Поздней осенью 1935 года, вечером, я заехал к Валерию Павловичу Чкалову на квартиру в доме № 76 по Ленинградскому шоссе. Валерий долго тряс мою руку, обнял и усадил за стол. Я вглядывался в его лицо. Глаза стали живее, морщины разгладились. На отвороте кожаной куртки сиял орден Ленина, которым весной его наградило правительство за испытания самолета.

— Ну вот, Байдук, опять встретились...

— Да, ты немного изменился,— заметил я.

— Постарел, брат. Ну, а что же ты хочешь — отец семейства: теперь у меня сын Игорюха и дочь Лерочка. Дочь недавно родилась, пойдем, посмотришь.

И он увел меня смотреть малышку, которая свободно умещалась в широких ладонях отца.

— Оставь, Валерий,— вмешалась Ольга Эразмовна, жена Валерия Павловича. Она отняла ребенка, которого отец смело и радостно подбрасывал вверх.

— А ты говоришь, Егор...— И он, неловко посмеиваясь, потащил меня показывать свою новую квартиру.— Живу как бог...— повторял Валерий Павлович, показывая свое несложное домашнее хозяйство.— Ну, а ты как? — участливо поинтересовался он, заметив на моем лице тень недовольства.

— Так себе, Валериан...— По старой памяти я называл его Валерианом.

— А что?

— Видишь ли, разговор к тебе есть...

— Ну-ну, давай, что же ты не сказал сразу?

— Да неудобно как-то, народу много...— совсем не к месту ответил я, потому что в комнате была только Ольга Эразмовна с малышкой.

— А у меня всегда, брат, народ, люблю компанию...

Я немного опешил, не зная, как подойти к нему, а жена его Ольга Эразмовна настороженно прислушивалась к нашим словам. Уловив ее недовольный и укоризненный взгляд, я умолк. Валерий, еще не зная того, что таилось в моих словах, ждал объяснений. Я подмигнул ему, качнул головой в сторону хозяйки дома.

Он догадался.

— Ладно, пойдем на улицу, я тебя провожу... Он быстро оделся, и мы вышли на аллею Петровского парка.

— При женах нельзя вести такие разговоры, будут напрасно волноваться,— заметил я.

— Ясно. Ну выкладывай.

— Ты знаешь, самолет, на котором мы с Леваневским пытались перелететь полюс, сейчас находится на доработке,— начал я.

— Ну и что же, мне какое дело до этого? Ведь это ваш самолет.

И я рассказал Чкалову все о нашем полете с Леваневским.

После того как Михаил Михайлович Громов на самолете «АНТ-25» установил рекорд дальности полета по замкнутой кривой 12411 километров, герой челюскинской эпопеи Сигизмунд Александрович Леваневский на одном из приемов в Кремле в начале 1935 года попросил согласия на организацию беспосадочного полета из Москвы в США, в г. Сан-Франциско, через Северный полюс.

Проект перелета был рассмотрен и одобрен. Постановлением Совета Труда и Обороны был определен следующий состав экипажа самолета «АНТ-25»: командир корабля — Герой Советского Союза полярный летчик С. А. Леваневский; второй пилот корабля — слушатель инженерного факультета Академии ВВС имени Жуковского летчик Г. Ф. Байдуков, автор этих строк, и штурман корабля — штурман Черноморского флота В. И. Левченко. Запасной второй пилот — командир штурмовой эскадрильи летчик В. М. Гуревич. Запасной штурман и ответственный за штурманскую подготовку экипажа «АНТ-25» — начальник штурманской кафедры Академии ВВС имени Жуковского профессор А. В. Беляков. Этим же постановлением СТО был организован комитет по дальнему перелету во главе с наркомом тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе и конструктором А. Н. Туполевым.

В разгар весны 1935 года меня вызвал к себе начальник академии товарищ Тодорский. Из своего сейфа он достал какую-то бумагу и, протянув ее мне, сказал:

— Изучи внимательно да приступай к немедленному исполнению.

Я читал выписку из постановления СТО о моем назначении в состав экипажа Леваневского для перелета на «АНТ-25» через полюс в Америку.

Не улавливая смысла, я дважды перечитал тот же текст. Видя на моем лице недоумение, Тодорский спросил:

— Что вам, товарищ Байдуков, не ясно? 

Я молчал, и мой начальник вновь спросил:

— Да знаете ли вы Леваневского?

— В том-то и дело, что Леваневского я не знаю; что такое Арктика, помню смутно по рассказам Фритьофа Нансена, которые читал ребенком.

— Все равно не годится задания выполнять с кислой миной... Энтузиазм нужен в таких делах, дорогой мой друг! — заключил начальник академии и, прощаясь со мной, добавил: — Желаю успеха! Дело чрезвычайно важное!

Через несколько дней мне был вручен пакет от члена ВЦИК СССР С. А. Леваневского. Сигизмунд Александрович просил меня быть у него на квартире в 18.00. Прибыв точно в назначенное время по указанному адресу, я увидел перед собой голубоглазого красивого человека, чуть выше среднего роста, пригласившего меня войти в просторную гостиную. Я сразу понял, что это и есть мой командир Леваневский.

В первые же минуты беседы мне стало ясно, что у него большой опыт морского летчика в полетах на Севере.

Было около десяти часов вечера, когда в квартиру Леваневского вошел штурман Виктор Иванович Левченко — высокий, стройный моряк.

Мы повели разговор втроем — всем экипажем основного состава. Штурман мне разъяснил, что от Москвы до Сан-Франциско через Тихий океан около 18 тысяч километров, через Атлантический океан — около 14 тысяч, а через Северный полюс — 9605 километров. Мне стало понятно значение избранного маршрута.

После беседы мы договорились завтра быть на московском аэродроме, где меня ознакомят с самолетом «АНТ-25», который модифицировался в арктический вариант.

Многое потребовалось переделать и дополнить на этом самолете, чтобы приспособить его к перелету через арктическую часть земного шара. Члены экипажа Леваневского за три месяца до начала перелета выполнили большую программу наземных и летных тренировок.

И вот в первых числах августа 1935 года в рассветном озарении утра Сигизмунд Александрович отлично провел разбег перегруженного «АНТ-25» и благополучно оторвался от бетонной полосы Щелковского аэродрома. Мы взяли курс на север, к полюсу, в Северную Америку.

Погода была великолепная, мотор работал безукоризненно; равномерный рокот его на максимальных оборотах вливал в души членов экипажа уверенность в успехе полета.

Но как иногда в мгновение рушатся надежды! Через несколько часов полета, еще задолго до подхода к Кольскому полуострову, Леваневский подозвал меня и прокричал в ухо:

— Посмотрите, что это за веревочная струя масла вьется на левом крыле?

Действительно, на крыле виднелся довольно мощный поток масла, похожий на непрерывно извивающегося гигантского червя. Внутрь самолета также откуда-то попадало масло.

Тем временем мы пролетели Кольский полуостров.

Самолет шел на высоте 2000 метров над Баренцевом морем.

По нашим подсчетам, утечка во много раз превышала допустимый расход масла девятисотсильным мотором АМ-34Р. В то же время запаса резервного масла должно было хватить по крайней мере до берегов Канадской тундры. А там можно приземлиться вблизи жилья, выполнив тем самым главную задачу перелета — преодоление воздушного пространства над центральной частью Арктики с Северным полюсом.

Штаб перелета отправлял по радио распоряжения немедленно прекратить перелет, возвратиться и произвести посадку на аэродроме в Кречевицах, что на пути между Москвой и Ленинградом.

Можно себе представить наше удрученное состояние, когда приближался час посадки в Кречевицах. Но терять голову в эти часы было чрезвычайно опасно.

Чтобы довести вес самолета до посадочного, нам требовалось слить в полете огромное количество топлива.

Мы снизились на 200 метров и разрывными устройствами открыли нижние подкрыльевые горловины сливных устройств бензосистемы.

Внутри самолета на всех рабочих местах концентрация паров бензина нарастала с каждой секундой, и от малейшей искры машина могла взорваться, как порох. Поэтому выключили немедленно радиостанцию, преобразователи которой могли вызвать несчастье.

Самолет быстро облегчался, но дышать становилось труднее. Все было пропитано парами легковоспламеняющейся смеси. В этих условиях огромные светло-фиолетовые ленты пламени выхлопных газов мотора, которые днем простым глазом мы не видим, теперь, с наступлением темноты, казались созданными для казни экипажа.

Я вел насыщенный парами бензина самолет над макушками леса и думал: «Уж лучше было рискнуть перелететь полюс!»

Открыв до отказа боковые створки передней кабины для того, чтобы максимально продуть внутреннюю часть самолета и понизить концентрацию паров бензина, я попросил командира выпустить шасси, готовясь к ночной посадке.

«АНТ-25» долго бежал по жесткому, выбитому полю аэродрома, пока не остановился.

Выключив мотор, я тут же открыл верхние люки передней кабины. Леваневский был уже на земле — он вылез из машины через задний люк самолета. Оставив включенными только навигационные огни и внутреннее освещение кабины, я прислушивался к затухающему нежному урчанию вращающихся гироскопов на приборной доске самолета и все еще не верил, что надежды наши на успешный перелет окончательно рухнули, неисправность, причину которой мы не могли обнаружить в полете, сыграла свою зловещую роль.

Я очнулся от мрачных размышлений, услышав голос Леваневского:

— Георгий Филиппович, взгляните сюда!

Выскочив из кабины на крыло, а затем на землю, я подошел к Сигизмунду Александровичу, который при свете фар подъехавшего автомобиля рассматривал нижнюю часть самолета, всю измазанную маслом.

— Вроде из этого места било масло,— сказал командир. Я осмотрел наружную часть днища фюзеляжа и подтвердил:

— Да, из этого района. А точнее — из дренажной трубки рабочего маслобака. Разгадку надо искать здесь.

Резкий запах бензина, пропитавшего перкалевое покрытие металлических крыльев, все еще был весьма сильный, когда я позвал штурмана, продолжавшего в кабине самолета собирать и складывать на место полетные карты, бортовые и штурманские записи и радиообменную документацию, и попросил его не забыть выключить электросеть.

Тут свершилось невероятное... В момент, когда Виктор Иванович выключил бортовые навигационные огни, в левом крыле раздался глухой взрыв, и самолет охватило яркое пламя. Горело перкалевое покрытие крыла. Две ракеты, предназначенные для освещения местности в случае вынужденной посадки ночью, по непонятной причине воспламенились внутри крыла и своей высокой температурой (свыше 2000°) незамедлительно прожгли лонжероны, выпали на землю и со страшным шипением разгорались под левой консолью. Они-то и воспламенили пропитанный бензином самолет.

Мы с Леваневским, словно во сне, сбросили с себя летные куртки, вскочили на крылья и стали сбивать пламя. Виктор Левченко, выскочив через переднюю кабину, тоже стал тушить пожар.

Неизвестно, чем бы закончились наши отчаянные попытки отстоять от огня «АНТ-25», если бы не произошло почти сказочное явление. К самолету подъехали две грузовые машины с красноармейцами, и они спокойно и деловито набросили на крылья брезент, словно укутали их огромными чехлами, и быстро погасили пламя.

Ночью нам сообщили, что в Кречевицы прибыла правительственная комиссия.

Вскоре экипаж вызвали в Политбюро.

Мы оказались снова в простом и свободном кабинете Сталина.

Сталин спросил:

— Что же мы будем делать дальше? Как вы думаете, товарищ Леваневский?

Сигизмунд Александрович был мрачен, но спокоен. Он заявил, что его смущает машина, что летать на ней он не сможет.

Сталин остановился у стола напротив Леваневского и как ни в чем не бывало спокойно сказал:

— Мне кажется, что вам, товарищи, следует отправиться в Америку, там Леваневского давно ждут и наверняка хорошо встретят. Необходимо выяснить, можно ли у них купить самолет для задуманного перелета через полюс.

Я попросил слова и сказал, что у американцев нет ничего похожего на «АНТ-25». Недавно разбившийся на реке Юкон известный летчик Вилли Пост пытался лететь из Аляски через полюс к нам, и он на своем самолете мог бы достичь только устья реки Оби или Енисея, не далее. Поэтому поездка в США вряд ли будет успешной, и я просил меня от нее освободить.

Сталин ответил:

— Это дело вашего экипажа.

Осенним вечером я проводил с Белорусского вокзала Сигизмунда Александровича, который парижским экспрессом начал наземный маршрут в США.

Вскоре меня назначили летчиком-испытателем на авиационный завод. В свободное время я множество раз поднимался на «АНТ-25», чтобы воспроизвести такую же течь масла, которая заставила экипаж прервать перелет. Выяснилось, что нельзя было сверх меры переполнять маслобак, так как нагревшееся масло начинало выбрасываться через дренажную трубку. Перенос дренажа в другую зону устранял этот дефект.

Вопросы, касающиеся состояния «АНТ-25», мы часто обсуждали вместе с Александром Васильевичем Беляковым, который недавно вернулся к исполнению своих основных обязанностей начальника штурманской кафедры Академии имени Жуковского. Естественно, в наших беседах возникал вопрос: «Ну хорошо, приведем самолет в идеальный порядок, а что дальше?» Александр Васильевич обычно отвечал: «Поскольку Сигизмунд Александрович от машины отказался, выбор летчика дело наше. Они нам лучше известны».

После этого мы много раз перебирали в памяти фамилии сотни пилотов, и все чаще у нас в мыслях возникало имя Валерия Павловича Чкалова...

— Но почему остановились на мне? Ведь я типичный истребитель...— не вытерпел Валерий.

— Мой дорогой товарищ! Незваным гостем я завалился к тебе потому, что нам нужен самый умелый, самый храбрый и самый авторитетный в стране летчик.

— Ах, Ягор! Любишь ты подковыривать товарищей. Ну что ты меня делаешь богом? Ни слепых полетов, ни астро- и радионавигации, ни радиотелеграфии я не знаю...

— Добьешься разрешения на полет, поднимешь сверхперегруженный «АНТ-25» с бетонной полосы и считай — пятьдесят процентов важного государственного дела ты выполнил... А полеты в облачности — это наше дело, все остальное мы с Сашей Беляковым обеспечим, не беспокойся.

— Но если так, в компанию вступить не отказываюсь, а вот верховодить — не гожусь.

Я понял, что сейчас настаивать больше нельзя. Надо действительно дать ему подумать.

В ту зиму было порядочно снега, и самолет «АНТ-25» пришлось ставить на лыжи. В один из зимних дней мы пригласили Чкалова ознакомиться с машиной.

Первую половину дня Валерий Павлович изучал устройство самолета. Пояснения давал ведущий инженер Евгений Карлович Стоман. Он рассказал, что «АНТ-25» — цельнометаллический моноплан с размахом крыльев 34 метра, площадь их достигает 88 квадратных метров и что они, хотя и сделаны из гофрированного дюралюминия, сверху обтянуты перкалевым полотном, хорошо покрашены и отлично отполированы. Это значительно уменьшает лобовое сопротивление машины.

Оригинальна была внутренняя конструкция крыльев, которые фактически являлись вместилищем более 5,5 тонны бензина в баках. Такая новинка в самолетостроении позволяла резко снизить взлетный вес машины, и это имело большое значение для достижения, в конечном счете, большой дальности полета.

Чкалову понравилось, что все огромное количество горючего проходит через единственный контрольный бачок емкостью всего лишь 120 литров и он удобно расположен под ногами

летчика. Новинкой для летчика-истребителя оказался счетчик-бензиномер, показания которого давали ясное представление об обшем расходе горючего, поступавшего в 12-цилиндровый девятисотсильный двигатель водяного охлаждения конструкции А. А. Микулина.

Долго разглядывал Валерий Павлович схему маслопнтания мотора. Внутри самолета ему показали резервный масляный бак емкостью 350 килограммов, из которого ручным насосом можно дополнять запасы в рабочий маслобак, установленный рядом с двигателем.

Чкалова познакомили также с графиками режимов полета на максимальную дальность.

Валерий Павлович убежденно сказал:

— Я понял, что первую треть первых суток следует лететь на высоте тысячи метров, а потом, к концу суток, выбираться на две тысячи, остальной путь совершать на трех километрах. А если облака?

— Насчет облачности,— подтвердил я,— есть теория, что в Арктике она не превышает трех — пяти километров...

— Значит, в случае обледенения самолета следует подниматься выше?

— Совершенно верно, и не только из-за обледенения,— добавил Беляков,— но и потому, что в Арктике, в безорнентирном Ледовитом океане, особенно в районе магнитного полюса, всегда нужно видеть солнце для определения места своего нахождения и ведения самолета по прямой на заданном курсе...

— Что это означает практически? — спросил штурмана Чкалов.

— Практически это означает, что по простому магнитному компасу в Центральной Арктике летать нельзя. Вот для этой цели мы делаем основным методом навигации не компасную, а астрономическую, а на территории США — радионавигацию...— пояснил Беляков.

И тут же показал солнечный указатель курса (СУК) конструкции инженера Сергеева. Затем открыл футляр с секстантом и с гордостью подержал в руке большой морской хронометр, без которого нельзя определить точное время в полете, что так необходимо в штурманских расчетах.

Беляков показал Валерию Павловичу бортовую радиостанцию самолета, способную держать связь на дальности до шести тысяч километров, и свое штурманское место, сиденье которого находилось на запасном бачке резервной воды, необходимой для дополнительного питания системы охлаждения двигателя.

Наконец я усадил нашего друга на сиденье пилота, и он стал детально рассматривать приборную доску летчика: часы, указатель скорости, высотомер, вариометр, указатель поворота и скольжения, авиагоризонт, магнитный компас, гирополукомпас, указатель радиокомпаса, тахометр, альфометр, термометр масла, термометр воды в системах маслопитания и охлаждения двигателя, указатели давления масла и бензина, тумблеры навигационных огней, подкрыльных осветительных ракет на случай посадки ночью и другие приборы и указатели, а также различные рычаги управления.

— Ну и туго набита ваша машина,— сказал Чкалов ведущему инженеру.

— Но зато, Валерий Павлович, далеко летает! — ответил Стоман.

После обеда потянула поземка, повалил снег, над Центральным аэродромом плыли низкие облака. Никто в это время не летал, и нам довольно легко разрешили совершить аэродромный полет.

Я радовался, что Чкалов с огромным любопытством отнесся к самолету «АНТ-25». Сидя за его спиной, я внимательно следил за его первым полетом. Чувствовался великий художник пилотирования.

— Прелесть! Ничего не скажешь — молодцы туполевцы! — И Валерий Павлович поднял вверх большой палец — знак искреннего одобрения.

Подошла весна 1936 года. Наш экипаж, правда еще не оформленный официально, был готов к прыжку через Северный полюс, готов не только технически, но и психологически. Мы долго составляли письмо в Политбюро с просьбой разрешить нам полет через Северный полюс и наконец решились отправить его.

Ответ что-то долго не приходил, а Серго Орджоникидзе на вопросы Чкалова только улыбался в свои пышные усы.

В начале июня 1936 года Центральный Комитет партии собрал представителей авиационного мира — летчиков, летчиков-испытателей, штурманов, инженеров, механиков, чтобы откровенно поговорить о летных делах в частях ВВС.

Во время перерыва мы подошли к Серго Орджоникидзе и спросили о судьбе записки в Политбюро по поводу нашего проекта дальнего перелета через полюс.

— Не сидится вам,— засмеялся Серго,— всё летать хотите. Машину нужно хорошо проверить.

Мы живо ответили, что машина, на которой собираемся лететь, проверена, лети хоть сегодня...

— Ладно.— сказал Серго, видя наше нетерпение.— Я вас с товарищем Сталиным сведу.

И спустя несколько дней, когда мы беседовали в Кремле, на вопрос: «Зачем лететь обязательно на Северный полюс?» — Чкалов, окая, с чувством особой убежденности ответил: «Да ведь машина хорошая, мотор отличный и риска мало, товарищ Сталин».— «Вот вам маршрут для полета: Москва — Петропавловск-на-Камчатке»,— услышали мы в ответ, и слова эти были столь неожиданны, что мы не сразу нашлись, что ответить, но без колебаний, единодушно приняли предложенный маршрут как наказ Родины.

На следующее утро Чкалов, Беляков и я собрались в ЦАГИ.

В тот же вечер мы окончательно оформили распределение между собой обязанностей в полете и, не теряя времени, стали готовиться к старту.

Сколько бессонных ночей прошло над картами полета! Сколько людей втянулось в нашу подготовку!

После полутора месяцев усиленной тренировки и испытаний нам предстояло сделать последний контрольный рейс.

Погрузив в кабину «АНТ-25» имущество, мы приняли на борт инженеров и радиста и поднялись в воздух. Нас обдало перегаром желтого едкого дыма, валившего из труб окрестных заводов. Я включил тумблер подъема шасси. Вдруг откуда-то снизу послышался треск. Все встрепенулись. Я посмотрел через плечо Валерия, пилотировавшего самолет, и установил, что сигнальные лампочки положения шасси не горели. Ось лебедки, поднимающей шасси, не вращалась, хотя рубильник электромотора был включен.

Чкалов в это время сидел за рулем и набирал высоту. Беляков и радист настраивали радиостанцию. Я присел на бак резервного запаса масла и задумался.

— Что-то неладное с шасси,— сказал я подошедшему ведущему инженеру самолета Евгению Карловичу Стоману.

— Не понимаю, что могло случиться,— ответил инженер и направился к подъемнику и тросам шасси самолета. Вскоре он вернулся опечаленный.— Дело плохо. Оборвались тросы подъема и выпуска шасси...

— Посмотрим, в каком положении находятся ноги шасси самолета,— сказал я, и при помощи навигационного прицела мы с Евгением Карловичем тотчас же убедились, что левая и правая ноги самолета находятся в подогнутом положении.

Я пробрался к Чкалову и рассказал о случившемся. Его глаза лишь на долю секунды отразили досаду и удивление, но на лице не дрогнул ни один мускул.

«АНТ-25» между тем продолжал лететь на высоте около тысячи метров.

Солнце стояло еще высоко, до наступления темноты оставалось добрых четыре часа, а горючего хватало не менее чем на двое суток непрерывного полета.

Чтобы легче разобраться в причинах и размерах повреждения лебедки шасси, я набросал ее схему, передал товарищам и, сменив Чкалова, начал пилотировать самолет с заднего пульта управления.

Командир слез с переднего сиденья и, добравшись до штурманского места, попросил Александра Васильевича доложить штабу перелета по радио о случившемся, а руководителя полетов Щелковского аэродрома — предупредить все самолеты, находящиеся в воздухе, чтобы их экипажи были предельно внимательны и близко не подходили к «АНТ-25», так как его экипажу будет некогда наблюдать за окружающим воздушным пространством.

Ведущий инженер попросил у Чкалова разрешения поднять переднее пилотское сиденье. Валерий Павлович вместе со Стоманом демонтировали верхнюю часть кресла летчика и тут же увидели, что лебедка, поднимающая и опускающая шасси, серьезно повреждена.

Валерий скинул кожаную куртку и в шелковой белой рубашке, с разметавшимися русыми волосами стал похожим на борца, ожидавшего партнера. Но перед ним стояла очень худенькая, сгорбленная, виноватая фигурка уже пожилого Евгения Карловича Стомана, блестящего инженера-испытателя ЦАГИ, бывшего летчика, полного георгиевского кавалера, награжденного орденом Красного Знамени.

Валерий разорвал единственный, случайно оказавшийся на борту парашют, прикрепил его лямки к выпускному тросу шасси и начал тянуть изо всех сил.

Даже богатырской силы прославленного волгаря оказалось недостаточно. Натянутый трос подвинул левую ногу шасси вперед только на несколько сантиметров, и затем все возвратилось на место.

Так как шасси на «АНТ-25» при выпуске для посадки должны выходить вперед, против потока, навстречу полету, я сбавил обороты мотора и перевел самолет на минимальный режим скорости.

Чкалов, Стоман и Беляков взялись за лямку, но моя помощь с режимом скорости оказалась неэффективной: друзья выбивались из сил, пот катился с них градом — шасси больше не трогалось с места.

Подключили к бурлацкой работе нашего инструктора радиста Ковалевского, могучего молодого человека, бывшего матроса.

Но и его сила не помогла.

Бледный, задыхающийся Стоман прилег на пол фюзеляжа. У него кружилась голова.

Чкалов подошел ко мне. Решили летать до тех пор, пока хватит горючего, хотя бы двое суток, но все же что-то надо было придумать.

— Вот, Егорушка милый, полетели на Камчатку... Позор-то какой,— сокрушенно сказал Валерий мне на ухо и взял управление поврежденным кораблем на себя, а я пошел к Евгению Карловичу, все еще лежавшему на днище фюзеляжа.

— Вот что, Евгений Карлович, я хотел тебе сказать,— громко крикнул я инженеру,— давай попробуем так: Саша, Ковалевский и я будем дергать трос рывками, а ты, из крыла, каждый сантиметр станешь фиксировать и подпирать каким-нибудь острым металлическим предметом... Может, мы хотя бы одну левую ногу так потихоньку и поставим в переднее положение. А потом и за другую...

Инженер заулыбался и, тут же поднявшись, ответил:

— У меня есть с собой ломик, я с ним полезу внутрь левого крыла, оттуда до стойки шасси рукой подать.

Чкалов спустился ниже, до высоты 500 метров, чтобы легче дышалось экипажу при аварийной работе.

Адские наши усилия продолжались несколько часов. Солнце садилось, в кабине пришлось включить свет. Не обращая внимания на боли в спине, руках, неимоверными рывками мы отвоевывали сантиметр за сантиметром в движении троса.

Ох как залихватски свистнул Валерий, как радостно, победно крикнул он:

— Егорушка, ребята! Все в порядке!

Передохнув, мы принялись за вторую ногу шасси, но, несмотря на все усилия, правая стойка не двигалась ни на миллиметр.

После четырехчасовой нечеловеческой борьбы экипажа за жизнь машины судьба полета стала зависеть от хладнокровия и мастерства Чкалова: сможет он спасти самолет «АНТ-25» при посадке на одну левую ногу или нет?

Сквозь иллюминаторы самолета было видно, что в вечерних сумерках аэродром затаился в ожидании чуда. На случай неприятностей были приготовлены санитарные и пожарные машины.

Валерий в полутьме выровнял самолет и выключил мотор. Слышался лишь тревожный шелест набегавшего потока воздуха. Я подал команду идти в хвост, а сам быстро пролез к командиру, чтобы на случай быть ему чем-либо полезным.

Вот левое колесо плавно коснулось земли. Чкалов постепенно поворачивает штурвал влево, не давая «АНТ-25» крениться на правое крыло. Удары амортизатора стойки шасси становятся все резче.

Командир поворачивает штурвал до отказа влево и резко, в ту же сторону, двигает ножную педаль, чтобы задать самолету левый разворот. Но «АНТ-25» уже потерял скорость и поэтому рулей не слушается. А еще через секунду он ложится на правое крыло, разворачивается вправо и замирает.

Это было 10 июля в 21.15, ровно через четыре часа с начала контрольного полета. Самолет остался целым.

В 18 часов 19 июля Валерий Павлович, вернувшись в Щелково из Москвы, объявил нам: «Ну, Саша и Ягор, летим!»

Все дни мы отбирали приготовленное многочисленными предприятиями страны обмундирование, снаряжение, продовольствие, приборы и грузили в самолет. Здесь были радиостанции и лыжи, карты маршрута, спальные мешки, астрономические приборы и ружья, резиновая лодка, пуд соли, заказанный Валерием Павловичем лично, множество всякой всячины, нужной в полете и для жизни на льду в случае вынужденной посадки. Все это тщательно раскладывалось в крыльях и фюзеляже огромного моноплана «АНТ-25», установленного в ангаре на весы.

В ночь на 20 июля механики и мотористы под надзором ведущего инженера стали наполнять баки бензином. Мощные прожекторы освещали гигантский самолет, блиставший полировкой ярко-красных крыльев.

В «АНТ-25» были сконцентрированы новинки авиационной техники. Он был первой машиной, на которой поставили убирающиеся в полете шасси с масляными амортизаторами и электрофицированным подъемом.

Мотор — сердце самолета. Если оно маломощно или работает с перебоями, пилотам грозит беда. Недаром летчики говорили: «При хорошем моторе и на палке улетишь». В нашем будущем многочасовом перелете надежность мотора приобретала особенно важное самостоятельное значение: ведь на «АНТ-25» мотор был представлен в единственном числе. Мотор АМ-34Р, установленный на самолете «АНТ-25», был создан в Центральном институте авиационного моторостроения под руководством талантливого конструктора А. А. Микулина и изготовлен на московском заводе. К 1936 году этот мотор строился уже многосерийным потоком и эксплуатировался не один год на многомоторных средних и дальних бомбардировщиках и разведчиках.

Над аэродромом засинело утреннее небо. Краснокрылый гигант, наполненный до отказа грузами и горючим, стащили с весов, и тягач потянул его по бетонной полосе к началу старта на довольно высокую горку.

Вслед за самолетом шли многочисленные гости, прибывшие в Щелково из Москвы проводить нас в дальний путь. Среди них не было наших родных и близких. Так посоветовали врачи и штаб перелета, и экипаж согласился с этим. Самолет установили на горку, откуда он, подняв высоко нос, гордо смотрел на светло-серую стрелу бетона взлетной полосы. С этой горки самолету «АНТ-25» предстояло рвануться вперед и сделать разбег для прыжка в несколько тысяч километров.

Фотокорреспонденты и кинооператоры непрерывно снимали нас и провожающих.

Командир корабля сел за штурвал «АНТ-25», я занял место на масляном баке за его спиной, чтобы после отрыва самолета убрать шасси. Александр Васильевич — за штурманским столиком.

На аэродроме штиль, температура наружного воздуха плюс 15 градусов, условия для  взлета вполне благоприятные.

Чкалов пробует мотор, самолет вздрагивает от могучего гула воздушного винта и мощного выхлопа двигателя. Затем Валерий Павлович уменьшает обороты и дает сигнал убрать колодки из-под колес.

Оглушительный рев мотора. Самолет медленно скатывается с горки, затем все быстрее набирает скорость. Удары и толчки шасси от неровностей полосы становятся менее резкими и грубыми.

Итак, полет начался.

Чкалов метр за метром набирает высоту. Перегруженный до предела «АНТ-25» проходит ниже заводских труб Щелково, хотя мотор работает на максимальных оборотах.

Выполнив свои обязанности по подъему шасси, я доложил командиру, что заступаю на вахту штурмана и радиста.

По разработанному графику Валерий Павлович первые двенадцать часов сам управляет самолетом. Белякову сразу же после взлета надлежит лечь спать и отдыхать шесть часов, после чего он сменит меня на вахте штурмана-радиста.

В 14.25 самолет пролетел Харловку на Кольском полуострове — последний пункт на Европейском континенте.

«АНТ-25» вышел в Баренцево море, приближаясь к острову Виктория.

Командир корабля, после непрерывной десятичасовой работы мотора АМ-34Р на максимальной мощности, сбавил обороты, и теперь в кабине самолета стало чуть тише.

В 22 часа 10 минут, по расчетам, мы вышли в район острова Виктория, и Александр Васильевич написал записку командиру корабля, чтобы тот развернул самолет на новый курс — на восток, ведущий на архипелаг Земли Франца-Иосифа.

Когда я передавал указания штурмана Чкалову, тот не удержался и озорно прокричал мне в ухо:

— Вот бы махнуть прямо на полюс! Рукой подать...

Я что-то шутливо бросил ему в ответ, и он, улыбаясь, сунул мне в бок кулаком...

Пройдены первые 2700 километров пути.

В 23 часа 10 минут 20 июля 1936 года с борта «АНТ-25» была послана радиограмма: «Все в порядке. Проходим Землю Франца-Иосифа. Видим острова. Привет зимовщикам бухты Тихая от экипажа. Чкалов, Байдуков, Беляков».

Я отдыхал, наблюдая внутри самолета тени, ползущие от каждого незначительного изменения положения самолета в пространстве, когда услыхал:

— Наблюдайте! Земля Франца-Иосифа видна!

Вскочив с маслобака, я вытащил из бортовой сумки фотоаппарат и просунулся с ним к боковым стеклам переднего пилотского фонаря, чтобы сделать серию снимков арктического пейзажа.

Часы показывали полночь, но над Землей Франца-Иосифа солнце стояло высоко над горизонтом. Нашим взорам открылась сказочная панорама — разбросанные острова архипелага.

Наступило 21 июля 1936 года.

После Земли Франца-Иосифа мы увидели чистую воду, а за нею сплошное неоглядное ледяное поле.

Надо льдами висел густой туман, а выше — многоярусная облачность. Вскоре мы оказались между слоями облаков. Я стал набирать высоту. Но еще достаточно нагруженный бензином «АНТ-25» не мог выйти на высоту пяти километров, чтобы пробиться к солнцу. Возникла дилемма: либо идти в облачности циклона, который был точнейшим образом предсказан при вылете метеорологической службой, или обходить его стороной, чтобы не подвергать самолет обледенению или перегрузкам в кучевой облачности.

Здесь мы со всей очевидностью убедились в том, насколько несостоятельным было предположение некоторых ученых-метеоспециалистов, которые утверждали, что в центральных районах Арктики верхняя кромка облачности даже летом не превышает 3—5 километров высоты.

Между тем мы летели в облачности, и через час стало ясно: обледенение самолета идет так интенсивно, что вскоре будет угрожать его безопасности. Самолет трясло как в лихорадке.

Чкалов помог мне включить антиобледенительное устройство для воздушного винта. Наш маневр миновать облачность не дал ощутимых результатов, так как циклон оказался весьма обширным по фронту и на его обход требовалось много времени и горючего.

В поисках лучшего варианта Валерий Павлович и Александр Васильевич выдавали мне множество различных курсов. Ведя самолет вслепую, я насчитывал уже более двенадцати изломов маршрута, когда внезапно, в разрыве облачности, увидел фантастически грозную вертикально торчащую скалу среди безбрежного арктического океана льдов и снега.

Командир и штурман, держа в руках карты, припали к иллюминаторам самолета, разглядывая внизу слабые очертания кромки настоящей земли: нет сомнения, это были острова Северной Земли. Но снова, будто занавес на сцене, облачность закрыла картину.

В 8 часов Беляков радировал: «Все в порядке. Находимся Северная Земля».

Но циклон продолжался, и уклоняться от основного курса уже было нельзя, мы должны были придерживаться графика, экономить горючее.

Мы решаем пробивать облачность вверх. Вылезли к солнцу на высоте 4000 метров и пошли прямым курсом на бухту Тикси.

Облачность, однако, опять окутала самолет, и машина вновь сильно обледенела. Командир экипажа, усталый и озабоченный, обнял меня за плечи и крикнул на ухо:

— Снижайся, Егор, снижайся, уж больно опасно раскачивается хвостовое оперение из-за обледенения! Того и гляди, оборвутся силовые ленты стабилизатора.

Сбавив обороты мотору, резко снижаюсь, и мы вскоре видим мозаичную окраску прибрежных льдов Хатангского залива.

Все это время Беляков бессменно нес вахту штурмана, более 19 часов. Циклон выбил нас из графика. Чкалов сменил меня за штурвалом самолета, а я — Белякова на вахте штурмана.

Валерий набрал высоту 4300 метров.

Беляков, очень усталый, тут же немедленно растянулся и уснул прямо на днище фюзеляжа самолета.

В 6 часов 25 минут я послал в штаб перелета донесение: «5 часов боролись с облачностью. После длительного нахождения в слепом полете ориентируемся».

Дав Александру Васильевичу отдохнуть часа два, я разбудил штурмана и передал ему вахту.

В 10 часов 10 минут он радировал:

«Все в порядке. Находимся на побережье к востоку от Нордвика».

А в 14 часов 10 минут Беляков передал в эфир:

«Все в порядке. Высота 4000 метров. Находимся 72°20' широты, 123°40' долготы — около бухты Тикси».

Постепенно начали входить в график вахтенных смен.

Примерно в 15 часов я снова сел на штурманское место, сменив Белякова.

Длительный полет на высоте более 4000 метров начинал сказываться на всем экипаже. Нужно бы применить кислород, но, посоветовавшись с экипажем, командир решил, что шестичасовой запас кислорода будем беречь к концу полета, когда после Камчатки начнем пересекать Охотское море и пробиваться к Хабаровску. Там, возможно, потребуется выход на высоту 6000 метров, а усталому экипажу без кислорода выполнить такой полет будет трудно.

Наступил третий день — 22 июля 1936 года.

Конечно, экипаж чувствовал усталость, тем более что из-за кислородного голодания к пище мы почти не прикасались. Немного шоколаду и больше всего чая и воды — вот на чем держался экипаж «АНТ-25».

Чкалов подошел к штурманскому месту и сказал:

— А здорово мы, Саша, третьи сутки летим без единой ночи!

— Расчет правильный,— подтвердил штурман.

— Когда будет Петропавловск?

— Через шесть с половиной часов.

Чкалов посмотрел на хронометр, лежавший у ног штурмана: 5 минут после полуночи.

Валерий Павлович очень любил посидеть возле Белякова и посмотреть, как он аккуратно и педантично замеряет угол сноса или берет высоту небесного светила, а затем быстро высчитывает истинный курс.

Окутанная густой кудрявой шапкой облаков, справа торчит Корякская сопка, а дальше, насколько видит глаз, вся Камчатка и Охотское море покрыты толстой пеленой облачности.

«АНТ-25» идет на высоте 4200 метров. Показался Тихий океан, а внизу Петропавловск-на-Камчатке. Сбрасываем вымпел и, сделав крут над городом, ложимся курсом на Сахалин, несясь через самое бурное море на нашей планете.

Так за полсотни часов непрерывного полета в жаркой схватке со стихиями природы мы узнали, что за замечательный «АНТ-25» и его ни на секунду не умолкающий мотор АМ-34Р.

Шли самые напряженные часы, последние часы воздушного прыжка.

Обширный циклон, сопровождающийся густой облачностью, дождями и туманами, встретил нас над Охотским морем.

Снова летим только по приборам. Погода в районе Сахалина и Приморья крайне неблагоприятная — тоже облака, дожди и туманы.

В 6 часов 38 минут меня сменил Чкалов, а мы с Беляковым стали оценивать обстановку. Предложили командиру сейчас, пока не подошли к острову Сахалин, спуститься вниз, чтобы войти в устье Амура до наступления ночи, а дальше в темноте следовать над рекой до Хабаровска.

Валерий Павлович согласился с нашим предложением и круто пошел вниз.

Из облачности выскочили на высоте 50 метров над бушующим Охотским морем. От штормовых порывов ветра крылья и хвостовое оперение самолета опасно вздрагивали и беспомощно вибрировали.

Мне никак не удавалось вызвать по радио Петропавловск-на-Амуре.

Дождь стал настолько сильным, что определять расстояние до воды становилось делом очень трудным. Вот где пригодился тот знаменитый бреющий полет чкаловского стиля, когда до поверхности воды остаются считанные сантиметры.

Валерий буквально впился в штурвал, напряженно всматриваясь в туманную мглу.

Но вот мелькнуло восточное побережье Сахалина. Мы точно вышли на маршрутный пункт, намеченный еще в Москве.

Но недолго земля помогала командиру вести гигантский корабль на бреющем полете. Остров кончился, и мы увидели свирепые седогривые буруны волн.

Летим уже 55 часов.

Погода в море становилась все хуже: расстояние до воды определить невероятно трудно. Вдруг слева мелькнула огромная темная масса. Очевидно, это была гора мыса Мечникова.

Мы поняли, что в таких условиях врежемся в прибрежные сопки прежде, чем войдем в устье Амура.

Чкалов мгновенно принимает правильное решение: вверх, с разворотом н а восток. И тут же набирает высоту. Облачность скрывает все, температура воздуха резко понижается.

На 1500 метрах было сплошное мерзкое и холодное молозиво тумана, и, конечно, наступает интенсивное обледенение. Особенно быстро покрывается льдом стабилизатор и его несущие стальные расчалки.

Идут напряженные и опасные секунды. Самолет уже на высоте 2500 метров, но обледенение продолжается.

Я сидел за передатчиком, вызывая Николаевск, когда почувствовал резкие ударь; и сильную тряску самолета. Это было весьма опасно, так как самолет мог разрушиться.

Радирую в Хабаровск и Николаевск о сильном обледенении «АНТ-25».

Чкалов срочно убавляет обороты мотору, и обледеневший гигант идет на снижение. Удары стали меньше и реже.

Из облачности выскочили метров на пятнадцать над волнами штормующего моря, покрытого сеткой густого дождя и тумана. Видимость уменьшалась еще и потому, что световой день оканчивался и наступала темнота.

Еще раз пытаюсь вместе с Беляковым связаться с Хабаровском. И вот мы слышим непрерывно слова: «Приказываю прекратить полет, сесть при первой возможности. Орджоникидзе».

В вечерних сумерках и туманной мгле сначала видим высокий, скалистый небольшой остров Кэос, за ним — более пологий, но бугристый, застроенный остров Лангр. На этих островах сесть было негде.

Следующим был остров Удд, весь изъеденный озерами и оврагами, с несколькими домишками.

—- Идем на посадку! Шасси! — крикнул мне Валерий и решительно начал снижаться.

Я включаю электромотор, и вскоре «АНТ-25» выпускает свои две двухколесные ноги.

— Смотри за правой стороной, а я — за левой! — громко говорит Чкалов, когда мотор переходит на малые обороты.

Я просунул голову к правой стороне фонаря пилота и сквозь узкую щель открытого бокового окна наблюдал за обстановкой.

Мелькали последние взлохмаченные волны, затем осока, песок и галька.

Самолет почти рядом с землей. Чкалов вывел его в посадочный режим, но в это время я закричал:

— Газ! Овраг!

Валерий Павлович и сам заметил опасность и быстро прибавил обороты мотору.

Славный, безотказный АМ-34Р сердито забурчал, машину подбросило вверх.

Командир вновь сбавил обороты до предела, и снова земля замелькала под нами. Сплошное полотно бегущей поверхности превратилось в быстрый бег гальки и песка. Скорость гаснет, самолет в одном метре от земли.

— В хвост, ребята! — закричал командир, опасаясь, что на посадке «АНТ-25» может перевернуться.

Мы с Беляковым укрепились за радиостанцией, заняв позицию на случай аварии.

Но вот первое касание, довольно плавное. Самолет бежит на трех точках.

Ах как пригодилось нам великое чкаловское умение сажать самолет в самых необычных условиях!

Машина замедляет бег. Слышен какой-то удар слева снизу.

После пятидесяти шести часов полета «АНТ-25» остановился как вкопанный.

Через несколько секунд мы, беспредельно усталые, вылезаем из машины. Казалось, что сесть на этом месте было невозможно — вокруг глубоченные овраги-блюдца, заполненные водой, крупная галька и валуны. Один из валунов вклинился между колесами левой ноги шасси и оторвал одно из них. Оно-то, отлетая, подпрыгнуло и стукнуло снизу в левое крыло, где была видна неопасная вмятина. Недалеко от самолета покоилось оторвавшееся колесо с надломленным остатком полуоси и целой покрышкой и камерой, в которой не было никакого прокола.

Чкалов посмотрел на нас и как-то виновато улыбнулся, словно извиняясь. Я поцеловал его и сказал:

— Такое мог сделать только ты! Спасибо!

Обнял командира и Саша Беляков.

Мы, не замечая густого моросящего тумана, быстро развертывали аварийную радиостанцию, чтобы передать всем о благополучной посадке «АНТ-25» на остров Удд в заливе Счастья.

В меховых унтах и куртках, рядом с самолетом, на красных крыльях которого были написаны слова «USSR» и «NO-25», мы показались, вероятно, прибежавшим к месту посадки местным жителям довольно подозрительными.

Двое из них тут же, несмотря на шторм, бросились на моторном боте к соседнему острову, где находились воины дальневосточных пограничных войск НКВД.

Среди прибежавших мы видели мужчин с длинными косами — это были нивхи и гиляки, которые доверили на своем языке. А вскоре послышалась русская речь.

Чкалов направился к жителям острова и, как всегда, быстро установил контакт. Вот уже слышатся смех, шутки. Встретившие нас люди подошли к самолету, ощупывали его, гладили.

А мы с Александром Васильевичем, запустив движок, настроили передатчик и передали в эфир:

«Всем, всем. Экипаж «АНТ-25» совершил благополучную посадку вблизи Николаевска, на остров Удд. Все в порядке».

Чкалов с местными жителями организовал швартовку «АНТ-25». Валерий Павлович очень устал и двигался медленно, несколько раз подходил к крылу и, прислонившись, отдыхал с закрытыми глазами.

Укрепив самолет, свернув аварийную радиостанцию и закрыв кабины «АНТ-25», мы в полной темноте вместе с встречающими дружной семьей идем на огоньки маленьких домиков. Рыбаки-колхозники оставили возле «АНТ-25» свой сторожевой пост.

Подошли к одному из домиков. Женщина, шедшая с нами, приглашает:

— Заходите, гостями будете.

— А кто живет здесь? — спрашивает Беляков.

— Меня зовут Фетинья Андреевна, по фамилии Смирнова.

— Так это вы нас признали за японцев? — Валерий Павлович по-доброму улыбается.

— Я, как глянула вверх, напугалась: на самолете какие-то иностранные буквы...

Пока мы приходили в себя после многосуточного непрерывного тяжкого труда, хозяйка хлопотала у печки и взволнованно продолжала:

— Чего греха таить, встревожили вы жителей острова. Самолет еще кружился, а наши рабочие с рыбного промысла уже отчалили на Лангр.

— Ладно, ладно. А зачем, Фетиньюшка, ты хотела перестрелять нас? Ведь с ружьем прибежала...— донимал хозяйку Чкалов.

— Не ружье это, а винтовка марки «винчестер»,— смущенно отбивалась женщина от шуток Валерия Павловича.

— Так-то так, но нацелила винтовку не на меня, не на Егора, а на самого красивого и видного — Белякова.

— Да что вы...— краснела и без того краснощекая хозяйка.

— Ладно, Фетинья Андреевна, шучу я... А вы- живете у границы правильно. Чем черт не шутит! — Чкалов успокоил Смирнову.— А сам-то где?

— Муж на рыбзаводе сейчас.

Пока закипал чай, мы достали из рюкзака всякую всячину и выложили все на столе. Пытались угостить коньячком и хозяюшку Фотю, как ласково уже называл ее Валерий, но она только пригубила рюмку. Фетинья Андреевна видела, что гости и сами только прикоснулись к еде: нас клонило ко сну.

Скоро хозяйка куда-то ушла, дав нам возможность переодеться и улечься спать. Устроились отлично на полу.

— Люди-то какие хорошие,— думал вслух Валерий Павлович,— и сторожкие и гостеприимные.

Утро 23 июля 1936 года на острове Удд выдалось пасмурное, туман слегка приподнялся и навис в немом ожидании штормовых ветров разбойничьего Охотского моря. Этим затишьем не замедлили воспользоваться пограничники, вчера поймавшие нашу «Всем, всем...» и появившиеся на острове Удд.

Чкалов проснулся первый, хотя лежать на полу, вымытом Фетиньей Андреевной до ярко-чистой желтизны, на меховых одеждах и спальных мешках было очень хорошо.

