о-го-го!

Статский советник записал сведения и уточнил:

— На Миллионке есть те, кто занимается подобным?

— Как не быть.

— Прошу предоставить перечень, с именами и адресами.

— Слушаюсь, — вздохнул коллежский регистратор.

— Теперь, Сергей Исаевич, расскажите про опиум. Его ведь тоже выращивают в Уссурийской крае?

— Причем все больше и больше, Алексей Николаич. По ту сторону границы за это казнят — производить мак частным лицам запрещено. А у нас нет! Спрос такой, что не удержишь. И в последнее время в Ольгинском уезде стали вместо хлеба сеять мак. Впятеро выгодней! Ну и… Даже русских крестьян начали нанимать. А манзы все поголовно этим грешат. Три тысячи десятин уже занято маком. Если так пойдет дело, останемся мы вообще без хлеба, одним дурманом питаться будем… Говорят, Главное управление землеустройства и земледелия готовит запрет на опиеводство. Скорей бы!

— На Миллионке… — начал было Лыков, но собеседник его перебил:

— Полно таких. Список предоставлю. Я его каждую неделю шлю господину полицмейстеру. Только толку от этого нету…

Сбоку к Мартынову подсел Азвестопуло и раскрыл свежий номер «Дальнего Востока»:

— Вот сведения о золотодобыче в Приморском крае. Подвели итоги за минувший год. В Благовещенской золотоплавильной лаборатории получено шлихового золота двести сорок два пуда с лишком, лигатурного выплавлено двести тридцать четыре пуда. Миллионы рублей, да?

Начальник отделения настороженно смотрел на питерца и молчал. Тот продолжил:

— А верно ли говорят, Сергей Исаевич, что бо́льшая часть старательского золота проходит мимо казны?

— Верно, Сергей Манолович. Мы в полиции считаем так: шестьдесят процентов остается на руках у старателей. И они несут добычу подпольным скупщикам.

— В том же Благовещенске много лет существует подпольная золотая биржа, сплошь из китайцев, — кстати вспомнил Лыков.

— Точно, — подтвердил коллежский регистратор. — Я понял, куда вы клоните. Да, на Миллионке есть скупщики старательского золота. Как вольноприносительского, так и хищнического. Желаете получить адреса с именами?

— Желаем.

— Все сообщу, что сам знаю. Однако обязан доложить об вашем интересе господину подполковнику.

— Само собой, он же ваш начальник, — успокоил Мартынова Алексей Николаевич. — Главное, чтобы сведения ваши были исчерпывающими. Без купюр и пропусков. Договорились?

— Так точно, ваше высокородие.

В разговор вступил Насников:

— Сергей Исаевич, а что с пушниной? Тоже имеется подпольный рынок?

— На Миллионке, Олег Геннадьевич, человек шесть занимаются. Желаете списочек?

— И все эти скупщики — китайцы? — не поверил поручик.

— Как один. Русским некогда, они водку хлещут с утра до вечера.

Лыков стал подводить итог:

— Тайные промыслы существуют на женьшень, опиум, золото и пушнину. И все они сходятся в китайском квартале. Правильно?

— Забыли про спирт, Алексей Николаич, — веско дополнил начальник сыскного отделения. — Это сейчас важная статья дохода, поважней пушнины.

— Хорошо, еще спирт, — согласился командированный. — Сколько же денег крутится на Миллионке? С такими занятиями…

— Миллионы и крутятся.

— И кто заправляет всем? Купцы? Старосты Владивостокского торгового общества?

— Э-э… только богатым по карману такое…

— Значит, купцы? — наступал Лыков. — Или китайское правительство? Или Тунитай?

— При чем тут правительство? — растерялся коллежский регистратор.

Насников порылся в столе, вынул какие-то бумаги:

— Мы ж контрразведка, мы следим за такими вещами. Дефицит китайского бюджета — восемьдесят восемь миллионов таэлей. Деньги республиканцам взять неоткуда. Правительство готовилось разместить займ в двести пятьдесят миллионов франков на Парижской бирже. Но Франция по просьбе России отказала в этом. А средства нужны срочно! На войну с Россией.

Мартынов тоскливо протянул:

— Олег Геннадьевич, во что вы меня хотите втянуть? Я уголовный сыщик, какие биржи?

— Я о Тунитае. Помните эту фамилию? Быдлов говорил, что он главный во Владивостоке среди желтых.

— Мало ли что ляпнул тот мазурик? Он пиво разливает. А вы уж сразу и поверили?

— Поверили потому, что проверили, — резко ответил поручик. — Есть такой человек, главный резидент китайской разведки во Владивостоке. По приказу которого, кстати, русский бандит Чума режет инакомыслящим головы.

— Лично я ничего не знаю ни про каких резидентов, — столь же решительно заявил сыщик. — Списки жуликов, что вы запросили, дам. По письменному вашему требованию. А тунитаи, таэли, биржи — извините, не ко мне.

Мартынов встал, всем своим видом показывая, что дальнейший разговор ему неприятен.

— Могу идти?

— Да, Сергей Исаевич, — примирительно ответил Лыков. — Письменный запрос будет у вас на столе через час, можете готовить материалы. Сергей Манолович зайдет и заберет. К вечеру успеете? Тогда всего хорошего, спасибо.

Начальник сыскного отделения ушел, а из соседней комнаты появился Оюулунбиельды. Оказалось, что монгол давно уже сидел там и слышал бо́льшую часть разговора.

— Олег Геннадьевич кое-чего не сказал, — усмехнулся он. — Да, китайское правительство действительно наложило лапу на подпольные промыслы своих купцов, хищничающих на русской территории. Хочешь воровать — плати дань Тунитаю. Он вроде как комиссар по сбору податей с косоглазых жуликов. Но деньги и впрямь нужны Пекину позарез, поэтому власти готовят отмену соляной монополии. Предлагаю это использовать.

Питерцы ничего не знали про монополию, и старший агент объяснил:

— Сейчас дело обстоит так. Имеется немногочисленное сословие янь шаней — «соляных купцов». Только у них есть право покупать соль у добытчиков. Для этого они приобретают у казны особые билеты — ини. На один инь можно купить триста шестьдесят четыре чина соли; чин — это мера веса, китайский фунт[65]. Приобретенная соль взвешивается на таможенных постах и поступает затем по оптовой цене в государственное распоряжение. Власть продает ее в розницу населению. Торговля солью составляет чуть не единственный надежный источник поступлений в бюджет государства, поскольку налоги эти ребята никогда порядком не платили. А падение империи и замена ее на республику окончательно разрушили учет.

— Ясно, — сказал Лыков. — Выходит, власть хочет отдать соляную монополию в частные руки?

— Да, как у вас в свое время были винные откупа, — щегольнул знанием русской истории монгол. — Теперь частная инициатива должна будет, по идее властей, повысить доходность соляных акцизов.

— Так, а нам что с того?

— А вот что. Я предлагаю выдать нашего человека за янь шаня. Есть у меня подходящий агент, известный в кругах солеторговцев. С легендой, с паспортом и билетами, все как полагается.

— Но зачем нам этот подставной торговец? — не понял Азвестопуло.

— Он будет приманкой для Тунитая.

— Объясните! — вскричали петербуржцы. А грек добавил: — Тунитай — государственный человек, военный резидент. И соляной купец послан от казны. Кто для кого приманка? Оба на казенной службе состоят!

Оюл терпеливо начал излагать свою идею:

— Все соляные купцы — жулики, там других не бывает. И для чиновников это не новость. Наш подставной негоциант на самом деле приехал скупать старательское золото. Соль — для отвода глаз, как прикрытие. Мехами он тоже не побрезгует и женьшень купит, но золотишко для него главный интерес представляет. Желает он объегорить… так по-вашему?

— Так.

— …объегорить родное китайское государство. Мы пустим слух насчет золота и прочих делишек почтенного янь шаня. Ну и станем ждать. Не сможет Тунитай пройти мимо такого карася. Сам не явится с ножиком, понятное дело, но своих боевиков запустит. Тут мы. Глядишь, возьмем след…

Олег Геннадьевич слушал внимательно: видимо, идея старшего агента была новостью и для него. Но сообразил поручик раньше сыщиков:

— Подсадная утка!

— Именно так.

— А кто тот отчаянный, кто согласится играть столь опасную роль?

Оюл ответил безмятежно:

— Да мой брат Хуварак.

Насников смутился:

— Ты готов послать на такое дело родного брата? А вдруг его убьют? Об этом ты подумал?

— Всех нас могут убить. Вон на Алексея Николаевича было тут уже два покушения. И обошлось. А мы? Хуварак служит в агентурной организации номер пятнадцать[66]. Опытный, выдержанный. Во Владивостоке он бывает редко, но его хорошо знают как соляного купца и оборотистого выжигу. Так по-русски, выжига?

— Так, — подтвердил разведчик. — Но все равно в голове плохо укладывается. Ты хочешь, чтобы Хуварак появился на Миллионке и принялся скупать с рук у местного жулья ценности: золото, женьшень…

— Меха соболя.

— …меха, может быть и опий-сырец.

— И его тоже, — согласился монгол. — И привлек к себе внимание Тунитая. Для этого придется выдать брату крупную сумму наличностью.

— Сумма будет, — оживился Лыков. — Но насколько опасно то, что ты предлагаешь?

Старший агент попробовал успокоить начальство:

— Тут деловые отношения, а не уголовщина. Тунитаю не нужен мертвый купец, с живого больше возьмешь. Хуварака станут пугать, вымогать деньги. Но до крови дело не дойдет, кровь невыгодна. А в ходе переговоров вскроются козыри резидента. Янь шанем не становятся просто так, они люди тертые, у каждого телохранитель, а то и не один. Тунитаю придется попотеть, стращая такого человека. Пусть выложит карты.

В итоге мысль старшего агента была начальством одобрена. Насников послал курьера за Хувараком, встречу назначил на явочной квартире контрразведки в Гнилом углу.

Уже за полночь питерцы познакомились с кандидатом в подсадные утки. Рослый и мордастый, Хуварак выслушал приказание спокойно. Видимо, они с братом все обговорили заранее. Он сразу заявил, что нужно не менее пяти тысяч русских денег, и лучше золотом. В доказательство извлек из карманов и выложил на стол пачки странных засаленных бумажек:

— Вот! Тоже деньги, но с ними много не наторгуешь. Лучше золота еще ничего люди не придумали.

Питерцы с любопытством разглядывали туземные «деньги». Клочки бумажек, на них кисточкой нарисованы непонятные символы…

— Это банкноты шансийских банкирских домов, — разгадал загадку Насников. — Такие квазиденьги в большом ходу в Маньчжурии, да и в целом в Китае. Шансийцы пользуются безукоризненной деловой репутацией. Их задрипанные бумажки котируются и принимаются всюду. Ссуды, вклады, денежные переводы, оплата покупок — все проводится через них.

— А золото все же лучше, — вздохнул агент. — Вот, смотрите: хунхузская пятерка. Ничем не отличается от вашей официальной монеты, кроме одного: она не стоит на ребре.

Он поставил монету на гурт, и та покатилась по столу. Алексей Николаевич вынул из кармана свою пятерку, которая спокойно встала на ребро.

— Хунхузы открыли в харбинском квартале Фудзядянь мастерскую по выделке из краденого золота русских пятирублевиков, — разъяснил Хуварак. — Отличные, скажу вам, монеты. Лигатура, вес — все по норме. Банки принимают их без ограничений. Всем хороши, только обжимный пресс подкачал, и гурт выходил неровный. Ваше правительство три года назад сумело через своих сыщиков выяснить, где именно в Харбине прячется мастерская. И разгромила ее руками полиции китайской. С тех пор подделки прекратились, но ранее фабрикованные монеты остались в ходу.

Он порылся в кармане и выложил другую монету:

— Или вот такие есть желтые кружки. Очень ценная вещь: двадцать йен прежней чеканки, до тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Сейчас она обращается по двойному курсу. В самой Японии золота в обращении считай что нету, только банкноты. И на такой кружок можно жить в столице три дня. Я знаю, на себе испытал.

— Вы были в Токио? — не сдержал удивления Азвестопуло.

— И в Токио, и в Сеуле, и в Иркутске. Собираюсь поглядеть на Петербург. Так что насчет наличности, господа сыщики?

Алексей Николаевич обстоятельно расспросил подсадного и решил:

— Пять тысяч не дам, а две вручу. Только в банк придется сходить, не держу же я такие деньги в номере. Но будет условие. Средства эти мои личные, прошу купить на них в первую очередь соболиных шкур. С пломбами! Увезу их домой, когда все закончится.

— Даете под отчет? — деловито осведомился монгол.

— Под ваше слово.

— Две тысячи? В звонкой монете?

— Да, утром они будут у вас. Звените для пользы дела.

— Ну, шанго[67]! Уже кое-что… Трудно играть роль крупного мошенника без крупных сумм.

Собеседники посмеялись и начали обсуждать детали операции.

Выяснилось, что Хуварак на Миллионке человек не новый. Несколько раз он селился в туземных номерах и обделывал разные делишки. Агент играл роль тертого малого, постепенно превращающегося в торговца серьезного калибра. И вот он приехал уже как «соляной купец», с карманами, набитыми деньгами. За крупной добычей. В соответствии с возросшим статусом купец прописался в меблированных комнатах «Ницца» на Алеутской. Питерцы уже знали от здешних сыщиков, что это уголовный притон, в котором честным постояльцам не место.

Как и полагалось, при янь шане состоял телохранитель, толстый и плечистый парень с угрюмым лицом. Это оказался младший из трех братьев, Хад. Командированные поговорили с ним и убедились, что парень тоже способный и только прикидывается увальнем. Похоже, люди у поручика Насникова были что надо…

Хуварак уже закинул сеть, поговорив с полудюжиной миллионских комиссионеров. Он интересовался золотом и мехами. Ему покамест предложили мешок опиума-сырца и три шкурки соболя без пломб. Насчет старательского золота сказали, что нужно два-три дня обождать. Есть-де шлиховый песок из верховьев Суйфуна, однако он застрял на станции Раздольная. Все это внушало определенные надежды. Слухи о прибывшем янь шаня должны постепенно разойтись по Миллионке и достичь резидента. Он даст новичку время, чтобы тот накупил запрещенных товаров, а потом нагрянет с обыском. Под видом китайской полиции. Тут-то все и случится.

Операция шла полным ходом. Лыков раскрыл личный аккредитив в отделении Русско-Азиатского банка и вручил Хувараку под расписку две тысячи рублей империалами. А в меблирашках появились два новых жильца, по виду шулера. Один ходил в тужурке Корпуса охранной стражи КВЖД с желтыми галунами и в папахе с кокардой, на которой красовался дракон. Как и полагалось, папаха была надета кокардой назад…[68] Вахмистра изображал загримированный Азвестопуло. Он предлагал посетителям буфета перекинуться в банчок и приглашал простофиль в номер. Там их встречал второй, в партикулярном сюртуке с университетским знаком. Это был заведующий наружным наблюдением ЖПУ Уссурийской дороги штабс-ротмистр Цезарь-Остроменский. Природа наградила его помятым лицом армейского ремонтера[69], как нельзя лучше подходящим к назначенной роли. Уже в первый день парочка обыграла на двести рублей хабаровского рыботорговца. Вечером к ним пришел кандидат в околоточные[70] из Третьего участка и потребовал десятку «за прописку». Ему дали красненькую, налили водки и получили благословение делать что угодно…

Затем поступили от Мартынова обещанные списки китайских перекупщиков. Подсадной купец изучил их и сказал: ерунда. Сыскное отделение прислало всякую шушеру, людей мелких и несамостоятельных. А главные игроки остались за рамками. Видимо, коллежский регистратор сообщил о просьбе питерцев начальству, и Лединг приказал откорректировать списки.

Гладкое течение операции закончилось неожиданно и кроваво. Ночью к «соляному купцу» постучали. Дверь открыл Хад, полагая, что это принесли образцы шлихового золота. Вместо продавца ворвались четыре китайца с кинжалами и револьверами. Телохранитель получил сильный удар в голову и упал. Налетчики схватили купца, приставили к его груди клинки и потребовали денег. Все это мало походило на поведение людей Тунитая…

Неизвестно, чем бы все закончилось, но Хад выручил брата. Он сумел быстро подняться, схватил Хуварака в охапку, спиной выбил дверь, и они оба вывалились в коридор. Как раз в эту минуту на шум прибежали «шулера». Бандиты полезли было из номера наружу, и один даже успел выстрелить и ранить телохранителя в бок. Но дальше дело не пошло. «Ремонтер» с помятым лицом сразил его наповал, остальные забились обратно в номер. Разгорелась жаркая перестрелка. Под пулями Азвестопуло вытащил раненого на лестницу. Нападавшие попытались пробиться, но их блокировали огнем. Прибыл наряд полиции из Третьего участка и окончательно запер злодеев.

Бой продолжался несколько часов. В результате трое бандитов были убиты, одного, тяжело раненного, удалось захватить живым. Со стороны полиции контузию в руку получил городовой.

Лыков приехал в номера уже к шапочному разбору — он делал доклад о ходе дознания Приамурскому генерал-губернатору. Гондатти собирался надолго уехать в Петербург и заслушал статского советника в своем вагоне. Его высокопревосходительство остался недоволен услышанным. Лединга обозвал мошенником, военного губернатора Манакина — старой перечницей. Столичному волкодаву, как лицу ему не подчиненному, сделал внушение. Я, мол, надеялся на вас, а толку пока шиш.

Гондатти был одним из главных в империи глашатаев «желтой опасности». Алексей Николаевич за время недолгого пребывания во Владивостоке уже понял, что она действительно существует. Есть обывательская синофобия, а есть реальное засилье китайцев в Приморье. И шталмейстеру надо помогать. Поэтому он удержался от резкого ответа. Обещал лишь, что до конца января с бандой будет покончено. После этого статский советник поехал в «Ниццу», где увидел следы побоища. Номер был залит кровью, стекла разбиты, стены изрешечены пулями — жуть!

Установить личности нападавших с ходу не получилось. Однако Цезарь-Остроменский выдвинул предположение, что это хунхузы. За разъяснениями сыщики обратились в штаб Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи. Так с 1901 года называлась охранная стража КВЖД. Генерал Нищенков телеграфировал в Харбин начальнику округа генерал-лейтенанту Мартынову и попросил помочь сведениями. На Посьетскую заглянул капитан Ингерслебен, очень кстати оказавшийся в командировке во Владивостоке. Он занимал в штабе должность начальника разведывательного отделения и хорошо знал Насникова.

У пограничников в самом деле имелись свои агентурные возможности. Ингерслебен привез литографированные материалы на известных главарей хунхузов, находившихся в розыске. По изувеченной левой руке был опознан знаменитый бандит Лю Фонбао, атаман шайки в триста человек. Шайка терроризировала полосу отчуждения КВЖД на участке от станции Маньчжурия до Хайлара. Следом удалось выяснить личности двух убитых — это оказались есаул банды и начальник ее арьергарда («подгоняющий»). Похоже, вся верхушка встала во Владивостоке на зимние квартиры в ожидании весны. И, узнав о приезде богатого купца, решила оскоромиться…

Ингерслебен сперва рассказал об атамане и его людях, а потом перешел к теме хунхузничества вообще, сообщив питерцам немало интересного.

Лю Фонбао выдвинулся еще в начале века при легендарном злодее Ян Юлине по прозвищу Шисы Яньван — «Четырнадцатый владыка ада». Этот лихой человек поднялся из низов благодаря своим способностям и жестокости. Несколько лет он обирал половину Маньчжурии, но потом замешался в восстание боксеров, сцепился с русской армией и в 1901 году вынужден был сдаться. «Владыку ада» поселили в Чите под надзором полиции, но его офицеры остались и сделали карьеру. Лю Фонбао оказался одним из самых удачливых и быстро поднялся в атаманы.

Тут капитан углубился в терминологию, и питерцам пришлось записывать. По словам Ингерслебена, атаманы хунхузов бывают двух видов. Есть даньцзя ды («глава дома») — так именуют главаря, выбранного общим голосованием шайки. Если человек — самовластный деспот и выбился в вожди благодаря личному авторитету, без демократических процедур, он называется даланьба — «большой держащий». Или иначе чжангуй — «хозяин кассы». Убитый в «Ницце» был как раз из таких деспотов.

Шайки хунхузов не имеют аналогов в мировой преступной среде. Они очень хорошо организованы, члены отряда подписывают контракт (!), где перечислены их права и обязанности. Все они являются побратимами (сюнди). Атаман — отец, которому рядовые солдаты клянутся в верности. За невыполнение его приказа — смерть. Но само слово «хунхузы» разговорное. В официальной переписке китайцы употребляют другие термины: хуфэй, даофэй, туфэй. Все они переводятся как «бандит». Есть у негодяев и свой опознавательный знак: указательным пальцем они касаются верхней губы — намек на слово «ху», что значит борода, растительность на лице.

При атамане существуют другие важные должности. Есть бань даньцзя ды — «половина главы дома», то есть есаул, второй человек в иерархии. Имеются также паотоу («пушечная голова») — начальник авангарда, и цуйцзу ды («подгоняющий») — этот командует арьергардом. В крупных бандах заведены интенданты, и даже не один. Лилянтай отвечает за ведение внутреннего хозяйства, снабжение солдат, поддержание необходимых запасов. Вайлянтай занимается заготовками, чаще всего путем реквизиций. Но оружие, боеприпасы и снаряжение, например, приходится закупать.

Важную роль в банде играет цзыцзяньу — «мастер письма», или делопроизводитель. Не все разбойники знают грамоту, и приходится оформлять бумаги за них. В больших шайках делопроизводство ведется в значительных размерах!

Далее капитан углубился в историю. Хунхузничество зародилось в Маньчжурии в семидесятых годах прошлого века. Тогда правительство императорского Китая начало колонизировать этот дикий край. Родовую вотчину династии Цин не зря называют «китайской Сибирью». Для теплолюбивых ханьцев холодный климат трех северо-западных провинций часто был невыносим. Желая заселить пустынные земли, власти вызвали сюда переселенцев. Те сразу разделились на две группы. Хозяйственные оборотистые шаньсийцы изначально были нацелены на торговлю и быстро разбогатели. А голодранцы из малоземельного Шаньдуна соглашались на любую работу, только работы этой не находилось. И отчаявшиеся люди, буквально умиравшие с голоду, пошли в бандиты. А что еще им оставалось?

Провинции Маньчжурии отличались разнородностью. Из семнадцати миллионов, их населявших, подавляющее большинство составляли приезжие ханьцы. Собственно маньчжуров насчитывалось всего миллион семьсот тысяч. Почти все мигранты поселились в самой южной провинции Фэнтянь[71], поближе к родным теплым местам. А север обжили ссыльные, дезертиры и беглые преступники. В Китае имелась поговорка: «Из хорошего железа не делают гвоздей, хороший человек не пойдет в солдаты». Начиная с неудачной японско-китайской войны 1895 года вояки бежали из армии чуть ли не батальонами. И прятались в сопках, где мыли золото, сеяли опиумный мак или просто кормились разбоем.

Новый толчок этническому бандитизму дало строительство Китайско-Восточной железной дороги. Она прорезала северо-восточные провинции насквозь. Зафырчали паровозы, хлынули по рельсам миллионы и миллионы пудов ценных грузов. Оживился весь край. То-то началось раздолье для краснобородых! Выросли новые города вроде Харбина и Порт-Артура, приехали люди с капиталами. Русские деньги преобразили «китайскую Сибирь». И ряды искателей добычи пополнились. Для борьбы с ними пришлось создать особую охранную стражу. Костяком ее стали уссурийские казаки, но много прибыло и авантюристов. К 1913 году стража, преобразованная в Заамурский корпус, насчитывала уже шесть пеших полков и шесть конных. В них входили шестьдесят рот и тридцать шесть сотен, усиленных пулеметами, артиллерией и саперами.

Когда в соседней Корее на реке Ялу появились лесные концессии «клики Безобразова», в которой участвовали августейшие особы из дома Романовых, лесные братья опять пригодились. Концессионеры наняли разбойников для охраны! Генерального штаба подполковник Мадритов, управляющий работами, призвал для установления порядка шайку Линчи. Этот известный головорез был приговорен в Китае к смертной казни и укрылся от властей в Корее. Линчи поступил на службу «переводчиком» за пятьсот рублей в месяц и быстро навел на лесоразработках порядок. Но в 1902 году военный министр запретил офицерам службу в концессии. Мадритов ушел, а его сменил егермейстер Балашов. Недалекий и самоуверенный, он уволил атамана — и спокойная жизнь русских на Ялу кончилась. Обиженный Линчи начал мстить. Пришлось приложить немало усилий, чтобы в конце концов ему отрубили голову в Чифу.

Когда в Маньчжурию пришла война, хунхузы оказались нужны всем. И русские, и японцы охотно нанимали их для разведки и диверсий. Одни атаманы прельстились на йены микадо, другие — на империалы Николая Второго. «Желтые» хунхузы избрали объектом нападения КВЖД. За время русско-японского столкновения было совершено пятьсот двенадцать попыток вывести дорогу из строя. Некоторые из них удались: хунхузы взорвали мост возле станции Гунчжулин, подожгли другой мост на перегоне Маньгосун, уничтожили часть пути возле Хайлара. Но большинство диверсий охранной страже удалось пресечь.

С другой стороны, «белые» хунхузы вели разведку японских тылов и охраняли русские коммуникации, служили проводниками в рейдах нашей конницы. Однако поражение в войне обрушило престиж Российской империи, превратило ее в глазах местного населения в «бумажного тигра». После ухода русских из Порта-Артура и потери части КВЖД бандитизм в Маньчжурии достиг невообразимых размеров. И если в полосе отчуждения еще сохранялся относительный порядок, то за ее пределами хунхузы делали что хотели. Население вынуждено было их кормить, снабжать лошадьми, поставлять информацию. Попытки выдать краснобородых властям карались смертью. В результате мирные крестьяне предпочитали вступать с бандитами в побратимские отношения — кады.

