Сумерки, точнее час перед рассветом. День длится уже часа четыре. Весна! Появились проталины, а на них белым мертвенным светом сияют местные асфодели. Совсем не такие, как те земные асфодели, которые можно встретить в горах в окрестностях Кириополя. Эти бледнее и действительно светятся в темноте люминесцентным цветом. Для царства Персефоны куда более подходящий цветок, чем древнегреческий тезка.

Я сижу на мшистом камне и любуюсь этой адской красотой.

Позади слышны шаги.

Я оборачиваюсь.

Ко мне идет парень в куртке с глубоко надвинутым капюшоном. Лица не видно.

— Мсье Вальдо… — говорит он.

— Да. С кем имею честь?

Он подходит ко мне, наклоняется и раскрывает ладонь. Там сияет багровая надпись: «RAT» — «Республиканская Армия Тессы». Металлические буквы на серебристом фоне. Такие значки мы когда-то прикалывали на береты. Одиннадцать лет назад. Точнее почти двенадцать.

— Вам не стерли память об этом символе? — спрашивает он.

— Не стерли. Должен же я знать, кого гнать взашей.

— Мне уйти?

Я подвинулся на камне, освобождая для него место.

— Садитесь. С удовольствием прокачусь до Психологического Центра. Хоть в окно миниплана увижу нормальный город. Знаете, приятно, хоть на день вернуться в царство живых. Но вы должны понимать, что эту сцену из меня вытрясут.

— Я понимаю.

— Тогда ваше дело. Как к вам обращаться?

— Филипп.

— Псевдоним?

— Неважно.

— Конечно, неважно. С чем пришли?

— Как они поймут, что эта встреча была?

— Да очень просто, Филипп. Мои моды регулярно информируют моего психолога глубокоуважаемого Евгения Львовича о составе моей крови. Официально это делается для того, чтобы я не наложил на себя руки. На самом деле, подозреваю, точнее практически уверен, что у этой функции более широкое применение. Так вот, как только уровень какого-нибудь гормона у меня падает ниже нормы или взлетает выше, у Ройтмана звучит некий сигнал тревоги, ну, или загорается виртуальная красная лампочка, не знаю точно. И Евгений Львович связывается со мной и спрашивает что-то вроде: «Это почему, Анри, у тебя пять минут назад был резкий выброс адреналина в кровь? С чего бы это?» Странно, что еще не позвонил. Спит, наверное. Я, конечно, придумаю что-нибудь про местную фауну, но высоким искусством вранья я и до Центра владел весьма посредственно, а в Центре оно атрофировалось совсем. Так что я-то совру, но вероятность того, что он мне поверит процентов пять.

— Понятно. Но ничего. В крайнем случае, у меня есть капсула.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Какая?

— Такая же, как та, которую вы не приняли перед арестом.

— Не успел, меня усыпили биопрограммером.

— Я успею.

— Не делайте этого! Не хватало еще одного трупа на моей совести. Мне мало?!

— Это мое дело.

— Угу! Что у вас там за структура? Пятерки? Тройки?

— Неважно. Но я не хочу спалить сеть.

— Туда ей и дорога.

— Это психокоррекция, — сказал он.

— Даже спорить не буду. Скорее всего. Знаете, забавно за собой наблюдать. Я, в общем-то, понимаю, где последствия психокоррекции. Предполагаю, по крайней мере. Но я действительно так думаю. Четко отделить мои мысли от того, что мне прошили, невозможно. Только на уровне предположений, из логики исходя. Видимо, революционер и повстанец Анри Вальдо двенадцать лет назад не мог думать так, а думал, скорее всего, вот так. Но это не мои мысли, это мои предположения. Например, тогдашний Анри Вальдо не мог желать спалить вашу сеть к чертовой матери, а я считаю, что это лучшее, что я могу для вас сделать. Живы останетесь. Найду способ — спалю.

— Понятно. Я ждал другого разговора.

— Ребята, завязывайте, действительно. Если вы еще никого не убили, даже Дауров не найдет, что вам предъявить. Треп не преступление. Игра в сеть — тоже. Я понимаю, что вам интересно в это играть. Тайная организация, героика, антураж. И мне нравилось. Я прекрасно помню. Только игра опасная. И кончается плохо. Не убили никого?

Филипп молчал.

— Ну, судя по тому, что о крупных терактах после войны я не слышал, не так много, — сказал я. — Максимум отправят в Центр на пару лет. Неприятно, но не смертельно. Зато мозги на место становятся просто классно. Не гильотина, ей богу!

Из-под капюшона послышался смешок.

— Неплохое сравнение.

— В смысле, одну голову сняли, другую поставили? Иногда стоит.

— Мсье Вальдо, мы хотели предложить вам свободу.

— Вы не можете мне ее дать, даже если распилите браслет так, что он будет и дальше передавать сигнал шерифу Чистого, шерифу ближайшего города, Ройтману и так далее. И никто ничего не заметит.

— Есть метод, — сказал он.

— Может быть. Я даже интересоваться не буду. Вы не можете мне ее дать. Потому что бегать и прятаться — это не свобода.

— Все же лучше, чем эта тюрьма, — он кивнул в сторону асфоделевых лугов и дальних сопок.

— Это не тюрьма, это Аид. И так как меня девять с половиной лет убеждали, что именно тут мне самое и место, я чувствую себя совершенно в ладу с самим собой. Все очень правильно и милосердно. Поле мук уже отменили, Элизиума пока не удостоился. Так что любуюсь асфоделями, надеясь на забвенье. Не ходите по моей дороге, Филипп.

— Мсье Вальдо, вы что не понимаете, что это навсегда?

— Не понимаю. Когда я был в Центре, я тоже думал, что Центр навсегда. Оказалось, нет. А недавно я получил очень теплое письмо от Леонида Аркадьевича. Теплое! От Хазаровского! Оказывается, он тепло умеет.

— За что вас хвалил государь, мсье Вальдо? — в его голосе звучала ирония.

— Дело в том, что зимой здесь совсем делать нечего. Летом я пишу монографию по местной флоре, а зимой, за неимением флоры, этот номер не проходит. Так что я развлекался тем, что торчал в Народном собрании. В пассивном режиме, конечно, я же права голоса не имею. Потом придумал, как перевести пассивный режим в активный. Проще пареной репы. Берется хороший друг и грузится проектами законов, аргументами, экспертными заключениями. За зиму через Реми Роше я провел законов штук пять. Все приняли. Потом не вынесла душа поэта. Я написал очередное экспертное заключение, отослал Хазаровскому и попросил, если он ничего не имеет против, выложить его от своего имени, поскольку я не имею права. Он выложил, правда, не совсем от своего имени, а от имени анонима, имя которого обещал раскрыть позже. А мне написал, какой я молодец, какое замечательное у меня экспертное заключение, как он рад, и пообещал в ближайшее время смягчить мне условия ссылки. И про Реми догадался. Стиль, говорит, тот же. И Реми ему меня спалил. Я, впрочем, не в обиде.

— Анри Вальдо занялся ботаникой и сочинением законов, в восторге от всемилостивейшего письма государя и надеялся заработать его прощение, — иронизировал мой собеседник.

— Именно так. Я занимаюсь ботаникой, сочиняю законы и надеюсь на прощение. Так что вам здесь ловить нечего.

— Ну, я пойду, — сказал он и поднялся, было, на ноги, но я остановил его.

— Садитесь. Мы так и не поговорили о главном. Каковы ваши цели?

— Независимость Тессы.

— Понятно. Почему бы вам не поставить этот вопрос на Народном собрании Тессы? Я вас не поддержу, но это единственный легальный путь. И единственный легитимный.

— Народное собрание не примет. Сейчас не примет. Они поддерживают Хазаровского. Он для них свой. Тессианец же.

— Тогда, о чем речь? Вы что с Народным собранием воевать собираетесь?

— Видимо, стоит. Они не понимают ни черта. Все равно Кратос тянет нас назад. Куда более пассивное, ленивое и тупое население, чем на Тессе. Даже не все прогрессивные инициативы Хазаровского находят поддержку. Чего стоит только ссылка для вас!

— Ссылка для меня не самое главное.

— Референдум не поддержит Хазаровского. Видели, как Нагорный дирижирует общественным мнением? Они продавят Нагорного.

— Он неплохой человек.

— Я не сомневаюсь, что он честный человек, но он имперец до мозга костей. Я могу поверить, что Хазаровский не начнет войну, если Тесса объявит о независимости, но Нагорный ее начнет. Поэтому действовать надо сейчас, когда у власти Хазаровский. Если мы добьемся независимости сейчас, мы вас выкупим или обменяем.

— Не факт, что меня захотят продать или обменять.

— Тогда выкрадем.

— Не уверен, что я сам этого хочу. Хотелось бы конечно еще раз увидеть Версай-нуво. Но как я буду там себя чувствовать? Мне чем хуже, тем лучше. Ситуация, которую нельзя воспринимать как наказание, для меня дискомфортна.

— Это психокоррекция.

— Конечно. Даже не сомневаюсь.

— Мсье Вальдо, психокоррекция обратима.

— Еще три года мучений…

— У нас очень хорошие специалисты. Вы же знаете, именно Тесса — колыбель психокоррекции. На Тессе появились первые Психологические Центры.

— Знаю. Но не уверен, что я хочу стирать то, что прошил Ройтман. Скорее не хочу.

— Это психокоррекция.

— Да. Но это уже я. Не хочу еще одной ломки. Я уже настроен на другое. Кстати, от Нагорного я тоже получил очень теплое письмо. Я через Александра Анатольевича тоже выложил экспертное заключение по юриспруденции. И оно у меня проголосовало с экспертным коэффициентом пятьдесят. А потом Нагорный написал мне, само собой, какой я молодец, что работаю на благо империи, как он этому рад, как за меня болеет, и пообещал назвать мое имя после принятия закона. И клялся и божился, что он вовсе не дирижирует общественным мнением, а может только влиять на него в некоторых границах. И что он голосовал для меня за более мягкий вариант, но он не прошел. Но и сейчас более мягкий вариант двумя руками поддержит.

— А от Даурова вы теплых писем еще не получали, мсье Вальдо?

— Пока нет.

— Тогда я пойду, пока не получили.

— Что ж, прощайте.

Я подумал, что мне надо удержать его. Потому что это серьезно. Потому что он примет свою дурацкую капсулу. Потому что он умрет.

Но меня вызвал Ройтман.

— Анри, около часа назад у тебя был выброс адреналина в кровь. Что случилось?

— Ничего особенного, Евгений Львович. Я тут гуляю, собираю растения. Присел на камень, а из-под камня — змея. Совершенно неожиданно. Но все в порядке.

— Анри, не ври мне. Мы договорились, что ты мне не врешь.

— Почему вы думаете, что я вру?

— Сколько змей было?

— Одна… может быть показалось еще что-нибудь.

— Судя по графику, одна большая и три маленьких. Так что, Анри, иди домой, я сейчас приеду, и ты мне каждый пик объяснишь.

— Хорошо.

Бежать домой сломя голову было совершенно ни к чему. Раньше, чем через два часа Ройтман сюда не доедет.

Вставало солнце, освещая сопки и окрашивая асфодели в розовый цвет.

И в свете солнца все казалось не таким трагичным. В конце концов, с чего это ему принимать яд, пока его никто не собирается задерживать? Два часа, пока Ройтман приедет. Еще час на то, чтобы доехать до ближайшего биопрограммера. Ну, полчаса. Два с половиной часа! Десять раз уйдет.

Лица я его не видел, имени не знаю. «Филипп» — псевдоним, конечно. Не найдут.

Близился полдень, когда я набрел на кострище. Свежее, еще дымится. Круг асфоделей вытоптан и выжжен.

Что он здесь жег? Я не сомневался, что кострище оставил мой утренний собеседник. Местные сюда не ходят. Что им здесь делать? Они на шахтах. Это я бездельничаю.

Я вытащил из догоравшего костра кривую полуобожженную ветку. Здесь прямых нет. Вся растительность такая: кривая и низкорослая. Разве что кроме асфоделей.

Пошевелили пепел. В самом центре, где должно быть был самый жар, что-то блеснуло. Я присел на корточки и пощупал рукой золу. Чуть не обжегся и снова взял прут. Выгреб кучку пепла с подозрительным содержимым.

Под полуденным солнцем сияло кольцо.

Передать информацию, а потом избавиться от кольца — это правильно, конечно. Мы тоже так делали одиннадцать лет назад. Прошлое, которое мне так хотелось забыть, все-таки добралось до меня: сияло и жгло раскаленным в костре металлом.

Стоит ли мне вообще его трогать? Если там что-то сохранилось, я все равно не смогу это прочитать, оно же настроено на хозяина. Меня не опознает. Да и скорее всего все стерто.

Но знать как-то спокойнее, чем не знать.

Я отбросил его палкой к кромке снега и подождал пару минут, пока остынет.

Надел рядом со своим на средний палец.

Кольцо было совершенно мертвым. Даже не запрашивало моды.

Снял и бросил обратно в золу. Зарыл в пепел, укрыл недогоревшими ветками.

Пусть лежит пока. Это я там ничего не могу прочитать, а в ведомстве Даурова, возможно, что-то и смогут. Картинку эту из меня, конечно, вытрясут, и кольцо найдут, но не сию минуту.

Недалеко он ушел. Надо бы еще потянуть время. Не бог весть, какой косяк не выбежать, сломя голову, навстречу Ройтману. Погуляю-ка я еще часика два. Между прочим, здесь восхитительные закаты.

Ну, проторчу в ПЦ не два дня, а неделю. Не смертельно, в конце концов. Хоть увижу нормальное солнце. В Кириополе, наверное, уже форзиция расцвела, как еще одно солнце, упавшее на землю.

Я вымыл руки снегом и пошел прочь.

Уходя как можно дальше от кострища, я думал о том, что каждым своим действием отодвигаю прощение, такое желанное, такое выстраданное и отработанное, и уже обещанное Хазаровским.

Закат был действительно великолепен. Здесь совершенно безумные цвета: багровый, оранжевый, золотой, лиловый. И асфодели покачиваются на проталинах и повторяют все цвета неба. И все цвета неба повторяет снег.

Меня вызывали по кольцу.

Чего и следовало ожидать.

— Анри, что ты делаешь? — спросил Ройтман.

— Любуюсь закатом, Евгений Львович.

— Где?

— На сопках.

— Я велел тебе домой идти. Четыре часа назад, между прочим.

— Я не думал, что вы так быстро приедете, Евгений Львович, извините. Сейчас иду.

— Ты знаешь, что в деревне творится?

— Нет. А что-то творится?

— Не то слово! У них девица какая-то пропала. Собираются искать всем миром. Грешат на тебя.

— Евгений Львович, я не ем девушек. Я их не ел даже одиннадцать лет назад.

— Не сомневаюсь. Только местное население не в курсе твоих кулинарных предпочтений. Они почему-то считают, что тот, кто покусывал армию Кратоса и сожрал пассажирский корабль, может и девушкой закусить.

— Не правы, — заметил я.

— Так, Анри. Может быть самосуд. Так что я вызвал полицию. И тебе гораздо выгоднее попасться мне с полицией, чем местным жителям.

— А что за девушка? Как зовут?

— Говорят, она за тобой бегала…

— Знаете, сколько их за мной бегало…

— Маша. Она убирала у тебя.

— А! Понял. Она маленькая совсем. Шестнадцати нет, наверное. Евгений Львович, я не ем детей.

— Угу! Последние одиннадцать лет, вроде нет. Все, Анри, мы тебя запеленговали. Стой, где стоишь. Про самосуд ты понял.

— Я их не боюсь.

— Угу. Ты ничего не боишься. Но, когда тебя раздирают живьем на куски, удовольствие не фонтан.

— Не разорвут. Я перед ними чист.

— Анри не лезь на рожон, я тебя умоляю!

Я не торопясь пошел в сторону деревни. Не собьется их пеленг, я от них не бегаю.

Девочку эту я знал. Она действительно за мной бегала. Иногда как бы случайно попадалась мне в моих скитаниях по окрестным сопкам. Мы тогда садились рядом на камень, и я рассказывал ей о цветах, о Кириополе, о Тессе. Совершенно невинно. Я просто не мог к ней испытывать никаких чувств, кроме, разве что, отцовских.

Ройтман встретил меня в окружении десятка полисменов на полпути до Чистого.

— Боже мой! Какой почетный эскорт! — сказал я.

— Анри, посерьезнее, — ответил Ройтман. — Они ее нашли.

— Живую?

— Нет. А у тебя с гормональным фоном творится черт знает, что. Если бы ты мне сам объяснил, было бы гораздо лучше.

— Евгений Львович, я врать вам больше не буду, но объяснить не могу.

— Почему?

Я молчал.

— Ну, тогда мы сейчас летим в Беринг в полицейское управление, — заключил Ройтман.

— Здесь тоже есть полиция.

— Здесь нет биопрограммера.

— Понятно. Едем, не вопрос.

— Ты что время тянешь?

Я молчал.

— Я же знаю, что это не ты, — сказал Ройтман. — Ты кого покрываешь? Ты уверен, что его стоит покрывать?

Я не ответил.

Толпу местных жителей мы встретили у крайнего деревенского дома. Похоже, они шли с той самой сопки, на которой я нашел кострище. Машу нес на руках ее отец. Одежда в крови, бессильно свисает тоненькая рука.

Я ускорил шаг и пошел им навстречу.

— Анри, стой! — крикнул Ройтман.

Я проигнорировал.

Их было около сотни, пожалуй. Вряд ли полисмены меня спасут, хотя у них наверняка ручные биопрограммеры. Допросить нельзя, а усыпить можно. Зато местные жители все носят оружие.

Подойдя вплотную, я заметил, что на руке у мертвой девушки нет кольца.

Я остановился в двух шагах от них, поднял глаза и встретился взглядом с ее отцом.

— Не я, клянусь, — сказал я.

И так и стоял, пока не подошел Ройтман и не положил мне руку на плечо.

— Анри, пойдем.

— Да, Евгений Львович.

Мы шли куда-то к центру деревни.

— Анри, ну ты же знаешь, кто! — шептал мне Ройтман по дороге.

— Только предполагаю.

— Твои предположения могут очень помочь. Давай сейчас дойдем до шерифа, и ты сам все расскажешь.

Я заколебался.

Он понял это сразу.

— Пойдем, пойдем, Анри. Уже рядом.

— Нет, — наконец сказал я. — Полетели в Беринг.

— Анри, я тебе такую характеристику напишу, что тебя здесь похоронят. И Хазаровскому отошлю. Персонально!

— Это ваше право, Евгений Львович.

До Беринга лететь минут пятнадцать.

Маленький городок с почерневшими сугробами на прямых улицах. Довольно чистый, скромный и одноэтажный.

И над ним бесконечный северный закат.

Мы приземлились сразу у следственного управления.

Большинство полисменов остались в Чистом, с нами полетели всего двое. Мне, впрочем, достаточно.

Поднялись на второй этаж. Похоже Ройтман шел по навигатору. То есть все согласовано давно: время, место и человек, который будет меня допрашивать.

Вошли в кабинет. На окне — решетка. На бронированное стекло денег нет? Не выделили или кто-то в карман положил?

Биопрограммер был, но тоже не производил впечатления современной техники. Даже краска облупилась по краям.

У меня возникло острое желание написать докладную записку Нагорному.

— Эта штука у вас вообще работает? — я кивнул в сторону биопрограммера.

— Работает, работает, — сказал сидевший за столом парень, щуплый и бледнолицый.

Видимо, это и был следователь. В способность этого мальчика правильно обращаться с подержанным биопрограммером верилось слабо.

Мальчик пожал руку Ройтману. Мне естественно нет. Ничего, я привык.

— Мне туда? — спросил я следователя, кивнув в сторону биопрограммера.

— Если вы ничего не хотите сказать без этого, то туда.

— Не хочу, — сказал я.

Не торопясь снял куртку, повесил ее на крючок к следовательской одежде и опустился на кресло под допотопным агрегатом.

— Рукав заверните, — бросил мальчик.

— Я в курсе, — сказал я и начал медленно расстегивать манжету. — Кстати, меня зовут, Анри Вальдо.

— Знаю, — сказал следователь.

— А как мне к вам обращаться?

— Эдуард Валентинович, — представился он.

— Очень приятно, — соврал я. — Можно Евгению Львовичу остаться?

Он призадумался.

— С согласия того, кого допрашивают, психолог имеет право присутствовать, — заметил Ройтман. — По закону так.

— Хорошо, — сказал мальчик.

Я благодарно посмотрел на Ройтмана.

И аккуратно завернул рукав.

— Ну, если вены найдете…

— Найду, — самоуверенно заявил мальчик.

И подсел ко мне на вращающийся стул у кресла.

Достал из стойки у изголовья резиновые перчатки и выложил на столик упакованную в пластик иглу.

Это радовало. От этого места можно было ожидать немытых рук и одной иглы на всех подозреваемых.

Спинка кресла поползла вниз, заставляя меня лечь.

По периметру биопрограммера зажегся желтоватый свет.

— Впервые вижу, чтобы человек был настолько спокоен перед допросом, — заметил следователь.

— Ну, я же никого не убивал… последние одиннадцать лет, — сказал я. — К тому же, если это первый допрос — это одно, а если сотый — все эмоции уже атрофируются.

— Анри конечно невиновен, — сказал Ройтман. — После трех лет глубокой психокоррекции убийство вообще невозможно. Только в случае крайней необходимости. Например, самообороны. Но что-то мне не верится, что эта девочка пошла на него с импульсным деструктором. Но он что-то знает. И поэтому очень волнуется. Очень! Он просто умеет не показывать, Эдуард Валентинович. Он у нас перед казнью шуточки отпускал, но я прекрасно помню, какой тогда был уровень адреналина.

— Ну, вы меня спалите, Евгений Львович, — усмехнулся я. — Неужели у меня сейчас такой же уровень адреналина?

— Не такой же, как тогда, но такой же, как утром, — сказал Ройтман.

Все-таки мои вены, а точнее их отсутствие вызывали у мальчика явные трудности. Он медлил.

Что вполне соответствовало моим целям.

Интересно, попросит помощи у Ройтмана или мимо колоть начнет. Моим целям отвечал второй вариант. Не катетер. Промах неприятен, но не опасен.

Он промазал. К сожалению, сразу понял, что промазал.

И вынул иглу.

— Эдуард Валентинович, позвольте, я вам помогу, — сказал Ройтман. — Я за последние одиннадцать лет очень хорошо выучил, где у Анри вены. Перчатки еще есть?

— Конечно, — сказал мальчик.

К сожалению, он оказался умнее, чем я думал, и помощь принял. Ройтман не промахнулся, естественно.

И комната поплыла перед глазами.

Это старое корыто действительно работало.

Теперь надо успеть.

— Эдуард Валентинович, — сказал я уже заплетающимся языком, — у меня к вам вопрос. Это важно. Сбросьте мощность чуть-чуть, а то я его не задам.

— Блефует? — спросил мальчик Ройтмана.

— Сбросьте, — сказал Ройтман.

И я слегка пришел в себя.

— Эдуард Валентинович, у вас есть допуск к секретной информации пятого уровня? — спросил я. — У Евгения Львовича я знаю, что есть.

— Анри, я тебя убью! — сказал Ройтман.