Валерий Павлович говорил мне потом: «Проснулся я, поглядел на вас, моих богатырски похрапывающих друзей, и подумал: не четко мы выполнили задание, хотя и достигли Пет-ропавловска-на-Камчатке, сбросили над ним вымпел и даже сфотографировали этот далекий город. Ведь нам предлагалось, достигнув цели, произвести посадку, для этого нам обещали немедленно соорудить аэродром вблизи Тихого океана. А мы самонадеянно отказались от лишних забот и затрат, заявили на Политбюро, что после достижения конечного пункта заданного маршрута махнем через Охотское море к Хабаровску, а может, сядем и западнее его, ближе к дому, к Москве. На деле же пришлось сесть на остров Удд, рядом с Николаевском-на-Амуре.,. Получается, что мы хвастунишки, болтуны...»

С такими мрачными думами встал наш командир и тут же разбудил Сашу и меня.

— Что скажет народ? Что скажет партия? — сказал Чкалов голосом, полным забот и тревоги.

Ни Беляков, ни я не смогли успокоить своего друга-командира, так как мы сами стали сомневаться: «Все ли мы сделали, чтобы не осрамить советских людей, создавших чудо-самолет и доверивших нам такое почетное задание?»

Стали обсуждать план дальнейших действий.

Нужно было прежде всего найти пригодную для старта «АНТ-25» площадку.

В избу вошла хозяйка дома Фетинья Андреевна с человеком в летной форме. Это был командир звена авиации приграничных войск Шестов, прилетевший к нам на гидросамолете «Ш-2». Он так радостно обнимал нас и целовал, что Валерий вновь обрел жизнерадостный юмор и сказал гостю:

— Ты вот Фотю, нашу хозяйку, поцелуй лучше, милок! Мы таких объятий не заслуживаем...

— Нет, Валерий Павлович! Я и Фетинью Андреевну попрошу расцеловать вас за то, что вы сделали...

Чкалов насторожился, когда незнакомец достал из планшета телеграмму и подал нашему командиру:

— Вы молодцы, товарищи! Валерий Павлович читал вслух:

  «Николаевск-на-Амуре. 

 Экипажу самолета «АНТ-25» 

 Чкалову , Байдукову , Белякову

Примите братский привет и горячие поздравления с успешным завершением замечательного полета.

Гордимся вашим мужеством, отвагой, выдержкой, хладнокровием, настойчивостью, мастерством.

Вошли в Центральный Исполнительный Комитет СССР с ходатайством о присвоении вам звания Героев Советского Союза и выдаче денежной премии командиру самолета Чкалову в размере тридцати тысяч рублей, летчику Байдукову и штурману Белякову — по двадцати тысяч рублей.

Крепко жмем вам руки.

Сталин, Молотов, Орджоникидзе, Ворошилов, Жданов».

Мы были потрясены до слез: не думали, не предполагали, что заслужим такую высокую оценку Родины.

Днем подплыло сторожевое судно пограничников «Дзержинский». Моряки приняли на себя охрану самолета.

По поручению командира я отправился на поиски площадки, годной для взлета «АНТ-25». Захватил с собой охотничье ружье и патроны. Беляков приводил в порядок бортовые документы для предъявления штабу перелетов. Валерий Павлович принимал бесконечных гостей — приходивших, прилетавших, приплывавших. С каждым нужно было поговорить, рассказать о полете, договориться о помощи.

Долго ходил я по острову, но ничего подходящего для взлетной полосы не нашел и только вновь и вновь удивлялся тому, как смог Чкалов посадить «АНТ-25» на этом клочке земли.

Убив с десяток куликов, я вышел к морю, чтобы послушать его шум, и вдруг увидел, что параллельно берегу проглядывается довольно ровная и приличная в длину полоса, поросшая мелкой травой. Намерив более тысячи шагов в длину, я поспешил обрадовать находкой своих друзей. Чкалов и Беляков тут же осмотрели эту полоску для взлета. Площадка им понравилась. Решено было перерулить или перетащить самолет на новое место.

Все население острова пришло перетаскивать «АНТ-25». Даже маленькие дети. К узлам шасси привязали по толстому и длинному канату, за них взялись мужчины и женщины, старые и малые и под командованием Чкалова потянули за собой самолет. Однако колеса машины часто залезали в грунт, крупная галька преграждала путь.

Передвижение «АНТ-25» на новую полосу длилось несколько часов, и в конечном счете мы убедились, что нужно думать об искусственной взлетной полосе.

В это время к нам прибыли представители Политуправления Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, а чуть позже — секретарь Николаевского обкома партии. Чкалов быстро убедил их в необходимости построить деревянную взлетную полосу длиной 500 метров и шириной метров 35—50.

Товарищи согласились с предложением командира, и затем в домике, где хозяйничала любезная и гостеприимная Фетинья Андреевна, состоялась у нас задушевная, дружеская беседа. С нас взяли слово, что завтра мы посетим Николаевск-на-Амуре и выступим перед трудящимися города и воинским гарнизоном.

В этот же день совершенно неожиданно, буквально как снег на голову, на острове появился жизнерадостный, молодой инженер ЦАГИ Макс Аркадьевич Тайц. Это он в свое время рассчитал и изготовил для нашего экипажа график режима полета «АНТ-25», чтобы получить максимальную дальность. Прилетев на самолете пограничников, веселый, с ямочками на щеках, с горящими черными глазами, излучавшими радость, он обнимал по очереди членов экипажа и допытывался, как мы себя чувствуем.

Макс Аркадьевич, проверив остатки горючего и масла, радостно заявил:

— Да вам, очевидно, хватит горючего до самой Москвы, осталось более тонны.

А когда он послушал мотор, запущенный Чкаловым, то развел руками, удивленно покачал кудрявой головой и закричал:

— Хорошо работает, ничего не могу сказать! Вы просто молодцы!

К вечеру к нам зашел председатель гиляцкого колхоза «Поми» («Дельфин») товарищ Мавдин и попросил Чкалова встретиться с колхозниками и рабочими рыбзавода и подробно рассказать о перелете.

Руководители Хабаровского края, Особой Дальневосточной армии и Николаевской области сделали все, чтобы 26 июля на острове высадился морской десант и началось строительство деревянной полосы для взлета «АНТ-25». Валерий Павлович с раннего утра и до позднего вечера организовывал работу строителей.

28 июля полоса была закончена, и «АНТ-25» стоял в ее начале, готовый к взлету. Однако погода на маршруте к Хабаровску продолжала оставаться неважной, полет были вынуждены переносить со дня на день.

Мы знали, как Валерий Павлович высоко ценил своего бывшего инструктора в школе воздушного боя Михаила Михайловича Громова, в ту пору уже ставшего Героем Советского Союза. Завершая испытания «АНТ-25», Громов установил в 1934 году рекорд дальности по замкнутому маршруту. Поэтому, увидев «Правду» со статьей Михаила Михайловича, посвященную нашему перелету, мы с Беляковым незаметно положили ее Валерию среди сотен телеграмм, газет, писем, которые огромным потоком шли на остров Удд на имя Чкалова.

Рядом положили и статью «Чкалов», написанную главным конструктором Н. Н. Поликарповым и помещенную в газете «За индустриализацию» 23 июля.

Чкалов даже ужин прервал, когда увидел статьи Громова и Поликарпова.

Вот что писал Михаил Михайлович Громов:

«Этому полету нет равного в мире.

Я давно знаю Валерия Павловича Чкалова. В 1923 году Чкалов был моим учеником в одной из групп серпуховской школы. Он всегда отличался храбростью и волевыми качествами своего характера.

Вообще надо сказать, что подбор экипажа «АНТ-25» очень хороший. Друг друга они знают прекрасно, верят в авторитет каждого...

...Кроме хорошего экипажа, успех перелета гарантировала хорошая подготовка машины. Машина облетана и приспособлена к Северу.

Правда, машина не очень проста. Всякая машина, которая чрезвычайно нагружена, как эта, не любит плохой погоды. Когда машина очень нагружена, управление ею при плохой погоде крайне затрудняется. В этом отношении маршрут Чкалова совершенно исключителен по своим трудностям...

...Маршрут Чкалова интересен тем, что проходит по неизведанным краям, ненаселенным, пустынным местам. На пути — большие водные и ледяные пространства. Начиная от Архангельска и до возвращения на материк они нигде не могли сесть на этой машине.

Может быть, где-нибудь случайно в Сибири они могли бы найти площадку, но это очень сомнительно. Всякая вынужденная посадка грозила аварией, по крайней мере, машине. Я полагаю, что перелет через Северный полюс не более сложная вещь, чем полет Чкалова. Этот полет подтверждает, что перелет через Северный полюс вполне возможен, и именно на этом самолете.

...По сравнению со всеми прочими полетами на дальность этот полет значительно более сложен, чем любой другой.

Дальность, безусловно, не будет исчерпана, потому что полет протекал в трудных условиях. Машина безусловно позволяет пролететь 13—14 тысяч километров.

Если бы имелась цель поставить рекорд по прямой, то на этой машине можно было бы побить все существующие рекорды. Но цель была другая — пустить машину в тяжелых метеорологических условиях Севера, и эта задача блестяще разрешена. Этому полету нет равного в мире.

Я от всей души поздравляю Чкалова, Байдукова и Белякова. Они вписали новую страницу в героическую книгу нашей Советской Родины».

— Ягор, Саша! — позвал нас Валерий, прочитав статью своего учителя.— Смотрите, как хитро пишет о том, чтобы разрешили полет через полюс!

Вскоре на остров пришли московские газеты за 24 июля. В газете «Правда» были помещены статьи наших жен и даже короткое обращение 8-летнего Игоря Чкалова к своему отцу. Эти статьи Валерий Павлович читал с особым вниманием и любовью, читал вслух, показав Фетинье Андреевне свою жену на снимке в газете. А вот письмо сына:

«Дорогой папа!

Я шлю тебе привет и поздравляю тебя с успешным полетом. Все эти дни я сидел у радио, ждал и внимательно слушал все, что передавали о тебе. Я горжусь твоей смелостью и храбростью в таком трудном и дальнем полете.

Приезжай, скорей, папочка. Я, мама и Лерочка ждем тебя с нетерпением!

Целую тебя, Игорь Чкалов».

Валерий Павлович любил детей нежно и страстно и всегда мечтал об очень большой семье. Он думал о жене, о четырнадцатимесячной дочке, о сыне и долго ворочался, не мог уснуть в этот поздний час...

30 июля ТАСС прислало телеграммы-отзывы, поступившие из-за границы.

«Заявление Чарльза Логсдена.

Вашингтон, 25 июля (ТАСС). Комментируя беспосадочный полет советских летчиков Чкалова, Байдукова и Белякова, Чарльз Логсден, представитель Национальной аэронавтической ассоциации США заявил: «Это действительно один из самых выдающихся полетов в истории авиации. Он показывает возможность дальнего беспосадочного полета и послужит улучшению самолетостроения во многих странах с целью наладить выпуск самолетов, обладающих достаточной мощностью и вместимостью горючего для совершения подобных полетов».

Собственный корреспондент газеты «Правда» Н. Майорский сообщил:

«Лондон, 25 июля. Знаменитый английский летчик Скотт, совершивший рекордные перелеты Лондон — Австралия, заявил нашему корреспонденту: «Только тот, кому приходилось проводить в воздухе долгие часы за рулем, за летательными приборами, может по-настоящему оценить трудности дальнего беспосадочного полета. Чкалов и его товарищи летели тысячи километров над полярными областями, где природа занимает особенно неприступные позиции, но люди, советские люди, победили.

Перелет Чкалова — замечательное, выдающееся достижение. Оно дало всему миру неопровержимое свидетельство высокого технического уровня советской авиации и исключительного мастерства ее пилотов. Советская страна вносит ценный вклад в сокровищницу человеческих познаний, так как перелет несомненно дает незаменимые научные материалы о метеорологических условиях в далекой Арктике».

Внимание Валерия Павловича привлекло и сообщение из Нью-Йорка. Он прочитал его дважды, принес мне:

— Лучшего агитатора за наш следующий полет не отыщешь! Посмотри, Егор, обязательно.

Я прочитал: «США, Нью-Йорк, 24 июля (ТАСС). Полярный исследователь Стефансон заявил в беседе с корреспондентом ТАСС, что люди, имеющие отношение к авиации и полярным исследованиям, выражают величайшее восхищение перелетом тт. Чкалова, Байдукова, Белякова.

Перелет, заявил Стефансон, показывает, что советские машины делают возможными арктические перелеты между Советским Союзом и США. Если бы Чкалов пролетел такую же дистанцию через Северный полюс, он бы достиг Чикаго или Сиэтла».

Особенно интересной была оценка перелета московским корреспондентом американской газеты «Нью-Йорк тайме» В. Дюранти, который в нашей газете «За индустриализацию» писал:

«Победа советской промышленности.

Тот факт, что редакция газеты «За индустриализацию» просила меня высказаться по поводу рекордного полета «АНТ-25», является для меня особенно благородной задачей потому, что, по-моему, индустриальный фактор оказал решающее влияние на осуществление этого великолепного подвига. Говоря это, я ни на одну минуту не думаю преуменьшить мужество и способности экипажа «АНТ-25», за ясными и мужественными сообщениями которого весь мир следил со страстным интересом. Всего несколько часов тому назад я получил телеграмму о том, что моя газета «Нью-Йорк тайме» напечатала сегодня утром сообщение о полете на своей первой странице. Но советские летчики дали столько доказательств своего искусства и храбрости, что дальнейших доказательств собственно уже не требуется. Начиная спасением Нобиле и экипажа дирижабля «Италия» Чухновским и его товарищами и кончая героической драмой «Челюскина», не говоря уже о недавних подвигах Владимира Коккинаки или более раннем спасении Леваневским американского летчика Маттерна, сотни раз советские летчики проявляли великолепные качества настойчивости, храбрости и опыта. Не мне недооценивать роли пилотов и механиков в деле обеспечения успеха любому полету. Без соответствующих людей наилучшая техническая аппаратура имеет лишь второстепенную цену. Тем не менее я повторяю то, что я уже сказал ранее, именно то, что, по-моему, в нынешнем полете первостепенное значение имеет .индустриальный фактор.

Около двух лет назад мистер Томас Морган, президент большой американской авиационной фирмы Кэртис Райт, посетил СССР, где благодаря любезности советских авиационных властей ему была дана полная возможность посетить авиационные заводы, исследовательские лаборатории и школы — одним словом, познакомиться с работой Советского Союза в этой области.

Морган сказал мне тогда, что, по его мнению, СССР уже в то время имел необходимое оборудование для того, чтобы предпринять массовое производство самолетов в масштабах, которые могли бы более чем успешно соперничать с любой другой страной. «Они еще,— сказал он,— немного отстали в отношении моторов, но я уверен, что в течение года советские моторы и советские самолеты, сделанные исключительно из советского материала, на советской земле и по советским проектам, по качеству сравняются с любыми в мире».

Мистер Морган оказался пророком, или, точнее, Чкалов, Байдуков, Беляков и конструктор Туполев, которого не следует забывать, оправдали эти слова. Этот перелет возвещает всему миру, что советская авиация действительно способна догнать и перегнать страны Запада, что Советский Союз не только имеет превосходных пилотов и конструкторов, но что советские заводы овладели техникой постройки первоклассных самолетов. Невозможно преувеличить важность этого факта не только с точки зрения экономической или чисто индустриальной, но и с точки зрения международных отношений...»

2 августа наконец-то выдался день, когда солнце осветило остров. Правда, оно вскоре скрылось, но первый луч его был лучом надежды для нашего экипажа.

В 5 часов утра командир «АНТ-25» собрал нас, и мы решили готовиться к вылету в Хабаровск. Чкалов показал написанный им текст письма жителям Дальнего Востока с благодарностью за теплую встречу экипажа «АНТ-25» на острове Удд и помощь. Мы его подписали.

Беляков получил задание запросить погоду по маршруту и в самом Хабаровске, я — осмотреть самолет и опробовать двигатель.

Когда я запустил мотор и рокот его разнесся по острову, жители поспешили к месту старта «АНТ-25».

По обеим сторонам взлетной дощатой полосы выстроились рабочие рыбного промысла, колхозники нивхского колхоза, строители площадки, краснофлотцы. Валерий Павлович прощался со всеми, что-то пытался сказать на языке нивхов.

Погода стояла почти штилевая. Туман, поднявшись метров на сто, неподвижно висел над огромным водным пространством. Лучшей погоды мы и не ждали!

Мгновение — и вот мотор ревет и мчит самолет по великолепной дорожке. В руках опытнейшего командира «АНТ-25», пробежав метров триста, повис в воздухе. Я убрал шасси и заметил время—8 часов 15 минут утра.

Валерий делал низкие круги над островом, прощаясь с его жителями, а потом взял курс на Николаевск. Под самолетом замелькали волны Охотского моря. Вскоре вышли на рейдовые маяки.

Остров Удд скрылся из вида, тот самый Удд, который через короткое время переименуют в остров имени Чкалова.

Проплыл под крылом остров Лангр, за ним — высокие сопки, как бы охраняющие устье огромного и величественного Амура. Сопки нахмурились хвойными лесами, их оголенные вершины маскировались кое-где облаками, образовавшимися из поднявшегося тумана. На водной поверхности реки дымили пароходы, лесовозы, катера. Внизу начинались утренние будни моряков. Амур широк и могуч.

Самолет пошел посредине реки, повторяя изгибы русла, так как к берегам подходить было опасно из-за огромного скопления тумана, сползавшего с гигантских сопок, стороживших Амур.

Вскоре погода нахмурилась и заставила Валерия идти над рекой на высоте 10—15 метров. Но наш командир понял, что теперь петлять над руслом опасно — легко врезаться в берега. Он повел самолет вверх и вышел из облачности на высоте 1000 метров.

Прошел еще час полета. Погода снова прояснилась. Впереди показался город. Валерий Павлович, качая машину с крыла на крыло, подозвал меня и Белякова.

— Комсомольск! Глядите, самый молодой наш город! — кричал он нам, показывая вниз.— Вот где живут настоящие герои, люди с железной волей и выдержкой. Их нужно обязательно, приветствовать!

Комсомольск, которому несколько лет от роду, не похож был ни на один город Дальнего Востока. Он хорошо спланирован. Улицы прямые и ровные.

Вскоре показался большой город с дымящимися трубами, радиостанциями, многоэтажными домами,

К нам подлетают самолеты эскорта. Чкалов, приветствуя в воздухе собратьев по профессии, качает «АНТ-25» с крыла на крыло, затем уменьшает обороты мотора до минимума и сообщает нам:

— Хабаровск! Наша первая остановка!

Вскоре мы увидели аэродром с тысячами горожан.

Через несколько минут самолет уже бежал по аэродрому.

Когда Валерий Павлович выключил мотор, мы услышали громкое «ура!».

Открыв верхние створки пилотской кабины, он стал на сиденье и громко воскликнул:

— Привет Особой Краснознаменной Дальневосточной армии!

В это время к самолету подали стремянки и подошли товарищи Блюхер, Лаврентьев, руководители Дальневосточного края и Особой Краснознаменной Дальневосточной армии.

Блюхер обнял Чкалова и крепко поцеловал его.

Со всех сторон к нам бежали взрослые и дети с огромными букетами живых цветов.

После митинга Василий Константинович Блюхер усадил нашу тройку в свою машину, и мы отправились к нему на отдых. Простой, гостеприимный и сердечный, Василий Константинович устроил нам замечательный прием. Кроме нашего экипажа, здесь были секретарь Далькрайкома ВКП(б) Лаврентьев, товарищи из крайкома партии и крайисполкома.

6 августа 1936 года мы вылетели из Хабаровска домой. Но на пути в Москву еще предстояло сделать остановки в Чите, Красноярске и Омске, о чем настоятельно просили трудящиеся этих городов. 10 августа мы попрощались с моим родным Омском.

До Москвы оставалось около двух часов полета. Из штаба перелета по радио получили запрос: «Сможете ли быть в Щелково точно в 17 часов?» После короткого совещания командир попросил меня передать радиограмму: «Будем точно в 17.00. Просим разрешения пройти над Москвой». Тут же я принял: «Согласны. Разрешаем». Валерий Павлович, сидя за штурвалом, допытывал меня:

— А почему именно к 17.00? Ты понимаешь?

— Видимо, хотят ориентировать москвичей.

Никто из экипажа не представлял себе, что Москва и ее пригороды еще с утра 10 августа приняли праздничный вид. Улицы, площади, заводы и фабрики, дома пестрели красными и голубыми флажками, портретами руководителей страны и портретами экипажа «АНТ-25», а с 15 часов десятки тысяч жителей столицы потянулись на широкую магистраль, соединяющую Щелковский аэродром с Москвой. На автобусах приехали пионеры Ленинградского, Киевского и Бауманского районов. Среди них юные делегаты пионерского отряда ЦАГИ — дети строителей гиганта «АНТ-25».

Мы не подозревали также, что на Щелковский аэродром приехали и с нетерпением ждали прилета «АНТ-25» наши жены.

Чкалов вел самолет над крышами домов столицы, и нам стало ясно, что город специально подготовился к встрече экипажа «АНТ-25», хотя день 10 августа 1936 года был будничный — понедельник.

В окружении воздушного эскорта из двенадцати самолетов наш «АНТ-25» сделал плавный круг над Кремлем и лег на курс к аэродрому Щелково.

После посадки мы увидели, что нас встречает руководство страны. Митинг с горячей речью Серго Орджоникидзе, взволнованное слово Чкалова, путь по столичным улицам сквозь шпалеры радостных москвичей, забросавших наши открытые автомобили цветами, прием в Кремле, награждение членов экипажа «АНТ-25» орденами Ленина и почетными званиями Героев Советского Союза, бесконечные встречи с рабочими, учеными, колхозниками, писателями, пионерами, комсомольцами — все это беспредельно волновало экипаж Чкалова. Но особенно нас потрясло решение ЦК ВКП (б) о приеме нас в партию, решение, отвечавшее зову наших сердец.

Валерий непрестанно говорил нам: «Теперь я в неоплатном долгу перед советским народом и партией большевиков». Эти слова полностью разделяли и мы — его друзья, его соратники.

В те дни много говорилось о подготовке великого наступления советских людей на Арктику.

В какой уже раз мы обращались в правительство с просьбой разрешить в 1937 году нам полет через Северный полюс, однако ответа на наши просьбы не было. Зато неожиданно вышло решение — Чкалова, Белякова и меня отправить на самолете «АНТ-25» в Париж на Всемирную авиационную выставку.

Итак, новое правительственное задание. На этот раз, так сказать, международного характера: взглянуть на самолеты других государств, понять уровень творческой работы нашей авиационной промышленности.

Из Москвы 1 ноября 1936 года мы прилетели в Германию на аэродром города Кенигсберга. Гнилая погода поздней осени сопровождала весь наш полет.

Утром следующего дня мы прибыли на аэродром, чтобы вылететь в Париж, но неблагоприятная погода на маршруте не позволила стартовать. Нам предложили изменить маршрут — вылететь завтра из Кенигсберга, пройти значительное время над открытым морем, затем свернуть на Кельн и произвести там вторую посадку в Германии. Это заставило нашего штурмана засесть за карты и, произведя нужные расчеты, проложить новый маршрут.

3 ноября в 10 часов 15 минут по местному времени при весьма скверной дождливой погоде нас выпустили с аэродрома Кенигсберга. Чкалов, получив от Белякова курс, шел на высоте 100—150 метров вдоль берега над штормующим морем. Пролетели километров сто сорок. Далеко слева остался Данциг. Портовый город Гдыню обошли вокруг. В 11 часов 30 минут прошли над озером Лебе и от него взяли курс на Берлин.

Столица Германии была в густой дымке. На высоте 200 метров сделали над нею круг и взяли курс на Магдебург. Из-за дождя и низкой облачности в горных районах нам приходилось держаться долин, лететь на малой высоте.

После Магдебурга Беляков дал курс держаться севернее, и самолет вскоре вышел в воздушное пространство центра немецкой промышленности — Рурской области. Затем вдоль Рейна летели до города Кельн.

За тридцать минут до наступления темноты, в 16 часов 55 минут, Валерий Павлович плавно посадил «АНТ-25» на кельнский аэродром.

Здесь нас встретили товарищи из полпредства и группа советских инженеров. Тут же мы получили погоду до Парижа на завтра — ничего хорошего, кроме дождей и тумана. Но мы, старые воздушные бродяги, знали, что метеорологические прогнозы в лучшем случае бывают достоверны процентов на пятьдесят, и поэтому с легким сердцем надеялись, что утром может произойти чудо и погода окажется более благоприятной. Кстати, так и случилось, и на следующий день мы были в Париже.

Инженеры авиационной промышленности и художники, прибывшие из Советского Союза, много сил и таланта отдали тому, чтобы внешний вид советского стенда отвечал его богатому содержанию.

Советским оформителям помогали французские специалисты и рабочие. Валерий Павлович внимательнейшим образом следил за тем, как создавался стенд для нашего «АНТ-25». Целыми днями он не выходил из здания «Гранд-Палэ», где размещалась выставка, и через переводчиков советовался с французами, как лучше оформить советскую часть международной выставки.

Однажды в выставочном зале Чкалова познакомили с весьма примечательным человеком — бывшим графом Алексеем Алексеевичем Игнатьевым, генералом царской армии, который, будучи военным атташе русского посольства во Франции, после падения монархического режима Николая II стал сочувствовать родной уже Советской России и передал в распоряжение Советского правительства многомиллионные ценности.

Игнатьеву хотелось, чтобы новая Россия, Советская Россия, советская авиация, растущая и могущественная, достойно выглядели на этой международной арене. Вот почему Валерий Павлович и Алексей Алексеевич, люди различного социального происхождения, с различными политическими взглядами, привязанностями и привычками, одинаково горячо обсуждали проблемы пропаганды достижений советской авиации.

Отличным помощником в разговорах с французами стал Александр Васильевич Беляков, прилично говоривший на французском языке.

15-я Международная авиационная выставка открылась в Париже 13 ноября 1936 года. Выставку посетил президент  Французской республики Лебрен, министр авиации Пьер Кот, дипломатический корпус в Париже. Советскую делегацию представляла внушительная группа в составе 45 человек; в нее входили авиационные конструкторы, летчики, инженеры — Туполев, Слепнев, Громов, Чкалов, Беляков, Молоков и многие другие.

Нашему экипажу было приятно, что на центральном месте главного выставочного зала на высоком стенде возвышался выдержавший все испытания в беспосадочном перелете через Арктику «АНТ-25». По специально устроенной лестнице посетители поднимались и проходили над верхней частью фюзеляжа нашего самолета, знакомились с его устройством, оборудованием. Уже с первого дня стало ясно, как велико желание иностранцев поглядеть на уникальный советский самолет.

Людей компетентных, знатоков привлекал и другой советский самолет — «АНТ-35», сконструированный А. А. Архангельским по замыслу А. Н. Туполева. Десятиместный двухмоторный пассажирский самолет отличался не только хорошей крейсерской скоростью, но и тем, что мог продолжать полет на одном моторе, а это резко повышало безопасность воздушных полетов.

Президент Лебрен и министр авиации Пьер Кот обратили особое внимание на комфорт в самолете «АНТ-35», где кабины пассажиров и пилотов отапливались и вентилировались, а свежий воздух подавался через специальные рожки отдельно каждому пассажиру, все места были оборудованы индивидуальным освещением. К услугам пассажиров буфет с горячей пищей. Зрители были удивлены, что довольно большой самолет развивает скорость 432 километра в час, а посадочная скорость его всего 90 километров в час.

Посетители выставки знакомились и с третьим советским самолетом — «И-17» конструкции Н. Н. Поликарпова. Эта машина была детищем не только Н. Н. Поликарпова, но и Валерия Павловича Чкалова, который своим искусством летчика-испытателя и бесстрашием научил летать этот красивый, обтекаемый, высокоскоростной истребитель, не дав ему погибнуть в аварийных ситуациях.

Кроме трех машин, показанных в натуре, на советском стенде демонстрировались модели оригинальных конструкций. Бросались в глаза «Сталь-7», «Сталь-11» и летающая лодка «АРК-3».

Моноплан «Сталь-7» конструкции инженера Бартини — скоростная машина для перевозки десяти пассажиров. Она имела два мотора М-100 и убирающиеся шасси.

Самолет «Сталь-11» конструкции инженера Путилова — почтово-пассажирский экспресс с максимальной скоростью 407 километров в час. В этой машине было много новшеств: каркас из нержавеющей стали с фанерной обшивкой, покрытой пластмассовым защитным слоем — бакелитом. Для уменьшения посадочной скорости здесь применили закрылки. Они же позволяли уменьшить длину разбега при взлете самолета.

Всех заинтересовала модель двухмоторного гидросамолета «АРК-3» конструкции инженера И. Четверикова, предназначенного для четырнадцати человек экспедиционного состава при работе в арктических районах. Два воздушных мотора М-25 позволяли развить скорость 320 километров в час; машина быстро отрывалась от воды, бодро набирала высоту и способна летать в сложных погодных условиях. Для безопасности при работе во льдах самолет имел изолированные герметические отсеки в лодочной части фюзеляжа.

На стенде показывалась также планерная техника. Была выставлена целая серия моделей осоавиахимовских планеров конструкции инженера Антонова, предназначенных для стадий обучения воздушному спорту, начиная от планирующего полета и кончая фигурным пилотажем. Здесь же демонстрировались модели нескольких рекордных планеров для дальних и высотных полетов в грозовых фронтах, когда пилот идет вслед за грозовым облаком. Удивила всех модель воздушного поезда, состоявшего из шести планеров и самолета-буксировщика.

Валерий Павлович, глядя на эти модели, вспоминал свои годы демобилизации из армии и службы в Осоавиахиме, когда он катал пассажиров на стареньком «Юнкерсе-13» и учил управлять самолетом молодых людей, таких, как Антонов, который к тому времени стал уже знаменитым строителем прекрасных планеров.

Единственный планер был представлен в натуре. Он лежал на огромном ковре. На его фюзеляже красовалось имя «Стаханов», фамилия выдающегося советского рабочего, зачинателя великого движения в социалистическом соревновании. Этот планер был сконструирован для ночных и слепых полетов в любой метеорологической обстановке. Ему была дана необычно высокая прочность, равная десяти единицам: прочности такой не имели тогда многие самолеты.

На выставке встретились два советских гражданина— писатель Алексей Николаевич Толстой и Алексей Алексеевич Игнатьев, о котором говорилось выше. Помню, оба они особенно долго смотрели на плакат, демонстрировавший объемы работ советской гражданской авиации. 55 тысяч километров магистральных и 28 тысяч километров местных линий. Обработано 650 тысяч гектаров земли от вредителей, 2,7 миллиона гектаров заболоченных местностей очищены от малярийного комара — рассадника страшной болезни. Обследовано и охраняется от пожаров более 25 миллионов гектаров леса.

— Это грандиозно! — восторгался Алексей Николаевич.

— Фантастично! — подтверждал Алексей Алексеевич.

— Подождите чуток, не то еще будет,— улыбаясь говорил стоящий с ними Валерий Павлович.

Стенды отображали и многие другие достижения советской авиации в 1936 году. Здесь были наглядные композиции о полетах Чкалова, Молокова, Водопьянова, о международных высотных рекордах летчиков Коккинаки, Юмашева, Алексеева, о рекордах парашютистов и планеристов. Выставка убедительно говорила о любви и внимании народов Советского Союза к своей авиации, о жизнерадостной советской молодежи — юношах и девушках, которые учились управлять планерами, прыгать с парашютом, пилотировать самолеты.

Профессор Андрей Николаевич Туполев и все члены советской авиационной делегации знакомились с новинками самолетостроения других стран, изучали работу лучших авиационных заводов Франции, выезжали на Реймскую авиационную базу, посетили испытательный центр Вилли-кубле, встречались с работниками авиационной промышленности и летчиками Франции.

Валерий Павлович — участник этой делегации — проявлял огромный интерес ко всему, что касалось создания новых самолетов.

Осматривая французский раздел выставки, Чкалов сказал нам:

— Где-то здесь выставлен самолет для кругосветного скоростного полета? Вот бы посмотреть его.

Александр Васильевич обратился к дежурному по французскому стенду, и тот сразу же повел нас к самолету «Кадрон-Рено-640» под названием «Тифон». Эта двухмоторная машина имела огромные бензиновые баки, установленные по всему фюзеляжу, позади которых далеко назад была вынесена кабина пилота и радиста. Обтекаемость и убирающиеся шасси должны были позволить летчикам перекрывать расстояния по пять тысяч километров без посадки со скоростью 320— 360 километров в час.

— Как, Ягор? — спросил меня Чкалов.

— Вид привлекателен,— ответил я уклончиво.

В это время к нам подошла группа французов и, остановившись около нас, шумно заговорила. Беляков внимательно их выслушал и сказал:

— Валерий, вот этот француз — летчик Дельмот. Он испытывал самолет «Тифон», который мы осматривали.

Чкалов церемонно поклонился, пожал руку собрату по профессии. Дельмот тут же заметил, что летчик Росси предполагает в будущем 1937 году лететь на этой машине вокруг света.

Валерию импонировали и этот самолет, и его испытатель — летчик Дельмот, и незнакомый ему летчик Росси.

— Передай, Саша, желаем им успеха — махнуть вокруг шарика!

Беляков перевел слова командира «АНТ-25», и окружившие нас французы долго аплодировали Чкалову за доброе пожелание их летчикам.

Мы подошли к четырехмоторному восемнадцатитонному пассажирскому самолету «Фарман» с убирающимися шасси. Самолет рассчитан на перевозку 40 пассажиров на расстояние до 2700 километров. Он был приподнят на одинаковую высоту с нашим «АНТ-25» и поэтому казался высоко парящим над находившимися внизу маленькими истребителями и бомбардировщиками.

— Спроси, Саша, для каких целей нужна Франции такая пассажирская машина.

Француз-стэндист понимающе заулыбался и сказал:

— Для полетов на Дакар, в Африке.

Франция, СССР, Англия, Чехословакия и Америка выставили 63 авиационных мотора. Особый интерес вызывал наш мотор АМ-34Р и французский звездообразный мотор воздушного охлаждения «Испано-Сюиза» мощностью в 1150 лошадиных сил при очень малом весе — 640 килограммов.

Обратил на себя внимание и французский автожир «Лаур Оливье», имевший два мотора «Гном-Рон» мощностью 350 лошадиных сил каждый. Другие страны не привезли ни одной такой машины.

С девяти часов утра и до полудня в залах «Гранд-Палэ» было почти пусто. Утренние посетители выставки — это главным образом конструкторы, инженеры, летчики, прибывшие из разных стран, чтобы досконально «прощупать» все новшества в конструкциях самолетов, моторов, в различном авиационном оборудовании. Валерий Павлович появлялся на выставке, как только она открывалась.

На верхнем этаже «Гранд-Палэ» Валерий Павлович любил рассматривать и показывать нам различные детали авиационной техники—отдельные узлы, трубопроводы, краны, помпы и многое другое. Любопытно, что около этих экспонатов толпилось больше всего авиационных специалистов, что-то помечавших в своих записных книжечках.

Около пеленгаторного приспособления электронной фирмы «СМИ» Валерий Павлович и Александр Васильевич застали штурманов и летчиков из разных стран.

— Люди обмениваются опытом,— сказал Валерий.

— Не столько обмениваются, сколько рекламируют для продажи свою продукцию,— улыбнулся Саша.

21 ноября выставку посетили французские военные специалисты. Валерий Павлович попросил Белякова лично рассказать им о самолете «АНТ-25». Александр Васильевич блестяще справился со своей задачей. Генерал Игнатьев подтвердил, что Саша замечательно владеет французским языком.

— Молодец у нас Саша, горжусь им! — Валерий Павлович искренно радовался за своего друга.

В это время Чкалов заметил, что французы, обычно оживленные, смеющиеся, вдруг затихли, в руках у многих из них появились газеты.

— Саша! Что случилось с твоими экскурсантами?

Беляков подошел к своему командиру, развернул дневной выпуск газеты и, показывая на помешенную в ней фотографию, сказал:

— Видишь ли, вот этот француз, летчик Андрю Жапи, совершая перелет, добрался до Гонконга и девятнадцатого ноября в шесть часов тридцать минут утра взял курс на Токио. На последнем участке перелета из-за скверной погоды ему пришлось лететь очень низко, и самолет врезался в гору. Жапи серьезно ранен...

Нужно было видеть, как остро переживал это несчастье с французским летчиком Валерий Павлович. Он долго беседовал с французскими коллегами, сердечно сочувствовал Андрю Жапи.

3 декабря началась разборка «АНТ-25» на стенде и подготовка буксировки его через Париж на аэродром в Ле-Бурже. На это ушло пять дней. Затем на аэродроме началась состыковка самолета и подготовка его к вылету на Родину.

До отлета домой мы побывали в ленинских местах Парижа. С волнением посмотрели домик на улице Мари Роз, где в 1910—1911 годах жили Владимир Ильич Ленин и Надежда Константиновна Крупская. Здесь они занимали две маленькие комнатки и кухню; кухня служила и «приемной» — местом задушевных разговоров с товарищами, приезжавшими к Ленину из России. Были мы и в деревне Лонжюмо, в пятнадцати километрах от Парижа. Здесь весной 1911 года Владимир Ильич организовал партийную школу для российских рабочих-большевиков. Слушателем школы в Лонжюмо был и Григорий Константинович Орджоникидзе, наш Серго, так много заботившийся о нашем экипаже.

Генерал Игнатьев и его супруга повезли нас в Лувр, знаменитую сокровищницу искусства. Затем мы проехали на Елисейские поля, осмотрели Триумфальную арку, побывали в Пантеоне. У Дома Инвалидов увидели место, где был захоронен маршал Фош, главнокомандующий французской армией во время первой мировой войны. Чкалов был удивлен тем, что Фош похоронен именно здесь, а не в Пантеоне.

— Видите, Валерий Павлович,— пояснил генерал Игнатьев,— у французов есть обычай, по которому всякому великому человеку Франции после смерти полагается двадцатипятилетняя поверка, выдержав которую, покойный может попасть в Пантеон.

— Неплохой закон,— заключил Чкалов.

18 декабря мы вылетели в Берлин. В столице Германии наш самолет осмотрели крупные чины фашистской партии и государства. В городе мы видели следы произвола громил из штурмовых отрядов Гитлера, от которых веяло средневековой инквизицией. Видеть своими глазами эти зверства было невыносимо тяжело. Валерий Павлович просил нашего посла сделать все возможное, чтобы мы поскорее улетели домой.

20 декабря «АНТ-25» стартовал с Темпельгофского аэродрома.

И вот счастливая минута — командир подруливает к ангару на Центральном аэродроме имени Фрунзе. Выключен мотор. Все стихло.

Мы рады, как дети, и не скрываем этого чувства, обнимаем и целуем встречающих, словно не виделись с ними много лет...

Наступил 1937 год. Чкалов втянулся в работу на заводе имени Менжинского, продолжая испытывать новые самолеты конструкции Поликарпова. Я работал летчиком-испытателем на авиационном заводе. Беляков приступил к занятиям со слушателями академии имени Жуковского.

Завершив испытания истребителя танков «ВИТ-1», Валерий Павлович переключился на «ВИТ-2», который имел более мощное вооружение.

На этой двухкилевой машине стояли жидкостные моторы М-103, а затем М-105, что позволило получить скорость 533 километра в час.

По чертежам конструкторского бюро Чкалов, как шеф-пилот завода, наблюдал, как зарождаются новые типы самолетов Поликарпова: «Иванов», «СББ», «И-180».

Все больше втягивался Валерий Павлович в круговорот общественной жизни, выступал на рабочих собраниях, все чаще привлекали его в качестве автора статей в газеты и журналы.

Несмотря на чрезвычайную занятость, летчик-испытатель не упускал возможности послушать оперу в Большом театре или побывать на спектакле в Художественном или Малом театрах столицы.

К этому времени относится его знакомство со знаменитыми артистами: Климовым, Качаловым, Тархановым, Козловским, Михайловым, Москвиным.

Валерий Павлович был истинным книголюбом и вдумчивым читателем, всегда имел о прочитанном свое мнение. Когда вышла последняя часть «Брусков», он сказал своему другу, писателю Панферову: «Конечно, критик я липовый, но все же кое-что скажу... Деревню ты знаешь неплохо, но в некоторых сценах романа есть неестественные и нежизненные зарисовки». И писатель, насколько помнится, со многими замечаниями Валерия Павловича согласился.

С увлечением были прочитаны «Гулящие люди» А. П. Чапыгина. Все, что писалось о Нижнем Новгороде, о Горьком, о Горьковской области, в плане историческом и современном, он читал с огромным интересом. В связи с этим у него завязалась большая дружба с горьковским писателем В. Костылевым.

Теперь наш чкаловский экипаж жил в одном доме на Садовом кольце. Поздними вечерами мы собирались в кабинете Валерия Павловича, обсуждали вопросы, которые требовалось решить для полета в Америку через Северный полюс.

Продолжали совершенствовать «АНТ-25». Использовали опыт, полученный в полете на Камчатку. Появлялись втроем в ангаре ЦАГИ на Центральном аэродроме и вместе с конструкторами, инженерами, механиками и мотористами разрабатывали программу дальнейших работ. Но, естественно, без решения руководства страны подготовка к такому полету не могла принять должный размах и глубину.

И тут произошло то, что перевернуло наши надежды — в феврале умер Серго Орджоникидзе, близкий нам человек, который полностью был посвящен во все помыслы о полете.

Смерть Григория Константиновича Валерий Павлович переживал особенно тяжело; нарком тяжелой промышленности отечески любил нашего командира, и Чкалов отвечал ему таким же сильным чувством. Помню, как несколько дней спустя после похорон Валерий Павлович и мы с Сашей поехали на квартиру покойного. На пороге кабинета Валерий остановился, не будучи в силах оторвать взгляд от скульптурной маски, снятой с Серго, долгие минуты не мог сойти с места, мужественное и энергичное лицо выражало глубокую скорбь.

На нашем заводе стали часто появляться полярные пилоты Молоков, Алексеев, Мазурук, Бабушкин. И тут начали выясняться подробности плана грандиозной атаки Северного полюса с помощью авиации.

Мы внимательно прочитали книгу Михаила Васильевича Водопьянова «Мечта пилота», что дало нам возможность лучше понять главный смысл экспедиции Шмидта — Водопьянова на полюс. Конечно, ни Отто Юльевич, ни Михаил Васильевич, ничего не скрывая от чкаловской тройки, рассказали подробно о поставленной перед ними задаче и о способах ее выполнения. Мы внимательно следили, за каждым шагом подготовки экспедиции, тем более что ее самолеты вскоре перелетели на Центральный аэродром, где работал Чкалов.

Наш командир повеселел. На очередном сборе в его кабинете мы решили усилить работы по подготовке материальной части и провести ряд испытательных и тренировочных полетов на «АНТ-25».

— И вот я еще о чем думаю, Саша и Ягор,— нам посерьезней нужно изучить все, что касается США, куда мы прилетим. Чтобы не получилось так, как было во время прошлогоднего полета после посадки на остров Удд и в Хабаровске. Мы очень мало знали тогда об этих районах своей страны.

— Что ты предлагаешь?

— Ну, вот ты, Ягор, подготовь политико-экономический обзор развития США, да поподробнее.

А Сашу попросил изучить литературу об Арктике, в особенности ее канадской части.

— Хорошо,— согласился Беляков.— Но тебе, Валерий, остается изучить Америку по художественной литературе. Великолепен Теодор Драйзер.

— Согласен. Договорились. К апрелю каждый должен отчитаться.— Валерий Павлович был неумолим.

Между тем воздушная экспедиция Шмидта — Водопьянова уже завершила подготовку к полету. На белоснежном поле Центрального аэродрома стояло четыре ярко-оранжевых четырехмоторных воздушных корабля «АНТ-6» и один двухмоторный «АНТ-7». Эти мощные самолеты, с грузом и людьми, должны были перелететь из Москвы на основную базу — остров Рудольфа архипелага Земли Франца-Иосифа, куда с помощью ледокола «Русанов» уже доставлены необходимые для экспедиции материалы, горючее и продовольствие.

С острова Рудольфа самолеты доставляют на Северный полюс четырех зимовщиков-исследователей, которые будут жить и работать на дрейфующих льдинах.

Имена этих отважных людей — Папанин, Кренкель, Федоров и Ширшов: руководитель ледовой экспедиции, радист, метеоролог и гидролог.

23 марта 1937 года с Центрального аэродрома четыре четырехмоторных и один двухмоторный самолет конструкции А. Н. Туполева стартовали на север. После посадки в Архангельске Водопьянов 30 марта повел воздушные корабли на Нарьян-Мар.

Ранняя весна с исключительно скверной погодой тормозит движение экспедиции; лишь 19 апреля ее самолеты произвели посадку на острове Рудольфа, как исходном рубеже для броска на полюс. И только 3 мая воздушный дозорный экспедиции — экипаж летчика Головина — вылетел на «АНТ-7» к полюсу и, преодолевая сложную погоду, вышел в район Северного полюса и с большим трудом вернулся на свою базу.

Это была первая победа воздушной арктической экспедиции.

Вскоре и наш проект перелета одобрило руководство страны. Мы собрались на квартире у Чкалова. Саша Беляков стоял с Валерием перед картой Канадской Арктики, я — рядом со справочниками. В кабинет вошла Ольга Эразмовна с маленькой дочкой. Мы сразу прекратили разговоры, и хозяйка дома грустно улыбнулась:

— Не таитесь. Слышали, что вам разрешили полет... Давайте лучше посидим все вместе, жены ждут вас. А то ведь знаем: завтра вы как в воду канете.

Чкалов подошел к жене, взял на руки маленькую Лерочку и весело сказал:

— Разве от вас что-либо скроешь? А насчет завтрашнего -дня все правильно: мы перелетаем в Щелково. У нас, милые мои, очень мало времени до вылета.

Все отправились в столовую; здесь мы с Сашей увидели жен, грустных и со слезами на глазах.

— Вот почему вас не пускают к нам на аэродром,— сказал хозяин дома.— Вместо того чтобы радоваться, вы тоску и уныние навеваете... Ни к чему этакое настроение! Лелик! Друзья! Давайте поднимем чарочку за наше успешное путешествие, а завтра — на компот.

— На самый обыкновенный компот,— подтвердили мы с Сашей.

Валерий заметил:

— А ты, Егор, опять станешь самолетным врачевателем? Я не возражал:

— Думаю, что на эту должность у меня шансов больше, чем у вас. Никуда не денешься — прошлогодний опыт.

Сидели мы все — три семьи одного экипажа — за одним столом. Мужчины выглядели более веселыми, чем женщины, а дети мало понимали, что происходит.

Валерий завел патефон, закружился с женой в вальсе, приглашал нас последовать его примеру.

В этот вечер мы поздно разошлись по своим квартирам.

На следующий день Чкалов, Беляков и я полностью отрешились от своих обычных дел и отдались осуществлению своей мечты — полету в Америку через Северный полюс.