Самые удачливые атаманы хунхузов попадали в поле зрения вождей тайных обществ (хуэйданов). Особенно активно действовали триады. Вожаков приглашали на юг и посвящали в члены хуэйданов. Там новички проходили курс особых наук. Их учили методам вербовки, изменению внешности, уходу от слежки, умению запугать или расположить к себе собеседника. Потом обученный атаман возвращался на север и становился агентом триады. В результате хунхузы делались поистине неуловимыми, ибо опирались на местное население. Люди добросовестно исполняли обязанности осведомителей бандитов. Иначе им было не выжить.

Некоторые районы были особенно удобны для размещения разбойничьих отрядов. В частности, таким местом была граница между Маньчжурией и Кореей. На протяжении восьмидесяти верст ее запрещалось заселять с обеих сторон. И приграничье сделалось заповедником для краснобородых.

В горах Чанбайшаня много лет существовала целая республика хунхузов — Цзяпигоу («Соболиная падь»). Правительственные войска туда не совались. В Уссурийском крае похожий порядок установился в бассейне реки Ното. Труднодоступная глухая местность стала прибежищем негодяев всех мастей.

После того как китайцы закрыли беспошлинную торговлю в приграничной с Россией полосе, хунхузы освоили новый промысел — контрабанду. Не забросили они и старые занятия: скупку золота, макосеяние, разбой, похищение людей с целью выкупа. Точное число злодеев было неизвестно, но счет им шел на тысячи, если не на десятки тысяч.

На зиму бандиты сворачивали преступные дела. В их тайных лагерях оставались сторожевые команды из нескольких человек, которым нельзя было показываться в городах. Атаманы и их помощники укрывались на конспиративных квартирах многолюдной Миллионки, проматывая летнюю добычу. И вот Лю Фонбао поиздержался и решил поправить дела, ограбив «соляного купца». В результате чего его вычеркнули из списка разыскиваемых злодеев.

Вечером трудного дня питерцы приехали в военный лазарет. Рана Хада оказалась неопасна, он лежал розовый и жевал кирпичный чай. Рядом примостился Хуварак. Братья понимали, что легко отделались, и даже пробовали шутить. По мнению Алексея Николаевича, легенда «соляного купца» была провалена. Но монголы думали иначе и спорили с сыщиками.

— Золото я пока попридержу, — заявил на прощание агент. — Шкурки, говорите, нужны с клеймами? Будут вам клейма.

Когда питерцы на извозчике возвращались в «Гранд-Отель», Лыков сказал помощнику:

— Двести рублей рыбному торговцу придется вернуть.

Азвестопуло вскипел:

— Еще чего! У меня лесных поместий нет. А дураков надо учить, иначе так и помрут дураками! И деньги мы со штабс-ротмистром уже поделили.

Статский советник вспомнил, что грек сегодня вытаскивал раненого из-под огня, и махнул рукой.

На подъезде гостиницы их ждал замерзший кандидат в околоточные. Он робко сунул в кулак Азвестопуло десятку и попросил не губить…

Лыков вновь собрал ближайших помощников по дознанию и заявил:

— Хорошо, что мы изъяли из популяции старого головореза с его свитой. Но резидента упустили! Если он догадается, что ловушка предназначалась для него, то спрячется еще глубже. Ну? У кого какие идеи?

Насников сразу поднял руку, как прилежный ученик, который заранее подготовился:

— Разрешите.

— Разрешаю.

Поручик поднялся, солидно откашлялся и начал:

— Мы с Оюлом предполагали нечто подобное. И разработали другую операцию. Она многоходовая, была начата нами еще летом. И вот теперь наши наработки пригодятся.

— Докладывайте.

Разведчик первым делом спросил у сыщиков:

— Вы помните, что такое Великое тайпинское восстание?

Азвестопуло приосанился:

— Крестьянская война в Китае в середине прошлого века. Ханьцы попытались скинуть со своей шеи маньчжурскую императорскую династию. Во у меня башка!

Лыков добавил:

— Самая страшная война за всю историю человечества. Не дай Бог никому такое пережить… Число погибших не поддается исчислению. Одни называют двадцать миллионов, другие — больше ста.

— Все верно, — согласился поручик. — Но в этой уже давней истории есть момент, имеющий отношение к поимке Тунитая.

— Ну-ка, ну-ка, — оживились сыщики, — с этого места поподробнее.

— Извольте.

Олег Геннадьевич заговорщицки подмигнул сидящему напротив Оюулунбиельды и принялся рассказывать:

— Восстание началось в тысяча восемьсот пятидесятом году. И учинил его сельский учитель. Звали этого незаурядного человека Хун Сюцюань. Он придумал фактически новую религию, назвав ее Небесное царство великого благоденствия. Вождь увлек идеями, близкими к христианским, миллионы простых китайцев. А себя, кстати, назвал младшим братом Иисуса Христа, присланным на землю для установления справедливости… В результате вооруженного восстания его сторонниками было создано новое государство со столицей в городе Нанкине. Себя Хун объявил императором — Небесным князем. А свое правление назвал Тайпин, то есть Великое спокойствие. Так название и прижилось, дав имя всей истории. Тайпины создали многочисленную и долгое время непобедимую армию. Которая прошла с юга на север, громя правительственные войска и убивая всех маньчжуров вместе с их семьями. Императорские части ответили таким же жутким террором, и взаимная резня затянулась на много лет. Повстанцы чуть не захватили власть во всей стране, но пороху все же не хватило.

Так вот, когда был взят Нанкин, Небесный князь удалился от мирских дел в роскошный дворец, специально для него построенный. И занялся исключительно религиозными вопросами. А военную и гражданскую власти передал своим соратникам, тоже князьям, но рангом пониже. В результате после многих лет обоюдного истребления цинские войска забрали Нанкин обратно. Хун Сюцюань покончил с собой, его Небесная империя сгинула. Отдельные отряды дрались аж до тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, но к нашему делу это не относится. А важно вот что. Казна Небесного князя, которую он награбил, скитаясь по провинциям Китая, осталась не найдена. Это теперь любимая игра ханьцев — обнаружить сокровища сельского учителя.

— И не нашли до сих пор? — заинтересовался грек, в то время как его шеф сидел с равнодушным лицом.

— Нет, ищут, но найти не удается, — ответил Насников. — А деньжищи там такие, что граф Монте-Кристо покажется вам голодранцем. Сокровища Хун Сюцюаня баснословны: берковцы[72] золота и пуды драгоценных камней.

— Вот это да! — вскричал коллежский асессор. — А давайте их найдем! Сразу выйду в отставку и куплю себе остров. Может даже в Тихом океане.

Поручик и его старший агент посмеялись шутке, затем рассказ возобновился. Олег Геннадьевич разложил перед сыщиками ноябрьский номер «Далекой окраины».

— Вот, извольте, я вам зачитаю. Небольшая заметка, но во Владивостоке она наделала много шума среди китайцев. Здесь говорится, что недавно к губернатору Нанкина пришел человек и назвался сыном бывшего любимого слуги императора тайпинов. Он поведал, что отец перед смертью открыл ему место, где зарыт клад Небесного князя. Якобы на глубине двадцати шести футов спрятан огромный железный ящик. Битком набитый сами понимаете чем.

— Ну и что? — скептически произнес Лыков. — Это же вранье. Газетная утка.

— Конечно, вранье. Которое я предлагаю использовать.

Тут подал голос монгол:

— Заметка настоящая, в Китае слухи о сокровищах старика Хуна гуляют много лет. Но эта новость отличается от предыдущих сплетен точностью в деталях. А главное, сын слуги, что явился к губернатору, в скором времени исчез. Он желал получить награду за свои сведения, а чиновник заартачился. Начал списываться с Пекином, выторговывать условия… Парень обиделся и подался… во Владивосток.

— Как во Владивосток? Зачем?

— Чтобы продать сведения более подходящему и щедрому покупателю.

— Откуда у вас может взяться такой покупатель? — возмутился статский советник. — По закону сокровища, если они действительно существуют, принадлежат государству. Республиканцы никому не отдадут из них ни копейки.

— Не отдадут, само собой, — подхватил Насников. — Но шуму будет много. Так вот, мы приготовили подставную фигуру. Еще одну, как в истории с «соляным купцом». И хотим разыграть эту карту по-крупному — поймать на голый крючок самого Тунитая. Ведь не может же он пройти мимо такого случая.

— Резидент не дурак, он поймет, что тут или авантюрист-самозванец, или ловушка, — парировал Алексей Николаевич. — Ну, пришлет он к вашему беглецу парочку своих убийц. И что? У вас вчера чуть не зарезали двух агентов. Хотите рискнуть третьим?

— Такого человека Тунитай захочет допросить лично, — предположил монгол. — Перед тем, как убивать.

Азвестопуло начал активно жестикулировать:

— Главное, чтобы он поверил. А как этого добиться? Нужна какая-то правдоподобная деталь. Нужна деталь…

— Мы ее уже придумали, — спокойно сообщил Оюл.

— Излагайте, — приказал статский советник.

Перебивая друг друга, поручик и его старший агент начали рассказывать. Они предложили довести дезинформацию до сведения китайского купца Тай-хо. Самый богатый человек в Приморье, он сколотил огромный капитал на казенных подрядах в Порт-Артуре. Сейчас Тай-хо принадлежало пять домов во Владивостоке, несколько пароходов, страховая компания, огромное поместье в Чифу и большие доли в крупнейших китайских банках. Нувориш обогнал по состоянию даже знаменитого хабаровского первой гильдии купца Тифонтая, так выручавшего русскую армию в последнюю войну.

Тай-хо — некоронованный король всей Миллионки, и именно ему принадлежит на самом деле туземная полиция, продолжил рассказ Насников. Формально ее содержит Главное Владивостокское китайское торговое общество. И канцелярия полиции с камерами временного содержания находится в помещении общества. Но владельцем помещений является все тот же Тай-хо, общество лишь арендует их. И полностью зависит от миллионера.

— Именно к этому гусю мы и подошлем нашего информанта, — уточнил разведчик.

— Вы подставите богатею сына слуги? — усомнился Алексей Николаевич. — Того, что бежал из Нанкина? Его легко проверить через каналы китайской разведки. Обман быстро разоблачат.

— Сын слуги сам к Тай-хо не пойдет, а пришлет доверенное лицо, — стал защищать идею поручик. — Такой человек подобран, и вполне подходящий: он много лет жил в Нанкине. Более того, наш подставной посредник действительно находится в родстве с бывшим управляющим дворца Небесного князя. Мы постарались на славу, оттого и верим в успех. Родство легко доказать, на руках у посредника документы, рекомендательные письма — тут наш главный козырь. Информант по имени Юн Дэтан предложит миллионеру купить карту с расположением клада.

— Это из книги «Остров сокровищ» Стивенсона! — воскликнул Лыков. — Я ее детям читал… много лет назад. Ну шито же белыми нитками! Прикончат вашего Дэтана, чтобы неповадно было врать. Баснословные ценности, сокровища императора… Бред!

— Сокровища чань-мао-узеев правда существуют, их просто пока не нашли, — возразил Оюл.

— Чьи сокровища?

— «Длинноволосых мятежников». Так называло их правительство. Тайпины отказывались брить головы в соответствии с обычаями маньчжуров. Волосатые действительно награбили горы золота, это достоверный факт. Где же они? Куда делись? Рано или поздно казна Небесного князя будет найдена. А мы используем легенду в своих целях.

— Ну хорошо, ваш посредник пришел к миллионеру и предложил ему сделку. От имени человека, знающего тайну. Почему должен появиться Тунитай? Если миллионер поверит информанту, то сам захочет прибрать сокровища к рукам. Зачем ему делиться с китайской разведкой?

— Сейчас в их стране всем заправляет Временное правительство, — опять пустился в разъяснения поручик. — Без его согласия Тай-хо не сможет в Нанкине даже лопату в землю воткнуть, там с этим строго. Дефицит бюджета огромный, сокровища нужны властям позарез. Губернатора, который спугнул сына слуги, уволили. Так что… резидент обязательно появится.

— Но ведь власти могут обмануть вашего Тай-хо, — продолжал сомневаться Алексей Николаевич. — Пообещают ему десять процентов, дадут найти клад и поставят к стенке. Чтобы не делиться.

— Они были бы рады сделать так, но не посмеют. Ибо наш Тай-хо не просто богач, каких много. Он представитель «Общества Неба и Земли» в Приморье.

— Сколько же лавочек наплодили ваши узкоглазые друзья, — фыркнул Сергей. — Что опять за общество?

— Другое его название — «Общество Триады»…

Коллежский асессор поперхнулся, а поручик завершил фразу:

— …самое секретное и самое могущественное из всех китайских обществ.

— Это ведь что-то вроде сицилийской мафии и неаполитанской каморры?

— Точно так, но намного старше.

Разведчик развел руками:

— Хотя точно вам никто не скажет — уж очень засекреченная организация. Несколько веков она ставила себе целью свергнуть династию Цин. Под триадой имеется в виду союз неба, земли и человека. Сначала были мистика, религия, серьезные политические задачи. Теперь это просто бандитская контора, почти всемогущая. Связываться с ней побоится любое правительство, тем более временное. Опять же они вместе свергали монархию — триады много для этого сделали. Но вот второе сильнейшее тайное общество, «Секта Белого Ненюфара», так и осталось мистико-религиозным, а «Общество Неба и Земли» превратилось в страшную машину, которая сожрет неугодных. Так что с ним придется договариваться. А для этого сначала надо убедиться, что карта сокровищ существует и ее можно купить. Значит, Тунитай и Тай-хо вместе будут допрашивать посредника, смотреть его бумаги, наводить справки, проверять каждую деталь. Даже если у них изначально имеются сомнения, отмахнуться они себе позволить не могут.

— А точно Тай-хо из триад? — спросил Азвестопуло.

— Точно. Я получил эти сведения еще летом, от самого Даниэля. Коллежский советник Даниэль служит в управлении КВЖД начальником отдела по сношениям с китайскими властями. Очень сведущий человек! Он создал в Маньчжурии собственную агентурную сеть на железнодорожные деньги и частенько помогает нам сведениями.

— Пусть так, — не отступался Лыков. — А если они выкрадут посредника у вас из-под носа? Спрячут на тайной квартире и начнут пытать? Проверят, убедятся, что это ловушка — и казнят человека. Вы просчитывали такой риск? Ведь на весах — жизнь…

— А вы как думаете? — обиделся разведчик. — Я суну агента под топор и закурю папироску?

— Олег Геннадьевич, вы уж не обижайтесь, но я должен убедиться. Отвечаю за дознание и буду отвечать. Не перед министром, перед своей совестью. Уж позвольте напомнить, что я в разы опытнее вас в уголовных делах. Докажите мне, что вы все продумали. Пока не докажете, я вам операцию не разрешу.

В комнате повисла неприятная тишина. Ее нарушил монгол:

— Позвольте и вам напомнить, господин статский советник, что операция наша имеет специфику. Если угодно — дальневосточную специфику. Кто в ней больше понимает, вы или мы? И потом, мы — контрразведка, это наша операция. Вас мы приглашаем, а можем и не приглашать. И дозволения от Департамента полиции нам не требуется.

Азвестопуло заговорил примирительно:

— Давайте сделаем шаг назад. Не надо меряться носами, чей длиннее. Мы с Алексеем Николаевичем безусловно признаем ваше превосходство в знании дальневосточной специфики. Но и сами не вчера пришли в полицию. Особенно шеф. Сверим часы и двинемся дальше. Задача у нас общая: чтобы здесь перестали убивать людей.

Местные покосились на Лыкова, и тот после паузы кивнул:

— Вернемся к началу. Как сделать, чтобы вашего посредника не похитили и не раскололи? Вот вы послали его в дом Тай-хо. Выставили вокруг наружное наблюдение. А они его заметили, кинули парня в коляску и умчались неведомо куда. Разве такое невозможно?

— Невозможно, — ответил Насников. — Мы об этом тоже подумали, хоть и не обладаем вашим опытом… Дэтан поселился в задних комнатах пивной Ма Венхина на Семеновской, дом девять. Место бойкое, хорошо просматривается. Главное — посредник изображает больного человека. То есть он из дома выйти не может из-за слабого здоровья. И двум крупным фигурам придется явиться туда самим. Под наше наблюдение.

Лыков надолго замолчал. Владивостокцы не хуже него понимали риски операции — это хорошо. Плохо то, что опыт, огромный опыт сыщика, подсказывал ему, что все обстоятельства предусмотреть невозможно. А эти умные, но еще молодые люди не хотели брать во внимание такое соображение.

В итоге они сидели два часа. Алексей Николаевич измучил Насникова и его старшего агента бесконечными вариантами «а если дело примет иной оборот?». Лишь под конец, когда все обороты были предусмотрены, поручик вытер лоб и сказал:

— Уф. Я получил хороший урок!

Оюулунбиельды оказался еще более откровенен. Он протянул питерцу руку:

— Спасибо! Я запомню мытарства, они были очень полезны.

Так статский советник санкционировал рискованную операцию по поимке китайского резидента во Владивостоке. Тяжесть ее полностью легла на военную разведку. Не только полиция, но и жандармы оказались отстранены — в интересах безопасности.

Дальше все пошло своим чередом. Юн Дэтан послал на домашний адрес Тай-хо письмо с предложением встретиться. Курьером выступил заведующий вешалкой в китайском театре, расположенном напротив пивной. К письму были приложены рекомендации, к которым в Китае всегда относились с бо́льшим вниманием, чем к паспортам. Владелец заведения и курьер давно жили на Миллионке и не нуждались ни в каких письмах — разведка через людей Оюла использовала их втемную.

Уже на другой день в пивную явился приказчик от миллионера и пригласил Юна к хозяину. Но увидел хворого человека и удалился. Следом пришел китайский доктор, якобы чтобы помочь больному. Убедился, что тот не в силах ходить, выписал дорогие лекарства и тоже ретировался. Операция вступила в решающую фазу. Вокруг пивной слонялись подозрительные личности, китайцы взяли квартиру посредника под неусыпное наблюдение. В Нанкин полетели телеграммы, опрашивались все знакомые Юн Дэтана. Но разведка была к этому готова. В соседнем с пивной доме загодя поселились три мошенника, занятые изготовлением ханшина (это были люди из агентурной организации № 14). Они гнали спирт с утра до ночи и сами регулярно пробовали его на вкус, после чего валялись во дворе пьяные…

Наконец на третий день к пивной Ма Венхина подкатили пролетки. Из первой вышли два солидных человека и проследовали во двор. Второй экипаж ссадил нескольких мужчин в манзовских шубах из енота, в желтых улах[73], по виду не отличимых от обычных ходей. Но ребята умело перекрыли все выходы, а один, самый плечистый, отправился следом за начальством.

Тут все и началось. Лыков с Азвестопуло, предчувствуя появление главных фигурантов, уже полдня томились в конюшенном сарае Ма Венхина. Увидев делегацию, сыщики мгновенно отмобилизовались. Алексей Николаевич даже успел разглядеть лицо резидента — чеканное, острое. Лицо человека с сильным характером.

Надо было идти в комнаты. Статский советник попрыгал — ничего не звенит. Он кивнул помощнику. Тот скакнул, и в кармане его что-то звякнуло. Он извлек горсть серебра и тихо разложил на подоконнике. Пора!

Лыков нервничал. Он хорошо помнил ту плюху, которую ему много лет назад отвесил китайско-японский шпион Забабахин[74]. Их там действительно учат драться голыми руками… Он убрал в карман браунинг и бесшумно вошел в сени. Плечистый телохранитель стал было разворачиваться, но получил кулаком по загривку и повалился на пол. Питерцы ворвались в комнату. Лже-посредник лежал на постели со скорбным лицом. Другой китаец, в возрасте, пытался встать со стула, но запаздывал. А вот третий, помоложе, махнул ногой.

Зная, чем может кончиться дело, сыщик успел уклониться. Сапог больно заехал ему по уху. В ответ полетел кулак, и противник распластался лицом вниз.

На этом схватка и закончилась. С улицы монголы потащили внутрь остальных телохранителей Тунитая. Их уже оприходовали как следует, о сопротивлении речи не было. Плечистого подняли, но он был без сознания. Тунитай мотал головой и стонал. Лыков был зол: ухо болело, и вообще… Он как-никак статский советник. Алексей Николаевич поднял резидента за волосы и тихонько стукнул затылком о косяк. Тут же из-под руки вынырнул Насников и посмотрел укоризненно:

— Алексей Николаевич! Я вас прошу!

— Без вас разберусь, — сухо ответил сыщик и бросил китайца на стул, как ветошь. Тот посидел-посидел и открыл глаза:

— А? Что это было?

Резидент говорил по-русски без акцента. Ишь, выучился, сволочь… Лыков был по-прежнему зол и начал агрессивно:

— Ну? Допрыгался?

— В каком смысле? Вы кто такой, чтобы драться?

— А ты еще не понял? Я Лыков.

Китаец уже взял себя в руки и усмехнулся:

— Что с того? А я Робинзон Крузо. Докажите обратное.

Алексей Николаевич поставил перед пленником стул, уселся на него, кивнул Насникову. Тот пристроился рядом.

— Начнем? Первый вопрос: где Чума?

Китаец выпучил глаза:

— Какая чума?

— Понятно. Говорить ты не желаешь. Тогда наша беседа пойдет по-другому… В отношении шпионов недавно приняты более суровые законы. Пятнадцать лет каторги!

— Я мирный торговец, китайский подданный, и прошу говорить мне «вы». Позовите консула, только при нем возможен дальнейший разговор.

— Ты резидент китайской разведки, а между нашими странами вот-вот начнется война. И как, думаешь, с тобой поступят?

— И думать не буду. Вызовите генерального консула Лу Шиюаня и подполковника Лединга.

Тут вдруг заговорил пришедший в себя Тай-хо:

— Да! Я требую присутствия господина полицмейстера! Не…

Лыков грубо его оборвал:

— Молчать!

Миллионер опешил. Видимо, с ним давно так не разговаривали…

— Скажешь, старый пень, когда тебя спросят. А пока заткнись. Тут нет полиции, а есть контрразведка. У нее разговор короткий. В Якутию захотел, во внесудебном порядке? Поручик!

Насников вскочил и подыграл:

— Слушаю, ваше высокородие!

— В тюрьму его. В военную, на хлеб и воду.

— Я требую прокурора!.. — заверещал купец, но его тут же увели. С постели, кряхтя, поднялся Юн Дэтан и быстро уковылял прочь. Обстановка в комнате сразу изменилась. Резидент доверительно обратился к сыщику:

— Зачем нам ссориться? Я хорошо знаю, кто такой Олег Геннадьевич. Про вас тоже слышал. Давайте разговаривать как люди одной профессии. То есть уважительно.

— Попробуем. Только для этого тебе придется удовлетворить наше любопытство. Если слышал обо мне, стало быть, знаешь, для чего я приехал во Владивосток.

— Ну, знаю… — уныло ответил Тунитай. — Лыков Алексей Николаевич, дежурный волкодав Департамента полиции. Сыщик для самых важных дел. Разъезжаете по стране со своим греком как пожарная команда… А вы-то знаете, с кем связались? В Дунсаньшэне[75] пойманы два ваших топографа. Слишком далеко забрались со своими шпионскими рекогносцировками. Меня на них обменяют. А вам выйдет шиш!

— Обменяют или нет, мы еще посмотрим, — вмешался поручик. — На вас свет клином не сошелся. Поторгуемся, глядишь, и… Советую отвечать на вопросы статского советника Лыкова. Он приехал с полномочиями и от министра внутренних дел, и от министра военного.

— Про чуму не ко мне, я торговец сувенирами.

— А я думал, ты Робинзон Крузо, — поддел задержанного Азвестопуло. — Пойми, мы сыщики. Нам до ваших шпионских дел как до лампады. А вот негодяя Чуму отдай. Ты же в курсе, где он прячется.

— Но…

Лыков жестом оборвал китайца, потер все еще саднящее ухо и сказал подчеркнуто грубо:

— Мы знаем, кто ты. Знаем, что нанимал русских головорезов убивать китайцев, не желавших возвращаться домой. Раскинь мозгами, ты же умный. Или я арестую тебя надолго, как резидента враждебной нам разведки. И карьера твоя в Китае на этом закончится, будешь списан в отставку. Или мы договоримся, Олег Геннадьевич тихо вытурит тебя прочь, спустя время станешь начальником вашей секретной службы… На одной чаше весов твое будущее, на другой — маньяк Чума и бандиты Погибельцев с Ударкиным. Взвесь. Удивляюсь я тебе…

Но Тунитай и не думал сдаваться:

— А я все это время удивляюсь вам, Алексей Николаевич. Вроде тоже умный человек. А несете такое… Руки распустили… Не может русская полиция без мордобоя! Вы залезли в чужой огород. У меня заключена сделка с вашей верховной властью. Вызовите сюда подполковника Лединга, он подтвердит. Не верите Генриху Ивановичу — телеграфируйте в Огенквар, полковнику Монкевицу.

Монкевиц был помощником первого обер-квартирмейстера ГУГШ и заведовал его Особым делопроизводством. В этом качестве он руководил военной разведкой и был начальником обоих сыновей Лыкова. Однако тот не смутился:

— Николай Августович сделает то, что ему прикажет Виктор Рейнгольдович. Знаешь такого?

— Барон Таубе? — пытался сохранить лицо резидент. — Он давно не у дел.