— Не убьете, Евгений Львович, — возразил я. — Даже после месячного курса психокоррекции, который проходят все психологи, это совершенно невозможно.

— Тянет время? — спросил мальчик.

— Конечно, — сказал Ройтман. — Но не врет. Выключайте!

И комната тут же приостановила вращение.

Отлично. Даже не подташнивает. И голова светлая.

— Я сейчас свяжусь с Дауровым, — сказал Евгений Львович.

— Передавайте ему привет, — попросил я. — Жаль, что только шапочно знакомы.

Ройтман отнесся серьезно, даже вышел за дверь. Хотя общаться по кольцу можно не вслух. По губам прочитаем?

Вернулся минут через пять.

И снял с меня иглу.

— Анри, мы сейчас летим в Кириополь.

— Какая прелесть! — сказал я. — Там уже форзиия расцвела, Евгений Львович?

— Форзиция, да, расцвела, ботаник ты наш. Дауров будет лично допрашивать.

— Круто. Давно мечтал поближе познакомиться.

Жанна Камилла де Вилетт ответила сразу.

— Камилла, добрый вечер, — сказал я. — Ты сейчас очень занята?

— Не особенно, Анри. Что у тебя случилось?

Жанна защищает меня одиннадцать лет. И во многом благодаря ей, я жив. Девять с половиной лет она служила моим связным с внешним миром, регулярно навещая в ПЦ. Так что мы давно на «ты».

— Я в СБК, — сказал я. — Конкретно в кабинете Даурова. Георгий Петрович рядом сидит. И грозится допросить меня под БП. Так что нам нужен адвокат.

— Понятно. Я сейчас приеду. Полчаса.

— Ну, что ж, ждем госпожу де Вилетт, — заключил Дауров.

— Меня как свидетеля будут допрашивать? — спросил я.

— Пока да.

— Ну, у вас просто королевский сервис, Георгий Петрович, — заметил я. — В Чистом мне даже не заикнулись про адвоката.

И я весело рассказал про обшарпанный биопрограммер, мои подозрения относительно украденных денег на новый, желании написать про сие Нагорному и стиль общения местного следователя.

— Эдуард Валентинович, вы сказали? — переспросил Дауров. — Рассохов?

— Да.

— Ну, считайте, что он больше не работает.

— Но он не из СБК.

— Ну и что? Я Александру Анатольевичу докладную напишу… точнее, уже написал. Он человек молодой, во многом неопытный. Так что в его ведомстве, особенно в провинции, местами полный бардак. Но я рад помочь. В конечном итоге одно дело делаем. И он потом так трогательно благодарит за советы, что одно удовольствие их давать. Он вам-то с Реми напомнил про адвоката, когда вас допрашивал в прошлом году?

— Я заранее позвонил Камилле. Она была.

— Ну, это ваша заслуга. А то с ним бывает. Ему самого себя надо увольнять. Вы знаете, что результаты незаконного допроса можно оспорить?

— Что-то такое мне Камилла рассказывала…

— Правильно рассказывала. А допрос с помощью БП является законным только в присутствии адвоката. Даже если это допрос свидетеля. Иначе можно всю информацию смело выбрасывать на помойку. Все равно нельзя воспользоваться. А мы не можем себе позволить подобное расточительство, нам время дорого. Иногда очень дорого. И цена его человеческие жизни. Так и получается королевский сервис.

— Но если бы я потребовал адвоката в Беринге, вы бы потеряли еще два часа, — заметил я.

— Ах, какая упущенная возможность! — понимающе сказал Дауров. — Прошляпили, да?

— Это была моя ошибка. Но иначе вы бы их потеряли.

— Первый допрос надо уметь и так снимать, без применения технических средств. Лучше немного поучиться у господ психологов, чем нарушить законную процедуру. У нас же политические. Убийцы, но с убеждениями. Нарушим хоть запятую — нас журналисты съедят. Так что пусть госпожа де Вилетт смотрит внимательно и сразу говорит, если что-то не так.

— Так что я у вас, как у Христа за пазухой, — резюмировал я.

— Конечно, — сказал Дауров без тени иронии. — Не скажу, что у нас как в лучших отелях Версай-нуво, но ничуть не хуже, чем в ПЦ: душ, кондиционер, внутренняя Сеть. Это на тот случай, если вам придется воспользоваться нашим гостеприимством.

— Не вопрос, — сказал я. — Буду благодарен за приют.

— Только камеры запираются, и гулять на крыше, — заметил Ройтман.

— Какие мелочи! — усмехнулся я. — Мне Роше гравиплан пришлет.

— Не поможет, — сказал Ройтман. — Там решетка над местом прогулки. Под током. И силовое поле на километр вверх.

— Ага! Запомню, — сказал я. — Но вы, право, переоцениваете мои запросы. Какие отели Версай-нуво! Я их видел только снаружи. Я был бедный студент. Потом, правда, были махдийские деньги. Но их казалось как-то неприлично на отели тратить. Мне же их на оружие давали.

Дауров осуждающе покачал головой.

Но я продолжал:

— А первый светский прием в моей жизни был тот, на котором я поругался с Даниным.

— Да, — сказал Дауров, — это многое говорит о человеке. Впервые попасть на светский прием и тут же поругаться с императором.

Последнюю фразу он говорил уже по дороге к двери.

Открыл сам, также как нам с Ройтманом. На этот раз на пороге стояла Камилла.

Легкий белый плащ, белый зонт-трость в руке, строгая прическа, внимательный взгляд больших серых глаз.

Я в который раз подумал, что мой адвокат еще и красивая женщина. К сожалению, всякий раз, когда я начинал думать в этом направлении, либо у нее, либо у меня был кто-то другой. Заключенный, государственный преступник я не мог предложить ей конкурентную альтернативу. Да и у меня были те еще любовницы. Сначала смерть. У нее меня Камилла благополучно отбила. Потом тюрьма, точнее психокоррекция. У этой меня пришлось с переменным успехом отбивать девять с половиной лет.

А потом почти сразу слава человека, спасшего Кратос во время войны. У славы она не стала меня отбивать, а я, сволочь, забыл про нее. И слава оказалась быстротечна, точнее дурная слава победила добрую и отправила меня в ссылку. Что я там мог предложить столичной звезде адвокатуры? Бросить практику и уехать в медвежий угол? И у меня уже разворачивался сетевой роман с дочерью Роше Вегой, которой, впрочем, мне тоже предложить было нечего, кроме интеллектуальных разговоров по кольцу.

Камилла кивнула мне как старому знакомому и поздоровалась с Ройтманом и Дауровым.

— Георгий Петрович, вы позволите переговорить с моим клиентом наедине? — спросила она.

— Конечно, конечно, — сказал Дауров и направился к той самой двери, за которой должен был стоять биопрограммер. — Идите сюда.

За дверью он и был. Совершенно с иголочки, с блестящим овальным излучателем с матовой поверхностью без единой царапины. Странный какой-то БП, я раньше таких не видел.

— Новейшая модель, специально для вас, мсье Вальдо, — прокомментировал Дауров.

Специально для меня, конечно, чушь, но, что новейшая видно. Интересно, что это мне сулит.

Я непринужденно опустился на кресло под биопрограммером, тоже с иголочки, обтянутое новой искусственной кожей. В комнате был еще круглый стул для следователя рядом с креслом и три обычных стула поодаль — все новое и блестящее. То ли ничего не украли, то ли слишком много выделили.

Камилла закрыла дверь и села напротив меня, слава богу, не на следовательский стул.

— Интересное место ты для себя выбрал, Анри, — заметила она.

Я поднял глаза к излучателю биопрограммера.

— Да он выключен, пока. Что ж, привычное для меня место, как дома. Интересное помещение нам предоставил Дауров для переговоров…

— Ну-у, это понятно, — протянула она. — Надо же парализовать волю клиента.

— Он что надеется парализовать мою волю?

— Анри, не будь так самоуверен. Не Дауров — так БП.

Я пожал плечами.

— БП. Правда, зря потратят электроэнергию. Я уже все выложил.

— Угу, — кивнула она, — ну, что ты натворил?

— Почти нечего.

И я ей рассказал о событиях последних восьми часов.

— Ну, никакого пособничества террористам здесь нет, конечно, — сказала она. — Ни один судья тебя не арестует.

— Тогда зачем все это словоблудие? Он что меня запугать хочет? Блоком «Е», да? После девяти лет в блоке «F» — это для меня так, каникулы.

— Анри, после хоть и ограниченной, но свободы, тоже не каникулы. Но он тебя максимум задержит на сутки. Для того, чтобы провести через суд решение об аресте нужен очень молодой и неопытный судья, которого Дауров задавит авторитетом, а ты своим выдающимся бэкграундом. Сейчас таких нет. Спасибо Хазаровскому. Он таких монстров посадил, что для них и Дауров никто и звать его никак. Их отставить может только Народное Собрание.

— Зачем тогда?

— Может быть две причины. Первая: он тебе не верит. И вторая: он тебя вербует. Возможно обе сразу.

— Вербует?

— Анри, ну, конечно. Он же понимает, что тебя в покое не оставят. Будут еще эмиссары. И потому ты им нужен.

— Ловля на живца?

— Видимо, да.

— Не хочу себя чувствовать червяком на крючке.

— Дело твоей совести.

— Камилла, ты меня хорошо помнишь одиннадцать лет назад?

— Да.

— Во мне многое убили?

— Я бы не стала так формулировать. Ты изменился. Был злой и веселый. Теперь веселость иногда вспыхивает, а злость ушла совсем.

— Лучше стало?

— По-другому. Знаешь, тогда можно было поверить, что ты убил триста человек. Теперь нет.

— Тысячу, Камилла, тысячу. Народное Собрание всех подсчитало. Только ведь это был не я, а тот человек, до психокоррекции. Просто я подумал, что если бы кто-то начал уговаривать на сотрудничество с СБК прежнего Анри Вальдо, он бы просто встал и ушел.

— Ты можешь встать и уйти, — сказала Камилла, — но ведь спецслужбы сами по себе не хороши и не плохи. В принципе полезный для общества институт. Кто сказал, что сотрудничество с ними нравственно неприемлемо при любых обстоятельствах? Вопрос в том, чем они реально занимаются.

При Анастасии Павловне они делали полезные вещи, но и много плохого, когда зарывались. При Страдине — СБК превратился в отвязную мафию, не озабоченную ничем, кроме собственных доходов. Конечно, с СБК Страдина иметь дело было нельзя. Но Данин основательно их перетряс. Леонид Аркадьевич перетряс еще раз. Знаешь, Анри, с СБК Даурова иметь дело можно. Если его обязанность ловить террористов — он будет ловить террористов, а не рейдировать чужой бизнес. Он честный человек. Насколько вообще спецслужбист может быть честным.

— Угу! Наврать про пособничество террористам — это в рамках их специфической честности.

— Ну, это скорее моральная оценка, чем юридическая, — заметила Камилла.

— И ты согласна с этой моральной оценкой?

— Ну-у…

— Ладно, не буду тебя провоцировать на ложь клиенту, — вздохнул я. — Согласна, конечно.

Меня вызывали по кольцу.

— Поговорили, мсье Вальдо? — спросил Дауров.

— Камилла, ты мне еще что-то посоветуешь? — спросил я.

— Пока нет.

— Да, Георгий Петрович, — ответил я. — Я готов. Заходите.

К компании Дауров плюс Ройтман прибавился еще один человек: парень лет двадцати пяти. Адъютант что ли?

Я почти не ошибся.

— Это мой помощник Алексей, — представил Дауров. — он мне проассистирует в работе с биопрограммером.

Камилла окинула новичка оценивающим взглядом.

— Какой у вас опыт работы, Алексей?

— Пять лет.

— А с этим прибором?

— Восемь месяцев.

На лице у Камиллы отразилось некоторое недовольство.

— Это максимальный опыт работы с этим прибором во всем СБК, госпожа де Вилетт, — успокоил Дауров. — Новая техника. Лучше Алексея никто не разбирается. Так что к мсье Вальдо у нас совершенно особое отношение.

— Ладно, — сказала Камилла.

— Так все законно, госпожа де Вилетт? — переспросил Дауров.

— Пока да.

— Мсье Вальдо, заверните, пожалуйста, рукав на левой руке, — сказал он.

— Почему на левой? — весело спросил я.

— Потому что на правой у вас плохие вены.

— Откуда вы знаете? — удивился я и начал расстегивать манжету (второй раз за сегодня!).

— Вы мне сами об этом сказали на приеме у Реми Роше полтора года назад.

— Господи! Я и об этом сказал! Да зачем вам биопрограммер, Георгий Петрович?

Дауров не торопясь, опустился на стул, рядом с Камиллой.

— В вашем рассказе есть пробелы, — сказал Дауров. — Их надо заполнить, мсье Вальдо. Надо все рассказать.

Он сделал ударение на слове «все».

— А если я сейчас их заполню, вы отмените процедуру? — я указал глазами на излучатель.

— Анри, я слушаю.

— Отмените?

— Нет. Я должен быть уверен, что их не осталось вообще. Это все слишком серьезно, чтобы мы могли себе позволить чего-то не знать.

— Понятно, — сказал я.

И завернул, наконец, рукав.

— Валяйте!

— Леша, восьмерочку выставите, пожалуйста, — приказал Дауров своему ассистенту.

Наверное, меня залило адреналином, потому что на этот раз возмутился Ройтман.

— Георгий Петрович, ну, зачем?

— Он это честно заработал, — сказал Дауров.

— Мой клиент еще не приговорен ни к какому наказанию… в связи с этим делом, — заметила Камилла.

— Что-то незаконно? — поинтересовался Дауров.

Камилла вздохнула.

— Государственное преступление, — заметил он. — Я могу на десятке допрашивать. Еще раз, все законно, госпожа де Вилетт?

— Формально, да. Но совершенно излишне.

— Не излишне, — возразил Дауров. — В самый раз. Поверьте моему опыту.

— Анри сказал, что вы зря потратите электроэнергию, — заметила Камилла.

— Посмотрим.

Ко мне подсел Алексей, надел перчатки, распаковал иглу, продезинфицировал мне локтевой сгиб.

Игла вошла в вену настолько снайперски точно, что я поверил в пятилетний опыт работы.

— Кофеин у вас есть? — спросила Камилла.

— Не понадобится, — сказал Дауров.

— На «восьмерочке» кофеин не понадобится? — удивилась Камилла.

— Именно. Но ради вашего спокойствия всегда, пожалуйста. Леша, выложи ампулу, чтобы госпожа де Вилетт не волновалась.

Алексей пожал плечами и выложил инъектор на столик возле моего кресла.

— Теперь все в порядке? — спросил Дауров.

— Теперь, да, — кивнула Камилла. — А то недавно к моему клиенту во время допроса скорую пришлось вызывать.

— У нас? — поинтересовался Дауров.

— Нет. У Нагорного.

— Тогда понятно. У Александра Анатольевича, к сожалению, энтузиазм зачастую превалирует над тщательностью.

— Вы несправедливы, Георгий Петрович, — сказала Камилла. — Не он вел допрос, его даже близко не было. Когда он рядом, я за своих клиентов спокойна процентов на двести. Он на пяти-шести допрашивает в присутствии врача. Это не безответственность, в которой вы его обвиняете, это даже не ответственность, это гиперответственность.

— Техника паршивая, — сказал Дауров. — Поэтому и врач нужен. Я понимаю трепетное отношение Александра Анатольевича к целостности госбюджета, но на некоторые вещи стоит потратиться. На врачей больше уйдет.

— Начинать? — спросил Алексей.

— Да. Мсье Вальдо, снимайте кольцо.

Я отдал кольцо «Леше».

— Жаль, — сказал Ройтман. — Я больше не вижу его гормональный фон. Было бы полезно…

— Не проблема, Евгений Львович, — успокоил Дауров. — Скиньте мне код, и вы все увидите через БП. Игла же вместо кольца работает. Мне самому интересно.

Ройтман с минуту колебался, потом, видимо, согласился. Я это понял по тому, что Дауров удовлетворенно кивнул. Значит, теперь и он будет отслеживать мои адреналиновые пики.

И меня начало клонить в сон, точнее я почувствовал себя, как после пары бокалов портвейна. Точнее водки. Голоса зазвучали, словно сквозь толщу воды, откуда-то издалека. При этом не было никаких признаков головокружения. Новая техника работала как-то иначе, чем привычный для меня биопрограммер, под которым голова начинала кружиться в первую очередь.

— Анри, вы не боритесь с собой, ложитесь, — зазвучал прямо у меня в голове голос Даурова. — Успокойтесь. Все будет хорошо.

Сопротивляться было невозможно, да и бессмысленно.

Я откинулся на спинку кресла, и она медленно-медленно поплыла вниз.

Я слушал удары своего сердца. С каждым ударом оно билось все медленнее. Холодели руки. Начиная с кончиков пальцев, потом кисть, предплечье, плечо. Я вспомнил о казни Сократа и похожем действии цикуты, но не испугался, а отстраненно подумал, что цикуты не пил. Я стал совершенно равнодушен к происходящему, оно перестало меня волновать. Я реагировал, как кольцо на сигнал: автоматически. В режиме: сигнал-ответ. Критичность — ноль!

Кажется, Дауров просил рассказать все по порядку, ничего не упустив.

И я очень старался ничего не упустить.

Он задавал какие-то наводящие вопросы.

И я был ему безумно благодарен за помощь, потому что мне было очень важно ничего не упустить.

Я вспоминал мелкие детали.

И тут же их выкладывал, боясь забыть.

— Молодец, Анри, молодец, — звучал в моей голове его голос.

И он просил меня вспомнить еще какую-нибудь деталь.

Иногда я отключался совсем и уже не мог вспомнить ни его вопросов, ни своих ответов.

Потом снова приходил в себя, и голова становилась почти светлой. Но желание отвечать максимально честно и подробно никуда не пропадало и в эти минуты.

Наконец, ощущение опьянения исчезло совсем, и я почувствовал, как учащается пульс и теплеют руки.

— Все, возвращайтесь, Анри, возвращайтесь, мы закончили, — сказал Дауров. — Не зря потратили электроэнергию. Ну, совсем не зря! Как вы себя чувствуете?

— Почти хорошо, — сказал я, садясь. — Даже голова не кружится.

— Вот! А вы говорите кофеин. Максимум чашечка кофе.

— Не откажусь, — сказал я.

— Вот и хорошо. За кофе и обсудим результаты нашей беседы.

— Я половину не помню, — признался я.

— Это нормально, — сказал Дауров. — Ничего, БП все записал.

— Георгий Петрович, можно нам с Анри еще обменяться парой слов наедине? — попросила Камилла.

— Нет, госпожа де Вилетт, — жестко сказал Дауров. — Вы уже поговорили.

Когда мы вышли в кабинет, кофе нас уже ждал. За окном было совсем темно, только сиял огнями деловой центр города.

Я понял, что не знаю, сколько времени: кольцо осталось у Леши. За два с лишним года относительной свободы, я отвык спрашивать «который час».

— Камилла, сколько сейчас времени? — тихо спросил я.

— Два часа десять минут, — сказала она.

— Леша, верните Анри кольцо, — вмешался Дауров.

Это был хороший признак, просто очень хороший.

Я надел кольцо и тут же сообразил, что, возможно, зря радуюсь, просто во время обсуждения «беседы» Дауров хочет наблюдать мои адреналиновые всплески.

— Анри, садитесь, — сказал он.

И сел рядом.

— В принципе, я доволен, — начал Дауров. — Неплохая исповедь. Я ожидал худшего.

— И никакого пособничества! — сказал Ройтман.

— Ну, пособничества, пожалуй, не получится, — нехотя согласился Дауров. — Но это не единственная подходящая нам статья.

— И укрывательства не получится, — заметила Камилла, — если вы это имеете в виду. Укрывательство бывает после преступления, а не до.

— Да, госпожа де Вилетт, — кивнул Дауров. — И укрывательство у нас никак не вытанцовывается.

— Тогда, с вашего позволения, Георгий Петрович, пока вы подбираете для меня статью, я займусь кофе, — сказал я.

— Пожалуйста, пожалуйста, мсье Вальдо, только не обожгитесь. Потому что есть статья, которая подходит к вашему случаю просто идеально.

И он выдержал паузу, видимо, наблюдая мой адреналиновый пик.

— Недонесение о готовящемся террористическом акте.

— Е-ноль, — сказал Ройтман.

— Статья легкая, — уточнила Камилла, — по ней даже арестовать нельзя.

— Господи! Как я низко пал! — улыбнулся я. — С F-пять до Е-ноль.

Дауров посмотрел на меня осуждающе.

— Это он так шутит, — угрюмо пояснил Ройтман.

— В общем случае арестовать нельзя, — продолжил Дауров. — А Анри Вальдо арестовать можно: рецидив.

Я вопросительно посмотрел на Камиллу.

— Теоретически, да, — кивнула она.

— И практически да, — сказал Дауров. — И для вас, Анри, это будет не Е-ноль, а Е-один, потому что в случае рецидива у нас никакого Открытого Центра быть не может. По закону. Только закрытый.

Я взглянул на Ройтмана.

— Правда, — вздохнул он.

— Георгий Петрович, недонесения тоже нет, — сказала Камилла. — Ни о каких террористических актах вообще речь не шла. Откуда он мог сделать вывод, что вообще что-то готовится?

— Анри Вальдо не знает, что такое «РАТ»? — поинтересовался Дауров.

— Георгий Петрович, если бы я знал, что в такой-то день в таком-то месте готовится то-то и то-то, я бы сказал, — вздохнул я. — но не было речи вообще. И я не был ни в чем уверен.

— Мне запись поднять, мсье Вальдо? — спросил Дауров. — Полчаса назад я у вас спрашивал: «Мсье Вальдо, вы были уверены, что имеете дело с террористической организацией?» «Да, — ответил мсье Вальдо, — как только я услышал об ампуле с ядом, я был уверен». «Мсье Вальдо, — спросил я, — вы считали, что у них серьезные намерения?» «Более чем», — ответил Анри Вальдо. «Вы считали, что они готовят теракт?» «И не один…» — ответил мсье Вальдо.

Я не помнил ничего подобного.

— Камилла, я это говорил? — спросил я.

Она кивнула.

— Да, Анри. Но это же только твое мнение! Реальных сведений нет.

— Мнения Анри Вальдо по этому поводу вполне достаточно, — сказал Дауров. — У него слишком высокий экспертный коэффициент по этому вопросу. И с этой записью мы пойдем к кому угодно — к любому судье. Хоть к Эриху Павловичу! И он даст нам санкцию на арест. Любой!

— Не факт… — сказала Камилла.

— Свои аргументы вы выскажете в суде, — остановил Дауров. — Конечно, процесс закроют, но тот факт, что за что-то судят Анри Вальдо, неизбежно просочится в Сеть. И по тому, что процесс закрытый, все поймут, в чем дело. Без конкретики, но поймут. А значит, если Леонид Аркадьевич решит смягчить вашу участь, Анри, этого не поймет Народное Собрание. Вы ведь хотите прощения, мсье Вальдо?

— Да.

— Отлично! Наконец-то ваш ответ совпал с тем, что вы говорили под БП!

— Я уже не надеюсь.

— Зря. Леонид Аркадьевич был очень хорошо настроен.

— Был. Ему же все равно упадет запись моего допроса.