1 июня «АНТ-25» перегнали с Центрального на Щелковский аэродром. Чкалов, Беляков и я с утра до вечера находились то у машины, на которой продолжали работать бригады опытного завода ЦАГИ, то поднимались в воздух и совершали испытательные и тренировочные полеты. Мы готовили маршрутные карты и отбирали необходимое для дальнего перелета снаряжение, оборудование и продовольствие.

Экипаж разместился в одной из комнат научно-испытательного института. Через несколько дней она была завалена книгами, картами, справочниками, литературой об Арктике.

Наш командир отлично понимал, что судьба перелета зависит не только от умения, храбрости и хладнокровия членов экипажа. Во многом успех предопределяла добросовестная, высокограмотная работа сотен людей, готовивших самолет и отдельные его системы к полету. Зная это, Валерий Павлович непрерывно, в любое время суток, находился в гуще работ.

Как и в прошлом, 1936 году ответственным за своевременную и тщательную подготовку материальной части самолетов и испытаний в воздухе был ведущий инженер Е. К. Стоман. Бортмеханик В. И. Бердник и два моториста отвечали за самолет и моторное оборудование. Электромехаником «АНТ-25» был назначен Хоханов, монтажником по приборам Ярошинский. Инженеры Минкнер и Радзевич следили за сборкой мотора на заводе, монтировали его на «АНТ-25», проверяли на земле и в воздухе. Инженер Енгиборян отвечал за работу электронавигационного и кислородного оборудования. Ему помогали инженеры Бенедиктов, Качкачьян, Брославский. Радиооборудование самолета было в ведении Аршинова и Кербера. Инженеру Лебедеву поручили оснастить «АНТ-25» средствами против обледенения самолета.

Как и прежде, особо ответственную роль играли инженеры ЦАГИ Тайц и Ведров, рассчитывавшие и составлявшие графики режимов полета.

Метеорологическое обеспечение было возложено все на того же Василия Ивановича Альтовского, начальника Главной метеорологической станции ВВС. Всю многосложную работу специалистов возглавлял штаб перелета, которым руководил В. И. Чекалов.

Валерий всех этих людей знал и любил поговорить или посидеть с ними в самолете, полюбоваться их работой. Он не спал ночами, когда Стоман, Бердник, Минкнер и Радзевич регулировали мотор по цвету пламени, вырывавшемуся из выхлопных патрубков двигателя, добиваясь самых оптимальных параметров его работы. Важно было так отрегулировать единственный мотор на самолете, чтобы быть уверенным, что он ни на секунду не остановится, будет безотказно трое суток вращать воздушный винт.

После полета на Камчатку в самолет были внесены по нашим замечаниям различные новшества и усовершенствования.

В моторе была повышена степень сжатия, применено горючее «Экстра», специально созданное промышленностью для нового полета. Это заметно повысило экономичность двигателя, подняло его взлетную мощность. Безопасность старта перегруженной машины усиливалась.

Предыдущий полет обнаружил кое-какие дефекты в системе питания двигателя маслом. Хотя масло заливали подогретым, в полете оно все же остывало и настолько сгущалось; что его трудно было качать ручным насосом. Теперь этот недостаток был устранен благодаря лучшей теплоизоляции масляных баков и всей системы питания — масляные баки стали напоминать гигантские термосы. Была применена более совершенная система борьбы с обледенением лопастей пропеллера.

Условия для работы в кабине, в которой нам предстояло провести 60—70 часов полета, заметно улучшились. Конечно, мы понимали, что больших претензий в отношении комфорта кабины предъявить было нельзя. Нам предстояло взять с собой столько аварийного снаряжения, что теснота становилась страшной — приходилось учитывать каждый сантиметр. Но все же Валерий Павлович настоял на том, чтобы нам устроили постель. Спать на масляном баке позади сиденья летчика — дело малопривлекательное.

Заново переконструирована система отопления кабины. Прошлогодний способ обогрева кабины экзамена в Арктике не выдержал — рукам было холодно, свежие фрукты, которые мы захватили в дорогу, промерзли, в бачках с питьевой водой плавали льдинки. Чкалов очень горевал, что над Москвой на высоте 3—4 километров было сравнительно тепло и это не позволяло как следует испытать эффективность новой системы отопления кабины.

Радиокомпас, установленный на самолете в прошлом году, ориентировал штурмана и пилота лишь при том условии, что радиостанция, которую пеленговал самолет, лежала на нашей трассе. Сейчас «АНТ-25» был вооружен радиокомпасом с поворотной кольцевой рамкой, которая была укреплена сверху на фюзеляже. Новый радиокомпас позволял экипажу определить местонахождение самолета на основании передачи двух любых радиостанций независимо от того, лежат они на нашем пути или не лежат. Важно было лишь знать координаты этих станций. А нам достали канадские и американские карты гражданских авиалиний с указанием местоположения, позывных и частотных характеристик большинства радиостанций, способных поддерживать с нами связь во время перелета. Все это позволяло экипажу чрезвычайно широко пользоваться новым радиокомпасом.

Прошлогодний опыт показал, что успех полета зависит не только от того, как сложатся метеорологические условия, но и, в значительной мере, насколько бережно и разумно расходуется бензин. В предстоящем полете Чкалов и я, находясь на вахте летчика, получили возможность подбирать с помощью нового прибора — анализатора газа — оптимальную смесь эмульсии бензина и воздуха, не подвергая опасным термоперегрузкам самолетный двигатель.

На радиостанции вместо одного установили два приемника, и они имеют весьма широкий диапазон.

В прошлом году, уходя из зон, угрожавших нам обледенением, мы забирались на большие высоты и быстро израсходовали запас кислорода в баллонах. Оказалось, что четырех литров кислорода, сжатого до 150 атмосфер, недостаточно для одного человека. В новый полет Чкалов брал кислорода вдвое больше. Кроме того, баллоны усовершенствовали, снабдили их автоматами, регулирующими «порции» кислорода в зависимости от разряженности воздуха, то есть от высоты полета. Это позволяло значительно облегчить работу экипажа.

Даже весла для резиновой аварийной лодки были сделаны новые — из дюраля, вместо деревянных, что уменьшало их вес, за чем следили строжайшим образом все и особенно командир корабля Чкалов и ведущий инженер Стоман.

Пока Валерий Павлович отлаживал взлет, мы с Сашей Беляковым вспоминали курс радиотелеграфных передач и приема на слух. Наш радист — инструктор Ковалевский скидок нам не делал.

Кроме того, штурман и я добивались снайперских навыков в определении секстантом высот небесных светил — Солнца, Луны и звезд — и вычисления по ним положения «сомнеровых линий». Это тем более было важно, что флагштурман воздушной экспедиции Иван Тимофеевич Спирин сообщил нам со станции «Северный полюс» массу ценных сведений о влиянии магнитного полюса на компасную и гиромагнитную навигацию, справедливо утверждая, что основным штурманским методом в нашем полете следует считать метод астрономический, особенно при прохождении полярного бассейна.

Получив от Ивана Тимофеевича важные для нас данные о величинах магнитного склонения и состоянии льдов на участке Земля Франца-Иосифа — Северный полюс, Валерий Павлович сказал нам:

— Посмотрите, ребята, что они делают: двадцать пятого мая с острова Рудольфа под руководством заместителя начальника экспедиции Марка Шевелева поднялись остальные три корабля. Молоков добрался до полюса, нашел станцию Папанина и благополучно доставил грузы. Алексеев, сомнева ясь, что с ходу не найдет самолет Водопьянова, сел в семнадцати километрах от полюса. О Мазуруке, правда, сведений еще нет.— Чкалов улыбнулся.— Вроде как на подмосковные поля садятся в ледяной пустыне и ни черта не боятся.

Наш командир восхищался полярными летчиками.

Вскоре мы узнали, что Алексеев благополучно перебрался на станцию Папанина, а Илья Павлович Мазурук радировал, что благополучно сел на льдину и находится всего в 50 километрах от полюса. Через несколько дней и он был на месте.

— Действительно, чудеса, если вспомнить всю историю непрерывных трагедий прежних претендентов на завоевание полюса.

К этим словам Саши Белякова искренне присоединился Валерий Павлович:

— Великое дело совершила экспедиция Шмидта и Водопьянова! А папанинцы еще покажут всю силу нашей науки.

5 июня Валерий Павлович поднялся на «АНТ-25» с 2000 килограммов шариковых подшипников, зашитых в небольшие мешки. Сбросив этот груз на краю аэродрома, Чкалов успешно посадил самолет с допустимым полетным весом. Это был испытательный полет с максимально допустимым грузом.

Вечером того же дня мы обсуждали сроки вылета. По заданию правительства мы должны первыми установить возможность перелета в США через полюс. Поэтому решено было вылетать не позже конца июня, чтобы Громов, летевший по этому же маршруту вслед за нами, успел учесть особенности нашего перелета, наши наблюдения, рекомендации по доработке отдельных элементов самолета, мотора и оборудования «АНТ-25». Намеченный срок был реальным, так как в течение прошедшей зимы наш экипаж сделал очень много. Немаловажный пример: наш Александр Васильевич приобрел за это время специальность летчика, прошел в летной школе ускоренный курс подготовки. При необходимости Саша мог стать на вахту летчика. Однако планировать его в вахтенных сменах пилотов мы не решились, так как понимали, что в этом полете ему будет еще потуже: чуть ли не половина всего пути будет проходить над Северным Ледовитым океаном...

Предвидя трудности, Беляков для облегчения работы по астрономическим вычислениям заказал институту имени Штернберга специальные таблицы, которые резко сократят время на математическую обработку измерений высот небесных тел.

— Значит, объявляем всем, что дней через десять — пятнадцать мы готовы к старту? — спрашивал командир, поглядывая то на штурмана, то на меня.

— Сроки вылета может серьезно скорректировать погода,— заметил Беляков.— Долгосрочный прогноз ничего путного не сулит.

— Милый мой,— возразил Чкалов,— разве можно серьезно считаться с прогнозом на такой колоссальный маршрут?

Чкалов знал, что Беляков отлично разбирается в метеорологической науке, и поэтому добивался от штурмана подробных соображений о прогнозе погоды на вторую половину июня.

— Как я понял Василия Ивановича Альтовского,— доложил Александр Васильевич,— в конце июня предполагается вторжение в Центральную Европу очень теплых масс воздуха с утренними температурами более пятнадцати — восемнадцати градусов...

— При такой температуре мы не сможем стартовать на «АНТ-25» с весом в одиннадцать с половиной тонн! — прервал я Сашу.

Мы понимали, что вылетать нужно самое позднее недели через две, а этого ох как мало для того, чтобы успеть закончить всю наземную и летную подготовку. С другой стороны, ожидать похолодания придется, быть может, две-три недели, а это резко осложнит вылет экипажа М. М. Громова.

До поздней ночи прикидывали мы «за» и «против» и единогласно решили: подготовку к полету завершить быстрее, чтобы дней через десять провести последний контрольный полет.

Беляков вспомнил, что никто из троих еще не выполнил взятого на себя обязательства, не подготовил сообщения об Америке и ее отношениях с СССР. Договорились завтра же послушать меня, а через день — Сашу о штурманско-географических характеристиках маршрута.

Некоторым товарищам наше предложение об ускоренном темпе подготовки к вылету не понравилось. Как это так, рассуждали они, 25 мая получили разрешение правительства на полет, а 5 июня сообщают, что дней через десять — пятнадцать уже полетят... Конечно, это несолидно!

Чкалов терпеливо объяснял сомневающимся, что подготовка к полету началась фактически еще в августе прошлого года, когда экипаж «АНТ-25» прилетел с острова Удд в Москву, а если говорить еще точнее, то два года назад.

И руководители комитета по перелету и штаб согласились с предложением экипажа Чкалова.

Вскоре экипаж был подвергнут медицинскому освидетельствованию. Врачи разных специальностей долго «мучили», как шутил Валерий, каждого из нас. Состояние здоровья было признано у всех вполне подходящим для полета.

В те дни Александр Васильевич побывал в Главном управлении Северного морского пути, в Академии наук, в астрономическом институте имени Штернберга и в институте «Атлас Мира».

С обычной аккуратностью и методичностью он занес в свою тетрадь все, что могло пригодиться для нашего полета. Заказал список полярных радиостанций, расписание работы маяков на мысе Желания и на острове Рудольфа. Записал сведения о работе новой радиостанции «УПОЛ» на дрейфующей льдине, откуда Эрнест Теодорович Кренкель держит связь с Москвой, с полярными базами и радиолюбителями всего мира.

В институте «Атлас Мира» Саша раздобыл подробные карты западной части Канады и США. Он был очень обрадован, когда увидел карту магнитных склонений земного шара. Астрономы института имени Штернберга получили от нашего штурмана заказ на разработку для полета таблицы астрономических предвычислений по Солнцу и Луне для географических пунктов, интересующих экипаж «АНТ-25». Белякова всюду знали и, не задавая лишних вопросов, к просьбам его относились с огромным вниманием.

В полдень Александр Васильевич отправил следующую радиограмму:

«Северный полюс. Майору Спирину. Привет славному штурману полярной эскадры. Сообщите: первое — как работали компасы, также гиромагнитный на участке Рудольф — полюс; второе — на какое расстояние слышен радиомаяк Рудольфа и на какой приемник; третье — на какое расстояние имели надежные пеленги радиопеленгатора Рудольфа; четвертое — магнитное склонение на полюсе. Беляков».

А 7 июня Александру Васильевичу принесли ответ.

«Москва, штурману Белякову. Первое: магнитные компасы работали до самого полюса. Требуют очень тщательного соблюдения режима полета. Работал вяло магнитный гирополукомпас. Второе: гироскопический магнитный работал хорошо до 87°. Дальше наблюдались значительные колебания. Третье: гироскопическим полукомпасом можно пользоваться надежно. Четвертое: радиомаяк ориентирует правильно. Пользоваться приемником «Онега». Маяк работал нормально. Пятое: радиопеленгаторы Рудольфа и Мурманска не работали. Шестое: в пути Рудольф — полюс надежно пеленгуются с борта самолета Диксон и Мурманск. Седьмое: магнитное склонение в районе полюса минус 110°. Восьмое: основным надежным видом ориентировки надо считать астрономию. Привет. Спирин».

Беляков показал телеграмму Чкалову. Прочитав ее, Валерий Павлович сказал:

— Получается парадокс: с одной стороны, чтобы в безориентирной местности знать точку нахождения, нужно выдерживать правильно магнитный курс, а чтобы определить его величину — нужно точно знать, где ты сейчас летишь, и, сняв с карты величину магнитного склонения, ввести поправку в компасный курс...

— Совершенно правильно! — подтвердил штурман.— Поэтому нам с Егор Филипповичем надо хорошо овладеть астронавигацией и радионавигацией.

Когда Беляков ушел заниматься с радистом, Валерий сказал мне:

— До чего же мозговит наш Сашок... А как он, Егор, настойчив, организован. Ни минуты не теряет напрасно! Везде и всюду учится...

— И сам учит,— перебил я Чкалова.

— Да еще как учит, Егор!.. Сашок не гоняется за эффектами, не декламирует, но о своем штурманском деле рассказывает так интересно, что, кажется, нет ничего привлекательнее кораблевождения, аэронавигации, ветрочетов, секстантов, гирокомпасов...

— А знаешь его слабость, Валерий?

— Слабость?.. Ну разве что безжалостно аккуратен и требователен к себе.

— Нет, не то, чиф-пайлот! — смеясь, возразил я командиру.

— Понял, ты хочешь сказать, что, изучив французский язык, он теперь репетирует с англичанином?

— Но какая же это слабость? Это отличное качество культурного человека... А вот в характере есть у него одно сырое место...

— Сырое? — удивился Валерий.— У Саши-то? Этого железного, непреклонного, спокойнейшего штурмана?

— Да ты просто не хочешь подумать.

— Нет, действительно, ничего не могу плохого сказать об Александре Васильевиче.

— Почему плохое? Бывают недостатки у человека, но они не умаляют его достоинств.

— Ерунду говоришь, Егор. Наш чапаевец храбр, умен и дьявольски скромен.

— Вот про Чапая-то нужно тут сказать...

— Что-либо серьезное? — спросил Чкалов.

— Как-то смотрели мы кинофильм «Чапаев». Помнишь, Василий Иванович, выйдя на крылечко или склонившись над картой боевых действий, любил задумчиво напевать?

— Как же, хорошо помню! Эту сцену Бабочкин так великолепно играет, что я и сейчас ее представляю во всех деталях...

— И вот когда на экране Чапаев запел до боли знакомую Саше песню, наш бесстрашный рыцарь не выдержал. «Не могу, говорит, душат слезы...» И, спотыкаясь, наступая на ноги сидящим, ушел из кинозала... А ты говоришь...

— Это прекрасно, Ягор! Значит, и душа у Сашка мягкая, человечная. Это «мокрая», как ты называешь, слабость, говорит о его благородстве...

В дни после 7 июня главный метеоролог Альтовский завершил увязку сложной сети метеостанций СССР, Канады и США, несколько раз в сутки составлял обзорные сводки погоды и давал прогнозы на трое суток вперед.

Подготовительные полеты проходили успешно.

Мы тщательно изучали Америку. Я подготовил для друзей обзор: о политических и торговых отношениях между США и Советским Союзом. Сам командир поделился своими впечатлениями о прочитанных произведениях Теодора Драйзера, которого он высоко ценил. Александр Васильевич доложил географическую и навигационную характеристику маршрута.

Во время сообщения Александра Васильевича выяснилась одна очень важная деталь. Скажем, пролетели «полюс недоступности», вышли на территорию Канады, подошли к Скалистым горам, а тут, как назло, циклон, с непременной облачностью высотой более 5—6 километров, и вдобавок ко всему ночь. Как быть? В облачности может возникнуть обледенение, а избавиться от него почти невозможно, так как «АНТ-25» выше шести тысяч метров не залезает, а снижаться ниже 4—5 километров не позволят высокие хребты гор, вершины которых ночью и не заметишь. После длительного обсуждения Чкалов согласился с предложением разработать запасной вариант маршрута: с резким поворотом от меридиана Северный полюс — Сан-Франциско в сторону Тихого океана, пересекая горы перпендикулярно с востока на запад.

После того как отрегулировали двигатель, был проведен запланированный десятичасовой полет для проверки работы винтомоторной группы. В этом полете Беляков и я тренировались в пользовании новым радиокомпасом и вели передачу и прием на слух, работая с усовершенствованной самолетной радиостанцией. Валерий Павлович и инженеры Стоман, Минкнер и Тайц замеряли расход горючего на разных режимах полета. Без этого нельзя было уточнить график полета.

Дел у каждого было так много, что мы удивились, как быстро подошло время посадки. Все работало хорошо, у экипажа серьезных замечаний не было, хотя Евгений Карлович был чем-то недоволен и после полета долго шумел, давая указания механику и мотористу.

Вечером Чкалов просил Сашу и меня еще раз обсудить вопросы питания, снаряжения и одежды, учитывая, что множество фабрик и заводов прислали столько различных предметов — их не поднять даже тяжелому бомбардировщику.

Военврач 2 ранга П. Калмыков предложил скорректированный Беляковым вариант текущего и аварийного питания.

В полете экипажу предлагали только свежие продукты. Сюда входили бутерброды с ветчиной ( по 100 граммов на человека в день), со сливочным маслом ( по 50 граммов), говядиной (50 граммов), телятиной (50 граммов), зернистой икрой (30 граммов), швейцарским сыром (50 граммов). Кроме того, в суточный рацион во время полета предлагалось включить: свежие пирожки с капустой, шоколад (по 100 граммов на человека), кекс (50 граммов), лимоны, апельсины, яблоки. В термосах — горячий чай с лимоном. Полный суточный рацион трех членов экипажа составлял около трех килограммов различных продуктов.

Аварийный запас продовольствия также достигал одного килограмма продуктов в сутки на каждого члена экипажа. Состоял он главным образом из разнообразных концентрированных продуктов при малом весе, большой портативности и чрезвычайно высокой калорийности.

Суточный запас аварийного продовольствия на каждого члена экипажа был упакован в пергаментную бумагу и фольгу. По девять таких комплектов укладывалось в десяти резиновых мешках. Каждый мешок обеспечивал питание экипажу в течение трех дней, а все десять мешков составляли месячный запас.

Все продовольствие весило 115 килограммов, из них десятая часть предназначалась для трехсуточного полета.

Чкалов стал азартно спорить с врачом Калмыковым и заместителем начальника штаба перелета Антоновым.

— Куда, к черту, столько еды? Если сбросить сто килограммов продовольствия, мы дополнительно зальем бензина, на котором пролетим в конце полета еще триста километров пути! Триста! Понимаешь, Дмитрий Иванович? Триста!—доказывал он Антонову, который лишь ласково поглядывал на нашего командира и ухмылялся в коротко подстриженные усики.

— Без такого минимума — всего лишь месячный запас — вас, Валерий Павлович, никто не выпустит. И разговор на эту тему совершенно бесполезен. Мы и так, под вашим напором, сползли с трехсот пятидесяти килограммов на эти несчастные сто...

— Ах, Дмитрий Иванович! Да как же ты не понимаешь, что садиться на вынужденную мы не собираемся, а в полете, как и в прошлом году, можем обойтись чаем да плиткой шоколада.

— И все же нужно согласиться с врачами. Это, конечно, предельный минимум.

Валерий Павлович только развел руками:

— Не ожидал от тебя, Дмитрий Иванович, такой пакости...

Но Антонов продолжал улыбаться и совершенно спокойно заключил, что считает список продовольствия с экипажем согласованным.

После этого стали рассматривать предложения по экипировке экипажа. Для полета нам предлагали теплую и удобную одежду. Кожаные куртки и брюки на гагачьем пуху, они отлично держат тепло, водонепроницаемы и весят около 4,5 килограмма (комплект). В качестве обуви доктор Калмыков советовал надеть двухсторонние меховые унты, способные предохранить ноги от сильных морозов. На случай посадки рекомендовали взять облегченные охотничьи сапоги, меховые ушанки, меховые рукавицы с шерстяными перчатками. Кроме того, в самолет мы должны положить толстые шерстяные свитеры и рейтузы, меховые малицы с капюшоном, шелковые и шерстяные носки. Для предохранения от весьма опасных полярных лучей солнца доктор советовал специальные очки со светофильтрами более эффективными, чем те, которые мы имели в прошлом году.

На случай посадки в необитаемом месте нам давалась шелковая пневматическая надувная палатка с двойными стенками и спальные меховые мешки. Для отопления палатки и приготовления горячей пищи создали специальный примус, не гаснущий на ветру. Затем шли резиновая надувная лодка, резиновые спасательные пояса, канадские лыжи, финские и перочинные ножи, револьверы, два охотничьих ружья и патроны к ним, топорик, лопата и альпеншток для расчистки льда, электрические фонари, бинокль, кастрюли и сковородки.

Снаряжение и обмундирование мы пересматривали уже трижды и теперь даже Валерий Павлович не стал корить доктора и заместителя начальника штаба.

— Можно бы все железо, дерево и резину выбросить, да вас ведь не переспоришь...— говорил командир «АНТ-25».— А не будешь вас слушаться, наябедничаете, чего доброго, на самый верх...

Антонов только покачивал головой:

— Нет на вас бога, Валерий Павлович! В сравнении с прошлым годом, мы вдвое всё облегчили.

— Так ведь все равно не хочется по-пустому возить барахло.

После этого Антонов сказал врачу:

— Все, что отложили, пакуйте для погрузки в самолет. Доктор стал рассказывать, что будет положено в самолетную аптечку. Чкалов сразу оживился.

— Это не наше дело. Мы с Сашей в медицине ничего не понимаем, это пусть Егор решает...— говорил Валерий, лукаво посматривая на меня.

— Нет, нет! — забеспокоился Калмыков.— Вам всем троим нужно знать правила оказания первой помощи.

— Но, надеюсь, милый доктор, вы, вместе со штабом перелета, не всучите нам парусиновые носилки весом килограммов по десять?

— Нужно бы и носилки,— заметил Калмыков,— но мы вас уже хорошо изучили и потому рекомендуем в случае необходимости продеть весла от лодки через рукава двух меховых курток, и у вас получатся великолепные носилки.

— Кто же додумался? — удивленно спросил Чкалов.

— Георгий Филиппович. Он вычеркнул носилки, какие положены любому санитарному подразделению.

— Ну, слава богу, что Егор не карьерист и ради амбиции корабельного врача не стал утяжелять самолет...— Валерий и тут не мог без дружеской подначки.

Калмыков сообщил, что в самолете будут две аптечки: одна — обычная, вторая — аварийная. В обычной положены: 10 перевязочных пакетов, 4 широких бинта, йод, сетчатые шины (на случай переломов), таблетки против головной боли и другие фармацевтические препараты. В аварийной аптечке содержалось более 30 наименований медикаментов. Кроме этого, в ней имелась ксероформная мазь (от ожогов и обмораживаний), морфий и т. д. Беспокойный доктор тут же нам напомнил правила скорой помощи.

В заключение разговор зашел о кислороде и парашютах.

Дмитрий Иванович Антонов предлагал еще добавить три баллона кислорода, но Валерий не на шутку рассвирепел:

— Да вы что задумали? И так на каждого берем по тысяче двести литров кислорода! Это же вдвое больше прошлогоднего!

— Мы не настаиваем,— мирно заметил Антонов.

— А вот парашюты, Валерий Павлович, на этот раз рекомендуем прицепные,— снова взялся за свое Калмыков.

— Что это за штука? — поинтересовался Беляков.

— Сами парашюты лежат у каждого на сиденье, а лямки надеты на каждом из вас. Это позволит легко передвигаться по самолету. А в случае чего, прицепить парашют к лямкам можно за две-три секунды...

Я тут же надел лямки и прицепил к ним лежавший на стуле парашют. Мне и Белякову это новшество понравилось.

Чкалов тоже несколько раз пристегивал и отстегивал парашют и сказал:

— Честно говоря, задумано и сделано отлично. Но зачем все это нам — не пойму, хоть убейте...

Калмыков растерянно смотрел то на меня, то на Белякова, а Дмитрий Иванович улыбался.

— Валерий Павлович! — заметил он.— Все равно брать парашюты придется.

— Зачем? Скажи, пожалуйста, дорогуша, зачем? — не унимался Чкалов.

— Ну хотя бы для того, чтобы показать американцам, что у нас парашютная промышленность не хуже, чем в США...

— О, значит, политика! Это дело другое, но в таком случае достаточно одного парашюта.— Чкалов был неумолим.— А брать три — безыдейно.

— Почему?

— А я тебе сейчас докажу. Вот, послушай... Первые десять часов мы идем на небольшой высоте и пока соберешься прыгать — уже земля... Дальше ледяное Баренцево море. Ну, положим, прыгнешь и окунешься в него. Долго ли ты в нем будешь купаться? Думаю, окочуришься, пока тебя кто-либо найдет. Теперь пошли льды Полярного бассейна. Есть высота, есть время собраться и попрощаться с друзьями. И вот ты благополучно опускаешься на льдину. Что ты станешь делать один без продовольствия и огня, без оружия. Пригодишься только на закуску белому медведю, если еще будешь тепленький да жирненький, как вот мы сейчас. А то и он не станет жрать дохлятину. Значит, нет никакого смысла прыгать в Ледовитом океане. Ну, а коли ты пролетел уже двое суток благополучно, то облегченный самолет при облегченном режиме работы мотора гарантирует наивысшую надежность полета, и, следовательно, нечего думать о  спасении на парашютах. Что же получается в итоге? Парашюты — дело хорошее и нужное, но не для данного случая.

Калмыков, выйдя из оцепенения, развел руками, покачал головой и, обращаясь к Антонову, с возмущением сказал:

— С этими людьми договориться невозможно: вопреки элементарной логике, у них свои суждения и свои выводы.

Чкалов озорно улыбнулся одними глазами, оставаясь на вид суровым.

— Нужно радоваться, доктор, что мы пытаемся мыслить самостоятельно: в полете за нас думать будет некому.

Мы с Беляковым перебирали летные карты и слушали дружеские пререкания нашего командира с Антоновым и Калмыковым. Мы полностью поддерживали заботу Валерия Павловича о рациональном использовании грузоподъемности «АНТ-25».

Антонов незаметно вышел, но вскоре вернулся в нашу комнату, закурил и, улыбаясь, продолжал слушать спор доктора с командиром «АНТ-25».

Минут через пять телефонист попросил Чкалова подойти к прямому проводу. Вскоре он возвратился злой-презлой.

— С ябедниками никаких разговоров вести не намерен! — громко кричал наш командир с порога.— Видели,— обратился к нам Валерий,— не успели доругаться, а уже в правительствен ной комиссии известно, что мы не желаем брать парашюты,, лишнее продовольствие и ненужное снаряжение.

— Речь шла только о парашютах,— смущенно сказал Антонов.

— Какой там о парашютах... Обо всем... Но уже чувствовалось, что наш командир вот-вот улыбнется и сменит гнев на милость.

— Если уж говорить о килограммах,— сердито закончил доктор,— то ваши, Валерий Павлович, личные пять килограммов соли не следует сыпать на мои раны...

Валерий громко засмеялся, и на этом великий спор о грузе, предназначенном на борт «АНТ-25», был закончен.

«АНТ-25» стоял в начале взлетной полосы, которая была построена в 1934 году специально для разбега этого самолета, когда Михаил Михайлович Громов готовился к рекордному полету на нем на дальность по замкнутому маршруту.

Сегодня намечен короткий полет для проверки пилотажных приборов. Беляков остался готовить маршрутные документы, а мы с Чкаловым выехали на аэродром, где с рассвета интенсивность полетов не уменьшилась: испытатели научно-исследовательского института делали свое дело...

Мы были уже недалеко от красавца «АНТ-25», когда вдруг увидели, что самолет «И-5», планируя на посадку, идет прямо к краснокрылому кораблю. Не успели мы ахнуть, как истребитель в какое-то мгновение зацепился колесами шасси за правое крыло «АНТ-25» и, перевернувшись в воздухе через нос, упал вверх колесами на бетонную полосу.

Чкалов остановил автомобиль, и мы бросились к месту происшествия. Видим, под вой аэродромной сирены уже мчатся пожарные и санитарные машины. Подбежали к разбитому истребителю и стали вместе с товарищами потихоньку приподнимать его, чтобы вытащить летчика из кабины...

Вскоре примчался грузовик с мотористами и механиками. Летчику помогли выбраться из кабины искалеченного истребителя.

Мы с Чкаловым подошли к своему самолету. В консоли правого крыла зияла огромная дыра.

Забрались на верх поломанного крыла и принялись подробно изучать размеры беды.

— Ну, что, Ягор? Значит, слетали через полюс...— спросил Валерий.

Чкалов лег на крыло и стал осматривать и ощупывать рваные края образовавшейся пробоины. 

— Повезло ему,— вздохнув, сказал Валерий.

— Хорошенькое дело — повезло!

— Конечно, Ягор, повезло! Ведь он перевернулся на спину и шлепнулся с такой силой.

— Центроплан спас...— заметил я.

В это время примчались Стоман, Бердник и мотористы Караганов и Авданкин. На глазах Евгения Карловича были слезы.

— Вот беда, вот беда...— повторял он, задыхаясь.

Наш ведущий инженер, худой, изведенный бесконечными сложными и срочными работами по подготовке нашего самолета к перелету, был потрясен случившимся.

— Да не горюй ты так безнадежно...— с грустью в голосе успокаивал его Чкалов.— Слава богу, жив человек...

Даже предварительный осмотр машины не предвещал ничего хорошего. Инженер, механик и мотористы заявили, что авария серьезная и самолет нужно немедленно разбирать и отправлять на завод.

Вскоре на аэродром приехал главный конструктор А. Н. Туполев со своими специалистами; они уверяли, что через неделю мы уже сможем опробовать самолет в воздухе. Но энтузиазм туполевцев мало изменил настроение Валерия Павловича. Он мало верил, что последствия такой серьезной аварии можно ликвидировать за неделю, а затянись ремонт на более длительное время, может наступить погода с высокими утренними температурами, при которых взлет на «АНТ-25» будет невозможен. И тогда неизвестно, сколько придется ждать благоприятного утра.

Еще 5 июня была создана группа наиболее опытных синоптиков из метеорологов военно-воздушных сил и Центрального института погоды. Большую помощь для составления прогнозов оказывали сведения, регулярно, по четыре раза в сутки, поступавшие с дрейфующей станции «Северный полюс». С 7 июня через каждый час начали поступать сведения от нескольких десятков метеорологических станций как советских, так и американских, находившихся по пути предстоящего перелета. - - ......

13 июня все метеорологические «боги» во главе с генеральным синоптиком перелета В. И. Альтовским, на основании анализа обширных материалов, в том числе отдела долгосрочных прогнозов Ленинградского института, пришли к выводу, что наиболее благоприятным временем для вылета является 18—24 июня.

Когда Чкалову сообщили заключение синоптиков, он стал еще более мрачным и до предела резким. Отделавшегося легким ранением виновника происшествия Чкалов ругал не стесняясь.

Мы с Беляковым успокаивали нашего друга, хотя в душе полностью с ним соглашались и понимали, что виновник беды с «АНТ-25» самый обычный разиня, несобранный человек и летчик ниже заурядного ранга.

Настроение Чкалова и нашего экипажа стало известно многим. Валерий Павлович был приглашен к начальству, перед ним извинились за проступок, совершенный неразумным летчиком, и заверили, что самолет будет готов к полету даже раньше, чем предполагалось.

Действительно, уже 14 июня Чкалов слетал на «АНТ-25», воспрянул духом и торопил всех с окончанием подготовки.

На радостях мы съездили к своим семьям и сообщили, что скоро отправимся в далекий путь.

«Всё в порядке! Проси старт!»

16 июня, то есть через двадцать дней после того, как правительством было дано разрешение, мы совершили наш последний контрольно-тренировочный полет. Командир был очень доволен — все работало отлично, подготовка к полету полностью завершена.

Мы объявили Стоману и Берднику, что больше никаких испытаний и тренировок нам не нужно, самолет можно окончательно готовить к рейсу в Америку.

Евгений Карлович и Василий Иванович потолковали между собой и с нашим предложением согласились.

— Только ты, Карлыч, поспи, а то свалишься до вылета,— заботливо говорил Валерий Павлович ведущему инженеру.

— Вот когда вы сядете в Канаде или Америке и я получу от вас доклад о работе всех агрегатов, приборов и мотора, тогда уж посплю...— Стоман виновато улыбнулся и, качая головой, продолжал: — Хотя и этого мало: механик Орлов уже ждет меня. Нет, нет, сейчас не до отдыха, а потом будем готовить Громова...

И действительно, остаток дня 16 июня был как никогда напряженным. Самолет закатили в ангар, и десятки специалистов из самых различных организаций буквально облепили его, стараясь проверить, насколько хорошо работало поставленное ими оборудование или приборы, правильно ли собрано и уложено снаряжение. За их действиями строго следили Стоман и Бердник, не позволяя им самостоятельно, без их ведома производить какие-либо дополнительные работы.

Экипаж «АНТ-25» не спал до рассвета. Беляков оказался в большом затруднении при отборе карт. Он позвал Валерия и меня на помощь:

— Вот только что прислали новейшие карты Канады и США, но я не успею же подготовить их, чтобы заменить старые.

— Бери их обязательно и клади в штурманскую бортовую сумку,— настаивали мы.— Карты — вещь нужная, могут пригодиться, когда совсем не ожидаешь.

Спать легли около четырех часов утра, а в девять уже были на ногах, так как условились, что в десять выедем в Москву, в штаб перелета.

Никто не ожидал, что Чкалов со своим экипажем так быстро закончат подготовку. Поэтому корреспонденты многих газет вели себя довольно пассивно. Лишь «короли репортажа» — наши друзья Борис Галин, Лев Хват, Братья Тур, Лев Кассиль — зорко следили за каждым шагом нашего экипажа. Все же Валерий был неуловим, а если и попадался корреспондентам на глаза, то говорил им ласково: «Подождите, ребята! Слетаю — уж тогда буду весь в вашем распоряжении. А сейчас, поверьте, недосуг...»

Но, видимо, пресса уже получила сведения о состоянии подготовки к перелету, скорее всего, информация пришла из штаба перелета, потому что, когда мы прибыли в Москву и заявились к Василию Ивановичу Чекалову — начальнику штаба перелета, в приемной у него шумело множество корреспондентов газет и журналов. Увидев Валерия Павловича, они окружили его плотным многорядным кольцом. Всех интересовал один вопрос: когда вылетаем?

— Ну что вы, братцы? Побойтесь бога: ведь прошло всего-то двадцать дней, а вы о вылете... Вы понять должны: не три человека летят — Ягор, Саша да Чкалов,— летит вся наша Советская страна и держит экзамен на глазах всего мира.

Кто-то из корреспондентов крикнул: 

— Великолепно! Замечательно! Ну, а все же когда старт? 

Все записывали Валерия, а он неторопливо продолжал:

— Я же вам объясняю: так вот, с бухты-барахты, лететь права не имеем. Мы ведь понесем на крыльях «АНТ-25» честь Родины! А значит, можем ли мы поступать на авось?..

Но репортеры продолжали наступать на командира «АНТ-25». Чкалов понял, что ему никак не отвертеться, и потому решительно заявил:

— Баста! Не приставайте и не требуйте! Сейчас будем решать судьбу большого начала.

Корреспонденты перестали шуметь и выпустили Валерия из окружения.

Штаб перелета напоминал военный лагерь. Василий Иванович Чекалов и его заместитель Дмитрий Иванович Антонов непрерывно говорили по телефонам, отдавали указания многочисленным представителям заводов и фабрик, научно-исследовательских институтов.

Чекалов встретил Чкалова очень радушно:

— Ты уж, извини, Валерий Павлович, но я ничего не могу поделать с газетной братией... Замучили нас звонками и посещениями,— добавил он.— Не дают покоя ни дома, ни в штабе...

— А я им правду сказал: мол, подождите чуток, сейчас будем решать вопрос о вылете...— спокойно заметил Валерий.

— Может, и в самом деле следует объявить о дне вылета? — сказал начальник штаба.— Все равно будем заранее оповещать Канаду и США, они немедленно раструбят на весь мир... Тем более, что экипажу сейчас уже выдадим иностранные паспорта и валюту,— добавил Чекалов.

— А как, братцы, погодка? — спросил Валерий Павлович.

— Получите у нас все документы для вылета и сразу поедем к метеорологам,— ответил начальник штаба.

На совещание к метеорологам мы опоздали, но Василий Иванович Альтовский всю свою дружину держал в готовности, ждали нашего приезда.

Чкалов, Беляков, я и руководители штаба навалились на загадочные карты синоптиков. Валерий сразу же насторожился.

— Что-то много подозрительных линий! — мрачно басил он.— Все это фронтальные разделы?

— Да, да. К сожалению, погода неважная,— как можно мягче говорил главный метеоролог перелета,— много циклонов на маршруте и особенно в районе Арктики и Канады.

— А что же ты предлагаешь, Василий Иванович? — жестко и громко спросил Чкалов.

— Общая обстановка такая, что вылет в ближайшие три - пять дней, как мне кажется, разрешать нельзя. 

— С вами вечная история — «в общем, неблагоприятная»...—взорвался Чкалов.— А когда будет лучше?

— На восемнадцатое, девятнадцатое и двадцатое июня ничего гарантировать не можем,— настаивал Альтовский.

— Обождите спорить,— пытался я урезонить Валерия Павловича и Василия Ивановича,— давайте-ка сообща посмотрим прогнозы по отдельным участкам.

Я уже видел, что Саша Беляков перебирает синоптические карты и о чем-то шепчется с представителем отдела долгосрочных прогнозов Дулетовой.

Всегда спокойный, уравновешенный и рассудительный, наш штурман встал и, подойдя к Чкалову и Альтовскому, сказал:

— До Архангельска, а точнее, до Кольского полуострова погода к восемнадцатому-девятнадцатому июня будет способствовать полету на малой высоте с большой нагрузкой...

Трудным районом казался участок от Земли Франца-Иосифа к Северному полюсу. Но метеорологи сами затруднялись точно определить скорость и направление барических систем.

Очень опасным Альтовский считал путь над Скалистыми и Прибрежными горами, где могли встретиться мощные грозовые фронты.

Но, рассматривая детали этого «темного дела», как называл Чкалов долгосрочные прогнозы, мы на ходу мысленно смягчали тяжелую обстановку, и погода на глазах творцов синоптических карт стала заметно «улучшаться». Метеорологи посмеивались и все же согласились, что погодка хотя и неважная, но лучшей в ближайшее время не будет.

Мы ушли втроем в соседнюю комнату посоветоваться.

— Ну, как будем решать, Егор? — спросил Чкалов.

— Что нас ожидает через трое суток — предсказать трудно. Но важно одно: вскоре начнется вторжение теплых масс и тогда мы застрянем на аэродроме. Важно иметь приличную погоду первые десять часов, а там будет видно...— ответил я.

— Значит, ты настаиваешь на вылете?

— На вылете послезавтра, не позже,— заключил я.

— А ты, Саша?

— Конечно, погода дрянная, чего тут ругать синоптиков,— рассуждал Саша,— но вылетать все же следует восемнадцатого или девятнадцатого июня.

— Значит, решили единогласно: вылетаем послезавтра!..

Два Василия Ивановича, Чекалов и Альтовский, и все собравшиеся к ним на это важное совещание замерли, когда мы вышли к ним и Валерий Павлович объявил решение экипажа: вылетать 18 июня.

Всем еще не верилось, что при таком заключении метеорологов можно решиться на полет. Не верили и волновались. Но постепенно и метеоспециалисты и штаб перелета согласились с экипажем. На лицах появились торжественные улыбки. Чкалов уже шутил и подначивал синоптиков, благодарил их, обнимал на прощание и говорил:

— Погода зависит во многом от состояния психики потребителя, дорогие метеорологи. Учитывайте это обязательно. Взглянем на погоду, как на красоту — одному нравится, а другого с души воротит...

Мы стояли рядом и обнимали друг друга, как бы подкрепляя важное решение взаимным пониманием, бесконечным доверием друг к другу и самой искренней дружбой.

Расстались мы с метеорологами — людьми одной из самых трудных профессий на свете — тепло и сердечно, просили их, когда будем в полете, подробно информировать о погоде.

От метеорологов поехали в Главное управление, надо было решать вопрос о вылете. Беседа здесь затянулась, и я попросил разрешения уехать с Беляковым в Щелково; чтобы довести до конца отбор карт территории Канады, Аляски и северной части США, а также вместе с конструктором Сергеевым уточнить допуск на точность часового механизма солнечного указателя курса.

Пока мы бешеным темпом завершали подбор летной документации, наш командир вел бой за право вылететь завтра. Его азартная убедительная позиция склонила чашу весов в нашу пользу. Решено было позвонить в Политбюро Сталину. Иосиф Виссарионович сначала выслушал наркома оборонной промышленности, потом спросил, как относится к вылету экипаж самолета и его командир. Чкалов по телефону выложил все откровенно и предельно ясно. Но, видимо, Сталин, почувствовав, что летчики спешат, и решив лично переговорить со специалистами-метеорологами, сказал, что горячиться в таком деле нельзя. Обещал дать ответ попозже...

В 18 часов раздался долгожданный звонок — Политбюро согласилось с предложением экипажа Чкалова, о чем нас немедленно и поставили в известность.

Наконец все собрано. На столе лежит довольно толстая книга американского полярника ученого Стефансона «Гостеприимная Арктика». Беляков бережно взял ее, погладил и положил на ладонь, будто взвешивал. Я это видел.

— Без колебаний, Саша, бери на борт. Он качнул головой, положил книгу сверх маленькой стопки бумаг и ответил:

— Вроде все готово. Новые карты я свернул в рулон и тоже возьму в самолет.

Я попросил штурмана показать бортжурнал, журнал связи и маршрутную карту до Баренцева моря.

В это время радостный Чкалов ввалился в комнату и рассказал, как получали разрешение на вылет.

— Нам верят, ребята,— с теплотой в голосе, мягко проокал Валерий,— и мы должны все сделать наверняка.

— Ну, это само собой разумеется. А ты, Валерий, заглянул в ангар? — поинтересовался Саша.

— Ну как же! Конечно, побывал. Что там делается — уму непостижимо... Опять наш Карлыч взял всех в оборот... А меня оттуда выгнали, говорят — спать нужно.

— Конечно, не следует повторять прошлогодней выходки — всю ночь проболтали, даже богу сна не представились,— убеждал я друга.

— Это ты как корабельный доктор лекцию читаешь?

— Безусловно, как доверенный Калмыкова, который сейчас вот-вот заявится.

Да, в этом году мы очень спокойны. А наш чапаевец-штурман даже решил перед сном побриться.

В 21 час дверь тихо открыл наш доктор и, не услышав обычного хохота, удовлетворенно ушел.

Мы проспали полных четыре часа. И доктор караулил наш покой.

Я проснулся в час ночи. Пора вставать. Кричу во все горло, и это действует на Валерия и Сашу.

Говорят, история не повторяется. А вот всяческие медицинские процедуры приходится делать, как и в прошлом году.

Врачи довольны нашим кротким поведением. Они наблюдают, как проходит и другая не менее ответственная процедура — надевание сложного обмундирования. Вниз — шелковое белье, поверх него тонкое шерстяное, потом носки — шелковые и шерстяные вязаные. Далее свитер и кожаные брюки на гагачьем пуху и, наконец, собачьи унты. Куртки наденем в самолете.

Приехал Василий Иванович Чекалов и повез в столовую, где нас поджидали метеорологи с самыми свежими сведениями о погоде.

На аэродроме много народа. Это больше всего провожающие. Они следуют за «АНТ-25», который выкатили из ангара и полностью подготовили к полету. Теперь его буксируют по бетонной полосе к взлетной горке.

Мы выпили по стакану крепкого чая и съели по бутерброду с икрой и маслом.

Метеорологи сумрачны, на их лицах нет и тени улыбки. Валерий все это видит и, отставив стакан, неожиданно грохочет, глядя на Альтовского:

— Что ж вы, братцы, приуныли? Эй, ты, Вася, друг, пляши!..

Василий Иванович Альтовский жалко улыбается:

— Ничего, Валерий Павлович, хорошего мы для вас не приготовили. Все то же самое...

— Значит, как я понимаю, лететь можно! — бодро сказал Чкалов, склоняясь к синоптической карте, которую мы с Беляковым внимательно рассматривали.

— Погодка сложнее, чем по вчерашнему прогнозу,— заметил начальник штаба перелета.

Наш командир, улыбаясь, говорит:

— Еще ни разу большие сражения на поле брани не протекали в точности по начертанному штабами плану. Он нужен, чтобы решиться на начало, а дальше многое зависит от действий противника, которые можно успешно парировать в ходе дела, лишь видя его с глазу на глаз. Поэтому, друзья, спасибо вам за труды, а что нужно будет поправить, мы увидим сами, когда столкнемся со стихией лицом к лицу.

После этой тирады, немного книжной и пафосной и далеко не бесспорной, Валерий расцеловался с Чекаловым, Альтовским и их помощниками и тут же уехал к самолету, а мы с Сашей Беляковым остались, чтобы детально изучить погоду до Баренцева моря.