— Это ты будешь не у дел, — пригрозил сыщик. — Многочисленные убийства китайских подданных пусть разбирает полиция. И купленный тобой Лединг, конечно, улик не найдет… Но придется ответить другим людям, не здесь. Придется ответить короне.

Тут опять заговорил Насников:

— Господин Тунитай, расскажите, как устроены ваши отношения с полицмейстером Ледингом. И что за сделка с верховной властью? Жандармы тоже в ней участвуют?

— Разумеется.

Резидент преобразился: расправил плечи, гордо поднял голову:

— Поймите наконец! Есть договоренность между вашими охранителями и нашими. И я гарант этой договоренности. Секретные службы всего мира с виду воюют между собой, но когда надо — сотрудничают. И нужны офицеры связи, уполномоченные лица. Такие, как я. Взять, к примеру, полковника Меранвиля де Сент-Клера. Я никогда с ним не встречался, но он тоже в игре и хорошо обо мне осведомлен. Просто стороны условились, что их общение будет идти через меня и Лединга. Так что ни меня, ни Генриха Ивановича тронуть никто не даст. И перестаньте меня пугать.

— Но…

— Дайте закончить! — властно прикрикнул Тунитай и даже стукнул кулаком. — Вот вы тут упоминали войну между Россией и Китаем. Не будет никакой войны! Потому, что мы уже договорились. Задействованы главные силы, правительства общаются через меня! Достигнуто соглашение, что Россия не примет суверенитет Внешней Монголии, только ее внутреннюю автономию. Между нашими странами огромный товарооборот, таможенная война несет обеим сторонам убытки, от поножовщины решено отказаться. Плюс на прошлой неделе мы обсуждали с представителем Коковцова[76] условия займа на сумму двадцать миллионов рублей. А вы тюрьмой стращаете… Хоть бы разобрались сначала, на кого руку подняли. Как дойдет до Петербурга — сами вылетите в отставку.

— Ну, тюрьмы вам все равно не миновать, — усмехнулся Лыков, которого речь резидента нисколько не впечатлила. — Пока там главные силы сообщат мне о вашей гигантской значимости, посидите в одиночке. На это могут уйти недели. А то и месяцы. Потом, битые карты обычно выбрасывают. И кто вылетит в отставку, узнаем по весне. У меня имение в Костромской губернии, капитал в Париже… Олега Геннадьевича тоже в обиду не дам, суну в упомянутый вами Огенквар. А вот что будет с вами? Резать головы соотечественникам…

— Я выполнял приказ, это наше внутреннее дело, — твердо заявил китаец. — И потом, кому именно отсекли башку? Лединг уверял вас, что все убитые — рядовые кули. Вы действительно в это поверили? Чума получал за службу мясником хорошие деньги. Не за головы же землекопов я ему платил? Он казнил преступников, которым мое правительство заочно вынесло смертный приговор. Помните покойника с пристани Кайзерлинга? Это был один из вождей маньчжурской партии роялистов. «Знаменные» пытаются возродить монархию, пляшут под японскую дудку. Великий князь Су этим летом попробовал учредить маньчжурское государство во главе с малолетним императором Пу И. Тем, что отрекся от китайского престола. Ему сразу дали отпор, но роялисты не унимаются. Вот их переговорщика с японцами мы и прикончили руками вашего психопата. Другие не лучше: изменники-сепаратисты из Внутренней Монголии, беглые каторжники, крупные торговцы опиумом… Дрянь, мусор, которого не жалко.

— Да? А если сведения об этом проникнут в прессу? Бессудные казни на территории другого государства! Скандал, конечно, замнут. Со временем. Но владелец магазина сувениров никогда больше не попадет в колоду, его выкинут напрочь. Вы провалились, Хунтанхао!

Китаец впервые смутился:

— Что вы хотите?

— Всего два вопроса, и вы отправитесь в одиночку. Дальше будет видно.

— Я вас слушаю.

Лыков демонстративно убрал допросные листы в карман:

— Расскажите о Лединге. Он просто жулик или ваш шпион?

Резидент хмыкнул:

— Зачем вам это, Алексей Николаевич? Никто не позволит его тронуть, я не блефую. Лединг — неприкасаемый.

— Мне интересно. Считайте это моим любопытством.

— Как угодно. Генрих Иванович не шпион, но патентованный мерзавец. Он сумел сделаться стороной серьезных договоренностей между двумя великими державами…

Тут вдруг арестованный воздел руки:

— Я считаю мою родину великой державой, и не думайте в том усомниться!

— Мы с поручиком согласны, — успокоил его Азвестопуло. — Продолжайте.

— Так вот, подполковник собирает взятки с китайских преступников, это ни для кого не секрет, — продолжил признания Тунитай. — В Китае за банк азартных игр полагается десять лет тюрьмы, а за продажу опиума — пожизненная каторга. Здесь же, в русских владениях, можно откупиться. Вся ваша полиция продажна, вы вольны обижаться, но это правда… Лединг кладет в карман до трех тысяч в месяц. При казенной квартире. Поэтому у него лучший повар в городе.

— А шпионства за ним нет? — недоверчиво уточнил Алексей Николаевич.

— По моей части нет. Японцы? Тоже вряд ли. Германцы до вас еще не добрались. Мы с Генрихом Ивановичем собираем ясак с Миллионки и делим примерно поровну. Поэтому он ручной, сообщает все секретные полицейские сведения, предупреждает о засадах и облавах. Также мы вместе сочиняем рапорты для жандармов, чтобы быть полезными. О самом важном, конечно, умалчиваем. Но для меня в азиатской части Владивостока секретов нет, уж поверьте. Если вдруг Тунитая не станет, русская полиция больше потеряет, нежели приобретет. Я удобен, я полезен!

— А переговоры на правительственном уровне? Сознайтесь, вы лишь почтовый ящик, а не сторона переговоров.

— По второстепенным вопросам — сторона, — с достоинством ответил китаец. — Про займ правда. Насчет того, что войны между нашими державами не будет — в это я тоже внес свою лепту.

Лыков извлек из кармана бумагу:

— Теперь давайте про банду. Зачем вам сдался полупомешанный Тертий Почтарев?

— Он был, если угодно, единоличным карательным отрядом китайского правительства, — пояснил Тунитай. — Очень удобно: мои люди ни при чем, убивает русский. А то, что делает он это по моему приказу, недоказуемо.

— Казнь корейца в Гнилом углу чем объяснить? Маньяк ошибся?

— Нет. Просто японская разведка хорошо заплатила за убийство инсургента.

— Как вы завербовали Чуму?

— Его подцепил один из моих вербовщиков, русский уголовный, — сознался арестованный. — Шайка прибыла в город с плохими документами, ей требовались паспорта, и я их предоставил. Заодно присмотрелся к ним. Тертий, конечно, чудовище. Даже на наш азиатский вкус он… хуже зверя. Таким не надо бы жить. Но живет! Мне рассказывали, как он вершит расправу. Мороз по коже. Вы видели дело его рук?

— На фотографиях, — ответил Лыков.

— В жизни все страшнее. Как убивает профессионалист? Или в пятое межреберье, или сзади под лопатку, слева косо снизу вверх. А этот смакует, растягивает удовольствие. Садист и маньяк в одном лице. Чума таскает с собой саперный тесак. Раскольников, помнится, пришил изнутри сюртука лямки для топора. А Почтарев приделал на левую полу целый карман и носит тесак в нем. Кроме того, у него всегда при себе финка и револьвер системы «Клеменс», полученный от меня. Сначала Чума режет своей жертве грудь, стараясь попасть между ребер. Длинный такой разрез, до подмышки… Потом раздвигает ребра тесаком. Просовывает руку в рану и, ухватив легкое пальцами, тянет его наружу, когда небольшой кусок, а когда и значительный. У еще живого человека. Сам стоит и наслаждается… Папаша его этому научил, еще в детстве. М-да… Мой вам совет: убейте сволочь, не берите живым. Заслужил.

— Где мне искать банду? — деловито свернул беседу статский советник.

— Я отослал их в Никольск-Уссурийский. Тут стало жарко благодаря вашим стараниям. Все трое уехали вчера.

— Адрес?

— Улица Занадворовская, номера «Хинган».

Сыщики и разведчик встали. Тунитай спросил:

— А мне куда? Русских подданных я не убивал, а шпионские дела не доказать.

Насников ответил за всех:

— Я доложу начальству, оно распорядится. Сейчас едем к вам на квартиру, я арестую вашу переписку.

— Телеграфируйте Монкевицу, кроме шуток! Он все разъяснит.

— А почему я не знаю о вашей договоренности с Огенкваром?

Резидент ответил:

— Не ваш уровень, Олег Геннадьевич, уж не обижайтесь. Штаб округа решено было оставить в неведении. Я сотрудничаю с разведывательной службой Генерального штаба напрямую. Так что насчет ареста бумаг, одиночной камеры и тому подобного — подумайте еще раз. Запросите Петербург.

— На усмотрение начальства! — отрезал поручик и увел арестованного.

Азвестопуло хмыкнул:

— Дежурный волкодав Департамента полиции — это неплохо. Ну? На вокзал?

— На вокзал. Китайцев Чума больше резать не будет, но военные кассы по-прежнему под угрозой. Тем более в Никольске-Уссурийском, где полно войск. Выезжаем немедленно!

Никольск-Уссурийский был объявлен городом в 1898 году, когда слили воедино большое село Никольское и поселок Кетрицево. Как часто происходило, важным пунктом его сделали рельсы. Здесь пересекались Уссурийская и Восточно-Китайская железные дороги. Первое время новый городок был скорее пристанищем для всех отбросов, которым нельзя было проживать во Владивостоке. Но с отменой порто-франко сюда постепенно переместился центр торговли. Столица области теряла позиции, а Никольск-Уссурийский набирал силу. Все больше товаров перевозилось по железной дороге, и узловые станции пошли в гору. Население тоже начало расти и приблизилось к пятидесяти тысячам человек. Среди них значительную часть составляли корейцы и китайцы. Русские потихоньку отступали. Раньше здесь часто приписывались к мещанству запасные нижние чины — элемент устойчивый и склонный к порядку. Но власть в очередной раз оплошала. Подъемные в размере ста рублей, которые привлекали отслуживших, вдруг отменили. В результате они отправились искать другие места, а взамен хлынули желтые.

Немного разбавляли эту среду военные. После войны на пустой окраине отстроили новый городок для армии и разместили в нем двадцать семь тысяч солдат!

Несмотря на усилия полиции, Никольск-Уссурийский оставался притоном для уголовных. От Владивостока до него было сто две версты. Очень удобно: обстряпал дело и скрылся в Железнодорожной слободке, где лихого человека никакая полиция не найдет…

Когда два сыщика и разведчик приехали на место, то увидели невзрачную картину. Город раскинулся в котловине между сопками, при впадении Супутинки в Суйфун. Фактически он состоял из трех отдельных частей. Первой гостям открылась станция с огромным железнодорожным поселком вокруг. Мастерские, депо, храм, больница, школа, казармы — все возвело дорожное ведомство. К слободке тяготели мельница Линдгольма и водочный завод Пьянкова.

Собственно город находился от станции в полутора верстах, извозчики безбожно драли за доставку по полтиннику. С виду эта часть скорее походила на торговое село: широкие немощеные улицы, деревянные тротуары, дома тоже по преимуществу деревянные. Бросались в глаза мазанки украинского типа — многие жители приехали сюда из Малороссии. За улицей Линевича раскинулся военный городок, третья часть Никольска-Уссурийского. Армейские шинели мелькали повсюду: военные задавали тон.

Приезжие сперва заселились в лучшую гостиницу, которая по иронии судьбы тоже называлась «Гранд-Отель». Потом отправились на Пушкинскую улицу в здание городской управы — там помещалось полицейское управление. Их принял полицмейстер надворный советник Шадрин. Он прежде был смотрителем тюрьмы во Владивостоке, в розыске ничего не понимал и сразу послал за надзирателем Крамарчуком, самым опытным в местной полиции. Тот явился, выслушал гостей и начал издалека:

— Городок у нас затейный — что ни дом, то питейный. Обстановка непростая, ворье распустилось вконец. Недавно банда Евлампия Джолоса из посада Ролонцы убила станционного телеграфиста. Тот, вишь, отказался стать для них наводчиком. При помощи жены к нему подобрались! Баба стерва, убежала с атаманом, ищи их теперь. И подобных ухарей здесь полная зобня.

— Вы нам про «Хинган» расскажите, — прервал жалобы надзирателя статский советник.

— А чего говорить? Номера «Хинган» — знатный притон. В одном доме с ними пивная Отходникова, еще один вертеп. Просто так туда не сунешься: у жуликов поставлено наблюдение за улицей. Появится полиция — завсегдатаев сразу оповестят. Надо как-нибудь по-хитрому…

— А если окружить облавой конец? — спросил Лыков.

— Много народу понадобится, ваше высокородие. Разве что солдатиков привлечь?

Шадрин скорчил гримасу:

— В городе стоит штаб Первого Сибирского армейского корпуса. Генералов как собак нерезаных, на козе к ним не подъедешь.

Статский советник кивнул на Олега Геннадьевича:

— С нами поручик Насников, как раз для общения с генералами. У него в кармане письмо от Нищенкова.

Нищенков перешел на должность коменданта Владивостока и командира Четвертого корпуса как раз из Первого корпуса. Начальник контрразведывательного пункта действительно запасся письмом от него.

В полицейском управлении стали совещаться. Сыскного отделения тут не полагалось, дознание поручили тому же Крамарчуку. Он сначала проявил скепсис. Номера сплошь заселены уголовными, причем высокого ранга. Есть и разбойники. Большого Пантелея там должны были принять с почестями. Несколько улиц вокруг Занадворовской составляли преступную слободку. Взять ее полицейской силой нельзя из-за нехватки людей, а военные ловить жуликов не обучены и годятся разве что для оцепления.

— Если мы придем вечером, уже в темноте, втроем — сильно насторожатся караульщики? — поставил вопрос Лыков.

— Втроем? — удивился надзиратель. — В «Хинган»? Вам жить, что ли, надоело? Там фартовых с полсотни. Ночью, правда, часть уйдет на дело… Ну… Ежели ближе к утру… Да иметь наготове конных…

В городе стояла Уссурийская конная бригада, чины которой могли быстро ворваться в слободку. Так составился план. Первым делом его засекретили от других полицейских за вычетом Крамарчука — на всякий случай. Насников поехал в штаб бригады, а сыщики решили прогуляться по окрестностям. Надзиратель вызвался в проводники.

Никольск-Уссурийский удивил питерцев. Это сначала он им не глянулся. А присмотревшись, они изменили свое мнение о городе. Электрическое освещение, несколько больших магазинов, четыре гостиницы, два достойных ресторана. В последних густо сидели железнодорожники вперемешку с купцами, и изредка — офицеры.

— Это что, у нас собственное пиво варят, лучше, чем во Владивостоке, — патриотично заявил Крамарчук.

— Будет вам, Михаил Макарыч. Так уж и лучше!

— Завода Дворжака точно лучше. А Вержбовского — на любителя. Хотя его «Бок-бир» многие хвалят… Я лично предпочитаю первое. И то сказать: в областном городе издают две газеты, а у нас четыре! Да журнал в придачу.

Гости поужинали в ресторане «Северный» на Мичуринской улице, угостив и надзирателя. Тот выпил чуть лишнего и ударился в воспоминания:

— Сейчас что, сейчас служить можно… А я пришел в полицию десять лет назад — вот тогда было страшно. Как старатели с приисков в город придут — хоть на улицу не выходи. И Сучанские каменноугольные копи на зиму закроют, людям опять негде приткнуться. И начинают они кормиться разбоем… В месяц до десяти убийств! Особенно в Железнодорожной слободке шалили. А мост через Раковку, по-возле станции? Там даже днем резали. Ночью полицейский пост двумя солдатами усиливали, но они и втроем боялись от будки удаляться, прохожих убивали чуть не на их глазах. Сахалинцы выходили на поселение, ехали сюда и сбивались в банды. Жуть! На поезде вырвутся в Артур или Харбин, даже и во Владивосток, зарежут кого хотят и сюда укрыться. Ищи тут. Слышали, может, как четверых повесили за такие проделки? В девятьсот третьем году, я их и поймал с товарищами. Не люди были — звери. На станции Иман убили почтово-телеграфного чиновника Веслонова вместе со всем семейством, детишек покромсали. А в Харбине — семью аптекаря Мееровича, тоже четверых, с маленьким.

— Мы сейчас похожего ловим, — проговорился Азвестопуло. — Он садист, мучает жертв и дрожит при этом от удовольствия.

— Да? Ну, ну…

Хмель с надзирателя как ветром сдуло. Он посерьезнел и перешел на сельтерскую. Потом спросил:

— С ним еще Большой Пантелей?

— Да.

— Он о прошлом годе на спор поднял в депо колесный стан. А в нем двадцать пудов весу! Как же мы его брать будем?

Грек кивнул на шефа:

— Алексею Николаевичу поручим, он специалист по таким здоровякам.

— Неужто?

В глазах надзирателя появилась смертная тоска. Был конь, да изъездился, понял Лыков. И ободрил уставшего от неблагодарной службы человека:

— Вы, Михаил Макарыч, будете в арьергарде. С конницей прискачете. Мы с моим помощником застоялись, заскучали, хотим кости размять. Только нарисуйте, где парадная дверь, где черная и как номера соединяются с пивной.

Крамарчук обрадовался и живо набросал план местности. Выходило, что нападать на «Хинган» лучше через пивную. Там был проход для своих, который не охранялся.

Когда стемнело окончательно, Насников привел в «Гранд-Отель» командира полуэскадрона штабс-ротмистра Згорокелевича. Именно ему поручили подкрепить полицию.

— Сколько вам понадобится времени, чтобы долететь до конца Занадворовской?

— А откуда лететь будем? — деловито осведомился офицер.

— От Китайского базара.

— Т-э-экс… В темноте, да рысью… У нас в городке стоит Третий Сибирский полевой воздухоплавательный батальон. Может, они полетят? Им сподручнее. А нас подвесят снизу на вожжах…

Весельчак штабс-ротмистр понравился сыщикам. Он быстро уяснил задачу и обещал «успеть спасти ваши никчемные жизни». После чего двинул как ни в чем не бывало в офицерское собрание. А полицейские начали чистить браунинги. Затем они кое-как уговорили Олега Геннадьевича накинуть сверху штатскую шинель. Тот отказывался, говоря, что по уставу не положено. А идти по бандитской слободке ночью и сверкать золотыми погонами положено, возражали питерцы. Вы же всех распугаете…

Когда трое храбрецов вышли на Занадворовскую, Азвестопуло стал подначивать начальство:

— Алексей Николаевич, Пантелеймон Погибельцев двадцать пудов поднял на спор. А вы у нас после ранения, поди, и девятнадцать не поднимете? Помочь вам? Я его одной левой!

Насников шел серьезный, напряженный и удивлялся легкомысленности коллежского асессора. Лыков решил его успокоить:

— Он всегда такой перед делом, и правильно. Нечего дрейфить. А вы поверьте моему опыту: никто Чуме на помощь не придет. У них не принято. Вся хваленая взаимовыручка — только болтовня. Стоит мне пальнуть в потолок, фартовые побегут прочь, как тараканы. В окна с перепугу полезут! И из пивной, и из номеров. Кавалерия подоспеет к шапочному разбору.

Разумеется, так и вышло. Никто не ждал, что в осиное гнездо явятся только три человека. События развивались стремительно. Лыков шагнул в пивную первым. По закону заведению полагалось быть закрытым, но полтора десятка мужиков разбойного вида мешали пиво с водкой и громко разговаривали. Увидели незнакомцев и замолкли. Не обращая на них внимания, статский советник вел помощников через грязный зал. Бандиты недоуменно пялились. Один подумал-подумал и встал в проходе. Лыков взял его за ворот:

— Тебе чего, дурак?

— А…

— Брысь!

И отбросил смельчака в угол. Трое быстро шмыгнули в дверь, ведущую из пивной в номера. За их спиной послышался топот: фартовые бросились вон из заведения. Этот шум чуть не испортил все дело. Когда арестная команда вошла на этаж, из конца коридора в них выстрелили. Пуля пролетела между поручиком и статским советником. Тут же грянул ответный огонь. Низенький человек, плохо различимый в свете одинокой лампы, опрокинулся на спину и задрыгал ногами…

Через несколько минут, обыскав весь этаж, полицейские с разведчиком собрались у входа. Оказалось, что они застрелили Ударкина. А Погибельцева с Почтаревым в номерах нет. С улицы раздался стук копыт и следом бодрый голос Згорокелевича:

— Ну, быстро мы прилетели? Господа, вы целы?

Лыков за ноги вытащил на крыльцо труп бандита с птичьей грудью:

— Мы целы, а этот готов.

Появился Крамарчук с нарядом городовых и принялся рьяно обыскивать «Хинган» заново. Содержатель, бывший сахалинец, стоял в исподнем посреди коридора и матерился вполголоса. Обычная картина, Лыков видел ее сотни раз… Он пытался нажать на матерщинника, но тот привычно врал.

— Где остальные двое?

— Не могу знать, ваше благородие. Как пролез? У меня такой и не прописан. А что, еще двое были? Что вы говорите…

В номере, который снимала банда, нашли сумку, а в ней сорок пять тысяч рублей. Это были деньги из полковых касс. На руках у двух уцелевших громил оставалась теперь относительно скромная сумма, тысяч по десять на каждого. Но их вполне хватало, чтобы прятаться еще несколько месяцев…

Утром в управлении Алексей Николаевич заявил полицмейстеру:

— Еще один гаденыш на минус — это хорошо. Но мне нужен Чума.

Полицейские Никольска-Уссурийского пошли по притонам, ставя фартовых на уши. Иные сочли за лучшее бежать, но их снимали с поездов и тащили под каланчу. Самым упрямым ломали ребра, выносили зубы и спрашивали только одно: где Чума с Большим Пантелеем? К обеду стало известно, что они во время перестрелки находились в трактире Маритросова. Где склоняли к измене стрелка 2-го Сибирского генерал-адъютанта графа Муравьева-Амурского полка. Тот уже согласился провести их к денежному ящику и отвлечь часового. Насников сокрушался: в каждом полку бандиты умели найти продажного негодяя. Питерцы его утешали: сорвано третье подряд нападение! Есть что доложить генералу Нищенкову.

Уже под вечер сломался владелец фартового трактира Маритросов. Он сообщил, что оставшиеся на свободе члены банды успели уехать в Николаевск.

Статский советник отдал приказ о преследовании.

Первым делом полетела телеграмма в Хабаровск, первый крупный город на пути бандитов. От Владивостока до него шестьсот четырнадцать верст, меньше суток езды по рельсам вдоль течения реки Уссури. Тамошнему полицмейстеру приказали взять под наблюдение поезда, прибывающие из Никольска-Уссурийского, и сообщили приметы бандитов. Лыков надеялся, что беглецов удастся перехватить на вокзале. Большой Пантелей при росте десять и восемь десятых вершка[77] сразу бросался в глаза. Такого легко заприметить в толпе.

Однако фартовые оказались хитрее. На перроне преследователей встретил начальник хабаровского сыскного отделения Акцинов. Он доложил, что вокзал под наблюдением, все поезда проверяются, но похоже, птички улетели. Кондуктор скорого поезда опознал разыскиваемых. Да, были большой и маленький, с чемоданами. Взгляд у обоих нехороший, особенно у маленького. Соскочили на ходу, не доезжая вокзала. Отперли в тамбуре дверь — и прыг! Большой чуть не убился. А сначала они бросили чемоданы, так один из них распахнулся от удара о землю, и по воздуху полетели… деньги. Ребята их быстро собрали и ушли. Кондуктор рассказал про это железнодорожной жандармской полиции. На место прыжка выехал наряд, нашел двадцать рублей мелкими купюрами…

— Куда они теперь, по вашему мнению? — спросил статский советник хабаровца, когда они сели в буфете.

— Могли тут спрятаться, чтобы отсидеться. Но это навряд ли. Город набит начальством: управление края, штаб округа… Мы, полиция, вынуждены землю рыть. Быстро отыщем галманов. Нет, они к своим подадутся. А свои для них бывшие сахалинцы. Николаевск — их любимое место. В него, в него наладят, так смекаю.

— А как сейчас туда добраться? Только на санях по льду Амура?

— Так точно, ваше высокородие. По зимнику плевое дело.

Надо было действовать быстро. Насников поехал докладывать начальству и просить его разрешения на преследование бандитов. Лыков поручил Акцинову нанять две кибитки на санном ходу. Азвестопуло взялся за вопросы снабжения. До лимана почти тысяча верст. Если делать в сутки по двести пятьдесят, можно добраться до цели в четыре дня. Все это время надо пить, есть, согреваться. Снега в Хабаровске было выше крыши, тут вам не Владивосток. Мороз по ночам достигал двадцати градусов по Цельсию. Поэтому статский советник приобрел на всех теплую одежду: меховые шапки, жилеты и башлыки из верблюжьей шерсти, ватные штаны, тулупы, рукавицы, бурочные сапоги и дахи на козьем меху, чтобы накрыться. Закупка встала в полторы сотни. Богач Лыков оплатил все и отправился на полицейский телеграф. В Николаевск ушел экспресс с описанием примет двух бандитов и приказ ловить их на въезде в город. Сыщик уже понял, что противники бывалые, особенно главарь, и легко поймать их не получится. Но вдруг?

Ротмистр Фиошин, начальник контрразведывательного отделения штаба Приамурского военного округа, отпустил Насникова в погоню. Началась изматывающая гонка по льду Амура. Они двигались днем и ночью, лишь при перемене лошадей подкрепляя силы. Один шел в авангарде, там же помещался багаж. Двое остальных ехали следом. Раз в полдня коллежский асессор и поручик менялись местами, по очереди составляя компанию статскому советнику. Это делалось «для сугреву»: два человека в кибитке надышат больше тепла, чем один. Еще в тех же целях постоянно пили водку, закусывая мерзлой колбасой.