— Конечно. Но если она упадет императору — это полбеды. Леонид Аркадьевич — человек великодушный, понимающий и, наконец, он тессианец. А вот если это упадет на портал Народного Собрания…

— Этого можно избежать? Вы ведь к этому клоните?

— Можно. У вас еще два варианта на выбор, мсье Вальдо. Во-первых, вы можете сейчас подписать признание вины и согласие на психокоррекцию и уехать с Евгением Львовичем на Е-один.

— Если Евгений Львович найдет, что корректировать, я ничего не имею против, — сказал я.

— Найду, — сказал Ройтман.

— Только вины я не признаю, — заметил я.

— Ну, вы меня просто поражаете! — пожал плечами Дауров. — Сорок минут назад я у вас спрашивал: «Мсье Вальдо, вы специально тянули время или это случайно так получилось?» «Да, тянул», — ответили вы. «Почему?» — спросил я. «Я хотел, чтобы он ушел», — ответили вы, — Дауров развел руками. — Ну, просто, как по учебнику: умысел плюс волевые усилия для реализации.

Эту часть беседы я даже смутно помнил. Было такое.

— Для согласия на психокоррекцию не нужно признания вины, — вмешалась Камилла.

— Все-таки от адвокатов есть определенный вред, — заметил Дауров. — Для согласия на психокоррекцию не нужно, а для досудебного соглашения — нужно. Вы можете подписать согласие и уехать к Евгению Львовичу, но суд все равно состоится. Для любого судьи тот факт, что подсудимый проходит курс психокоррекции, конечно, хороший аргумент в вашу пользу, но вы же, кажется, огласки не хотели?

— Какие еще варианты? — спросил я.

— Еще один, — сказал он. — Анри, вы искренне хотите спалить сеть?

— Давайте я вам как под БП буду отвечать. Совпадет, надеюсь. Вы же уже спрашивали, да?

— Да. Но этот вопрос требует ответа в здравом уме и твердой памяти.

— Я хочу, чтобы эти ребята остались живы, — сказал я. — И не убили никого.

— И мы того же хотим, — сказал Дауров. — Я предлагаю вам действовать вместе.

— Нет, — сказал я.

— Господи! Да, почему? — воскликнул Дауров. — Вы мне под БП гораздо больше нравитесь, ей-богу! Вы подписываете с нами соглашение о сотрудничестве — и все, никакого суда. Никаких санкций! Максимум съездите к Евгению Львовичу, на сколько он скажет, и если он сочтет нужным. И никакой огласки. А если не хотите ничего подписывать — ради бога! Я поверю вашему слову.

— Нет, — повторил я.

Дауров покачал головой.

— Все их будущие жертвы на вашей совести. И они сами тоже.

Я проигнорировал и обратился к Ройтману.

— Евгений Львович, что там надо подписать?

Мне упал документ, составленный от моего имени, где я соглашался на психокоррекцию в блоке «Е» и обязался пройти курс, который назначит мне психолог, но продолжительностью не более полугода.

Скинул на документ свою электронную подпись и отослал его обратно Евгению Львовичу.

— А суд пусть будет, — сказал я. — Это честнее, чем заключать с вами сепаратные сделки, чтобы скрыть истину.

Я послушался, прошел через арку-металлоискатель, оставив ее совершенно равнодушной, и Евгений Львович вернул мне кольцо.

Мы пошли к лифту. Я поискал этот лифт в меню кольца. Он был неактивен. Значит, с внутреннего кольца не управляется.

Двери благополучно открылись, мы поднялись на второй этаж и оказались в длинном дугообразном коридоре. Я был здесь десять лет назад, когда меня привезли в Центр и еще раз два года назад, когда меня сюда отправил Данин, обидевшись на реплику на банкете.

Направо через большие промежутки три двери с литерами «A», «B» и «C».

Нам налево: «D», «E» и дальше «F».

Подчиняясь сигналу с кольца Ройтмана, перед нами открылась синяя дверь с литерой «E». В меню моего кольца ее тоже не было.

— Евгений Львович, — весело заметил я. — У меня, кажется, кольцо не работает: ни лифтов не видит, не дверей.

— И не должно видеть ни этих лифтов, ни этих дверей, — серьезно сказал Ройтман. — Они тебе не нужны. Без сопровождения ты не должен здесь находиться. Более того, это строго запрещено. Все равно, как за периметром. И тревога будет, если вдруг ты здесь окажешься. Погоди, сейчас оживет твое кольцо.

За дверью был еще один коридор поуже. И слева первая дверь с надписью «E-1». Тоже невидимая.

Мы вошли и оказались еще в одном коридоре. Пошли направо, потом повернули, впереди показался тупик с лифтом. Лифт был активен! Равно как и одна из дверей слева.

— Лифт на первый этаж, — пояснил Ройтман. — Там столовая и выход во двор для прогулок. По блоку можно перемещаться совершенно свободно, если конечно я не сказал быть в определенном месте в определенное время. Вот твоя комната. Открывай.

Я отрыл активную дверь с надписью «E-1-15».

За ней был коридорчик буквально метровой ширины с еще одной дверью. Кольцо утверждало, что дверь ведет в душ и туалет.

Сама камера была площадью метров двенадцать.

Совершенно больничного вида застеленная кровать, с вращающимся стулом рядом, биопрограммер над ней, стол, два стула возле него, шкаф и большое окно во двор. За окном светало. Но в меню кольца окна не было, что говорило о том, что оно не открывается. Зато был кондиционер. Я сделал чуть холоднее и сел на кровать.

— Располагайтесь, гости дорогие, — сказал я. — Как раз два стула.

— Ну, все нормально? — спросил Ройтман у Камиллы. — По закону?

— Да, — сказала она, садясь.

Ройтман, поколебавшись, последовал ее примеру.

— Больница, — сказал я. — Два года назад тюрьма еще чувствовалась, теперь совершенная больница. Или это «E-1»?

— Это Хазаровский, — сказал Евгений Львович. — И отчасти я. Мы стремились к тому, чтобы форма соответствовала содержанию. Мы людей не наказываем, а лечим. Хотя не всегда с их согласия. Так что больница. И выглядеть должна как больница.

— Вы действительно считаете, что всех этих жуликов, воров и убийц есть от чего лечить?

— Анри, ты после девяти лет у нас еще глупые вопросы задаешь? У нас каждый второй с расстройством личности. При некоторых расстройствах наказание вообще бессмысленно, поскольку человек не способен извлекать из него уроки. При социопатии, например. Только лечить! А это у нас сплошь и рядом. В блоке «В» особенно. Мы большую часть времени занимаемся чистой психиатрией. Ну, как? Они же вменяемы, все понимали, все осознавали, поэтому к нам. Но если человек не считает, что его мысли кто-то вкладывает ему в голову или на него воздействуют таинственные лучи, это еще не значит, что он нормален. Это значит только то, что у него нет параноидальной шизофрении… скорее всего. А если человек залез к кому-нибудь в дом и украл вещи, он что, нормален?

Я пожал плечами.

— Наверное.

— Анри, ты полезешь в чужой дом за вещами? — спросил Ройтман.

— Разве что за их обладательницей, — заметил я. — Да и не надо мне. У меня «История Тессы» неплохо продается.

— А если бы было надо позарез? Полез бы?

— Не думаю. Я бы лучше погрузил что-нибудь.

— Анри, почему? Только честно, положа руку на сердце.

Я задумался на минуту.

— Просто не пришло бы в голову, — наконец, сказал я. — Для меня это не вариант.

— Угу! Потому что у тебя с этим все в порядке. Не в финансовом плане — в психологическом. А другие лезут, а значит у них проблемы. И не только материальные. Мы их лечим, и очень эффективно. Даже внешне меняется человек. Это видно! Ты свои фотографии десятилетней давности давно смотрел?

— Во время обсуждения моей ссылки на Народном Собрании.

— Посмотри еще и обрати внимание, как ты изменился.

— Постарел, — вздохнул я.

— Поумнел, — заметил Ройтман. — Свой-то букет помнишь?

— Да, Евгений Львович, вы были щедры на диагнозы.

— Я их не с потолка брал.

— Ну, в нарциссизм я до сих пор не верю, — заметил я.

И поймал улыбку Будды на устах Камиллы.

— Правильно смотришь на госпожу де Вилетт, — сказал Ройтман. — Ей со стороны виднее. Но каково было возмущение: «Какой нарциссизм! У меня вся жизнь самопожертвование!»

— Но ведь так и есть, — возразил я.

— Анри, ну, было. Нарциссическое расстройство личности. Может быть, изначально и не очень тяжелое, но прилежно раскормленное твоим ближайшим окружением из РАТ. Тебя подсадили на этот наркотик постоянными гимнами твоей гениальности. Как на кокаин.

— Да и кокаиновой зависимости не было, — сказал я.

— Угу! Может быть, ты его и не употреблял?

— Я употреблял, конечно. Но очень осторожно: никогда не кололся, никогда не курил. И очень нерегулярно, только в случае крайней необходимости.

— До взрыва — может быть. Но после это было очень регулярно. Хотя я не спорю, что это была регулярная крайняя необходимость. Он у тебя антидепрессантом работал. Или депрессии тоже не было?

— Депрессия была. От чувства вины, горечи поражения, несвободы и обреченности.

— Я и не спорю, что реактивная. Хотя у нас с Литвиновым и были некоторые подозрения на биполярное расстройство. Но оно имеет внутренние причины, а у тебя и мания и депрессия — все было реакцией на те или иные события. Так что никакой совсем уж злокачественной психиатрии у тебя, слава богу, не было. А расстройство личности было. Кокаиновая зависимость была. И депрессия была. И моды твои били тревогу. Причем задолго до ареста.

— Они расстройство личности не диагностируют, — улыбнулся я.

— Нарциссическое не диагностируют. Некоторые другие диагностируют. Параноидное, например. Или невротическое. Наркотическую зависимость диагностируют на раз. И депрессию — без проблем. И не говори мне, что они тебе не рекомендовали обратиться к психологу, причем немедленно.

— Мне было не до психолога.

— Конечно. Ты же с империей боролся. Самое смешное, что всем не до психолога. Если моды настоятельно рекомендуют обратиться к кардиологу или онкологу — народ бежит, только пятки сверкают. А психолог потерпит. Даже психиатр потерпит. Хотя опасность не меньше. А тебе и после ареста, видимо, было не до психолога. Синдром отмены сам перетерпел. Это же просто ужасно для нарцисса кого-то о чем-то попросить! Стыд, какой! Может быть, оно и к лучшему, что сам, меньше опасность рецидива. Перетерпел — молодец, но с психологом это бы прошло гораздо легче.

— Да не было никакой особенной абстиненции. Так, бессонница.

— От кокаина нет выраженной физической зависимости, так что бессонница — основной симптом. У тебя и после приговора еще была бессонница. Через год после отмены!

— По-моему, она у меня была от приговора, а не от отмены кокаина.

— Приговор, конечно, сыграл свою роль. Но и психическая зависимость от кокаина никуда не делась. У тебя кровь носом шла! Это уж точно кокаин, а не приговор.

— Ну, пару раз, — сказал я.

— Зато не спал ты вообще. Так что мы с Литвиновым сначала лечили депрессию, потом кокаиновую зависимость, потом расстройство личности, а потом уже, наконец, занялись психокоррекцией. Я тогда грешным делом спросил Литвинова, не стоит ли отложить лечение депрессии. Пациент в состоянии апатии не будет сопротивляться психокоррекции, ему все безразлично. А значит для нас хлопот меньше. Он ответил замечательно: «А если у пациента сломан позвоночник, ты тоже не будешь его лечить, а сначала сделаешь психокоррекцию, пока не убежал?» Так что мы сначала лечим, а потом все остальное. И весь первый месяц только этим и занимались. Так что было особенно смешно, когда ты начал сдирать катетеры. А теперь всем жалуешься на плохие вены. Знаешь, какая была реакция Литвинова, когда я рассказал ему о том, что ты содрал катетер?

— Вы мне уже рассказывали, Евгений Львович.

— Угу! Литвинов сказал: «О! Анри лучше».

Я прекрасно помнил эту историю. Потом они оба пришли меня увещевать.

— Анри, мы сейчас просто лечим депрессию, ничего больше, — сказал Алексей Тихонович. — Не нужно нам мешать. Все равно сделаем все, что необходимо, а вены запорем. Зачем вам это?

— Не думаю, что на том свете мне понадобятся хорошие вены, — сказал я. — Вряд ли черти будут лечить меня от депрессии.

— Именно, — сказал Ройтман. — Пользуйтесь, пока есть, кому лечить.

— Алексей Тихонович, Евгений Львович, я прошу вас. Мне трудно просить, но я прошу. Не трогайте мою депрессию. Не надо ее лечить. Мне так легче будет умереть. Я с каждым днем все больше хочу жить? Зачем вам это?

— Отличный препарат, — сказал Литвинов.

— Так он и недешевый! — улыбнулся Ройтман.

— За неделю такая положительная динамика! Женя, тогда еще неделю наращиваем дозу, а потом посмотрим. Анри, неприятных ощущений нет? Сухость во рту, сонливость, запоры?

— Сонливость, — сказал я. — Я, наконец, стал спать.

— Ну, вот и прекрасно! — сказал Литвинов.

— Господа, — вздохнул я. — Вы тратите на меня какую-то дорогущую отраву…

— Это не отрава. Препарат называется «тимол». Новейшая разработка, — заметил Ройтман.

— Ну, тимол, — вздохнул я. — Но зачем? Мне жить осталось в лучшем случае полгода.

— Так, еще раз, по пунктам, — сказал Литвинов. — Первое. Мы сделаем все, чтобы этого варварства не случилось. Второе. Здоровый человек лучше переносит стрессы, чем больной.

— Мне не нужно переносить этот стресс, — сказал я. — Мне главное продержаться эти полчаса, а потом уже неважно.

— И третье, — продолжил Литвинов, — здоровому человеку легче продержаться полчаса в условиях сильного стресса.

После этого разговора я временно оставил в покое катетер. Через неделю они уговорили меня пить таблетки.

— Большие дозы вам больше не нужны, — сказал Ройтман. — Это поддерживающая терапия. Хорошо бы было вам гулять не по часу после семи вечера, а по два часа в первой половине дня, на солнышке. Мы с Алексеем Тихоновичем просили для вас разрешение у начальника Центра, но нам отказали: «Почему убийца трехсот человек должен гулять два часа в день, а остальные — по часу?» «Потому что у него депрессия», — сказал Алексей Тихонович. «Тут у каждого второго депрессия!» Они ничего не понимают! Руководить Центром должен психолог, а не тюремщик!

Катетер, между тем, не сняли.

— Он нам еще пригодится, — сказал Литвинов.

Вскоре я понял, что параллельно с лечением депрессии они снимают кокаиновую зависимость. Не понять было трудно. Меня стали часто таскать под биопрограммер, и я все меньше вспоминал о наркотике. Наконец, я поймал себя на том, что вообще не помню, какие от него ощущения.

Я им совершенно сознательно не мешал, но тут, откровенно говоря, испугался.

— Евгений Львович, вы стираете мне память? — прямо спросил я.

— Кокаиновую? Да, стираем. Ничего страшного. Очень избирательно, очень осторожно, очень аккуратно. Убираем некоторые дендритные шипики и обрезаем отдельные дендриты, которые связывают воедино это совершенно не нужный вам контур пряника. Это надо сделать. Иначе никак.

На следующий день он мне принес сборник тестов на интеллект, отпечатанный на бумаге.

— Анри, развлекайтесь и успокойтесь. Все в порядке.

Тесты оказались такими же легкими, как в Сети.

Очередной раунд войны с катетерами настал, когда я понял, что они начали психокоррекцию.

Литвинов, конечно, пришел увещевать меня.

— Анри, мы сейчас ничего страшного не делаем, лечим расстройство личности.

— У меня его нет.

— Оно у вас есть. И не спорьте, пожалуйста. Как вам результаты нашей работы? Депрессия есть?

— Вроде нет.

— Угу! Тоже катетеры сдирали. Кокаина хочется?

— Нет.

— Вы чем-то недовольны?

— Кроме мелких деталей типа несвободы и смертного приговора, все совершенно замечательно. Спасибо.

— Так тогда давайте в качестве благодарности вы будете сотрудничать с нами дальше. Будет еще лучше.

— Расстройство личности — это другое. Это не болезнь. Это даже по медицинской классификации не болезнь. Это уже я… Вы, кстати, подкормили мой нарцисс.

И я отдал ему решенные листочки с тестами на интеллект.

Он взял, посмотрел, усмехнулся.

— Сто пятьдесят набрали?

Я пожал плечами.

— Не считал.

— Не интересно?

— Борюсь с нарциссизмом.

— Без фармакологии и биопрограммера все равно не обойдемся. При этом расстройстве психотерапия неэффективна.

— А вы не предполагаете, что мое представление о себе просто адекватно?

— Дело не только в адекватности, но и в отношении к другим людям, — сказал он, одновременно просматривая листки. — Я это Анастасии Павловне покажу, с вашего позволения. Такое нельзя выбрасывать на помойку!

— Да ладно, я просто хорошо умею решать эти дурацкие задачки — искусство сомнительной полезности.

Он покачал головой.

— Анастасия Павловна верит в такие вещи.

— Ну, тогда мне точно недолго осталось. Она не захочет иметь такого врага.

— Врага не захочет, но это преходяще.

— Я не собираюсь менять сторону баррикад.

— Это от вас не зависит.

Последняя фраза прозвучала страшно.

Я ничего не ответил.

Поэтому продолжил Литвинов.

— Анри, объясните мне логически, как человек с высоким интеллектом, зачем вы сдираете катетеры? Смысл?

— Это вопрос в порядке психотерапии?

— В порядке любопытства.

— Логически не получится. Это как бороться с империей. Понятно, что безнадежно, но надо же что-то делать! Нельзя безропотно покоряться.

— Ясно. Анри, мы стараемся без крайней необходимости в структуру вашей нейронной Сети не вмешиваться. То, что не криминально и не паталогично, не трогаем. Но у нас есть право корректировать то, что мешает процессу психокоррекции. Ваш бессмысленный и беспощадный бунт мешает. Так что еще раз — и мы это отменим на уровне нейронов. Будете беречь свой катетер, как зеницу ока. Холить и лелеять. Просто предупреждаю. Решать вам.

Не то, чтобы я им не поверил. Я поверил, но слишком не хотелось идти у них на поводу. Так что катетера на моей руке не досчитались еще раз. Последний. В тот же день меня положили под биопрограммер, и желание бунтовать подобным образом пропало напрочь. Но вены на правой руке мне запороть успели.

— Анри, вы куда-то улетели, — сказал Ройтман.

И я обнаружил себя на кровати в блоке «Е» Психологического Центра. Напротив меня сидели Ройтман и Камилла. За окном светало.

— Я улетел в воспоминания, — улыбнулся я. — Вспоминал о том, как вы лечили мой нарциссизм.

— Не долечили, — хмыкнула Камилла.

— Так мы же не проходились катком по его личности, госпожа де Вилетт, — заметил Ройтман. — Акцентуация осталась. Но она уже не опасна.

— Кстати, давно хотел спросить, Евгений Львович, зачем же тогда нужен так называемый «полный обыск», если вы лечите? — спросил я. — Это что не наказание?

— Это мера предосторожности. Клиенты у нас не всегда адекватны. Понимаю, с прошлого раза забыть не можешь. Но это совершенно не затем, чтобы вас унизить. Это затем, чтобы защитись вас от самих себя и друг от друга. С гипотетической возможностью побега это тоже мало связано. Если уж ты от нас не убежал, Анри, что о других говорить? Здесь три линии обороны и несколько шлюзов. Если ты окажешься в первом запретном контуре, сразу по тревоге будут заблокированы двери во второй. И их откроет только взвод охраны.

— Больница строгого режима, — усмехнулся я.

— Анри, ценю твой юмор, — сказал Ройтман, — но все устали, больница это или тюрьма. Ты сейчас что больше хочешь: есть или спать?

— Спать.

— Все равно. Здесь сейчас все закрыто, поэтому закажи себе что-нибудь по кольцу в магазине или кафе. Тебе принесут. Завтра, то есть уже сегодня утром, поешь. Завтрак все равно проспишь.

— Как в лучших отелях Версай-нуво, — сказал я. — А завтрак можно проспать?

— Один раз можно. Обед не проспи. Столовая на первом этаже, разберешься. Большая часть меню бесплатно, некоторые вещи можно дополнительно оплатить с кольца. Либо в кредит, либо можешь перекинуть деньги со своего банковского счета, до тысячи гео в месяц, больше нельзя.

— За глаза хватит, — сказал я. — В Чистом у меня в половину меньше выходило.

— Я тоже так думаю, но есть на «А» отдельные личности, которым этого катастрофически мало: в день привыкли по столько тратить.

Пару месяцев назад, когда поступления от продаж «Истории» составили на удивление круглую сумму, я в первый раз в жизни почувствовал себя богатым человеком. Но стать богатым так и не смог, все равно мои траты были жестко ограничены маленьким домом, который я не имел право сменить, и спецификой глухой провинции, где тратить по большому счету не на что.

Так что от умеренного бюджета так и не отвык.

— А после обеда я проведу психологический опрос, — сказал Ройтман. — Ты должен быть в своей комнате.

Я кивнул.

— И еще, — продолжил он. — Здесь есть местная одежда, — он кивнул на шкаф. — В принципе, для тебя это не обязательно, так как ты невиновен по закону, но у тебя же другой нет — так что, если ничего не имеешь против, пользуйся.

— Спасибо, — вполне искренне сказал я.

Переодеться в чистую, хотя и тюремную одежду все-таки приятнее, чем ходить в той, что таскал с утра.

Когда они ушли, я еще смог сделать над собой усилие и залезть под душ. Обстановка ванной комнаты была казенной, но вполне приличной. Белая плитка без взяких украшений, но новая и не разбитая. И вода в душе нормальная: не лед и не кипяток. Главное, я мог ее регулировать сам. В блоке «F» такой роскоши не было — все включали и выключали тюремщики и так, как им хотелось.

Здесь было даже зеркало. Конечно, вделанное в стену и наверняка небьющееся. И высотой в полметра, но на «F» и оно отсутствовало.

— Бывало и похуже, — сказал я своему отражению.

Переоделся в местное белье и заказал в ближайшем магазине какую-то съедобную ерунду: вроде минералку и бутерброды.

И завалился спать. Свет здесь, слава богу, выключался, в отличие от блока «F», зато на улице было уже совсем светло. Уже засыпая, я подумал, что здесь, наверное, инфракрасные видеокамеры, и им, поэтому все равно выключается свет или нет.

— Анри, то, что я скажу, тебе точно не понравится, — продолжил Ройтман, — но, на самом деле, это просто замечательно.

Я насторожился.

— Ты едешь на остров Сосновый, — закончил он.

Понятно. Реабилитационный Центр.

— Ваша идея? — угрюмо спросил я.

— Да. И очень хорошо, что Леонид Аркадьевич согласился.

— На сколько?

— Теоретически десять лет. Но Народное Собрание в любой момент может заменить ссылкой.

— Там сроков таких нет, — вздохнул я.

— Думаю, что и не будет. Три максимум.

— Евгений Львович, вы думаете, я вам спасибо скажу?

— Нет, я думаю, что ты меня проклянешь. А спасибо скажешь года через три, когда поймешь, насколько это для тебя полезно. Так что звони Артуру, если хочешь, чтобы он тебя проводил. Выезжаем завтра в десять. Пусть подходит на охрану.