Когда мы с штурманом отъезжали от столовой, уже рассветало. Аэродром затих, и огромное зеленое поле словно приглядывалось к чистому голубому небу. Ветра почти не было. Прохладно. Подъезжаем к самолету. Моноплан раскинул свои красные крылья и, стоя высоко на горке, казалось, хочет взять в объятия и узкую бетонную полосу и всех провожающих, столпившихся вблизи «АНТ-25».

Мы хотели миновать большую семью наших друзей и знакомых, корреспондентов и журналистов, но, услышав голос Чкалова и дружный смех, решили пойти к нему на выручку. Оказалось, этого только и ждали корреспонденты газет.

Сначала нас снимали в полном полетном обмундировании втроем, затем каждого отдельно, заставляя тут же подписывать приветствия читателям газет и давать автографы в блокнотах и на книгах.

Вскоре подъехал Андрей Николаевич Туполев. Вид у него озабоченный, но, увидев Чкалова, он заулыбался и стал, как обычно, шутить. Корреспонденты заставили наш экипаж сфотографироваться с Андреем Николаевичем. Затем Туполев взял Чкалова под руку и увел его к самолету. А мы с Сашей Беляковым написали письмо читателям газеты «Правда».

Вскоре на аэродром для проводов нашего экипажа прибыли руководители народных комиссариатов, Герой Советского Союза М. М. Громов, конструктор мотора А. А. Микулин. Мы тепло прощаемся с провожающими и идем к самолету. Чкалов стоит задумавшись у перил горки взлетной полосы, курит.

Все, что Валерий делал в своей жизни — большое, крупное,— по давно укоренившейся летной привычке он называл испытанием. И вот теперь предстояло выдержать новое испытание, оправдать надежды партии, доверие народа и слетать так, чтобы советские люди могли сказать: вот они, наши сыны, воспитанники партии большевиков, которые не боятся опасностей и трудностей, совершенно сознательно идут им навстречу и во имя и во славу Родины побеждают их.

Наш беспокойный ведущий инженер Стоман тщательно протирал стекла пилотской кабины. Механик Бердник сидел на пилотском месте и тут же запустил мотор. Бешено завертелся воздушный винт. Мотористы Караганов и Авданкин убрали баллон сжатого воздуха из-под самолета.

К нам на горку поднялись провожающие товарищи. Рукопожатия, прощальные поцелуи. В это время подбегает порученец наркома обороны и, целуя нас, просит принять самые лучшие пожелания Климента Ефремовича Ворошилова, который по состоянию здоровья не смог лично нас проводить. Чкалов был тронут этим вниманием Климента Ефремовича и в свою очередь просил передать клятву экипажа, что мы не подведем Политбюро и задание выполним во что бы то ни стало.

Я и Беляков поднимаемся по лестнице и через задний люк попадаем в самолет.

— Боже мой, да здесь и повернуться негде,— заметил штурман. . .

Мы тут же кое-что переложили в крылья машины, и в первую очередь парашюты и рюкзаки. Резиновую лодку перенесли на заднее сиденье. После этого нам показалось, что в кабине самолета стало просторнее.

Часы по гринвичскому времени показывали 0 часов 40 минут.

Вот и убрана лестница. Я задраил задний люк. Беляков уже сидит на штурманском месте. Штурман отбирает все, что понадобится для навигации в первые десять часов полета.

Командир самолета занял пилотское место, повернув свою кепку козырьком назад. Он перевел двигатель на максимальные обороты. Я — за спиной Чкалова и также слежу за работой мотора.

Двигатель работает безукоризненно.

Чкалов обернулся и спросил:

— Все готово?

— Все в порядке! Проси старт!

Валерий высунул руку через боковое стекло кабины. Взвилась зеленая ракета. Стартер поднял белый флаг. Караганов и Авданкин одновременно выдернули из-под колес тормозные колодки. Мотор снова заревел на полной мощности. Самолет медленно трогается, словно не желая расставаться с насиженным местом. Но воздушный винт все сильнее разгонял машину. Вот черная широкая линия посредине взлетной дорожки уходит под центральную часть «АНТ-25». Панели бетонной полосы мелькают ровно с каждой стороны — значит, самолет бежит по центру. Только бы не свернуть в сторону! Иначе — катастрофа... Но Чкалов удивительно спокоен: он в эти критические секунды умудряется еще раз высунуть руку в правую боковую форточку кабины и помахать ею в ответ на прощальные жесты сотен людей, стоявших вблизи предполагаемой точки отрыва самолета.

Великолепнейший пилот совершает изумительный взлет. С каждой секундой удары шасси становятся мягче. Справа мелькнул последний ангар. Самолет, еще раз подпрыгнув, остается в воздухе. Я моментально убираю шасси. Под нами проскочил поваленный специально для нашего взлета забор аэродрома. Я взглянул на часы — 4 часа 5 минут по московскому времени, или 1 час 5 минут по гринвичскому.

Справа и выше нас уходят назад дымящиеся трубы заводов Щелкова.

Мне так радостно от мастерского взлета Валерия, что я душу его в объятиях и целую в щеку.

Чкалов широко улыбается.

— Ну вот, Егорушка, и полетели... Теперь всё от нас зависит.

Беляков, исполняя требования установленных графиком вахт, готовит себе постель.

Функции экипажа распределены по-старому: Чкалов — первый пилот, я — второй и по-прежнему буду сменным штурманом-радистом, чтобы Беляков мог отдыхать. Рабочий график предусматривает: 6 часов работы и 3 часа отдыха. В общей сложности полет может продлиться 60—70 часов, и каждому из нас придется, если все будет идти нормально, работать 40—50 часов.

Самолет уже набрал высоту 300 метров. Чкалов прислушивается к гулу мотора, работающего на максимальной мощности, и довольный кричит мне:

— Симфония Александра Микулина!..— так командир экипажа характеризует песню мотора АМ-34Р.

Уже 400 метров высоты. Уплыли под крыло любимые Чкалову с детства волжские города Калягин и Кашин. Теперь командир «АНТ-25» с нетерпением ожидает Череповец. Он часто ищет в воздухе сопровождающих нас летчиков — Дедюлина и Рыбакова. Один летит на скоростном бомбардировщике — моноплане «АНТ-40», другой на старинном двухмоторном «АНТ-6». Валерий часто машет им рукой, чтобы они подошли поближе и можно было мимикой и жестами обменяться на прощание приветствиями.

Вскоре белоснежный скоростной моноплан убрал шасси, обогнал наш тихоходный «АНТ-25» и, сделав перед нами прощальные виражи, скрылся в утренней дымке. За ним отвалил и предок нашей машины «АНТ-6».

Внизу леса Приволжья. Солнце уже высоко и пригревает Чкалова основательно. Он попросил термос, чтобы утолить жажду глотком чая с лимоном.

Вот и Череповец. Валерий полон воспоминаний детства и ранней юности и жадно разглядывает хорошо знакомый город. Здесь он начинал учиться на мастера котельного дела.

Я делаю очередные записи в штурманском журнале. Высота 1200 метров. В кабине тепло, и поэтому отопление еще не включаем.

За спиной Чкалову, на койке, я раскладываю большой мягкий спальный мешок из собачьих шкур. Отто Юльевич Шмидт считает такие мешки лучшими и лично рекомендовал их Чкалову. В это время Валерий просит меня жестом к себе и произносит поразившую меня фразу:

— Лечу, Ягор, а сам думаю, почему же нам никто не рассказал, как нужно себя вести среди американцев, что говорить, как держаться?

— Да кто тебя должен учить! — успокаивал я друга.— Ты же коммунист... Представитель советского народа.

— Это все известно. А вот наркоминдел мог бы посоветовать...

— Сам разберешься не хуже Литвинова,— говорю я Чкалову.— Важно, Валерий, долететь, а там будет видно. Да и полпредство не зря там заведено...

— Долететь мы обязаны! — сердито отрезал Чкалов и со злостью прокричал мне: — А чего ты болтаешься, не спишь? Ложись-ка лучше...

Чкалов начал набирать высоту 2000 метров, как того требовал график полета, составленный милыми и умными Тайцем и Ведровым. Это соответствует установленному режиму. А вот температура наружного воздуха минус 4° подозрительна и опасна. Верхний облачный слой уже настолько близок, что от его влажного касания сразу отсырели стекла кабины и прохладные пары воздуха чувствуют голые, без перчаток, руки. Солнце отрезано хитрыми тучами. И вдруг белая, безмерная и таинственная облачная муть настолько плотно окутывает самолет, что не видно концов ярко-красных крыльев.

По договоренности между мною и Валерием слепой полет — моя обязанность. И Чкалов и Беляков мне верят и поэтому ни капельки не беспокоятся, что обстановка так резко изменилась, хотя у меня этого спокойствия на сей раз не было. Через некоторое время я резко свищу, приглашая Валерия к себе.

Командир с красными от усталости глазами, встревоженный, подлез ко мне и сразу понял, почему понадобилась его помощь. Лед уже забелил лобовое стекло пилотской кабины и плотно осел на передней кромке крыльев. Лопасти винта из-за того же обледенения стали разновесны, и это привело переднюю часть самолета в лихорадочное состояние. Тряска распространялась и на весь фюзеляж. Машина вздрагивала, словно от ударов невидимой, но страшной силы.

— Давай скорей давление на антиобледенитель!

Командир начал резко качать насос, а я открыл капельник и тут же почувствовал запах спирта — он входит в жидкость, способную очищать лопасти и втулку воздушного винта. Самолет стал спокойнее, удары уменьшились. И лишь хвостовые стяжки, отяжелев от льда, продолжали рывками разбалтывать стабилизатор и киль самолета.

Положение было чрезвычайно тревожное. Стало ясно, что страшнейший враг авиации — обледенение — схватил нас за горло мертвой хваткой. Через час такого полета я разломаю самолет или он устремится вниз под тяжестью льда.

— Нельзя, Валерий, долго идти на этой высоте, полезу вверх за облака! — кричу я командиру и прибавляю обороты мотору.

— Лучше уж вверх! — соглашается Чкалов и снова начинает качать насос антиобледенителя винта.

Самолет медленно набирает высоту. Лишь через 500 метров слева стали тускло просвечивать лучи солнца.

— Скоро выскочим! — радостно кричит Валерий.

Еще пять напряженных минут, и наш гигантский воздушный корабль вылез из облачности. Под действием лучей солнца и скоростного напора самолет, освобождаясь от чужеродных наростов, успокоился, продолжая держать курс на север.

Мы продолжали лететь над облачностью. Иногда она редела, появлялись окна, сквозь которые чернели воды Баренцева моря, знакомого по прошлогоднему полету. Мелькнуло какое-то морское судно. И снова бескрайняя облачность, точно занесенная снегами сибирская степь во время долгой зимы.

Между тем наступило 14 часов — конец моей вахты на месте пилота. Бесцеремонно бужу Чкалова, и мы вновь фокусничаем, меняясь местами. Сон освежил командира, у него хорошее настроение.

— Ну что, видно там бороду Отто Юльевича и белых медведей? — шутливо кричит мне Валерий, когда я между летчиком и правым бортом фюзеляжа пробиваюсь назад, будто сквозь заросли кустарника или бурелома в лесу.

— Не спеши, может, еще встретим их,— отвечаю я.— Семь часов не видим земли, а у Саши, как назло, выбыл секстант. А помнишь, тебе штурман рассказывал, что без астрономии в Арктике много не налетаешь... . .

— Да ну тебя, Егор! Валяй к Сашке, он, поди, совсем ухайдакался...

Беляков, устало наклонив голову, силился принять радиограмму. Его посиневшие губы и резко очерченные морщины говорили об утомленности. Александр Васильевич старше Валерия на семь, а меня — на десять лет. Но его жизнестойкость повыше нашей. Вот что значит строго следовать режиму!

Внимательно рассматриваю бортжурнал и вижу, что за последние часы полета нет записей астрономических измерений, и поэтому, куда нас снесло, какой дует ветер на высоте полета нашего «АНТ-25», неизвестно. Слегка поругавшись на этот счет со штурманом, я в 14 часов 25 минут принял от него вахту. Саша, не теряя ни минуты, укладывается на постель, но его длинные ноги не умещаются на койке-подмостке, и неуклюжие унты смешно выглядывают из-за радиостанции, изредка пошевеливаются и кажутся забавными куклами-зверьками.

Беляков обычно засыпает быстро, а уж в этом случае — мгновенно.

Я взял секстант и, убедившись, что пузырек его уровня катастрофически мал, положил умирающий прибор на трубу внутреннего отопления машины, чтобы разогреть его.

Чкалов перестал оборачиваться назад и показывать мне жестами, как наш чапаевец использует досуг. Впереди командир увидел темнеющее небо, значит, Циклон Циклонович — так мы дружески прозвали Альтовского — правильно наворожил: вторая область низкого давления широко расставила сети, чтобы захватить в облачный плен наш краснокрылый корабль, который летит на высоте 3000 метров, при температуре минус 10°.

Через полусферический фонарь солнечного указателя курса я тоже увидел, что впереди нас поджидает циклон. Нужно было торопиться использовать солнце: ведь почти восемь часов продолжается наше неведение точности маршрута. Тем более, что сомнерова линия в данный момент должна лечь вдоль меридиана, а это и даст ответ, куда и насколько унесли всесильные ветры наш воздушный корабль.

Я пролез к Чкалову, чуть не зацепив за лицо Белякова, который спал кротко, как ребенок.

Попросив командира точнее держать курс и горизонтальное положение самолета, вернулся к столику штурмана и взял разогревшийся секстант в руки. Видимо, даже Ньютон, открыв закон тяготения, так не радовался, как я, увидев, что пузырек уровня секстанта расширился до нужных размеров и теперь можно измерить высоту солнца. Это мною было проделано трижды подряд, и в 14 часов 42 минуты я записал в бортовой штурманский журнал, что нас снесло вправо и, можно предполагать, мы пройдем через западную часть архипелага Земли Франца-Иосифа.

Чкалов уже забрался на высоту 4000 метров. Наружная температура упала до минус 24°. В кабине стало холодновато, несмотря на включенное отопление. Наш командир часто оглядывается назад, знаками показывая, что погода ухудшается. В 17 часов наступила моя смена. Я понял, что снова предстоит слепой полет, и разбудил Сашу.

На высоте 4000 метров, скорчившись в три погибели — не так легко было в тесноте пробраться на пилотское место,— мы быстро и ловко сменились с Валерием.

— Подыши кислородом...— прокричал я ему.

Но Чкалов остался рядом и стал немедленно подкачивать давление в бачке антиобледенителя воздушного винта. Я подобрал температуру подогрева карбюратора, включил все гироскопы на питание от мотора и, развернув самолет точно на север, полез в темную облачную муть циклона, постепенно повышая высоту. Решаясь пробить циклон напрямую, мы все трое надеялись, что при температуре минус 24° обледенения бояться не следует. В 17 часов 30 минут все скрылось из поля зрения, и, точно отрезанный от мира, заэкранированный облаками, наш «АНТ-25» шел на подъем.

Первые минуты спокойствия вскоре сменились тревогой. Мы увидели, что самолет стал быстро обледеневать, интенсивно покрываясь прозрачным льдом. Вскоре мы начали ощущать тряску и сильные вздрагивания. Чкалов, все еще находившийся позади, тормошил меня и торопил воспользоваться антиобледенителем. Я открыл кран до отказа, и биение воздушного винта быстро стало уменьшаться.

— Вот молодцы цаговцы! Какой простой и хороший способ очистки придумали,— не удержался Валерий Павлович, чтобы не похвалить творцов антиобледенителя винта.

Но плоскости, стабилизатор и антенна самолета леденели бешеными темпами, а их-то очистить было нечем.

«Ах, как скверно, когда вот так становишься игрушкой у природы,— много позже говорил Чкалов, сетуя на судьбу летчиков.— Никто не поймет, что ощущаем мы, пилоты, в такой момент. До слез обидно и до жути страшно подумать, что вот сейчас твой самолет превратится в льдышку и ты безмолвно подчинишься стихии, слепым силам природы...» 

А сейчас мы с Валерием думали: лезть выше или спускаться к земле?

— Нет, Егор! Только вверх! Набирай, дорогуша, высоту, царапайся, но лезь выше! — кричал командир мне над самым ухом.

«АНТ-25», еще очень загруженный, невзирая на то, что мотор работал на полную мощность, буквально скреб высоту метр за метром, и казалось, вот-вот, как обессиливший альпинист, вдруг сорвется с крутого подъема и полетит в пропасть. Метр за метром, все выше и выше, при лихорадочной раскачке хвостового оперения, на предельно возможных оборотах мотора летел наш много испытавший самолет.

Двадцать минут набирали 150 метров, и — о радость! — облака уже кипят под нами. Нас обдают щедрые лучи солнца.

— Вот это да!..— восторженно кричит Чкалов и обнимает меня.— Надо же, счастье — рукой подать, а дотянуться до него — не вдруг...

— Еле-еле старушка вытянула из болота,— отшутился я.

— Хороша лошадка, Ягор! Зря не греши и не хай ее! — Командир экипажа заступался за любимую машину.

Вновь напряжение спало, и усталость брала свое. Боясь уснуть за рулем, прошу у Валерия трубку покурить.

Наш бдительный и пунктуальный штурман не дает покоя и требует вести самолет по тени от штыря, который он установил перед фонарем пилотской кабины. Это самый простой вариант солнечного указателя курса. Задачу, связанную с астрономией, выполняю с интересом.

Валерий не уходит спать, о чем-то думает и затем, подползая ко мне на коленях, кричит на ухо:

— Вот когда чувствуешь, как важно не перегружать машину! Набрали жратвы почти десять пудов, а все же бедняга вылезла через силу...

— А я думаю, Валерий, для таких полетов нужна машина, способная лететь километрах на десяти.

— Об этом скажем, когда вернемся домой,— серьезно и уверенно обещал Чкалов. Он, летчик-испытатель, бесконечно верил в могущество людей науки и труда, никогда не сомневался в том, что мы одолеем все преграды стихии.

А между тем наш самолет и под солнцем за полные два часа никак не может избавиться от обледенения. Передняя кромка крыльев и рамка пеленгатора словно покрашены свежими белилами — на них образовался лед толщиной до полутора сантиметров. 

— Подумать только, какая же должна быть влажность, чтобы так обледенеть в течение двадцати минут при температуре минус двадцать четыре градуса,— не успокаивался Валерий.— Вот тебе и прелести Арктики...

Поговорив со штурманом и чувствуя, что оснований беспокоиться нет, командир забрался в спальный мешок и уснул.

Масломер показывал, что пора добавить в рабочий бак масла из резерва. Для этого я бужу Валерия, хотя мне его очень жаль. Чкалов поднялся, быстро оглядел самолет и, довольный установившейся погодой, начал подкачивать масло ручным насосом.

— Здорово Евгений Карлович устроил масляные термоса,— кричит мне,— качаешь и не чувствуешь труда: масло до сих пор горячее!

Кончив эту процедуру, командир меняет меня на пилотском месте. Я обращаю его внимание, что нужно беречь антиобледенительную жидкость для винта, осталось ее мало.

Уже 18 часов без устали летит на север «АНТ-25». Сейчас он идет не колыхаясь: равномерный гул мотора и пропеллера успокаивает экипаж и наполняет душу блаженством и предчувствием победы, может, и очень-очень трудной, но столь желанной. Солнца так много, что штурман не может долго усидеть на своем месте. Он часто встает и через астролюк, пользуясь четким очертанием естественного горизонта, берет высоты солнца, производит сложные расчеты и прокладывает сомнеровы линии на полетной карте.

У Саши Белякова на каждый этап полета заготовлены навигационные карточки: на них записаны все сведения, которые могут потребоваться штурману. Из карточки можно всегда узнать, где находится ближайшая радиостанция, ее позывные, длина ее волны и мощность, каков рельеф местности, где расположена ближайшая техническая база на случай вынужденной посадки, названия наиболее удобных звезд для астрономических определений местоположения.

Я вижу, что штурман все время вращает рамку радиокомпаса и ждет каких-то сигналов.

— Пока не услышу сигналов радиомаяка Рудольфа,— говорит Саша,— будем держать один и тот же курс.

Убедившись, что последние часы полета приблизили наш маршрут к меридиану острова Рудольфа, я пробрался к койке, лег в спальный мешок и силился представить себе, что делают наши семьи. Сейчас полночь. Кажется, маленькая дочь видит во сне петушка, а может, медвежонка, жены тревожно ждут сообщений о нашем полете.

А в самолете становится все прохладней — термометр сполз до минус 6°. Уснуть сейчас легче сидя за рулем, чем на койке, так как солнце круглосуточно щедро льет свои лучи. Видимо, я все же задремал, так как Валерию пришлось прибегнуть к разбойничьему свисту, чтобы привести меня в чувство.

— Земля! Земля! — услышал я громкий голос Чкалова и заторопился вылезти из спального мешка. Но, как часто бывает, торопливость подвела, и я еще долго не мог освободиться от спальных принадлежностей.

Пробираюсь к Белякову и вижу запись в бортжурнале: «20.00 (по Гринвичу) — мыс Баренца на острове Норбрук архипелага Земли Франца-Иосифа». Через окно кабины блестят, ослепляя, ровные и чистые снега и ледяные поля, из которых таинственно и молчаливо вылезают острова архипелага. Валерий качает «АНТ-25» с крыла на крыло, привлекая наше внимание к редкостной красоте первозданной природы Арктики.

Я пролез к командиру и, просунув голову между правым бортом и головой Валерия, любуюсь панорамой безмолвия в блеске горящего солнца.

— Старые, знакомые места! — улыбаясь, говорит мне на ухо Чкалов.— Не изменились с прошлого года.

— Но выглядят они так, словно недовольные жизнью...

— А ты заметь, Егор, как надетые на острова ледяные колпаки маскируют их. Только тени от густых лучей солнца вычерчивают берега...

— Конечно, ледники скрадывают землю и неопытный глаз не сразу различит, где какой остров,— соглашаюсь я с Валерием.

Самолет спокойно и величаво шел на высоте 4310 метров, и перед экипажем все более и более торжественно раскрывалась панорама архипелага.

Вскоре показался остров Луиджа, и Саша, окончательно уточнив наше местонахождение, спешит дать сведения штабу перелета. Изумительная чистота и прозрачность воздуха, богатство переотраженного и прямого солнечного света создают в Арктике удивительную возможность видеть крупные картины на сотни километров. Но, по-видимому, какой-то ревнивец не дает нам длительно наслаждаться красотами Арктики: внизу появилась облачность и мы остаемся наедине с солнцем.

Мы с командиром, прижавшись лицом к лицу, сидим без молвно, ожидая возобновления величественной панорамы. Но скоро понимаем, что надежд на это никаких.

— Вот бы Левитана сюда...— говорю я другу для подначки.

— А что ты смеешься, чертов сибиряк! — ершится Чкалов.— Левитан бы сделал такое...

— Лучше, пожалуй, с этим миром безмолвия справился бы Айвазовский,— продолжаю я.

— Он видимое, осязаемое, трагическое бурление стихии писал, а тут, Егор, статика...

— Ошибаешься, Валериан,— в природе больше динамики. Слышал, у Папанина на полюсе пуночки летают! А льды? Это только в мгновенном взгляде они безмолвны и статичны, а куда уже унесло нашу четверку на дрейфующей льдине?

— Но как ни говори, великолепен Север! — заключает Чкалов.— Раз увидишь — запомнишь на всю жизнь...

Пока мы философствовали о красотах сурового края планеты, Александр Васильевич уточнил наш путь по зоне радиомаяка острова Рудольфа. Саша действительно услышал четкие сигналы маяка и от удовольствия улыбался, глядя в нашу сторону. Улыбки и шутки в полете — это не в стиле Александра Васильевича, а потому я поспешил к нему, чтобы понять причину столь необычного его поведения.

Беляков гордо поглядывал на карту центральной части полярного бассейна.

— Теперь будем двигаться к полюсу точно по намеченному меридиану. Рудольф выручил.

— Значит, летим к Папанину?

— Да, Егор Филиппович, к полюсу.

— А ты не спрашивал радиостанцию базы Рудольфа насчет возвращения воздушной экспедиции?

— На проводах в Щелково полярники говорили, что вся экспедиция, кажется сорок четыре человека, во главе со Шмидтом и Шевелевым на кораблях Водопьянова, Молокова, Алексеева, Мазурука и Головина должна была перелететь с полюса на базу острова Рудольфа восемнадцатого июня, то есть вчера. И они, не задерживаясь, будут добираться до Москвы, кроме Ильи Мазурука: он останется на всякий случай дежурить на Земле Франца-Иосифа.

Командир прервал наш разговор свистом и легким покачиванием самолета. Я понял, что Чкалов предлагает смену, хотя график вахт таких частых смен не предусматривал.

22 часа по Гринвичу. Я сел на пилотское место, командир направился к Саше, затем полез в крыло, открыл кран питания мотора бензином из очередного бензобака и после этого забрался в спальный мешок.

Через полчаса погода резко изменилась: ни вверху, ни внизу ни облачка. Вверху — солнце, обрамленное концентрическими кругами спектра. Внизу—бесконечные ледяные поля с длинными каналами-трещинами. Они чернеют, словно весенние дороги, и это вносит некоторое оживление в арктический пейзаж. Лучи солнца настолько щедры теплом и так навязчивы, что жгут тело и от них некуда скрыться. Хорошо, что глаза надежно охраняют светофильтровые очки.

Видимость стала еще лучше, чем была над архипелагом: сейчас, кажется, видишь одновременно полмира, все северное полушарие. Высота 4 километра, наружная температура минус 25°, в кабине плюс 1°.

Мы входим в район, где особенно сложна навигация. Компасы, как правильно сообщал нам с полюса Иван Тимофеевич Спирин, от креновой или килевой качки пляшут и крутятся точно пьяные. Поэтому наш шеф-штурман Саша Беляков придирается к любой мелочи, заставляет нас по тени солнца от какого-то штыря, очень похожего на обыкновенный большой гвоздь, держать курс к полюсу с неимоверной точностью. Правда, чтобы не очень оскорблять самолюбие летчиков-испытателей первого класса, Александр Васильевич в таких случаях говорит: «Ведите, Георгий Филиппович, самолет по вашему СУКу, да как можно точнее». А ведь настоящий солнечный указатель курса стоит позади летчика, в астролюке, и игривый световой зайчик, и сложный часовой механизм поворота пеленгатора солнца, и весь прибор инженера Сергеева в целом — это принадлежность штурмана, его святая святых, как и морской хронометр и секстант. Но что поделаешь, приходится изо всех сил стараться пилотировать «АНТ-25» так, чтобы Саша не писал официальных записок, которые фиксируются бортовым журналом.

Спустя двадцать минут внизу снова появились облака, закрыв льды.

Наступило 19 июня. Летим, только сутки, а устали основательно, и кажется, что прошло не меньше месяца. По-видимому; это влияние длительного пребывания на высоте и отсутствия аппетита. Ели мы только один раз и то плохо; бутерброды, куры, ветчина, апельсины и прочее — все лежит пока нетронутым в резиновых мешках.

С наступлением нового дня я сдал вахту летчика командиру, а сам полез за водой. Попить холодной простой воды, когда пересыхает горло на высоте,— нет ничего приятнее.

Утолив жажду, присел к штурману.

— Как, Саша, дела с полюсом? Когда?

— Очень сильный встречный ветер. Над полюсом будем не раньше пяти-шести часов,— ответил Беляков и уткнулся в кислородную маску.

Меня зовет Валерий Павлович. Просит подкачать свежего масла в рабочий бак мотора. Но за сутки масло в термосах охладилось, загустело и теперь с трудом подается ручным насосом. На высоте 4200 метров эта физическая работа ох как нелегка. Пульс стал высоким. Завершив начатое дело, я тут же прилег на постель и приложил к лицу маску, открыл вентиль кислородной магистрали. Дыхание стало ровным, пульс нормальным, и я незаметно уснул, забыв о полюсе и обо всем на свете.

А в это время Чкалову портил настроение появившийся справа очередной циклон.

«Ох уж эти циклоны в Арктике!» — думалось Валерию. Вопреки всем теориям, они бродят в большом количестве, развевая над собой космы высоких перистых облаков, желтоватых под действием лучей солнца. Они бродят, как призраки, по огромному воздушному океану, иногда продвигаясь с большой скоростью. Каждый раз они пугают нас обледенениями и часто крадут скорость продвижения вперед. Не удивительно, что и преградивший дорогу очередной циклон, ставший поперек маршрута, не понравился командиру «АНТ-25». Чкалов стал уклоняться от него влево, считая при этом, что тем самым будет немного скомпенсирован прошлый снос самолета вправо.

А у Саши Белякова в это время что-то случилось с радиостанцией. По всем приборам она исправна, но приема нет. Саша долго возился у радио, однако принять ничего не удалось. Он перебрал все лампы, но и это не помогло. Тогда он решил передать несколько радиограмм, без надежды получить квитанцию об их приеме.

Пока я наслаждался кислородом и дремал, Саша ремонтировал радиостанцию, Валерий удачно обошел циклон и не затратил ни литра антиобледенительной жидкости из остатка, предназначенного на крайний случай.

Друзья меня разбудили, когда самолет вел командир по СУКу строго на север при солнечной погоде и туманной пелене, прикрывавшей внизу льды. Это было 19 июня в 3 часа 25 минут. Чкалов просил его сменить.

Покурив во вред своему здоровью, но, как говорится, для утехи души, я попил водички и занял место летчика. Очень уставший, с ноющей ногой, Валерий сразу же забрался в спальный мешок, подышал кислородом и тут же уснул.

Полюс должен быть вот-вот. Саша просит вести самолет с высочайшей точностью, а сам, не торопясь, снимает высоты солнца, которое, будучи от нас справа, дает представление об уклонении от маршрута, а затем, уходя назад, отсекает нам траверз.

Внимательно следя за поведением линий положения, можно было заключить, что мы идем слегка левее полюса и что рубеж 90° северной широты, то есть точку оси земного вращения, пройдем в 4 часа. С высоты 4150 метров мы оглядывали гигантские ледяные пустыни, испещренные в различных направлениях малыми и большими трещинами и разводьями. Компасы стали еще более чувствительными и при малейших кренах бешено вращались вокруг любой оси. Лишь гироскопы работали так, как будто бы и нет здесь никакой оси вращения нашей старушки планеты.

Судя по тому, как крепко спит наш командир, можно было сказать, что и человек вблизи полюса не испытывает никаких изменений: Валерий даже не шевельнул всегда ноющей ногой, сломанной в детстве. От этого безразличия гироскопов и нашего спящего волжского богатыря и у меня стало пропадать ощущение торжественности, и я, грешным делом, без восторга стал думать об исследователях, которые за последние два столетия внушали нам столько страхов об этом злосчастном полюсе. Взглянув вниз, мы с Сашей еще раз поморщились от однообразия льдов и с большой теплотой вспомнили четырех советских ученых, которые сейчас борются на благо Родины и мировой науки за овладение полюсом. Они где-то рядом, совсем рядом, возможно чуть левее нашего маршрута.

Саша старается по радио связаться с Эрнестом Кренкелем и передать ему, Папанину, Ширшову и Федорову наш привет, низкий поклон и огромное спасибо за те сообщения с полюса, которые позволили центру разрешить нашей тройке полет в США на самолете «АНТ-25». Привет, друзья! Счастливого вам плавания в полярном море на льдине! Прощай, Северный полюс! Пусть никогда не погнется земная ось нашей родной планеты!

А экипаж Чкалова вступил в пространство между полюсом и Канадой. Ему предстоит путь над «полюсом недоступности» по маршруту, где белые медведи еще не слышали гула самолета и не видели полярников на льдах.

Александр Васильевич работал предельно напряженно и организованно. Все компасные стрелки, почувствовав близость магнитного полюса, дрожали, словно хвост охотничьей собаки, почуявшей близость лисьей норы. Поэтому я получил строжайший наказ штурмана: пользоваться только солнечным курсом, тем самым почти обычный гвоздь, установленный на капоте мотора, становится гвоздем всей навигации на самом трудном участке нашего перелета. Самый обыкновенный штырь возведен у нас в культ точнейшего астронавигационного прибора! И нам, летчикам, приходится все это терпеть, так как «штурман — это ученая сила, а пилоты — исполнители ее велений, обычная рабочая сила», как утверждает наш друг и командир, которого мы еще не будили и не думаем будить...

Зачем будить уставшего пилота, которому еще предстоит лететь да лететь, да еще где — над неизведанными «белыми пятнами» земного шарика! В сущности, летчику ровным счетом наплевать, что под ним: льды или бушующий океан, горы или леса, или облачность, ну, и шут с ними! Дело пилотов одно: чтобы мотор и самолет работали, как им полагается работать, умело управлять машиной, выдерживая в любых условиях заданный курс. Спи, отдыхай, наш добрый командир, ты одним своим блестящим взлетом перегруженного «АНТ-25» с аэродрома Щелково уже сделал половину всего, что нужно для полного выполнения заданного маршрута.

Штурману полюс надавал массу хлопот. В самом деле, почему это мы идем курсом «север»? Ведь мы же полюс перевалили и летим в Америку, то есть на юг? Или тут что-то неладное? Саша должен установить солнечный указатель курса (СУК) так, чтобы он работал по-прежнему, но показывал курс на юг. Вот когда особенно понадобилось точное время, которое может показать только морской хронометр. Вот когда секстант, таблицы и сложные вычисления позволили нашему опытнейшему штурману выработать данные для перестановки важнейшего прибора, сконструированного молодым инженером Сергеевым.

В 4 часа 42 минуты СУК был переставлен и время переведено на 123-й меридиан, ведущий в Америку. Теперь сомнения рассеялись, самолет идет по-прежнему, а курс у него — юг. У Саши все в порядке. Он официально, запиской, еще раз напомнил мне, чтобы я не пользовался магнитными компасами, так как они, опьянев от радости, от близости магнитного полюса, теперь долго будут неработоспособны, поэтому я должен уважать гвоздь сезона, тот самый штырь, тень от которого может указать нам путь по 123-му меридиану в США. Мы с Валерием назвали его СУК-4, в отличие от настоящего СУКа, который имеет штурман. Должен еще раз подчеркнуть, что СУК-4, этот простейший прибор, был незаменимым на всем протяжении нашего полета от Баренцева моря до берегов Канады.

В 5 часов 10 минут Беляков передал телеграмму о выполнении первой части задания: «ЦЩ де РТ+нр24 + 38— мы перевалили полюс — попутный ветер — льды открыты — белые ледяные поля с трещинами и разводьями. Настроение бодрое».

А справа мы видим новый циклон. Вначале он располагается параллельно маршруту. Это приятно.

В 6 часов бужу Валерия. Он, как обычно, сразу идет к штурману. Беляков сообщил ему о том, что полюс прошли. Валерий рад, как ребенок. Он смеется, и от этого множество морщин на его лице собираются, точно гармошка. Часто выглядывает за борт и, ослепленный блеском солнечных лучей, щурится, отыскивает свои очки со светофильтром и снова оглядывает просторы двух океанов — воздушного и Ледовитого.

Валерий подошел ко мне.

— Как дела? Что же вы, черти, не разбудили?

— Пожалели... Да и чего там было смотреть, кроме снега, истоптанного лыжами самолетов воздушной экспедиции Водопьянова.

— Ну и нахалы! — шутливо корит нас командир.

— Хватит с тебя «полюса недоступности»! Это более подходит твоему характеру...— уверяю Чкалова.

— Мошенники! Мне так хотелось взглянуть на вершину мира и на папанинцев.

— У папанинцев шел снег, а на вершине торчит кусок здоровенной оси твоего любимого шарика. Заметили, что ось сильно поржавела.

— Папанин человек хозяйственный, догадается покрасить и смазать ее,— бурчит над моим ухом довольный командир, зорко вглядываясь в даль, где виднеется очередной лохматый циклон.

— Нужно, Егор, дать телеграмму о проходе пупа Земли.

— А разве Саша не сообщил?

— Он нацарапал какие-то «ЦЩ де РТ...», сухарь окаянный...

— А ты сам напиши текст и прикажи передать его,— посоветовал я другу. .... ......

— Пойду сочинять...

Чкалов ушел к штурману. Я видел, как он взял блокнот и стал быстро писать. Но несколько листов вырвал, скомкал и снова принялся за творчество. Когда он закончил и передал Белякову две страницы текста, штурман взял радиожурнал и важное донесение командира «АНТ-25» превратил в лаконичное послание: «Москва, Кремль, Сталину. Полюс, позади. Идем над полюсом недоступности. Полны желания выполнить Ваше задание. Экипаж чувствует себя хорошо. Привет. Чкалов, Байдуков, Беляков».

Командир молча взял из рук штурмана радиожурнал и сказал Саше:

— Здорово! Как раз об этом и хотелось сказать.

— Ну и хорошо,— лаконично ответил штурман и стал передавать радиограмму для Кремля.

Чкалов, заняв пилотское место, пожаловался:

— Сухарь твой Санька! Выбросил всю лирику человеческой души... С нашими фамилиями всего двадцать два слова пропустил, профессор.

— Так ведь Саша учитывает, что люди там занятые и твою душещипательную лирику читать недосуг...

— Ладно-ладно, я это вам еще припомню,— погрозил Чкалов.

— Ты же, Валерий, знаешь, что мы работаем по радиотелеграфу только цифровым кодом, а в нем нет места ни для ямбов, ни для хореев...

Но первому летчику было уже не до шуток — самолет подходил к облачному морю. Горы облаков создавали иллюзию внезапно застывших пенистых волн, какие наблюдаются на фотоснимках. Чкалов прибавляет обороты мотору, «АНТ-25» карабкается вверх, оставляя под собой причудливой формы нагромождения кучевой облачности.

На высотомере уже 5 километров. После 30 часов полета на такой высоте не только работать, но даже лежать в спальном мешке становится трудно. Но Чкалов упорно не надевает кислородной маски, твердя себе: «Потерпи, пока есть силы, путь еще далек и неизвестно, что ждет впереди...»

А Саша, работавший много часов без смены, устал и не может обходиться без живительного газа — он давно пользуется кислородом.

В 9 часов 40 минут я почти без желания полез в первую кабину сменить Чкалова, у которого от высоты, накопившейся усталости и кислородного голодания так сводит левую ногу, что больше он не может усидеть на пилотском месте. Все это означает, что график вахт на корабле окончательно сломан и штурману Белякову придется еще долго работать без отдыха, учитывая, что мы преодолеваем самый сложный участок намеченного маршрута.

Когда я уселся в кресло и взялся за штурвал самолета, я почувствовал сильное сердцебиение. Пульс резко участился, легкие глотали разреженный воздух какими-то рывками. Видимо, сказалось чрезмерное напряжение, которое пришлось затратить, чтобы сменить летчика на такой большой высоте.

Натянул кислородную маску и ради экономии поставил потребление кислорода в условиях высоты три километра, хотя полет шел на пяти. Но и этого количества кислорода было достаточно, чтобы влить в организм струю бодрости. Даже наш богатырь, Валерий, почувствовал себя скверно, когда попытался подкачать масло: у него закружилась голова, он бросился к кислородной маске и, словно провинившийся, стыдливо посматривал то на Сашу, то на меня. Почувствовав себя лучше, он немедленно отложил маску и перекрыл кран.

В 10 часов 45 минут я заметил, что в расходном баке началось снижение уровня бензина. Значит, нужно переключиться на питание из крайних баков, крыльевых. Эта трудная работа на большой высоте досталась командиру. Скорчившись, Валерий полез в крыло, переключил несколько кранов, а затем ручным насосом выкачал остатки горючего из главных баков в расходный бачок.

Взглянул я на него и обмер. Командир сильно побледнел, и я ему крикнул:

— Дыши кислородом! — и протянул свою маску. Он уткнулся в маску и, сделав несколько глубоких вдохов, сказал:

— Еще неизвестно, как придется над Кордильерами ночью, дорогуша... Там кислород понадобится...

Я хотел было тоже отключить кран, но Чкалов сурово загрохотал:

— Вот этого уж не допущу! — И он, открыв вентиль до отказа, пристроил на моем лице маску.— Сашка держится,— крикнул Валерий мне на ухо,— но вижу, что Чапаю приходится туговато...

Так ласково называл командир нашего штурмана: Беляков в гражданскую войну служил в Чапаевской дивизии.

Чкалов прилег на кровать. Беляков прислал записку: «Идем с попутным ветром, скорость путевая около 200 километров в час». Это хорошо! Может, быстрее проскочим проклятый циклон.

К 11 часам «АНТ-25» шел на предельной его высоте — 5700 метров и от малейшего колебания просаживался вниз, цепляя за вершины бурлящих кучевых облаков. Иногда самолет оказывался окруженный белоснежными парами и с трудом выбирался из облачных ловушек, где его то подбрасывало, то осаживало вниз, а верхняя граница облачности все повышалась и повышалась. Я пытался уклониться влево, чтобы обойти ее, но проходило 10—20 минут, и самолет вновь оказывался перед еще более высокой преградой. Одно время мы повернули почти назад, но и такой маневр не принес успеха — перед нами высилась облачность высотой не менее 6500 метров.

Беляков разбудил командира, и они вдвоем, забравшись на резервный маслобак, переглядывались через мое сиденье — один слева, другой справа. Мы стали судить и рядить, что делать дальше.

— Чеши, Егор, прямо в пекло, тебе не привыкать,— воодушевлял меня командир.

Беляков уточнил курс, и мы врезались в темные шевелящиеся пары жидкости с температурой минус 30°. Бедный наш старенький, горевший, не раз ломанный «АНТ-25» вздрагивал от сильных восходящих и нисходящих потоков циклонической массы и, просаживаясь, терял высоту.

Чкалов и Беляков, по очереди пользуясь одной кислородной маской, не отходили от меня, понимая, что от этого слепого полета зависит многое. Мы боялись, конечно, обледенения. Хотя температура наружного воздуха и очень низкая, но чем черт не шутит. Как говорят, пуганая ворона и куста боится. Так и мы напряженно глядели на кромки крыльев, ожидая очередной пакости от слепой стихии. Самолет швыряло, словно щепку, я еле справлялся с полетом вслепую, изрядно вспотев от физической нагрузки. Мне уже ничего не было видно через переднее стекло кабины пилота: сантиметровый лед скрыл водомерное устройство, определяющее уровень жидкости, охлаждающей мотор, не видно было и астронавигационного штыря, или, как мы назвали его, СУК-4, заменявшего солнечные часы.

— Нельзя дальше так лететь! — с трудом прокричал мне Чкалов.

Я и сам вижу, что за час полета образовался толстый слой льда, который ухудшает профиль крыла и сильно перегружает самолет. К тому же антиобледенительная жидкость винта кончилась, и самолет угрожающе стал вибрировать от носа и до хвоста.

— Пойдем вниз!..— крикнул я друзьям и решительно убавил мощность мотору.

После 36 часов полета двигатель впервые получил неожиданный отдых и, очевидно, с непривычки несколько раз похлопал в глушитель выбросами недоработанного газа.

Самолет идет вниз. На высоте трех километров вдруг внизу зачернело, и наш «АНТ-25» вскоре оказался между двух слоев облачности. Вверху остались слоисто-кучевые облака, которые принесли нам неприятность, внизу виднелась облачность разорванная, сквозь которую как будто проглядывался какой-то остров.

Чкалов и Беляков бросились к картам и через боковые иллюминаторы пытались установить, что же сейчас под нами, где мы находимся?

Термометр наружного воздуха показывал ноль градусов. Я надеялся, что в этих слоях воздуха мы быстро избавимся от наросшего на самолете льда, и стал прибавлять обороты мотору, чтобы вывести машину в горизонтальный полет.

В это время из передней части капота мотора что-то вдруг брызнуло. Мое переднее стекло еще больше обледенело. Запахло спиртом. Я сразу понял, что случилось нечто невероятное. По-видимому, трубка, отводящая пар водяной системы охлаждения мотора, замерзла. Если это так, то накопившийся пар настолько поднял давление в расширительном бачке, что его просто разорвало, а воду из него выбросило наружу, и теперь она осела в виде льда на фонаре пилотской кабины.

Мурашки пробежали по телу от такой неожиданной аварии. Я закричал во всю мочь, чтобы мне дали финку. Валерий тут же подскочил и подал мне острый охотничий нож. Просунув через боковую форточку руку, я быстро начал срубать лед на переднем стекле. Как только появился просвет, я побледнел: штырек водомера, установленный над расширительным бачком системы охлаждения, скрылся из-под стеклянного колпачка. Это означало, что головки цилиндров двигателя не омываются холодной водой, и если не выключить зажигание, то через 5—6 минут мотор заклинит и остановится или разлетится на куски, и дело завершится пожаром. Я немедленно убавил обороты и начал бешено работать ручным водяным насосом.

Но, увы, насос не забирал воду и ходил легко, вхолостую.

Неужели катастрофа? Неужели приближается беда, которая приведет нас к вынужденной посадке в мрачном районе «полюса недоступности»? Я кричу Чкалову:

— Насос не забирает воду! Воды, воды давайте, иначе сожжем мотор!

И вот когда мои друзья проявили хладнокровие, мужество и находчивость, спасшие нас от страшного несчастья.

Чкалов бросился к запасному баку и вместе с Беляковым начал осматривать его. Там было пусто. Где взять воду? Я продолжаю планировать — осталось только два километра высоты.

Обернувшись назад, вижу, что Валерий и Саша режут резиновые мешки с запасной питьевой водой. Но они промерзли настолько, что, пробив ледяную корку, мои друзья находят лишь несколько литров незамерзшей жидкости. Они спешно сливают эти остатки воды в бачок и дают мне сигнал закачивать систему. Но альвеерный насос снова работает впустую.

Валерий подбегает ко мне и, протянув руку, сам пытается быстро качать альвеер.

— Не берет! — тревожно крикнул командир.

— А шары-пилоты! Попробуйте из них добавить! — вдруг догадавшись, крикнул я Валерию.

Чкалов кинулся в хвост, за ним — Беляков. Вскоре содержимое трех шаров-пилотов было слито в бачок. И — о, счастье! — насос стал напряженно закачивать смесь чистой воды с запасами человеческой жидкости, которую теперь мы не сможем сдать врачам для анализов.

Штырь-поплавок действительно как чертик неожиданно вынырнул снизу и показался под стеклянным колпаком.

Валерий и Беляков от меня не отходят. Чкалов кричит:

— Егор! Давай набирай высоту, а я покачаю насос! А ты, Саша, разбирайся, уточняй, что это за острова мы видели...

Осторожно прогревая мотор увеличением оборотов, я постепенно отогрел обледеневший конец пароотводной трубки, а затем стал набирать высоту. Обсуждая происшествие, мы трое пришли к выводу, что, после того как замерз конец пароотводной трубки и увеличилось давление в магистрали, у нас не разорвало расширительный бачок водяной системы охлаждения двигателя, как мы сначала думали, а, как положено, сработал редукционный клапан, через который и выбросило катастрофически много воды.

Мы вновь летим на высоте пяти километров и вскоре вторично убеждаемся, что в облачности долго лететь нельзя — самолет вновь начинал обледеневать. Ко мне опять пробираются командир и штурман, и мы решаем, как быть.

— Вниз,— предлагаю я друзьям.

— Только не так, как первый раз,— просит Саша.