Лошади в Приморье слабые, потому как питаются только сеном. От уссурийского овса они пьянеют, а другого нет. Поэтому приходилось запрягать цугом где пять, а где и шесть кобыл, чтобы держать высокий темп.

Лыков ехал и вспоминал «Фрегат „Паллада“» Гончарова, как тот возвращался домой по Лене в такой же кошеве. Так же ползли по обоим берегам заснеженные лиственные леса без конца и края. Прошло более полувека, а способы путешествия в Сибири почти не изменились. Только во времена Гончарова на реке было голодно, станции не кормили путников. Теперь же дело обстояло лучше. Почтово-пассажирский тракт до Николаевска оказался хорошо разработан. Дорога была как зеркало, и по ней навстречу командированным чуть не сплошным потоком тащились обозы. Амур встал раньше времени, и суда с рыбой не успели дойти до лимана. Прогоревшие торговцы посылали санные поезда, груженные бочками, в Хабаровск, на железную дорогу. Поэтому недостатка в провианте не было. Через каждые двадцать — двадцать пять верст попадалась станция. Там можно было выпить горячего чаю, съесть миску щей или порцию битков. Драли за все безбожно, но путникам было не до фасону.

Одно составляло неудобство: станции помещались на высоком берегу, и к ним надо было подниматься, а потом спускаться обратно на лед. Муторно и долго, лошадей по одной сводят по круче, выпрягают, запрягают… Из-за этого сон ночью получался рваный, и путники отсыпались днем. Еще беспокоили полыньи. Хоть они и были ограждены елочками, ночью ямщик мог их не заметить и въехать прямо в воду. Некоторые так и делали и погибали вместе с упряжкой… Поэтому там, где позволяла дорога, мучились по сухопутью, терпя тычки на ухабах.

Сергей опростоволосился: купленная им «огненная вода» закончилась уже в Циммермановке. Пришлось делать длинную остановку в Софийске, пополнять припасы.

Софийск, бывший уездный город, был разжалован в селение еще в 1897 году. Он задумывался как связующий пункт с бухтой Де-Кастри, самой удобной на всем Дальнем Востоке. Но дело не пошло, порт основали в другом месте, и городок захирел. Тем не менее водка там нашлась. Заодно Лыков расспросил стражника насчет проезжавших. Двое с чемоданами, один богатырского сложения, второй худощавый. Весьма вероятно, что они также делали тут остановку для закупки провианта. Стражник не обрадовал сыщиков:

— Шут его ведает, ваше высокородие… Народу много ездют туды-сюды. Пьяные все как черти, потому — холодно. Ежели буйства нет, то и не глядишь на него, богатырь он или щуплый…

Опять потянулось утомительное путешествие в санях. Сон урывками, клочки кошмаров… Хотелось в баню, еще больше — домой, в Петербург. Алексей Николаевич теперь расспрашивал о двух путниках всех: держателей почтовых станций, ямщиков, торговцев, владельцев постоялых дворов. Но фартовые как в воду канули. Может, и не едут они ни в какой Николаевск? Обвели сыщиков вокруг пальца, а сами прячутся где-нибудь в Чите?

За три станции до Николаевска, в Воскресенской, Лыков впервые убедился, что экспресс он послал не зря. В кибитку просунулась усатая физиономия, красная от мороза, показался погон с продольным галуном урядника, и густой голос сказал:

— Полиция. Пожалуйте документики для проверки.

Кто-то сзади пытался его одернуть:

— Чего спрашивать? Видишь ведь, что не они…

— Ты еще поговори у меня! — рявкнул через плечо урядник и твердо повторил:

— Предъявите документы.

Обрадованный сыщик вылез наружу, показал свой билет и произнес:

— Наконец я вижу службу. Пойдем в тепло, доложишь. Мы преследуем двух опасных убийц, Погибельцева и Почтарева. Тебе сообщили их приметы?

— Так точно.

— И?

— Никак нет.

Азвестопуло с Насниковым обступили полицейского и напряженно вслушивались в его слова.

— Как твоя фамилия?

— Прияткин.

— Скажи, Прияткин, точно мимо тебя похожие люди не проезжали?

— Ручаюсь, ваше высокородие. Я смотрю внимательно.

— А могли они проскочить в город другим путем?

Урядник думал недолго:

— Могли. Во-первых, помимо почтовой есть еще крестьянская гоньба, местные мужики держат. Людей возят и частные грузы. Могут нарочно в обход поста. У них и станции свои, и народ там подобрался… как бы сказать-то?

— Из бывших ссыльнокаторжных? — догадался статский советник.

— Так точно, вы уж сами догадались. И вот я думаю…

Арестная команда притихла. Служивый докончил свою мысль:

— Те, коих вы ловите, сами бывшие сахалинцы, верно? И тут у них беспременно имеются знакомые. Черт черта по лапке узнает! Вместе сидели, или ссылку отбывали, или железную дорогу строили. А там стачка: свой своего не выдавай. Это один путь.

— А второй? — чуть не крикнул Азвестопуло. Урядник посмотрел на него и обратился к статскому советнику:

— Второй еще хуже, ваше высокородие. Могли они ехать и на ямских лошадях, через пост. Только в тот день, когда заместо меня другие в кордоне стояли.

— Понятно, — снова сообразил Лыков. — Ты честный служака, но такие не все. Здесь откуда людей в полицию нанимают? Из местных?

— Так точно.

— А местные — те же бывшие арестанты, правильно?

Урядник удивился:

— Где же в наших краях других напастись? Кого ни возьми, или сидел в каторге, или батька его сидел, или дед. А сам он ежели и миновал по малолетству, то все одно в тюрьме под нарой вырос. Насмотрелся и, так сказать, впитал. Обычаи блюдет.

Помолчав, Прияткин спросил:

— Деньги у этих двоих есть?

— Есть, — ответил Алексей Николаевич.

— М-да… Ежели так, они могут быть уже в Николаевске. И я зря здесь сопли морожу… Купили караул да проехали.

Лыков приказал помощнику:

— Тащи сюда штоф.

Тот замешкался, но потом сходил за водкой. Вчетвером они зашли в помещение станции. Прияткин кивнул смотрителю, тот живо расставил на столе оловянные стопки, хлеб и нарезанную тонкими ломтиками печенку.

Статский советник лично разлил водку и махнул свою порцию. Остальные охотно последовали примеру начальства.

— Скажи, где они могут спрятаться? Вот ты — где бы их искал?

— А на Сахалине, — без раздумий ответил урядник.

— Почему там?

Нижний чин глянул в потолок и мотивировал:

— Город у нас маленький, вшивый, можно сказать, городишко. Зима, промыслы рыбные закрыты, народ с них разъехался. Людей на улицах по пальцам пересчитаешь. Два фартовых человека рано или поздно попадутся на глаза.

— А чем лучше на Сахалине?

— Там есть где спрятаться.

— Ой ли? — усомнился Алексей Николаевич. — Каторгу закрыли, людей на улицах тоже по пальцам сосчитать можно. Да и улиц на острове почти нет.

— Об этом и речь! В селениях можно укрыться.

— Вот приехал я, скажем, в Ново-Михайловку, где Почтарев учился воровать. И куда пойду? В те избы, у которых из трубы дым идет. Таких немного, зараз все обыщу. Как он спрячется? В снегу под елкой? След укажет.

Урядник почесал нос и молча пожал плечами. Он словно хотел сказать: тебе поручено, ты и лови, а мое дело маленькое. А Лыков начал понимать, что найти двух негодяев будет труднее, чем ему сперва подумалось. Здесь бывшие сахалинцы как у себя дома! Люди вокруг прошли ту же школу, что и Большой Пантелей с Чумой. Полицию ненавидят, за доносы убивают безжалостно.

— Ладно, Прияткин, счастливо оставаться. Господа, едем!

После Воскресенской река делала крутой изгиб влево, и дорога срезала его напрямки, сразу выходя к Денисовке. На исходе четвертых суток кибитки остановились у гостиницы «Амур» на углу Соборной улицы и Первого Чныррахского проспекта. Команда преследователей, едва перебирая ногами, заползла внутрь. От стойки к ним метнулся парень, подхватил чемоданы.

— Заселиться изволите? Места есть-с.

— А баня, баня есть? — рыдающим голосом поинтересовался Азвестопуло.

— И баня имеется, с дубовыми вениками. Сейчас прикажу парку поддать-с. Сразу пойдете?

Статский советник бросил на стойку полуимпериал:

— Сразу. Неси туда ужин с водкой. Водки чтоб побольше…

— Восточный массаж не желаете? Как раз есть три японки. Мастерицы! Можем и русских предложить, а то китаянок-с.

— Не сегодня, малый, не сегодня. Четыре дня в санях — какие японки?

Николаевск знавал лучшие дни. Он был основан на левом берегу Амура в двадцати пяти верстах от устья самим Невельским как военный пост. Это случилось в 1850 году, и уже через шесть лет пост был объявлен городом. В этом качестве он быстро вырос в главный порт и столицу Приморья. Здесь расположились военные и гражданские власти, корабли Сибирской флотилии. Но в 1870 году карьеру Николаевска подрубили под самый корень. Главный порт и столицу области перевели во Владивосток. Отставленный центр начал хиреть так же быстро, как прежде развивался… Когда через двадцать лет через него на Сахалин добирался Чехов, в городе едва насчитывалась тысяча жителей. А брошенных домов имелось больше, чем жилых.

Николаевск подняли из прозябания три силы: золотодобыча, рыбная промышленность и угроза новой войны с Японией. Город изначально сделался главным местом добычи драгоценного металла. В нем открыли золотосплавную лабораторию, рядом обосновались конторы крупнейших приисковых компаний. Часть золота, как водится, проходила мимо казны, и Николаевск одновременно превратился в знатный пункт контрабанды. Первыми добытчиками были корейцы, и они тут же принялись воровать шлиховый песок. Власти сгоряча запретили нанимать их на прииски, и освободившиеся места заняли вездесущие китайцы. Получилось намного хуже. Корейцы приспосабливались к русской власти, а утаенное золото тратили на сюртуки и граммофоны, благодаря чему развивалась здешняя торговля. Китайцы ненавидели русских, тайно подчинялись своему правительству, все краденое золото через скупщиков посылали в Поднебесную, расходуя на себя копейки… Последовал резкий всплеск преступности: грабежи и убийства сделались в городе обычным явлением. Золотопромышленники в Петербурге обивали пороги министерств, пытаясь вернуть на прииски прилежных корейцев, но власти привычно дремали.

Хищничеством кормилось много темного народа. Из ста шестидесяти семи приисков Приморской области лишь на сорока шести велись регулярные разработки. Почти все эти «живые» прииски находились в Удском уезде, столицей которого и являлся теперь Николаевск. Хищники-вольноприискатели — это те старатели, кто моет золото на землях, отданных законному промышленнику. Моет без разрешения и не платя за промысел ни копейки. Хозяева приисков знали это и пытались хоть как-то снизить убытки. Они выговаривали себе так называемое положение — суточную норму сдачи песка, обычно от четверти до половины золотника[78]. Принимали они его по казенной цене, два с полтиной за золотник. Все, что свыше положения, рабочий отдавал им уже за четыре рубля пятьдесят копеек. Но с непременным условием покупать продукты у того же хозяина — так повышалась для держателя участка выгодность сделки. А «старшинки»[79], все как один скупщики, предлагали горбачу[80] пять-шесть рублей. Понятно, что человек делал выбор в их пользу… Больше половины добытого уходило мимо сплавных лабораторий, к обогащению посредников. Часто вокруг этого лихого золота кормились банды, из-за него лилась кровь…

Город тогда был во власти сахалинцев, и те творили что хотели. Бывший каторжанин Пиденко, которого раньше звали Петрушка Крученый, открыл винный склад и несколько кабаков и стремительно вырвался в первейшие купцы. На пристани за таможней он раскинул целую сеть злачных заведений, дав им громкие названия: «Плевна», «Шипка», «Обед и ужин». В них скупали золото. Недовольные ценами получали нож в бок, а трупы их ночью бросали в Амур. В харчевне Обирадзе, делового партнера Крученого, висела вывеска «Приди в мои объятья». Горбачи, добывшие в тайге слишком много песка, пропадали здесь бесследно. Уже 15 сентября сезон добычи заканчивался, рабочие с приисков приходили в город, и начинался дикий разгул. Приезжали проститутки со всего Приморья. В торговых банях на Телеграфной улице устраивали огромный подпольный бордель. Появлялись в городе фокусники, куплетисты, шулера и — «старшинки»-скупщики. Через месяц уже нищие рабочие на последние копейки уплывали вверх по Амуру домой — до следующей весны. Власти несколько раз закрывали кабаки Пиденко, но лишь на бумаге. Тот как ни в чем не бывало менял вывеску и продолжал безобразия.

Зато рыбная промышленность способствовала развитию дальней окраины более законным путем. Сначала ею занялись бывшие сахалинцы из евреев. Они отбыли каторгу, вышли на поселение, приписались к Николаевску и стали обирать инородцев. Те традиционно ловили и солили кэту и горбушу, а также собственно амурские породы рыб. Новые капиталисты поставили дело с размахом, только вот гиляки от этого ничего не получили. Вейнерман, Райцын, Хаймович, Миллер и Брунер быстро сколотили капиталы, скупая у инородцев рыбу за гроши и продавая задорого в Японию. «Иерусалимские дворяне»[81] летали по Большой Береговой на дорогих рысаках, строили хоромы в два этажа. После войны к управлению выгодным делом пришли другие люди — сдержанные, расчетливые. Среди них было немало немцев. Они научили гиляков солить рыбу так, чтобы ее принимали в Европе. Из евреев уцелели Люри с Рубинштейном, но они больше внимания уделяли лесопильному делу. Жизнь инородцев стала заметно лучше, обороты торговли выросли. Консервные заводы и вагоны-холодильники позволяли теперь возить продукцию хоть в Париж. Однако и здесь власти создали проблемы собственным промышленникам. Правила рыболовства 1900 года запретили нанимать на рыбные промыслы иностранных (читай — желтых) рабочих. Но нормальных русских рабочих на краю земли не водилось, и вербовали кого попало. На ловли нанималась шпана, и осенью город трясся от ее буйств. А тут еще ранний рекостав! Амур замерз неожиданно и быстро, заперев караваны с рыбой. Добыча в зиму 1912 года оказалась вдвое меньше прошлых лет. Отрасль несла большие убытки…

Другими дрожжами для роста города стали военные. В устье реки еще в 1853 году была поставлена крепость Чныррах. Она должна была защитить Николаевск от нападения с моря англо-французской эскадры во время Крымской войны. Оплеуха от японцев заставила военных усилить гарнизон самого города и подновить укрепления. Теперь здесь располагались крепостной пехотный полк, две роты крепостной артиллерии, саперная и минная роты, крепостной военный телеграф и станция искрового телеграфа. В заливе зимовал во льдах отряд судов Амурского лимана. Интендантские продовольственные магазины первого класса хранили запас провианта чуть не на весь округ.

В начале 1913 года Николаевск уже не походил на то гиблое место, каким описал его Чехов. В нем горело по ночам электричество, застраивали окраины, возводили собор и реальное училище, собирали деньги на памятник Невельскому. На пристани вырос огромный новый рынок. Однако настоящий толчок развитию города мог дать только глубоководный порт. Большая коса Куэгда своим изгибом образовала бухту, но она была доступна лишь для мелкосидящих судов с осадкой не более четырех футов. Кроме того, на семь месяцев в году бухта покрывалась льдом. И хотя ширина Амура в устье — пятнадцать верст, а глубина в среднем течении — девять саженей, лиман служил непреодолимым барьером. Слишком много песка нанесла туда могучая река. Морским судам приходилось якориться далеко от берега, в продуваемом ветрами устье. Требовались дорогие дноуглубительные работы, но на это у правительства средств, как всегда, не хватало.

Утром следующего дня приезжие отправились в управление полиции. Оно находилось в двух шагах от гостиницы, перед казармами 6-го Сибирского линейного батальона. Их принял полицмейстер коллежский советник Таут.

— Павел Михайлович, я Лыков, — взял быка за рога командированный. — Вы получили мою телеграмму насчет двоих убийц?

— Получил, — спокойно ответил полицмейстер. — Вы для чего спрашиваете? Видели же пост в Воскресенской. Не просто так у всех там документы проверяют. И приметы известны.

— Пост видел, урядник Прияткин служит исправно. Только вот убийц мы не настигли. Значит, они уже в городе. Допускаете это?

— Все может быть, — с тем же рассудительным хладнокровием заявил коллежский советник. — Я подготовил ряд мероприятий. Ждал вашего приезда, чтобы провести их вместе. Облавы, одновременная проверка документов во всех подозрительных местах, запрет на выезд из города… Николаевск невелик, всего двенадцать тысяч жителей. Сезонные толпы давно схлынули. Найдем подлецов!

— А как у вас с преступностью? — ввернул Азвестопуло.

— По прошлому года шестнадцать убийств и два покушения, — ответил Таут.

— Столько же и в Никольск-Уссурийском, но там населения в пять раз больше, чем у вас, — упрекнул полицмейстера Лыков. — Да, веселое местечко… Ну, давайте искать.

Город своей квартальной разбивкой с собором в середке напомнил сыщикам Нахичевань-на-Дону. Вдоль реки шли длинные проспекты, а от реки улицы. Названия их были незамысловаты. Шесть Чныррахских проспектов пересекали шесть Адмиралтейских улиц и шесть Амурских. Так же поперечными были Соборная, Николаевская, Петропавловская и Портовая. Большая Береговая тянулась вдоль Амура, а Большая Бульварная ограничивала Николаевск с тыла. На одной окраине вонючая бойня и новая тюрьма, на другой — старая тюрьма и интендантские склады. По периметру расположились кирпичные заводы (четыре), заводы фруктовых вод (три), лесопильные (три) и пивоваренные (два). Только мыловаренное дело было представлено одним заводом. И все…

Сутки николаевские полицейские в сопровождении гостей шарили по притонам, темным меблирашкам и постоялым дворам. Взяли полтора десятка подозрительных, среди них даже одного беглого в розыске. Но те, кто был нужен, не попались.

Утром злые и невыспавшиеся участники облавы сидели в кабинете Таута и цедили чай. Всем хотелось водки, но дело-то не сделано… Алексей Николаевич отослал помощников в номера, а сам попросил у хозяина кабинета сводки происшествий за последние три дня.

Опыт и наблюдательность в очередной раз выручили сыщика. Просматривая рапорт лекаря Николаевского лепрозория, он обратил внимание на позавчерашнее сообщение. В больницу поступили два новых пациента. Оба с признаками проказы.

— Павел Михайлович, а этот лекарь давно в должности? — спросил статский советник коллежского.

— С лета прошлого года. А что?

— Вы слышали, что уголовные умеют подделывать язвы от проказы с помощью карболки?

Полицмейстер опешил:

— Нет. Вы полагаете?..

— Полагаю. Они берут неочищенную карболовую кислоту, что применяется в тюрьмах для дезинфекции отхожих мест, и выжигают ею очаги на груди, на плечах. Получаются темно-бурые пятна, издали похожие на те, что бывают при так называемой пятнистой проказе. Но язвы гладкие, без струпьев — опытный лекарь легко отличит. А вот неопытный… Или же подкупленный… И новых больных двое — именно столько, сколько мы ищем.

Таут сразу поверил сыщику. Он схватил со стены портупею и велел подавать сани.

Своих помощников Алексей Николаевич решил не беспокоить — те валились с ног от усталости, пусть немного отдохнут. Он запросил у Павла Михайловича семь городовых покрепче. Напомнив, что Большой Пантелей поднимает на спор колесный стан… Про себя он уже решил потягаться с мазом силой — чья возьмет? После сентябрьского ножевого ранения Лыков ни с кем еще не тягался, было интересно, полностью ли он восстановился.

Лепрозорий находился на отшибе, за бойней. Полицейские подъехали, стараясь не шуметь. Все были при оружии и в случае необходимости без раздумий пустили бы его в ход. Двое убийц, один из них богатырь, а второй маньяк — чего церемониться?

Лыков, как всегда, ворвался в палату первым. Его встретил высоченный мужик с грубым суровым лицом. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руках хирургический ланцет:

— Не подходи!

— Ты бы еще кружку Эсмарха[82] взял, бабуин, — хохотнул статский советник, подходя к бандиту пружинистой походкой пластуна. — Разомнемся, что ли? Давно я вшей не давил!

Погибельцев глянул на сыщика и бросил ланцет:

— Сдаюсь без сопротивления!

Так и не позволил он Лыкову проверить силу… Алексей Николаевич вздохнул с сожалением и скомандовал:

— Сразу в кандалы, ручные и ножные. Очень крепкий, помните об этом.

Но Большой Пантелей действительно не сопротивлялся. Из него словно выпустили весь воздух. За убийства солдат полагался военный суд, и фартовый это знал.

Когда арестованного доставили в управление, статский советник спросил его:

— Где Чума?

— Вчера еще сдернул. Говорил: чувствую, нас здесь найдут, надо драпать…

— Куда сдернул? Признавайся, чего уж теперь. На Сахалин?

— Так точно, к своим подался.

— А ты чего с ним не ушел?

Маз вытянул перед собой огромные кулаки, звякнул кандалами:

— Устал бегать… Везде вы нас настигали, ваше высокородие. Слыхал я об вас в тюрьмах, не раз и не два. Как узнал, что сам Лыков приехал по наши души, понял: каюк. Скорей бы решилось, сил боле нету петли ждать…

— Где Почтарев намерен прятаться?

— Не спрашивайте. Не знаю, а знал бы — не сказал. Я маз, а не капорник[83].

Лыков отпустил Погибельцева в камеру, прикорнул на часик и разбудил своих помощников к завтраку. За кофеем сообщил им, что атамана он арестовал. Пока его свита похрапывала…

Сергей Манолович с Олегом Геннадьевичем были поражены. Шеф объяснил, как он догадался об укрытии беглецов. Такой случай однажды был на Сахалине, вот и вспомнилось… Завершил речь статский советник уже привычной фразой:

— Все хорошо, но мне нужен Чума!

Перед войной с японцами на Сахалине имелось четыре местные воинские команды: Александровская, Тымовская, Дуйская и Корсаковская, насчитывавшие полторы тысячи штыков. Артиллерия состояла из шести полевых орудий: четырех в островной столице, в Александровском посту, и двух на юге, в посту Корсаковском[84].

28 января 1904 года Сахалин был объявлен на военном положении. Когда угроза высадки десанта стала реальной, власти приступили к мобилизации запасных и формированию местных дружин. Призвали девяносто пять нижних чинов, одного прапорщика запаса, двух врачей, одного чиновника запаса Главного штаба. Освободили от призыва намного больше — двести одного человека. Это были необходимые на службе лица: надзиратели, фельдшеры, телеграфисты, начальники тюрем с помощниками.

Немедленно вывезли с острова всех японцев, коих насчитывалось около шестисот человек. Они жили на юге, их забрал из Корсаковска английский пароход «Эттик-Дельск». Два японца, обитавшие здесь более десяти лет, эвакуироваться отказались и спрятались в тайге. И появились в городе, когда пароход уже уплыл. Их этапным порядком через весь остров погнали в Александровский пост, откуда доставили в Николаевск. Вдруг шпионы?

После мобилизации началось формирование добровольных народных дружин. Туда позвали людей вольного состояния, ссыльных, а также каторжных из разряда исправляющихся. Тымовский и Александровский округа дали четыре дружины по 200 человек в каждой, итого вышло 799 человек. В Корсаковске сформировали три дружины: 200, 205 и 218 штыков. Начальству этого показалось мало. Тогда по призыву губернатора Ляпишева на севере учредили еще четыре дружины, исключительно из настоящих и бывших арестантов: 216, 200, 200 и 225 бойцов. На юге, где была всего одна тюрьма, нашлось лишь 120 желающих… Всех добровольцев обрядили в подобие военной формы, на шапки нашили ополченские латунные кресты и выдали винтовки Бердана. Всего под знамена встал 2441 человек.

Силы в Корсаковском посту получили неожиданное подкрепление. 7 августа на рейде бросил якорь один из лучших крейсеров русского флота «Новик». Он прорывался во Владивосток после неудачного сражения порт-артурской эскадры с превосходящим ее по силе японским флотом. Крейсер хотел перебрать машины, но японцы уже выследили его и вызвали на бой. По итогам схватки в заливе Анива подбитый «Новик» был затоплен своим экипажем. С него сняли два 120-миллиметровых и два 47-миллиметровых орудия, установив их на берегу. Большая часть команды пешком ушла на север и еще успела повоевать. А береговая батарея отбила две диверсии японских миноносцев, пытавшихся заложить мины в полузатопленный корабль. Когда японцы 24 июня 1905 года высадили десант, пушки «Новика» стреляли до последнего и были затем уничтожены комендорами, чтобы не достались врагу.

Чуть позже вражеский десант высадился и в Александровском посту. В русском гарнизоне сразу начался бардак. У подполковника Тарасюка, помощника командира гарнизонного батальона, пропал неведомо куда денежный ящик, в котором лежало 180 000 рублей! Деньги так и не нашлись[85].