Мы попрощались с Дмитрием, и я отправился на стоянку гравипланов провожать Ройтмана и Артура. До семи еще оставалось часа два.

— Навещай меня иногда, — попросил я сына. — Ну, удачи!

— Тебе она тоже не помешает, отец.

И мы обнялись.

Миниплан принял их и унес в сумеречное небо, а я сел на лавочку, честно намереваясь «обдумать планы». Вся обстановка до боли напоминала такое же прощание в Чистом. Только тогда было лето, и еще не отгорел северный закат.

В сумерках вспыхнули круглые фонари, зажигая искрами подтаявший снег. Пахло хвоей и свежей землей. И думать не хотелось ни о чем. Просто сидеть и смотреть на фонари, снег, пробивающуюся сквозь него первую траву, сосны и темнеющее небо.

Все-таки не четыре стены, не прогулки во дворе, куда не проникает солнце. Все-таки почти свобода. Только решают всякий раз за меня. И что толку от моих планов?

Они давно обдуманы, я бы хотел продолжить то, что начал. Народное собрание, история Тессы, моя северная ботаника. От последней меня, правда, оторвали и вряд ли позволят вернуться. Здесь флора другая: гораздо южнее и почти нет аборигенной. Но с другой стороны не было ли это мое занятие во многом позой?

Стоит ли оканчивать Кириопольский университет? Сомневаюсь. Не перерос ли я его? С другой стороны, системное образование всегда лучше разрозненного. А самоучка — почти всегда дилетант. Так что, наверное, да.

Гражданские иски? Идея расплатиться по искам всегда казалась мне малореалистичной. Половину гонораров с меня вычитают, за полгода после выхода «Истории Тессы» получилось пятьсот тысяч, что, конечно, очень много для писателя. Но для того, чтобы рассчитаться такими темпами мне понадобится две тысячи лет. Я, конечно, надеюсь прожить подольше, но не настолько. Куда реалистичнее расплатиться с ПЦ. Там осталось полтора миллиона. Расплачусь. С ПЦ, но не с гражданскими исками.

От входа на стоянку послышались шаги. Я обернулся. Ко мне приближался парень лет тридцати в черной зимней куртке с мехом и черных брюках. Без шапки. Я, впрочем, тоже. Тепло. Формы здесь нет ни для заключенных, ни для персонала. Так что не угадаешь, кто перед тобой, и надо ли вставать. А надо ли здесь вообще вставать перед сотрудниками? Кастальский не просветил. Судя по рукопожатию, видимо, нет. С другой стороны, почему нет? Долг вежливости.

Я, на всякий случай встал.

— Добрый вечер, — сказал я.

Парень улыбнулся мне.

— Добрый вечер! Я вас раньше не видел. Новенький?

— Сегодня приехал.

— Понятно.

И он протянул мне руку.

— Михаил.

— Очень приятно, — сказал я. — Анри Вальдо.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Тот самый?

— Конечно. Вы психолог, Михаил?

Он рассмеялся.

— Боже упаси!

— Сотрудник?

— Да нет. Такой же, как и вы. Реабилитант.

Я пожал ему руку.

— Вы не торопитесь, Михаил?

— Нет.

— Тогда присядем?

— Хорошо.

И мы сели на лавочку.

— Давно здесь? — спросил я.

— Второй год.

— Солидно. Значит, все знаете.

— Многое. А вам сколько влепили?

— Десять.

— Месяцев?

— Лет.

— Ни хрена себе!

— Строго говоря, девять с половиной. Полгода я провел в ссылке, в деревне Чистое. Насколько я понимаю, это засчитывается. И в ПЦ было девять с половиной.

— У меня ПЦ было два года, — сказал Михаил, — и три года здесь.

— Тоже серьезно. Насколько я помню, заговорщикам, которые чуть не взорвали нас с Хазаровским, дали меньше.

— Значит, жертв было меньше.

Я задумался. Кривин. Телохранитель Нагорного… и ведь все! Еще троих планировали убить, но не смогли.

— Двое, — сказал я.

— Ну, еще бы! И на всю компанию. А у меня пятеро на одного. И у них по убеждению, а я за деньги. Считается, что за деньги хуже.

— А какой был блок?

— «D5».

— Убийство по найму?

— Да, убийство по найму. К тому же мне влепили «криминальную профессию», а, значит, курс реабилитации по максимуму. Но через год можно будет жить в городе, а сюда только прилетать на беседы. Здесь рядом Озерное, пять минут лета.

Я посмотрел на него внимательнее. Прямой нос, темные волосы, короткая стрижка, серые глаза. Высок, широкоплеч. Лицо простое. Этакий парень с рабочей окраины. Не моего круга, конечно, но дураком не выглядит. Видимо из тех, что в молодости ценят только силу и презирают женщин и интеллигентов. А к середине жизни вдруг умнеют и заводят свой маленький бизнес по торговле, ремонту или перевозкам. Иногда даже успешный.

— Михаил, дело в том, что к процедуре моего направления сюда, вообще говоря, можно придраться, — начал я. — Она далеко не безупречна. Меня отправил Хазаровский личным указом. А указы в отношении конкретных людей он может принимать только в ограниченном числе случаев. Награждая, например. Назначая на должность. Милуя. Или смягчая наказание. Но можно ли считать смягчением наказания возвращение из ссылки в Реабилитационные Центр, вопрос спорный.

Так что в принципе я могу попросить Камиллу — это мой адвокат — оспорить это решение. И есть надежда, что оспорим. Вопрос: стоит ли. В некоторых отношениях мне здесь понравилось больше, чем в Чистом. Возможно, я заблуждаюсь. Кастальский говорит, что после ПЦ народ «летает», и что здесь гибрид санатория с университетом. Ройтман считает, что мне здесь быть просто необходимо и очень правильно. Да и на меня это место произвело не самое плохое впечатление. Михаил, а как на самом деле?

— Вы у Кастальского?

— Да. У Дмитрия Кастальского.

— Я тоже у него. Мягко, конечно стелет.

— А спать каково?

— Вообще не заснешь. Вы знаете, что от него на коррекционку уезжают с полпинка?

— Нет.

— Именно так. Причем неважно, насколько он нахваливал тебя перед этим. Накосячил — идешь на коррекционку. Я и то туда загремел на пять дней за сущую ерунду.

— За что?

— За полбокала вина. Мне тогда разрешили вылетать в город, я и выпил в одном кафе. Никого не ударил, не обругал, голоса не повысил, вел себя совершенно пристойно — просто за сам факт, потому что Кастальский не разрешал. Глубокий смысл не в том, что пить нельзя — через полгода Кастальский разрешил — а в том, что мы должны соблюдать запреты, иногда не понимая их смысл, или даже не принимая их. Одно из условий жизни в обществе.

Кастальский потащил меня к коррекционному психологу. Он посмотрел и сказал: вещички собирайте, пять суток. А они здесь на коррекционке не церемонятся: кондактин колют сразу. И под БП. Без подготовки, без всякой предварительной коррекции. Какая-такая предварительная коррекция? Вы что не знаете, что такое «кондактин»? Здесь все это очень хорошо знают. Более чем.

— Вам делали глубокую коррекцию?

— Естественно. И здесь пять дней, и в ПЦ три месяца: и под лопатку, и под другую лопатку, и в плечо.

— Три месяца? Всего то. Мне в общей сложности его кололи почти год, правда, с перерывами.

— И мне с перерывами. Но от этого, честно говоря, не легче. Хотя я даже ни разу не вырубился. Иногда народ вырубается.

— Знаю, — усмехнулся я. — Я тоже крепкий.

Мысль о том, что здесь можно огрести глубокую коррекцию, причем без подготовки, меня естественно не порадовала.

Литвинов мне трижды откладывал эту развлекуху. Они приходили с Ройтманом, разговаривали, смотрели состояние нейронной сети, объясняли действие кондактина. «Анри, нам надо довольно серьезно изменить некоторые связи. Для этого обычной психокоррекции мало. Нам надо провести через гемато-энцефалический барьер более тяжелые молекулы. Для того, чтобы приоткрыть нам путь есть специальный препарат кондактин. Его действие не очень приятно. Надо будет потерпеть. Но сделать это совершенно необходимо. Как вы на это смотрите, Анри?»

Я хмыкал: «Какое имеет значение то, как я на это смотрю? Вы же все равно сделаете то, что считаете нужным. Я не в восторге, если вам действительно интересно мое мнение». Литвинов вздыхал и говорил: «К сожалению, Анри пока не готов. Пойдемте, Евгений Львович». И красная надпись «глубокая коррекция, первый этап, три цикла из пяти инъекций» на экране над моей кроватью каждый раз меняла число.

Наконец, я ответил «хорошо» и «да, я потерплю». Но спросил: «Господа, зачем вам все-таки мое согласие?» «Курс тяжелый, и сотрудничество пациента — наилучший вариант, — объяснил Литвинов. — Я не хочу каждый раз охрану вызывать. Гораздо лучше, когда вы сами хотите избавиться от некоторых неприятных черт в себе и готовы для этого немного пострадать».

Меня попросили снять рубашку и лечь на живот. «Анри, сейчас будет немного больно, — сказал Ройтман. — Но больно максимум десять секунд. Потом начинает действовать анестетик. Считайте до десяти». Я почувствовал укол под лопатку, но считать не смог, потому что больно было зверски. Считал Ройтман.

«Им было больнее», — беспощадно прокомментировал Литвинов. На счете «десять» боль действительно начала отпускать. «Вы мне что сульфазин ввели?» — слабо спросил я, когда снова обрел дар речи и уверенность, что не закричу, если открою рот. «Боже упаси, — сказал Литвинов. — Действие похоже, конечно, но кондактин — куда мене вредный и куда более адресный препарат». «Анри молодцом, — похвалил Ройтман, — не застонал даже». Они подождали минут десть и попросили меня сесть на кровати, что далось мне с некоторым трудом. От кондактина кружилась голова, и бросало в жар. Думаю, температура поднялась градусов до сорока. Все плыло перед глазами. А потом меня потащили под биопрограммер. Через весь коридор блока «F5».

— Михаил, а здесь БПшники в каждой камере над кроватью на коррекционке? — спросил я.

— Да, слава богу. Я застал хождение к БП по коридору блока, правда, недолго, в самом начале. Первый этап проходил. Здесь этого нет. По-божески.

— Понятно. Просто интересно, что меня ждет.

— Положа руку на сердце, это не обязательно ждет. У нас есть парень, который ни разу туда не гремел. Просто делает все от и до и даже более. Учится, не пьет. Кастальский им доволен. Он очень любит, когда учатся. Даже если ты ему говоришь, что тебе мало того, что по искам платить, еще и семью кормить надо, он отвечает: «Ладно, днем работайте. А вечером будете учиться».

В общем, загружает он по самые уши. Когда еще вводную мораль читал, помню он говорил, что в столовую можно только в крайнем случае, если уж совсем некогда готовить самому. Я тогда подумал: «Как-так? В автоповар продукты пихнуть некогда?» А потом у меня это регулярно начало не получаться.

Факт, некогда. Он меня и спрашивает на одной из бесед: «Миша, вы гулять успеваете?» «Нет, — говорю, — только до магазина и обратно. И то не всегда». Он: «Миша, с десяти до одиннадцати вечера у вас прогулка. В обязательном порядке». «Дмитрий, — говорю, — вы же меня потом сами на коррекционку отправите за первую несданную сессию». «На коррекционку отправляют за лень, а не за несданную сессию, а я вижу, что вы стараетесь».

— Реально загреметь на коррекционку за несданную сессию?

— Еще бы! Основная причина.

— А тот парень, что любим Кастальским и ничего никогда не нарушал, он за что?

— «E5». Махдийский террорист. Хасаном зовут. Трупов на нем, конечно, поменьше, чем на вас, господин Вальдо, но много больше, чем на мне. В ПЦ два с половиной года оттрубил, и ему было сказано, что если он немедленно возвращается на родину, от него больше ничего не требуется, реабилитация — это для граждан Кратоса. На что он ответил, что у него сменились идеалы, убеждения, цели, приоритеты, и он хочет остаться. Ему говорят: «Тогда пять лет в РЦ». И он согласился.

— Зря, — сказал я. — Здесь его все равно не простят, а на Махди сочтут предателем.

— Не думаю. Железный парень. Башкой стену прошибет.

— Как я посмотрю, группа у вас выдающаяся, — заметил я. — Ниже пятерки нет?

— Есть «D4». Ограбление с убийством. Два трупа. Максимом зовут. Ювелирку пытался взять. Но полиция приехала раньше, чем он ожидал. Так что убийство полицейского, что само по себе тянет на «D4». И еще одного посетителя задел, а тот не выжил.

— Дурак! — сказал я. — Герой хренов! Наверное, и взял-то на два цента.

— Это точно! Да мы все не умнее были. Между прочим, группа действительно очень хорошая. Самурайская такая. Все считали себя воинами, считали, что сражаются на некой войне. Не всегда по убеждению, иногда за деньги. Но все равно на войне, даже если наемником. Здесь есть гораздо хуже. Ну, может быть не хуже, но отвратительнее: расчлененка, сексуальное насилие, извращения всякие. А у нас нормальные ребята.

— После ПЦ все нормальные.

— Не скажите. Я бы не хотел быть в одной группе с каким-нибудь идиотом, который убил и расчленил свою жену и ребенка, даже если его самого сейчас от этого трясет.

— А со мной вы бы хотели быть в одной группе?

— С вами да. Вы же воин, господин Вальдо.

— А четвертый у вас кто?

— Четвертого нет. Был парень, из Озерного к нам ездил. Бывший бандит. Но у него кончился курс, так что Кастальский сказал: «До свидания» и пожелал удачи. У него, кстати, бизнес в Озерном. К себе зовет, как только учиться закончу.

— Понятно, — сказал я. — Что-то мне подсказывает, что это место для меня.

— Да вряд ли, мы ведь все здесь уже давно, а вы — первый день. Новеньких обычно загоняют в группы к новеньким.

— Ну, может быть.

Стемнело совсем. Небо стало черным, так что кроны сосен почти слились с ним, зато снег в свете фонарей казался еще ярче. Сеть утверждала, что уже половина седьмого.

— Отсюда до учебного корпуса долго идти? — спросил я.

— Минут десять.

— Ну, ладно, потихоньку прогуляюсь. Не люблю опаздывать. У меня в семь беседа с Кастальским.

— Предварительная?

— Составление плана реабилитации.

— Понятно. Это и есть предварительная. Вы план будете месяц составлять. Сегодня так, первые наброски.

Я поднялся со скамейки и протянул ему руку.

— Думаю, еще встретимся не раз, — сказал я. — Вы заходите ко мне. Западный квартал, дом десять. Спасибо за ликбез.

— Я тоже в западном. Дом девятнадцать.

— Хорошо. Не забуду.

— Привет ребята! — бросил я реабилитантам. — К Кастальскому сюда?

Они закивали.

— Спасибо, — сказал я.

Не торопясь, прошел мимо, поднялся на второй этаж и связался по кольцу с Кастальским.

— Дмитрий, я на месте.

Он открыл дверь кабинета.

— Заходите, Анри.

Кастальский указал мне на место за столом, напротив экрана. И сел рядом. Не напротив, а рядом. Как адвокат. Психологи вообще не очень любят положение напротив. Евгений Львович тоже предпочитал сесть рядом, особенно если хотел вызвать меня на разговор «по душам». Значит, предполагается разговор по душам.

— Анри, мы начнем с не очень приятных вещей, — сказал Кастальский. — Зато быстро с ними покончим. Мы поговорим о вашей вине.

— Она безмерна, — ответил я.

— Это искренне?

— Да, конечно.

— Анри, я понимаю, что разговор неприятный. Но мне нужно подробнее. Это важно для нашей совместной дальнейшей работы. Я знаю естественно канву событий. Но мне необходимо знать, как вы сейчас это воспринимаете. Именно сейчас, после психокоррекции.

— Я странно это воспринимаю, — вздохнул я. — Я тоже знаю канву событий. Более того, я ее помню. Но я не понимаю, как я мог. Что-то ускользает все время. По-моему, я воспринимал это как партизаны древних войн: пустить под откос вражеский поезд. При этом не думаешь о том, что в поезде кто-то есть. Или как осаду города. Не думаешь, что там, кроме солдат, умирают от голода женщины и дети. Я воспринимал это просто как эпизод войны. По крайней мере, именно так я излагал это Евгению Львовичу в самом начале психокоррекции. Вот это я помню. Под БПшником излагал, я далеко не сразу начал ему исповедоваться. Это сейчас меня вышколили, как правильно общаться с психологами. Так что мне уже кажется глупым терять время на молчание.

— И правильно, — улыбнулся Кастальский.

— Дмитрий, может быть, если бы я тогда знал больше о пассажирах корабля, куда приказал заложить взрывчатку, я бы не смог это сделать. Не знаю. Думаю, мне что-то стирали в этой части памяти.

— Стирали, конечно, — кивнул Дмитрий.

— Вот я и не могу поверить в то, что это сделал я. Нет, я не оправдываюсь, конечно. Я знаю, что это я. Но я не помню, что я при этом чувствовал, помню, что рассказывал Ройтману. При этом я прекрасно помню, что я чувствовал, когда начал войну против Кратоса.

Я понимаю, почему я ее начал. Я теперь понимаю, насколько это было излишне эмоционально, глупо и ненужно. Знаю, что Анастасия Павловна была далеко не худшим вариантом для империи. Да и для Тессы тоже, не только для Кратоса. Она меня помиловала. Я об этом не просил тогда, но я благодарен. Последние одиннадцать с лишним лет моей жизни — это ее подарок. Не заслуженный.

Причем, у меня такое ощущение, что войну против Кратоса мне простили. Это нелогично. Жертв войны было больше, чем того проклятого взрыва, но здоровых парней, которые гибли в сражениях мне простили, а женщин и детей нет. Хотя, может быть, я ошибаюсь. Нет же никакого официального решения.

— Думаю, это действительно так, — сказал Кастальский.

— Наверное. Все крутится вокруг того взрыва. Почти не упоминают войну. Словно я был террористом, который вынырнул неизвестно откуда, взорвал пассажирский корабль и тут же был пойман. Но я пять лет воевал до этого и почти год потом.

Сожалею ли? Да сожалею, конечно. Все было бессмысленно. Бессмысленные жертвы, горе, кровь. Теперь империей правит тессианец. Нельзя сказать, что я совсем к этому непричастен, но моя роль далеко не главная. И самое смешное, что я поспособствовал этому как защитник Кратоса, а не как его противник. И даже этот тессианец, которого я поддерживал, а потом спас ему жизнь, отказался меня простить.

— Леонид Аркадьевич очень четко изложил свою позицию, — сказал Дмитрий. — Он не считает себя вправе вас простить, пока вас не простили родственники погибших.

— Он издевается, — хмыкнул я.

— Почему?

— Теперь вы издеваетесь. Дмитрий, это нельзя простить. Я бы сам не простил.

— Есть человек, который вас простил.

— Хельга Серхейм, у которой погиб муж и двое сыновей, и которая попыталась меня убить. Я прекрасно помню. Просто она прошла через Центр, хотя и Открытый, и поняла, что это такое. Я не могу всех прогнать через Центр.

— Вы потом общались с госпожой Серхейм?

— Дмитрий, ну, вы же знаете, это наверняка есть в деле.

— Анри, — строго оборвал Кастальский, — давайте не будем ссылаться на дело. Я от вас хочу услышать.

— Ладно, ладно. Да, общались. Я написал ей через Ройтмана, у меня не было естественно ее адреса. Я благодарил ее за великодушие, прощение и выступление в Народном Собрании, когда решалась моя судьба. Она мне не ответила. Может быть, просто все уже было сказано.

— А Евгений Львович не советовал написать всем родственникам письма с извинениями?

— Советовал. Я отказался.

— Почему?

— Потому что глупо.

— Почему глупо?

— Ну, потому что я бы сам на их месте тут же бросил такое послание в корзину. В лучшем случае.

— Анри, мы договорились не закрываться.

— Да? Хорошо. Для меня каждое такое письмо написать — это как содрать с себя кожу. А потом по этому обнаженному мясу меня могут с полным правом выпороть вместо прощения.

— Анри, вы боитесь.

— Да, я боюсь.

— А может быть стоит это вытерпеть? Заслужили же. Честно заработали. Пусть. От вас требуется только немного смирения. Зато каждое прощение будет праздником, даже если это будет только каждое сотое письмо. Никакой явной корысти в этом нет, это никак не изменит ни вашего положения, ни вашего юридического статуса. Все равно максимум через десять лет вы будете практически свободны.

Жить в Озерном, думаю, сможете гораздо раньше. По крайней мере, вы очень хорошо начали. Ни у кого больше из моих подопечных нет ни адмиральского звания, ни заслуги спасения императора, ни десяти выплаченных миллионов. А, между прочим, люди гораздо слабее вас, находили в себе силы написать покаянные письма родственникам жертв. Да, на большинство из них не было ответов, меньшая часть отвечали так, что это было как ножом по мышцам без кожи. Но это единственный способ избавиться от того груза безмерной вины, который на вас. Даже если вы расплатитесь по искам, он никуда не денется. Расплатившись, вы вернете себе гражданские права, это очень хорошо, но душевного комфорта вы себе не вернете. Анри, давайте договоримся так: письмо в неделю.

— Хорошо, — вздохнул я. — За шесть лет справлюсь.

— Это меньше, чем десять.

— Дмитрий, а кому-нибудь из ваших реаблитантов удалось вернуть гражданские права?

— Конечно. Мы же работаем над этим. Одна из наших основных целей — чтобы человек смог это сделать.

— У них тоже были миллиардные иски?

— Миллионные. Если было убийство, меньше миллиона гео ни один судья не назначит.

— Знаю. Несколько миллионов все-таки легче выплатить, чем миллиард.

— Ничего подобного. Уверяю вас, Анри, вам выплатить ваш миллиард гораздо легче, чем им их миллионы. У вас очень высокий старт. А теперь давайте запишем то, что мы решили.

Вспыхнул экран, а вверху красная надпись: «Долговременные цели».

— Дмитрий, у меня красный цвет четко ассоциируется с надписью: «Глубокая психокоррекция».

— Хорошо, — кивнул Кастальский.

И заглавие сменило цвет на зеленый.

Под ним возникла черная надпись: «Расплатиться по искам и вернуть гражданские права».

— Согласны? — спросил Дмитрий.

— Ну, ладно, — сказал я. — Хотя это и невозможно.

Внизу страницы, на большом расстоянии от предыдущей надписи, возник еще один зеленый заголовок: «Ближайшие планы». И под ним черная надпись: «письмо в неделю».

— Все правильно? — спросил Кастальский.

— В общем, да.

— Истфак университета Кратоса пишем?

— Да.

— А юридический? Если вы намерены и дальше заниматься сочинением законопроектов, не стоит полагаться только на помощь Камиллы де Вилетт и Станислава Руткевича, лучше самому быть компитентным.

— Согласен. Пишем.

— Анри, вы меня радуете. Кстати, я всегда к вашим услугам, если что-то надо будет выложить на Народное Собрание.

— Спасибо.