Теперь я немного уменьшаю обороты мотора, но снижаюсь больше всего за счет увеличения скорости на планировании. Чуть ниже трех километров облачность кончилась, и перед нами, насколько видит глаз, показались большие острова. В проливах сплошной лед, отсвечивающий разноцветными красками. Он кажется сделанным из цветной мозаики, и только его гигантские размеры превосходят все, что может соорудить строительное искусство человека.

Я покачиваю самолет, делаю знак, чтобы подошли ко мне товарищи и полюбовались редкостной красотой грандиозной цветной панорамы. Чкалов просунул голову в пилотскую кабину левее меня, Беляков — правее, и я комментирую красоту Канадской Арктики.

— Хорошо сейчас отдаваться поэзии, а вот эти три часа борьбы с циклоном нам дорого достались...— окает Чкалов над моим левым ухом.

— А немножко струсили? — спрашивал я друзей.

— Ну, а как ты думаешь! Ведь в этих районах ни черта нет — ни метеостанций, ни полярных экспедиций...— отвечает командир.

— А ты, Саша?

— А он — Чапай, как может дрейфить! — подначивает Валерий штурмана.

— Чего греха таить, дело было неприятное,— устало отвечает Александр Васильевич.

Я посмотрел на своих мужественных друзей и, пользуясь тем, что их лица соприкасаются с моим, целую их обоих в колючие, уже заросшие щеки:

— Ну вы и мастера выкручиваться!

— Ладно, расчувствовался...— добродушно забурчал Валерий и ушел назад; за ним отправился и Саша.

Конечно, первозданные красоты Арктики после упорной борьбы со стихией тянули на размышления о возвышенной музыке и поэзии. Но в полете обстановка меняется, как в калейдоскопе. Уже закрадываются сомнения: не утащил ли нас дьявол в Гренландию? Что это за коричневая земля, изрытая бесчисленными оврагами и речками? Внутри складок — снег, а вместо рек — лед. Берега островов высокие и обрывистые, и вид их очень схож с северной частью Кольского полуострова.

Что это такое? Может, и впрямь Гренландия?

Саша непрерывно снимает секстантом высоты солнца. Сомнеровы линии ложатся через остров Банкса. Валерий принес мне карту, и мы вместе подтверждаем, что под нами тянется именно земля Банкса, то есть Канада.

Чкалов говорит:

— Сашка вымотался совсем. Давай я сяду за штурвал, а ты позволь Чапаю вздохнуть, пока погодка есть...

Я отдаю управление самолетом командиру, достаю резиновые мешки с путевым довольствием. Вот курица, мясо, ветчина, вот апельсины, яблоки, шоколад. Ведь мы за сорок часов полета только раз приступали к еде и то часов тридцать назад.

Выбираю розовое яблоко. Оно промерзло, но очень сочное. Даю Саше и Валерию по яблоку и сам начинаю уплетать. Ломит зубы, и приятно холодит внутри. Затем достал апельсины. Они совершенно промерзли и только на трубе обогрева кабины кое-как оттаяли. Командир отказался от этого блюда. Он всю дорогу почти не ест. Штурман не побрезговал и апельсином и курочкой. Но я поработал за всех — все, что оставалось, прикончил на месте.

И как же хорошо лететь на высоте трех с половиной километров — дышится легко, настроение великолепное, все неудачи и несчастья быстро забываются! А после того как покурил трубку, которую Валерию подарил летчик-испытатель и конструктор тренировочных самолетов Вася Степанченок, я готов был сыграть на балалайке нашу сибирскую: «Ты подгорна...» Но балалайки нет, и я, уступив кровать чрезмерно переработавшему все вахтенные нормы штурману-радисту Саше Белякову, сажусь на его место.

Смотрю в штурманский журнал. «13 часов 27 минут: сквозь разрывы виден остров Банкса». Я по карте вижу, что остров тянется вдоль маршрута на сотни километров. 16 часов 40 минут: все еще видна коричневая земля гигантского острова. Наружная температура всего минус 1°. Внутри самолета плюс 9°. Высота прежняя — 3,5 километра. Трудностей никаких нет. Как на курорте. Но когда я беру журнал связи, то блаженное состояние сразу меняется, так вода при понижении температуры вдруг застывает и превращается в лед. Дело в том, что еще в 11 часов 15 минут Беляков передал в Москву и на Диксон телеграмму: «Все в порядке, перехожу на связь с Америкой. Путевая скорость 200 километров в час. Рассчитываю быть в 13.40 над островом Патрика». С тех пор никаких сообщений на борт «АНТ-25» не принято. Что это значит?

Прежде всего то, что наш полет идет сейчас над чужими странами, без каких-либо сведений о погоде. Ситуация не из лучших...

Но пока я не хочу портить настроение Валерию. Наш самолет при исключительно хорошей погоде оставляет южную оконечность острова Банкса и сейчас идет над чистой водой.

Чистая вода казалась явной несуразностью после непрерывных льдов «полюса недоступности». Да и сейчас она выглядит чем-то лишним, так как чуть левее или чуть правее все еще тянутся вместо проливов льды, а у берега еще стоит солидная лента берегового припая.

В 16 часов 15 минут под нами проплыл мыс Пирс-Пойнт, о котором мы еще в Москве столько говорили.

Итак, основное задание наш экипаж уже выполнил — под нами территория Канады, и мы имеем полное право теперь сесть на первый попавшийся аэродром.

Незаметно подлезаю к Чкалову сзади и слышу, что командир поет свою любимую: «Распрягайте, хлопцы, коней...» Значит, и он думает о том же, и я потихоньку возвращаюсь на место штурмана.

Подсчитываю итоги полета. Пройдено 6200 километров пути. А сколько километров съедено прожорливыми ветрами Арктики? А сколько затрачено лишнего горючего на тяжелые подъемы в облаках, на обходы циклонов? Примерно тысячи полгоры километров, то есть около двадцати пяти процентов общего пути. Но кто нас осудит, если учтет, что мы были первоисследователями этого трудного пути. Теперь на основе нашего полета могут по этому пути летать самолеты с большей скоростью и с более рациональным расходованием энергии и горючего.

16 часов 37 минут. Отличный антициклон. Облаков почти нет. Горючего в баках самолета еще много. Речи быть не может об изменении первоначальной цели — достигнуть территории США. Да, мы можем и должны лететь в Америку.

Мы все отдыхаем, летя на высоте трех километров. Легкая дымка и тепло.

В 18 часов показались Медвежьи озера. Около Щелково тоже есть Медвежьи озера, но наши несравнимо меньше канадских.

Отмечаю на карте исключительную точность соблюдения намеченного пути. Затем составляю итоговое донесение для передачи через канадские радиостанции в Советский Союз. Начинаю работать с передатчиком и констатирую слабую отдачу в антенне. Все остальное на радиостанции работает хорошо, и я решаюсь передать подготовленный текст:

«Всем от РТ № 35...

Я понимаю, как Вы беспокоитесь. Но поймите и нас, что полет проходит хотя и четко, но не так просто. Трудных часов полета было немало. Теперь я свободен от слепого полета, так как в начале Канады ясно и тихо, и передаю вам от экипажа наилучшие пожелания в Ваших делах. Благодарим за все и просим не беспокоиться. Трудное побороли и рады, что в основном уже решили задание своего правительства и своего народа. Привет. Байдуков»

Погода продолжала нас радовать. Внизу все еще проплывало огромное Медвежье озеро, заполненное плотным льдом. По-прежнему внизу простиралась безжизненная голая земля коричневого оттенка. Без леса и кустарника она казалась выжженной пустыней, хотя это сравнение не совсем точно, если учесть льды на озерах. Скоро будет три часа, как Саша спит, я лишь делаю вид, что по горло занят штурманскими делами,— погодка отличная, видимость — лучше не надо, а поэтому ориентироваться и выдерживать маршрут ничего не стоит.

Мне скоро нужно сменить Чкалова и следовало бы малость отдохнуть, но будить Александра Васильевича жаль — он очень много затратил сил на участке от Кольского полуострова до островов Канадской Арктики. Пусть поспит еще на новом, облюбованном им месте — прямо на днище фюзеляжа. Под головой его стопка книг и в их числе «Гостеприимная Арктика» Стефансона, к которому мы собираемся долететь. Ноги штурмана протянуты куда-то под заднее кресло запасного управления самолетом.

Я пробираюсь к Валерию, разглядываю угрюмые северные пейзажи. Многочисленные приборы пилотской доски указывают, что у сердца «АНТ-25» — мотора — нормальный пульс. Курс по компасу — 130°. Можно подумать, что мы летим куда угодно, только не на юг. Но взгляните на карту магнитных склонений — для этого района оно равно плюс 45°, и поэтому становится ясно, что самолет двигается именно на юг, и никуда больше. Обороты мотора на высоте трех километров сбавлены до 1480, и это кажется слишком неестественным, просто диким: почти нет шума и нет того задорного звона, который стоял непрерывно в течение предыдущих 42 часов полета.

В кабине спокойно, на расстоянии до 2—3 метров можно разговаривать. И, пользуясь этим обстоятельством и хорошей погодой, мы с Валерием болтаем без умолку.

— Кажется, что мы в тренировочном полете проверяем работу мотора и приборов,— улыбаясь, говорит Чкалов.

— Конечно, в тренировочном,— отвечаю я.— Если собираешься лететь через Южный полюс, то этот самый полет считай за учебный...

— Для юга, Егор, нужна другая машина! Понял? С герметической кабиной! Такую нужно заказать.

— На это, Валерий, уйдет года два-три...

— Ну и что же? Пусть!

— Как это пусть?

— А мы, Егор, пока что на этой старушке вокруг шарика крутанем...

— С посадками?

— Может, с дозаправками в воздухе... Думаю, Андрей Николаевич сумеет такое изобразить.

— Умеешь фантазировать,— говорю я командиру и переключаюсь на наши будни: — Не пойму, в чем дело с радиостанцией — нет нужной отдачи в антенне. И никто ни слова не шлет нам сведений о погоде.

— В чем же дело, товарищи радисты? — спрашивает с хитринкой Валерий.

— Пока причины не нашли...

— Это негоже... В Америку с неисправной радиостанцией нельзя,— заключает командир.

Я ухожу к штурманскому месту. При отличной погоде от безделья тянет ко сну. Положив голову на столик, незаметно засыпаю. Но спать пришлось недолго — Чкалов, покачивая самолет, быстро поднял меня на ноги. Сейчас ровно 19 часов. Бужу Белякова, отдаю ему бортжурнал, а сам отправляюсь менять командира на вахте летчика.

В 20 часов справа к маршруту круто подошла жирная и извилистая река Маккензи, выносящая свои воды в Ледовитый океан. Река уже очистилась от льда, но большие разливы говорят о недавнем половодье и начале весны в этих местах. Внизу появляются отдельные гряды невысоких гор. Это отроги хребтов, расположенных в районе реки Маккензи. По мере увеличения высоты появляются огромные образования кучевой облачности самых фантастических форм. Начинает побалтывать. Направляю машину между облачными грядами, постепенно набирая высоту, так как мы подходим к горным вершинам высотой до трех километров.

Валерий продолжает дремать в спальном мешке, а Саша упорно докапывается до причины скверной работы радиопередатчика.

Тем временем погода стала ухудшаться. Откуда-то слева надвинулся солидный циклон, преграждая нам путь. Справа на горизонте виднеется просвет. И так как видимость по горизонту еще большая, я решаю, что лучше всего уклоняться вправо с постепенным набором высоты, а затем, когда высота полета будет больше высоты облачности, свернуть на прежний курс. Идти напрямую в облачность мне не хотелось, так как температура на высоте 4400 метров была минус 15°. А недавний опыт показал, что можно обледенеть и при более низкой температуре, чем сейчас.

С каждой минутой обстановка обостряется. Циклон над горами, вершины которых достигают уже четырех километров, не позволит в случае обледенения уйти вниз, в теплые слои воздуха, а перепрыгнуть через высокую облачность мы не сможем. Антиобледенительная жидкость для винта закончилась. Запасы кислорода иссякают. Впереди — ночь.

Что делать? Лететь ли дальше, или возвратиться немного назад и сесть на один из аэродромов Канады? Или пробиваться в Америку? Благо запасы бензина еще есть, материальная часть работает отлично. Даже радиостанция, много часов практически не работавшая, исправлена умелыми руками Белякова. Оказалось, что кто-то из нас, когда пролезал между бортом фюзеляжа и радиопередатчиком, задел за провод антенны и сделал надрыв. Только поэтому ток в антенне был мал. Теперь все исправлено, но нам никто не отвечает по условному метеокоду, который давно повез в Америку наш старый товарищ — «король репортеров», корреспондент газеты «Правда» Лев Борисович Хват. Иногда Саша ловит отрывки каких-то сообщений на английском языке, но он им еще не овладел. Однажды штурман поймал сообщение какого-то радиолюбителя об очень скверной погоде в районе Прибрежных гор. Эту телеграмму Беляков разобрал отлично, так как она была передана на французском языке.

Обо всем этом я думаю, продолжая набирать высоту. К 21 часу самолет идет на 5500 метрах. Сверху точно навес из высокоперистых облаков, просвечиваемых солнцем.

Саша надел кислородную маску. Валерий почувствовал высоту, проснулся и полез к заднему сиденью тоже подышать оживляющим газом.

Внизу появились на короткое время разрывы в облачности, и я заметил, что нижний слой ложится на вершины горных хребтов.

22 часа 50 минут. Высота — 6 километров. Похолодало, Наружная температура минус 20°. Только теперь нам стало ясно, что внутреннее отопление кабины самолета не эффективно, когда мотор в последней части пути работает на пониженных оборотах, чтобы экономить бензин, как того предусматривают графики Тайца и Ведрова. Не удивительно поэтому, что вода, а точнее, некая смесь в резервном бачке застыла. С другой стороны, увеличить обороты двигателя ради повышения температуры в кабине самолета — тоже не выход, так как тогда не хватит бензина, чтобы достичь США.

После 46 часов полета на 4—5 тысячах метров лететь на высоте до шести километров не шутка даже для таких закаленных летчиков-испытателей, как Чкалов.

Я прошу командира сменить меня хотя бы на короткий срок. В 23 часа Валерий прилагает последние силы, чтобы совершить виртуозную смену вахт. Он сильно побледнел, из носа пошла кровь. У меня закружилась голова, и я долго отлеживаюсь на баке, за спиной летчика. Чкалов прильнул к кислородной маске. Кровотечение еле остановилось. Я едва дополз до свободной кислородной маски и сразу освежился и набрался сил.

А облачный барьер так и заставляет подворачивать вправо. Командира это сильно беспокоит, и он, покачав самолет, пригласил меня к себе. Я снова сменяю командира. Но на высоте шести километров передача управления физически настолько тяжела, что пульс повышается до 140 и сердце слегка покалывает. Лишь кислород снова приводит меня в работоспособное состояние. Оглядываю контрольные приборы мотора: все нормально. Только водомерный поплавок немного опустился: запасная смесь замерзла и водяной насос работает вхолостую.

Беляков сообщает, что кислорода осталось в запасе не более чем на один час полета. Я зову к себе командира и штурмана. Мы обсуждаем, как лететь дальше, учитывая, что долго без кислорода на высоте шести километров лететь опасно, особенно после двух суток непрерывного полета.

Штурман принес карту со вторым вариантом маршрута, который был нами предусмотрен перед вылетом. Его основная идея — пересечь Скалистые горы поперек и достигнуть Тихого океана до наступления ночи, а затем снизиться и следовать вдоль берега в темное время суток, держа курс на Сиэтл, Сан-Франциско.

— Только так, Егор! — бледный, усталый, медленно говорит Валерий.— К Тихому пробивайся, к Тихому! А мы с Сашей ляжем, чтобы все остатки кислорода тебе... Понял?

— Понял-то, понял... А как вы-то без кислорода?..— боязливо спрашиваю друзей.

— Лежа выдержим... За нас не бойся,— подтвердил штурман.

Я даю полные обороты мотору. Больше 6000 метров наш безотказный «АНТ-25» не берет. Держу курс к Тихому океану. Облака окутали самолет. Начался очередной полет вслепую, по приборам. Очень сильно швыряет машину, и трудно удерживать намеченный курс к Тихому океану. На высоте 6100 метров вышли за облака. В 22 часа 50 минут меня сменяет Чкалов и, брея верхушки кучевых облаков, продолжает полет поперек Скалистых гор. В 23 часа 55 минут я опять принимаю от командира вахту летчика и вскоре врезаюсь в мрачную темную стену облачности. Через 45 минут слепого полета кончился кислород, без него пилотировать самолет на шестикилометровой высоте очень тяжело, хотя я и тренированный летчик. А мои милые друзья, Валерий и Саша, прижавшись друг к другу, сиротливо и смирно полулежат возле радиостанции, приемник которой штурман держит включенным и упорно ждет вестей от канадских и американских метеостанций.

Я смотрю на часы. 0 часов 48 минут 20 июня среднего гринвичского времени. Значит, наступило утро? Нет, по-местному времени скоро будет вечер, а потом и ночь.

Уже более трех с половиной часов мы идем к Тихому океану и, по всем расчетам, должны пересечь горные хребты. Начинаю снижение. На высоте 4000 метров сквозь разрывы нижних слоев облачности вижу воду.

После всех мук и лишений, кислородного голодания, после 48 часов полета мы наконец вышли в район, где обледенение нам не страшно: можно уйти ниже к водам теплого океана, а там плюсовые температуры. Теперь важно не вскочить в грозовую облачность.

Валерий и Саша оживились. Штурман дает мне новый курс — 108°, рассчитывая постепенно подойти к берегу. Я опускаюсь до 3500 метров, чтобы мы, жители длиннокрылого корабля, подышали воздухом высокогорного курорта.

Александр Васильевич выглядит устало, но своих строгих требований к нашему брату, пилотам, не снижает, напоминая, какой следует держать курс. Саша говорит, что Чкалову нужен отдых, так как у него снова пошла кровь, когда он лазил в крыло, чтобы переключить краны бензиновых баков. Я поглядел на нашего Чапая — у него тоже был видик не из лучших.

— Вы оба ложитесь, пока есть возможность лететь на курортной высоте,— посоветовал я Белякову.

Чкалов послушался и лег на койку, а Саша все время вертелся около меня, поджидая разрыва в нижних слоях облачности и в тумане, скрывавшем берег.

В 1 час 20 минут слева увидели какие-то острова. Они угрюмы, скалисты и многие покрыты снегом.

Мелькнули тихие воды — не видно беленьких полосок от пенящихся волн. Солнце скрыто облаками уже много часов, и поэтому невозможно определить точное местоположение самолета. Внизу снова все закрыто облачностью и туманом. В 2 часа 25 минут и Сашу потянуло ко сну. Он растянулся на полу кабины.

Через час штурман проснулся. Увидев тусклое солнце почти на горизонте, он секстантом измерил его высоту. Откуда-то спереди и чуть справа вылезла любопытная луна и, словно подсмеиваясь над нами, то прячется в верхних слоях облаков, то вновь выглядывает. Беляков взял и высоту луны. Лучше не придумаешь — астрономические расчеты могут дать прямо точку местонахождения. И действительно, через двадцать минут Саша официально объявил, что подходим к северной оконечности островов Королевы Шарлотты.

В четыре часа Валерий проснулся. Этому богатырю достаточно было короткого отдыха, чтобы вновь сесть за штурвал краснокрылого «АНТ-25».

С большим удовольствием сдаю вахту летчика своему другу, обращая его внимание на то, что красненький «чертик», указывающий уровень жидкости водяного охлаждения мотора, чуть ниже оптимума, а в резервном баке некая смесь, точнее, ее остатки замерзли. Ко всему прочему, термометр воды отказал, и теперь очень важно не перегреть мотор и не выпарить воду.

Кислорода нет ни грамма. Запасы масла загустели. Бензина остается на 10—15 часов, в зависимости от того, как будем выдерживать режим высоты, скорости, оборотов мотора и величину шага воздушного винта, какую температуру подогрева карбюратора и какой состав смеси горючего и воздуха в нем будем поддерживать.

Но вся сумма больших и маленьких неприятностей, перечисленных мною командиру, мало подействовала на отличное, озорное и задорное настроение Валерия: он отчетливо представлял себе, что взамен всех горестей я одновременно «дарю» ему острова Королевы Шарлотты, которые, по астрономическим вычислениям Саши, вот-вот появятся под самолетом.

Пожелав Чкалову и Белякову хорошего пути и отличного настроения, я забираюсь в спальный мешок и мгновенно отрешаюсь от мира сего.

Уже четвертый час третьих суток непрерывный победный гул мотора «АНТ-25» господствует в кабине самолета и стал органичным, привычным для членов экипажа Чкалова.

Как малейший перебой сердца заставляет человека беспокоиться, так и самые незначительные вздрагивания мотора АМ-34Р немедленно обращали на себя внимание пилота, и он, быстро осматривая контрольные приборы, старался установить причину нового поведения двигателя. Но Чкалов спокоен: компасный курс— 128°, воздушная скорость— 135 километров в час, высота — 3250 метров, наружная температура — минус 8°. Мотор давно не надсаживается и даже не гудит. Он, скорее, мурлычет, как сытый кот, которого поглаживает доброжелательная рука.

Валерий набивает «капитанским» табачком трубку, закуривает и, посматривая вниз сквозь редкие просветы облаков, замечает далекий берег, у которого бьют волны штормующего океана.

Командир и штурман горюют об одном — вторые сутки полная неизвестность о состоянии погоды. Очень это странно, так как и передатчик и приемник радиостанции «АНТ-25» уже давно приведены в порядок. Беляков регулярно, по установленному коду, передает донесения о благополучном полете, но «квитанций» о приеме не получает ни от Канады, ни от Америки, а от своих станций мы уже так далеко, что и надеяться на прием их телеграмм бессмысленно.

Между тем облачность нижнего яруса постепенно поднимается, и самолет в вечерних сумерках неторопливо влезает в пасть многослойной облачности. Внизу все реже мелькают разрывы, но ничего не видно, так как земля уже не освещается солнцем.

Чкалов наверняка думает сейчас о своих спутниках-друзьях, о штабе перелетов, о наших семьях, которые, очевидно, все страшно обеспокоены, не зная толком о ходе нашего полета после того, как мы вошли в область Канадской Арктики с ее «полюсом недоступности».

Узкая пасть облачности, все плотнее сближаясь, темнеет, а преодолевший многочисленные препятствия за 53 часа непрерывного полета «АНТ-25» шаловливо покачивается с крыла на крыло или подскакивает вверх, а затем падает вниз, словно веселящийся ребенок со скакалочками в руках.

В кабине стемнело. Валерий включил освещение и навигационные огни самолета.

— Егор, вставай, вставай!

Чувствую сквозь сон сильную руку Чкалова и вскакиваю с совершенно заспанной головой.

В самолете светло, и я долго не могу сообразить, где нахожусь. Часы показывают по московскому времени 6 часов 20 минут, а вокруг нас уже властвует ночь.

Прошло 54 часа от начала полета; при смене вахты летчика я не бросаюсь в тесноту, мучающую нас изнурительными неудобствами. Теперь меняющий спокойно сидит за спиной уставшего и не спеша делится всякими новостями, рассказывая прежде всего, что видел во сне. А ожидающий смены освещает ему все, что происходило в полете.

— Плохо, Егор, со связью, никто и ничего, — говорит мне Валерий, как о чем-то совсем обыкновенном.

— А мне представлялось во сне, что ты и Саша все время трещали по телефону, разговаривали то с нашими домашними, то с Эрнестом Кренкелем и Иваном Папаниным, то с послом Трояновским, который просил Белякова говорить по-английски, а не по-французски... — говорю я другу.

— А почему они не хотели друг с другом разговаривать по-русски? — недоумевает Валерий.

— Видимо, ты не все сны можешь отгадать, коли тебе не ясно.

— А ты-то сам, Егор, понимаешь?

— Конечно, понимаю.

— Ну так зачем Сашка болтал по-французски, а посол — по-английски?

— Для солидности, во славу международного этикета.

— Я думал, ты после полюса поумнеешь, Егор... Ну чего наболтал? Подумай, голова, более суток нет связи... А ты... трепаться... Давай лучше садись! Видишь, облака совсем сходятся! — уже сердито кричит командир, уступая мне пилотское место.

Усевшись за штурвал, чувствую, насколько легче стал самолет и каким он стал послушным, быстро реагируя на действия рулей.

Солнце скрылось совсем. Куда ни кинь взор, темно. Наружная температура минус 7°. Включаю лампочку освещения водомера-«чертика». Питание приборов-гироскопов включаю на мотор.

«Вот дьявольщина! — думаю я.— Опять слепой полет, да еще ночью, да еще над океаном».

В 6 часов 30 минут самолет незаметно влез в облака, и действительно начался слепой полет. Медленно набираю высоту. Изредка высовываю в боковую форточку кабины голую руку и чувствую покалывающие удары ледяной крупы. Лучшего и ждать не нужно — влага без нашего вмешательства превратилась в вещество, не грозящее самолету. Проверив состояние бензина, выключаю свет пилотской кабины. Фантастически красиво засветились фосфоресцирующими циферблатами десятки приборов. Они кажутся одушевленными, живыми — так быстро и тонко подмечает каждый из них все, что делается внутри и снаружи самолета.

Проходит напряженный час. Ледяная крупа влетает в открытые окна кабины и приятно холодит лицо и руки.

Темпетарура на высоте 4500 метров минус 20°, но от напряжения в слепом полете я сильно разогрелся, и мне стало жарко. Расстегиваю куртку.

Командир беспокойно спрашивает:

— Что с тобой, Егор?

— Вспотел...

— Прохватит, чертушка! — кричит Валерий мне на ухо.— Простудишься, сибирячок...

Но мне стало легче. Только пересыхает горло и страшно хочется пить. Валерий не нашел воды, предлагает лед.

— Ну что же, давай пососем леденец...— благодарю я Чкалова.

Командир принес вторую порцию льдышек, и мы наслаждаемся ими, как дети.

Вскоре самолет вошел в более спокойные слои воздушного океана и ведет себя как паинька: летит устойчиво, не требуя больших физических усилий для управления. Мы запакованы в двойную коробку. Одна коробка — сплошные облака с ледяной крупой, другая — длинная ночь. Вместе они создают полную изоляцию от мира. Радио по-прежнему ничего не сообщает. Словно вымерло человечество, погибла цивилизация, а мы упрямо верим в чудо, надеемся наперекор всем трудностям достичь заданной цели.

— Ты чувствуешь, как скучно? — спрашиваю командира.

— Как в карцере,— грустно улыбаясь, устало отвечает мне Валерий.

— Иди ложись,— предлагаю я другу, заметив справа тусклый проблеск луны.

В это время подошел Саша:

— Егор Филиппович! Я настроился на радиостанцию Беленгейм. Держи по радиокомпасу курс на него...

— А куда выйдем? 

— Он ведет на Сан-Франциско. 

— Это хорошо! — заключил командир.

Вскоре «АНТ-25» на высоте 4500 метров выкарабкался из туч, которые под лунным светом ежеминутно преображались то в причудливые матовые горы, то в уснувшие города с готическими постройками, то вдруг создавали бесконечную отару белоснежных овец, сбившихся в тесную кучу под ударами ураганного ветра.

8 часов 22 минуты. Наружная температура минус 20°, а в кабине минус 9.

Беляков произвел подсчет расхода горючего. Если верить показаниям бензиномера, то осталось 718 литров бензина, что обеспечит 6—8 часов полета при условии точного соблюдения режимов, предусмотренных жесткими графиками Тайца и Ведрова.

Лампочка, укрепленная на передней части моторного капота, окутывает тусклым светом стекло, а заодно и пропеллер. Поэтому впереди, в туманной каше, виднеется какой-то огромный спектр в виде сияния, которое мы никак не догоним. Гашу лампочку. Сияние сгинуло, а на лобовом стекле передней кабины появилась, как в зеркале, вся задняя часть самолета. Оглядываюсь назад, вижу «сонную» картину. Чкалов и Беляков спят, освещенные многими лампами. В кабине, как после боя в окопах, беспорядок. Стало корежить от одиночества. Но что могут сделать мои друзья, чем помогут? Ничем, но все-таки приятно, когда видишь, что они рядом, живые, добрые. Самолет снова окутало облачностью, и его начало так швырять и подкидывать, что, забывая обо всем, весь отдаюсь пилотированию. Через полтора часа слепого полета справа снова тускло засветила луна. Добавив мотору оборотов, я вскоре вывел «АНТ-25» в новый промежуток облачности. Вверху были не толстые высокослоистые облака. Мотор опять получил облегчение и мирно бормотал, высказывая удовлетворение показаниям приборов.

Около 10 часов проснулся штурман. Саша по радио просит Сиэтл, чтобы его радиостанция работала для пеленгации с самолета. Вскоре Саша передает мне записку: «Смотри на радиокомпас и веди по нему». Я понял, что работает радиомаяк Сиэтл и его пеленговая зона почти совпадает с компасным курсом. О лучшем и мечтать грешно: свой путь мы теперь контролируем двумя способами — по радио и по магнитным компасам.

Луна осела к горизонту и густо покраснела. Через полчаса она стала совершенно раскаленной и быстро скрылась, словно почувствовав стыд за свою плохую помощь нашему экипажу. Стало темнее, зато над нашими головами замелькали мириады звезд. Небо не отличается от нашего московского, и я вскоре нахожу Полярную звезду. Восток все более розовеет, резко очерчивая границу облачности. Кажется, что там огромный зубчатый хребет.

Саша связался с Анкорейджем, но не может разобраться в том, что принял. Наверное, передают на английском языке, в котором мы не смыслим. А ведь должны с нами держать связь по цифровому коду. Видимо, произошел какой-то конфуз. От обиды Беляков никак не придет в себя. Валерий все еще спит. Моя вахта затянулась. Я никак не рассчитывал, что она, начавшись в 6.30, затянется до самой посадки. Но мне веселее оттого, что наступает утро. Освежаю свое пересохшее горло льдом и любуюсь тем, как звезды одна за другой постепенно гаснут, а вдалеке из-за горизонта вылезает Юпитер. С каждой минутой полоса слева все более светлеет и ширится. Я уже могу выключить освещение внутри. Оставляю только одну нижнюю лампу бензиномера.

В 11 часов солнце выскочило из-за облаков и, словно проспавшее свой нормальный час подъема, торопится наверстать, оглядывая, что тут наделали за его пятичасовое отсутствие. И вместе с солнцем я вижу внизу двухслойную облачность. Та, что повыше, более плотная, нижняя же представляет собой разрывающийся туман. В 12 часов внизу заблестели огни прибрежных городов. Я снижаюсь до трех тысяч метров, различаю какую-то бухту и горы. Валерий и Саша безотрывно смотрят в иллюминатор левого борта и с радостью констатируют, что начался берег настоящей Америки. Расчеты оправдываются целиком.

Александр Васильевич подсчитывает путевую скорость. Оказывается, вдоль побережья нас держали все время встречные ветры. Мы много потеряли на этом. Особенно жаль бензин. По подсчетам штурмана, горючего осталось максимум на пять часов полета. Валерий не верит, что дело подходит к концу, и лезет в крыло самолета, где вертикально установлена примитивная бензомерная стеклянная трубка, способная указывать уровень горючего того бака, который питает мотор. Командир вскоре заявил Саше, а затем и мне, что бензина около 600 литров, то есть еще на тысячу километров пути. Пока выясняли, кто прав, вернее, чему верить, «АНТ-25» шел в облачности на юг и его швыряло, как щепку. Но мы отлично знаем свой самолет. Его бензиновая схема устроена так, что все горючее, питающее мотор, проходит через небольшой контрольный бачок, наполненность которого показывает поплавковый бензомер, какие применялись и на автомашинах. Вот почему Валерий теперь не отходит от меня и частенько спрашивает:

— Как, Егор, не показывает понижения в расходном бачке? Я включаю специальную лампочку, освещающую бензомер, смотрю цвет поплавкового устройства и отвечаю:

— Пока нормально — зеленый...

Теперь я сменил кепку на шлемофон и веду самолет по зоне радиомаяка Сиэтля, внимательно слушая его позывные и буквы «А» и «Н», указывающие правую и левую границы зоны. Беляков слышит те же сигналы и контролирует правильность моих действий, чтобы вести «АНТ-25» в дождевой облачности курсом на юг. Нас раздражают передачи радиомаяков на английском языке — мы ничего разобрать не можем, а ведь не исключено, что разговор идет о погоде на нашем маршруте.

Что внизу? Туман? Низкая облачность? Или высокая? Где лучше — в Сиэтле, Портленде, в Юджине или в Сан-Франциско?

— Ровно шестьдесят часов летим,— кричит мне Чкалов, поднимая правое ухо моего шлемофона.

В это время стрелка радиокомпаса развернулась на 180°, хотя магнитный компас я держал один и тот же — на юг.

Командир уходит к штурману.

Вскоре мне приходит записка: «Слушай сигналы радиомаяка аэродрома Портленд». Валерий возвращается ко мне с картой. Я хорошо слышу позывные Портленда и подправляю курс по его зоне.

В 14 часов 30 минут самолет шел в спокойной слоистой облачности, обдававшей наш краснокрылый гигант густым дождем. Наружная температура плюс 7°. Уже восемь часов подряд я сижу за штурвалом, а облачность продолжает укутывать и отделять нас от мира.

Валерий Павлович пытается подкачать воду, так как «чертик» опустился настолько низко, что стал нас беспокоить. Но, несмотря на теплынь в кабине самолета, водяной насос работает вхолостую. Все, что можно было причислить к жидкости, Чкалов слил в запасный бачок и добился своего — пополнил водяную систему до нормы, и «чертик» кокетливо выглядывал из-под стеклянного колпака.

Но командир все больше мрачнел.

Беляков запиской уведомил нас, что, по его вычислениям, бензин подходит к концу. Чкалов еще раз полез в крыло и убедился, что все основные баки пусты. Валерий сообщает это штурману, а затем мне.

Значит, нужно думать о посадке.

Чкалов и Беляков сидят за спинкой моего кресла и рассматривают карту участка Портленд — Сан-Франциско. Я тоже рассматриваю карту, временами отрывая взор от приборов, по которым веду самолет в облачности.

Меня привлекает маяк Портленда, который имеет зону вдоль довольно широкой реки Колумбия, правда, с берегами весьма гористыми. Но я уже уверовал в точность американских радиомаяков и научился держаться в центре их зоны.

— Валериан, Саша,— кричу я друзьям,— пока еще есть горючее, давайте попробуем пробиться к Портленду и взглянем на погоду, чтобы иметь надежный вариант посадки...

— А не лучше у Юджина, который между Портлендом и Сан-Франциско? — спрашивает Чкалов. Беляков покачал головой:

— Юджин — в гористой местности. Если пробовать, то только сейчас. Мы подходим к Портленду.

— Давай, Егор, попробуем...— грустно сказал Чкалов и добавил: — Нужно же так: пролететь весь маршрут, а в конце не знать, куда сесть из-за того, что нет связи по коду.

Я круто спустился по спирали. На высоте около 100 метров вошел в зону маяка, и вскоре под нами зачернела вода реки Колумбии. Гористые ее берега иногда прикрывались клочьями облачности или тумана, и вся эта грустная картина проглядывалась сквозь густейшие шторы дождя.

Оглянулся назад. Чкалов улыбался.

— Теперь нам сам черт не страшен, Ягор! — кричал мне Валерий.— Давай, дорогуша, вверх и опять на юг...

И вновь наш «АНТ-25» рассекает дождевые тучи, лезет вверх, продвигаясь к Сан-Франциско.

62 часа мы находимся в воздухе.

Чкалов обеспокоен создавшимся положением и, подняв правое ухо моего шлемофона, говорит:

— Представляешь, что творится на Родине, если мы ни с кем больше суток не установили связи!

— Сюрприз будет...

— Плохо, Егор, лететь в одиночестве. Только и поддерживает сознание, что работает мотор, шевелятся стрелки приборов, вздрагивают крылья самолета и сверкает круг пропеллера — это все наша Родина, это труды наших граждан, это их забота о нас...

— Ну, а маяки Америки? Это тоже труды ученых и рабочих США, они как бы контактируются с нами, как бы протягивают руку дружбы и помощи...

— Это верно, Ягор, да вот хотя бы два слова услышать сейчас о погоде, вот что важно,— заключает командир.

Пока мы говорили, что у нас нет двухсторонней связи, и понимали, какое беспокойство приносим этим своей стране и нашему полпредству в США, ход нашего полета представляется правительственной комиссии в Москве по донесениям из Америки. Посол в США Трояновский ожидал «АНТ-25» в Сан-Франциско, советник Уманский оставался в Вашингтоне, руководитель Амторга Розов и консул Боровой были в Нью-Йорке, а инженер Амторга Вартаньян — в Сиэтле. Вот эти донесения:

«Сиэтл, 19 июня, 8 часов 28 минут. Начиная с 15 часов по гринвичскому времени 18 июня до 13 часов 45 минут 19 июня послал 10 телеграмм с сообщением о полете самолета от острова Рудольфа до широты 84° и западной долготы 110° и далее.

В 8 часов 16 минут по гринвичскому времени самолет передал радио НР-27, где сообщал о благополучии и о том, что пытается связаться с Америкой и предполагает быть на острове Патрика в 10 часов 40 минут. Эту радиограмму приняли рации США и Канады. После этого никто передачи с самолета не принимал. Сведений от отдельных канадских раций пока не имею...

Все станции получили указания слушать самолет беспрерывно на трех волнах одновременно. Продолжаем передавать сводки и вызывать для связи. Вартаньян».

«Вашингтон, 19 июня, 12 часов 37 минут. В 17 часов 10 минут по гринвичскому времени рация Сан-Франциско услышала самолет, вызывающий Сиэтл для связи, которая устанавливается. Уманский».

«Нью-Йорк, 19 июня, 16 часов 58 минут. Вартаньян сообщил, что.в 12 часов 25 минут по сиэтлскому времени¹ станция форта Смит приняла радио о самолете Чкалова, сообщающее о нахождении на широте 64° и долготе 124°. Розов».

«Вашингтон, 19 июня, 14 часов 24 минуты. Канадская миссия в Вашингтоне на основании прямого телефонного разговора с начальником связи Эдмонтом подтверждает, что рация форта Смит слышала самолет в 11 часов по гринвичскому времени. Самолет якобы давал позицию острова Патрика. С тех пор ничего нет. Все станции продолжают слушать непрерывно. Уманский».

«Париж, 19 июня, 22 часа 30 минут. Передаю принятое сообщение из Вашингтона: «После долгого молчания сегодня, 19 июня, в 20 часов 25 минут по гринвичскому времени канадская станция форта Смит приняла о самолете следующее сообщение: «Нахожусь на широте 64°, долготе 124°. Слушаю на волне 54,92 метра». Гиршфельд».

«По радиотелефону из Сиэтля 20 июня в 3 часа по московскому времени сообщили, что в 00 часов 45 минут самолет летел над рекой Маккензи на уровне форта Симпсон. С 22 часов 40 минут форт Симпсон держит двухстороннюю связь с самолетом».

«Сегодня в 4 часа утра комиссия получила сообщение из Сиэтла, что самолет в 15 часов 20 минут по сиэтлскому времени находился над провинцией Альберта в Канаде. Сан-Франциско готовится к приему самолета».

«Сан-Франциско, 19 июня, 2 часа 12 минут. В 12 часов 25 минут по тихоокеанскому времени королевский корпус связи в Канаде перехватил с форта Смит радиограмму нашего самолета, в которой говорилось: «Все идет хорошо. Местонахождение самолета 64° широты, 124° долготы. Находимся в 100 милях южнее форта Норман. Трояновский».

«Сиэтл, 19 июня, 8 часов 41 минута. Здесь получены сообщения, что в 3 часа 50 минут по гринвичскому времени 20 июня самолет пересек Скалистые горы и идет вдоль побережья. Вартаньян».

«Нью-Йорк, 19 июня, 19 часов 50 минут. В 2 часа 40 минут по сиэтлскому времени самолет находился в 200 милях южнее форта Симпсона, что на реке Маккензи. По сообщению американского военного министерства, самолет в 15 часов 20 минут по сиэтлскому времени находился над провинцией Альберта в Канаде. Розов».

«Сиэтл, 19 июня, 23 часа 33 минуты. Самолет летит вдоль берега. Держит связь с Кетчикен. Передаем ему погоду. Вартаньян».

«Нью-Йорк, 20 июня, 00 часов 14 минут. Между 2—4 часами по гринвичскому времени ряд радиостанций принимал самолет, который сообщил, что пересекли Скалистые горы и идут вдоль побережья. Самолет находится в районе Кетчикен, что севернее Сиэтля примерно на 500 километров. Розов».

«Сиэтл, 20 июня, 1 час 40 минут по гринвичскому времени. Самолет идет вдоль берега, просит организовать работу рации пеленгом всю ночь, так как идет по радиокомпасу в облаках. Работа рации организована. Вартаньян».

«Вашингтон, 20 июня, 1 час 44 минуты. На мой запрос начальник канадского корпуса связи телеграфировал в 5 часов утра по гринвичскому времени: «Все станции моей системы слушали самолет, дававший очень тихо. Форт Норман в положенное ему время дублировал метео, однако не имел подтверждения от самолета. Форт Смит слышал самолет в 23 часа 19 июня по гринвичскому времени, затем сигналы начали пропадать. Сейчас окончательно исчезли. Объясняю тем, что самолет, по-видимому, изменил курс, начиная с форта Симпсон, пошел оттуда на запад через Гудзон-Хоппе в Британскую Колумбию, а оттуда вниз по побережью. Других объяснений потери связи с самолетом нет. Уманский».

Американский корпус связи военного министерства сообщает: «3 часа 50 минут по гринвичскому времени 20 июня радиостанции авиауправления министерства торговли в Сиэтле и Кетчикене приняли следующие сообщения: «Меняю курс и продолжаю полет, слышу вас хорошо, мы идем вдоль канадского побережья». Корпус связи добавляет, что координат самолета нет со времени получения сообщения из Кетчикена в 23 часа по Гринвичу, когда самолет дал позицию над озером Грэцлевелепи. Уманский».

«Сан-Франциско, 20 июня, 1 час 56 минут. Сан-Франциско установил непосредственную радиосвязь с самолетом. Трояновский».

«Вашингтон, 20 июня, 2 часа 02 минуты. Американский корпус сообщает, что авиарадиостанция министерства торговли в Кетчикене приняла в 5 часов 20 минут по гринвичскому времени сообщение с самолета: «Принимаю очень хорошо. Дайте погоду. Моя позиция — остров Королевы Шарлотты. Беляков». Уманский».

«Нью-Йорк, 20 июня, 2 часа 31 минута. Около 22 часов по сиэтлскому времени самолет находился южнее острова Шарлотты в Канаде. В 1 час 44 минуты по сиэтлскому времени самолет просил погоду на утро 20 июня для Сиэтля. Розов».

«Нью-Йорк, 20 июня, 3 часа 50 минут. Положение самолета приблизительно 50 миль северо-западной части острова Ванкувер».

«Вашингтон, 20 июня, 3 часа 33 минуты. Американский сторожевой катер в 8 часов 15 минут по гринвичскому времени сообщает о пролете самолета над островом Ванкувер. Через час с лишним самолет ожидается над Сиэтлем. Нормально по расписанию функционирует двухсторонняя связь. Сомнительно, хватит ли горючего до Сан-Франциско. Много горючего уходит в связи с ухудшением погоды. Возможна посадка в Портленде или другом пункте до Сан-Франциско. Уманский».

«Нью-Йорк, 20 июня, 5 часов 06 минут. Из Сиэтля сообщают, что в 1 час 45 минут по сиэтлскому времени самолет находился над Ванкувером. Идет на высоте 4 тысячи метров при плохой погоде. Розов».

«Сан-Франциско, 20 июня. В 4 часа 27 минут самолет сообщил свое приблизительное положение: 400 миль к югу от мыса Скотт, расположенного на северной оконечности канадского острова Ванкувер. Скорость 85 миль в час. Трояновский».

«Хабаровск, 20 июня. Передаем сводку, принятую от Сиэтля в 17 часов 15 минут. Самолет сообщил, что идет по радиокомпасу на маяк Портленда. Одновременно береговая оборона сообщила, что видела самолет, летящий на восток. Вартаньян».

Так представляли себе ход нашего полета люди, находившиеся на земле, люди, которые прилагали все силы, чтобы облегчить полет, уменьшить риск экипажа «АНТ-25».

В приведенных сводках и донесениях были неточности и догадки, но все они дышали доброжелательством, стремлением оказать экипажу Чкалова всемерную помощь. Беда заключалась в том, что мы не имели сводок погоды и вынуждены были действовать на свой риск и страх, прилагая все усилия, весь свой опыт для того, чтобы благополучно завершить выполнение задания Родины.

15 часов 20 июня. Под нами территория США. Краснокрылый советский самолет, пройдя длинный и опасный путь, летит в дождевой облачности..

Мы уже достигли города Юджин, скоро Сан-Франциско. Но вот оказия: в расходном баке началось понижение уровня бензина. Куда же лететь? Дальше на юг? Или сесть в Юджине?

Или вернуться в Портленд? Или дотянуть до Сан-Франциско?

Снова втроем, тесно прижавшись друг к другу, думаем.

Все трое решаем: вернуться в Портленд, где недавно своими глазами видели метеорологическую обстановку. Она не из лучших, но что делается в Сан-Франциско? Может, там еще хуже?

— Разворачивайся назад, к Портленду, Ягор! А ты, Саша, настраивайся на его маяк. И потихоньку будем снижаться...— заключает Чкалов.

В 15 часов 51 минуту, повернув на север, я услышал сигналы «ПД» и через четверть часа полета в зоне маяка начал снижение.

Пробили один слой облачности, затем другой. Несемся над разорванными клочьями тумана, прикрывающего горы и леса, которых здесь очень много. Еще ниже, и вот под нами река. Высота на глаз не более 100 метров; показавшийся впереди мост через реку Колумбия в туманной с дождем мгле вырисовывался высоченным небоскребом.

Отворачиваю от моста вправо в сторону к городу Портленд и на высоте метров пятьдесят подхожу к аэропорту с бетонной полосой. Делаю над ним круг и вижу, что никто здесь не летает, множество самолетов стоит на поле, залитом лужами воды.

Но откуда взялись тысячи людей, махающих руками и шляпами? Неужели они что-либо знают о нас?

— Ягор! Не надо садиться сюда! Распотрошат самолет на сувениры... Пойдем на другой берег! — кричит командир, держа перед моим лицом карту.

— Куда? — спрашиваю Валерия.

— В Ванкувере есть военный аэродром! Должен быть! — Чкалов тычет пальцем в карту.

Я осторожно развернулся над Портлендом, опасаясь высоких зданий города, и полетел к мосту, который оказался железнодорожно-автомобильным. Пройдя мимо моста, я увидел справа вдоль реки Колумбия зеленую полосу и высокие ангары с надписью о их принадлежности к ВВС США. Знаков на аэродроме никаких нет. Полоса узкая, и длина ее вроде маловата для нашего «АНТ-25», с которого мы перед перелетом сняли тормоза.

Мы с Чкаловым внимательно вглядываемся и видим, что аэродром намок от дождей, и хотя полоска не так уж велика, но торможение на ней будет солидное.