Приказ захватить остров выполнила 13-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта Харагучи. Она насчитывала более четырнадцать тысяч штыков, имела тридцать шесть орудий и двенадцать пулеметов. С моря десант поддерживала эскадра вице-адмирала Катаока — два броненосца, семь крейсеров, четыре канонерки, четыре эсминца, двадцать транспортов и вспомогательные суда, всего пятьдесят три вымпела. Силы были заведомо неравны. Развернулись бои, но исход их был предопределен. Сначала у селения Дальнее сдалась южная группа под командованием полковника Арцишевского. Затем на Оноре — северная, которой командовал сам губернатор, генерал-лейтенант юстиции Ляпишев; за это он был после войны предан суду и умер под следствием. В плен попало девяносто семь офицеров и более пяти тысяч нижних чинов, считая дружинников. В боях погибло более восьмисот человек. Лишь два партизанских отряда — Быкова и Новосельского — с огромными лишениями сумели выйти на север и выбраться с острова.

Пленным повезло не всем. Так, сдавшаяся 2 августа 1905 года дружина штабс-капитана Даирского через два дня была переколота штыками…

Семьи офицеров и чиновников успели вывезти на материк еще до высадки десанта. Исключение составили только близкие чинов судебного ведомства. Министерство юстиции не выделило средства на их отправку, и женщины и дети остались…

Захватив остров, японцы стали избавляться от местного населения. Пленных вместе с четырьмя сотнями гражданских перевезли в Японию. Небольшую группу чиновников и вольных английскими пароходами доставили аж в Одессу. В декабре 1905 года семь тысяч ссыльных отправили во Владивосток. Кроме того, еще в августе двумя рейсами депортировали в Де-Кастри более пяти тысяч человек. Оккупанты планировали отправить и третий рейс, но русская охрана побережья почему-то не позволила этого сделать.

Многие бежали сами, не дожидаясь прихода противника. На кунгасах через пролив, на лошадях и пешком по льду — сахалинцы покинули остров. Люди бросили дома, пожитки, скот. Но ушли не все. Старожилы Тымовской долины, местности с плодородными обжитыми землями, не поддались панике и остались. Кроме них, задержались еще и другие люди, но уже чтобы пограбить. Несколько сотен фартовых воспользовались отсутствием власти и устроили погром всего и вся. Причем они выждали момент. Японцы пойманным с поличным без разговоров рубили головы. Поэтому бывалые каторжники проявили смекалку и выдержку. 23 августа 1905 года был подписан Портсмутский мирный договор. И 8 сентября последний японский солдат покинул Александровский пост. 7 октября туда прибыл новый губернатор полковник Валуев, и с ним армия и полиция. Но лихие люди за это время успели натворить дел! В столице острова была сожжена центральная тюрьма. В угли превратились девять больших корпусов со службами. По иронии судьбы уцелели только отдельно стоявшие отхожие места. Заодно сгорели канцелярия военного губернатора и полицейское управление. В последнем находились все установочные документы на арестантов — фартовые заметали следы. Случайно сохранился лишь алфавит на ссыльных, с помощью которого можно было, как осторожно писали местные власти, «до некоторой степени установить личность преступников». Заодно спалили и музей, но повесили это на японцев. А в селе Рыковском сожгли даже церковь…

Главные казенные здания и лучшие частные дома оказались разграблены, имущество расхищено, склады опустошены. Оконные рамы со стеклами, дверные переплеты — все пропало; даже печи разобрали по кирпичику. Несколько сотен «старожилов» за недели анархии сделались богатыми людьми. После возвращения законной власти они доставили больше всего неприятностей: пьянствовали, дебоширили, тунеядствовали, покрывали преступников и сами бандитствовали. Под шумок растащили и колоссальные запасы муки. Их сделало Главное тюремное управление еще в 1894 году. Тогда, в преддверии политических осложнений накануне японско-китайской войны, на Сахалин был завезен запас муки на весь остров на полтора года вперед! Запас этот регулярно пополнялся. Русские не успели его эвакуировать, японцы — тоже. Когда наша власть вернулась, запаса и след простыл…[86]

Высадившись на разграбленном острове, Валуев первым делом посчитал оставшихся жителей. Их оказалось совсем немного: 3 359 взрослых и 2 141 ребенок. А перед войной на Сахалине проживало 46 000 человек, из которых 20 000 были вольными… Дороги, мосты, огороды, пашни — все погибло. В Александровском чуть не половина домов стала непригодна для проживания. Правительство объявило сбор претензий к казне по случаю потери имущества в обстоятельствах военного времени, ведь это оно не сумело защитить людей. Воодушевленные беженцы подали 2 597 прошений на сумму 2 319 000 рублей. И готовы были вернуться, получив компенсацию. Но не такова была русская власть. В Петербурге решили сэкономить. Потери населения в сумме до 200 рублей компенсировались полностью, следующие 400 — уже в объеме 45 %, дальнейшие 500 рублей — лишь 25 %, а все, что свыше этого — 15 %. Двести просителей получили полный отказ. Власти в очередной раз расписались в недальновидности. Им очень хотелось вернуть людей на сожженный остров, чтобы вдохнуть туда жизнь. И лучшими кадрами для колонизации были именно сахалинцы, знающие условия, имеющие там недвижимость, привязанные к месту имуществом… Но соображения копеечной экономии возобладали. Когда люди поняли, что их обманули, они плюнули и ушли. А замены им не нашлось.

При подготовке Портсмутского мира японский переговорщик Комура Дзютаро завел речь о каторге. Он выразил надежду, что русское правительство, приняв во внимание те неудобства, которые каторжная колония причиняла Японии, даже когда была отделена от нее морем, признает возможным отказаться от каторги в будущем. Витте ответил, что по этому вопросу, как чисто внутреннему, российскому, он никаких обязательств взять на себя не может. Однако считает нужным удостоверить, что если русское правительство сочтет необходимым сохранить на острове штрафную колонию, то оно примет меры, чтобы эта колония не служила причиной беспокойства для соседей. Таким образом, будущий граф[87] фактически обязал власти закрыть на острове каторгу.

Вскоре так и сделали официально. Высочайше утвержденное мнение Государственного совета от 10 апреля 1906 года повелело прекратить ссылку на Сахалин и подчинить общее управление островом МВД[88]. Пятьсот опасных преступников еще до оккупации вывезли на материк и рассовали по тюрьмам Нерчинского каторжного района. Семь тысяч крестьян из ссыльных переселили в губернии Западной Сибири. Все уцелевшие дружинники получили вид на жительство в любой части империи по их желанию, с восстановлением в правах и выдачей денег на проезд до нового места поселения.

Новые законы посыпались как из ведра. Акт от 13 марта 1908 года открыл остров для свободного заселения. Закон от 17 июня 1909-го объявил о создании Сахалинской области Приамурского края, с разделением на два участка: Александровский и Тымовский. (Прежде Сахалин на правах отдела входил в огромную Приморскую область, наряду с Чукоткой, Камчаткой и побережьем Охотского моря.) С 10 апреля 1910 года бывшие ссыльнопоселенцы получили крестьянские права. Но, увы, в случае переезда с острова на материк эти права существенно ограничивались[89].

Русский Сахалин потерял больше половины своей прежней территории. Но самое главное — с закрытием каторги, как и следовало ожидать, с острова ушла жизнь. Бесплатные рабочие валили лес, добывали уголь, строили дома. Теперь их не стало. И вообще почти не осталось людей. Многие селения оказались заброшены, запашка поросла лесом. В Александровском округе из тридцати семи прежних населенных пунктов сохранилось четырнадцать, в Тымовском, более приспособленном для сельского хозяйства, из двадцати восьми селений уцелело двадцать три. Власти попробовали заполнить пустующие земли переселенцами. Решение было ошибочным: вместо земледелия в этих суровых местах правильнее было бы развивать горное, лесное и рыбное дело. Экспедиция переселенческого ведомства изучила остров и нашла только семь с половиной тысяч десятин свободной и удобной земли. При норме в пятнадцать десятин ее хватило бы лишь на две тысячи приезжих. Но и они отказывались плыть на проклятый остров. Его дурная репутация отпугивала людей. За первые два года свободного заселения приехали шесть семей и одиночка, всего тридцать человек. Главным районом размещения переселенцев стало пустынное северо-западное побережье, прилегающее к лиману Амура.

Однако власть не до конца отказалась от идеи вернуть каторгу на Сахалин. На остров заглянул начальник Главного тюремного управления Хрулев и осмотрел его. Лишь после отрицательного заключения Степана Степановича «каторжный вопрос» был закрыт…

Остров жил вполсилы, ему не хватало людей и финансов. Некоторый рост дал приезд в 1911 году русских рабочих для казенного дорожного строительства и отчасти для работы на рудниках.

Так же вселил надежды ажиотаж вокруг полезных ископаемых. Геологи отыскали на острове огромные запасы нефти и газа, а еще девять новых месторождений бурого угля и тридцать четыре — каменного. Начался заявочный бум. Областной горный инженер выдал более двухсот заявок! Представитель «Ройял Датч Петролеум» инженер Клейе основал в Лондоне Сахалинский и Амурский горнопромышленный синдикат с капиталом в сто тысяч фунтов стерлингов. Он покрыл весь остров вышками, добыл нефть на Боатасинском и Нутовском месторождениях, но до промышленной разработки так и не дошло. Так же на бумаге искали нефть наследники Зотова. А ведь от Набильского залива до залива Уркт была разведана нефтеносная полоса, с обширными кировыми полями и пропитанными нефтью песками.

Больше перспектив сулила добыча каменного угля. Шахты тюремного ведомства закрылись. Открылись было копи товарищества Маковецкого в Дуэ и Мгачи, но быстро прекратили работу. В реальности пыхтел только один рудник — Воеводский. Сахалинский уголь был дешев, но добыче мешали бездорожье, отсутствие рабочей силы, дороговизна поставки, неприспособленная береговая полоса. Взять хотя бы ряжевые деревянные пристани, которые каждую зиму разбивало штормами и льдами… В результате из-за трудностей с доставкой уголь по прибытии во Владивосток становился дороже в три с половиной раза! И проигрывал в цене сучанскому.

Предприимчивые владивостокцы начали было разработку великолепного сахалинского леса. Он покрывал девяносто процентов всей территории русской половины острова. Товарищество Бринера и Кузнецова завезло в Пильно оборудование, наняло рабочих. Станки закупили в Австралии и даже установили девяностосантиметровую раму Гофмана с высокой производительностью. Казалось, сейчас потекут миллионы. Лес Бринер намеревался поставлять на цинковые рудники в Ольгинском уезде Приморской области, где числился крупным акционером. Однако весной 1912 года паводок унес в море тридцать тысяч заготовленных бревен. Лесопилка не выдержала этого удара и закрылась. Завод тюремного ведомства в Александровском, производивший прежде до пятнадцати тысяч бревен, сейчас едва давал тысячу для казенных нужд.

Только рыбная промышленность кое-как развивалась. На берегу залива Байкал рыбаки из Астрахани создали селение Северо-Астраханское. На западном побережье острова выросли небольшие рыбацкие деревни: Валуево, Невельское, Верещагино, Рыбное, Лангры, Успенка, Наумовка, Суворово, Луполово. Они расположились возле устьев маленьких рек, куда заходили на нерест кэта и горбуша. Объемы добычи были столь велики, что в сезон приходилось нанимать китайцев…

Население Тымовского участка научилось засаливать икру для продажи в европейскую часть России, а не в Японию за копейки, как прежде. Опыт оказался удачным, промысел расширялся с каждым годом.

Трудности с обеспечением правопорядка будоражили многострадальный остров. При его малолюдстве в год происходило по двадцать пять убийств. Буйные ветераны Сахалина, все в прошлом грабители и убийцы, не хотели бросать старые привычки. За первые два года мирной жизни пришлось повесить десять человек. Люди отказывались служить в полиции, и туда стали направлять срочнослужащих солдат. Между переселенцами и ссыльными старожилами «острожного закала» постоянно происходили конфликты.

К началу 1913 года на острове Сахалин проживало 10 400 человек. Из них 2300 являлись инородцами (гиляки, орочены, немного тунгусов и якутов) и 869 — иностранцами (корейцы и китайцы). Крестьян свободного состояния было всего 500. Ссыльных — 1 730, из которых 82 ссыльнопоселенца и 1 648 ссыльных из крестьян. Последние имели урезанные, по сравнению с вольными, права: не могли поступать на государственную и общественную службу, им запрещалось выбирать промысловые свидетельства на некоторые виды торговых и промышленных предприятий. Последние могикане старого Сахалина по-прежнему задавали тон. Они жили по каторжным законам, действовали сплоченно, непокорных выживали или убивали. Обыватели боялись доносить на них полиции из страха мести. Именно такие люди и могли укрыть Чуму.

От Николаевска до Александровского поста зимой можно было добраться только на собаках. Гоньбой занимались гиляки и брали недешево. А тут еще трудности со снабжением. Пароход «Кишинев», везший провиант на зиму, не смог выгрузиться в Александровском порту из-за шторма и льда и ушел обратно. Это случилось еще 31 октября. Остров остался почти без продовольствия. Сахалинцы ждали февральской меховой ярмарки. На нее приезжали богатые якутские купцы, составляющие большие караваны. Эти уж доставят всего вдоволь, вплоть до французского шампанского.

Лыков снова утеплил подчиненных за собственный счет. Три дня ехать лежа, в собачьих нартах — это вам не в кибитке. Правда, станки (аналог почтовых станций) на двухсотверстном пути все же имелись, там можно было отогреться. Но климат суровей, ветры сильнее. Пришлось облачиться как инородцы, во все меховое. На ноги обули торбасы — сапоги из пыжика, головы накрыли чабаками — якутскими меховыми шапками с большими ушами. Опять запаслись водкой, взяли мешок пельменей — и в путь.

Поезд из собачьих упряжек ехал днем и ночью. И животные, и погонщики-каюры почти не отдыхали. Гиляцкие собаки больше походили на волков: сильные, рослые, с подрубленными по обычаю хвостами. По укатанному тракту они неслись ходко, зачерпывая снег, который приходилось время от времени выбрасывать наружу. В каждые нарты было запряжено по пятнадцать собак, что считалось много. Тащили они повозку не грудью, как у русских северных народностей, а шеей, на которую надевалась петля. Каюры правили стоя, без вожжей, только голосом. Когда надо было тормозить, они упирались в наст палкой; когда ускориться — отталкивались лыжей. Кормили псов два раза в день мерзлой юколой. Если животные не хотели бежать, использовали простой прием. Несколько больших рыбин бросали первым в упряжке, задние жадно напирали на них, и нарты снова набирали ход.

На второй день караван вышел на восточный берег Сахалина, и статский советник вспомнил молодость. Знакомые названия: мыс Погиби, пост Лах, Мгачское… Он не был здесь двадцать четыре года. В каждом станке путникам задавали одни и те же вопросы: что слышно про манифест? Когда его объявят? Сахалинцы из ссыльных ждали обещанного послабления. Алексей Николаевич понимал их чаяния и отвечал подробно. Трехсотлетие правящей династии отметят 21 февраля. Тогда и обнародуют текст манифеста. Но уже сейчас ясно, что царская милость будет велика. Он, Лыков, уже читал проект. Все ссыльнопоселенцы, включая и перечисленных в крестьяне, освобождаются от последствий судимости. И восстанавливаются в утраченных ими правах, кроме прав рождением и службой приобретенных, а также прав по имуществу. Можно будет уехать отсюда куда захочешь, хоть бы и на родину. Люди вздыхали, некоторые утирали слезы. Сыщик их утешал: осталось недолго, потерпите…

И вот наконец Алексей Николаевич увидел маяк на горе Жонкьер и торчащие изо льда скалы — Три Брата. Приехали!

Когда после суровых лишений путешественники оказались в столице области, Алексей Николаевич приказал сразу доставить их к губернатору. Пусть хозяин острова распорядится насчет постоя. Есть ли у них гостиницы? А буфеты? Командированный слышал, что город до сих пор не оправился от погрома, который учинили в октябре девятьсот пятого года лихие люди. Опасно оказаться возле русского человека в час безвластия!

Собаки, почуявшие скорый отдых, наподдали и вынесли нарты вверх по Рельсовой улице вдоль замерзшей Дуйки. Конно-железная дорога, карантинные склады, пристань — все было заметено снегом. Мелькнули по левую руку пригородные слободы: сначала Малая Александровка, потом просто Александровка, за ней Солдатская, и они выехали на плац. Сыщик увидел, как изменился центр. Часовня в память избавления цесаревича от угрожавшей ему в Японии опасности стояла на своем месте. Покровская церковь, выстроенная каторжниками, — тоже. Зато здание канцелярии губернатора было новое, взамен сожженного. А на месте сгоревшей тюрьмы теперь ютились занесенные снегом огороды. У половины частных домов зияла пустота на месте выломанных окон и дверных проемов, часть казенных тоже до сих пор не подновили. Столько лет прошло, а жизнь до конца так и не вернулась в островную столицу…

Заиндевевшие путники вылезли из нарт, извлекли свои пожитки и расплатились с каюрами. Те, бросив собак и повозки прямо на площади, отправились в ближайшее питейное заведение.

Через пять минут гостей принял губернатор, действительный статский советник Григорьев. Командированные первым делом спросили, не пойман ли подозреваемый Почтарев? Вдруг его схватили на въезде, как предписывалось телеграммой. Начальник области не обрадовал гостей. Бандит скрывается, его местонахождение неизвестно. И тут же заговорил о другом:

— Что вы, господа, с порога — и о службе… Три дня на холоде! Сначала согрейтесь, отобедайте, баню я вам уже приказал истопить. Где намерены разместиться?

— А где у вас обычно селятся приезжие, Дмитрий Дмитриевич? — поинтересовался Лыков.

— С этим туго. В гарнизонном собрании есть комната для кратковременного проживания. Поселим туда ваших помощников. А вас прошу быть моим гостем.

— Спасибо!

Григорьев продолжил объяснения:

— Частных квартир внаем почти нет, а те, что есть, очень дороги. На Луговой улице имеются номера. Два рубля в день без еды и прислуги! А кормиться тоже негде. Советую в буфете того же гарнизонного собрания, там хотя бы не отравят. Из ресторанов имеется один лишь «Тихий океан» Анастасия Романенко. «Мартель» — четыре рубля пятьдесят копеек бутылка, «Семнадцатилетний» — на рубль дешевле. Пиво и местное, и японское. Самый дорогой — бенедиктин: семь целковых! Даже я, губернатор, ежусь… Еще кормят в ренсковом погребе Швеца возле старой мечети и в винно-бакалейной лавке Ардишвили на Базарной площади. Про их еду не скажу, не пробовал; у меня своя кухня, и она к вашим услугам. Приглашаю всех троих на обеды, к четырем часам. Общество маленькое, не то, что прежде. Вы, Алексей Николаевич, говорят, бывали тут ранее?

— При Кононовиче, в восемьдесят девятом году. Бойкий был городок, только одно плохо: выйдешь на улицу и слышишь звон кандальных цепей — это ведут колонну. Сразу настроение портится.

— Понимаю, — состроил гримасу губернатор. — Сейчас цепи не звенят, но и бойким Александровский пост уже не назовешь. Ну, чего я вас баснями кормлю? Срочно в баню!

— А…

— А после обеда устроим совещание с моими помощниками: как нам ловить вашего головореза.

Командированные поблагодарили хозяина и гурьбой отправились мыться. Баня начальника области помещалась на задах губернаторского сада. Там уже дожидался бравый малый — парильщик, он же буфетчик. На столе в раздевальне раскинулись сахалинские закуски: красная икра, балыки горбуши, селедка, корюшка-зубатка, трепанги и крабовые клешни. Азвестопуло, новичок на Дальнем Востоке, сразу налетел на угощение. Лыков с Насниковым, добродушно посмеиваясь, сосредоточились на водке с жареной картошкой. Запили все японским пивом, и трудности путешествия начали потихоньку отступать.

Чистые и согревшиеся, гости разделились. Младшие отправились заселяться, а статский советник потребовал сводки происшествий. Ему выделили комнату с видом на заснеженный сад, хорошо натопленную, и он… уснул. Со сводками в руках. Из-за того, что Григорьев велел его не будить, обед задержался на четверть часа. Смущенный Лыков выбежал в столовую, где уже собралось целое общество.

Губернатор представил чиновнику особых поручений тех, кого он созвал к себе:

— Обычно у меня обедают и начальник почтово-телеграфной конторы, и лесничий, и товарищ прокурора, и начальник канцелярии. Только мирового судью не зову — противный… Но сегодня у нас деловой обед, надо обсудить ваше поручение. Оно теперь и наше тоже! Так что прошу любить и жаловать: вице-губернатор действительный статский советник фон Бунге Федор Федорович, и начальник Александровского участка титулярный советник Ляхович Фаддей Адамович. Именно они будут помогать вам в исполнении приказа министра.

— Двух министров, — сразу поправил хозяина гость. — Военный тоже дал поручение по своему ведомству. Именно поэтому с нами поручик Насников.

Григорьев насупился:

— Начальника местной команды я не позвал… по тем же причинам, что и судью. Много о себе думает. Он точно нужен?

— Обойдемся без него, — добродушно согласился гость. — Чтобы поймать цепного убийцу, армия нам не потребуется. Олег Геннадьевич в одном лице ее заменит.

Фон Бунге решил вмешаться в разговор:

— Тут не просто цепной маньяк, тут сахалинская кость, злодей острожного закала. Мы, ожидая вас, подняли бумаги. Не все, по счастью, сгорело в дни безвластия. Тертий Почтарев после смерти отца был помещен в приют.

— Это нам известно, — напомнил Азвестопуло.

— А то, что он часто ходил в Ново-Михайловку, где выучился воровству?

— Тоже.

Лыков решил выручить вице-губернатора:

— Федор Федорович, за какие провинности Почтарев-старший попал в каторгу?

— Он был любитель «охоты на гусей» и увлекся. Знаете, что это за охота?

— Знаю.

Лыков разъяснил помощникам:

— Так называется старинный промысел уссурийских казаков. Хунхузы снабжают русские золотые прииски спиртом, обменивают его на песок. Сам спирт приносят туда манзы, на горбу, тайными тропами через границу. Казаки те тропы давно выведали, к себе они пускают спиртоносов беспрепятственно, а на обратном пути ставят засаду. И убивают замыкающих, отбирая золотишко. Причем никогда не режут всех, чтобы сохранить разведанную тропу. Одного-двух, реже трех. Другие манзы слышат, как их товарищей казнят, но лишь ускоряют шаг…

— Все верно, — подтвердил фон Бунге. — А фамилии прежних учителей Христосика вам интересны? Некоторые из них по сию пору живут здесь.

— Федор Федорович, я вижу, вы зря времени не теряли, — похвалил вице-губернатора Лыков. — В самую суть смотрите. Если к кому и придет Чума за укрытием, то именно к таким учителям. И кто они? Где проживают?

Фон Бунге разложил бумаги и стал читать:

— Главарем шайки бандитов был Погибельцев, арестованный вами в Николаевске. А укрывателем и наводчиком — Андрей Иванов Ермолаев, он же Усов, по прозвищу Собачья Комедия. Есаулом — Феофан Степанов Кузьмин, кличка Фомка Простокишкин. Первый умер от чахотки, второму японцы отрубили голову за бандитизм. Их можно не искать… Далее. Члены банды — Егор Противный, он теперь держит лавочку в Александровском, и Ефрем Кукса, этот занимается ломовым извозом по тракту на Дербинское, Рыковское, Онор и Абрамовку до Гродеково. Скупщики краденого Тухашвили и Хаим Струтин уехали на материк, их сейчас нет на острове.

— Очень хорошо! Ясно, с кого начать поиски. Противный и Кукса… А родные у Почтарева здесь имеются?

— Был дядька, но его убили в девятьсот втором году. Китайские солдаты, в драке.

Лыков удивился:

— Откуда на Сахалине взялись китайские солдаты?

Вице-губернатор вынул очередной листок:

— В сентябре тысяча девятисотого года сюда прислали военнопленных китайцев, взятых при подавлении восстания боксеров. Сто семьдесят восемь человек. Я служил тогда в прокурорском надзоре и хорошо их помню. Косорылых негде было селить, и им отдали карантинные сараи. Кормить тоже было нечем, деньги на содержание прислали только через полгода. Ну, мы продовольствовали их в кредит по арестантской норме — пятнадцать с половиной копеек в день. Повара там были свои, ходили на базар, закупали привычную им пищу и готовили на всех… Пленные строили дороги. А потом случился инцидент. Стража обращалась с солдатами без лишней суровости и разрешала гулять по улицам. В результате вдруг пролилась кровь — кто же ожидал? Надзиратель тюремной больницы вопреки запрету отпустил больных психиатрического отделения посмотреть на фокусы, которые показывал один проходимец. Сошлись дураки в одном месте, и завязалась меж ними драка. Начали со своих, а потом перешли на китайцев. И каторжный отряда исправляющихся Гаврила Почтарев стал колотить ихнего капрала. Ни за что ни про что, по глупости. Он был с праздником[90] и не удержался в рамках. Видать, вся фамилия ихняя была невеликого ума, но злая. И китайцы дали сдачи. Железом по голове. А через неделю в тюрьме хунхузы убили папашу Почтарева, который, тоже по глупости, стал отбирать у них пайку. Он рассчитывал, что другие православные ему помогут. Хунхузов-то было всего шестеро на всю тюрьму. Но народ там отборный; связываться с ними желающих не нашлось. И Почтарева-старшего зарезали. При полном попустительстве одноверцев… А он еще раньше похвалялся, как в Благовещенске лично казнил изрядно китайцев и сына малолетнего научил. Вскрыл иным грудную клетку, вытянул наружу легкое и устроил, по его словам, сдутый воздушный шар…

— Это все есть в документах? — не поверил Азвестопуло.

— А то как же! Убили каторжного. Мы провели форменное дознание, опросили свидетелей. Хунхузам добавили сроки. Сына потом определили в воспитательный дом. Я его, щенка, тоже помню. Взгляд поганый…

— Стало быть, ненависть к желтым у него сызмальства, — констатировал губернатор.