— Так, у нас половина одиннадцатого. Анри, все очень хорошо. Я доволен нашей беседой. Домашнее задание. Я вам сейчас кидаю наш файл с наброском плана. К долговременным целям вы должны добавить не менее десяти. И не менее десяти к ближайшим планам. Потом будем дорабатывать. Я понял, в какую группу вас определить. У меня есть группа новичков, но там ребята молодые, вам будет не интересно. К тому же группа более слабая, они вам не конкуренты, это будет избиение младенцев. Есть группа посильнее и постарше. Правда, там ребята не меньше года в РЦ. Но у вас тоже было два года свободы после психокоррекции и год ссылки. Так что как раз то, что надо. И относительно наших правил и обычаев они вас проконсультируют. Причем, надеюсь, не так односторонне, как Миша. Кстати, я рад, что вы уже познакомились. Вы в одной группе.

— Вы знаете?

— Анри, здесь на каждом шагу видеокамеры и регистраторы, которые фиксируют сигналы с браслетов. Я в каждый момент времени знаю ваше расположение с точностью до десяти сантиметров.

— Хуже, чем в ПЦ, — заметил я.

— Не хуже. Но психологам нужно знать все о поведении реабилитантов, увы. Потерпите. Просто забудьте об этом. Если никаких дурных намерений у вас нет, видеокамеры и регистраторы не играют никакой роли. Все равно, что их нет. Кстати, о браслетах… хотя, ладно. Не все сразу. Мы и так много сделали. Первое занятие у нас в пятницу. Тоже в семь. Здесь же. Я вас жду.

Утром Кастальский привел меня на коррекционку в совсем маленькое помещение со столом, тремя стульями и окошечком под потолком. Следователи уже ждали и были мне незнакомы. Один постарше, лет шестидесяти, другой — в моем возрасте.

Меня посадили в угол прямо под окошечком и сели напротив. Дмитрий встал у двери. Пожилой выложил на стол передо мной кольцо темного металла, похожее на устройство связи. Детектор, конечно. Это лучше, чем БП. Впрочем, оба прибора хорошо дополняют друг друга.

— Наденьте, — сказал пожилой.

— Без проблем, — кивнул я.

Снял кольцо связи и надел детектор на его место.

— А господин Кастальский, думаю, нас покинет, — сказал пожилой.

Психолог, было, собрался уходить, но я вмешался.

— Дмитрий, прошу вас, подождите немного.

Он остановился.

— Господа, — сказал я, — по закону, я имею право на допрос в присутствии психолога.

— Господин Вальдо, это просто беседа, — заметил пожилой.

— Беседа, говорите? Отлично, — кивнул я.

Снял детектор, положил на стол и надел устройство связи.

— Тогда пойдемте по лесу погуляем, — предложил я. — Погода хорошая.

Пожилой поморщился.

— Я думал, у нас сложится разговор. А вы отказываетесь нам помогать.

— Отказываюсь? Ни в коей мере. Просто хочу, чтобы все было по закону. Если вы что-то имеете против господина Кастальского, у меня есть альтернативное предложение. Я связываюсь с адвокатом, и мы ждем Камиллу де Вилетт. Не уверен, что она свободна. Но здесь есть гостевой дом. Ночевать на улице не оставят. Ну, подождете дня три.

— Господин Вальдо, мы не собирались вас ни в чем обвинять, — сказал пожилой, — но ваше отношение наводит на некоторые подозрения. Жаль, что вы не хотите пойти нам навстречу.

— Я и так иду вам навстречу. Даже согласен на допрос только в присутствии психолога, без адвоката.

— Для господина Кастальского даже стула нет, — заметил молодой.

— Я постою, — сказал Дмитрий.

И я посмотрел на него с благодарностью.

— Мы можем пригласить государственного адвоката, — сказал пожилой.

— Конечно, — кивнул я, — но вряд ли вас устроит немой допрос.

Пожилой вздохнул.

— У господина Кастальского нет допуска, а дело секретное.

— Не думаю, что у господина Кастальского к чему-либо нет допуска, если ему разрешили со мной работать, — сказал я. — Ваши же коллеги наверняка проверяли его десять раз до десятого колена. Дмитрий, у вас есть допуск?

— Смотря какой.

— Четвертого уровня, — сказал пожилой.

— Есть, — беспощадно ответил Кастальский.

— Ладно, мы посоветуемся, — сказал пожилой, и они вышли из комнаты, оставив меня наедине с Кастальским.

— С начальством пошли созваниваться, — предположил я.

— Наверное, — кивнул Кастальский.

— Дмитрий, я вам благодарен. Спасибо за поддержку. Так что буду торчать здесь и не летать в Озерное столько, сколько скажете. Если только эти господа не увезут меня куда-нибудь подальше против и моего, и вашего желания.

— Анри, о чем они с вами собираются беседовать? За вами что-нибудь есть?

— Нет, конечно. Мне последние двенадцать лет скрывать нечего.

— Тогда зачем создавать конфликтиную ситуацию?

— Не люблю, когда врут. И при этом пытаются обойти закон, который призваны защищать. Пусть помучаются.

Следователи вернулись.

— Дмитрий Константинович, вы можете остаться, — сказал пожилой.

Так я впервые услышал отчество Кастальского.

— Анри, наденьте детектор, — сказал следователь мне.

— Конечно, конечно, — кивнул я. — Но, так как «беседа», насколько я понял, носит официальный характер, перешлите мне, пожалуйста постановление о допросе и представьтесь.

— Да, теперь она носит официальный характер, — буркнул пожилой, — вы очень упорно этого добивались. Меня зовут Макеев Виктор Максимович. Моего коллегу — Берг Яков Тихонович. Постановление уже у вас, там подробно, с вашим процессуальным статусом и нашими должностями.

Мой процессуальный статус, слава богу, назывался «свидетель». Впрочем, сей статус имеет привычку меняться, причем не в лучшую сторону. Оба моих собеседника оказались следователями СБК по особо важным делам. Макеев — старшим следователем, а Берг — просто следователем. Я переслал постановление Кастальскому, Камилле и Ройтману.

И надел детектор.

— Господа, я готов. Что за особо важное дело привело вас ко мне?

Макеев отчетливо вздохнул.

— Речь пойдет об убийстве, совершенном в поселке Чистое десять дней назад.

— О Господи! — сказал я. — Меня сам Дауров допрашивал по этому поводу. Лично! Под БП. А потом еще был психологический опрос у Ройтмана. Да если бы я имел к этому хоть малейшее отношение, все бы было уже известно.

— Вас никто не обвиняет, — сказал Берг. — Но нас интересуют некоторые детали.

Я, молча, ждал продолжения.

— Почему вы решили, что к убийству причастен агент РАТ?

Я пожал плечами.

— Просто я видел там агента РАТ. Ничего больше. Если не преумножать сущностей, очевидно, что это либо Филипп, либо кто-то из местных. Если только не животное.

— Не животное, — усмехнулся Берг. — Это точно.

— Как был вооружен ваш Филипп? — спросил Макеев.

— Я не видел у него оружия.

— Что было обычным оружием бойцов РАТ?

— Боевые корабли в полном вооружении.

— Господин Вальдо! Вы прекрасно поняли вопрос. У вас была база?

— Да. В районе Махди, например. Я не помню точного места. Мне, видимо, стерли координаты. Они у Ройтмана наверняка есть.

— Неважно. Ну, так, боевые корабли на орбите, а вы с чем? Иглы Тракля с собой таскали?

— А бывало, — усмехнулся я, — Махдийцы нас неплохо финансировали, но игла Тракля — это жирновато, конечно. Одна на роту. Ручной деструктор был, куда более частым явлением.

— А что-то попроще? Охотничьи ружья?

— Ну, какое это боевое оружие? Я не говорю, что совсем не держали, но это для любителей охоты. Девушку застрелили из охотничьего ружья?

— Это закрытая информация, — сказал Берг.

— Если из ружья, это местные, — заметил я. — Далеко ходить не надо. В Чистом ищите.

— У вас было ружье?

— Нет, конечно. Я не имею права носить оружие.

— И вы гуляли в одиночестве по опасным сопкам?

— Да, я гулял в одиночестве по опасным сопкам. Ройтман убеждал меня нанять охрану, но я так и не собрался.

— Переговоры вели с кем-то об охране?

— Нет.

— Как обычно были вооружены агенты РАТ? — спросил Макеев.

— Да так же, — ответил я.

— У них могли быть арбалеты?

Я затормозил. Да, были у них арбалеты. И, наверное, детектор уже отобразил у следователей это мое «да».

— Какие у них были арбалеты? — тут же подтвердил мои страхи Берг.

Мне ничего не осталось, как ответить.

— Автоматические миниарбалеты с усилением. Дальность в два раза больше, чем у ружья, хорошо прятать в разобранном виде и трудно обнаружить детекторами оружия.

— Хорошо, господин Вальдо. Спасибо. Вы умеете таким пользоваться?

— Когда-то умел. Но давно не держал в руках. Сейчас не уверен. Надо у Ройтмана спрашивать: стирали они это умение или нет.

— То есть у вас не было арбалета в Чистом?

— Нет, конечно. После того, как я сбежал из Лагранжа, чтобы предложить помощь Данину, я больше не нарушил ни одного запрета. Арбалет — оружие.

— Ну-у, — протянул Берг, — спортивное же оружие.

— Все равно. У меня была такая мысль. Вы, наверное, какой-нибудь пик там увидели на слове арбалет. Была, но я ее не воплотил. Местные жители, кстати, арбалетами не пренебрегают. Арбалет эффективнее против крупного зверя, чем дробовик. Но у местных арбалеты покрупнее, чем были у РАТ. Зато почти без электроники.

— Маша ведь бегала за вами, да? — спросил Берг.

— Немного.

— Не мешала?

— Не очень. То есть мешала, конечно, но с другой стороны с ней можно было пообщаться. Местные жители меня не баловали.

— Отрывала от работы, от размышлений глупыми разговорами?

— Отрывала. Господин Берг, вы что считаете, что за это можно убить?

— Я нет. Но такое бывает.

— Я тоже нет. Знаете, для убийства мне нужны были, куда большие основания даже двенадцать лет назад, уж не говоря о сейчас.

Около десяти вечера Дмитрий Кастальский закончил беседу с параллельной группой. Группа была не такая интересная, как у Анри, зато самая типичная для Соснового. У всех С4. Причем, бытовуха. Еще точнее убийство под кайфом. Если двух или более человек или полицейского — это С4, особо тяжкое преступление, значит, на Сосновый.

Основное лечение — снятие зависимости, что давно сделали в ПЦ. Основная проблема — слабая воля. Этим в Психологическом Центре тоже занимались, конечно, но из рохли героя не сделаешь. Так что теперь курс реабилитации очень похожий на обычный курс для наркоманов и постоянный контроль. И еще раз контроль. Осуществлять его не так уж трудно. В отличие от гордых террористов и гангстеров, бывшие торчки быстро попадают в зависимость от психолога, и всегда рады продолжить общение и задержаться после беседы. Это отнимало много времени, ну и ладно, лучше от психолога зависимость, чем от наркодилера.

Так что в десять Дмитрий еще работал. Двое подопечных остались один до половины одиннадцатого, другой — позже одиннадцати. И Кастальский еще час с лишним занимался директивной психотерапией.

В одиннадцать с импланта Анри не поступил сигнал о пересечении периметра. Ему было пора возвращаться.

Ладно, решил Кастальский, если задержится не больше, чем на пятнадцать минут, ограничусь нотацией. Все-таки любимый пациент, и до сих пор вел себя безупречно.

В одиннадцать десять Дмитрий, наконец, отпустил последнего реабилитанта. Сигнала от Анри не было. Кастальский начал волноваться. Виртуальную карту он открыл уже по дороге на стоянку минипланов. Сигнала импланта Анри не было в разрешенной зоне. Он уже десять минут должен был светиться желтой точкой: зона разрешенная, но время просрочено.

Дмитрий увеличил область просмотра. Анри не было. Нигде.

Запросил историю. Сигнал пропал больше часа назад. Причем в самом центре разрешенной зоны. И имплант не поднял тревогу. Просто исчез и все. Это говорило о том, что он, скорее всего, уничтожен. И очень быстро, поскольку нервный импульс не успел пройти. Невозможно уничтожить имплант и не нанести его обладателю очень болезненную рану.

И Дмитрий объявил тревогу, проклиная себя за то, что потерял час.

Пока местная полиция поднимала в воздух гравипланы и прочесывала Озерное и окрестности, Кастальский просматривал последние записи с импланта Анри. Разговор с неким Ги Дювалем. Бывший полевой командир РАТ. Понятно. Несколько эмоциональных пиков и последний в самом конце.

Позвонил Ройтман.

— Дмитрий, что там у тебя за переполох?

— Видимо, Анри захвачен РАТ.

— Разгильдяи! Я сейчас буду.

«Сейчас» вылилось в час с лишним. Что понятно. От Кириополя быстрее не долетишь. Кастальский с трепетом ждал Ройтмана. Анри как сквозь землю провалился.

Евгений Львович прилетел не один, с подтянутым молодым человеком лет тридцати пяти.

— Знакомьтесь, Дмитрий, — сказал он. — Это Олег Андреевич Головин. Из СБК. Дауров делегирует нам лучшие силы.

Собрались в кабинете Кастальского, том самом, где он проводил беседы.

— Дмитрий Константинович, как шли дела у мсье Вальдо? — спросил Головин. — Как проходила реабилитация?

— Великолепно, — сказал Дмитрий.

— У политических не бывает проблем с реабилитацией, — заметил Ройтман. — Так что можно не спрашивать. Интеллект высокий, уголовных понятий нет, связи с уголовным миром тоже, моральные нормы общепринятые. Ну, за исключением мелких деталей, которые и привели сюда. И с которыми уже разобрались в ПЦ. Так что это уголовников надо заставлять работать или учиться. Бывший террорист поступает сразу на два факультета и говорит «спасибо». Получает работу, говорит «спасибо» еще раз и начинает вкалывать. Знаете, в те давние времена, когда труд заключенных использовали в строительстве было замечено, что бригада работает хорошо, только если в ней есть политзэк, иначе — халтура. Так что жалко, что вы нас не балуете, Олег Андреевич, на вес золота контингент, раз два и обчелся.

Головин развел руками.

— Ну, сколько есть, Евгений Львович, не фабриковать же дела!

— Боже упаси.

— Так Анри не мог уйти с ними добровольно?

— Исключено, — сказал Дмитрий. — У нас все записи его разговоров с момента установки импланта. Он всегда отказывался. Послушайте на досуге.

— Но он встречался со своими бывшими командирами…

— Конечно. С согласия императора. Был посредником на переговорах о сдаче.

— Как вы думаете, почему система не сработала. Она должна была поднять тревогу, как только исчез сигнал, ведь так?

— Три системы, — заметил Кастальский. — У нас, в Озерном, и в Кириополе на центральном пульте. И ни одна не сработала. Расследуйте! Это же в вашей компетенции.

Невидимый пилот послушался Эжена.

Я вопросительно посмотрел на бывшего соратника.

— Друзья твои из СБК, — сказал он. — Приказывают лечь в дрейф.

— Значит, ложитесь в дрейф.

— Черта с два!

Я пожал плечами.

— В данной ситуации это самое…

«Разумное» хотел сказать я, но не договорил, потому что корабль резко дернулся в право и задрожал.

— Стреляют, — сказал Эжен.

— Не удивительно, — хмыкнул я.

— Ни в грош они не ставят твою драгоценную жизнь, Анри.

— Эжен, это предупредительные. Били бы прицельно, наши души бы уже отлетели.

Корабль снова дернулся, на этот раз влево, и меня снова бросило на кровать.

— Это не предупредительные, Анри, просто Лоренцо — очень хороший пилот.

— Задели нас?

— Слегка. Прорвемся.

— Эжен, ложитесь в дрейф, если жить хотите. Пока не поздно.

— Трусишь?

— Конечно, — спокойно сказал я. — Умереть сейчас было бы для меня очень не вовремя.

Корабль тряхнуло, меня отбросило к стене.

— Вы что отстреливаетесь? — почти закричал я.

— Конечно.

— Идиоты. Сколько у них кораблей?

— Один.

— Значит, сейчас вышлют перехватчиков. Штук, думаю, пять.

Эжен только поморщился.

Кровать резко накренилась, встав под углом градусов в тридцать к направлению силы тяжести. И я обнаружил себя на полу. Выругался. Черт! Как это ни смешно, лет десять не ругался.

— Эжен, верни мне кольцо, — сказал я.

— Чтобы ты призвал моих людей сдаваться?

— Чтобы я вас вытащил, черт побери!

— Дай слово.

— Хорошо, черт с тобой. Слово Анри Вальдо. Я вас не сдам. Выведу. Где мы?

Эжен назвал координаты. Недалеко от пути на Скит. Свалить можно.

— Отлично, — сказал я. — Здесь рядом дыра. Где кольцо?

— Сейчас, — кивнул Эжен. — Оно не у меня. Пошли.

Мы вышли из комнаты и бросились к рубке. В полуметре от цели незнакомый мне парень протянул Эжену кольцо. Мое кольцо.

— Бери, сказал Эжен.

И нас бросило на пол, кольцо зазвенело и покатилось по коридору. Корабль накренился. На этот раз удачно, так что кольцо заскользило ко мне, и я накрыл его ладонью. Надел, и увидел Сеть.

Даже лучше, чем я думал. Очень близко к дыре. Это малоизвестный ход, им редко пользуются, поскольку он выходит к Пифону — газовому гиганту системы Скита. Есть опасность быть захваченным его гравитационным полем. К тому же дыра маленькая. Яхта пройдет. Имперский военный корабль — вряд ли. Что они выслали? Небольшой катер. Вот он плывет в паре километров за нами. Очень близко! И ведь проскочит. Ну, попытка не пытка.

Я вошел в рубку и поймал на себе восторженные взгляды присутствующих. Человек десять бойцов РАТ. Среди них Ги, Симон. Остальных не знаю. Зато они знают меня в лицо.

— Кто здесь Лоренцо?

Руку поднял смуглый молодой человек лет двадцати пяти. Что-то мне не верится в его опыт.

— Передавай управление.

Он взглянул на Эжена. Тот кивнул.

Я сел в кресло пилота и запросил данные о системах корабля. Ответ меня порадовал. Мощности двигателей должно хватить, чтобы уйти от Пифона. Да и корабль легкий.

Я бросил его к дыре. Меня вжало в кресло. Яхту бросило вперед. Как-то уж слишком резко.

Раздался ликующий крик.

— Мы его подбили!

Я вызвал изображение имперского катера. Он завертелся и начал отставать.

«Как я буду перед Хазаровским оправдываться!» — горько подумал я.

Но нас уже тянуло в туннель. Исказился рисунок созвездий, закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Да, давненько я не летал…

Биопрограммер был новенький, даже модерновый и располагался над домашнего вида кроватью.

— Думаю, у меня комфортнее, чем в ПЦ Кириополя, — сказал Адам.

— Почти тоже самое, там побольничнее, — сказал я, садясь на кровать и снимая обувь.

— Угу, значит, растут. Это радует, раньше было потюремнее, как мне рассказывали.

Я лег.

— Как себя чувствуешь? — через минуту спросил Адам.

Жутко хотелось спать, веки тяжелели и глаза слипались, так что я даже не смог ответить.

— Ну и спи, — кивнул Адам, — БП будет снимать карту часов пять, лучше это делать в фазе глубокого сна, нейронная сеть стабильнее.

Последние слова уже доносились до меня откуда-то издалека, и я провалился в сон.

Когда я очнулся, окна были затемнены, очевидно, переменная тонировка.

Адам стоял рядом и довольно деликатно тряс меня за плечо.

— Возвращайся, мы все сделали.

Я встал.

— Сейчас попьем чайку и спать, — сказал Адам. — Результат будет завтра.

— Опять спать? — усмехнулся я. — Сколько ж можно! Кстати, завтра — это сегодня вечером?

— Завтра — это завтра. Завтра утром. Этот вечер искусственный, конечно. Но тонировку лучше не убирать. Температура забортного воздуха: плюс сорок пять и растет дальше. Так что не суйся туда, ради бога. Солнышко, как на тессианском экваторе.

— Имперцы идут? — спросил Адам. — Выследили? А я тебе говорил: не суйся на старую базу. У них там на каждом дереве по жучку.

— Мы вроде нашли все.

— Значит не все, — вздохнул Ершинский.

И я почувствовал укол в вену. Даже не заметил, когда он успел приготовить шприц.

— Это кофеин, Анри, — сказал он. — А то нам вас на руках тащить придется.

Я быстро приходил в себя, слабость отступила, и я сел на кровати.

— Может, вернете кольцо по такому случаю? — спросил я Эжена.

— Он много вспомнил, Адам?

Ершинский развел руками.

— Ну, когда? Мы только начали.

— Пока нет, — бросил мне Добиньи. — Поторапливайтесь.

Я поднял глаза на Ершинского, он в упор смотрел на меня.

— Ты выключил? — глухо спросил я.

— Он грузит, — сказал Адам, — его надо было остановить.

— Что значит «грузит»?

— Он тебя программирует.

— Слушай, Адам, я ни на грош не верю в то, что человек — это робот, которого можно запрограммировать!

— Слушай, Анри, да я изучал эту методику! Я знаю этот тон, этот тембр голоса, я сам писал подобные тексты. Я тоже так умею! Хочешь, объясню, что он сейчас делал? У тебя есть частично имплантированный участок мозга, подготовленный под этот текст. Скажем так, панель с набором кнопок, на которые он сейчас последовательно нажимал. Всем особо опасным преступникам делают такую штуку на случай срыва. И на Тессе делают. Чтобы человека можно было быстро взять под контроль, если он вдруг начнет вытворять неладное.

В общем-то, достаточно текста, хотя, когда произносит психолог, действует эффективнее, когда произносит психолог, который с тобой работал — вообще атомное оружие. Я сам видел, как парень, захвативший заложников, прослушав подобный текст, даже не вживую — в записи! — вышел с поднятыми руками. Твой Ройтман брал тебя под контроль. И весьма успешно. Судя по тому, как ты на меня смотришь, ты уже неадекватен. Словно тебя оторвали от наркотика.

— Адам, мы же договорились, что решаю я.

— Досмотришь до конца — ничего решать уже не будешь!

— Адам, я хочу досмотреть!

— Ладно, — вдруг согласился он. — Но я вызвал охрану.

Я пожал плечами.

— Да, пожалуйста.

В гостиную вошли двое парней с лазарными пистолетами в руках и встали по краям дивана.

— Адам, ты встал бы, — сказал один из них. — Опасно с ним рядом сидеть. Сам же сказал.

Ершинский встал и удалился под защиту лазарника.

Я развалился на диване, положил ногу на ногу, и раскинул руки по спинке.

— Ну, — сказал я. — Адам, запускай!

— Хорошо, — кивнул он.

И трансляция продолжилась.

— Ты не хочешь возвращаться к тому, что было. Тебе нужно прошлое. Но это укрощенное прошлое, пусть таким и останется. Мы долго с тобой работали, и, по крайней мере, одного добились точно: ты стал ответственнее. Я не буду угрожать тебе какими-то статьями и запугивать тебя, я знаю, что это бесполезно. Когда ты будешь принимать решение, ты не будешь это учитывать. Потому что это не то, чем тебя можно напугать. Я не буду обещать тебе какие-то льготы и привилегии, они для тебя ничего не значат. Но есть то, что значит. Ты сейчас вспомнил, как погибли твои люди на Лие. Я знаю, что ты вспомнил. Ты всегда помнил, и сейчас помнишь, как погибли люди на «Анастасии». И я знаю, что ты не захочешь продолжать эту кровавую эстафету: око за око, жизнь за жизнь. Это для тебя единственный аргумент. Ты больше не захочешь сравнивать счет.