— Садимся без разговора! — кричит мне Валерий.

Я закладываю над верхушками деревьев вираж и еще раз прохожу вдоль полосы. Слева Колумбия, с двух сторон железнодорожная насыпь, и лишь с четвертой стороны подходы более открытые.

Захожу с открытой стороны и сбавляю обороты мотору. Самолет, освободившись от горючего, легок, как перышко, и теперь, как хороший планер, долго несется над землей. Вот он начинает терять высоту. Командир сидит сзади и тоже смотрит в оба. Но это же не та тяжелая посадка, что на остров Удд! Хотя я понимаю Валерия как летчика...

— Газ давай! — кричит Валерий, и я действительно вижу, что нужно чуток подтянуть, иначе можем плюхнуться в какую-то запаханную и раскисшую часть поля.

Чуть-чуть прибавляю обороты мотору и тут же вновь перевожу двигатель на минимальную мощность. Самолет, словно не желая приземлиться, неохотно просаживается, медленно теряет высоту. Мне это поведение «АНТ-25» не нравится, так как мы еще с высоты определили, что длина посадочной полосы этого военного аэродрома Бараке очень ограниченна. Мой командир тоже волнуется.

— Не хочет садиться! — кричит Валерий.

В ответ на это я выключаю мотор, чтобы увеличить силы торможения, и самолет заметно приближается к зеленой траве. Подтягиваю штурвал на себя, и вот... самолет плавно коснулся американской земли.

— Молодец, Ягор!— подхваливает меня Валерий и добавляет: — Включай мотор!

Гляжу сквозь заливаемое дождем переднее стекло вперед по движению самолета. Вижу, как у ангара забеспокоился часовой. Наверное, ему кажется, что какая-то фантастическая махина сейчас раздавит его и врежется в ангар. Но мне ясно, что «АНТ-25» быстро замедляет бег. Теперь можно снова включить мотор, пока пропеллер еще вращается от набегающего потока воздуха. Неожиданно машина подпрыгнула. Валерий беспокойно протискивается туловищем справа по борту ко мне и, касаясь моей головы, спрашивает:

— Что это ты затанцевал?

— Какая-то дорога поперек...— отвечаю командиру. Самолет заканчивает бег. Валерий говорит:

— Ну, Егор, трехжильный: после десяти часов и так посадил. Век не забуду!

Валерий обнимает меня.

— Это тебе часть платы за посадку на Удд...

— Ладно тебе считаться,— отвечает Валерий, оглядываясь назад, и видит, что Саша Беляков никак не реагирует на факт посадки на аэродром США, продолжая собирать карты, бортовые журналы, приборы, книги, термосы, резиновые мешочки и веревочки.

Чкалов говорит:

— Этого Чапая, видимо, ничем не удивишь...

Самолет остановился, но мне не ясно, куда же следует его поставить на чужом, вдобавок военном аэродроме. Оборачиваюсь и вижу, как усталые, но радостные мои друзья прижались друг к другу, а затем Валерий скрылся в хвостовой части корабля.

Я открыл створки верхней части пилотской кабины и ощутил теплый воздух, пропитанный дождем, который преследует нас уже много часов подряд. А наш командир приступил к выполнению своих новых обязанностей — обязанностей дипломатических.

Мы с Сашей с улыбкой наблюдаем, как удивительная способность Чкалова мгновенно устанавливать контакт с людьми в любых условиях, в различной обстановке проявляется сейчас на чужой земле с необыкновенным эффектом. Метрах в двадцати от нашего «АНТ-25», спокойно остановившегося после многочасового непрерывного полета, Валерий Павлович стоит с каким-то военным американцем и, отчаянно жестикулируя, видимо, «договаривается», куда поставить самолет. Мотор АМ-34Р лениво вращает трехлопастный винт, бормочет, отдыхая после трудов праведных, и не дает нам возможности услышать, как Валерий Павлович «по-аглицки» уже выпросил колодку и, подняв ее над головой, несет к самолету, подставляет под правое колесо и дает мне знак начинать маневр на земле. Закрыв верхние створки кабины, прибавляю мотору обороты, и «АНТ-25», развернувшись вправо, рулит к месту намеченной стоянки. Когда самолет оказывается рядом с какими-то воротами, Валерий перекрещивает руки, давая тем самым сигнал выключить мотор. Я поворачиваю рычажок зажигания в положение «выключено», и сразу становится удивительно тихо после более двух с половиной суток непрерывного полета.

Штурман Беляков делает последнюю запись в бортовом журнале: «20 июня 1937 года. 16.20 по гринвичскому среднему времени посадка в Ванкувере. Всего пробыли в воздухе 63 часа 16 минут. Израсходовано горючего 7933 литра, или 5658 килограммов. Остаток горючего 77 килограммов».

Проведя последние десять часов подряд за штурвалом, мне как-то не очень хотелось подниматься с пилотского места в самолете.

Ведь «АНТ-25» подружил нас в борьбе с опасностями, какие встречают летчики, побеждающие стихию воздушного океана.

Пока мы с Сашей находились еще в самолете, американцы проявили находчивость и гостеприимство. Откуда-то бегут солдаты, мчатся автомобили; вскоре наш командир уже пожимал руку высоченному, сухощавому генералу и, стуча ладонью по фюзеляжу «АНТ-25», кричал:

— Робята! Слезайте быстрее! Генерал Маршалл нас ждет!.. Беляков удивленно посмотрел на меня.

— Вот чего не предполагал...— улыбаясь, говорит он.

— А я что-то не понял Валерия: или генерал, или маршал встречает нас?

— В Америке маршалов, по-моему, нет, а генералы имеются,— ответил Саша.

Валерий еще настойчивей барабанил по обшивке фюзеляжа самолета:

— Да скорее, дорогуши! Ждут ведь...

Когда мы вылезли из «АНТ-25», то увидели сотни машин и огромную красочную толпу, которую сдерживали вооруженные солдаты.

— Видимо, это результат нашего захода в Портленд,— заметил штурман.— Глядите, сколько машин мчится через мост сюда.

Около самолета уже появились фотокорреспонденты местных газет и, невзирая на дождь, умоляют нас стать рядом у фюзеляжа. Нас не нужно было упрашивать: нам и самим хотелось посмотреть на себя после многочасового полета, улыбающихся, достигших цели, изрядно уставших и сильно заросших. Особенно хорош был снимок, который изображал нашего штурмана с улыбкой на лице, мокрыми волосами от дождя и закрывшего глаза от усталости. А мы с Валерием в накинутых на плечи кожаных куртках, в кепках глядим на Сашу и по-доброму смеемся.

Попытки взять у нас подробные интервью, а также автографы были прекращены начальником гарнизона генералом Маршаллом. Он распорядился поставить веревочные заграждения вокруг самолета и приказал солдатам охранять его. Но это не избавило нас от настойчивых представителей прессы.

«Чей мотор стоит у вас?» — спрашивали одни.

«На какой высоте вы летели?» — спрашивали другие.

«Какая была погода на маршруте?» — выясняли третьи.

Пришлось попросить стремянку, открыть капоты мотора, показать, что двигатель у нас не американский, и не английский, и даже не немецкий, а наш, русский, советской конструкции, построенный на московском заводе.

Какой-то средних лет мужчина взялся переводить, помогая тому сержанту, который первым встретил Чкалова на земле. Они переводили надписи на фабричной марке — темно-голубой эмалевой эмблеме московского завода.

Корреспонденты были явно сконфужены и отчаянно фотографировали раскрытый нами мотор и его эмблему.

Солдаты стали закрывать кабину «АНТ-25» брезентом, а Чкалов уже распорядился все резервные продукты, в том числе и аварийные, раздать на память собравшимся как сувениры.

И когда американцы это поняли, они начали доставать доллары. Мы удивились и попросили сержанта Джорджа Козмицского и какого-то человека в широких брюках и клетчатой кепке объяснить, что все это мы дарим и никаких денег не возьмем.

Тут мы были приняты за чудаков или явно неделовых людей.

— Вы можете иметь на этом деле большой («очшень много») бизнес...— объясняла нам какая-то дама, на ломаном русском языке.

Конечно, пришлось под зонтиками любопытных американцев и американок дать немало и автографов.

А вскоре подскочили корреспонденты «Сан-Франциско Кроникл», «Лос-Анджелес таймс», «Колорадо-Ньюс». Они расспрашивали об этапах полета, о рационе питания, об одежде, об обледенении, о «полюсе недоступности» и еще о многом, бесспорно любопытном, как это умеют делать предприимчивые представители американской печати.

Цепную реакцию вопросов и просьб об автографах прикончил вновь появившийся седоватый стройный начальник гарнизона генерал Маршалл, который, отдав все распоряжения по части сохранности нашего «АНТ-25», усадил нас в свою машину и умчал от восторженной публики и репортеров прямо к себе на квартиру.

Мы мчались по улицам небольшого города Ванкувера, где разрасталось дождливое утро. По всем признакам многие кварталы заселяли военные люди.

Остановились возле двухэтажного особняка.

Генерал Маршалл, по-видимому, предупредил свою семью, так как в доме нас приветливо встретили его жена и дочь.

Представляя нас своим родным, генерал назвал Валерия чиф-пайлотом, меня — ко-пайлотом, а Белякова — нэвигейтером. Миссис и мисс приготовили завтрак, и хозяин дома пригласил нас наверх, на второй этаж, где было все готово, чтобы подкрепиться и отдохнуть.

Генерал Маршалл из разговоров понял, что мы хотели бы сменить свою теплую летную одежду. Он тут же стал приносить нам из своего гардероба гражданские костюмы. Мы с генералом долго смеялись, когда я, примеряя брюки сэра Маршалла, вынужден был застегивать пуговицы чуть ниже подбородка. Даже нашему высокому Александру Васильевичу пришлось отказаться от любезного предложения генерала из-за огромных размеров его костюма.

Вскоре Валерия пригласили к телефону. Он поспешил к аппарату, где сам генерал держал трубку.

Оказывается, вызывал Сан-Франциско, где нас поджидал Александр Антонович Трояновский — наш полпред в США (так раньше именовались советские послы).

Мы слышали низкий окающий голос нашего чиф-пайлота:

— Докладываю: задание правительства выполнено. Нам было приказано перелететь полюс и сесть на Американском континенте. Мы пролетели его и сели в США.

Видимо, его спрашивали, что мы собираемся делать дальше, так как Валерий сказал:

— Просим сообщить в Москву. А мы будем приводить себя в порядок.

Вернувшись, Чкалов сообщил, что наш полпред вылетает сюда к нам в Ванкувер.

Пригласив Маршалла поднять с нами по бокальчику вина, мы с аппетитом поели. После завтрака мы приняли ванну, побрились.

Правда, репортеры успели все же сфотографировать Чкалова небритого, стоящим рядом с генералом Маршаллом в его кабинете.

Когда мы собирались спать, вошел переводчик и попросил кого-нибудь из экипажа к телефону. Вызывала Москва.

— Видите, как близко мы отлетели от дома...— сказал Валерий и добавил: — Тебя, Ягор, уполномачиваем для разговора... Давай!

Я почему-то очень волновался, направляясь в соседнюю комнату.

Меня предупредили, что впервые в истории состоится радиотелефонный разговор между Москвой и Портлендом.

Москва: Кто говорит?

Портленд: У аппарата Байдуков.

Москва: Поздравляем вас с успешным перелетом. Как вы себя чувствуете?

Я ответил, что все здоровы, приземлились благополучно. От имени экипажа передаю привет партии, правительству, социалистической Родине.

Москва: Мы все вас обнимаем, целуем, шлем горячий привет!

Вернувшись к друзьям, я рассказал о разговоре. Вскоре мы спали крепким сном.

Высокая оценка

А в это время из Вашингтона в Москву летела телеграмма: «20 июня в 16.30 по Гринвичу, по московскому времени в 19.30, Чкалов совершил посадку на аэродроме Бараке близ Портленда (штат Вашингтон). Уманский».

В сообщении правительственной комиссии по организации беспосадочного перелета Москва — Северный полюс — Северная Америка говорилось, что задание правительства СССР выполнено: беспримерный в истории беспосадочный перелет Москва — Северный полюс — Северная Америка завершен. Героический экипаж самолета «АНТ-25» в составе Героев Советского Союза тт. Чкалова, Байдукова и Белякова, вылетев 18 июня с. г. в 4 часа 5 минут по московскому времени со Щелковского аэродрома (близ Москвы), пролетел по маршруту: Москва — Онега — Белое море — Кольский полуостров — Баренцево море — Земля Франца-Иосифа — Северный полюс — Ледовитый океан («полюс недоступности») — остров Патрика — мыс Пирс Пойнт (северное побережье Канады), пересек Канаду (форт Симпсон, штат Альберта, Британская Колумбия). Экипаж принял решение пересечь здесь Скалистые горы и вышел на побережье Тихого океана; прошел до залива Тиллемук (штат Орегон), вышел на территорию США и 20 июня в 19 часов 30 минут по московскому времени совершил посадку на аэродроме Бараке, близ Портленда (штат Вашингтон). Самолет был в воздухе 63 часа 20 минут. За это время пройдено свыше 10 тысяч километров земного пути и 12 тысяч километров воздушного пути. Самолет прошел над океанами и льдами 5900 километров. Высота полета в большей части пути из-за облачности и плохого состояния погоды была 4 тысячи метров и выше.

...Исключительное искусство, большевистскую отвагу и мужество проявил прекрасный экипаж, выполнив поистине блестяще величайший в истории перелет, покорив самую суровую, труднейшую часть земного шара, открыв новую эру покорения человеком природы.

Видимо, из-за потери регулярной радиосвязи самолета с радиостанциями Канады и США некоторые детали в сообщении о полете экипажа Чкалова оказались неточными. Самыми трагичными моментами для экипажа Чкалова были часы полета, когда происходили обледенение, выброс воды из системы охлаждения двигателя, полет через Скалистые горы в облачности при абсолютном недостатке кислорода, длительный полет ночью в облаках вдоль побережья, а затем утро над территорией США в сплошных дождевых тучах в положении полного отсутствия информации о фактическом состоянии погоды над аэродромами США в момент, когда запасы горючего подходили к концу.

Но об этом сообщении правительственной комиссии мы узнали позже. Пока вся тройка во главе с чиф-пайлотом Чкаловым спокойно спала на втором этаже особняка генерала Маршалла.

В это время фотографы, корреспонденты подняли такую суматоху возле особняка, что генерал Маршалл потерял голову. Вдоль стен были установлены киноаппараты с «юпитерами», радиоаппаратура с микрофонами. Посыльные агентства «Уэстерн юнион» один за другим прибегали с поздравительными телеграммами на имя экипажа Чкалова. Белокурая и такая же высоченная, как и ее отец, симпатичная мисс Маршалл принимала почту и давала интервью многочисленным журналистам, которых она усадила за большой круглый стол и угощала коктейлями.

Совершенно неожиданно, как снег на голову, появился в особняке генерала Маршалла советский полпред Трояновский, доставленный самолетом из Сан-Франциско в Портленд, невзирая на плохую погоду.

Очень спокойный, приветливый, полный доброжелательства, советский полпред провел в кабинете хозяина такой разговор, что вся дальнейшая процедура пребывания экипажа «АНТ-25» в районе места посадки оказалась сразу упорядоченной. Все стало ясно.

Генерал сообщил, что он опустошил все свои гардеробы, но ничего советским пилотам не подошло по размеру, и поэтому он вызвал из портлендских магазинов портных с готовыми костюмами. Трояновский одобрил эту инициативу и спросил:

— А летчики еще спят?

Маршалл выразил свою озабоченность: с одной стороны, гости спят не более трех часов, а с другой стороны, непрерывные звонки со всех городов Америки и Канады и других стран.

— Вы видели, господин посол, что делается внизу: Америка желает видеть Чкалова и его спутников на экранах наших кино, слышать их голоса.

Генерал подвел полпреда к окну, и Трояновский увидел многочисленную толпу, яркие раскрытые зонты колыхались на фоне свежей зелени пихт и кедров.

— Да, жалко ребят,— вздохнул полпред,— но будить их надо.

Потом Трояновский рассказал, как трудно было разбудить наш экипаж.

Первого растолкали чиф-пайлота, и он сразу узнал гостя:

— Товарищ Трояновский! Ну слава богу, встретились наконец.

Полпред так мило улыбался, глаза его так искренне горели радостью и восхищением, что Валерий сразу почувствовал добрую душу этого человека, и они расцеловались, как старые друзья.

Затем полпред и хозяин дома начали тормошить Белякова и меня.

— Их и пушкой не разбудишь...— сказал Валерий и ушел принять душ.

Вернулся Чкалов из ванной в генеральском халате, полы которого он запрятал за пояс, а рукава засучил до предела.

И тут наш изумительный шеф, наша умнейшая выручалочка, полпред Советского Союза в США, определил всю комическую сторону нашего положения с экипировкой. Он, улыбнувшись, вышел вместе с генералом, а минут через пятнадцать вернулся в сопровождении каких-то людей с коробками и чемоданами. Это были представители различных фирм Портленда, которые привезли костюмы и портных, чтобы подогнать обновки по нашим фигурам.

— Ну-с, дорогие мои гости,— улыбаясь, мягко сказал Александр Антонович,— давайте будем наряжаться.

Полпред ловко распоряжался портновскими умельцами. Не прошло и двух часов, как мы заново экипировались по последней американской моде.

Трояновский сразу заметил, что Чкалов умело подобрал цвет и фасон костюма и весьма ловко завязал галстук.

— Вы, Валерий Павлович, оделись с большим вкусом,— заметил Александр Антонович.

— Это один из московских модников,— не удержался я.

— А ты, Ягор, галстучек замени,— серьезно проокал Валерий и, стащив с меня какой-то цветастый галстук, принес и завязал мне другой, однотонный, который лучше подходил к общему виду костюма.

Пока шла экипировка, генерал Маршалл через Трояновского попросил Чкалова дать до завтрашнего дня наши летные костюмы, которые хозяева магазинов одежды хотят вывесить в своих витринах для обозрения и рекламы. Трояновский, поглядывая умными карими глазами, пояснил просьбу американских бизнесменов и советовал уважить ее.

Так наши кожаные куртки и брюки на гагачьем пуху оказались на витринах фешенебельных магазинов готовой одежды в городе Портленде.

Переодевшись по-американски, чиф-пайлот Чкалов стал элегантен и сразу же вписался в окружающую обстановку, в которой закладывалось начало «дипломатической работы» экипажа «АНТ-25». Нельзя не отметить той безупречности вкуса, строгости и изящества, с которыми Валерий Павлович умел завязать галстук, носить костюм и шляпу.

— Ваш командир,— сказал мне Александр Антонович,— имеет данные хорошего дипломата, судя по тому, как он быстро и красиво экипировался.

— Наш Валерий все делает красиво,— ответил я полпреду.— Он любит все красивое: и красивые полеты, и красивые вещи, и красивых людей, и красивую музыку...

— Даже музыку? — удивился Трояновский.

— Если хотите уважить чиф-пайлота,— сказал Беляков,— лучше всего поставьте пластинку с арией Ленского в исполнении Козловского.

— Что вы говорите! — засмеялся полпред. Трояновский, открыв свой портфель, достал какой-то материал, отпечатанный на пишущей машинке.

— Вот, дорогие мои, первые две корреспонденции спецкора газеты «Правда» Р. Джонсона о вашем прилете в Америку.

«Нью-Йорк, 20 июня (специальный корреспондент «Правды»). Самолет Чкалова сделал посадку в Ванкувер-Бараке. Это военный аэродром, расположенный возле Портленда.

...Из-за сильных встречных ветров самолету пришлось израсходовать больше горючего, чем предполагалось. Грозила возможность вынужденной посадки в неизвестном и малоприспособленном месте. Поэтому Чкалов решил сесть в Портленде.

Здесь, в США, придают огромное значение тому факту, что установлена воздушная магистраль СССР — США через Северный полюс. В этом первое и основное значение победного героического перелета.

Во-вторых, значение перелета, по мнению самых широких кругов США, заключается в том, что впервые на самолете была пересечена совершенно неисследованная область западного полушария и вместе с тем впервые на самолете был пересечен магнитный полюс.

В-третьих, отмечают, что перелет происходил в чрезвычайно тяжелых условиях.

Самый опасный участок находился между 84°и 50°широты. Во время перелета по этому участку совершенно отсутствовала двухсторонняя связь. Экипаж ориентировался главным образом по своим астрономическим приборам.

В-четвертых, со времени перелета Линдберга десять лет назад никогда никакой другой перелет не вызывал в США такого всеобщего, буквально всенародного восхищения и возбуждения. Все американские радиостанции передают очень подробные отчеты о полете, всюду сегодня только об этом и говорят. Газеты заполнены отчетами о ходе перелета. Имя Чкалова на устах у всей Америки. Советских летчиков ждет восторженный прием».

«Нью-Йорк (специальный корреспондент «Правды»). Ваш корреспондент только что беседовал с тов. Байдуковым, кото рый сообщил, что как он сам, так и товарищи Чкалов и Беляков находятся в самом бодром и жизнерадостном настроении, несмотря на усталость. Тов. Байдуков просил передать через «Правду» горячий привет всего экипажа трудящимся Советского Союза.

Все трое приняли ванну и ложатся отдыхать.

Посадка самолета была произведена блестяще и вызвала всеобщее восхищение. На аэродром началось паломничество тысяч людей, которые, несмотря на проливной дождь, стекаются сюда, чтобы посмотреть самолет, а если возможно, то и летчиков.

Конструкция самолета, его размеры вызывают большой интерес американских летчиков и публики...»

Александр Антонович, окончив читать эти корреспонденции, спросил:

— Как, Валерий Павлович?

— Если отбросить детали, то, в общем, Джонсон близок, видно, к правильным оценкам. Ну, а насчет мировых героев — это определение на его совести.

— А что вы не разделяете, товарищ Чкалов, в очерках Джонсона? — допытывался полпред.

— Александр Антонович! Ведь ты же русский человек и понимаешь, что возвышение твоего геройства делает из тебя сверхчеловека. А это очень неприятно,— серьезно ответил Валерий.

— Не нужно было лететь в США, да еще через полюс! — улыбаясь, сказал Трояновский.— Сами «виноваты», Валерий Павлович.

— Это советский народ «виноват»,— окал Валерий Павлович.— Отгрохал такой самолетище в первую пятилетку. А вот вторую пятилетку закончил в апреле этого года, то есть за семь месяцев до срока!

Но разговор был прерван появлением хозяина дома. Генерал Маршалл пригласил советского полпреда и экипаж «АНТ-25» в столовую, где был накрыт стол.

Чкалов был остроумным, галантным и внимательным, мило улыбался мисс и миссис Маршалл и с помощью Александра Антоновича высказал им несколько комплиментов, поблагодарил всю семью Маршалл за гостеприимство, попросил извинения за беспокойство, которое мы создали своим вторжением с воздуха.

Мисс и миссис были очарованы Чкаловым, а генерал откровенно сказал: 

— Какое беспокойство! Вы не представляете, как мне повезло: я, старый вояка, уже давно сижу в этой дыре. А ведь в прошлую войну в Европе я командовал дивизией! С вами я приобретаю популярность, а это в Америке бывает дороже денег...

Валерий тут же сфотографировался с генералом и в беседах с журналистами всячески подчеркивал роль генерала и его семьи в душевном приеме рашен-флайерс, как называют нас американцы.

Во время обеда принесли пачку телеграмм. Генерал Маршалл вдруг заулыбался и стал что-то взволнованно говорить Трояновскому.

— Да, друзья мои,— сказал полпред,— вы натворили нечто невероятное.

— Что-нибудь нарушили? — беспокойно спросил Валерий.

— Именно нарушили! Вы опрокинули вековые традиции, заставив самого президента прислать вам приветствие в воскресный день, когда вся государственная жизнь США замирает.— Трояновский посмотрел на поданные ему телеграммы.— И не только президент США Рузвельт приветствует вас и отмечает историческое значение полета, искусство и отвагу летчиков. Даже государственный секретарь США Хэлл должен был нарушить свои неколебимые принципы и традиции и последовать примеру президента! — И, поднимая телеграммы, Александр Антонович добавил: — Вот и он вас поздравляет и приветствует!

Чкалов тут же встал и предложил выпить за здоровье президента США, Трояновский перевел слова Валерия, и мы все дружно выпили по бокалу вина.

Не прошло и десяти минут, как в столовую вошел взбудораженный посыльный агентства «Уэстерн юнион» и подал нашему полпреду пакет. Трояновский заволновался, когда взглянул на текст телеграммы, присланной из Москвы. Он встал и прочитал правительственную телеграмму на наше имя. В ней говорилось:

«Горячо поздравляем вас с блестящей победой.

Успешное завершение геройского беспосадочного перелета Москва — Северный полюс — Соединенные Штаты Америки вызывает любовь и восхищение трудящихся всего Советского Союза.

Гордимся отважными и мужественными советскими летчинами, не знающими преград в деле достижения поставленной цели.

Обнимаем вас и жмем ваши руки...»

Валерий, радостный, растроганный, с гордостью смотрел на нас, своих друзей, и говорил:

— Саша, Ягор, Александр Антонович! На душе-то как хорошо...

Долго Валерий расцеловывал нэвигейтера и ко-пайлота, а затем досталось ласковых слов и объятий Трояновскому. Даже долговязого американского генерала Валерий умудрился обнять, а у мисс и миссис чиф-пайлот поцеловал ручки. Тут уж нам было не до обеда, а если сказать о Чкалове, то ему стало и не до Америки, так как телеграмма Политбюро унесла его мысли на Родину, доверившую ему такой полет.

Вскоре Трояновский зачитал нам десятки поздравительных телеграмм из Советского Союза и со всех концов Америки.

Чкалов подошел к окну. День уже завершался, дождь продолжал накрапывать. Валерий видел американские кедры, газоны с цветами и огромную толпу под мозаично разукрашенными, колышущимися зонтами и зонтиками.

— Александр Антонович! — забеспокоился Валерий.— Людей-то сколько собралось!

— Нужно, товарищ Чкалов, всем нам выйти на балкон. Там установлены микрофоны. Ваших слов ждет Америка.

Трояновский и генерал Маршалл пригласили нас выйти к собравшимся американцам.

Как только чиф-пайлот показался на балконе, многотысячная толпа еще больше оживилась — в воздух взлетали шляпы, гремели аплодисменты, слышались мощные крики:

— Ур-рей, рашен-флайер! Ур-рей...

Крупнейшая американская радиокомпания «Нэшнл бродкастинг корпорейшн» подготовила все для передачи выступлений. Представитель радиокомпании передал через Трояновского, что организованную радиопередачу будут слушать не менее двенадцати миллионов американцев. Сначала организатор передачи тепло приветствовал советских летчиков, а затем последовали вопросы нашему командиру и его ответы, которые тут же переводил на английский язык наш уважаемый полпред.

Вопрос: Какова была цель вашего полета?

Чкалов: Мы поставили себе целью доказать осуществимость воздушной связи СССР и США через Северный полюс по кратчайшей прямой.

Вопрос: Думаете ли, что по той же трассе возможна организация в будущем регулярного воздушного сообщения?

Чкалов: Безусловно. Я думаю, что подобный проект вполне осуществим, если на эту линию будут поставлены самолеты с достаточным потолком, порядка десяти километров и с приличной скоростью.

Вопрос: На какой средней высоте вы летели?

Чкалов: От четырех до пяти, иногда свыше пяти километров.

Вопрос: Могли бы вы долететь до Окленда, если бы погода вам позволила? (По сообщению из Ванкувера, в момент посадки видимость не превышала двух километров; в других местах маршрута, дальше к югу, видимость равнялась нулю, облака целиком заволокли горную местность, и только в районе Сан-Франциско было ясно.)

Чкалов: Мы могли бы лететь и дальше — не только до Сан-Франциско, но и до Лос-Анджелеса. Нашей основной целью было, однако, достижение территории Соединенных Штатов и благополучная посадка на одном из американских аэродромов.

Вопрос: Каковы были условия погоды во время перелета?

Чкалов: Наилучшие условия были над Баренцевым морем, в районе Земли Франца-Иосифа, отчасти над самим полюсом, далее в районе острова Патрика.

Вопрос: Как вы питались в пути?

Ч к а л о в: У нас был трехдневный запас, преимущественно фрукты, овощи, бутерброды, кроме того, аварийный запас в концентрированной форме на месяц.

Вопрос: Как обстояло дело с радиосвязью?

Чкалов: Радиосвязь была удовлетворительной, за исключением участка, начиная с острова Патрика.

Чкалов с присущей русскому человеку, советскому герою, скромностью не упомянул, что фактически на трассе перелета, начиная с Патрика и вплоть до посадки в Ванкувере, экипаж «АНТ-25» в течение двадцати двух часов не имел возможности получать метеорологические сводки.

Вопрос: Перелет подобного невиданного размаха, несомненно, требовал длительной подготовки. Сколько времени она отняла?

Чкалов: Мы начали готовиться двадцать пятого мая.

Вопрос: Каковы сейчас ваши планы?

Чкалов: Мы собираемся немного осмотреть Соединенные Штаты, города, некоторые заводы, ознакомиться с вашими техническими достижениями.

Радиодиктор предоставил слово мне и Саше Белякову, а затем Трояновскому. После этого к микрофону подошел генерал Маршалл, который заявил:

— Я польщен выпавшей на мою долю честью принять в своем доме отважных джентльменов.

Диктор зачитал приветствие Рузвельта и Хэлла, а затем телеграмму руководителей нашей партии и правительства.

Долго не расходились американцы, непрерывно приветствуя советских летчиков. Они ожидали, что чиф-пайлот Чкалов скажет им на прощание еще несколько слов. И Валерий выступил с короткой блестящей речью, в которой говорил, что есть реки Колумбия и Волга, которые находятся на разных континентах, имеют различный нрав и характер, их берега окружают разные горы и леса, но они текут по одной и той же планете, не мешают друг другу, а в конечном счете являются элементами одного и того же мирового океана. Так и наши народы, народы Советского Союза и народы США, должны жить на одном и том же земном шаре мирно и в совместной работе украшать океан жизни человечества. Он закончил свою речь так:

— Примите от нашего великого народа пожелание счастья и процветания народам великой Америки, которые мы принесли на красных крыльях «АНТ-25», преодолев все козни и препятствия природной стихии.

Александр Антонович Трояновский, переведя речь Чкалова и увидев восторженный прием выступления чиф-пайлота многотысячной аудиторией, сказал нам:

— Американцы считают, что Валерий Павлович настоящий русский человек, он природный оратор и у него весьма приятный тембр голоса...

— Они ничуть не ошибаются,— утвердительно заметил Саша Беляков.

После радиопередачи стемнело, мы попрощались с публикой, собравшейся перед генеральским особняком, и спустились с балкона на первый этаж, где сразу же попали под яркие лучи «юпитеров» — началась киносъемка, результаты которой на следующий день появились на экранах Америки. До позднего вечера кинооператоры не давали покоя нашему экипажу и полпреду Трояновскому. А хозяина дома, генерала Маршалла, Чкалов много раз приглашал стать рядом с нами, помня, что это так важно для него.

Крепко досталось нам в этот день, день прилета в Америку.

А еще больше хлопот пришлось на долю Трояновского, старого большевика-ленинца, который был здесь не только полпредом, но и переводчиком и советчиком нашего экипажа. Чкалов уже терпеливо и привычно писал на листках, в блокнотах и альбомах автографы, вынужден был бесконечно стоять перед фото-или киноаппаратами, был остроумен и даже похвалил напиток кока-кола. Лишь в двадцать два часа ушли последние посетители, и Валерий Павлович, сняв парадную одежду, сказал:

— Ну, Александр Антонович, до чего же дотошны американцы! Задали и вам и нам работы, которая ничуть не легче полета через полюс.

— Это только начало,— с улыбкой заметил Трояновский.— Дальше все это будет гиперболически возрастать, так как американцев вы действительно удивили, а они, я бы сказал, полюбили вас.

— Да за что же это? — удивился Валерий.

— Ну прежде всего за то, что добрались до них, вопреки заверениям херстовской печати, которая трубила о неспособности Советов осуществить такое предприятие.

— Ну, а еще за что? — допытывался Чкалов.

— Рядовой американец понял, что его до сих пор обманывали наглейшим образом. Не случайно вчера представители печати были поражены, увидев на «АНТ-25» мотор советского происхождения. Американцев убеждали, что на одномоторном самолете можно было лететь, если бы он был американским или английским.

Во время этого разговора снова пришел посыльный с очередными телеграммами. Они были адресованы Валерию Павловичу от Ольги Эразмовны и сына.

Восьмилетний Игорь писал:

«Дорогой папа! Поздравляю тебя с благополучным окончанием перелета. От пионеров и октябрят лагеря Артек передаю горячий привет тебе, дяде Байдукову и дяде Белякову. 30 июня исполняется 12 лет Артека. Мы все, пионеры и октябрята, просим тебя, дядю Байдукова, дядю Белякова и маму приехать к нам на юбилейный большой костер».

21 июня было менее дождливым, зато объем работ у советских летчиков оказался значительно больше вчерашнего.

После завтрака у генерала Маршалла мы выехали на аэродром Бараке для выполнения ряда формальностей. Несколько американских официальных лиц неодобрительно отнеслись к решению экипажа раздать бесплатно все, что не является конструктивной принадлежностью самолета. Многие сокрушенно покачивали головой, говоря, что русские летчики явно упустили возможность разбогатеть на сувенирах.

С аэродрома генерал Маршалл повез экипаж Чкалова и советского полпреда в свой оффис, где нам были оказаны официальные почести. По приказу генерала были выстроены шеренги войск, впереди которых развевались американские знамена. Недалеко стояли старинные пушки. В честь советского посла и рашен-флайерс был дан парад, который принимал Трояновский. Девятнадцать традиционных выстрелов древних орудий создали такую дымовую завесу, что от наших взоров скрылся плац, густая роща и даже войска, участвовавшие в параде.

Мы поблагодарили генерала за оказанные нам почести. Затем нас повезли в офицерское собрание. Маршалл представил экипаж Чкалова женам офицеров гарнизона. Валерий сказал несколько слов по поводу красоты и обаяния американских женщин и пожелал им здоровья и успехов в жизни.

После этого мы уселись в автомобили и, сопровождаемые эскортом полисменов на мотоциклах, помчались по улицам взбудораженного Ванкувера. Эта прогулка к зданию городской ратуши была совершена с таким непревзойденным искусством мотоциклистов, что казалось, мы едем по цирковой арене.

— Не удивляйтесь, друзья,— говорил нам Трояновский,— все это делается в чисто американском духе.

Погода стала солнечной и жаркой. Перед ратушей собрались сотни любителей автографов, кино- и фоторепортеры. Нас дружно приветствовали свистом.

— Свист у американцев — это одобрение, доброжелательство,— успокаивал нас Александр Антонович.

У мэра города Ванкувер мы не задержались, так как должны были вскоре быть в торговой палате города Портленда, куда помчались по мосту через реку Колумбию под вой сирен полицейских мотоциклистов-циркачей. Но полиция штата Вашингтон отдала нам честь в конце моста, так как на другом берегу реки уже ожидали полисмены штата Орегон. Вой сирен портлендской полиции был еще более сильным.

— Ну и черти! Как несутся,— говорил Валерий, покачивая головой.

В торговой палате нас ждал губернатор штата Чарльз Мартин, человек весьма реакционный. Но, как опытный политик, он не мог допустить какой-либо бестактности и был вынужден приветствовать нас с улыбкой. Он же проводил нас на возвышение и сел с нами за спикер-тейбл. Гостей было приглашено много. Мэр города Портленда, сидевший рядом с Чкаловым, ударом солидного молотка по деревянной подставке призвал всех присутствующих к вниманию и начал приветственную речь, которая транслировалась по радио для всей Америки. Затем предоставили слово Чкалову. Наш командир говорил о том, что в нашей стране уважают американскую деловитость, высокое мастерство рабочих, высококачественную технику.

— Всему этому мы учимся у всех, и в первую очередь у вас. Но мы даем слово: не только вас догнать в соревновании за развитие техники, но и перегнать. И просим извинить нас за то, что через полюс к вам перебрались мы, советские летчики, первыми.

Когда Трояновский перевел эту речь, то аплодисменты долго не смолкали в торговой палате Портленда. Потом говорили мы с Сашей, за нами — наш посол. После него выступил губернатор штата. К концу речи Чарльза Мартина в зале появились три королевы красоты с венками из белых роз. Мило улыбаясь, они надели эти венки советским летчикам. Валерий принимал эту почесть без особого удивления, хотя и не предполагал, что обычай этот заимствован американцами у гавайцев и служит знаком высшей почести и уважения к прославленным гостям.

После ружейного салюта мэр города попросил Чкалова со своим экипажем выйти на площадь, где собралась огромная праздничная толпа.

Сопровождаемые полпредом, губернатором штата Орегон, мэром города Портленда и множеством официальных лиц, Валерий, Саша и я с венками на шее пошли по улицам, заполненным горожанами. Крики, свист, возгласы «Урей, рашен-флайерс!», жесты, благословляющие экипаж Чкалова, и улыбки, улыбки, улыбки... После длительной прогулки через Портленд мы сели в машины и помчались на аэродром.

Комфортабельный пассажирский самолет «Дуглас» авиакомпании «Юнайтед эйрлайнс» принял экипаж «АНТ-25» и полпреда СССР в США на свой борт, чтобы доставить в Сан-Франциско, как это предусматривалось планами нашего пребывания в Америке.

Александр Антонович Трояновский перед нашим вылетом из Портленда сделал заявление представителям печати и радио о том, что экипаж «АНТ-25» пробудет в Сан-Франциско до 24 июня, после чего будет принят президентом США Рузвельтом.

Кроме полпреда СССР в США и экипажа Чкалова, самолет имел на борту представителей всех трех телеграфных агентств Соединенных Штатов, прессы, в том числе и корреспондента ТАСС. Естественно, что за три часа полета чиф-пайлоту «АНТ-25» пришлось провести достаточно бесед и дать многим интервью. На вопрос, какой наиболее важный научный результат достигнут полетом через Северный полюс, Валерий ответил:

— По моему мнению, наиболее существенным достижением полета явились метеорологические открытия. Мы установили, что высота арктических облаков в среднем шесть-семь километров вместо трех, как это предполагалось раньше.

Корреспондент ТАСС Дюранти спросил Чкалова:

— Насколько серьезными оказались явления обледенения?

— Был момент, когда в течение нескольких десятков минут,— отвечал Валерий,— наш краснокрылый гигант обледенел так сильно, что потребовалось пятнадцать часов на выветривание льда под воздействием солнца и набегавшего потока воздуха.

Беседа Чкалова с корреспондентом была прервана стюардессой, которая принесла в пассажирскую кабину кофе, чай, бутерброды и огромный торт с флагами СССР и США и с дружественной надписью на русском языке: «Привет советским летчикам».

В это время А. А. Трояновскому была вручена телеграмма от президента нью-йоркского клуба исследователей на имя руководителей Советского правительства.

«От имени работников и членов нью-йоркского клуба исследователей я имею честь выразить поздравления в связи с одним из величайших подвигов в истории авиации, сочетавших исследование и перелет. Исследователи всего мира преклоняются перед вашим правительством за активную и постоянную поддержку, которая дается в течение нескольких лет арктическим исследователям. Вильялмур Стефансон».

Корреспондент ТАСС Дюранти показал газету «Дейли уор-кер» с приветствием пленума Центрального Комитета Коммунистической партии США в адрес Чкалова и его экипажа. В приветствии говорилось: «Пленум с радостью и гордостью приветствует вас, наших героических товарищей, по случаю этого исторического перелета, являющегося выдающимся триумфом гениальных достижений советской науки и авиации. Вся Америка, весь мир восторгаются вашим чудесным подвигом по завоеванию до сего времени непокоренных районов Арктики. Но мы знаем, точно так же, как и вы знаете, что такие подвиги могут иметь место только в стране социализма под руководством большевистской партии...» В конце телеграммы было сказано: «Мы крепко жмем ваши руки, дорогие товарищи, в этот воодушевляющий момент и приветствуем вас на американской земле. Председатель — Форстер. Секретарь — Браудер».

Когда нам перевели приветствие компартии США, Чкалов сказал:

— Это от другой Америки, Егор...

Корреспондент ТАСС Дюранти обратил внимание на приветствия экипажу «АНТ-25», которые опубликовали советские газеты 20, 21 и 22 июня. Алексей Стаханов, зачинатель великого движения рабочего класса в нашей стране, писал, что он восхищен беспримерным мужеством неустрашимых советских соколов. В то время как фашистские самолеты уничтожают города Испании, советская авиация покоряет полюс, прокладывает новые воздушные пути, завоевывает вершины науки. Только люди Советской страны могут разрешать такие величественные задачи, проявлять такую смелость, выдержку, настойчивость в достижении поставленной цели. Знатный сталевар Макар Мазай, знаменитый машинист Петр Кривонос, героиня колхозного труда трактористка Паша Ангелина — все они приветствовали экипаж Чкалова. Высокие оценки достижений экипажа «АНТ-25» этими замечательными людьми труда особенно радовали нашего командира.

Отдавая дань уважения американским пилотам, доставлявшим нас в Сан-Франциско, Валерий Павлович с помощью Трояновского договорился со стюардессой, чтобы она захватила часть преподнесенного советским летчикам торта и отнесла его в сопровождении Чкалова экипажу «Дугласа». Американские летчики были очень тронуты вниманием чиф-пайлота рашен-флайерс и почти до самой посадки предлагали Валерию то попробовать пилотировать их самолет, то угощали сигаретами и много раз просили автографы. Экипаж «Дугласа» подарил членам экипажа «АНТ-25» свои авторучки с подсветом от малюсенькой батарейки, чтобы можно было делать записи ночью.

За минут пятнадцать до посадки погода стала солнечной, без единой тучки, как это и полагается в штате Калифорния. На горизонте появились два больших города: Сан-Франциско и Окленд. На фоне океанского залива с бесчисленными громадинами пароходов резко выделялись сорокаэтажные небоскребы и величественный знаменитый мост, переброшенный через водное пространство, чтобы соединить два соседних города.

Летчики самолета «Дуглас» мягко посадили машину на огромную бетонную полосу. Корреспондент ТАСС Дюранти и А. А. Трояновский пояснили нам, что с этого аэродрома когда-то стартовал великолепнейший пилот США Вилли Пост, а также взлетела Амелия Эрхарт для совершения кругосветного полета по экватору.

Посол и американские представители телеграфных агентств и печати просили Чкалова со своим экипажем выйти из самолета с венками из роз, которые нам преподнесли королевы красоты в штатах Вашингтон и Орегон. Валерий пытался протестовать, но стюардесса принесла и надела на шею чиф-пайлота рашен-флайерс венок, и нам пришлось подчиниться.

Моторы выключены. Трап к «Дугласу» подан. Чкалов пожал руки пилотам и, возглавляя свой экипаж, вышел из самолета. Тысячи людей, флаги Советского Союза и Соединенных Штатов Америки, ярко освещенное солнцем знамя с золотой надписью: «Коммунистическая партия Калифорнии приветствует героических летчиков за их выдающиеся социалистические достижения».

Валерий был взволнован:

— Вот тебе на! Никогда не мог представить, что нас могут так приветствовать в Америке...

— Это встречает нас другая, трудовая Америка,— заметил Саша Беляков.

Программа нашего пребывания в Окленде была предельно насыщена. После приветствия мэра и работы репортеров газет, радио и кино нас усадили в автомобили и под вой сирен полицейских мотоциклистов повезли в Сан-Франциско, в советское консульство. Наш эскорт проехал знаменитый мост, перекинутый через «Золотые ворота», соединяющий два города.

Проскочив залив «Золотые ворота», наша автомобильная колонна помчалась по всхолмленным улицам красивого города, строго распланированного, с огромными небоскребами и богатейшими особняками из мрамора различного цвета. И все это сверкало в меняющихся огнях рекламы. Бесчисленные кафетерии, магазины, сотни, тысячи, десятки тысяч автомашин самых различных марок. Рекламируются папиросы, бензин, авторучки, жевательная резинка, дансинги. А улицы то вздымаются круто вверх, то спускаются вниз, переполненные автобусами, грузовыми и легковыми машинами. И во всей этой разноцветно вспыхивающей тесноте мы мчались под завывающие звуки чудо-сирен. Вот и советское консульство — уголок Родины на далекой чужбине. И тут ожидали нас фотографы и репортеры.

В 21 час 50 минут нас вызвали на радиотелефонный разговор с Москвой. На Центральной междугородной телефонной станции в Москве собрались представители советской печати. В Сан-Франциско у аппарата находились полпред Трояновский и тройка Чкалова.

Закончилась встреча экипажа Чкалова со своими советскими товарищами поздно ночью 21 июня 1937 года. Мне запомнились из этой встречи слова моего командира, который на вопрос «Скажите, а страшно было совершать такой полет?», немного подумав, улыбнулся и очень серьезно ответил: «Не так давно у нас вышла книжка американского писателя Ассена Джорданова под названием «Ваши крылья», в которой он, как мне помнится, говорит: «Побороть страх можно или пренебрежением опасностью или с помощью знаний; как правило, последний путь является лучшим...»

Ночью Чкалов услышал, что где-то строчит крупнокалиберный пулемет. Валерий даже разбудил меня, чтобы послушать столь необычные ночные звуки города Калифорнии.

— У тебя галлюцинации,— ответил я другу, переворачиваясь на другой бок.

Утром стало известно из сенсационных сообщений газет, что поздней ночью был ограблен бандитами один из банков Сан-Франциско. В этой стычке и полиция и бандиты применяли бронемашины, вооруженные по последнему слову техники.

— А ты говоришь галлюцинации...— продолжал уже за завтраком Валерий, показывая мне газетные снимки с перевернутыми и подожженными легковыми машинами и автобусами, которыми перекрывали улицы бандиты, уходившие от погони полиции.

— Это обычное дело во всех больших городах Америки,— пояснил советский консул.

День был заполнен официальными приемами. Сначала экипаж «АНТ-25» был принят мэром города Окленда, затем мы вернулись в Сан-Франциско, где мэр города, итальянец Росси, встретил нас в присутствии многотысячной толпы перед ратушей и пригласил в большой ее зал. Здесь состоялся торжественный митинг.

Господин Росси, открывая митинг, подчеркнул международное значение перелета. Затем он обратился к А. А. Трояновскому и просил передать свое поздравление великой стране, создавшей возможность осуществления такого, вчера еще несбыточного, перелета.

Трояновский, отвечая на приветствие мэра города, благодарил за теплый прием, оказанный летчикам, просил передать признательность американским властям, которые своей помощью содействовали успеху перелета. Затем полпред представил нашу тройку многочисленной публике, и мы произнесли речи. Валерий благодарил население Сан-Франциско и их мэра за торжественную и искреннюю встречу. Трояновский переводил наши речи, а приветствия и непрерывные аплодисменты американцев подтверждали, что Чкалов и его экипаж потрудились не зря, принеся через Ледовитый океан чувство дружбы нашего народа к народу Америки.