Деловой разговор после этих слов отложили и принялись за обед. Стол был скромный, но сытный. Алексей Николаевич отличился: выставил бутылку того самого бенедиктина, который начальник области не решался себе позволить. Сыщик успел сходить в ресторан, ознакомился с заведением и купил подарок. Хозяин оказался бывшим каторжным, отбывшим наказание за разбой и теперь не спешившим уезжать на материк. Здесь его дела шли неплохо, только вот «Кишинев» подвел, не привез каперсы с паштетами…

После обеда, кофе и папирос совещание продолжилось. На него позвали смотрителя поселений Первого отдела Александровского участка Шикера. Явился осанистый мужчина с медалью за японскую кампанию. Начальник участка представил его гостям:

— Людвиг Леонтьевич у нас из потомственных дворян! Воевал. Сейчас отвечает за наиболее населенный отдел. Чуть не треть всех жилых домовладений в его ведении. Вот мы у него и спросим…

Однако Шикер сам начал с вопроса:

— А правду мне сказали, что вы Погибельцева заарестовали на днях?

— Правду, — ответил Лыков и пояснил: — Он сколотил банду из бывших сахалинцев и давай ломать по всему Приморью полковые кассы. Да к тому же убивать часовых.

— Стало быть, его теперь повесят?

— Непременно.

— А Ударкин с ним был?

— С ним. Этого пришлось застрелить, когда он открыл огонь.

— Ну и черт с ним, сволочь был, каких мало.

— Людвиг Леонтьевич, подскажите, где нам искать последнего члена банды — Почтарева? Некоторые его сообщники известны, но не все.

— Господин начальник участка мне такую задачу ставил, — доложил смотритель. — Я стражу послал по адресам еще вчера. У нас в Александровском три старших пеших стражника, двенадцать младших и один конный. Еще конные имеются в Ново-Михайловке, Арково и Рыбном, а старшие стражники — в Пильво и Погиби.

— И что?

— Рапорта пока прислали только из Погиби и Ново-Михайловки. Следов беглеца не обнаружено. Остальные рапорты жду к завтрашнему утру.

— А как ваши люди разузнают? Заходят в дом и спрашивают? Им ответят: нет такого, и что?

Шикер не смутился и стал защищать своих:

— Стражники все, почитай, из бывших надзирателей. Или отставные унтеры местной команды. Их, ваше высокородие, на мякине не проведешь. И в дом заходят, и обыск делают, и соседей опрашивают. Глядят строго: сколько постелей, сколько чашек на столе, нет ли чужих вещей. Чердаки, погреба, двор с овином — везде смотрят.

Лыков не унимался:

— Есть ли у стражников жители на осведомлении? Как поставлен надзор?

— Ежели вы про секретную агентуру, то ее нет, — признался смотритель. — Потому нет, что средств на нее не выделяют. Самый каторжный край, а средств не дают… Приходится изворачиваться. Одному пообещаешь поблажку какую, другому подряд казенный дашь. Этим спасаемся.

— Что говорят такие временные агенты?

— Покуда сведений от них не поступало. Рано еще, только-только ваша телеграмма пришла. Через день я поеду в отдаленные селения, самые подозрительные. Могу взять вас с собой.

— С вами поедет поручик Насников, — распорядился Алексей Николаевич. — А коллежский асессор Азвестопуло отправится в Рыковское, инспектировать Тымовский участок. Скажите мне вот что. Один из членов банды Погибельцева занимается сейчас ломовым извозом. Где он проживает? Не там ли надо искать Чуму в первую очередь?

Смотритель сразу понял, о ком речь:

— Ефрем Кукса? Преступного склада ума человек. Но он не нашего участка, живет в Дербинском по-возле провиантских складов.

— А из ваших подопечных кто-то был замечен прежде в сношениях с Погибельцевым и членами его банды?

— Кто был, те разъехались, — подтвердил слова вице-губернатора смотритель. — Прямых подельников кроме Егорки Противного нет. За ним-то я приглядываю. И потом, трудно предположить, что Чума-Почтарев поселится у всех на виду, в областном посту. Сразу его бы и схватили. Нет, он Сахалин знает и такую глупость не совершит. А спрячется, надо полагать, в глуши.

— А где именно, имеете предположения?

Шикер дал вполне здравый ответ:

— А там, где власти далеко и переселенцев мало. Все больше ссыльные, которые каторжный закон знают и в полицию не сообщат.

Лыков и сам так думал, потому подхватил:

— Значит, в Рыбном стражник никого не найдет? Там приезжие.

— Точно так, ваше высокородие. Я послал его туда для очистки совести. Шансов почти нет, что отыщется там или в других новых селениях этот змей. Так же маловероятно, что он спрячется где-то вдоль каюрского пути из Николаевска. Полно лишних глаз, люди ездят взад-вперед. Остается не так уж и много: север и серединка. В нашем участке.

— А Пильво?

— Там зимой безлюдно. Завод, где лес обрабатывали, закрылся еще летом. Навряд ли откроется. Эх, жалко: такие станки дорогие они туда привезли, а все псу под хвост…

Насников перебил докладчика:

— А может, и Чума на это же рассчитывает? Что мы так подумаем и оставим селение без внимания.

— В Пильво, господин поручик, живет стражник из опытных. Он присматривает за всей округой.

Шикер крутнул ус и подытожил:

— Полагаю, нету у нас Чумы. Я ведь его еще как Христосика знаю… В Тымовском он прячется, подальше от начальства.

По глазам сахалинцев Алексей Николаевич понял, что они согласны со смотрителем. И все это совещание — лишь демонстрация их служебного рвения перед приезжими.

День подходил к концу. Путники сослались на усталость и удалились отдохнуть. Статский советник хотел было прогуляться по вечернему Александровску, но дошел только до Базарной площади и вернулся. Темно, улицы пустынные, одни собаки бегают и лают на прохожих.

Утром все трое, отдохнувшие и отогревшиеся, сходили в Покровскую церковь. Потом осмотрели достопримечательности столичного пункта. Их оказалось немного. Три десятка торговых заведений, из них десять — с продажей крепких спиртных напитков на вынос. Пять пивных лавок, неизбежный «Кунст и Альберс», склад-магазин Колониального фонда. Один японский и один китайский магазины. Тюрьма, камера мирового судьи, таможенная застава. Агентства Добровольческого флота и Северного страхового общества, закрытые на зиму. Библиотека на восемьсот томов. Богадельня для призрения дряхлых и неспособных ссыльных. Двухклассное училище, училище имени шталмейстера Гондатти и школа для девочек. Лечебница на десять коек, с аптекой. Канцелярия горного инженера. Почтово-телеграфная контора. Лесничество, казначейство и гарнизонное собрание. Акцизный участок. Интендантский магазин. Две мечети, лютеранская и римско-католическая церкви, моленный дом старообрядцев. Два православных храма и часовня. Представительства товариществ Клейе и наследников Зотова. Сахалинское благочиние. Полицейское участковое управление с пожарной частью, как водится, под каланчой. Народный дом и рядом ночлежка. Казармы местных войск и при них лазарет. Избушка с вывеской «Александровское сельское общество»[91]. Жителей 1084 человека, 252 жилых частных дома и 138 заброшенных. Весь пост — 18 улиц и две площади. Негусто…

Только на парадной Николаевской, рядом с домом губернатора, кипела хоть какая-то жизнь. Выстроились в ряд магазины Бородина, Петровского, Сазонова, братьев Коврижкиных, Марчинечко и Шаркова, весь цвет александровской торговли. Над магазином «Восходящее солнце» Такамуры развевался японский флаг.

Среди вывесок лучших магазинов гости разглядели скромную доску с надписью «Булочная Егора Противного». Не здесь ли прятался маньяк в первую ночь на Сахалине?

На городских окраинах расположились кирпичный, водкоочистительный и пивоваренный заводы. Еще было две бондарных мастерских, где изготовляли бочки для засолки рыбы — вот и вся здешняя промышленность.

Нагулявшись, приезжие отобедали в ресторане «Тихий океан». Кухня там оказалась как в трактире средней руки. Цены на алкоголь были забористые, посетители довольствовались анисовой водкой. Поев, они явились в участок, откуда помощники Лыкова разъехались. Азвестопуло в сопровождении стражника отправился в Рыковское, Насников со смотрителем Шикером начал осмотр подозрительных селений. А Лыков, оставшись один, засел за сохранившиеся архивы.

Вечером за ужином у него состоялся любопытный разговор с губернатором. На вопрос командированного, как чужой человек может так долго прятаться на виду у всех, Григорьев ответил:

— Боятся люди. И для этого есть причины.

— Вокруг каторжные в третьем поколении? Но ведь их все меньше и меньше остается на острове. Приезжают новые люди, для которых законы тюрьмы — пустой звук.

— Исходя из статистики, вы правы. Ссыльных по бумагам немного, да и те вот-вот станут вольными, как только выйдет манифест. Но они сплоченная масса. А приезжие каждый сам за себя. И еще надо учесть сложившуюся судебную практику.

— А что практика? — насторожился чиновник особых поручений.

— Да… Не хотелось говорить… Однако скажу. На острове по-прежнему совершается много тяжких преступлений. В прошлые года по двадцать пять убийств! На такое малое количество жителей. Ведь у нас народу как, к примеру, в уездном городе среднего размера…

— Например, в Балахне, — вставил Лыков.

— Пусть как в Балахне. Если бы там в год резали по двадцать пять человек, что это было бы за место?

— То был бы ад, — мрачно ответил сыщик.

— Вот и я об этом! — даже обрадовался действительный статский советник. — А тут, на Сахалине, обычное дело. Так и живем. В последнее время число убийств удалось сократить. В среднем до десяти в год. Но и десять тоже много! И что выходит? Вот взять ссыльнопоселенца Федотова. Он изнасиловал и убил девятилетнего ребенка. Негодяя увезли для суда во Владивосток. Целый год идет следствие. Мне пишут, что скоро состоится суд и его повесят. Там, во Владивостоке. Но устрашающее и, если хотите, воспитательное значение наказания сведено к минимуму. Федотова надо было вздернуть тут! На площади, у меня под окнами. И не через год, а через неделю, пока его злодеяние свежо в памяти людей. Казнь в другом месте, да еще год спустя, уже никого не напугает.

Губернатор отхлебнул бенедиктина и продолжил:

— У нас нет своего суда, потому летом прибывает выездная сессия из Владивостока и вершит тут правосудие. Но как вершит? Вы не поверите, Алексей Николаевич: за умышленное убийство дают исправительные арестантские отделения. Как за кражу.

— Не может быть, — вырвалось у сыщика. — За умышленное?

— Святой истинный крест. Ссыльному из крестьян Гиоеву присудили три года арестантских рот. Другому, Асурбаеву, вообще дали полтора года! А он человека зарезал.

— Но почему такие мягкие наказания, Дмитрий Дмитриевич?

— Из ложно понимаемого гуманизма, — угрюмо предположил Григорьев. — Добренькие они там, во Владивостоке. Рассуждают так: злодей и без того наказан, отбыл каторгу, теперь ссыльный, тащит груз прежних грехов. А мы ему усугубим участь. Жалко. Давайте смягчим. Но он ведь человека зарезал, умышленно! Как же так? В результате суровые мужики, коренные сахалинцы, распускаются от безнаказанности окончательно. Больше половины преступлений остаются нераскрытыми. Хотя обыватели всегда знают, кто и за что убил. Но молчат, в полицию не сообщают. Боятся. Его выдашь, а он получит полтора года и потом вернется. Или сбежит. Или его сообщники отомстят, причем страшно, с изуверством. Таких случаев десятки, и люди запуганы. Поэтому отыскать вашего маньяка будет непросто. Только кажется: тысяча семьсот тридцать ссыльных на одиннадцать тысяч населения. А попробуй скажи им слово поперек. В прошлом году сожгли избу поселенца Игошина в Оноре, со всем семейством. Дал свидетельские показания на Подлегаева, знаменитого здесь убийцу. И вот страшный итог… Жена, дети — семеро сгоревших заживо. Так что поиски Чумы могут затянуться. Аж до весны, если смотреть правде в глаза. А весной он ускользнет на материк, и ищи его по всему Приморью…

Два дня прошли в поисках маньяка по всему русскому Сахалину. Лыков в них не участвовал. Он разбирал архивы, сопоставлял, думал — и заодно отдыхал. Из Владивостока ему переслали телеграмму от Белецкого. Директор департамента требовал скорейшего возвращения двух сыщиков в Петербург. Алексей Николаевич был сторонником старого принципа: держи начальство в ежовых рукавицах! И потому отбил короткий ответ: дело вот-вот завершится, скоро будем…

В действительности конец трудного дознания был не определен. Зима, почти полное отсутствие дорог на острове, запуганность жителей, нехватка секретной агентуры, спайка бывших каторжан… У Чумы, по догадкам сыщиков, оставалось еще около десяти тысяч рублей. Огромные деньги для здешних мест. Год можно прятаться, и еще хватит на выпивку с закуской.

Статский советник сидел в теплом губернаторском доме и на правах старшего в команде думал. За удобства проживания приходилось платить. А именно выслушивать речи хозяина и терпеть перепады его настроения.

Сперва Григорьев заявился к гостю в веселом расположении духа. Он принес бумагу и сказал:

— Хотите посмеяться? Вот, зачитываю рапорт полицейского стражника Тарасюка. С сохранением орфографии!

И забубнил нарочито чугунным голосом:

— «Прошу ваше превосходительство выдать мне левольверных патронов по возможности. Так как во время командирования меня в селение Погиби в то время у меня левольверных патронов малое количество состоялось, почему и прошу выдать мне левольверных патронов». Каково? С такими служаками и приходится иметь дело. Я распорядился, выдадут ему двадцать пять штук.

Через два часа губернатор снова пришел, но уже в дурном настроении. Он зло заговорил о Сахалине:

— Проклятое место! Шестьсот верст с севера на юг, и везде одно и то же. Область! Смех один… По площади — уезд, а по населению едва-едва волость. Девяти тысяч не наберется, если исключить автохтонные народы. А в Карафуто[92] шестьдесят тысяч жителей. Собирают в год восемь миллионов рублей дохода, в пересчете на наши деньги. На одном только лесе. Все шпалы на железных дорогах Японии сделаны из сахалинского дерева. Рыбу вот никак не научатся солить, перерабатывают в дешевый тук. Когда научатся, вообще озолотятся. А мы? Из Петербурга власти пытаются наладить здесь сельскохозяйственную колонизацию. Когда нужно концессии развивать, промыслы. Но для этого необходимы рабочие руки, а где их взять? Переселенцы и рабочие не едут. А старожилы ждут манифеста, чтобы сбежать отсюда. Мой предшественник Валуев предлагал переименовать оставшиеся у нас пол-острова в Невельской уезд и включить его во вновь создаваемую Охотскую область. Чтобы само зловещее слово «Сахалин» исчезло с карты России. Да воспротивился тогдашний генерал-губернатор Унтербергер. Он опасался, что, убрав старое название, мы тем самым навсегда закрепим потерю южной части острова для державы. И решили из этих соображений не менять…

— А что, есть возможность, по-вашему, когда-нибудь вернуть утраченное?

Григорьев пожал плечами:

— Когда-нибудь, при изменившихся обстоятельствах — почему бы нет? Только японцы без боя не отдадут, придется опять воевать с ними. Надеюсь, тогда на наше место приедут другие люди, которые полюбят эти места. Ведь красивая природа, горы, тайга…

И пошел понурый прочь, но вдруг вернулся:

— Что еще хотел сказать! У японцев в Карафуто очень большой штат администрации. Тысяча чиновников! Все доходы, собираемые на месте, уходят на их содержание. А у меня в канцелярии сидят три человека. И как управлять областью при столь малом количестве людей?

Визиты губернатора мешали думать, сбивали с мысли. Но Лыков крепился. Ему нужно было принять верное решение.

Где удобнее укрыться беглецу? В больших селениях рано или поздно донесут стражникам. Подбросят письмо без подписи или подговорят какого простака… Нет, опытный сахалинец Почтарев это хорошо понимает.

В рыбацкие поселки ему тоже путь заказан, тут власти правы. К гилякам? Выдадут, даже если им заплатить. Инородцы боязливы, ссориться с полицией не отважатся. А стражники сейчас ездят по селениям, собирают сходы и объявляют о поиске опасного бандита. Эту идею Алексея Николаевича губернатор одобрил. Выяснилось, что сходы имеются везде, даже если в селении осталось три дома. Кроме старосты, перед властями отвечает еще и общественный крикун! Эта должность существует только на Сахалине. Общественный крикун собирает людей, объявляет постановления администрации и получает за это жалованье. Он же ближайший помощник старосты. Таким образом, в каждой дыре есть два человека, которые в ответе за исполнение распоряжений властей. И в случае чего, один донесет на другого…

Так, размышлял далее Лыков. Старожильческие селения первые на подозрении. К ним повышенное внимание. А еще кто? Вот на берегах Набильского залива зимуют партии нефтедобытчиков. Их около десятка, в каждой, поскольку не сезон, людей раз-два и обчелся. Ловят соболей и ждут весны. Но они там выстроили бараки, топят печи, режутся в карты. Поручик Насников, например, подозревает инженера Клейе в том, что тот занимается экономическим шпионажем. Пруссак взбудоражил весь север. Скважин насверлил — не сосчитать. Состоит на жалованьи у английской корпорации, которую Лыков уже поймал на том, что она сознательно губит майкопское месторождение[93]. Вдруг здесь то же самое? Из всех подавших заявку на разведку действительно занимаются ей лишь Клейе и наследники Зотова. И оба конкурента оставили в студеных лесах по несколько партий рабочих. Зачем? Ведь бурение зимой невозможно. Боятся друг друга, воруют секреты и перекупают толковых людей? Или желают крепче застолбить перспективный участок? Еще вернее, караулят завезенное оборудование, чтобы его не растащили. Но среди этих зимовщиков могут оказаться приятели Чумы. Которые знают его с детства и спрячут за мзду. Значит, такие сторожки следует тщательно обыскать.

Кто еще на подозрении? Японцы? Мог маньяк перебежать в Карафуто? Маловероятно. Только что подписано соглашение о взаимной выдаче преступников, кроме политических. Чиновники микадо обязаны вернуть беглеца в Россию. А если тот сумел каким-то образом пересесть на корабль, идущий в Америку? Деньги для этого у Чумы имеются.

Лыков вспомнил давнюю историю. В 1893 году китобойный барк «Чарльз Морган» подобрал в Охотском море шлюпку с десятью беглыми каторжниками. Это случилось в сорока милях от западного побережья Сахалина. Спасенных людей американцы доставили в Сан-Франциско. Пятерых, видом пострахолюднее, спустили на берег и сдали в аренду (!) содержателю ярмарочного музея. Тот выставил диких русских на показ публике и неплохо заработал. После жалобы нашего консула каторжники исчезли. Американские власти пустили их в страну. Как жертв царского режима…

Обдумав такую вероятность, питерец ее отбросил. Льды установились в Татарском проливе, а в Охотском море ими скована лишь прибрежная полоса. Но какой корабль пойдет туда в это время года? И как одинокий бандит сумеет попасть на борт?

Далее. А если он, едва ступив на сахалинский берег, сделал петлю и вернулся по льду обратно в Николаевск? Так зайцы сбивают волка со следа. И охотника тоже… Об этом сыщик подумал только сейчас, с запозданием. Надо срочно отбить экспресс Тауту. Пусть проверяет все каюрские упряжки, что возвращаются с острова. Если еще не поздно.

Лыков успокоил сам себя. Тертий Почтарев не семи пядей во лбу. Скорее наоборот, у него в голове клёпки не хватает. Столь умные ходы ему не по чину. Прячется он, сволочь, здесь, в одной из старожильческих семей. Как только общественный крикун объявит, что за укрывательство негодяя дадут тюрьму, гостя сразу попросят вон. На это и был рассчитан план поимки. С сегодняшнего дня воинская команда Сахалина участвует в патрулировании дорог. Ее вот-вот переименуют в пешую жандармскую и подчинят губернатору, а в строевом отношении — ЖПУ Уссурийской железной дороги. Спасибо Государственной думе! Она еще в 1909 году решила, что держать на острове воинские части нецелесообразно. Так что были солдаты, а станут жандармы. Триста девяносто человек пойдут в подкрепление слабых полицейских сил. А пока нехай засидевшиеся вояки перекроют дороги и начнут проверять всех путников. Тертия выгонят, он отправится на поиски нового укрытия — и попадется.

На этой оптимистичной ноте статский советник отложил бумаги. Он вышел в комнаты губернатора и попал в объятья его и фон Бунге. Главные администраторы Сахалина взяли командированного в плен, затащили в кабинет и стали обрабатывать. Григорьев придумал усилить Сахалинскую область за счет присоединения к ней Удского уезда. Вместе с Николаевском. Бунге мысль одобрял. Еще бы: число подданных вырастет втрое. А главное, золотодобыча попадет под их контроль.

Лыкову не нравились подобные интриги. Но ему приходилось до поры до времени ладить с хозяевами, иначе придется торчать тут до весны. И он сказал:

— Да, конечно, это разумное предложение. Слишком мала ваша область сама по себе. Одиннадцать тысяч человек — смех один. А тут…

— Вы, Алексей Николаевич, по возвращении в Петербург будете давать отчет новому министру внутренних дел? — сразу раскрыл свой интерес губернатор.

— Непременно. Я же здесь по его воле.

— Вот и сообщите Маклакову наши соображения. Доклад я уже послал фельдъегерской почтой, а вам вручу еще один экземпляр. Для обходных маневров и мобилизации сторонников. Согласны?

— Дмитрий Дмитриевич, боюсь, меня в столице не спросят, нужно ли объединять Удский уезд с островом Сахалин. Вы преувеличиваете мое значение. Как я ловил банду, спросят. И тотчас же забудут. А про административную реформу… Я сыщик, а не…

Фон Бунге, этот вечный вице-губернатор, уже десять лет пребывающий на вторых ролях, замахал руками:

— Мы вам верим и ставим высоко! Докладик уж возьмите. Авось пригодится. Вдруг да спросят?

Лыков пристыдил сам себя. Григорьев много делал для развития брошенного властями острова — почему ему не помочь? А Бунге — известный труженик. Еще со времен бездельника Ляпунова он тащил воз неблагодарных текущих дел. Генералы приходили и уходили, а вице-губернатор оставался на посту.

— Хорошо, возьму. Только вы подготовьте краткое обоснование к докладу. На одном листе! Там длинных бумаг не читают.

— Будет сделано, Алексей Николаевич! Спасибо! — сложил руки на груди Григорьев.

Тут вдруг Федор Федорович чуть было все не испортил:

— А вам соболиных шкурок не надо? Запрет аж на пять лет. Цены подскочат. А у нас на Сахалине пока еще можно купить хороший мех за тридцать рублей. В Петербурге он встанет уже в полторы сотни. А клейма мы вам привесим!

Хорошо, что Азвестопуло не слышал этих речей… Поморщившись, статский советник ответил:

— Спасибо, я подумаю.

Фон Бунге понял, что переборщил, и резко сменил тему:

— У меня человек сидит в канцелярии. Заслушаете его? Он может быть полезен.

— Кто такой? — сразу заинтересовался сыщик.

— Петр Стародубцев, охотник и следопыт. Живет в станке по-возле Арково. Проверенный, с японцами воевал, бежал из плена, помогал вывести с острова партизан.

— Бывший каторжник?

— Тут, в кого ни ткни, все бывшие каторжники. А Стародубцев лоялен власти. И следопыт притом!

Лыков наконец сообразил:

— Ваш следопыт может помочь в поимке Чумы?

— Именно. Для него каторжные законы уже дело прошлое. Потом, Стародубцев смелый, сам черт ему не брат. Такого бы в полицию — навел бы он страху! Но в полицию не хочет, стыдится.

— Зовите, Федор Федорович.

Вскоре пришел крепкий — поперек себя шире — мужчина, седобородый, с обветренным лицом лесовика. Фон Бунге налил ему чарку водки и попросил:

— Расскажи его высокородию о своих приключениях. А то он еще не слыхал.

Стародубцев махнул чарку, утерся рукавом и охотно заговорил:

— Да уж, приключениев у нас изрядно! С которого начать?

— Как ты к японцам в плен попал, — предложил Григорьев. Они с вице-губернатором устроились поудобнее и приготовились слушать. Было видно, что рассказы следопыта для них не в новинку, но по-прежнему интересны.

— Э-эх… Как попал? Как все попадают. Я служил в дружине под началом самого Ландсберга…

— Карла Христофоровича? — оживился питерец. — Помню его хорошо. Так он тоже в ополчение записался?

Карл Ландсберг был сахалинской знаменитостью. Много лет назад, будучи гвардейским офицером, он служил в Петербурге. Способный, храбрый, два ордена с мечами и бантом за Балканы и Туркестан… Но столица сбила молодого человека с правильного пути. Он наделал долгов. Деньгами его ссужал ростовщик Власов. Прапорщик задумал жениться, и Власов сказал ему: будет вам сюрприз… Мнительный Ландсберг понял это так, что кредитор хочет ошельмовать должника перед самой свадьбой. Он пришел к Власову в дом и зарезал его. Заодно убил и кухарку. На суде выяснилось, что Власов приготовил все векселя своему убийце, чтобы вручить их как подарок на свадьбу. И прибавил к ним пять тысяч рублей и завещание, по которому наследником имущества назначал Ландсберга…

Незадачливый злодей получил пятнадцать лет каторги и уехал на Сахалин, где быстро выдвинулся за счет своих выдающихся способностей. Он строил пристани, выправил криво начатый тоннель в горе Жонкьер, возводил казенные здания и дороги. Выйдя на поселение, Ландсберг сделался торговцем и представителем разных транспортных и страховых обществ. Умный, деловой, хваткий, бывший прапорщик превратился во влиятельную фигуру. Приписавшись к мещанскому обществу Владивостока, он мог бы переехать туда, но оставался на Сахалине. Когда японцы высадили десант, боевой в прошлом офицер командовал дружиной. Прикрывал с ней отход главных сил, был тяжело ранен на Палевских высотах. По возвращении из плена Ландсберг был восстановлен в прежних правах. Ему вернули чин и ордена. Умер необычный человек глупо, от заражения крови, уколов палец пером… Лыков знал Ландсберга лично и относился к нему с уважением.