Ройтман явно закончил, и я взглянул на Адама.

— Ну, что? Я бросаюсь на вас с ножом?

— У тебя ножа нет, — вздохнул он. — И Ройтман программировал не на это. Но свое дело сделал. Мне убрать этот имплантированный участок?

— Который?

— С кнопками.

— Я подумаю.

— Угу! Скажи уж сразу: нет.

— Евгений Львович меня просто хорошо знает. Подписываюсь под каждым словом. Я и вчера так думал. Ничего не изменилось.

— Ну, да, конечно, — вздохнул Адам. — Только вчера ты мне рассказывал про то, как хотел сравнять счет. Он твоими словами говорил. Не заметил?

— Он знает мои слова, — усмехнулся я. — Да, я хотел сравнять счет после Лии, но это не значит, что я и сейчас собираюсь действовать в том же духе.

— Так мы прекращаем коррекцию?

— Нет, с чего ты взял? Мы продолжаем. Я хочу вспомнить остальное.

— А как же твой огромный риск, о которым говорил Ройтман?

— Я люблю риск. Продолжаем!

Рауль среагировал мгновенно, лазерный луч из деструктора срезал толстую и шиповатую голову существа, похожую на голову дракона.

— Местная живность с тобой не согласна, Адам, — заметил я. — Насчет «разогнали».

— Анаконда аль-Нури, — констатировал Эжен. — Еще не передумал здесь ночами гулять?

— Да она маленькая, — сказал я. — Метра три всего. Я помню, мы их ели.

— Ага! — хмыкнул Эжен. — Только мясо горькое. Надо сутки вымачивать в лимонном соке или вине.

— Я хочу вспомнить этот вкус, — сказал я.

— Хорошо, — улыбнулся Рауль и полез в воду.

Он нагнулся к воде и выловил оттуда то, что осталось от анаконды, едва успев до того, как ее унесла река. Не без усилий вытянул зверюгу за хвост и взвалил на плечи, как некий толстенный воротник, желтый с черными продольными волнами.

— Ну, праздничный ужин для Анри обеспечен, — заметил Адам, когда Рауль вернулся на берег. — Может не будем заката ждать?

— Почему? — спросил я. — Все равно сутки вымачивать. Что-то я не помню, чтобы брал в свою армию трусов.

— Так я бухгалтер, — сказал Эжен, — а Адам — психолог. Какие мы вояки?

— Рауль останется, — сказал я. — А вы идите. Рауль, ты как?

— С удовольствием.

— Ладно, остаемся, — вздохнул Эжен.

— Ты бы поделился со мной импульсником, Рауль, — попросил я. — А то мало ли что, а эти канцелярские крысы стрелять не умеют.

Рауль улыбнулся, скинул деструктор и протянул прикладом ко мне.

Эжен смотрел на это с ужасом.

— Абсолютно ничего страшного, — прокомментировал Адам. — Анри подняли планку настолько до небес, что он вообще не может выстрелить в человека, разве что ты будешь его расстреливать в упор. Ну, или на войне. И мы с этим пока ничего не делали.

Я взял рукоять импульсника, еще теплую после выстрела и согретую рукой Рауля. Я не держал в руках оружия двенадцать лет. У меня не было на него права даже, когда я командовал флотом Кратоса.

— Спасибо, Рауль, — сказал я.

И повесил его себе на плечо.

Закат был воистину роскошен. Оранжевое небо и солнце, как апельсин. Красные и лиловые облака, вытянутые параллельно земле, как ленты из тончайшего шелка.

Короткая вечерняя феерия и сразу тьма. И река во тьме вспыхнула бирюзой и сапфиром. И лианы на гигантских деревьях повисли мириадами лазурных бусин на тонких нитях ветвей.

— Ну, доволен? — спросил Эжен.

— Конечно, — улыбнулся я.

Возле дома импульсник у меня отобрали Ги и Симон. Но это меня не особенно расстроило. Да, я все равно не смогу выстрелить в человека, тем более в солдата нашего ополчения.

Пир был на следующий день, точнее через сутки. Был не менее яркий закат (почему он мне вначале казался зловещим?). Пряно и остро пахло горными травами.

Эжен водрузил на стол бутылку белого тессианского вина «Кот-де-Шенье», обязанного названием, очевидно, городку Шенье, под Версай-нуво, а не поэту времен Великой Французской революции.

Суточное вымачивание в вине мясо анаконды, однако, не спасло — все равно горчило. Вкус был знакомым, я его вспомнил, но осилил не больше пары кусков.

— В этом есть кулинарная символика, — сказал я. — Горечь изгнания.

Эжен усмехнулся.

— У нас есть махдийский барашек. Запекли на всякий случай.

— Прямо с Махди?

— Местный, из Баобата. Но не отличишь. Правда, вино белое.

Ну, да, конечно. Белое вино полагается к рыбе, ну, или к змее, к барашку нужно красное.

— Да, ладно, — сказал я. — Какая разница!

Минут через десять Эжен притащил барашка. Маленького на блюде, запеченного целиком. А Рауль — бутылку красного. Думаю, что такого кощунства, как белое вино к мясу, не смог стерпеть именно Эжен.

— «Кот-де-Блуа», — прочитал я. — Тессианское Блуа, Эжен?

— Тессианское, — кивнул он. — Не земное же.

Белое тоже благополучно ушло, несмотря на барашка.

Что такое две бутылки на четырех мужиков? Но я изрядно захмелел, по крайней мере, до степени непреодолимого желания чесать языком.

— Что же мне с вами делать, Эжен, Адам, Рауль? — не очень твердо спросил я. — Что же мне с вами делать?

— По-прежнему считаешь, что мы не правы? — спросил Эжен.

Я вздохнул.

— Имперцы, конечно, иногда вели себя, как полные отморозки, но и мы были не лучше. Я не хочу начинать сначала.

— Ты еще не все вспомнил, — сказал Рауль. — Мы подождем.

— Да, конечно. Может быть, что-то изменится. Вы меня свозите на старую базу?

— Адам сказал, что у тебя управляющий фрагмент в нейронной сети, — заметил Эжен. — Если позволишь его убрать, свозим.

— Да я и сам хочу его убрать. Не сразу решился. Не думаю, что что-то радикально изменится, но, если я приму решение, я хочу быть уверен, что это мое решение, а не следствие нейролингвистического кода от Ройтмана.

— Супер! — сказал Адам и поднял большой палец вверх.

А я почувствовал, что падаю в пропасть. Это было уже явное преступление, добровольное, с умыслом. Проштудировать право и сдать по нему экзамен я не успел, выйти в Сеть и посмотреть конкретную статью не мог по причине отсутствия кольца, но и так все понятно: блок «Е», наверное. Е-1 или Е-2, но тоже не сахар. За то, что увел катер из-под выстрелов, я бы еще мог оправдываться перед Хазаровским: ну, не было другого выхода, не хотели мои люди сдаваться, нас бы просто пристрелили.

Я бы мог еще оправдываться за то, что согласился на обратную коррекцию и восстановление памяти: ну, слаб человек, кто бы не проявил любопытства к истории своей жизни? Но здесь пролегала черта, красная и жирная. И я выдохнул и шагнул через нее.

Наконец, сжал руку в кулак и все понял: кольцо! Торопливо убрал его в карман брюк, кажется никто не заметил.

Это было вовремя. Я надышался, конечно, и марихуна начинала действовать и на меня. Больше всего в таком состоянии я боялся потерять свой трофей.

Эйлиас тоже развеселился и, наконец, сделал затяжку.

— Ну? Вечный мир? — улыбнулся он. — Тесса и РЦС!

Обед был съеден, кальян выкурен, близился вечер.

Мы вышли на воздух под великолепное закатное небо. Все оттенки янтаря и меда на западе перетекали в коралловую и персиковую пену облаков, а над ними — в бирюзу и ментол небес. А на фоне зари, словно самым тонким пером, были нанесены силуэты и листья пальм и пучки травы у самой воды на набережной. И в воде отражена и повторена закатная феерия неба. То ли здесь действительно волшебные закаты, то ли действие каннабиса еще не прошло, но я видел и замечал каждую деталь, каждую черточку этого чудесного города.

Мы шли по розовой каменной набережной мимо белых оштукатуренных домов, тоже казавшихся абрикосовыми в свете заката.

— Здесь есть красивая мечеть, — сказал Эйлиас. — Туда пускают, когда нет намаза. Успеем до магриба.

Впереди показались четыре черных на фоне зари минарета, слово иглы проткнувшие краснеющее небо.

Но Симона, Берни и Рауля наотрез отказались пускать с оружием, а расстаться с ним мои бывшие солдаты не хотели ни в какую.

— Ну, давайте, мы с Адамом и Эйлиасом зайдем втроем? — предложил я. — У нас нет оружия.

Относительно республиканца я, впрочем, не был уверен.

— Нет, Анри, — отрезал Адам. — Для этого ты еще недостаточно адекватен.

Эйлиас наблюдал за этим внимательно, но без удивления.

Я пожал плечами.

— Ладно, что поделаешь.

И подумал, что у приглашения союзовца был некий дополнительный подтекст. Он наверняка знал, что в мечеть не пускают вооруженных до зубов не мусульман.

— Здесь недалеко наша торговая миссия, — смирился Эйлиас. — На нее тоже стоит посмотреть.

Небо уже окрасилось алым и багровым, с минаретов послышалось завывание муэдзина, а на улицы упала тьма. Под крышами домов, на деревьях, над воротами зажглись гирлянды мелких лампочек, чаще золотистых и голубоватых, но и иногда и разноцветных.

— У них что, рамазан? — спросил я.

— Да у них каждый день рамазан! — хмыкнул Адам.

— Насколько я знаю, нет, — прокомментировал Эйлиас.

Торговая миссия РЦС имела три этажа, витые колонны, два длинных балкона по второму и третьему этажам с белой балюстрадой, похожей на каменное кружево, и таким же кружевных навесом. Под самым коньком крыши располагался подсвеченный прожектором герб РЦС: арка, увитая золотыми лилиями, в окружении двенадцати планет, цвета которых пробегали весь спектр от красного до фиолетового. А сама крыша напоминала темное стекло: солнечные батареи, конечно.

— Чем торгуете? — поинтересовался Адам.

— Людьми, — как ни в чем не бывало, ответил Эйлиас.

— В РЦС рабство? — удивился Рауль.

— Нет, конечно, — улыбнулся союзовец. — Мы не продаем, мы покупаем. Точнее выкупаем. У них же шариат. Так что и руки, и головы рубят. Мы же не можем на это смотреть. Так что откупаем, кого удается.

— Зачем вам столько сброда? — поинтересовался Симон.

Эйлиас посмотрел на него так, словно он сказал, что-то вроде: «Земля плоская и на нее надо немедленно сбросить атомную бомбу».

— Как вы можете так говорить! — воскликнул он. — Здесь нет сброда! Здесь люди! А вас никогда сбродом не называли?

— Называли, чего уж, — примирительно сказал Адам. — Но я думаю, господа мусульмане на вас бизнес делают. Дела еще не фабрикуют?

— Фабрикуют. Но ничего, переплатим. Деньги ничто по сравнению с жизнью и свободой.

— И что вы с ними делаете, с выкупленными? — спросил я.

— Отвозим на РЦС, если они соглашаются пройти через Сад Гостеприимства. Если нет, лечим, даем денег и отпускаем на все четыре стороны.

— И они принимаются за старое.

— Да это тяжелый моральный выбор. Но свобода священна.

Мы стояли у ворот миссии, украшенных лампочками не хуже мусульманских построек.

— Зайдете? — спросил Эйлиас. — Здесь есть внутренний двор с очень красивым садом и фонтаном с подсветкой. У нас можно переночевать. Есть комнаты для гостей. Бесплатно.

— А оружие оставить на входе? — спросил Симон.

Эйлиас развел руками.

— Иначе система не пропустит. Не пропадет ваше оружие.

— Нет, — отрезал Адам. — Спасибо за предложение, но нет. Мы и так припозднились.

Был второй вечер этого дня, если можно так выразиться. Местное рыжее солнце клонилось к закату. Мы шли по крытой галерее к центральному залу виллы. Планировка ее слегка напоминала панировку дома на Лие, я бы не удивился, если бы они принадлежали одному владельцу. Только здесь был центральный зал, который вряд ли бы догадались построить на любой другой планете. Он представлял собой помещение под высоким куполом, напоминавшим обсерваторию. С севера и юга купол был непрозрачным, а с востока и запада обладал переменной прозрачностью, так что солнце, вставая, освещало зал с востока и отражалось в его западной стене. И то же самое, с точностью до наоборот, происходило на закате. Так что присутствующие оказывались между двух солнц, освещенные красными лучами обоих.

Сейчас нас ждала закатная феерия. Я был благодарен моим бывшим друзьям за столь красивый момент для вынесения мне приговора. В конце концов, не отправят же на костер. Максимум не вернут мое кольцо. Так или иначе, но врать им я не собирался.

Все были уже в сборе. Вокруг стола расположились Эжен, Симон, Ги, Бернард Тибо и Рауль Ланс — мои бывшие командиры, провожавшие меня в Оазисы.

Эжен указал на стул практически напротив своего.

— Садись!

— Рыцари круглого стола, — съязвил я, занимая предложенное место.

— Быть может, — без тени улыбки проговорил Симон.

— А я уж постою, как докладчик, — сказал Адам и принялся раскуривать трубку.

Ги, тем временем, зажег сигарету.

Я, кажется, тоже когда-то курил. Адам говорил, что зависимости практически не было. Значит, курил от случая к случаю и больше за компанию. Сейчас мне даже не предлагали.

— Так, — начал Адам, — я настоял, чтобы этот разговор происходил в присутствии Анри, поскольку вещи, которые мы будем здесь обсуждать, за глаза говорить недопустимо. Хотя что-то вы уже знаете. Частично я объяснял ситуацию Эжену, частично Анри. Но теперь для всех и по порядку. В том, что касается памяти, я сделал все, что мог. Все, что можно было восстановить, мы восстановили. Анри даже свои юношеские стихи вспомнил.

— Мог бы и не говорить, — заметил я.

— А что? — спросил Симон. — Хорошие были стихи, мы помним.

— Ну-у, — протянул я.

Мои вирши образца двадцатилетней давности казались мне излишне романтическими, донельзя наивными и полными откровенных стилистических ляпов. Речь в них шла в основном о любви к Тессе, которая, понятно, должна стать свободной. И о том, где и как меня, в конце концов, убьют. Вариантов описывалось много, и все, как на подбор, героические.

Беда в том, что мои собеседники и судьи, похоже, так и остались неисправимыми романтиками, а я постиг тот пошлый факт, что ветряные мельницы существуют не для того, чтобы с ними сражаться, а для того, чтобы молоть муку. И посему неплохо бы владеть одной из них. Впрочем, прелесть владения мельницами, Эжен, по-моему, понимал не хуже меня.

— Он стал прежним? — спросил Эжен.

— Нет, конечно. Даже мы не может стать такими же, как двенадцать лет назад.

— Но он изменился? Насколько?

— Изменился, — кивнул Адам. — Насколько…

Ершинский задумался, и Эжен взглянул мне прямо в глаза.

— Анри, ты с нами?

— Ребята, я всегда с вами, — быстро сказал я.

— Он врет? — спросил он Адама.

— Нет, ни в коей мере. Просто вы друг друга не понимаете. Он с вами настолько, насколько Ройтман Евгений Львович все эти двенадцать лет был с ним. Вы для него свои, он вас любит и ценит, и потому всеми силами души мечтает отговорить вас заниматься хренью, затевать войну против Кратоса, и хочет вернуть вас на путь истинный. То есть уломать сдаться Хазаровскому, а он уж договорится о наилучших условиях сдачи.

— Анри, это так? — спросил Симон.

— В принципе, да. Моя позиция не изменилась.

Эжен вздохнул. Ги выпустил в своды струю дыма.

— Анри, — сказал он. — Тебя изуродовали в Центре, а ты даже не понимаешь этого.

Адам вздохнул.

— Если Анри когда-нибудь попадет к Ройтману, Евгений Львович наверняка скажет, что это я его изуродовал.

— Ладно, Адам. Что еще можно сделать? — спросил Эжен.

— Дальше начинается очень рискованная область, — вздохнул Адам. — Дело в том, что психокоррекция — это не только редактирование памяти. И даже не столько. Я знаю специалистов, которые вообще обходятся без этого. Судя по всему, и Ройтман этим не увлекался: мало затертых участков. Но, обвинение-то с их точки зрения ужасное, так что обязательно надо было что-то стереть. Его, между прочим, психологическая комиссия смотрела. Мы с Анри вспомнили комиссию. Они даже сами встречались, не только смотрели архив и микрофотографии. Председатель комиссии сказал: «Анри, мы передадим императрице, что у вас все в порядке». Но Анастасия Павловна решила иначе.

Итак, кроме изменений памяти, у Анри сильно изменен участок мозга, отвечающий за различение «свой-чужой». Раньше граждане Кратоса были чужие, теперь свои. Не враги. А значит убить можно только в самом крайнем случае, в ситуации самообороны, например. Самооборона — это для них свято, никогда и ни у кого в Центре не отнимают способность защищать себя. Но если войну с Кратосом начнем мы — это не самооборона. Он, скорее всего, окажется на другой стороне, потому что именно другую сторону в этой ситуации надо защищать. Хотя любую войну между РАТ и империей он воспримет, как братоубийственную. Свои против своих. На то, что он возглавит нашу борьбу, я бы не надеялся, особенно в свете того, что вы собираетесь сделать с Кратосом.

— Что вы собираетесь сделать с Кратосом? — быстро спросил я.

Эжен метнул в Адама пылающий взгляд. Ершинский явно сказал лишнее.

Я в упор смотрел на Добиньи.

— Ничего, — усмехнулся Эжен, — кроме того, о чем мы десять раз говорили: мы собираемся с ними воевать.

И я совершенно четко понял: неправда! Точнее не вся правда. Развязать войну они, конечно, мечтают, но Адам имел в виду совсем другое. Что-то, куда более страшное.

— И сейчас у нас есть возможность победить, — продолжил Эжен.

И на этот раз он говорил правду, точнее свято верил в то, что говорил.

— Но больше я ничего не скажу, — усмехнулся он. — Пока Кратос не станет для тебя врагом. Можно это сделать, Адам?

— Очень сложно. Были бы только имплантированные связи — это полбеды. Их можно отличить и убрать. Но Анри реально связан с Кратосом: у него там сын, друзья, девушка. Для того чтобы граждане Кратоса снова воспринимались как чужие, нам придется стереть восемьдесят процентов воспоминаний за последние десять лет. Не думаю, что Анри на это пойдет. Да и я на это не пойду. Даже в ПЦ Кириополя не использовали настолько травматичную методику. Они сделали все, чтобы Анри перестал воспринимать Кратос как врага и ничего, чтобы он начал воспринимать врагами не то, что Тессу, а даже РАТ. Мы для него по-прежнему свои. Свои, но заблудшие. Надо жалеть и помогать. В общем, типичное отношение психолога к своим подопечным в Центре, я не зря с Ройтманом сравнил.

— Так, значит здесь мы бессильны, — сказал Берни, который до сих пор не принимал участия в разговоре.

— Бернард, — вздохнул Адам, — из Анри последние двенадцать лет целенаправленно делали добропорядочного обывателя. Отчасти им это удалось. Кое-что исправить можно, хотя я бы этого не хотел. Анри усиливали запрет на убийство. Поднимали планку. Можно опустить до прежнего уровня. Это не очень травматично, но опасно для окружающих. Совсем уж отвязного монстра я из него не сделаю. Не буду делать, но выстрелить в человека ему будет проще. Но в кого он выстрелит, это уж зависит от обстоятельств. Но и эту коррекцию я буду делать только с согласия Анри.

— Я подумаю, — сказал я.

— Еще, — продолжил Адам. — Мера, связанная с предыдущей. Анри усиливали область мозга, отвечающую за эмпатию, зеркальные нейроны. Эта область достроена. Можно сделать, как было.

— К чему это приведет? — спросил Эжен.

— К большей эмоциональной тупости, — сказал Адам. — Меньше будет переживать, если кого-то убьет. И с меньшим энтузиазмом бросаться на помощь.

— Нет, — сказал я. — Если я кого-нибудь убью, я хочу мучиться по этому поводу.

— Мазохист, — хмыкнул Ги.

— И еще один момент… точнее просьба, — проговорил Ершинский. — Анри последние девять лет находится в ситуации мягкой тюрьмы. Ну, семь. Допустим, более свободный период жизни в Лагранже мы исключаем. Но все равно плохо. Это крайне развращающая ситуация. Человека кормят, поят, не мучают физически, не унижают, но он крайне ограничен в принятии самостоятельных решений, что приучает не рыпаться, поскольку любая активность может изменить мягкую тюрьму на жесткую. Борьба представляется бессмысленной и ненужной. Анри, конечно, сложно превратить в примерного раба при добром господине. Но время работает против него. И, к сожалению, мы в этом участвуем. Положа руку на сердце, психологическя ситуация на Сосновом была лучше. У Анри было кольцо. А мы кормим его деликатесами, но он не в состоянии сам даже новости включить.

— Адаму надоело включать Анри новости, — усмехнулся Симон.

— Адам, ты предлагаешь вернуть Анри кольцо? — спросил Эжен.

— Да. Наш спутник все равно работает, в основном, на прием. Отправка каждого исходящего пакета — это отдельная история. Мы может просто заблокировать все исходящие пакеты с кольца Анри. Он ничего не сможет передать.

— Ладно, — сказал Эжен, — я посоветуюсь с программистами.

Раньше автора можно было опознать по почерку. Теперь почти никто не пишет от руки, но в том, что пожелание бежать как-то связано с махдийским психологом, не было никаких сомнений.

Легко сказать «беги»! Ги и Эжен на вилле. Я бы предпочел дождаться, когда они куда-нибудь отлучатся.

Заснуть все равно не получалось. Я достал кольцо из чехла матраса и набрал в поисковике: «Махдийская психология».

Психокоррекция на Махди используется в лагерях для подготовки террористов-смертников, шпионов и идеальных убийц. Махдийские психологи не считаются врачами и не дают никаких клятв, их цель не помочь пациенту или обществу, а выполнить боевую задачу. Запретных методов не существует: будущим убийцам могут стирать любые участки памяти, убивать любые группы нейронов и имплантировать любые убеждения.

Такой вид коррекции запрещен везде, кроме Махди и зависимых от халифата планет.

Я написал Эйлиасу. Была глубокая ночь, но я плюнул на условности: «Мне тут сватают психолога с Махди. Что ты знаешь об особенностях их методик?»

«Беги! — тут же ответил он. — Как можно быстрее, мы подстрахуем. У тебя отнимут свободу воли. Как минимум! И бог знает, что еще».

Но бежать не сподручно. Начальство на месте, и преферанс откладывается.

Зато вечером в столовой ко мне подсел Хасан.

— Анри, Ги решил вернуть вам кольцо.