Затем состоялись торжественные приемы экипажа «АНТ-25» — сначала в торговой палате Окленда, а затем в торговой палате Сан-Франциско, где, кроме гражданских властей, присутствовали и военные власти в лице командующего военным округом генерала Саймоса и начальника военно-морской базы адмирала Смита.

В честь чкаловского экипажа генерал Саймос приказал дать салют девятнадцатью артиллерийскими залпами.

Вечером мы отправились в специальном железнодорожном вагоне в Вашингтон.

Когда Сан-Франциско скрылся из вида, Александр Антонович, просматривая газеты, сказал:

— Я не мог представить, Валерий Павлович, что печать Америки так много дней будет непрерывно говорить о вашей тройке, о Советском Союзе, да еще в таком восторженном тоне.

Трояновский взял газету «Филадельфиа леджер».

— Вот, послушайте,— сказал он.— «Полет советских авиаторов из СССР в США заслуживает почетного места в истории авиации. Они избрали кратчайший путь для прибытия сюда — через Северный полюс — покрытую льдами «верхушку мира». Это казалось человечеству невозможным, но русские доказали, что это возможно».— Затем полпред взял газету «Кливленд плэн дилер» и прочитал: — «Три человека, чьи имена будут запечатлены историей, перелетели через «верхушку мира» из Москвы в США в течение 63 часов. Для авиации открылись новые горизонты...»

Чкалов, прижимая к сердцу руку, запротестовал:

— Уволь, дорогой Александр Антонович! Уволь! За эти три дня я почувствовал, что стал такой исторической ценностью, что даже прощупываю, как тело каменеет и покрывается налетом или плесенью подвалов, в которых хранятся документы прошлого...

Трояновский продолжал:

— Наконец, вот из газеты «Детройт фри пресс»: «Совершенный русскими подвиг — чудо умения и закалки. Препятствия на пути были велики, риск невероятный, естественные трудности ужасающие. Только воображение может предвидеть практические результаты этого полета. Пока же это поразительный показатель русского мужества и изобретательства и знаменательная демонстрация возможностей дальних полетов».

Долго шла дружеская беседа. Поезд, имевший в своем составе двадцать вагонов, включая наш, тронулся в 20 часов 20 минут из Окленда, держа путь на Чикаго. Сначала мы мчались со скоростью 100—110 километров в час. К полуночи наш экспресс уже шел среди холмов и кружил по извилинам ущелей и долинам рек; утром огибал горы, покрытые хвойным лесом и снежной шапкой. Затем экспресс вырвался на простор выжженной пустыни и, набрав скорость, окутанный кремнистой раскаленной пылью, помчал нас в направлении Атлантического побережья. Но вагоны поезда герметичны, и в наших купе воздух подается кондиционерами, по желанию регулируется не только температура воздуха, но и его влажность.

Вскоре мы пошли завтракать в вагон-ресторан. Сотни пассажиров уже приготовили карточки, газетные вырезки или просто странички из блокнотов и просили у нас автографы.

В Огдене поезд остановился, пробежав без остановки около 1000 километров. Здесь меняли локомотив, работавший на нефти. Пока железнодорожники компании «Пасифик Линиесс» осматривали состав, тысячная толпа на перроне станции непрерывно и восторженно приветствовала экипаж «АНТ-25» и Советский Союз.

Мэр города Огден на перрон прибыл на лошади, в ковбой ской форме. Он приветствовал Чкалова и Трояновского от имени местных наездников. Нам преподнесли массу цветов, без конца фотографировали, интервьюировали и, конечно, просили автографы. Нас очень тронуло приветствие рабочих депо, из которого вышел локомотив на смену прежнему.

Вечером 25 июня мы увидели на перроне станции города Омаха большое скопление людей. И здесь попросили, чтобы рашен-флайерс сошли с поезда.

В Чикаго экспресс стоял шесть часов. На перроне — огромная демонстрация американских рабочих, среди них много коммунистов. Мы услышали пение «Интернационала».

После короткого митинга поездка по городу и осмотр его достопримечательностей.

Город Чикаго — большой, красивый, с множеством небоскребов и бесчисленным количеством автомобилей, которые буквально терроризировали улицы. Не помогают, видимо, надземные дороги.

— А чистоты московской на улицах Чикаго я не вижу,— заключил Чкалов.

27 июня в 8 часов 25 минут Чкалов стоял рядом с Трояновским, готовясь выйти из вагона на перрон столичного вокзала. Мы прибыли в Вашингтон. Нас встречала советская колония, представители властей, печати и армия фотографов и корреспондентов газет.

После прохлады кондиционированного купе сразу почувствовалась влажная духота американской столицы.

Снова цветы, улыбки, приветствия.

Вскоре мы приехали в полпредство. Что и говорить, среди своих сограждан Валерий Павлович стал более оживленным. Беседы не прекращались до обеда. Затем мы отправились на прием к начальнику ВВС США генералу Вестоверу. Ниже среднего роста, плотный, одетый в гражданский белый костюм, генерал встретил нас очень любезно. Несмотря на жаркую и душную погоду, остальные американские летчики были в военной форме. Прием был организован в клубе офицеров авиационного корпуса армии США на военном аэродроме Боллинг Филд. Среди двухсот приглашенных, кроме летчиков, присутствовали многие видные представители командования армии США.

Когда мы вернулись в посольство, к нам прибыл с визитом министр земледелия Уоллес. Он был кандидатом в президенты. Расспрашивал подробно об условиях полета, особенно интересовался работой компасов от полюса до берегов Канады.

Мы его благодарили за работу подчиненных ему гражданских метеостанций. Министр рассказал нам об организации в США метеослужбы и обещал, что в следующий наш полет прогнозы будут точнее.

В клубе полпредства на собрании советской колонии в Вашингтоне сначала выступили полпред Трояновский и советник полпредства Уманский. При этом советник с разрешения штурмана зачитал следующую запись Белякова, сделанную в борт-журнале «АНТ-25»: «...12.20 (по Гринвичу) 19 июня 1937 года. Высота 5700 метров. Многоярусная облачность, никак не перевалим. В кабине ноль градусов. 12.30. Снижение. Замерзла пароотводная трубка, и после накопления пара в расширительном бачке последовали выбрасывание воды из расширительного бачка через редукционный клапан, понижение водомера до нуля... Некоторое время думали, что лопнул расширительный бачок;..»

В ответной речи Валерий Павлович сказал: — Тяжелый был полет, слов нет. Тяжелее прошлогоднего, но зато и поучительнее. Вот приедем в Москву, изучим материалы и подумаем о дальнейших делах...

Ночь с 27 на 28 июня была беспокойная из-за жары и высокой влажности. Даже богатырского здоровья Чкалов обливался потом и басил:

— То подмерзали, а теперь греют, будто в парной. Не хватает березового веника...

— Словно мы в Батуми,— ответил я другу.

Первый визит экипажа «АНТ-25» был к государственному секретарю США Хэллу. В 11.30 Чкалов, Беляков, Трояновский и я вошли в кабинет господина Хэлла. Нас встретил бравый, высокий, стройный старик, который заговорил высоким тенорком. Он учтиво здоровался с каждым, поздравляя нас, летчиков, и нашу страну с авиационным достижением огромной важности.

Государственный секретарь США интересовался подробностями нашего полета и особенно тем, как мы решали задачи аэронавигации между полюсом и берегами Канады. Здесь же присутствовал министр почт и телеграфа, которого мы благодарили за обеспечение полета «АНТ-25».

Господин Хэлл спросил мнение Чкалова о возможности установления через полюс воздушного сообщения.

— Думаю, что это может стать реальностью при значи тельном увеличении высоты полета, скажем, до девяти-десяти километров, при крейсерской скорости машины триста — четыреста километров в час и, наконец, создании в канадской части Америки ряда полярных баз типа нашей базы на острове Рудольфа архипелага Земли Франца-Иосифа.

В 12 часов мы были в Белом доме. Нас тут же провели в кабинет президента. Рузвельт сидел в каком-то специальном кресле за огромным столом, заставленным моделями кораблей, самолетов и других машин, а также книгами. Он расположился вблизи открытого окна, выходящего в сад, и был одет в легкую белую рубашку с расстегнутым воротником. Мы увидели очень приветливого человека с большой поседевшей головой. Когда мы подошли к президенту, чтобы пожать ему руку, Рузвельта за руки подняли над креслом два человека: у него были парализованы ноги. Заметив, что мы внимательно рассматриваем картины, развешанные в его кабинете, президент сказал:

— Вы летчики, а я моряк. Поэтому у меня множество всякой всячины, связанной с морской службой.

Валерий Павлович непринужденно сказал Рузвельту:

— Вам не хватает здесь нашего Айвазовского... Трояновский, улыбаясь, перевел эти слова президенту, Рузвельт оживился и сказал:

— Я очень, очень люблю Айвазовского...

В заключение президент пожелал нам дальнейших успехов и просил быть гостями Америки. Чкалов поблагодарил за гостеприимство, пожелал президенту и народам США счастья, процветания и дружбы с Советским Союзом. Рузвельту очень понравились слова нашего командира. При прощании он долго пожимал руку Чкалова.

В гостинице «Мейфляуэр» на банкете нас встретил председатель заокеанского Национального клуба печати. На банкете присутствовало более двухсот писателей, журналистов и других представителей литературного мира. Американская национальная радиокомпания транслировала по всей стране и за границу выступления на этом банкете.

Господин Кенуэрти обратился к экипажу «АНТ-25» с приветствием. После него выступил председатель Национального клуба американской прессы, давший высокую оценку перелета Чкалова. Затем слово было предоставлено полпреду Трояновскому, который в своей речи осветил значение перелета и отметил, что экипаж «АНТ-25» открыл воздушный путь из СССР в США через неизведанные пространства полярного бассейна. Чкалов рассказал, что перелету предшествовала длительная и тщательная подготовка в государственном масштабе, и, в частности, говорил о прошлогоднем перелете через Ледовитый океан с запада на восток.

— На крыльях самолета,— заключил Валерий,— мы принесли вам, американцам, дружбу народов Советского Союза.

Я рассказал аудитории о трудностях, которые мы встретили во время полета, а Александр Васильевич остановился на проблемах, решенных в перелете, и загадках, оставшихся для будущих исследований. Штурман рассказал о парадоксе времени, который обнаруживается в момент перелета полюса. Далее выступили начальник корпуса связи армии США и начальник метеорологического бюро министерства земледелия.

На банкете было оглашено множество приветствий в адрес экипажа Чкалова и в их числе телеграмма адмирала Берда — знатока Арктики и Антарктики. «Прошу передать мои сердечнейшие, дружественные приветы и самые горячие поздравления великим советским летчикам, совершившим замечательный, исторический подвиг, который навсегда останется в анналах мировой авиации. Перелет из СССР в США — это перелет, блестяще спланированный и блестяще выполненный».

...Автомобиль подвез нас к военному министерству. Военный министр, начальник штаба армии, начальник ВВС армии и другие высокопоставленные военные чиновники приняли нас тепло и дружественно.

После этого визита мы помчались в свое полпредство, где предстоял большой прием, который устраивал в честь экипажа «АНТ-25» полпред СССР в Соединенных Штатах Америки А. А. Трояновский. На приеме присутствовало более восьмисот человек, в их числе члены дипломатического корпуса во главе со старшиной — английским послом Линдсеем, министр торговли Ропер, министр труда Перкинс, начальник штаба армии США генерал Кренг, начальник авиационного корпуса армии генерал Вестовер, около семидесяти членов конгресса, в том числе сенаторы Кинг, Лафоллет и другие, помощник государственного секретаря Карр, начальник дальневосточного отдела государственного департамента Хорнбек, директор бюро гражданской авиации Фагг. В числе гостей были журналисты, писатели, представители деловых кругов, военные летчики, прилетевшие из других штатов страны, представители крупных авиационных заводов и воздушных линий США.

Чиф-пайлот был великолепен: элегантно одетый, красивый, любезный. Валерий отличился и как танцор.

29 июня мы посетили министра торговли Ропера, которому подчиняется гражданская авиация. Министр спрашивал, что следовало бы сделать на Канадских арктических островах для обеспечения трансполярных полетов. Из министерства торговли мы проехали к морякам, нанесли визит заместителю морского министра Эдисону, который очень интересовался особенностями аэронавигации в нашем полете и остался доволен, когда Александр Васильевич Беляков рассказал, как безумствовали обычные магнитные компасы в джунглях северного магнитного полюса. Третий визит в этот день был в метеорологическое бюро министерства земледелия к доктору Кларку. В заключение беседы господин Кларк, держа перед собой карту Северной Америки с маршрутом нашего перелета, сказал:

— Вы замечательно сманеврировали вправо для пересечения Скалистых гор по кратчайшему расстоянию и выходу в воздушное пространство Тихоокеанского побережья. Это было очень правильное решение.

Последний визит в тот день был в посольство Канады, где мы выразили послу нашу благодарность за содействие в полете над территорией этой страны.

Вечер был посвящен осмотру Вашингтона. Валерий Павлович просил показать национальную художественную галерею и удивился тому, что при всем богатстве эта выставка далеко не достигает уровня французского Лувра или нашей Третьяковской галереи. Памятники в Вашингтоне построены в разных стилях: например, обелиск в память Джорджа Вашингтона создан в египетском стиле, в честь Джефферсона сооружена колоннада в греческом стиле.

Утром 30 июня мы сели в поезд Вашингтон — Нью-Йорк и за четыре часа проехали четыреста километров, разделяющие эти два города.

Наш поезд подошел к Пенсильванскому вокзалу в два часа дня. Крупнейший город Америки торжественно встречал экипаж «АНТ-25». На привокзальной площади полицейские с трудом сдерживали людей, стремившихся увидеть советских летчиков. Слышались радостные возгласы на русском и английском языках. Бесчисленная армия корреспондентов газет, радио- и кинокомпаний атаковала Чкалова и его друзей. Защелкали затворы фотоаппаратов, зашуршали кинокамеры, нас засыпали множеством вопросом интервьюеры.

После краткой речи командира «АНТ-25» нас усадили в открытый автомобиль и в сопровождении эскорта мотоциклистов помчали по улицам города к ратуше, где нас ожидал мэр Ла Гардиа, человек невысокого роста, весьма подвижный и приветливый, который смог несколько слов сказать на русском языке. «Миллионы нью-йоркцев рады приезду русских летчиков, и пусть Чкалов не удивляется, если его будут приветствовать и по-английски, и по-итальянски, и по-еврейски, и на шведском, негритянском, сирийском, голландском, японском, китайском и многих других языках».

По дороге в советское консульство мы вынуждены были много раз останавливаться перед большими скоплениями людей, преграждавшими движение по улице. И всюду слышались радостные возгласы, виделись тысячи улыбок простых американцев, бросавших Чкалову и его друзьям цветы.

В советском консульстве мы узнали, что есть правительственное распоряжение: нам находиться в США, пока не прилетит Громов, который со своим экипажем должен совершить перелет тоже через Северный полюс.

— Это совсем другое дело! — сказал Валерий.— А то экскурсии да гостевания...

Я поинтересовался тем, какие есть сведения о вылете Громова.

— Вчера,— ответил консул,— я говорил с Москвой, нас предупредили, что вылет намечен на период между десятым и четырнадцатым июля.

Чкалов спешил узнать расписание отхода из Нью-Йорка трансатлантических пароходов. Выяснилось, что прекрасная «Нормандия» отходит из порта 14 июля.

— Великолепно! — забасил Валерий.— Великолепно! Я чувствую, Громов вылетит числа десятого и будет здесь двенадцатого. Мы его встретим и тут же передадим эстафету поездок по Америке...

— Валерий Павлович! Но вам прислали приглашения Балтимора, Дейтройт, Лос-Анджелес, Сан-Диего и многие другие,— начал было Трояновский.

— Не агитируйте. На Тихоокеанское побережье возвращаться не будем — слишком много уйдет времени.

В итоге план наших последующих поездок выглядел так:

1.7.37 — газета «Нью-Йорк тайме» и митинг.

2.7.37 — авиационный завод Глен Мартин.

3.7.37 — аэропорт Нью-Арк. Встреча с советской колонией.

4.7.37 — воскресенье. Поездка на Ниагару.

5.7.37 — возвращение с Ниагары в Дайтон.

6.7.37 — осмотр испытательной авиационной базы в Райт-Филде.

7.7.37 — полет в Вашингтон.

8.7.37 — осмотр авиабазы Лонг-Фильд (180 километров от Вашингтона в г. Норфолк).

9.7.37 — с 13.00 на заводах фирмы Сперри.

10.7.37— авиамоторные заводы фирмы Райт.

С 11.7 по 22.7 — посещение авиационных заводов «Консолидейтедт», «Боинг», «Дуглас», научного центра «НАКА», конструкторской фирмы Сикорского и автомобильных заводов Форда.

23.7 — возвращение в Нью-Йорк.

В огромном зале отеля «Уолдорф Астория» Клуб исследователей и Русско-американский институт культурной связи устроили торжественный прием в честь перелета экипажа «АНТ-25». Знаменитые путешественники, географы, военные и гражданские летчики, исследователи, научные деятели съехались на чествование советских летчиков. Здесь мы встретились с людьми, имена которых были известны Советской стране: Вильялмур Стефансон, президент Клуба исследователей; летчики Хетти и Маттерн, летавшие через СССР; негр Матью Хэнсон, участник экспедиции Пири к Северному полюсу; участник экспедиции Элсуорта в Антарктику летчик Кенион и многие другие. Один их журналистов Америки сказал, что это «собрание знаменитостей» и что о каждом из них можно было бы написать книгу.

Седовласый, статный и высокий Стефансон встретил нас и провел к стоявшему в фойе глобусу Клуба исследователей: земной шар был перечерчен в разных направлениях линиями, обозначавшими маршруты путешествий и экспедиций. Над полосками маршрутов стояли личные подписи исследователей. Это были автографы Нансена, Амундсена, Стефансона, Линдберга, Берда, Поста, Хэтти, Вилькинса, Кларенса, Чемберлина, Амалии Эрхард и другие. От Москвы до США по глобусу протянулась свежая линия.

— Наш маршрут,— сказал Валерий.

Чкалов поставил над новым маршрутом свою подпись на этом единственном в своем роде глобусе. За командиром поставили свои подписи Беляков и я.

  Старый полярный исследователь Стефансон открыл прием речью от своего имени и от имени людей, приславших поздравления. Стефансон читал многочисленные телеграммы, полученные из разных концов США и Европы. Экипаж Чкалова поздравляла с победой дочь Роберта Пири. «Мой отец,— телеграфировала она,— предсказывал, что Северный полюс будет завоеван авиацией, и это осуществилось...»

Генерал-губернатор Канады лорд Твитсмур писал о замечательной работе Советского Союза в Арктике. Адмирал Берд радировал, что трое советских летчиков совершили один из самых великих полетов в истории, и выражал уверенность, что эта работа будет продолжена. Чарльз Линдберг прислал из Англии свое приветствие.

Вице-президент Клуба исследователей Лоуэль Томас предложил тост за Северный полюс, куда стремились многочисленные экспедиции. Командующий ВВС американской армии генерал Вестовер произнес речь о героизме экипажа «АНТ-25» и заключил так: «Военная авиация США расценивает полет как самый знаменательный за последнее время». Секретарь исследовательского института Гарднер, посетивший в 1936 году Советский Союз, рассказал о массовом авиационном спорте в СССР, о парашютистах, о замечательных работах ЦАГИ. Президент крупнейшего общества воздушных линий «Пан-Америкен-Эйреуэйз» Трипп подчеркнул научное и техническое значение полета «АНТ-25». Профессор Гарвардского университета Хоппер сказал, что СССР осуществляет свою историческую миссию и этим полетом вписал блестящую страницу в историю человечества.

— Мы несли в наших сердцах сердца стосемидесятимиллионного народа,— сказал на этом приеме Валерий Павлович.— Ни штормы, ни циклоны, ни льды не могли удержать нас. Ибо мы знали, что выполняем волю своего народа.

Александр Васильевич подчеркнул, что трансполярный полет сблизил Америку с Европой и способствовал советско-американскому сближению. О бурном развитии в Советском Союзе промышленности, и в частности авиационной, говорил я.

— Чкалов, Байдуков и Беляков — воспитанники нового социального строя, который установлен в Советском Союзе. При прежнем режиме они прозябали бы где-нибудь в глуши России. Ныне их имена известны не только в СССР, но и во всем мире. Они стартовали из Москвы как Герои Советского Союза и прибыли в США как герои мира. Если вы хотите,— продолжал наш полпред,— знать подлинную обстановку в СССР, отбросьте беспочвенные разглагольствования тех, которые питают вражду к нашей стране. Вместо этого посмотрите на героев, которых вырастил Советский Союз, которые преданы своей Родине, готовы служить прогрессу человечества и обладают личным энтузиазмом для героических дел...— закончил под бурные аплодисменты Трояновский блестящую речь.

На следующий день экипаж Чкалова был принят в редакции газеты «Нью-Йорк тайме». Разговор шел о значении полета экипажа «АНТ-25» через Северный полюс и «полюс недоступности», о будущем стратосферных полетов. Коснулись и того, что «Нью-Йорк тайме» иногда становится на консервативную точку зрения и неправильно освещает события в Советском Союзе.

Чкалова, Белякова и меня попросили оставить автографы на свежесделанных фотографиях. Такие подписи редакция собирает от всех знаменитостей, посетивших Нью-Йорк. Нам показали эту интересную галерею, и Валерий Павлович сразу узнал летчика Линдберга. Чкалов спросил редактора:

— Как же власти допустили, что у национального героя Америки Чарльза Линдберга гангстеры украли сына и потребовали за него выкуп?

Редактор что-то долго объяснял сопровождавшему нас переводчику.

— Они считают,— перевели нам слова редактора,— что Линдберг погорячился, принял эти действия преступников как личное оскорбление и поэтому решил уехать в Англию.

Чкалов подошел ко мне и Белякову и, обняв нас за плечи, тихо сказал:

— До чего противно все это слышать!

— Чему удивляться? — заметил Саша.— Случай типичный для американского образа жизни.

Уехав из редакции, на одной из центральных улиц нам встретился пикет забастовщиков. Бедно одетые люди несли плакаты и что-то выкрикивали. Наш консул объяснил:

— Эти люди пытаются бойкотировать своего босса — владельца крупного ателье готового платья, понизившего заработную плату своим работникам.

Пока мы стояли, пропуская бастующих, из небольшого здания выскочила кучка людей, которые, как нам пояснили, были штрейкбрехерами. Штрейкбрехеры, с поощрения полисмена огромного роста, шныряли между пикетчиками, пытаясь пробиться к фабрике-ателье.

Проехав дальше, мы увидели пикетчиков — продавцов газетных киосков метрополитена. Возле одного киоска юношу-пикетчика обступило около сотни горожан. Юноша кричал: «Босс выбросил на улицу сотни людей, их семьи в тяжелом положении...»

Вскоре подъехали к «Сентрал-парку». Здесь было красиво и прохладно, воздух значительно чище, чем на улицах города.

Но Чкалов вновь понурил голову.

— Смотрите, ребята, вон, под деревьями, лежат люди, один из них вроде как на стрёме...

— Это безработные и бездомные,— пояснил консул.— Здесь им не разрешают спать, и тот, кого застанет полисмен, должен выплатить большой штраф. А если он денег не имеет, то его отправляют в «гробницу», как нью-йоркцы называют свою городскую тюрьму.

Сравнивая эту грустную картину с красотой Центрального парка, Валерий сказал, качая головой:

— Вот это порядочки в самой богатой стране мира...

Вернувшись в консульство, Чкалов принялся за почту. Житель Чикаго, некто Штраусе, писал нам: «Я уже владею автографами Шестакова, Болотова, Стерлингова и Фуфаева — первых русских пилотов, прибывших восемь лет назад на самолете «Страна Советов» в США. Прошу дать ваши подписи».

Валерий тут же написал: «В. Чкалов».

Мы присели рядом с командиром.

— Слушайте, что пишет мисс Олга Григорьефф: «Имею честь сообщить, что являюсь родственницей Валеруса Чкалова по материнской линии...»

В другом письме:

«Нэвигейтер Белиакоу приходится мне сродни... С искренним и совершенным почтением Флегон Щупак. Бигсвилл, Аризона».

Подобные письма служили поводом для шуток и веселых подначек. Было множество предложений от торговых фирм купить у них товары по «своей цене», то есть с большой скидкой. «Мы будем весьма польщены, увидев полярных героев в качестве наших покупателей»,— писал владелец магазина домашних холодильников. Хозяин фирмы, производящей авторучки, прислал Белякову запрос: «Уважаемый сэр! На снимке, сделанном в Портленде, где вы шествуете в торжественной процессии, из кармана вашего пиджака показывается «вечное перо». Не откажите в любезности, сэр, известить меня: про летел ли указанный предмет над Северным полюсом и не выпущен ли он нашей фирмой?»

Нельзя было не удивляться «находчивости» этого дельца.

К 8 часам вечера мы были в огромном зале манежа на 34-й улице. Здесь собралось более десяти тысяч американцев, большей частью рабочие Нью-Йорка. Встречу с экипажем Чкалова устраивала редакция журнала «Совиет рэша тудей».

Председательствующий, руководитель Хайденского планетария доктор Кинсбери, произнес речь на русском языке:

— Добро пожаловать, товарищи! Слава героям! Линдберга в СССР приветствовали как товарища. Мы так же приветствуем вас. Мы вас любим, потому что вы помогли нам лучше узнать Советский Союз. Вы не только победители арктических просторов, но и носители человеческой правды.

Известный летчик Кенион, который летал с Эльсвортом в Антарктику, сказал, что он человек рабочий и поэтому безмерно рад приветствовать на нашей земле советских летчиков.

Как только председатель объявил, что слово предоставляется Чкалову, все встали и начали аплодировать волжскому богатырю. Кто-то на английском языке затянул наш «Авиамарш», и тысячи голосов подхватили его.

— Советский Союз,— сказал Валерий,— идет вперед от победы к победе. Наш полет принадлежит целиком рабочему классу всего мира. Мы, три летчика, вышедшие из рабочего класса, можем творить и работать только для трудящихся. Мы преодолели все затруднения во время арктического перелета, чтобы передать приветствие американскому народу... Не стремление к наживе, не честолюбие и тщеславие побуждают советских людей к героическим подвигам. Народ, уничтоживший эксплуатацию и построивший социализм, движим чувствами, выше и благороднее которых нет у человека. Любовь к Советской Родине-матери, преданность идеям коммунизма, стремление к общечеловеческому счастью — вот что делает наш народ непобедимым!..

После речи Чкалова творилось что-то невероятное, публика долго не могла успокоиться, в конце митинга прорвалась к трибунам, и нас вынесли на руках.

На следующий день, 2 июля, к нам приехал доктор Сте-фансон. Валерий выразил ему сочувствие в связи с отсутствием сигналов от американской летчицы Амалии Эрхард.

Доктор Стефансон в своих суждениях был трезв и не боялся сказать правды.

— Я понимаю вас,— отвечал он Чкалову.— Мне очень хорошо помнится челюскинская эпопея... Там были темпы, которым следует позавидовать...

— Да у вас возможностей-то в тысячу раз больше, чем у нас,— перебил гостя Чкалов.

— Реализация возможностей не всегда и не везде одинакова,— ответил американский ученый и, достав из кармана какой-то журнал, добавил: — Вы, видимо, не читали, что позавчера на судне «Грилей» отправилась арктическая экспедиция, возглавляемая Клифордом Мак-Грегором?

— Нет, не читал,— ответил Чкалов.— А что?

— Во-первых,— отвечал крупнейший исследователь канадской части Арктики,— эта экспедиция ставит своей целью опровергнуть предположение Роберта Пири, что к юго-западу от полюса есть Земля Кроккета.

— А самолеты на корабле имеются? — не выдержал я.

— Мысль правильная — использовать в век авиации самолеты, но ведь это очень дорого...

— Что значит дорого? — удивился Валерий.

— Экспедиция снаряжена на частные средства...— смущенно ответил американец.

— Если бы я не слышал этого лично от вас, я ни за что бы не поверил этим словам.

Мы действительно были удивлены откровенному признанию Стефансона.

Вечером в клубе Амторга была встреча с советской колонией в Нью-Йорке. Чкалов рассказал о том, как зародилась у Леваневского мечта о беспосадочном полете; о Громове, испытавшем сверхдальний самолет, и о том, как он установил на нем рекорд дальности по замкнутому маршруту; о гибели американского летчика Поста в 1935 году и возвращении экипажа Леваневского в то же самое время с маршрута Москва — Северный полюс; о нашем перелете из Москвы на Камчатку через Ледовитый океан.

— Наш полет через полюс в Америку меньше всего носит спортивный характер. Мы стремились к научному познанию природы Центральной части Полярного бассейна и районов «полюса недоступности», чтобы ответить на древний вопрос человечества: можно ли связать две старые страны света, Европу и Азию, с Америкой по путям с кратчайшими расстояниями, которые пролегают через район Северного полюса...

Впервые в мире был исследован путь от Северного полюса к берегам островов Патрика, Мельвиля и Земли Банкса в канадском секторе Арктики. На этом пути мы при отличной погоде наблюдали за поверхностью льдов и не увидели никаких островов, кроме тех, которые ранее были нанесены на карты. Кто-то задал вопрос:

— Верно ли, что знаменитый Форд просил вас отдать ему самолет «АНТ-25» для его авиационного музея?

— Такое предложение действительно было. Предлагалась за это очень высокая плата. Но Советское правительство сказало, что в этом случае деньги не имеют никакой цены, самолет разрешено показать американцам на выставке в Нью-Йорке, а затем его отправят в разобранном виде морем во Владивосток или в Ленинград и доставят в Москву.

Валерия Павловича спросили, когда прилетит Громов и кто в составе его экипажа.

— Намечается вылет между десятым — пятнадцатым июля. Наши рекомендации учтены, и, я думаю, пройдет несколько дней, и мы будем свидетелями интереснейшего полета, который покажет американцам-скептикам и херстовской печати, что полет нашей тройки отнюдь не счастливая случайность.

Не могу не поделиться впечатлением от самого большого небоскреба мира Эмпайр Стейт Билдинг. Три скоростных лифта последовательно поднимали нашу группу на 61, 92 и, наконец, на 101-й этаж, откуда по лестнице мы добрались на площадку 102-го этажа. Обычно верхняя треть небоскреба скрывается в туманах и низкой облачности. Но эта ночь была ясная, что позволяло наблюдать, как исполин-город, сверкая разноцветным ковром переливающихся огней, растекается в разные стороны и как эта игра света медленно угасает вдали.

Будто раскаленным до белого каления ножом, остров Манхэттен рассекает пылающий Бродвей, где расположены театры, кафе, кино и рестораны.

Чкалов посмотрел на эту рекламную вакханалию и громко сказал:

— Вот оно, чрево Америки, место, которое наш Горький назвал «Городом желтого дьявола». Этот дьявол и выкомаривает, зазывает в свои магазины покупателя...

На высоте сто второго этажа было тихо. Безмолвие позволило нам записать на крыше самого высокого здания мира свои голоса. Первым опустил десять центов Валерий и, после того как включилась сигнальная лампа, стал говорить:

— Привет тебе, наша прекрасная Родина! Привет, Москва! Еще лежат между нами и тобой тысячи земных километров, долгие мучительные часы пути. Полмира мы увидели за время нашей разлуки, но сердце рвется к тебе. Отсюда, с крыши сто второго этажа, мы видим твой образ. Мы связали Москву с Америкой!

Нажав кнопку автомата, Валерий увидел, как выскочила небольшая пластинка, которую он тут же поставил на проигрыватель и услышал записанную речь. После записи голоса Белякова и моего мы подошли к подзорной трубе и посмотрели на ярко подсвеченную прожекторами статую Свободы. Валерий долго рассматривал грандиозную фигуру женщины с поднятым светящимся факелом, потом повернул трубу в сторону устья Гудзона, в водах которого отражалось множество огней пароходов.

— Скоро и мы отплывем, ребята,— проокал наш командир и уступил подзорную трубу мне.

В это время на площадку поднялась группа скандинавских туристов, сопровождаемых бойким экскурсоводом.

— С этой высоты,— кричал он,— бросаются вниз самоубийцы. Это теперь стало модным, раньше они кидались с моста «Джордж Вашингтон».

С этой минуты Чкалова уже нельзя было уговорить поездить и посмотреть еще что-нибудь.

— Нет, баста! Хватит! Статуя Свободы, огни Бродвея, тишина Уолл-стрита, небоскреб в сто два этажа, Гарлем и самоубийцы, бросающиеся с высоты величайшего творения рук человеческих,— вот коктейль американской жизни... И самое страшное во всем этом то, что капиталистический прогресс приводит миллионы и миллиарды людей к великим несчастьям.

Летит экипаж Громова

Валерий плохо спал и нервничал, пока не узнал по телефону из Вашингтона, что Громов завтра вылетает в США.

— Трудная и почетная задача второго экипажа,— сказал Саше и мне Валерий.— Всему миру надо доказать, что успехи советских пилотов, овладевающих трассой через полюс, не «случайность», не «личное счастье», а технически обоснованы, обеспечены заботой советской науки и техники, руководством правительства нашей страны.

Громов, Юмашев и Данилин стартовали на самолете «АНТ-25-1» в 22 часа 21 минуту 11 июля по нью-йоркскому, то есть утром 12 июля по московскому времени.

  Валерий Павлович уже достал наши полетные карты и наготовил флажки на булавках, чтобы отмечать ход полета экипажа Громова. Спецкору «Правды» Л. Б. Хвату посоветовал срочно вылететь в Сан-Франциско.

Когда мы с Беляковым после посещения заводов вернулись в консульство в Нью-Йорке, наш командир возмутился:

— Черти бездушные! Взгляните на карту: видите, как «Мих. Мих.» погладил полюс — на двенадцать минут раньше расчетного времени!

— Значит, с опережением,— сказал Беляков.

— Это почерк нашего Михаила Михайловича,— с гордостью ответил Чкалов.

Проснувшись в 8 утра 13 июля, я зашел в гостиную и увидел, что за столом, положив голову на карту, дремал Валерий Павлович. Очередной маленький красный флажок был вонзен в остров Патрика, и около него рукою Чкалова было написано: «13.7.37 г. 5 часов 47 мин. по-нью-йоркски, или 10 часов 47 мин. по Гринвичу».

В это время подошел Саша Беляков и громко сказал:

— Как идет полет?

Валерий рывком поднял голову, потянулся и, вскочив со стула, стал приглаживать рукой свалившиеся на глаза русые волосы.

— Проснулись все же, окаянные? — бурчал он добродушно и, обняв меня и Сашу, подвел к столу, где лежала карта с цепочкой флажков.— Видали, как чешут «Мих. Мих.», Андрей и Серега?

Беляков увидел сводку о ходе полета и стал ее читать: «13 июля 01 ч. 10 мин. Нахожусь на широте 86°, долготе 100°. Все в порядке. Данилин».

«5 час. 47 мин. Нахожусь над проливом Мельвиль. Все в порядке. Данилин».

«Вашингтон, 13 июля. О час. 28 мин. В 5 час. 15 мин. по гринвичскому времени Сиэтл впервые принял непосредственно самолет, но разобрал только: «Все в порядке». Уманский».

Вскоре позвонили из Сиэтля.

Вартаньян сообщил, что Скалистые горы закрыты облаками на высоте 4500 метров; самолет Громова подойдет сюда примерно в 19 часов по гринвичскому времени. Кроме этого, Артак Арменакович доложил, что из-за атмосферных разрядов связь с «АНТ-25-1» неустойчивая, хотя радиостанция самолета работает регулярно.

Через полчаса позвонил Беляков из аэропорта Нью-Арк, куда он поехал по приглашению американцев. Наш штурман предупредил, что южнее Сан-Франциско, особенно в прибрежной полосе Лос-Анджелес — Сан-Диего ожидаются ночные и утренние туманы... Я сказал об этом Чкалову, и он немедля заштриховал прибрежную полосу южнее Сан-Франциско.

— Так что, Ягор? Подправить вправо, а потом на Сан-Франциско? — неуверенно спросил меня чиф-пайлот. Это было на него совсем не похоже.

— Догадываюсь,— ответил я другу,— что для Громова Сан-Франциско в условиях, когда есть запасы горючего, пункт весьма неподходящий, наши товарищи могут дойти до южной границы США.

— Вот то-то и оно...— проокал Валерий.

В этот момент раздался телефонный звонок: из Вашингтона советник полпредства сообщил последнюю радиограмму Сергея Алексеевича Данилина. В 19 часов 20 минут по Гринвичу они находились на широте 55° и долготе 120°. Высота полета 4 тысячи метров. Землю он не слышит, хотя на борту у них всё в порядке.

Чкалов попросил советника минуту обождать, пока мы выработаем рекомендации.

— Раз Громов забрался уже на четыре километра высоты, значит, он понял опасность, и следует им взять вправо, чтобы не влезть в пекло кучево-грозовой облачности,— размышлял я вслух.

— Пусть повернут на Сиэтл, к Тихоокеанскому побережью! — прокричал Валерий в телефонную трубку.— Но имейте в виду, что южнее Сан-Франциско будут ночные и утренние туманы. Поэтому скажите Вартаньяну, чтобы он запросил Громова о запасах горючего и передал нам, а мы тут покумекаем...

После обеда позвонил из Сан-Франциско спецкор «Правды» Хват. Он кричал:

— Провалилась бы эта авиация! Никогда не угонишься за летчиками и не угадаешь их капризы...

— Да что случилось, черт тебя возьми? — с усмешкой спрашивал Чкалов.

— Это какое-то издевательство! — продолжал жаловаться Хват.— Вот послушай, что только что получили от вашего любимого Михаила Михайловича за подписью штурмана: «1 час 20 минут 14 июля 1937 года по Гринвичу. Идем вдоль берега. Находимся между Сиэтлем и Сан-Франциско. Высота 4000 метров. Просим спорткомиссара зарегистрировать пролет над аэродромом Окленд. Садиться будем утром, думаем, за Сан-Франциско. Данилин». Ты понимаешь, какую свинью мне и сотням других корреспондентов подложил интеллигентный ваш Громов. Что мне теперь делать? Куда подаваться?

Чкалов смеялся до слез и кричал в трубку:

— Садись, Левушка, в свой зафрахтованный «боинг», пристраивайся к «АНТ-25-1» и шпарь за ним, не выпускай его из виду...

Мы понимали, что экипаж Громова, решившись на такое трудное дело, должен быть сейчас в максимальной степени обезопасен от любых неприятностей, какие бывают в авиационной практике.

В последние напряженные часы громовского перелета Александр Васильевич поделился впечатлениями от Нью-Аркского аэропорта, откуда он только что возвратился. В этом огромном порту чисто, хотя нельзя сказать, что его ангары блещут новизной. Однако все оборудование, какое нужно для бесперебойного и безопасного сообщения, имеется и используется рационально. Аэропорт Нью-Арк пропускает до 150 самолетов в сутки, Ле Бурже в Париже — до 60 самолетов, а Темпельгоф в Берлине — не более 50.

Беляков рассказал о густоте авиационных линий в США, об обеспечении их радио- и светомаяками, о системе информации, о погоде. В беседе с пришедшим к нам советским консулом Боровым вспомнили историю авиационных рекордов на дальность. В 1925 году был впервые зарегистрирован рекорд дальности, достигнутый французскими летчиками Леметром и Аррашаром: за двадцать пять часов они прошли без посадки по прямой 3166 километров. Через три года итальянцы установили новый рекорд, но французы тут же вернули себе первенство. Затем рекордом овладели американцы, а от них пальма первенства перешла в 1933 году к англичанам Гейорду и Николетсу, пролетевшим 8544 километра из Англии в Южную Африку. Прошло пять месяцев, и в том же 1933 году французские летчики Кодос и Росси по маршруту Нью-Йорк — Дамаск прошли без посадки 9104 километра, вернув своей стране один из самых трудных авиационных рекордов.

Вспомнили мы и о том, кто по воздуху добирался до полюса. В прошлом столетии была попытка достичь Северного полюса на воздушном шаре. Но бесстрашного исследователя Андре поджидала смерть: вскоре после старта с острова Шпицберген произошла таинственная катастрофа. Вероятнее всего, воздушный шар обледенел и рухнул на льды.

Уже в наше время, в 1925 году, два знаменитых полярника, норвежец Амундсен и американец Эльсворт, стартовали на двух гидросамолетах, имея целью достигнуть Северного полюса. Но на 87,5° северной широты они вынуждены были сесть в разводье между льдами. Здесь их постигло несчастье: при сжатии льдов одну машину раздавило. Два экипажа еле поднялись на уцелевшем самолете и вернулись на остров Шпицберген, а оттуда пароходом в Норвегию.

Зато 1926 год был триумфальным. С того же Шпицбергена сначала стартовал американский летчик Берд, достиг полюса, сделал над ним круг и возвратился благополучно к месту старта, где его приветствовал с победой бесстрашный Руаль Амундсен, который готовился к полету на дирижабле «Норге» («Норвегия»). Знаменитый норвежец вскоре стартовал, летел над льдами, проплыл над полюсом, и его дирижабль опустился на территории Аляски.

В 1928 году известный конструктор Нобиле решил повторить подвиг Амундсена и стартовал на дирижабле «Италия»; достиг полюса, обледенел и на обратном пути потерпел катастрофу. Оставшихся в живых спасли советские летчики и моряки.

Затем катастрофа с великим американским летчиком Вилли Постом в 1935 году на Аляске, когда он собирался перелететь полюс и сесть в устье какой-либо сибирской реки. В том же году неудачная попытка перелететь полюс постигла советского летчика Леваневского, который вынужден был с маршрута вернуться домой.

И наконец, 1937 год. Экспедиция Шмидта и Водопьянова, высадившая в мае на льды Северного полюса папанинцев. Затем наш полет, и вот теперь летят громовцы...

Беляков взглянул на свои часы,

— По расчетам, Громов, Юмашев и Динилин ушли далеко на юг от Сан-Франциско, и теперь рекорд наверняка перейдет к Советскому Союзу... Нужна лишь благополучная посадка...

— Все будет в порядке! — заключил наш командир.

Конечно, было не до сна, хотя в Нью-Йорке вступила в свои права поздняя ночь. Мы сидели у приемника и слушали всё, что как-то относилось к полету Громова.

— Тревожно на сердце,— сознался Чкалов и попросил Борового узнать какие-нибудь определенные сведения об «АНТ-25-1», позвонить в Сиэтл и Сан-Франциско. Но все было тщетно — ничего определенного мы не получили, кроме безусловно точных фактов: прибрежная океанская полоса южнее

Сан-Франциско в тумане, над ним где-то в видимости звезд калифорнийского неба методично движется гигантский моноплан «АНТ-25-1», который выдавал в Сиэтл стандартные донесения: «Все в порядке».

Между тем наступило 14 июля 1937 года, день отъезда на Родину. Билеты на пароход «Нормандия» уже были у нас. Но Чкалова это словно не касалось — он не собирался в дорогу, не говорил ничего о последних часах пребывания в США, он был поглощен одним тревожным чувством: хватит ли у Громова горючего, чтобы найти аэродром, который быстрее всего очистится от тумана.

Чкалов снова и снова возвращался к столу, где лежала карта с южной, конечной частью маршрута Громова, Юмашева и Данилина. А стереотипное «Все в порядке», передаваемое Сергеем Алексеевичем Данилиным, никак не успокаивало нас, всей душой желавших быстрейшего благополучного завершения полета, протянувшегося от Москвы уже за десять тысяч километров.

Боровой просил собираться к выезду в нью-йоркский порт. Но Чкалов и слышать об этом не хотел, пока не завершен полет наших друзей.

— Я вас прошу соединиться с Сан-Франциско и узнать, что слышно о погоде в районе Лос-Анджелеса и Сан-Диего,— сказал он Боровому.

На наше счастье, на той стороне США находился и действовал вездесущий, всезнающий и всюду проникающий Левушка Хват, который попросил к телефону Валерия и сказал ему, что «Громов отвалил от Сан-Диего, где, правда, уже образуются разрывы в тумане, и что будто бы он сделал круг над аэродромом Марчфилд».

Долго мы искали на карте этот городок.

— Ну слава богу! Тогда, робята, поехали домой,— со спокойной радостью басил Чкалов.

Прибыв в порт, мы увидели тысячи провожающих, среди которых находился полюбившийся нам американский полярник Стефансон, исследователи, ученые и летчики США. Перед отплытием стало известно, что Громов ходит по кругу вблизи военного аэродрома, но не садится на него.

— Видимо, маловат аэродромишко,— заметил я.

— Михаил Михайлович уж как-нибудь выберет место и припечатает своего «АНТа»,— без тени сомнения сказал Валерий.

В самый последний момент Чкалов сделал корреспондентам газет и радио следующее заявление:

 «Мы уезжаем в знаменательный день. Наши друзья Громов, Юмашев и Данилин вновь доказали возможность установления трансполярного пути. Мы еще раз благодарим правительство, учреждения, научные организации и печать США, а также многочисленных друзей в США за ценную помощь, оказанную нашему перелету, и за горячий прием. Мы считаем, что этот прием был оказан не только нам, но и нашей стране и населяющим ее народам».

Уже скрывался вдали огромный Нью-Йорк, когда Чкалова, Белякова и меня срочно попросили в радиорубку «Нормандии». Нам сказали, что мы сейчас сможем напрямую переговорить с американской базой Марчфилд, где находятся Громов, Юмашев и Динилин.

Радиовещательная американская компания, видимо, сделала все, чтобы летчики экипажей двух советских самолетов смогли приветствовать друг друга на территории США, но, кроме «Алло, «Нормандия»! Алло, «Нормандия»!», мы ничего не могли разобрать из-за сильного треска, создаваемого атмосферными разрядами. Но и этого было достаточно, чтобы отбросить все тревоги.

— Это был голос «Мих. Миха»,— уверял нас Валерий Павлович.

«Нормандию» действительно вызывал чиф-пайлот самолета «АНТ-25-1».

По расписанию французской компании путь от Нью-Йорка до Гавра, равный 5840 километрам, «Нормандия» должна покрыть за 105—120 часов. Это обеспечивало огромнейшему пассажирскому лайнеру возможность держать «голубую ленту» — приз за скорость, успешно конкурируя с не менее гигантским пароходом такого же класса «Куин Мери», принадлежавшим англичанам.

Чкалов долго не уходил с палубы. Мы с Александром Васильевичем стояли рядом, очарованные необычайной красотой океана, пологие волны которого под лучами солнца искрились всеми цветами радуги.

В огромном зале ресторана наш столик был рядом со столиком какой-то старой русской княгини, ехавшей из Америки во Францию со своей племянницей. Неподалеку сидела киноактриса с мировым именем Марлен Дитрих с дочерью. Боль шинство пассажиров узнавали нас по многочисленным фотоснимкам в газетах и кинохронике.

Капитан парохода, добродушный француз, старый морской волк, поднимая бокал и благодаря и поздравляя пассажиров, упомянул наши имена и просил нас подняться, чтобы публика видела, о ком идет речь. Мы встали под аплодисменты, а Валерий Павлович с особенной грациозностью по русскому обычаю раскланялся на все четыре стороны.