— Под началом, под его началом, — повторил Стародубцев. — Однако побили нас японцы. Возле селения Палево командира нашего пронзило пулей в правый бок. Он сказал нам: теперь, ребята, спасайтесь, кто как умеет… Мы с моим товарищем Андреем Бирюковым, ратником Седьмой дружины, держались вместе. Вместе нас и оприходовали. Косоглазые первым делом наложили всем пленным на руку клейма и пригнали в карантинные сараи. Мы двое отчаялись на побег. Проползли ночью через водосточный канал, выбрались в город, раздобыли одёжу партикулярную. И смешались, значит, с мирным населением. Вместе с остальными людями подали прошение в японскую комендатуру о вывозе нас с острова. Как раз они начали сахалинцев в Де-Кастри переселять. Первый пароход уже ушел, все ждали второго. А ребята наши в плену сидят! Мы без бумаг, на руках клейма — вдруг нас узнают? Голову срубят и всех делов. Да… Японцы облавы делают. Мы, чай, с Андрюхой такие не одни были. Как не попались? До сих пор вспомнить жутко… А потом еще хлеще пришлось вытерпеть. Приходим мы с другими на пристань, а там переводчиком японец, что был до того в магазине Бородина приказчиком. И меня, и Андрюху он знает в лицо! Как ссыльнопоселенцев, а не свободных обывателей. Обмерли мы оба. Очередь все ближе. Ноги ватные сделались, еле шагаем. Подошли, смотрим так жалко: не губи нас, мил человек.

Фон Бунге налил рассказчику вторую чарку, тот мигом ее опростал и продолжил:

— Надо вам сказать, что и в магазине будучи, тот приказчик к нам, ссыльным, благоволил. Добрый был, уж не знаю почему. И вот мы стоим перед ним в полной его власти. Рядом солдаты с ружьями, офицер с мечом. Одно слово — и нас прикончат. А парень глядит на нас со значением, очевидно совершенно, что он нас помнит. И всем своим видом показывает: дарую вам жизнь. Вот…

— Так и пропустил на борт? — поразился Алексей Николаевич. — Есть и среди них добряки?

— Есть. Один он такой, может, на целую Японию. Но мы весь свой век его будем благодарить. Так это еще не конец, ваше высокородие! На корабль-то мы прошли, а погоды нет. И ждали мы ее три дня. Извелись все. Из трюма на палубу подняться боимся. Вдруг кто еще нас узнает? Потом вышли в море. Подплыли к Де-Кастри, а там опять проверка. Уже вот сходня, там берег русский, а они документы смотрят и личность изучают. И снова нам свезло! Ступили мы с Андрюхой на нашу землю, и ну ее целовать. С того света, считай, вернулись.

Федор Федорович обратился к питерцу:

— Вот так настрадался наш герой, а не успокоился. Он ведь после всего пережитого обратно на Сахалин вернулся! Расскажи, Петр, и про это.

— А расскажу, — охотно согласился следопыт. — Андрей Бирюков не пошел, а я пошел. Потому — жалко же наших, кто на острове остался. Японцы их ловили и казнили. Даже в плен не брали, на месте прикалывали. Но сыскался в Николаевске храбрый человек. Тоже наш бывший сахалинец Диомид Вершинин. Он уже получил право жительства на материке, но с началом войны записался в охотничью команду при Николаевском крепостном полку. Когда стало известно, что наши партизанские отряды пропадают, или японцы их добьют, или они сами с голоду помрут, вызвался Диомид пойти к ним на выручку. Чтобы вывести с острова к своим. Как знаток Сахалина, он помнил про северный фарватер. Южный уже был у желтых в руках, а про северный, трудный, они не знали. И Вершинин с командой добровольцев пошел туда. Я, значит, с ним напросился. Вот…

Тут уже Лыков налил герою чарку.

— Благодарствуйте, — с достоинством ответил Стародубцев. — Было нас семнадцать человек, Вершинин главный. Высадились мы на Тенге и пошли на юг. Холодно, пусто, вокруг ни души. И постоянно рискуем нарваться на вражеский дозор. Но Диомид идет, не унывает и нас подбадривает. Двести верст мы так прошли! И отыскали партизан. На тринадцатый день — отряд Новосельского, а на пятнадцатый — штабс-капитана Быкова. Голодные, оборванные, простуженные… Чуть живые они, готовы уже были помереть, а иные и сдаться. Вершинин как следопыт отыскал тайники, которые в тайге спрятали еще весной по приказу начальства. На случай этой самой партизанской войны. Пятнадцать кулей муки там было и бочка солонины. Очень эти припасы выручили наши отряды. От голодной смерти спасли. Да…

— Вывели вы их с острова? — сочувственно поинтересовался командированный.

— Всех, почти двести душ. Василий Петрович Быков, храбрый и всегда к каторжным вежливый, очень нас благодарил. Потом власти хотели за этот подвиг Вершинину денег дать, а он отказался. Гордый. Не хочу, говорит, за спасение христианских душ, боевых товарищей, презренное злато получить. Мне приятно, что Бог сподобил их выручить — вот моя награда.

— Ни копейки не взял, — подтвердил фон Бунге. — Диомид Вершинин был за свой подвиг Высочайше помилован, восстановлен в прежнем чине урядника и вернулся в Первый Верхнеудинский казачий полк. Может, и по сию пору там служит — того уже не знаю. Медаль принял, пятьдесят рублей взял, кои всем воевавшим дружинникам полагались. А сверх того ни-ни.

— Петр… как тебя по отцу? — приступил к главному Лыков.

— Васильевич, ваше высокородие.

— Петр Васильевич, мне нужен опытный проводник. Ищу я одного негодяя, что убивал на материке солдат. Загнали мы его на остров, и прячется он сейчас где-то. Ищем, но пока не нашли. Да ты его, может, и знаешь: это Тертий Почтарев.

— Христосик? Помню. Папашку его тоже знавал. Глупый и злой человек.

— Христосик он был подростком, — пояснил Лыков. — Сейчас ему кличка Чума. И он вырос в большую взрослую гадину. Лично зарезал семерых солдат, что караулили денежные ящики. И еще одиннадцать душ китайцев. Жестоким образом, садистическим: разрезал грудь и еще дышавшим людям легкое наружу вытянул.

— Зачем? — ошалело спросил Стародубцев.

— Почтарев — маньяк. Слыхал такое слово?

— Нет, а что оно значит?

— Ну, изувер, который убивает людей для удовольствия.

— Какое же в том удовольствие?

— Тебе, мне, прочим нормальным людям — никакого, — попытался объяснить Алексей Николаевич. — Но есть другие, с виду они тоже люди, но на самом деле хуже диких зверей. Ты разве подобных не встречал?

— Подлецов много видал, их пруд пруди, — ответил следопыт, очевидно возмущенный. — Любой убийца в душе немного зверь. Хоть бы и меня взять — тоже попал на каторгу за душегубство.

— Ты свой грех искупил, — напомнил губернатор. Но Стародубцев не согласился:

— Такого не искупить, мне перед Богом потом ответ давать. Но живому легкое наружу вытягивать? Такого я не слыхал никогда. А точно это Христосика дело? Он же был щенок.

— Из щенка пес вырос, — сердито сказал сыщик. — Учителя у него кто были? Большой Пантелей, Ударкин да Собака Ваня. Всех троих мы уже минусовали. Чума остался последний. Ну? Поможешь мне его взять?

Следопыт пошарил глазами по столу, но больше ему никто не наливал.

— А денежная награда мне за это будет?

— Обещаю семьдесят пять рублей из сыскного кредита.

— Согласен, — сразу же заявил Стародубцев. — Хоть завтра могу.

— Ты можешь, и я могу, только мы не знаем, куда ехать, — осадил добровольца Лыков. — Сходи и разведай.

— Куда? — хором спросило сахалинское начальство.

— Он знает куда, — ответил командированный. — Знаешь ведь?

— Да уж соображу.

Стародубцев схватил папаху и быстро удалился.

— Так куда он пошел? — повторил вопрос Григорьев.

— А то у вас притонов нету, Дмитрий Дмитриевич? — съязвил сыщик. — Везде есть, а у вас нет? Вот туда он и пошел. Справки наводить. И скажу я вам так, господа: на агентуре экономить — себе дороже!

— Да… мы полицейскому делу не обучены.

— Дмитрий Дмитриевич, Федор Федорович! Что нового я могу вам сказать? У вас остров полон бывших каторжных. Каждый пятый в прошлом бандит или налетчик. Убийств многовато, сами жаловались. И как вы тут без своего глазу живете? Осведомление! Первая вещь в охране порядка. Средств Петербург не дает? Найдите. Вам тут жить, я скоро уеду, а вы останетесь.

Администраторы спорить не стали и быстро согласились. На той позитивной ноте, что агентура нужна, они допили бутылку, и статский советник отправился в свою комнату. Он был доволен разговором и ждал быстрых новостей. И не ошибся.

Ночью в его дверь постучали, и заспанный казак буркнул:

— Тут к вам…

— Петр Стародубцев?

— Он самый, ваше высокородие.

— Впускай.

Следопыт бесшумно вошел, покосился на казака, и тот быстро удалился.

— Узнал?

— Не то чтобы узнал, однако намек получил. В пивной Егора Тухашвили.

— Ну-ну, сыпь на стол. Тебе, может, водки?

— Уф… Не мешало бы…

Лыков много лет имел дело с агентами и знал, что каждое слово в разговоре с ними нужно взвешивать. Люди выдают себе подобных и в душе стыдятся этого. Вежливым и даже более того — уважительным отношением можно сделать их добросовестными информантами. А грубостью и небрежным тоном легко оттолкнуть.

Статский советник вывел гостя в столовую. Ушедший было казак вскочил со стула.

— Спи, мы сами, — отпустил его питерец. Он вынул из шкафчика бутылку, две рюмки, а из горки достал хлеб в холщовом мешочке и недоеденный круг краковской колбасы. Разлил водку, звякнул рюмкой, выпил. Стародубцев наблюдал за каждым его движением. Увидев, что его держат за равного, тоже выпил, закусил колбасой и выдохнул:

— Крепка…

Сыщик не торопил бывшего каторжного. Они посидели молча минуты три, потом выпили еще, и лицо ночного гостя изменилось.

— Знаю я, где он.

— А со мной пойдешь, не побоишься? — остановил его сыщик. — Ты ведь сейчас своего сдашь. Тебе могут не простить. Может, я один туда поеду? Двадцать пять рублей ты получишь только за подсказку.

— Семьдесят пять лучше, — покачал головой Стародубцев. — Да и сволочь он даже по сахалинским понятиям. Тут убивцев — друг у друга на голове сидят. Но живодеров меж ними нет. И как только Большой Пантелей допустил? Он мужчина серьезный.

— За китайцев, думаю, им платили…

— Кто?

— Это не твоего ума дело, но скажу: китайская разведка.

Ответ статского советника сразил нового осведа:

— Тут и шпионство замешано? Ну, тем более пора негодяя сократить.

— Пора, сам так считаю, — поддержал Лыков. — Ты хорошо подумал?

— Деньги до зарезу нужны, ваше высокородие. Жениться собираюсь. А вам собольи шкурки без надобности?

Алексей Николаевич чуть не выругался, но сдержался:

— Мне без надобности, а мой помощник ищет, где купить.

— Пусть у меня купит. Дешево уступлю, по двадцать пять рублей. Три штуки осталось.

— Петр Васильич, давай к делу переходи.

Следопыт сжался, словно собирался прыгнуть в крещенскую полынью:

— Сейчас. Неловко как-то…

Лыков налил еще по рюмке. Выпили, и капорник заговорил:

— Подсел я к компании одной. У Егорки всегда темный народ собирается, я промеж них свой… Ну, уши выставил. Разговор, кстати сказать, про вас зашел.

— Про меня?

— Ага. Вы, оказывается, знаменитость. Будто приехал из самого Петербурга сыщик по фамилии Лыков. Кое-кто вас знает, аж зубами заскрипел…

— Кто же именно? — ухмыльнулся статский советник.

— Авксентий Дружининский, Степка Серосекин…

— Есть такие стервецы! С моего пинка на Сахалин прилетели. А не надо было людей убивать.

Следопыт тоже осклабился:

— Однако не думал я, что вы на слуху. Только вместе вина попили, а через час мне про Лыкова чудеса рассказывают. Будто бы вы всех фартовых насквозь видите, как этот… ну…

— Рентген?

— Во-во. Степка говорил, что в каждой цинтовке отыщется ваш крестник.

Сыщик отмахнулся:

— Много болтают, народ стал несерьезный. Вот раньше были, а? Измельчал жулик.

— Измельчал, — подхватил Стародубцев. — Я тоже замечаю. Так вот… Разговор потом пошел пустой: про овес, про манифест царский. Я уж собрался уходить. Но тут подсел к нам еще один, Мокей Радченко. Он из Корсаковки, бочки делает.

Корсаковка была дальним пригородом Александровского поста. Там селились люди попроще, которым в столице острова жить не по карману.

— И со второго слова заговорил он про Христосика. Имени-прозвища не называл, но догадаться можно было. Мокей сообщил честной компании, что гиляк Ыркан из селения Нам-во собирается жениться. Прям как я. А у них, у туземцев, за жену принято давать выкуп. И с него тоже попросили десять аршин шелковой материи и собаку. Где взять? А тут выпал Ыркану фарт: наняли отвезти на буровую трех человек. Оглы Хана Маранского и Габдурахмана Малшигенова, это два бузуя кавказских, они землю сверлят для наследников Зотова. Приезжали сюда за провизией, закупили и — обрат к себе.

— А где бузуи сверлят? — Лыков налил еще по рюмке. — В Набильском?

— Немного повыше, в Ангар-во.

— Где это?

— Там речка Упленкути впадает в Ныйский залив. Иначе называется гавань Анучина. Тымовский округ, чай, знаете.

— Так. И кто с ними третий? Чума, правильно я понял?

— Он, беспременно он! — с жаром заявил следопыт. — Радченко так и сказал: старый житель приехал места поглядеть, где он сопливый бегал, а приходится прятаться.

Это была важнейшая информация. Лыков тут же поверил, что ему указали след маньяка. Кто же еще мог заявиться на безлюдный остров зимой, чтобы укатить в глухую отдаленную местность?

— Молодец, Петр Васильевич, — протянул свежеиспеченному агенту руку статский советник. — Я утром еду туда. Ты что надумал?

— А, черт с ним, с хорьком, — зло ответил Стародубцев. — И я поеду. Пускай шакалы потом скулят, переживу. Женюсь я, ваше высокородие; средства нужны. Так семьдесят пять даете?

— Как обещал. Сколько времени нужно, чтобы собраться?

— Мне час, а насчет вас не знаю.

— Утром в одиннадцать приходи сюда. Каюры, провизия — на тебе. Вот, возьми сотню на закупки. Одежда у меня есть. Поедем вдвоем, но потребуются еще санки.

— Христосика назад везти? Соображаю. Будет все к одиннадцати часам. Разрешите идти?

— Иди, — отпустил следопыта сыщик.

Наутро, как и условились, два храбрых человека уехали из Александровска на западное побережье. Каюрами были гиляки, старые знакомые следопыта. Ребята зря времени не теряли, загрузили вещи сыщика и отправились в путь. На этот раз сани были русские, а не гиляцкие. Они имели высокие борта, и снег не так набивался в ноги, как по пути на остров.

Им надо было перевалить через хребет и спуститься на лед реки Тымь, самой большой на русской части Сахалина. Поронай был длиннее, но его забрали японцы. Тымь они увидели возле Дербинского уже вечером. Заночевали у смотрителя, встали с первым светом и отправились к Охотскому морю. Двести верст пути караван одолел за три дня. Станков на реке не было, но имелись гиляцкие селения. В них и собаки, и путники отдыхали и кормились. После еды каюры уходили в балаган «убирать голову». Лыков зашел поглядеть, что это такое, и поразился. Каюры с непокрытыми головами сидели под лучиной и курили короткие маньчжурские трубки. А женщины расчесывали им косы, вылавливали из них вшей, давили в зубах и сплевывали… Такая вот туземная гигиена.

Сначала русло Тыми было узким, и мешали упавшие в воду, вмерзшие в лед деревья. Чем ниже по течению, тем шире становилась река. Когда показался залив, Тымь была шириной уже сто саженей! Не доезжая до стойбища гиляков Ноглво, путникам попались развалины старого кордона. Его поставили еще в прошлом веке, чтобы шугать с реки японских браконьеров. Здесь караван свернул направо. Через час сыщик увидел хорошо памятный ему Набильский залив. Здесь он много лет назад подстрелил беглого каторжника, знаменитого «ивана» Шурку Аспида. Хороший получился выстрел…

Собачий поезд остановился возле землянки, из которой тянулся вверх дымок. У входа валялись свежеколотые дрова, лаяла привязанная псина. Обнюхав Лыкова, она мигом заткнулась. Сыщик вынул браунинг, махнул рукой спутнику: приготовься! И толкнул дверь.

Чуму он увидел сразу. Тот стоял к нему боком и разглядывал оленью шкуру, будто приценивался. До маньяка было три шага. Несколько кавказцев в ватных азямах сидели за столом и пили водку. Они крикнули спьяну:

— Кого черт принес? Урдло[94], Петька Стародубцев! Ты чего тут?

Чума бросил шкуру и медленно полез правой рукой под полу. Статский советник навел пистолет. Он очень хотел, чтобы негодяй дал ему повод выстрелить. Но тот, видимо, прочитал эту мысль на лице сыщика и встал во фрунт:

— Сдаюсь! Не стреляйте, дяденька!

— Петр, обыщи его, — приказал командированный, не сводя с маньяка пистолета. — Внутри в кармане у него саперный тесак. Еще нож, этот должен быть в сапоге, и самовзвод за поясом. Будь осторожен — опасный.

— Этот опасный? — рявкнул следопыт и первым делом отвесил Чуме затрещину. — Недоносок, богова ошибка! Давай, что есть!

На стол легли финка, тесак и револьвер. Не теряя времени даром, Лыков обыскал землянку и забрал вещи маньяка. В фанерном чемоданчике он нашел пачку банкнот:

— Ого. Богато живешь. Это из военной кассы или Тунитай заплатил за убитых китайцев?

Почтарев молчал, подавленный неожиданным арестом. Тут наконец опомнились хозяева землянки:

— Вах, куда вы его? Он нам за постой должен!

— Пишите прошение на имя начальника участка, — отмахнулся сыщик. — Ежели он вас не посадит за укрывательство опасного преступника, то, может, и даст надлежащее распоряжение.

Кавказцы, как и следовало ожидать, загалдели. Они-де ничего не знают про преступника, наняли человека на подряд землю сверлить, и вообще… Под их крики арестная команда уехала прочь.

Ночью, когда поезд встал на ночлег в пустом охотничьем балагане, Алексей Николаевич вывел следопыта покурить. И там сунул ему в руку пачку банкнот:

— Держи. Заслужил.

— Ага, благодарствуйте. Ой! Че-то много… Мы на семьдесят пять договаривались.

— Тут пять сотен. Остальные я взял из трофеев. Чуме уже все равно, а тебе к свадьбе пригодится. Только никому не говори.

— Во дела! — выдохнул Стародубцев. — Ну вы душа человек… В мои обстоятельства вошли. Не ждал такого от сыщика.

— Ты же теперь замаранный в их глазах. Понимаешь? Может, тебе на материк лучше податься?

— Черта им драного! Скоро манифест, лишние все убегут. Останутся, кто прикипел. А новые поселенцы каторжного закона не признают.

Когда в сумерках Лыков подъехал к губернаторскому дому, на крыльцо без шинелей выбежали Азвестопуло и Насников.

— Что за манеры? Опять без нас? Мы государю пожалуемся!

Алексей Николаевич, кряхтя, слез с саней, взял за шиворот Чуму и швырнул его под ноги помощникам:

— Увести!

Убийцу отконвоировали в областную тюрьму и посадили в одиночку. Статский советник отмахнулся от расспросов, попросил чаю и устало цедил его в столовой, ожидая хозяев. Когда пришли Григорьев с Бунге, он рассказал всем сразу, как изловил маньяка. Причем особо отметил, что именно совет Федора Федоровича привлечь к поискам Стародубцева дал результат.

— Вы его пристройте к делу осведомления, полезный человек.

Вице-губернатор обещал передать его на связь начальнику участка. А Насников с Азвестопуло обиделись на шефа. Отослал их в разные бесперспективные места и взял маньяка в одиночку. Некрасиво! Вместе ловили, а под конец все лавры себе?

— Завтра домой, — остановил жалобы подчиненных статский советник. — Не велика честь изловить такую гниду… Потом, вы от него не удирали на ватных ногах, а я удирал. Захотелось вернуть должок.

На Сахалине обязанности судебных следователей выполняли мировые судьи. Вечером мировой судья Первого участка Горобец в присутствии Лыкова снял с арестованного первый допрос. Почтарев признал вину по всем пунктам. Он заявил, что убийства в банде совершал единолично. И солдат, и китайцев. Судья начал допытываться, зачем Тертий совершал садистические действия. Законник никак не мог понять такой жестокости…

— А папаша меня еще мальцом научил, — глупо ухмыльнулся Чума. — Ну и пошло дело.

— Тебе нравилось мучить людей?

— Ага.

— Но почему?

Во взгляде маньяка появилось что-то такое, от чего чиновников передернуло… В камере повисла тягостная тишина. Затем Почтарев пожал плечами и сказал:

— Черт, видать, таким сделал. Я сам удивляюсь, как меня земля носит? А ведь носит, и не проваливаюсь.

— И раскаяния нет? И жалости?

— Не-а. Отпусти меня — я опять за тесак возьмусь.

Вдруг глаза арестованного налились чем-то черным, и он закричал надрывно:

— Не проваливаюсь. А должен! Ну где ваш Бог? Куда он смотрит? Ась?!

Но истерика быстро кончилась, и Чума забубнил, что люди стервецы, они его спортили с малолетства, а сам он вовсе не злой…

Алексей Николаевич сидел молча и разглядывал это поганое существо. Ведь чистый, беспримесный нелюдь! И едва достиг совершеннолетия… Каких дел он еще бы натворил, если бы сыщики его не остановили? Вурдалак, отбраковка человеческой породы. Сбой в теории эволюции Дарвина. Лицо Чумы, еще молодое, уже носило на себе печать пороков. Угри, нечистая кожа, ранние морщины. Наверно, или триппер, или сифилис… На вид обычная шпана, каких в России тысячи. Но два приличных человека вынуждены были ехать за десять тысяч верст, чтобы изловить тварь. Что теперь? За убийства солдат его непременно повесят. Вряд ли удастся злецу сбежать из камеры смертников. Надежнее, конечно, было бы его пришибить, но сейчас уже не получится. Хоть бы он сам себя порешил…

Еще сыщик размышлял о том, что никогда прежде у него не было таких ничтожных противников. Лишь Погибельцев мог претендовать на некоторое значение в фартовой среде. Пусть не «иван», но имя-то он имел. А его подручные? Рядовые гайменники, тупые, заурядные, таких в любом притоне наберешь дюжину… Но на каждом из них кровь. Жертве все равно, кто лишил ее жизни, «иван» или рядовой бандит. Да, пушка стреляла по воробьям. Осознание этого было сродни унижению. Зато теперь выродки никого больше не убьют.

Лыков ушел с допроса опустошенный. Много он видел всякой грязи, но такой тип попался ему впервые. Статский советник поделился впечатлениями с помощниками и сказал:

— Зачем ему жить? Своими руками удавил бы.

— Его и без вас удавят, по закону, — напомнил Сергей.

— Да? А вдруг доктора признают невменяемым? Посадят в лечебницу, а там, глядишь, и сбежит? Надежнее сейчас удавить. Может, при попытке к бегству?

— У военного суда больных не бывает, там все здоровые, — вмешался Насников. — А брать грех на душу…

Лыков не успел принять решение. Утром, когда он укладывал вещи, без стука ввалился начальник Александровского участка титулярный советник Ляхович. На нем не было лица.

— Что случилось, Фаддей Адамович?

— Ваше высокородие… Алексей Николаич…

— Ну?

— Подследственный Почтарев свел счеты с жизнью.

— Как? Разве у него не отобрали все опасные предметы?

— Он перегрыз себе артерии на руках. Зубами.

Лыков не поверил:

— Что за сказки вы тут рассказываете? Это невозможно!

Ляхович обиделся:

— Это для нас с вами невозможно. А он… Видать, очень хотел умереть.

Статский советник оделся и пошел в участковое управление. Там в камере временного содержания он обнаружил врачебного инспектора Стройновского. Тот сидел на стуле и что-то писал. Стены, пол — все было залито кровью. Чума лежал на кровати с вытаращенными глазами и искаженным лицом.

— Франц Сигизмундович, скажите, как это вышло? Как ему удалось зубами?

— Сам удивляюсь, — отложил перо эскулап. — Никогда подобного не видел. Дело в том, что у нашего организма есть защитные механизмы… Бр-р, в рифму. И если вскрыть вены, то кровь в скором времени течь перестанет. Стенки слипнутся, кровь свернется, ее ток остановится.