Он держал кольцо двумя пальцами, повернув кисть ладонью вверх. И это было не мое кольцо: дымчатое, гладкое, без камня, оно до боли напоминало допросное.

— С функцией мониторинга? — усмехнулся я. — Нет, Хасан, я лучше обойдусь.

Махдиец разжал пальцы, поймал кольцо в кулак и убрал в карман.

— Анри, зря вы так, — сказал он. — Если вы не пойдете на сотрудничество добровольно, значит пойдете недобровольно. У вас нет выхода.

Я встал и вышел из столовой.

Незадолго до полуночи в дверь моей комнаты постучали.

Это был Ланс.

— Анри, слушай, они все свалили. Пару часов назад.

— Кто все?

— Эжен, Ги и махдиец. Залетай играть!

— Спасибо, Ланс. Через десять минут.

Кроме нас с Лансом, были Тьери и Блез. Вино я припас заранее.

На этот раз я выставил на стол целых три бутылки: «Кот де Шенье» и «Кастл де Реми» с Тессы и белое Маконское со Старой Земли.

— А не перебор? — спросил Ланс. — Мы здесь все-таки не просто так торчим.

— На четверых? — хмыкнул я. — Да ладно! Сегодня день рождения моего сына! Дверь закроем?

— Ну хорошо, — кивнул Ланс.

Тьери достал сомнительной чистоты бокалы из сейфа с оружием, что стояли в самом низу под коллекцией лазерных пистолетов всех сортов (от видимого диапазона до гамма), а также импульсных деструкторов, и мы сели расписывать пулю. Сейф, он, по-моему, не закрыл.

— А надолго они уехали? — спросил я.

— Максимум до завтра, — ответил Ланс. — У Хасана какой-то важный багаж, который он никому не доверяет и двое помощников.

— Ну, надеюсь, доиграть успеем, — усмехнулся я.

Мои моды на ускоренное расщепление алкоголя в крови я подстроил заранее с помощью Эйлисова кольца. Как бы мои друзья не додумались сделать тоже самое!

Но тогда, какое удовольствие? Молекулы не успеют проникнуть в мозг.

Ребята становились все веселее, что убедило меня в том, что моды у них работают в обычном режиме.

Когда третья бутылка подходила к концу, а я уже изрядно выиграл, я нащупал в кармане кольцо и надел его.

Включил мягкий режим биопрограммера.

Первым отключился Блез: просто лег на стол, положив голову на руки.

«Забористое тессианское», — засыпая пробормотал Тьери и улегся на незаконченную пулю.

Лансу я помог не упасть, когда он стал заваливаться набок.

И вот все они мирно дрыхнут на столе. В этом есть что-то неправильное, что-то не так. По словам Эйлиаса, это для них не опасно. Биопрограммер только усыпляет, спят они от вина, и продрыхнут несколько часов.

Я подошел к оружейному сейфу. Большой, серый, с металлическими дверями, от пола от потолка. Тьери все-таки запер его. Я позволил кольцу выдать меня за Ги и коснулся блестящей полусферы замка. И дверь открылась.

Целый арсенал в три ряда от пола до потолка, и целых четыре иглы Тракля. Я взял лазерник видимого диапазона, он самый компактный, и сунул за пояс. Неприятное чувство усилилось, но не то, чтобы мне руку обожгло. «Это для спасения жизней, — сказал себе я. — И я не собираюсь из него стрелять».

Но как они его хранят! Все-таки при мне такого бардака не было!

Я запер сейф и подошел к закрытой двери, которая и была целью всей операции.

Замок отреагировал на днк Ги, и дверь покорно впустила.

Я оказался в коридоре шириной метра два. Надо мной зажглись две круглые лампы: видимо, реагируют на звук или движение воздуха. Дальше путь терялся во тьме. Я запер за собой дверь и медленно пошел вперед.

Пол довольно круто уходил вниз, одновременно поворачивая направо. Видимо я где-то под нашим садом.

Я шел, и лампы исправно загорались впереди и гасли за моей спиной. Сеть пропала. А это значит, что Эйлиас меня не видит, и не знает моих координат: ниточка Ариадны оборвалась. Не думаю, что тому была особенная причина, просто очень глубоко, через толщу земли сигнал не проходит. Я шел дальше, все ниже и ниже, наверное, я уже под горами.

Наконец, пол выровнялся и стал почти горизонтален. И тогда справа от меня в стене появилась еще одна железная дверь. Между тем, коридор тянулся дальше.

Я остановился у двери. Сердце забилось чаще, стало труднее дышать. Замок на двери имелся: такая же, как везде отполированная до блеска полусфера. Я потянулся к лазарнику, но остановил руку — нет, это на крайний случай, это против животных. Обойдусь, если даже там люди, есть биопрограммер.

За дверью было тихо, и я коснулся замка. Он зачем-то оглушительно щелкнул. Я чуть приоткрыл ее, и только тогда за дверью вспыхнул свет: значит, скорее всего, там никого не было: система среагировала на движение воздуха.

Прямоугольная лампа на потолке освещала большую комнату: столы, неизвестные мне приборы, белые шкафы вдоль стен над столами, шкафы с ящиками под столами, как на кухне, пробирки, колбы, вытяжки (вроде), что-то похожее на мойку с краном — в общем, то, что я ожидал увидеть. Лаборатория. И похоже, варят здесь не кокаин, а кое-что похуже.

Все это было освещено голубоватым светом лампы на потолке. Я подошел к шкафам у противоположной стены, и вспыхнула длинная голубая лампа на карнизе над шкафом. Я повернул кольцо камерой вовнутрь, чтобы можно было снимать, открывая ладонь навстречу тому, что я хотел увековечить, и запустил съемку.

Так, общий план. Теперь открываем ящики и снимаем то, что внутри. Один за другим, как можно тише. Я подхожу к очередному шкафу, загорается очередная лампа, я раскрываю ладонь над очередным выдвинутым ящиком. Я не понимаю здесь ничего: ни назначения приборов, ни состав препаратов, надписи на коробочках по-тессиански, но они мне ничего не говорят. Была бы связь с Эйлиасом, он бы мне подсказал что-нибудь, но связи нет.

Ну, включай логику! Ты читаешь, что это какая-то новая взрывчатка, какое-то вещество. Значит, они его прячут. Ищи сейф!

Первый сейф я нашел довольно быстро справа от двери, но там не было ничего, кроме оружия: те же лазерники, деструкторы и иглы Тракля. На всякий случай я отснял его содержимое, но ничего брать не стал и закрыл обратно.

Другого я найти не мог. Ящики с реактивами вообще не запирались, приборы стояли на столах.

За дверью послышались отдаленные шаги. Я метнулся к стене у двери, чуть не вдавился в нее и замер. Лампы на дальних шкафах погасли, и только центральная на потолке продолжала гореть, на дыхание она реагирует что ли? Но из коридора свет не должен быть виден. На это одна надежда!

Шаги приближались, послышались голоса. Похоже, что Ги и Эжен. И еще кто-то: человека три или четыре. Кажется, они спорили.

— Это была моя ошибка, — сказал Ги. — Он не с нами и никогда не будет с нами, если только Хасан нам не поможет, это последний шанс. Он слишком изменился.

— Но это ни в какие ворота! — воскликнул Эжен. — Он же наш Анри! Мы не может так поступить.

— Мы не можем поступить иначе, — вздохнул Ги. — Я хотел, чтобы у нас был великолепный стратег и харизматический лидер, за которым пойдут, а подложил под наше дело мину замедленного действия. Анри не сможет сидеть сложа руки. Он будет действовать. И не на нашей стороне.

— Мы можем просто отпустить его, — послышался низкий баритон, и я узнал голос Адама.

— Нет, — возразил Ги. — Это еще опасней, чем оставить его прохлаждаться на вилле. Он был самым опасным человеком империи, и он им остался, несмотря ни на что. В крайнем случае мы представим все так, будто это сделал шпион Кратоса.

— Ги, нет! — сказал Адам. — Я никогда с этим не соглашусь. Это предательство!

— Мы ему не присягали. Как и он нам.

— Я не отдам моего пациента!

— Собой закроешь? — хмыкнул Ги.

Они прошли мимо, шаги начали удаляться, и вскоре слова стали едва различимы.

Я уходил вовремя. Более чем!

Только времени оставалось чертовски мало. Они сейчас поднимутся наверх, обнаружат спящую пьяную компанию и, насколько быстро все поймут? Десять у меня минут? Пятнадцать?

Как только шаги замерли вдали, я метнулся к последнему неотснятому шкафу. Открыл дверцы, отснял ящики. Все тоже! Ничего!

Последний ящик упорно не хотел вставать на место. И я вспомнил, что в этом случае его обычно лучше вынуть совсем, а потом попытаться поставить обратно.

И тут меня озарило!

Я стал вынимать один ящик за другим. Я опустился на корточки, чтобы заглянуть в пустой шкаф, лишенный ящиков. Лазарник мешал, я вынул его из-за пояса и положил рядом. Посвятил фонариком с кольца. В шкафу было абсолютно пусто, а на дальней стенке не было никаких признаков сейфа. Но я чувствовал, что я на верном пути.

Я вспомнил, что в центральном шкафу у дальней стены ящики, кажется, были чуть короче. И я бросился к нему.

Вынул один за другим, встал на колени и посвятил внутрь. Сейф был. Но открыть я его не успел, потому что из коридора послышался шум, и дверь распахнулась. Я вскочил на ноги.

На пороге стоял Ги и держал направленный на меня импульсный деструктор. Оружие помощнее лазарника, но на таких расстояниях это неважно. До Ги было метров шесть, до моего ствола, оставшегося лежать у правого шкафа — метра три.

Я шагнул к Ги.

— Привет, Ги. У меня нет оружия.

— Стой! Руки покажи!

Я развел руки в стороны, стараясь, чтобы он не заметил кольцо, так что жест получился несколько балетным.

И я сделал вперед еще один шаг.

— Руки выше! — скомандовал Ги.

Я подчинился и сделал еще полшага.

Биопрограммер должен быть полностью заряжен, мягкий режим мало расходует, да и время прошло. Достанет ли?

— Как ты двери открываешь? — спросил он.

— Тобой претворяюсь, — улыбнулся я.

— Ты успел открыть сейф?

— Допустим, — сказал я.

Он почему-то медлил.

За одним его плечом появился Эжен, за другим Адам.

— Адам, Эжен, привет, — сказал я. — Что-то Ги сегодня нервный.

Он даже не обернулся.

Зато я резко повернулся, уходя с линии огня, бросился вперед и вправо и упал на пол, одновременно активизируя биопрограммер.

Реакция у меня всегда была лучше, чем у Ги. Падая, он успел выстрелить, но угодил прямо в прямоугольную лампу на потолке, и свет в лаборатории погас. За ним грузно упал Адам и опустился, теряя сознание Эжен.

Я осторожно выглянул в коридор: вроде больше никого не было.

И вернулся к сейфу — успею!

На днк Ги он отреагировал также, как все сейфы на этой вилле: а именно открылся безропотно. Я посветил с кольца. В сейфе стояли ряды маленьких пробирочек, не больше, чем с мизинец, закрытых такими же миниатюрными пробками. Внутри был какой-то желтоватый порошок, похожий на тростниковый сахар. Вроде бы все одинаковые. Я отснял картинку, взял две и положил в карман.

Надо было торопиться. Ги и Эжен с Адамом могли предупредить остальных.

Я подобрал лазарник и бросился к выходу. Свет в коридоре успел погаснуть, но снова включился при моем появлении. Возвращаться на виллу было нельзя и незачем, так что я пошел дальше, вверх по коридору, туда, откуда сначала пришли Эжен и Ги.

Я не знал, что меня ждет впереди.

Пол поднимался все выше, желтые лампы вспыхивали впереди и гасли за моей спиной. Я старался двигаться тихо, но почти бежал, и звук шагов все равно был слишком гулким. Мне казалось, что я топаю как слон.

Наконец, в мое сознание ворвалась Сеть. Значит, довольно высоко.

«У меня много интересного», — сообщил я Эйлиасу и послал свои координаты.

«Все живы?» — спросил он.

«Да, но без твоего колечка не обошлось».

«Очнутся».

«Вы далеко?»

«Нет, судя по координатам».

«Боюсь, у меня мало времени».

«Ты где-то под землей?»

«Подземный коридор. Куда выходит, не знаю».

«Как узнаешь, сразу связывайся».

Я уперся в очередную железную дверь. Это был тупик. За дверью послышались приглушенные голоса, но иного пути не было.

«Видимо, я у поверхности, — доложил я. — Но здесь люди».

«Тебе должно хватить заряда, но подойди поближе. Мы недалеко».

Замок щелкнул, и дверь подалась. Как назло, по ту сторону тут же включился свет. Я рванулся назад.

— Кто там? — спросил кто-то по ту сторону.

Голос был мне смутно знаком, видимо, кто-то из ребят с виллы.

Ждать здесь или выйти к ним навстречу? Я не знаю, ни сколько их, ни где они, и смогу ли я их накрыть сигналом с биопрограммера.

И я открыл дверь и вышел из коридора.

Это была станция хордового метро, как я и ожидал. Зал длиной метров пятьдесят и шириной — около десяти. Слева от меня пост охраны, справа — открытая часть туннеля, но без капсулы. Видимо, она не здесь. Никаких украшений — все крайне функционально — только серый бетон и металл двери за постом. Надеюсь, что дверь наружу. Окон нет.

Полутьма. Свет только над постом охраны. Ну, и надо мной.

На посту четверо. Вооружены все. Два лазерных и два импульсных дестркуктора направлены на меня. Да, ребята с виллы. Но я даже не помню их имен.

Зато они помнят мое.

— Анри стой! Руки подними! — приказал крупный парень, голос которого я услышал еще за дверью, видимо, командир. — Ги приказал тебя задержать.

Это хорошая новость. Значит, не убить.

— Без проблем, ребята, — сказал я и поднял руки.

Ребята подошли. Командир вытащил у меня из-за пояса лазарник. Еще двое взяли под руки. Даже не заломили. Ну, как можно!

Последний подошел вслед за командиром и встал у него за спиной. Я помолился о том, чтобы на станции больше никого не было и активировал биопрограммер.

Колени у командира подкосились, он выронил мой лазарник и начал опускаться на пол. Руки, державшие меня, ослабели, и мои тюремщики упали, едва не утащив меня за собой. А вслед за командиром потерял сознание тот, кто стоял за ним.

Я в очередной раз подобрал мой лазарный пистолет и разжился еще импульсником: в лесу может оказаться не лишним стрелять с двух рук.

И бросился к выходу.

Очередная дверь открылась также, без проблем. И в легкие ворвался холодный и влажный ночной воздух, пропитанный сладким запахом болотных трав. Прямо передо мной был черный лес с фосфорицирующими лианами, а над ним, высоко в небе сердоликовой бусиной горел Руми, и величаво поднимался красный Хайям.

«Эйлиас, я на улице, — доложил я. — Здесь станция хорды».

«Мы ее не видим».

Я оглянулся. За моей спиной поднималась поросшая травой и деревьями скала, а дверь, из которой я только что вышел, пряталась под скальным выступом. И я отошел подальше от двери, чтобы меня было видно с воздуха.

«Видите меня?»

«Тебя да. Пять минут. Там есть, где приземлиться?»

Я осмотрелся. Я стоял на скальном выступе шириной метра четыре, а за ним был обрыв, судя по тому, что лесные деревья были там представлены только вершинами, а дальше сияло звездами небо. Слева от меня вокруг скалы и вниз шла дорога. Видимо, по ней меня и вели на виллу в первый раз и потом, когда ездили в Оазисы и возвращались обратно.

Доложил Эйлиасу обстановку.

«Места хватит, — сказал он. — Жди».

Но небо было пусто.

Зато дверь распахнулась, и свет упал на камень у входа и траву чуть в отдалении. И наружу высыпало человек двадцать. На стволах лазарников и импусников играл свет со станции и свет Хайяма и Руми. Я чуть не вжался в скалу, но укрыться было негде — все, как на ладони. По площадке, по лесу, по дороге заскользили лучи фонариков с устройств связи.

Нашли меня, конечно, на раз.

— Анри, шаг вперед, руки вверх! — услышал я голос Симона. — Ты не сможешь уйти.

Я подчинился. Кажется, в третий раз за сегодня.

— Конечно, конечно, Симон. Как там Ги?

— Вкололи кофеин. И он рассказал нам много интересного.

За спиной у меня послышался шорох. Я осторожно обернулся, не опуская рук. Там был еще человек десять моих бывших повстанцев с виллы.

— Не приближайтесь к нему! — крикнул им Симон. — Два шага назад. И не ближе двадцати метров. У него, видимо, кольцо с биопрограмером с РЦС. Так ведь, Анри?

Хорошо, что он напомнил о кольце.

«Эйлиас, их здесь целая рота, — передал я. — Все вооружены».

«Не делай резких движений. Не дергайся. Не бойся. Мы рядом».

Рядом! Они уже полчаса назад были «рядом»!

— Анри, сними кольцо и брось на дорогу! — приказал Симон.

Я медлил. На кольце было видео, которое я отснял в лаборатории, но отправить так и не успел.

— Я понимаю, как оно тебе дорого, — усмехнулся Симон. — Но отдать придется. Иначе мы будем стрелять.

«Эйлиас, я остаюсь без кольца», — передал я и начал снимать кольцо.

«Ничего, мы тебя видим…» — успел услышать ответ и бросил кольцо на дорогу.

Оно зазвенело, блеснуло оранжевым в свете лун и замерло на камнях.

Я поднял голову к небу. Не было там ничего кроме Руми и Хайяма! С какой стати я вообще поверил человеку из народа со скандальными сексуальными и семейными традициями, считающего себя высшей расой! Тесса забыла обо мне, Кратос отплатил ссылкой за спасение, а бывшие друзья решили превратить в марионетку или убить. Что еще мне оставалось!

— Теперь вперед! — приказал Симон.

«Ребята» бросились ко мне с двух сторон.

И тогда в небе что-то мелькнуло. Странное и стремительное, словно часть леса и скалы отразилась в небесах и понеслась к нам.

И я понял, что теряю сознание.

Они не успели сделать ни одного выстрела.

Мы отстояли миссию.

Жена Эйлиаса Лиз оказалась золотоволосой нимфой с белой кожей и огромными серыми глазами. Волосы ее были у висков заплетены в косы толщиной в пару пальцев, которые на спине смыкались под сияющей некими камушками заколкой. И туда же были убраны остальные волосы, оставшиеся между косами, которых хватало на пышнейший хвост.

Нимфа повисла на своем Эйлиасе, и они начали самозабвенно целоваться.

Я почувствовал себя лишним и отошел к балюстраде.

Через сад со связанными руками вели моих бывших повстанцев. Я полагал, что был прав, поступив так, а не иначе, но смотреть было неприятно. Интересно, что союзовцы собираются делать с такой оравой.

Эйлиас, наконец, оторвался от жены и соизволил вспомнить обо мне.

— Это Анри Вальдо, я тебе рассказывал.

И аристократическим жестом небрежно протянул руку в мою сторону.

Я подошел.

— Спасибо вам! — сказала нимфа. — Вы нас всех спасли.

Цветом глаз и фигурой она напомнила мне Джульетту, но была гораздо мягче и нежнее.

Я посмотрел на еще дымящиеся на крыше остатки солнечных батарей.

— Это ерунда, — сказал Эйлиас. — Восстановим. Главное, что все живы.

И я совершенно четко понял, что «все» относилось и к солдатам РАТ тоже.

— Что вы собираетесь с ними делать?

— Коррекция. Потом отпустим на все четыре стороны. Недобровольная коррекция — это, конечно, не очень хорошо, но не можем же мы им позволить повторить все снова!

— Им понадобится психолог, — сказала Лиз.

— Нет, Лиз, нам нельзя здесь оставаться. И Анри, и мне, и тебе. Тебя могут захватить в заложники. Из Баобата пришлют другого психолога.

— Ладно, — кивнула она, но явно осталась недовольна.

— Мы летим прямо сейчас.

Надо отдать должное супругам Кэри, они собрались минут за пятнадцать.

— А, где на самом деле пробирки? — спросил я Эйлиаса, когда мы погрузились в гравиплан.

— В пути на РЦС. Я их передал на корабль еще сегодня утром.

— И как там с радиацией и прочей хренью?

— Пока нашли только альфа и бэта, так что жить будешь.

— Они безвредные?

— Просто альфа через стекло не проходит, а бэта слабо проходит. Еле детектировали. Но мы пока не решились их вскрывать. Подождем до Остиума. Там есть оборудование и нормальные специалисты. У тебя остались вещи в миссии Баобата?

— Нет. За отсутствием таковых. Кстати, у меня вроде были два ствола. Вы их, куда дели?

— У станции оставили. Зачем они нам нужны?

— А! Ну, всякое бывает.

— Обошлись же без летального оружия. У тебя совсем ничего нет?

— Все, что на мне, и кольцо.

— Анри надо одеть, — сказала Лиз.

Мы летели напрямую на космодром, и всю дорогу нимфа увлеченно собирала для меня гардероб. Скидывала мне очередное понравившееся изображение на кольцо вместе с голографической анимацией меня в приглянувшихся шмотках. Среди последних оказались две РЦСовские распашонки в древнекитайском стиле: одна ментоловая с золотым шитьем и синяя с серебряным. Ели бы я был менее сонным, я бы, наверное, возражал более решительно, но Лиз заявила, что, если я буду в этом все республиканские девушки тут же будут мои. И я сдался.

Я чуть не заикнулся о том, будет ли моей данная конкретная золотоволосая нимфа, но прикусил язык. После того, как Эйлиас вытащил меня из РАТ, как раз, когда меня решили сделать марионеткой или убить, подобные мысли казались чересчур не католическими.

Я ждал, когда же, наконец, Эйлиас начнет ревновать, но он так и не начал, только периодически встревал с советами на тему, что еще нужно мужику, кроме красивых шмоток.

Когда процесс обеспечения меня всем необходимым и еще сверх того был завершен, взглянув на итоговую сумму, я обалдел и вспомнил, что у меня не только нет доступа к моим счетам, но я не вполне уверен, что они не заблокированы. Вроде не должны. Хазаровский написал, что они знают, что я пленник, а не беглец, но я ведь не спешил возвращаться на «Кратос».

— Анри! Какие могут быть деньги! — возмутился Эйлиас. — Ты спас нашу миссию.

Когда мы подлетали к космодрому, мне пришло сообщение, что мои покупки уже ждут меня в челноке, который должен поднять нас на орбиту. Пассажирский лайнер «Дервиш-Остиум» ждал нас наверху.

Он был не очень велик: пятьдесят пассажирских кают. Трафик маленький: кому он нужен, этот Дервиш! Не то, что те громады на сотни человек, что ходят курсом «Кратос-Тесса». И чего я вспомнил об этом! Мне стало не по себе. Когда я последний раз летал пассажирским лайнером? До ареста. Точнее задолго до ареста. Лет пятнадцать назад!

Каюта была маленькой, но довольно удобной: неширокая кровать, шкаф, столик у стены, душевая комната с раковиной и туалетом, холодильник в половину моего роста. Стены приятного песочного света, два бра: над кроватью и над столом. А за круглым иллюминатором падает за горизонт багровое солнце, освещая длинные перья облаков где-то далеко внизу.