Газета, выходившая на борту «Нормандии», опубликовала заявление адмирала Берда, известного полярного исследователя: «В третий раз в течение нескольких недель я имею честь поздравить Советский Союз. Создание дрейфующей станции «Северный полюс» и два перелета через Северный полюс в США — это три труднейших исторических подвига. Тот факт, что все эти три труднейших предприятия закончились блестящим успехом, свидетельствует не о счастливой случайности, а о тщательном и вдумчивом планировании и совершенстве личного состава авиации...»

Утром 19 июля пароход подходил к пристани английского города Саутгемптона. Нас разбудили голоса толпы английских корреспондентов, прорвавшихся к нашим каютам в пять часов утра. Осажденные энергичными представителями прессы, мы быстро поднялись и вскоре уже «фильмовались» для кинохроники, отвечали на вопросы. Любопытный разговор состоялся у Валерия с репортером «Дейли геральд», который спросил нашего командира: «Скажите, что вы чувствовали во время полета над Северным полюсом?» — «Ничего особенного,— улыбаясь, ответил Чкалов,— повседневная работа и даже сон согласно вахтенному графику».— «Где вы учились?» — задал вопрос тот же корреспондент. «Да там же, где учились все наши ребята в давнопрошедшие дни. Настоящей школой была гражданская война, революция, партия большевиков. Это была школа второй ступени. Хорошая школа, смею вас уверить,— весело и уверенно сказал Чкалов и тут же добавил: — Запишите, что летному делу я был обучен Михаилом Михайловичем Громовым, асом советских летчиков».— «В этом случае учитель может быть доволен своим учеником,— заметил лондонский корреспондент американской газеты и спросил в свою очередь: — В чем разница в вашем полете и полете экипажа Громова?» — «Видите, мы были разведчиками небывалого маршрута. Об атмосферных условиях в Центральном полярном бассейне было мало что достоверно изучено. Скажу лишь одно: хотя и трудно было, но «ничевоу», прошли над Ледовитым океаном и его полюсом и достигли США. Громов учел эти обстоятельства и взял кислорода значительно больше. Это обстоятельство позволило ему идти, как правило, напрямую, когда облачность заставляла поднимать высоту полета».

Кто-то из окружающих нас незнакомых людей в салоне «Нормандия» задал еще вопрос лично Чкалову:

— Вы очень богаты, мистер Чкалов?

Валерий, чуть подумав, оглядел окружающую нас публику и серьезно сказал:

— Да, я очень богат!

— Сколько же миллионов имеете? — снова спросил иностранец.

— Сто семьдесят миллионов! — уже с хитринкой во взоре озорно ответил Валерий.

— Чего? Рублей, долларов? — пытался уточнить вопрос, по-видимому, американец.

— Сто семьдесят миллионов человек! — разъяснил Чкалов удивленному иностранцу.— Все они работают на меня, а я на них...— весело закончил Валерий свой остроумный ответ.

«Нормандия» оставила Саутгемптон, набрала ход, и мы быстро прибыли во французский порт Гавр. Оттуда поездом мы проехали в Париж на Сен-Лазарский вокзал. Мы увидели огромное количество людей. К нам подошли работники полпредства, представители французского министерства авиации, генерального штаба, вице-председатель авиационной комиссии палаты депутатов Вайян Кутюрье, участники Второго конгресса Международной ассоциации писателей и с ними наши советские писатели Михаил Кольцов, Агния Барто, множество журналистов и корреспондентов французской и советской печати. Тут же на вокзале Чкалов выступил по радио с краткой речью.

А утром 20 июля в полпредстве словно все перевернулось: в гостиной кто-то кричал, грохотал, гомерически смеялся.

— Это несомненно пришли они,— непонятно сказал наш полпред Суриц, когда мы сидели в его столовой и завтракали.

Мы отправились в гостиную и здесь увидели веселых, оживленных, жизнерадостных Алексея Толстого, Всеволода Вишневского и Михаила Кольцова.

— А я-то думал, что прибыла рота солдат, которым подали команду: «Вольно! Разойтись!» — шутливо сказал Валерий.

— А на самом деле что? — допытывался Толстой, обнимаясь и целуясь с Чкаловым.

  — А на самом деле один матрос, один командир агитационной эскадрильи и один граф! — хохоча, громыхал Чкалов.

— Бывший,— поправил Валерия Всеволод Вишневский.

Разговоры пошли об Америке, об Испании, о Втором конгрессе Международной ассоциации писателей и вчерашней бурной встрече экипажа «АНТ-25» на Сен-Лазарском вокзале.

— Это прекрасно, что вас везде и всюду встречают так искренне и торжественно,— заметил Алексей Николаевич.

— Я понимаю,— заметил Валерий,— что это не только нас троих так встречают, это встречают всю нашу многомиллионную страну. Но, признаться, вчера было очень неудобно перед Марлен Дитрих, встрече которой мы явно помешали.

— Она серьезный, умный человек и, видимо, поняла, в чем тут дело.— Алексей Николаевич успокаивал Чкалова.

— И все видели, как ты, Валерий Павлович, заметив замешательство Марлен Дитрих, подошел к ней и так мило преподнес подаренные розы. Великолепный жест! — поглядывая сквозь очки, сказал Михаил Ефимович Кольцов.

— Об этом уже разнесли на весь Париж вчерашние вечерки,— добавил Толстой.

Валерий поинтересовался тем, как идет конгресс, делегатами которого были Алексей Толстой, Всеволод Вишневский, Михаил Кольцов.

— Что говорить, конгресс собрался в грозную пору.— Всеволод Вишневский был разгорячен.— Опасность войны надвигается все больше. Писатели мира в предвидении этих страшных событий считают конгресс лишь предварительной мобилизационной подготовкой. Мы видели лик новой войны в Испании. Надо нам готовиться к тому, чтобы выдержать испытания еще более глубокие и серьезные, проверять и тренировать себя для борьбы на больших пространствах. Судьба может сделать так, что всем нам придется вновь встретиться на фронтах...

Чкалов напряженно всматривался в лица гостей, вслушивался в их слова.

Михаил Кольцов, посмотрев на часы, сказал спутникам:

— Может быть, на сегодня довольно? И у них, и у нас предстоит много дел, расписанных и обязательных. Чкалов встревожился:

— Миша, погоди. Ты же вчера на вокзале обещал мне...

— Насчет громовской статьи? Слово держу.— И он тут же достал из папки небольшую стопку бумаг.— Статья, Валерий Павлович, большая...

— А меня интересует описание участка Сан-Францнеко — Сан-Джасинте,— уточнил Чкалов. 

Кольцов полистал бумаги и сказал:

— Кажется, нашел... Начну вот с этого... «...Наступила первая настоящая ночь в этом полете. Она началась между Сиэтлем и Сан-Франциско. Сквозь разрывы облаков мы видели берег. Под нами горели огни маяков запасных аэродромов, городков и селений. Мы летели при ясном небе. Справа был Тихий океан, закрытый облаками, снизу — земля. С высоты 3000 метров можно было различить впереди цепочку маяков. Дул встречный ветер, и томительно долго не появлялся Сан-Франциско.

Мы были сильно утомлены. Бензиновый счетчик давал весьма ободряющие показатели. Приблизившись к Сан-Франциско, мы видели, что можем лететь дальше, и запросили о готовности других аэродромов принять нас. В ответ получили неутешительные вести о том, что аэродромы Лос-Анджелес и Сан-Диего будут утром закрыты туманом. Нам сообщили сведения о других аэродромах, которые на карте сразу обнаружить было трудно.

Однако бензина оставалось еще на несколько часов полета, и мы дали радиограмму: «Прошли Сан-Франциско, идем дальше». Юмашев и Данилин спрашивали меня, не следует ли дать правительству радиограмму о том, что мировой рекорд дальности уже побит, но я твердо решил, что, пока задача не будет доведена до конца, не сообщать никому и не радоваться раньше времени.

Была поздняя ночь, когда мы находились между Сан-Франциско и Лос-Анджелесом. Маяки, показывавшие нам путь, повернули влево. Мы продолжали лететь прямо. Начал брезжить рассвет, когда мы пересекли невысокие в этом месте Кордильеры и на рассвете прошли над Сан-Джасинто. Лос-Анджелес остался справа и позади. Мы продолжали полет на Сан-Диего.

Нам не повезло. Мексиканская граница оказалась слишком близкой...»

Чкалов вдруг громко рассмеялся:

— Ну и «Мих. Мих.»! Вот молодчина! Будь другом, читай дальше...

Кольцов прочитал:

— «Нам не повезло. Мексиканская граница оказалась слишком близкой и не давала возможности продолжать полет на юг для увеличения дальности.

Последние аэродромы на юге Калифорнии и вся прибрежная полоса шириной в 50 километров вплоть до гор были закрыты предрассветным туманом. Поэтому нам пришлось вернуться обратно. Полчаса мы кружились, ожидая, что туман поднимется.

Когда в баках осталось горючего примерно на один час полета, я принял решение о посадке. Мировой рекорд дальности все равно был побит еще примерно в трехстах километрах севернее Сан-Франциско. Тщательно осмотрев маленький аэродром в Марчфилде, мы стали искать большую площадку, так как наш облегченный самолет требует при посадке хороших подходов и имеет большой пробег. Мы выбрали единственную в этом пустынном районе большую, но не очень ровную площадку и через 62 часа 17 минут после старта благополучно приземлились в пяти километрах от селения Сан-Джасинто.

К нам бежали люди, подъезжали автомобили. Жители Сан-Джасинто, узнав, что это самолет из Москвы, потребовали от нас немедленно автографов. Из Марчфилда прилетел военный самолет. Майор американской авиации установил караул охраны машины и отвез экипаж на автомобиле в Марчфилд. Там были выделены спортивные комиссары для освидетельствования барографов, бензобаков и утверждения координат посадки.

Мы объяснялись преимущественно жестами, но, спустя полчаса, к нам прилетели первые советские граждане, которых мы увидели на американской земле. Это были инженер Шумовский, затем исполняющий обязанности генконсула СССР в Сан-Франциско товарищ Гофман и специальный корреспондент «Правды» товарищ Хват».

— Ты, Миша, прочитал громовскую статью, как стихи! — улыбаясь, сказал Валерий.— Ничего не скажешь, молодцы наши друзья!

— А это и есть поэзия жизни нашего народа,— заключил Алексей Толстой.

На родной земле

Вот уже поезд мчится по родной советской земле.

В пути Чкалова непрерывно одолевали корреспонденты и журналисты, расспрашивали о перелете, впечатлениях о пребывании в США и Франции. В свежих газетах, принесенных корреспондентом «Правды» А. Бронтманом, участником экспедиции на Северный полюс, уже было дано описание встречи экипажа Чкалова в Берлине. Валерий увидел в газете статью А. Стаханова «Ответим новыми победами», а также свою; написанную еще в Вашингтоне статью «Счастье быть советским летчиком». В коллективной статье С. Леваневского, М. Шевелева, М. Бабушкина, П. Головина, А. Алексеева, Б. Чухновского, Ф. Фариха и Г. Орлова уверенно говорилось о реальности воздушного пути, установленного двумя «АНТ-25». В статье нашего знаменитого полярника Г. А. Ушакова «Проблемы трансарктического сообщения» поднимался вопрос о реальности воздушного пути в США через полюс.

— Вот Ушаков пишет «проблема»...— заметил Чкалов,— и это так и есть, потому что нужно еще ответное желание со стороны США. А они для этого, как я посмотрел, далеко не готовы.

— Но позвольте,— возразил Бронтман,— ведь Джимми Маттерн уже получил от нашего правительства разрешение на полет в СССР.

— Об этом мы слышали еще в Америке. Но я не раз говорил, что никуда Джимми не полетит, а через полюс подавно...

— Почему, Валерий Павлович?

— Ну поймите, друзья, их, американцев! Они еще не создали своего «АНТ-25»! Понимаете?

Все удивленно посмотрели на Чкалова.

— Да, да, и неспроста Андрея Николаевича Туполева в США встречали с великим почетом Сикорский, Дуглас, Валти и подобные им светила американской науки и техники.

Гости с азартом что-то записывали в свои блокноты.

Чкалов пробежал глазами большую статью Всеволода Вишневского «За родину» и Д. Заславского «Мировая печать о полете» и только после этого громко стал читать послание американского летчика Джимми Маттерна:

«Преклоняюсь перед героическими летчиками Советского Союза. Я выражаю свой восторг и восхищение безупречным, чудесным осуществлением первого пионерского полета из Москвы в США через Северный полюс. Я преклоняюсь перед героическими летчиками Советского Союза — Чкаловым, Байдуковым и Беляковым. Они показали, что этот полет возможен, и открыли короткую пассажирскую связь между СССР и США. Их искусное управление колоссально загруженным самолетом и чудесная навигация показали высокий уровень совершенства, достигнутый советской авиацией. Второй полет показал всему миру, что в недалеком будущем можно будет организовать регулярные рейсы. Кроме того, советские летчики Громов, Юмашев и Данилин установили такой рекорд дальности, который, по моему мнению, не так скоро удастся побить. Летчики второго полярного перелета оказали мне честь, осмотрев мой самолет. Они меня осчастливили, признав его вполне пригодным для трансполярного перелета из США в Москву. Я глубоко ценю тот факт, что Советское правительство разрешило мне перелет над советской территорией и готово помочь мне сводками своих радиостанций. Еще раз поздравляю советских героев летчиков Чкалова, Байдукова и Белякова. Джимми Маттерн. Американский летчик. Сан-Франциско. 25 июля 1937 года».

Все ожидали, как будет реагировать Чкалов. Валерий поправил вечно спадавшую на лоб прядь русых волос и, глядя в окно вагона, сказал:

— В этой статье и намека нет на то, что Джимми собирается идти по нашему маршруту! А дозаливку горючего над Канадой или Аляской осуществить не так просто — мы с Ягором лет шесть назад этим делом много занимались, работая в Научно-исследовательском институте ВВС.

— А почему так сложно? — спросил кто-то из гостей.

— Даже в районе своего аэродрома встретиться с заправщиком сложновато. А если будет плохая погодка? Как тогда? — сказал Чкалов, откладывая газету в сторону.

Наступило молчание. Я взял газету и увидел в ней статьи Громова, Юмашева и Данилина.

— Валерьян, Саша,— сказал я,— послушайте, какие дифирамбы воздают нам члены экипажа «АНТ-25-1».

Чкалов оторвался от окна и, взглянув на меня, спросил, усмехаясь:

— Опять, поди, выдумал подначку?

— А вот послушай, что пишет Громов: «Пилот мирового класса... Эти строки пишутся на пути в Сан-Франциско — в город, который совсем недавно так гостеприимно встречал наших товарищей Чкалова, Байдукова и Белякова. Они сейчас приближаются к Москве, с которой связаны наши мысли и чувства. Мы представляем себе, какая восторженная встреча ожидает наших товарищей в столице нашей Родины, какие заслуженные овации приготовлены им, впервые после Линдберга совершившим перелет мирового значения.

Хочется присоединить и свой голос к общему потоку приветствий, которые будут направлены в эти дни по адресу славного экипажа «АНТ-25». Нам, знающим трудности этого полета, особенно понятно все значение подвига пионеров трансполярного рейса, и мы знаем, какого признания они заслужили. Да будет позволено мне прямо сказать: я люблю Валерия.

Я помню, как в серпуховской школе он проходил со мной курс высшего пилотажа и воздушного боя. С тех пор я знаю этого исключительной храбрости пилота-истребителя, отличного товарища и сердечного человека. Такое мнение укрепилось среди всех, хорошо знающих Валерия Чкалова.

Еще в то время, когда Валерий кончал школу, все считали его летчиком выдающимся по мужеству и умению. В последние годы он стал пилотом мирового класса, обладающим феноменальной выносливостью, храбростью, решимостью. Это было видно и раньше, а сейчас это доказано на деле. Жму твою руку, Валерий, и поздравляю тебя, Байдукова и Белякова со счастливым возвращением на Родину. Михаил Громов, Герой Советского Союза. Сан-Франциско».

Чкалов, глядя на всех, тихо сказал:

— Спасибо тебе, мой учитель, за добрые слова.— И добавил: — Вот оно что! И тебе и Саше отдельные посвящения. Читаю, слышите? «Гордость советской авиации...»

Вскоре поезд убавил ход и в 16 часов 13 минут подошел к перрону Белорусского вокзала. К дверям вагона подошел Чкалов. Взволнованный, он весело улыбался и, видя забитый тысячами людей перрон, поднял руку, приветствуя встречающих. Поезд остановился, и мы трое, стоя рядом друг с другом, услышали восторженные овации и приветственные возгласы.

Вместе с нашими женами и детьми, родными и друзьями проходим через людской коридор и появляемся перед десятками тысяч москвичей на привокзальной площади.

Валерий говорит мне на ухо:

— Черт его знает почему, а волнуюсь, как еще до этого ни разу не волновался, даже в Америке. 

Поднимаемся на трибуну. Оркестр играет «Интернационал».

Многотысячные делегации трудящихся столицы встречают экипаж «АНТ-25» поздравительными лозунгами.

Митинг открыт по поручению ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР. Экипажу «АНТ-25» передают привет руководителей партии и правительства. С краткой ответной речью выступает Чкалов, которому несколько минут тысячи встречающих не дают возможности начать слово.

— Здравствуй, родная страна! — говорит командир «АНТ-25».— Здравствуй, родная Москва! Мы очень счастливы и горды тем, что нам первым пришлось проложить новый маршрут, который лежал через Северный полюс в США...

И вновь долго не смолкающие аплодисменты и крики «ура!». Митинг окончен. Мы сходим с трибуны. Усаживаемся в увитые гирляндами цветов открытые автомобили и медленно выезжаем на улицу Горького, эту, ставшую уже традиционной, магистраль героев. Чкалов, прижимая к себе жену и сына, говорит восторженно:

— Лелик, Игорюшка! Поглядите кругом: какие улыбки, сколько доброжелательства...

Улица Горького — сплошное море людей. По мере продвижения по этой магистрали с балконов домов сыплется пурга листовок, напоминая о тех полярных циклонах и вьюгах, сквозь которые пробивался «АНТ-25», летя через пространства «полюса недоступности».

В Георгиевском зале состоялся прием нашего экипажа, устроенный ЦК ВКП(б) и Советским правительством. В зале было много рабочих и работников авиационной промышленности, родных, друзей и товарищей, специалистов оборонной промышленности и других наркоматов и организаций, работавших непосредственно по обслуживанию перелетов.

На следующий день утром ко мне в квартиру постучался Валерий, одетый в домашний халат. Он держал в руке «Известия» и спрашивал меня:

— Ты статью Трояновского читал?

— Я, Валерьян, спал, как все честные люди.

— Ты и Саша, я вам об этом говорю сотни раз, люди с пониженной чувствительностью душевных струн...

И стал читать статью А. А. Трояновского «Вестники мира и дружбы». В статье говорилось, что перелеты Чкалова, Байдукова и Белякова, а вслед за ними Громова, Юмашева и Данилина, являясь гордостью нашей страны, приобрели вместе с тем громадное международное значение. Статья заканчивалась такими словами: «Та кооперация, которая была проявлена в организации перелета американскими и канадскими властями, явилась живым примером дружной и мирной работы между представителями разных стран. Наши герои летчики явились подлинными вестниками мира и дружбы от имени народов СССР».

— Хорошо! — сказал я другу.

— Отлично! — подтвердил Валерий.

В первое же утро Чкалова начал донимать телефон, послышались бесконечные просьбы «выступить и рассказать о своих полетах».

Вскоре были найдены и другие способы приглашения на шего экипажа, и делалось это очень просто. Вожатый или вожатая с солидной группой пионеров добирались до дома, где жил Чкалов. Входили в подъезд, где тетя Люся, неравнодушная к цветам и детям, усаживала ребят по очереди в лифт, поднимала на пятый этаж и с самой доброжелательной улыбкой нажимала кнопку у квартиры 102. Обычно Чкалов дверь открывал сам, и детвора с ходу брала его сердце на абордаж. Он вводил их в свой кабинет, мусолил листки календаря и, нюхая подаренные цветы, кряхтел, выбирая возможные дни и часы для посещения школы, лагеря или пионерского костра.

Если ребята не заставали Чкалова, то они по совету лифтерши тети Люси звонили напротив, в мою, 101-ю квартиру, и ребята нажимали на Байдукова. Третий вариант — это добыть Александра Васильевича Белякова, который жил в соседнем с нами подъезде.

Тактика лифтерши тети Люси действовала безотказно.

Утром 9 августа Валерий Павлович был в Горьком. Встречать земляка-героя вышли десятки тысяч горьковчан. Командир «АНТ-25» ярко и живо отчитался перед ними, рассказав много интересного из трудного путешествия. Выступил он на заводе «Красное Сормово» и на автомобильном заводе. 11 августа отплыл из Горького на скоростном катере вверх по Волге в свое родное Василево. Односельчане встретили Чкалова на высоком волжском откосе. Дома были украшены флагами, как в государственный праздник. Обняв старушку мать, Валерий Павлович с женой и сыном прошли на приволжскую площадь. «Дорогие земляки,— докладывал он василевцам,— разрешите рапортовать вам, что экипаж «АНТ-25» честно выполнил задание партии и правительства».

Когда Чкалов встречался на Волге со своими земляками, в Кремле было подписано Председателем ВЦИК Михаилом Ивановичем Калининым постановление о награждении орденом Красного Знамени Героев Советского Союза: Чкалова В. П.— командира экипажа «АНТ-25», Байдукова Г. Ф.— второго пилота, Белякова А. В.— штурмана, за осуществление героического, впервые выполненного беспосадочного перелета Москва — Северный полюс — Соединенные Штаты Америки.

Участникам перелета была выдана денежная награда.

12 августа 1937 года с аэродрома Щелково стартовал четырехмоторный самолет «Н-209» конструкции инженера В. Ф. Болховитинова. В экипаж самолета входили: Герой Советского Союза С. А. Леваневский — командир; летчик Н. Г. Кастанаев — второй пилот; В. И. Левченко — штурман; бортмеханики Г. Т. Побежимов и Н. Н. Годовиков; воентехник первого ранга Н. Я. Галковский — радист. В сообщении говорилось, что «правительство удостоверило ходатайство Героя Советского Союза С. А. Леваневского, летчика Н. Г. Кастанаева, штурмана В. И. Левченко о разрешении им беспосадочного перелета по маршруту Москва — Северный полюс — Северная Америка».

В день вылета «Н-209» от радиста Галковского было получено десять радиограмм. Последняя из них была дана в 23 часа 53 минуты за подписью радиста и штурмана: «В 23 часа 39 минут прошли остров Моржовец. Высота полета 2600 метров. Три часа идем ночью. Леваневский и Кастанаев ведут самолет по приборам. В самолете горят все кабинные огни. Все в порядке. Галковский, Левченко».

Утром позвонил в штаб перелета. Мне ответили, что у Леваневского все идет прекрасно. Кроме бортмеханика Побежимова и радиста Галковского, все остальные члены экипажа «Н-209» мне были хорошо знакомы, и со многими из них я дружил. Может, поэтому мне было особенно приятно слышать, что у Леваневского «все прекрасно».

В газетах за 13 августа были опубликованы сообщения о старте самолета «Н-209», статьи о членах экипажа, самолете.

Вскоре позвонил Беляков с Центрального аэродрома.

— Я просидел несколько часов в штабе перелетов,— сказал он,— и узнал, что, довернув самолет над полюсом на меридиан Фербенкса, Леваневский летел на высоте 6000 метров над густой сплошной облачностью, как вдруг у него выбыл из строя крайний правый мотор.

— Когда это произошло? — спросил я.

— В 14 часов 32 минуты.

— Причина отказа?

— Вроде лопнул маслопровод...

— И что дальше? Ведь после двадцати двух часов полета их самолет стал намного легче...

— Не знаю почему,— сказал Саша,— но самолет просел вниз до четырех тысяч шестьсот метров и оказался в сплошной облачности, а потом шел как будто без дальнейшего снижения. Беляков умолк, явно что-то не сказав.

— Ну, а что дальше?

— В 15.38 Якутская радиостанция приняла вроде: «Все в порядке». Слышимость «Р-1», то есть почти никакой...  

— Почему могла резко упасть слышимость? — спрашивал я больше себя, чем штурмана.

— Ходят слухи, будто они передавали, что из-за обледенения или из-за тряски произошла какая-то неприятность в носовом отсеке. Штурман Левченко и радист Галковский вынуждены были перейти в задний отсек самолета, где имеется запасная радиостанция небольшой, мощности.

— А почему ты говоришь слухи? Почему не донесения?

— Сейчас разбираются в сотнях принятых радиограмм, которые записали не только профессионалы, но многие радиолюбители,— ответил Беляков.

Александр Васильевич просил меня приехать на аэродром, предупредив, что Чкалов уже летит из Горького.

Валерий Павлович «притер» свой «И-16» точно у посадочного знака и, увидев нас издали, подрулил к месту, где мы стояли рядом с Беляковым. Выключив мотор и освободившись от привязных ремней, Валерий вылез с парашютом на крыло, снял парашют с себя и упруго спрыгнул на землю. Словно продолжая телефонный разговор, он спросил:

— Что нового?

Беляков сказал, что срочно созывается правительственная комиссия, которая даст оценку положения и доложит ЦК и Совнаркому варианты действий.

— Ну, а что вы придумали для действий нашего экипажа? — спросил Чкалов.— Вы же провожали их?

— Кроме самолетов экспедиции на Северный полюс, сейчас ничего под руками нет,— ответил я.— Что касается «АНТ-25» или «АНТ-25-1», они могут здесь быть в лучшем случае через месяц.

— А что с собой взяли они? — снова спросил Чкалов.

— Продовольствием обеспечены на полтора месяца, есть палатки, спальные мешки, теплая одежда и оружие...— перечислил Беляков.

— А мне кажется, что сейчас было бы уместнее нам попроситься махнуть в Америку и, купив у них лучший самолет, поискать команду Леваневского со стороны Аляски.

Предложение Чкалова мне показалось неожиданным, но весьма логичным.

В этот момент около нас остановились две автомашины. На аэродром приехали начальник ВВС Алкснис и руководители наркомата оборонной промышленности. Чкалов решил воспользоваться случаем и обратился с просьбой разрешить и нам включиться в поиски экипажа Леваневского. Однако выяснилось, что самолеты действительно разобраны и рассчитывать на их получение в ближайшее время нельзя. А вот американский летчик Кроссон, как сообщают из США, готов вылететь из Фербенкса на поиски. Уже дано указание заключить договор на фрахтовку самолета «Локхид Электра».

В более мягкой форме товарищи из наркомата заметили, что Чкалова и меня ждут конструкторы и их новые самолеты.

Валерий Павлович очень огорчился:

— Мы ведь о том, чтобы друзей попробовать выручить, да как следует...

Мы тут же узнали, что приняты все меры. Привлечены опытные летчики-полярники: Водопьянов, Алексеев, Молоков, Головин, Мазурук и другие с их многомоторными самолетами. Для маневра используются базы на островах Земли Франца-Иосифа и ледяные поля папанинцев. Страна мобилизовала силы для спасения экипажа «Н-209».

...Близилась зима, полярная ночь вступила в свои права, но ничто не открывало тайны трагедии, происшедшей 13 августа 1937 года с экипажем «Н-209». Даже героические дальние воздушные рейды Вилкинса и Кениона, достигшие 86-й параллели северной широты, и отважные, рискованные полеты советских летчиков группы Шевелева — Водопьянова и других не дали никаких надежд на раскрытие новой тайны Арктики, пленившей экипаж самолета «Н-209» во главе с Сигизмундом Александровичем Леваневским.

О гибели Амундсена в Арктике можно было как-то судить по разбитому поплавку гидросамолета «Латам», выброшенному через семьдесят дней на побережье Норвегии. О катастрофе воздушного шара «Орел» люди узнали через тридцать три года с момента вылета его с острова Шпицберген на Северный полюс. Но о судьбе экипажа «Н-209» нет сведений до сих пор.

Так в период первых пятилеток советские люди, неся жертвы, испытывая необычайно большие трудности, шли наперекор грозным силам природы и мужественно побеждали воздушную стихию ради науки, ради дружбы и мира на земле.

Вместо эпилога

Наступил 1975 год. Моему другу Александру Васильевичу Белякову шел 78 год, мне — 68. И мы, конечно, совершенно не думали о новых полетах в США.

Но жизнь распорядилась по-своему. 1975 год оказался юбилейным годом для города Ванкувера, который возник сто пятьдесят лет назад на севере Соединенных Штатов.

Готовясь к своему юбилею, ванкуверовцы вспомнили, что 20 июня 1937 года на их аэродроме приземлился самолет «АНТ-25», на котором советские летчики Чкалов, Байдуков и Беляков впервые пролетели по маршруту Москва — Северный полюс — США. Советские пилоты прожили тогда в Ванкувере полтора дня (20 и 21 июня), а затем их сердечно встречала вся Америка и ее президент Рузвельт, высоко оценивший подвиг советских людей.

Ванкуверовцы рассуждали так. Дни 20 и 21 июня 1937 года — это дни не только советской истории, они украшают историю и американского народа. Ведь в полете русские летчики ориентировались по американским радиомаякам, они сели на землю американского города, они ночевали в домике генерала Маршалла, начальника гарнизона г. Ванкувера; первые в США воинские и гражданские почести им были отданы у них, в г. Ванкувере. Значит, это и их история, это и их радостные дни, достойные стать апогеем в праздновании стопятидесятилетия города.

И американцы решили создать Инициативный комитет, который поставил целью собрать у отдельных лиц, фирм и компаний северо-запада США, и особенно у жителей штатов Вашингтон и Орегон, добровольные пожертвования на сооружение монумента в честь исторического перелета советских летчиков в 1937 году.

Комитет возглавил известный общественный деятель мистер Норман Смол, который пригласил меня и А. В. Белякова, как участников полета, прибыть к 20 июня 1975 года в г. Ванкувер на открытие памятника.

Когда нам сообщили об этом, Беляков покачал головой и сказал:

— Вот так штука! Лететь за тридевять земель открывать себе мемориал? Вроде не скромно?

— Конечно,— подтвердил я.— Поездка в США на эти торжества одних нас будет выглядеть странно и тщеславно. Не лучше ли поехать молодым, что даст возможность соблюсти еще и преемственность поколений.

— Думаю, что отказываться от поездки нам с тобой нельзя. А пригласить с собой кого-нибудь из молодежи да врача и переводчика — вот на это я бы рискнул. Дело-то больно хорошее,— ответил мне Александр Васильевич.

— Безусловно,— согласился я.— Ну, а если поехать с сыном Чкалова — Игорем?

— Хорошая кандидатура,— улыбнулся Беляков.— Не возражаю!

В феврале стало известно, что по указанию нашего правительства изготовлены и отправлены в США для монумента две бронзовых плиты. На одной изображен силуэт летящего над Северным полюсом самолета «АНТ-25». На другой — выдержки из газет «Правда» и «Известия» за 1937 год, в которых указаны имена экипажа самолета и освещено историческое значение полета.

По нашей просьбе было решено, что в Ванкувер полетят не только Александр Васильевич Беляков и я, но и Игорь Валерьевич Чкалов, врач Анатолий Григорьевич Ивахненко и переводчица Ирина Федоровна Басторина.

Американские друзья предупредили, что мы полетим на американском рейсовом самолете «Боинг-707», который совершает полеты в Нью-Йорк или Вашингтон с промежуточной посадкой в Париже или Лондоне.

Я даже вздрогнул от такого предложения. Ну как можно лететь в американский город Ванкувер через Атлантический океан, если в США устанавливают монумент советским летчикам за то, что они еще тридцать восемь лет назад доказали возможность связи Москвы с северо-западом Америки по кратчайшему пути — через Ледовитый океан и Северный полюс?

Нет, лететь через Атлантику мы не можем. Не поймут нас ни советские люди, ни в США.

Американцы поняли наше желание и любезно предложили для полета через Северный полюс свой гигант — «Боинг-747» с отлично подготовленным экипажем.

Это было приятно. Предложение заманчивое и интересное. Но мы подумали о другом. Не лучше ли нам, советской авиации, показать всему миру современный полет по маршруту тридцативосьмилетней давности?

Эта мысль пришлась всем по душе. Старых пилотов чкаловского экипажа, которые «упорствовали», Министерство гражданской авиации СССР решило доставить на торжество в Америку по маршруту 1937 года на авиалайнере «ИЛ-62М».

Итак, снова через Ледовитый океан, через Северный полюс!

До вылета оставалось 25 дней, когда нас постигла большая неприятность — Александра Васильевича «скорая помощь» увезла в госпиталь. Мой друг по старой привычке решил покосить траву на даче. И вот сильный сердечный приступ, госпитальная койка.

Медицина стала на дыбы — она против полета Белякова даже с врачом, А сам «виновник» непредвиденного происшествия, наш старый чапаевец, был настроен только на то, чтобы выполнить свой долг. Его не смогла отговорить от полета в США даже специально организованная медицинская комиссия.

Чтобы проверить себя, мы попросили Аэрофлот совершить тренировочный полет. Наш доктор остался доволен специально оборудованной кабиной, где он мог заняться с нами, стариками, в случае опасности. Доктор уверенно сказал: все будет в порядке.

Утро 18 июня 1975 года. Аэропорт Шереметьево. В самолете «ИЛ-62М» «СССР 86614», кроме делегации, врача и переводчицы, представители прессы, кино, телевидения и радио. Они вместе с нами летят в Америку.

Руководит полетом Герой Социалистического Труда, заслуженный летчик СССР А. Витковский, командир корабля — Ю. Зеленков, второй пилот — И. Рязанов, штурманы — В. Рыжов и В. Степаненко, бортинженер — В. Кириллов и бортрадист — И. Клочко. Советский экипаж дополняют три американских лидеровщика. Это летчик Ярослав Костол, штурман Джей Берки и радист Докол Кирба. Их задача — помогать экипажу в случае затруднений при работе в воздухе или в иностранных портах. Это хорошо.

В 9 часов 45 минут Александр Витковский поднимает в воздух стошестидесятитонный авиалайнер и берет курс на север.

Перед вылетом на пресс-конференции руководитель полета сказал:

— Полет «АНТ-25» в 1937 году был действительно историческим мировым достижением, а наш сегодняшний полет — обычный трансконтинентальный рейс.

Однако ни мне, ни Белякову полет «ИЛ-62М» не кажется обычным. Ведь ничто не похоже на то, что мы испытали в перелете тридцать восемь лет назад.

В корабле тепло, уютно, как в хорошем жилом доме, и мы сидим без пиджаков. Воздух такой свежий, словно ты в саду на даче. Облака где-то далеко внизу, и они не могут окутать самолет, который летит на высоте более 10 000 метров. Разве здесь нас подстерегает какое-то обледенение? Ко всему этому бешеная скорость — около 1000 километров в час! Значит, полет происходит в шесть раз быстрее, чем это было в 1937 году.

Не успели мы поделиться своими впечатлениями с журналистами и корреспондентами, как через иллюминаторы, защищенные голубоватыми фильтрами, уже показались в круглосуточном солнечном сиянии суровые пейзажи Центральной Арктики.

Через 4 часа 26 минут полета над Северным полюсом «ИЛ-62М» разворачивается вправо, на меридиан Аляски, после пересечения которой мы выйдем к берегу Тихого океана и далее последуем вдоль Канады на Сиэтл, где произведем первую посадку на территории США.

Значит, действительно этот рейс через Северный полюс стал обычным для аэрофлотцев!

И все же я, как старый авиатор, понимаю, что сегодняшний полет стал возможным благодаря тому, что тридцать восемь лет назад советская авиация совершила свои первые перелеты через Северный полюс в Америку. И в последующие годы, преодолев тягчайшие испытания и одержав победу в Великой Отечественной войне, наша Коммунистическая партия, Советское государство привели народное хозяйство к небывалому расцвету и вывели промышленность на уровень мировых стандартов. Труд советских людей перевернул все старые представления, совершил и совершает чудеса! Ученые, конструкторы, инженеры, рабочие создали такую, авиационную технику, которая позволяет не страшиться ни облачности, ни кислородного голодания, ни магнитных «джунглей»...

Полет идет отлично! Наш экипаж вместе с американскими лидеровщиками, вместе со всеми, кто находится сейчас на борту авиалайнера, дружно поднимают бокалы шампанского, которые принесла наша милая стюардесса.

— За полюс, к которому многие стремились и умирали, не достигнув его!.. За полюс, который мы сейчас пересекаем в обычном рейсе.

Десять часов полета, и мы садимся в Сиэтле, отмахав более 9500 километров. Великолепно!

Спрашиваю у пилотов:

— Как, устали?

— Что вы! Автопилот работал, а мы любовались вашей Арктикой,— улыбаясь, отвечает руководитель перелета.

И в его словах не трудно уловить глубокий смысл того гигантского скачка, который совершен советской авиацией.

Действительно, наша авиация стала реактивной, высотной, скоростной, менее зависящей от погоды, высокоавтоматизированной, а значит, и более надежной.

Все и в США и в Советском Союзе были довольны нашим перелетом по чкаловскому маршруту. Перелетом, осуществленным в новом качестве.

20 июня мы присутствовали на открытии монумента в городе Ванкувере. Это был незабываемый день — день торжества дружбы советских людей с американскими друзьями.

И я подумал: «Молодец Александр Васильевич! Не зря рискнул!» И еще: «Как порадовался бы Валерий Павлович, будь он с нами».

После Ванкувера и Портленда мы перелетели в Сан-Франциско, а затем — в Вашингтон.

В американской столице нас принимал президент США, который назвал перелет советских летчиков в 1937 году «полетом века» и высказал удовлетворение, что американцы достойно оценили исторический подвиг чкаловского экипажа.

23 июня вечером экипаж «ИЛ-62М» вместе с теми же лидеровщиками стартовал с американского аэродрома Эндрюс и за девять часов с минутами перелетел через Атлантику, обогнул Англию с севера и доставил нас в родное Шереметьево, где нас ожидали родные и знакомые, друзья и товарищи.

Летчики М.М.. Громов (слева) и А. Б. Юмашев за разработкой маршрута дальнего перелета. 1931 год.

Экипаж самолета «АНТ-25», который должен был совершить перелет из Москвы в США через Северный полюс. Слева направо: А. В. Беляков. Г. Ф. Байдуков, В. М. Гуревич, командир корабля Герой Советского Союза полярный летчик С. А. Леваневский, В. И. Левченко.1935 год.

Самолет «АНТ-25» на аэродроме.

Накануне перелета Москва — остров Удд. А. Н. Туполев, А. В. Беляков, В. П. Чкалов, Г. Ф. Байдуков. 1936 год.

Старт самолета «АНТ-25». 20 июля 1936 года.

Г. Ф. Байдуков во время перелета Москва — остров Удд за штурманской картой.

Пограничники на острове Удд несут охрану самолета В.П. Чкалова

Экипаж самолета среди местных жителей острова Удд. 1936 год.

На острове Удд у гостеприимной хозяйки Фетиньи Андреевны Смирновой. 1936 год.

Г. Ф. Байдуков и В. П. Чкалов в минуты отдыха. 1936 год.

Жители острова Удд помогают перевести самолет на взлетную полосу. 1936 год.

У своего самолета. 1936 год.

В. П. Чкалов выступает на митинге на Щелковском аэродроме после возвращения с острова Удд. 10 августа 1936 года.

В. П. Чкалов с женой Ольгой Эразмовной и сыном Игорем в машине по пути с аэродрома в Москву. 10 августа 1936 года.

Экипаж В. П. Чкалова в Кремле после вручения правительственных наград с группой участников подготовки и проведения перелета. Слева направо: начальник метеорологической станции ВВС, главный метеоролог перелета Альтовский, ведущий инженер Стоман, Байдуков, моторист Караганов, Чкалов, связист Кожевников, Беляков, начальник штаба дальних перелетов Чекалов.

Член штаба по штурманской подготовке П. О. Харецкий.

Заместитель начальника штаба дальних перелетов Д. И. Антонов.

Член штаба по координации работ всех служб подготовки П. С. Анищенков.

Советский павильон на Всемирной авиационной выставке в Париже. Ноябрь 1936 года.

В. П. Чкалов в Париже на Всемирной авиационной выставке. Ноябрь 1936 года.

В. П. Чкалов выступает на собрании по выборам в Верховный Совет СССР. 1937 год.

Участники воздушной экспедиции на Северный полюс. Слева направо И.Т. Спирин, М. И. Шевелев, М. С. Бабушкин, О. Ю. Шмидт, М. В. Водопьянов, А. Д. Алексеев, В. С. Молоков.

Начальник экспедиции О. Ю. Шмидт (справа) и Герой Советского Союза полярный летчик В. С. Молоков на аэродроме перед вылетом на Северный полюс. 1937 год.

Начальник Управления полярной авиации М. И. Шевелев (слева) беседует с полярным летчиком П. Г. Головиным перед вылетом на остров Рудольфа. 1937 год.

Остров Рудольфа — основная база полярной авиации. Разведывательныйсамолет «У-2». 1937 год.

Советские самолеты на дрейфующей станции «Северный полюс» Май 1937 года.

Общий вид дрейфующей станции «CП-1» 1937 гoд

Четверка отважных полярников. Слева направо: гидролог П. П. Ширшов, радист Э. Т. Кренкель, руководитель дрейфующей научной станции «Северный полюс» И. Д. Папанин, метеоролог Е. К. Федоров.

В дни тренировок к перелету Москва — США. На Щелковском аэродроме, слева направо: инженер Ведров, врач Трофимук, ведущий инженер Стоман, Чкалов, Беляков. 1937 год.

А. В. Беляков, В. П. Чкалов, Г. Ф. Байдуков. Первое фото на американской земле. Ванкувер, 20 июня 1937 года.

На аэродроме в Ванкувере. Американцы приехали посмотреть приземлившийся самолет «АНТ-25». 20 июня 1937 года.

Чкаловский экипаж с семьей генерала Маршалла. Рядом с В. П. Чкаловым советский полпред в США А. А. Трояновский. Июнь 1937 года.

На аэродроме Портленда перед вылетом в Сан-Франциско: А. В. Беляков, Г. Ф. Байдуков, В. П. Чкалов, А. А. Трояновский. Июнь 1937 года.

Бесчисленная армия корреспондентов газет, радио и кинокомпаний атакует В. П. Чкалова и его друзей. Нью-Йорк, 1937 год.

Москвичи встречают героев перелета Москва — Северный полюс — США. Июль 1937 года.

Экипаж М. М. Громова совершил перелет Москва — Северный полюс — США на самолете «АНТ-25-1». М. М. Громов перед стартом. 12 июля 1937 года.

Штурман экипажа М. М. Громова — С. А. Данилин.

Второй пилот экипажа М. М. Громова — А. Б. Юмашев.

Самолет «АНТ-25-1» после приземления у американского города Сан-Джасинто. Фото с автографом М. М. Громова. 1937 год.

Жители Лос-Анджелеса приветствуют экипаж М. М. Громова. 1937 год.

Американская девочка Шерли Темпль — юная кинозвезда берет автограф у А. Б. Юмашева, С. А. Данилина, М. М. Громова. 1937 год.

Мальчишки Лос-Анджелеса пришли в советское консульство, чтобы получить автограф у знаменитых русских летчиков. 1937 год. 

Москвичи встречают экипаж М. М. Громова. 1937 год.

Медаль «Делаво» Международной авиационной федерации была присуждена в 1937 году М. М. Громову, С. А. Данилину, А. Б. Юмашеву за установление мирового рекорда дальности перелета по прямой без посадки по маршруту Москва — Сан-Джасинто.

Шведский исследователь Арктики С. А. Андре в 1897 году пытался достигнуть Северного полюса на воздушном шаре. Этот снимок сделан Андре сразу же после его аварийной посадки на лед. Андре и его два спутника трагически погибли.

Известный полярный исследователь американский летчик адмирал Берд. В 1926 году он первым достиг по воздуху Северного полюса.

Дирижабль «Норге», построенный итальянцем Умберте Нобиле, перед стартом. 1926 год.

Великий норвежский полярный исследователь Руаль Амундсен, который в 1926 году на дирижабле «Норге» пролетел над Северным полюсом и опустился на Аляске.

В 1928 году Умберто Нобиле стартовал со Шпицбергена на дирижабле собственной конструкции «Италия», достиг Северного полюса, но на обратном пути потерпел катастрофу. На открытке — Нобиле (в центре вверху) и члены его экипажа.

Советские летчики принимали участие в экспедиции ледокола «Красин» по спасению экипажа Нобиле. Слева направо: Страубе, Федотов, Чухновский, Шелагин, Алексеев.

В 1933 году ледокольный пароход «Челюскин» совершил рейс по Северному пути, был затерт льдами в Чукотском море и раздавлен. Экипаж и пассажиры «Челюскина» покинули корабль, сошли на лед. Их спасла советская авиация. Челюскинцы на Красной площади в Москве после возвращения. 1934 год.

Герой челюскинской эпопеи М. В. Водопьянов — почетный пионер.

В 1933 году американский летчик Джимми Маттерн, совершая кругосветный перелет, потерпел аварию над Чукоткой. Советские летчики во главе с С. А. Леваневским после долгих полетов нашли американского пилота. Джимми Маттерн прощается с Леваневским, доставившим его на Аляску.

В 1935 году американский летчик Вилли Пост (второй справа) пытался совершить перелет через Северный полюс на гидросамолете. В. Пост и его спутник писатель В. Роджерс разбились на реке Юкон (Аляска).

12 августа 1937 года со Щелковского аэродрома стартовал самолет «Н-209» для нового перелета через Северный полюс. Полет закончился трагически. На снимке экипаж самолета. Слева направо: радист Н. Я. Галковский, второй пилот Н. Г. Кастанаев, командир корабля С. А. Леваневский, бортмеханики Г. Т. Побежимов, Н. Н. Годовиков, штурман В. И. Левченко.

Герой Советского Союза полярный летчик С. А. Леваневский.

Самолет «Н-209» на Щелковском аэродроме перед стартом.

Экипаж В. С. Молокова перед вылетом на поиски самолета С. А. Леваневского.

В поисках самолета Леваневского участвовал экипаж М. В. Водопьянова. На снимке — члены экипажа и обслуживающий персонал у самолета «Н-170».

Экспедиция М. И. Шевелева на аэродроме острова Рудольфа в труднейших условиях готовила самолет «Н-170» для поисков экипажа Леваневского.

Поиски самолета «Н-209» велись и с ледокола «Красин», находившегося у берегов Аляски. На снимке: экипаж полярного летчика Грацианского

Американский исследователь Арктики Вильялмур Стефансон принимал участие в поисках экипажа С. А. Леваневского

Американский исследователь Арктики Хуберт Вилкинс длительное время летал в Арктике, разыскивая экипаж С. А. Леваневского.

В 1975 году в г. Ванкувер на открытие монумента были приглашены Г. Ф. Байдуков, А. В. Беляков и сын Чкалова — И. В. Чкалов. Открытие монумента в г. Ванкувере на месте приземления самолета Чкалова в 1937 г. 20 июня 1975 года.

Члены советской делегации на приеме в Белом доме. 1975 год.

Г. Ф. Байдуков и А. В. Беляков у монумента в г. Ванкувере.1975 год.