— Да, я слышал, что иногда самоубийцы садятся в ванну с водой, чтобы истечь кровью гарантированно. Но ведь в камере ванны нет!

— Нет. И арестант почувствовал, что может потерять сознание раньше времени и умереть не получится. Тогда он перегрыз себе не только вены, но и артерии. Они очень тонкие, стенки эластичные… Но сумел как-то. Причем у нас в запястье все перемешано. Помимо сосудов, есть еще сухожилия… Они жесткие! В них вся сложность, сухожилия отвечают за сгибание-разгибание пальцев, и как их перекусить? Не знаю. Но арестант как-то сумел. Кровь стала хлестать под давлением: видите, все стены забрызганы. А чтобы не было сгустков, он с силой тер себе руки в местах укусов, бил ими об стол, словом, всячески стимулировал кровотечение. Чтобы человек умер, ему надо потерять примерно половину своей крови. Тогда уже необратимо. Почтарев тер себе руки до последнего, покуда не лишился сознания.

— Но как можно зубами перегрызть себе артерии? — все еще сомневался сыщик. — Адская боль, да и зубы не нож…

Стройновский посмотрел на него поверх очков и покачал головой:

— Даже не знаю. Я бы не смог. Попробовал тут, вас ожидаючи, куснуть себя за запястье. Жуть… Скулы сводит.

И повторил слова участкового начальника:

— Значит, очень хотел умереть.

Утром следующего дня Лыков с помощниками опять разместились в собачьем поезде и отправились на материк. Последние лишения дались им относительно легко: они возвращались домой. Командированные спешили. В Николаевске выпили коньяку в кабинете Таута и пересели в розвальни. Вновь потянулись берега Амура, но на этот раз станции казались гостеприимнее, а щи в них — вкуснее. Наконец два сыщика и разведчик прибыли в Хабаровск. Насников опять поехал докладывать начальству и вернулся хмурый. Он сказал:

— Велено во Владивостоке явиться к генералу Нищенкову. Он мне должен что-то объяснить.

— Что именно?

— Черт его знает. Но ничего хорошего ждать не приходится. Вроде бы приказ двух министров мы выполнили. А на душе паршиво…

Троица села на первый же поезд. И вот они оказались во Владивостоке.

Насников с вокзала отправился к генералу от артиллерии. Лыков с Азвестопуло заселились в свои прежние номера в «Гранд-Отеле», долго парились в бане гостиницы. Отужинали со вкусом в новом ресторане «Хижина дяди Тома» на Пекинской. А когда вернулись на Алеутскую, там их ожидал поручик.

— Ну, Олег Геннадьевич, доложились? — спросил статский советник, добродушно улыбаясь. Поручик ему нравился, и он подумывал, не пригласить ли его через Таубе в Петербург, в Огенквар.

— Доложился, — смущенно ответил тот.

— Что-то не так?

— Генерал Нищенков благодарит вас двоих за службу и считает своим долгом сообщить о завершенном труднейшем дознании военному министру.

— Понятно. А еще что? Вы сам не свой, я же вижу.

Тут Азвестопуло догадался первым:

— Велели не трогать Лединга? Я прав?

— Увы, Сергей Манолович, правы.

— Но почему? Он же жулик, взяточник!

— Согласно секретной телеграмме Генерального штаба, полицмейстер очень полезный человек. Он действительно является важным звеном цепочки, параллельной официальному дипломатическому каналу. И в этом качестве незаменим!

— Ох ты господи, — фыркнул Азвестопуло. А его шеф продолжил мысль Генерального штаба:

— По их логике, Тунитай тоже полезен и незаменим.

— Так и есть, — ответил поручик. — Этого также велено не трогать.

— Но он же приказывал убивать граждан своей страны!

— Внутреннее дело Китая, как сказало мое начальство.

— Вот даже как?

— Увы, Алексей Николаевич, именно таковы инструкции, полученные из Петербурга. Кстати, я с ними согласен. Так будет умнее.

Лыков понял Насникова:

— В том смысле, что вам будет легче наблюдать за уже вскрытой резидентурой?

— Да. Вот, специально взял для примера свежее отношение корпуса жандармов. Секретное, но иначе мне вас не убедить.

Поручик извлек из кармана бумагу и протянул статскому советнику. Тот развернул ее и прочитал:

— «В Россию и Халху[95] командированы Китайским правительством с целью шпионажа состоящие сотрудниками при Таонаньфуском[96] штабе: Ли-Юй, военный чиновник, Ма-и-Шень, отставной офицер, Коу-Синь-Цзай, поручик, Ты-Шэнь-Цзань, военный чиновник, Кон-Ма-Син, гражданский чиновник. Сообщаем эти сведения для установления за ними секретного наблюдения в случае обнаружения на территории Приморья». И что, они явятся к Тунитаю?

— Обязательно, — уверенно ответил поручик. — И мы их сразу обнаружим. А то бегай за шпионами, ищи их… Нет, тут начальство право. Оюл уже подставил резиденту своего человека и еще одного готовит. Перекрестное наблюдение! Поэтому Аркадий Никанорович просит вас не касаться в своем рапорте министру внутренних дел личностей Лединга и Тунитая. Здесь интерес контрразведки.

Он сделал паузу и продолжил:

— Тунитай действительно способствовал тому, чтобы наши державы договорились. Мне подтвердили в штабе округа. Понимаете, насколько важная новость? Войны между Россией и Китаем не будет! За одно это резиденту можно все простить. Китай ждут великие потрясения…

— Россию тоже, — мрачно перебил офицера Лыков.

— Согласен. Однако Китай уже в судорогах, и до излечения далеко. Но мы обречены с ним соседствовать. И значит, умнее дружить, чем воевать. В будущем он станет великой державой…

Сыщики скептически хмыкнули. Поручик поднял бровь:

— Не верите? Посмотрим, как дальше пойдет. Не завтра, так послезавтра, пускай через сто лет, но Китай будет в ряду влиятельнейших держав. И люди, подобные Тунитаю, весьма полезны. Надо готовить мосты уже сегодня.

— Черт с ним, с вашим резидентом. Но вычеркнуть из рапорта Лединга? Он мешал дознанию. Сообщал о нем Тунитаю, помогал ему прятать банду Погибельцева, приказал застрелить Кувалду. Вероятно, он же подсказал Чуме, как подстеречь меня. Что, спустить Генрих Иванычу и это? Прямая измена, не находите, господин поручик?

— Господин статский советник, а вы сумеете доказать все вышесказанное в суде? Разумеется, нет. Вот и я тоже не сумел, когда говорил с его высокопревосходительством. Велено оставить полицмейстера в покое. Потом, я не верю, что он изменник. Взяточник, продажная душа. Но убивать вас ему было незачем, вы ему всерьез не угрожали. Чуму на вас навел какой-нибудь осведомитель Тунитая в полиции, наподобие надзирателя сыскного отделения Максюты.

И петербуржцам пришлось согласиться с доводами владивостокца. А тут еще вечером сам Лединг явился в гостиницу и вручил им легкий бумажный сверток со словами:

— А это от уссурийской фауны вам презент!

В свертке оказалось шесть прекрасных соболиных шкурок, все со свежими клеймами. Сыщики сперва отказывались для приличия, но в итоге приняли подарок и поблагодарили. Они пытались вручить подполковнику деньги, но тот не взял:

— Помилуйте, столь редкие и дорогие гости! Изловили всю банду меньше чем за месяц. А это рядовой конфискат, мне такие каждый день приносят. Кстати, соболя удские, лучшие во всем Приморье. Двести пятьдесят рублей шкурка, не то, что вам всучили на Сахалине. Но для вас не жалко.

И протянул Лыкову руку:

— Не поминайте лихом там, в Петербурге.

Алексей Николаевич вынужден был пожать ее… Что ж! Как будто он раньше не пожимал руки взяточникам…

Лыков заметил, что его помощник два вечера подряд где-то пропадал. А в шкафу в его номере появился изрядных размеров джутовый мешок, тоже очень легкий. Шеф скромно прикупил десять фунтов чая «лянсин особенный», а коллежский асессор занялся коммерческими операциями с пушниной! Надо было срочно увозить его домой, пока он не зашел слишком далеко.

Впрочем, Алексей Николаевич тоже разжился калтанами. Накануне отъезда в номер ввалился Хуварак и водрузил на стол большой зембель[97]:

— Вот ваши две тысячи. Просили шкурки — получите.

В зембеле оказались еще более шикарные соболя, чем принес полицмейстер. Лыков перебрал их и понял, что программа по закупке мехов удалась. Он хотел построить Ольге Дмитриевне воротник, а теперь соболей хватало ей на целую шубу. Да еще оставалось обеим снохам на шапки, муфты и боа…

Алексей Николаевич завершал свои дела во Владивостоке. В один из дней он пришел в тюрьму на Николаевском проспекте и вызвал на беседу Погибельцева.

Маз явился седой, как лунь, с ввалившимися щеками, сильно похудевший.

— Что, ожидание смерти хуже самой смерти? — встретил его вопросом статский советник.

— Поглумиться пришли? Ну, глумитесь… Чего уж теперь, недолго осталось.

— Зря так думаешь. У меня для тебя хорошая новость. Почтарева я взял, но он покончил с собой в камере. Чесались руки задавить гадину, а гадина сама. Тем лучше, право. Но перед смертью Чума дал признательные показания, официально, судебному следователю. И сказал в них, что все убийства в банде совершил он один.

— Так и было… — пробормотал Большой Пантелей. — Но что мне с того?

— Для тебя это значит вот что. Каторгу суд тебе присудит, а виселицу нет. Потому как ты не убивал тех солдат.

Маз смотрел на сыщика и не верил своим ушам.

— А… точно не присудят? Вдруг не станут разбираться? Генералам все едино.

Лыков объяснил:

— Твое дело будет решать военно-окружный суд, адвокатов там не полагается. Но они тоже законники. Я заставил следователя с Сахалина послать протокол допроса Почтарева туда. Его приобщат к делу и непременно примут во внимание.

— Ух… Вашими бы устами… Ой, грехи мои, грехи… Я тут сохну, как старый дед, могу до суда и не дожить.

— Теперь доживешь. Я чего пришел? Сказать насчет протокола — раз. Во-вторых, спросить тебя.

— Спрашивайте, ваше высокородие. Если правду сказали, что меня не казнят, то что хотите спрашивайте.

Алексей Николаевич задал давно интересовавший его вопрос:

— Вот ты уважаемый в фартовой среде человек, каторгу прошел. И вдруг завел у себя в банде маньяка. Зачем? Неужели самому было не противно? Да и полицию злить садическими убийствами ни к чему. Настоящий деловой никогда бы так не поступил. Объясни.

— Думал я об том и даже хотел Чуму придавить. А потом вдруг вижу — от этого глиста польза есть! Китайцы за каждого своего убитого платили по пять сотен. Хорошие деньги! Ну и решил я: пускай покуда резвится, а там поглядим.

— Кто от них передавал заказы?

— Один раз был самый главный, что в магазине торговал. Знакомились мы с ним. Потом ходил от него человек, сообщал, кого зарезать. Платили аккуратно.

— И ты терпел изуверства бывшего Христосика?

— Терпел, ваша правда. Иной раз с души воротило. Когда он умирающего человека терзал, то аж слюни пускал от удовольствия. Вспомнить противно. Тьфу! Но все-таки — пять сотен… И намного ли я лучше, чем он? Тот же убивец. Жалости в нас, фартовых, нет, сами знаете. Мне что барана, что человека зарезать — тот же пар. Как говорится, не рад, но готов. Ну и чем я отличаюсь от Чумы в таком случае?

На том они и расстались, не поняв друг друга.

Питерцы делали последние визиты. Они простились с военным губернатором Манакиным и комендантом гарнизона Нищенковым. Оба желали послушать о ходе дознания, и статский советник сделал доклады. Генералы жали сыщикам руки и говорили: молодцы, наши бы не справились… Тему Лединга дружно обошли молчанием.

Лыков хотел зайти к жандармам, но Мартынов его отговорил. Он сообщил, что сейчас голубым мундирам не до командированных. Агент «Пермский сто один» донес: во Владивостоке объявился террорист из социал-демократов, осетин Семен Такулов. Он приехал к своему двоюродному брату Захарию Созиеву, который держал торговлю на цементном заводе Скидельского, что на Первой речке. Очень опасный гость! Такулов убил чиновника особых поручений Мамацева во Владикавказе в 1906 году, потом через год в Александрополе — генерала Алиханова. В перерыве успел поучаствовать в знаменитом ограблении в Фонарном переулке, где едва не застрелили и Лыкова[98]. И вот этот негодяй, у которого руки по локоть в крови, ходит по городу. Когда покушались на Алиханова, террористы хладнокровно бросили две бомбы в коляску с генералом. Рядом с которым сидели шестнадцатилетний сын Алиханова и его знакомые, мать с дочерью. Плевать! Всех под нож! В результате мать погибла, а дочь получила тяжелое ранение…

Лыков не стал отвлекать жандармов от важных дел. Питерцы пообедали на прощанье с Сергеем Исаевичем, пригласив заодно и околоточного надзирателя Дзенита. Сели в погребе Бабунидзе на Светланской, близ виадука № 23. Паровое отопление, отдельные кабинеты, шашлыки… Простились по-хорошему, начальник отделения очень благодарил за науку. Командированные даже успели сходить на «Цыганский табор», маскарад в Коммерческом собрании, организованный патронессами предполагаемого в скором будущем Морского благотворительного общества. Зеленая лужайка из живых цветов, шатры, романсы и песни хором, танцы до трех часов утра… Азвестопуло перебрал и стал приставать к главной затейнице вечера госпоже Томашевской. Пришлось шефу, не дожидаясь скандала, уводить его прочь.

Наконец сыщики сели в скорый поезд № 1 и в одну минуту седьмого пополудни тронулись на запад. Билетов на поезд через Вятку не оказалось, и пришлось ехать через Москву. И вместо международных вагонов довольствоваться купе в вагоне-миксте первого-второго классов[99]. Но уже очень хотелось домой…

Это подарило командированным неожиданное приключение. В Харбине к ним в вагон подсела молодая дама лет тридцати, приятной наружности. Что-то в ее поведении подсказывало, что флирта она не чурается. Азвестопуло тотчас же полез с ней знакомиться. По закону в дамском купе могут находиться лишь мальчики до десяти лет. Коллежского асессора это не остановило. Когда кондуктор попытался вывести наглеца, тот небрежно сунул ему в карман серебряный рубль. И оставил за собой право ходить в гости! Впрочем, за время, проведенное в дороге, все трое успели сдружиться. Дама оказалась свободна и независима в суждениях, одинаково кокетничала и со старым сыщиком, и с молодым. В разговорах она легко затрагивала скользкие темы. Любила, например, обсудить достоинства и недостатки корсетов «венус» перед «центури-бандаж» и норовила показать их на себе… В Москве барынька вышла, сунув в карман Лыкова записку со своим адресом в Смоленске. Алексей Николаевич не удержался и показал ее Сергею:

— Видишь? Побеждает опыт!

Азвестопуло был уязвлен:

— Вертихвостка! Я ж ей мех подарил…

— Молчи, сквалыга. Она так скрасила твое путешествие.

После долгих дней пути из тумана выполз дебаркадер Николаевского вокзала. По нему бегали газетчики, сновали носильщики и железнодорожные жандармы, плотным потоком текли пассажиры. Вот она, столица! Как хорошо дома…

Генерал от артиллерии А. Н. Нищенков всю Великую войну исполнял обязанности командующего войсками Иркутского военного округа. Сам не воевал, а поставлял на фронт резервы. После революции участвовал в Белом движении, закончил свою жизнь в эмиграции в Югославии.

М. М. Манакин в 1913 году стал начальником Азиатской части Главного штаба. После революции перешел к Колчаку, но повоевать не успел, состоял «в ожидании назначения», которого так и не получил. С 1921 года жил в США.

Д. Д. Григорьев сумел-таки присоединить к Сахалинской области Удский уезд. Вышло не авантажно. Дмитрий Дмитриевич сразу же переехал в более благоустроенный Николаевск и забрал с собой путевую канцелярию. На острове остался вечный вице-губернатор фон Бунге с минимальным штатом. Управление вследствие такой «реформы» только усложнилось, волокита усилилась. Григорьев неоднократно просил перевести его на другую должность, Сахалин ему не нравился. Действительный статский советник вышел в отставку в 1916 году, якобы по болезни. На самом деле чиновник позволил себе публично осудить некоторые решения правительства, и его вышвырнули со службы. Ладно хоть не по «третьему пункту», без прошения и пенсии… Бунтаря пожалели и даже выдали ему так называемую амурскую пенсию в пять тысяч рублей, весьма значительную по тем временам. После октября 1917-го Дмитрий Дмитриевич изловчился сбежать сначала в Ригу, потом в Англию, где стал личным представителем Колчака. Затем бывший губернатор пробрался в Японию. В 1920 году в обозе японской армии он вернулся на остров. Пытался вести свою игру, ратовал за суверенный Сахалин под протекторатом микадо. Не вышло. Умер Григорьев в Риге в крайней бедности, не успев воспользоваться амурской пенсией…

Г. И. Лединг не только остался на должности, но и был произведен в полковники «за отличие». В 1914 году добровольцем ушел на фронт, служил переводчиком в штабе 10-й армии. В 1917-м умер в 1-м Бродском сводном госпитале от острого воспаления брюшины. Похоронен в городе Юрьев.

С. И. Мартынов в мае 1914 года попал под суд, его обвинили в злоупотреблениях по должности. Коллежский регистратор был вынужден подать в отставку. Следствие злоупотреблений не обнаружило, но нервы бывшему сыщику потрепали изрядно. Через год Мартынову удалось устроиться в городское полицейское управление по вольному найму, заведующим столом по регистрации китайцев. Но вскоре он был призван на военную службу, которую нес в Хабаровске. После 1917 года его следы теряются.

Россия продолжила сложную игру на востоке вопреки германским интригам. В июне 1912 года в Балтийском порту состоялась встреча двух императоров, на которой Вильгельм Второй настойчиво предлагал Николаю Второму странную идею. России нужно укрепить отношения с Китаем, вооружить его и вместе напасть на Японию! Наши дипломаты разгадали игру кайзера. И сказали своему монарху: если вооружить огромного соседа, то неизвестно, против кого он обратит штыки, против японцев или против нас… В интересах России иметь слабый Китай, отделенный от наших границ буферными провинциями, «имеющими исторические основы для того, чтобы претендовать на независимость, и этнически отличающимися от коренного Китая». Имелись в виду Монголия, Маньчжурия и Синьцзян. Именно из этих соображений Россия руками Франции сорвала займы временного правительства Китайской республики, которые оно хотело разместить на парижской бирже. Русские дипломаты сумели избежать войны с Китаем из-за Монголии, оговорили в секретном соглашении с Японией свои особые интересы на Дальнем Востоке. Добрососедские в целом отношения продолжались до рокового 1917 года…

Кондиции — условия поставки. (Здесь и далее — примеч. автора.)

См. книгу «Паутина».

Правильное название — Международное общество спальных вагонов и скорых поездов.

То есть у Белецкого; директор Департамента полиции имел в своем распоряжении бесплатные железнодорожные билеты для казенной надобности.

«Хлопчатобумажный патриот» — прозвище Гучкова при Дворе, намекавшее на его купеческое происхождение…

ГУГШ — Главное управление Генерального штаба. Данилов-Черный получил свое прозвище, чтобы отличаться от двух других генералов с такой же фамилией — Данилова-Рыжего и Данилова-Белого.

Огенквар — Отдел генерал-квартирмейстера, военная разведка.

В Хабаровске располагался штаб Приамурского военного округа.

Полный генерал — генерал от рода войск.

См. книгу «Мертвый остров».

Хутухта — Богдо-гэгэн Восьмой, высшее лицо монгольской буддийской теократии, лидер революции 1911 года и фактический глава Внешней Монголии.

Цицикар — столица одной из трех маньчжурских провинций Хэйлунцзяна.

Ходя — прозвище китайцев.

Погоны полного генерала не имели звезд. Нищенков просто вынул из них три звезды по своему предыдущему чину генерал-лейтенанта.

КРО — контрразведывательный отдел штаба округа.

Манзы — китайское население Уссурийского края.

Миллионка — китайско-корейское гетто во Владивостоке.

Без документов.

Цепные убийства — серийные.

Бебут — кинжал с кривым обоюдоострым лезвием.

Фазан — уничижительное прозвище китайца в Приморье.

Оталец — молодой начинающий вор.

Сахала — темная публика, выехавшая из Сахалина в Приморье после упразднения каторги.

Многозарядная.

Паотуйцзы (букв.: «бегущие ноги») — беглецы, бродяги, лица, скрывающиеся от полицейского преследования.

Ханшин — крепкая китайская водка.

Бить плесом — доносить.

Солдатский Георгиевский крест 4-й степени.

См. книгу «Столица беглых».

См. книгу «Фартовый город».

Надзиратель, как было принято, титулует начальника по классу занимаемой должности.

Так переводится название тайного общества «Ихэтуань».

Бузуйня — чернь, шпана.

Дайцинское государство — одно из названий императорского Китая.

Дергач — налетчик.

Грант — грабеж, нападение.

Фырган — китаец (мест. жаргон).

С.С. Хрулев — начальник Главного тюремного управления; Конышев действительно был впоследствии опознан по пальцевым отпечаткам и водворен на каторгу.

Скок — налетчик.

Саксон — финский нож.

Освед — осведомитель.

Паспортные суммы — сборы за выдачу паспортов.

Грифованная — с записанным номером.

См. книгу «Паутина».

МСП — Московская сыскная полиция.

ОКЖ — Отдельный корпус жандармов.

Даба — хлопчатобумажная ткань традиционного синего цвета, из которой небогатые китайцы шили себе одежду. Здесь: роба, костюм бедняка.

Чифу — город-порт на Шаньдунском полуострове; современное название — Яньтай.

Чох — русское название цяня, самой мелкой китайской монеты.

Синьхайская революция — революция 1911 года в Китае, приведшая к ликвидации монархии и установлению республиканской формы правления.

Другое название — Крымская война.

Ханьцы — собственно китайцы (не маньчжуры).

Падь — горная долина, ущелье.

Хунхузы (букв. «краснобородые») якобы прежде красили себе бороды для устрашения.

Почтовые поезда перевозили денежную почту.

5 января.

3-е отделение по делам ссыльнокаторжных, переселенцев и по уголовному делопроизводству курировало полицию.

ЖПУ — Жандармско-полицейское управление.

Ли Помьен — корейский патриот, один из руководителей повстанцев, тративший значительные личные средства на борьбу с японскими оккупантами. Проживал во Владивостоке, сотрудничал с русской разведкой.

Циркулярный розыск — всероссийский.

См. книгу «Случай в Семипалатинске».

«Знаменные» — наследственное военное сословие в Маньчжурии, опора правившей в Китае династии Цин. После революции 1911 года ликвидировано, все «знаменные» объявлены маньчжурами, несмотря на то что среди них было значительное количество этнических монголов и ханьцев.

Богдыхан — русское титулование императоров Китая.

Номер телефона Владивостокского сыскного отделения.

Правильно: цзинь; мера веса, равная 500 граммам.

Агентурная организация № 15 — резидентура Огенквара в Корее и Монголии.

Шанго! — хорошо! (китайск.)

Нижние чины Корпуса охранной стражи КВЖД не признавали форменные кокарды с изображением китайского дракона и носили папахи задом наперед.

Ремонтер — офицер, заведующий ремонтом (выбраковкой, обновлением) конного состава в полку. Закупки лошадей у частных лиц нередко сопровождались взятками, попойками и картежной игрой.

Кандидат в околоточные надзиратели — изобретение подполковника Лединга: такого чина в других полициях империи не существовало.

Современное название — Ляонин.

Берковец — десять пудов, 164 кг.

Улы — войлочные сапоги, традиционная обувь манз.

См. книгу «Случай в Семипалатинске».

Дунсаньшэн (букв. «Три восточных провинции») — другое название Маньчжурии.

В. Н. Коковцов — министр финансов.

2 аршина 10,8 вершка — 190 см.

Золотник — 4,266 грамма; в фунте 96 золотников.

«Старшинка» — китайский подрядчик, нанимающий китайцев же для работы на золотых приисках.

Горбач — дикий старатель.

«Иерусалимские дворяне» — разговорное выражение для обозначения евреев.

Кружка Эсмарха — приспособление для постановки клизм.

Капорник — доносчик.

Для простоты их часто в обиходе называли Александровск и Корсаковск.

В 1913 году Тарасюк в чине полковника служил во Владивостоке, в 11-м Сибирском Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны стрелковом полку. Власти следили за ним — вдруг начнет жить не по средствам?

И тем откроет тайну пропажи денег…

Есть подозрение, что муку еще до войны украла сама тюремная администрация и свалила вину на каторжников.

За успешное проведение переговоров С.Ю. Витте получил титул графа.

До этого администрация подчинялась Министерству юстиции в лице Главного тюремного управления.

Лишь по манифесту к трехсотлетию дома Романовых в марте 1913 года сахалинские старожилы из ссыльных были уравнены в правах с другими подданными империи.

Быть с праздником — сахалинское выражение, означающее «быть пьяным».

Формально пост Александровский не имел статуса города и, соответственно, городового управления. Мелкие вопросы там решало сельское общество.

Карафуто — японское название южного Сахалина.

См. книгу «Кубанский огонь».

Урдло — уважаемый человек (гиляцк.).

Халха — Внешняя Монголия.

Таонаньфу — город в Маньчжурии, где располагался штаб корпуса китайских войск.

Зембель — сумка, сплетенная из камыша.

См. рассказ «Варешкин» в сборнике «Удар в сердце».

Вагон-микст — смешанный вагон, часть купе в котором были первого класса, а часть — второго.