Каюту справа заняла чета Кэри, а слева — Вацлав, который тоже летел с нами.

Я, было, подумал, а не постучаться ли в «Объединенный банк Кратоса» на предмет восстановления доступа к моему счету, пока есть дальняя связь, но плюнул, снял кольцо, чтобы меня никто ни разбудил, и завалился спать.

Я проспал часов десять. Кольцо лежало там же, на столике. О, Господи! Наконец-то я мог вот так бросить кольцо, не боясь, что его найдут и отберут. Наконец-то, мне не надо вставать и бежать куда-то ко времени и не надо беспокоиться о том, что найдут у меня в голове Ройтман или Кастальский. Здесь, в замкнутом пространстве космического лайнера, летящего на неведомый мне РЦС я, наконец, был свободен.

Я встал, подошел к иллюминатору. Вдали проплывал местный бледно-голубой газовый гигант по прозванию «Халиф» и казался не больше Луны. Угловой размер где-то полградуса, машинально отметил я. Так близко подошли, очевидно, для того, чтобы от него разогнаться. Это самый большой гигант системы Дервиша. Еще два поменьше маячили вдали яркими звездочками. Также близко, очевидно, не подойдем.

Я подавил желание надеть кольцо и залезть в новости. Все по порядку: сначала душ, потом завтрак.

Когда я выходил из душа, камушек на кольце призывно сиял. Я смирился и надел устройство связи. По мою душу был Эйлиас.

— Анри, здесь есть кафе. Пойдешь с нами завтракать?

— Минут через сорок.

— Хорошо, ждем.

Мои волосы отросли за время плена, и сорок минут казались мне разумным сроком для достижения ими сухого состояния.

Временной лаг я потратил на банк Кратоса. Но смог только отправить запрос с генетическим кодом, чтобы уговорить программу дать мне доступ к счетам. Запаздывание уже несколько часов: между Кратосом и Дервишем налажена дальняя связь, а вот с Дервиша до корабля информация тащится со скоростью света. Дальней связи на небольшом пассажирском лайнере не предусмотрено.

Дожидаться ответа бессмысленно, он придет где-то к обеду. Надо бы открыть счет в каком-нибудь банке РЦС.

Я надел новенькие шмотки: узкие синие брюки и белую тунику. Китайскую распашонку надевать не стал, ибо не понимал, насколько она уместна за завтраком.

Найти кафе трудности не составляло. Планировка корабля была предельно простой: в хвосте, перед двигателями, багажное отделение, потом коридор с каютами, и вот кафе. Впереди только рубка пилотов.

Кафе порадовало меня широкими иллюминаторами с видом на Халифа и далекие звезды. Вся республиканская компания — Вацлав, Эйлиас и Лиз — уже сидела за столиком и ждала только меня.

Лиз водрузила мне на тарелку здоровый кусок пирога, царившего в центре столика, и указала глазами на кофемашину.

— Кофе там.

Я налил двойную порцию и отметил, что союзовцы, кажется, не меньшие любители кофе, чем тессианцы.

Наверное, пассажиры «Анастасии», на которую я когда-то приказал заложить взрывчатку, также сидели в кафе за столиками и пили кофе с пирогом перед тем, как мы их захватили.

— Анри, что с тобой? — просил Эйлиас. — Тебе плохо?

— Все нормально. Почему ты так решил?

— Ты побледнел. Анри, ты смотрел сегодня новости?

Лиз укоризненно взглянула на мужа.

— Ну, дал бы человеку поесть!

И я понял, что новости таковы, что, если я их посмотрю, мне будет не до завтрака.

— Нет пока. А что там?

— Анри, поешь, — сказала Лиз. — Можно на «ты», да?

— Конечно.

— Мы кинем ссылку.

— Мой сын жив?

— Да, конечно. На Кратосе все в порядке. Новости с Дервиша.

— Выкладывайте! — вздохнул я.

Завтрак все равно пропал.

— Ги Дюваль расстрелял всех, кто позволил тебе проникнуть в лабораторию, — сказал Эйлиас.

Сердце упало. Я закусил губу. Почему так больно? Они мне никто! Собутыльники. В преф три раза сыграли. Да раздолбаи они!

— Ну, давайте! Я хочу посмотреть.

И от Эйлиаса пришла ссылка.

Их ставили на колени прямо в той же комнате, где мы расписывали пулю. Ланс, Тьери, Блез… Одного за другим.

— За разгильдяйство и предательство, — цедил сквозь зубы Ги, не выпуская сигарету изо рта, приставлял лазарник к затылку каждого из них и спускал курок.

Где-то на заднем плане маячили Адам с Эженом и Симоном, уж не знаю, насколько одобряли.

— Анри, это не ты, — сказал Эйлиас.

— Это я, — вздохнул я.

— Ты бы их тоже расстрелял на месте Ги?

— Я бы выгнал их взашей.

— Значит не ты! — вмешалась Лиз.

— Анри, сколько можно брать на себя чужие выстрелы с чужих линкоров? — спросил Эйлиас.

— Взрывчатка была моя, также, как в этом случае. Я все хочу это изменить, переиграть, исправить. А получается все то же.

— Не то же! — сказала Лиз. — Теперь я практически уверена, что пробирки те самые.

— Да, пожалуй, — кивнул я. — Он ведь у вас на физфаке учился, на РЦС?

— На физфаке, — подтвердил Эйлиас. — И ты украл его изобретение.

— И его надо было украсть, — вмешался Вацлав. — Это надо было сделать, во что б это ни стало. Как тебе возможность взрывать планеты в руках такого человека?

— Он это специально для тебя отснял, — сказала Лиз. — Чтобы ты винил себя. Это он так мстит.

— Тебе хочется взять на себя смерти этих троих? — спросил Эйлиас. — Бери! Но подумай о том, что, возможно, ты спас миллионы, если не миллиарды.

— У него еще целый сейф таких пробирок, — возразил я.

— Скоро мы будем знать, что это и как работает, — сказал Эйлиас. — Это много.

— Эйлиас, а что в РЦС делают с убийцами? — спросил я.

— Лиз, когда у нас было последнее убийство? — поинтересовался Эйлиас у жены.

— Умышленное? Двадцать пять лет назад, на Ирэн.

Я вспомнил, что Ирэн — это небольшая красная планета справа от арки на РЦСовском гербе.

— В среде сектантов? — спросил Вацлав.

— Да, конечно. Среди тех, кто предпочитает естественные рождения и отказывается проходить через сад.

— Вы это не запрещаете? — спросил я.

— Это противоречит принципу свободы, — сказал Эйлиас. — Да, иногда приводит к трагедиям, но от несвободы все равно больше вреда.

— А что значит «проходить через сад»?

— Такой же сад, как под аркой, — объяснила Лиз. — Есть в каждом городе. Чтобы получить права гражданства, надо через него пройти трижды: в двенадцать, в пятнадцать и в восемнадцать лет.

— Что дают права гражданства?

— Базовый доход, право голоса на Народном Форуме и защиту в любой точке известной обитаемой Вселенной, — пояснил Эйлиас. — Но не сразу, конечно. Например, базовый доход в двенадцать, право совещательного голоса — в пятнадцать, а право решающего — в восемнадцать.

— Ну, и бесплатные образование и медицину, — добавила Лиз.

— Точнее за счет общественных фондов, — уточнил Эйлиас.

— Сад что-то отнимает? — спросил я.

— Да, — кивнул Вацлав. — Способность к естественному размножению, минуя институт генетики, и желание делать гадости.

— О втором бы я не пожалел, а вот первое слишком радикально, — хмыкнул я.

— Это обратимо, — заметил Эйлиас. — Если ты захочешь навсегда покинуть РЦС и попросишь вернуть тебе эту способность, тебе ее вернут.

— А я бы не хотела передать моему ребенку дурные гены, если они у меня есть, — сказала Лиз.

— Так что с ним сделали? С тем человеком, который кого-то убил на Ирэн? — напомнил я.

— Провели через Сад, взяли кровь и изгнали из РЦС, — ответила Лиз.

— Навечно?

— Пока родственники жертвы не простят. Теоретически этого можно добиться. Случаи такие были. Но не этот.

— А зачем кровь?

— Надо проанализировать генетический код, чтобы понять, что привело к убийству, что не так в днк, — пояснил Эйлиас. — И потом, у нас должна остаться возможность использовать участки данной днк, если в ней есть что-то ценное.

— А функцию размножения ему вернули, когда изгоняли?

— Нет, — сказала Лиз. — К убийцам это не относится. Это было бы слишком безответственно по отношению к населению других планет, на которых будет жить этот человек.

Я вздохнул.

— Похоже Кратос был еще со мной ласков.

— По-моему, эта история давно не про тебя, — заметила Лиз.

— Угу! Случись это в РЦС, меня бы просто не пустили обратно.

— Это не могло случиться в РЦС, — сказал Эйлиас. — То, что произошло с тобой — это ярчайшая иллюстрация того, к чему приводит несвобода. У нас любая планета может выйти из союза по решению планетарного форума. В любой момент.

— И сколько было случаев?

— Ни одного. Но это не потому, что мы кого-то держим, а потому что вместе быть выгоднее.

— Между прочим, ставят периодически вопросы на форумах то одной планеты, то другой, — сказал Вацлав. — На Ирэн уже, кстати, пару раз ставили. Но ни разу, нигде это предложение не получило большинства.

— Не граждане не голосуют, — заметил я.

— Не граждане не голосуют, — повторил Эйлиас. — Это верно. Но они и живут в своих резервациях, и никто их не трогает. Я бы, конечно, не обрадовался такому соседству, но лучше их терпеть, чем с ними воевать.

— Они обычно внутри сект друг с другом и разбираются, — сказала Лиз. — Мы не вмешиваемся, хотя, конечно, людей жалко. Но тот случай был другой: девушка сбежала оттуда и успела пройти через Сад. А парень пришел за ней и убил. Так что не гражданин убил гражданку. Пришлось вмешаться.

— Но у нас на Мистрали такого нет, — заметил Эйлиас. — Мы каждого ставим перед выбором: либо он проходит через Сад до восемнадцати лет, либо покидает планету. Но случаев таких мало.

Я вспомнил, что Мистраль — это крупный зеленый шарик почти над самой аркой, справа от нее, в гербе РЦС.

— На Ирэн они, обычно, все и оседают, — заметил Вацлав.

— То есть это такое внутреннее изгнание, — сказал я.

— Ну, да. Внутри РЦС, — кивнул Эйлиас.

Я встал и подошел к иллюминатору. Мы далеко улетели за время нашего разговора: Халиф успел превратиться в сияющий шарик размером в восьмую часть градуса, зато два других гиганта стали значительно ярче. Корабль разгонялся.

— Далеко еще до границы системы Дервиша? — спросил я.

— Пару часов лета, — отозвался Вацлав. — До начала границы.

Эйлиас подошел и встал рядом со мной.

— Анри, тебе надо пройти под аркой. Большая часть проблем будет снята.

— Я получу права гражданства?

— Разумеется. И после всего, что ты сделал, тебе будут очень рады.

— Знаешь, я ждал этого разговора. Мне кажется мой мозг уже похож на палимпсест, этакий древний пергамент, на котором каждый следующий автор пишет свое по своему вкусу. Сколько же можно?

Эйлиас повернулся к Лиз.

— Вот у нас есть специалист по такого рода палимпсестам.

Она встала и подошла к нам.

— Сад восстановит все записи, даже стертые, и они все будут видны, — сказала нимфа. — Но они не будут мешать друг другу.

— Я не хотел бы снова сесть на кокаин, — сказал я.

— Нет, конечно. Но и той выжженной земли, которую оставляют после себя психологи Кратоса там не будет. Просто ты вернешь себе выбор.

— И поверх будет запись от РЦС.

— Будет, — кивнул Эйлиас. — Но в ней же не будет ничего плохого. Поверь мне, ты получишь неизмеримо больше, чем потеряешь.

Я молчал.

— Подумай, — сказал Эйлиас. — Главное не отказывайся сразу. Никто тебя насильно туда не загонит. Но для тебя — это наилучший выход.

— Тебе может стать плохо в Саду, учитывая твою историю, — сказала Лиз. — Но мы с Эйлиасом будем рядом.

— А вообще там замечательно, — улыбнулся Эйлиас. — Ты никогда об этом не пожалеешь.

Пришел ответ из «Банка Кратоса»: доступ к счетам был восстановлен и там даже скопилась вполне приличная сумма.

— Я восстановил доступ к счетам, — отчитался я.

Эйлиас закатил глаза.

— Уймись, а!

Похоже завтрак грозил без перерыва перетечь в обед. Я вспомнил, с чего началось сегодняшнее утро: расстрел Ланса, Тьери и Блеза. Мне снова стало больно, и я глубоко вздохнул. Но изменить что-либо был бессилен. Треп моих республиканских друзей смог меня немного успокоить.

Я уж было оторвался от иллюминатора и собрался вернуться к столу, когда пространство за стеклом прорезала прямая неразветвленная молния. До нее было довольно далеко. Пожалуй, несколько километров.

— Что это? — взволнованно спросил Эйлиас.

— Думаю, что лазарник, — сказал я. — Хорошо, что не игла Тракля. Нас преследуют. Мне можно пройти в рубку пилотов?

— Я договорюсь.

Публика в кафе тоже повскакивала с мест, и взволнованно уставилась в иллюминатор.

— Все в порядке, — громко сказал я. — Это далеко.

Пока мы шли к рубке, еще один луч прорезал тьму с другого борта.

— Нас пустят, — тихо сказал Эйлиас уже под дверью.

Через минуту я уже наскоро пожимал руки капитану корабля и двум его помощникам. Капитана звали Рон, помощников: Стивен и Ирма. Последняя была, очевидно очередной РЦСовской нимфой. Или я попривык, или мне было совсем не до того, но я заметил только, что брюнетка.

Перед нами было три больших иллюминатора, а за ними ничего, кроме тьмы и далеких звезд.

— Здесь есть защитное поле? — спросил я.

— Да, конечно, — кивнул Рон. — Уже включили.

— Надолго хватит?

— На таком расстоянии да.

— А с какого расстояния стреляют?

— Семьсот пятьдесят километров.

— И не жалко им энергии! — хмыкнул я.

— Они быстро приближаются, — сказал Стив.

Да, уже километрах на трехстах будет совсем не до шуток.

— Какую максимальную скорость может выжать ваш быстроходный лайнер, не развалившись?

— Ноль шесть, — сказал Стивен. — Но лучше не выжимать больше ноль пятидесяти пяти.

Мои легкие катера и ноль семь от скорости света могли выжать. Мне стало очень не по себе.

— Сейчас сколько идем?

— Ноль четыре.

— Постарайтесь выжать максимум.

— До пояса аль-Суфи осталось полтора часа, — сказала нимфра Ирма. — Там все равно придется сбросить. Много мелких объектов.

— Там и сбросите. У него ведь плотность меньше выше плоскости эклиптики?

— Конечно.

— Вот и возьмите выше. Выдержите такой маневр?

— Если не очень резко, — сказал Стивен.

Тем временем за иллюминатором слева, тьму прочертил еще один луч, оставляя за собой ореол ослепительных искр: значит, задели поле.

— Сколько до них?

— Пятьсот.

— Гм… Сколько они идут?

— Как мы, — сказал Рон. — Совсем чуть-чуть быстрее, на триста метров в секунду.

Если бы мои бывшие друзья выжимали максимум, они бы успели нас десять раз догнать и перегнать, пока мы трепались. Но почему-то они этого не делали.

— Сколько мы сейчас идем?

— Ноль сорок пять, — сказала Ирма.

— А они?

— Ноль сорок пять и единичка в шестом знаке после запятой.

— Они почему-то бояться приближаться. Мажут, но боятся. Повисли на хвост на полутысяче километров и пристреливаются.

Следующий луч прошел под нами. Это значит, что меня послушались, и взяли вверх.

«Они считают, что пробирки еще у тебя, и боятся, что их накроет, — написал мне Эйлиас на кольцо. — Значит, пятьсот километров безопасное расстояние».

«Очевидно, — ответил я. — А их цель нас взорвать вместе с пробирками».

— Сколько сейчас идем? — спросил я Рона.

— Ноль пять, — ответила Ирма.

— А у них?

— Ноль пять. Даже без единички.

А потом я увидел воронку Тракля. Слава Богу, ниже нас. Даже не задели поле.

— Защитное поле работает против воронок Тракля? — спросил я.

— Если не очень близко, — сказала темноволосая нимфа.

— Меняйте курс, — сказал я. — Резко вверх и вправо, потом вверх и влево. Маневрируйте. Сколько сможете.

— Слишком резко нельзя, — сказал Стивен.

— По максимуму, чтобы только обшивка выдержала перегрузки!

Я чувствовал себя почти бесполезным. Три гражданских пилота очевидно прекрасно знали свой большой и неповоротливый корабль, но ничего не понимали в военных действиях, а я, зато ничего не понимал в их корабле.

Очередная воронка засияла под нами в россыпях искр силового поля, и нас резко отбросило вверх.

— На корабле есть какое-то оружие? — спросил я.

— Это пассажирский корабль, господин Вальдо, — сказал Рон.

— Мы входим в пояс аль-Суфи, — доложила Ирма. — Надо сбрасывать скорость.

— Давайте! — сказал я. — Только еще резко вверх.

Впереди уже сияли тысячи мелких звездочек метеоритов и светилась космическая пыль и межзвездный газ.

Ладно, я уже понял, что разгонятся бесполезно. Они быстрее, зато железно держат дистанцию.

— Расстояние увеличивается! — доложила Ирма. — Они отстают.

И еще они перестали стрелять.

Почему?

«Что ты об этом думаешь? — кинул я Эйлиасу. — Почему они не стреляют?»

«Как-то связано с особенностями твоих пробирок. Точно не знаю».

«А где сейчас пробирки на самом деле?»

«На нашем скоростном катере. Уже у входа в гипер».

Понятно. То есть за поясом аль-Суфи.

— Какова с этой стороны толщина пояса? — спросил я.

— На ноль четырех пройдем часов за десять, — сказал Стивен.

Пройдем! А что потом?

— Эйлиас, что слышно о кораблях РЦС, которые послали на защиту миссии?

— В пути. Я им послал сигнал бедствия, как только нас начали обстреливать. Но это же через Дервиш, точнее через наш спутник на орбите. Запаздывание часов десять. А может и больше, зависит от того, насколько они далеко от Остиума.

Пояс пройдем раньше, чем до них дойдет наш «sos».

Да, конечно. Радиосигнал сначала дойдет от нас до Дервиша. Потом по дальней связи его отправят на РЦС. Потом с РЦС его отправят на линкоры. Ответить и обнадежить они не успеют точно.

Мои друзья отстали до семисот километров, но продолжали висеть на хвосте. Похоже, нас ждала еще одна бессонная ночь.

— Нам нельзя покидать пояс, — сказал я.

— Похоже на то, — кивнул Эйлиас.

— Если радикально сбросить скорость, потом трудно будет набрать, — заметил Рон.

— А если забрать еще вверх, насколько мы отклонимся от курса? Где здесь вход в гипер?

Я бывал в системе Дервиша, и все прекрасно вспомнил, мне не надо было объяснять, что такое «Пояс аль-Суфи», поскольку он окружал планетарную систему со всех сторон, но мы всегда подлетали со стороны Махди, через гипер на Остиум я не летал и смутно представлял себе, где он находится.

— Вход в гипер выше эклиптики, — сказал Стивен. — Но все равно отклонимся, если заберем слишком высоко.

— Вы лучше знаете и свой корабль, и эту часть галактики, — сдался я. — Наша задача держаться внутри пояса, пока не придут линкоры РЦС.

— Постараемся, — кивнул Рон.

— Господа! — объявил он по внутренней связи лайнера. — На преследовал катер РАТ. Сейчас он отстал, и опасности пока нет. Мы ждем защиты с Остиума.

Прошло восемь часов, и мы едва доползли до середины пояса. Пилоты сделали и то, и другое: и сбросили скорость, и забрали вверх. Мы шли примерно на ноль двадцати пяти. Но все равно много!

— Эйлиас, Когда будут ваши корабли? — вздохнул я. — Ты, вроде, говорил про неделю.

— Очень надеюсь, что быстрее. Поднажмут.

— Сколько они могут развить?

— Анри, когда ты станешь гражданином РЦС, я тебе все расскажу.

— «Когда»! — хмыкнул я.

— Анри, сходи поешь, — сказал Эйлиас. — Заодно Лиз с Вацлавом успокоишь. Я тебя позову, если что-нибудь случиться.

Я сдался и пошел обедоужинать. Вацлава с Лиз успокаивать особенно не пришлось, поскольку Эйлиас, оказывается делал это по кольцу в реальном времени, практически без перерыва.

Я вернулся в рубку через полчаса.

— Эйлиас, пойди поспи, — сказал я. — В ближайшие несколько часов вряд ли что-то случится.

— А ты?

— Я все равно не засну, — сказал я. — Я потом тебе объясню, на Остиуме.

Эйлиас быстро дал себя уговорить, и мы остались в рубке вчетвером.

— А вы что, железные? — спросил я пилотов.

— Стивен, иди отдыхай, — сказал Рон. — У тебя шесть часов.

И я радостно занял место Стива. Десять часов на ногах!

Все-таки страсть к тому, что сделать все красиво на РЦС не меньше, чем на Тессе. Положительно близкий нам народ. Я опустился в кресло, обитое светлой искусственной кожей. С высокой мягкой спинкой и подлокотниками. Перед огромными иллюминаторами с видом на сияющий пояс аль-Суфи. Межзвездный газ, космическая пыль, оскольки азотного и водяного льда, мелкие камушки и прочий космический мусор, а горит, как тысячи солнц.

Так бы и любовался, если бы забыл о том, что нас преследуют.

Защитное поле периодически искрит, отклоняя и сжигая всю эту хрень. Понятно, зачем пассажирскому кораблю защитное поле. А как ты через пояс аль-Суфи пойдешь на такой скорости?

Через шесть часов мы едва успели миновать середину пояса. Стивен вернулся, и капитал отпустил Ирму.

— Почему начали не с девушки? — спросил я.

— Обидится, — объяснил Рон.

Мы тащились уже на ноль пятнадцати.

Спустя час я получил сообщение от Эйлиаса.

«Наши вышли из гипера. Идут к нам. Разгоняйтесь».

Я передал Рону. Он кивнул.

— Уважаемые господа, мы сейчас резко ускоримся, — объявил он. — Пока лучше оставаться в своих каютах.

Я уже сидел в кресле, так что менять дислокацию не пришлось.

Однако разгонялись довольно плавно, антигравитация справлялась.

Мои бывшие друзья не сразу поняли, что случилось, и отстали на несколько тысяч километров. Только полчаса спустя снова начали нагонять.

Вернулся Эйлиас. Потом Ирма. Мы шли уже ноль сорок пять, и почти не разгонялись. А потом на мониторах появились две светящиеся точки, и начали постепенно увеличиваться в размерах. Зато свечение пояса аль-Суфи неуклонно гасло, мы выходили в межзвездное пространство.

Точки выросли и превратились в два сияющих металлических кита.

Они плыли к нам, точнее к нашим преследователям.

Катер РАТ еще успел дать по нам залп, кода мы вышли из пояса, но сработало защитное поле, и нам не причинили вреда.

И тогда с двух кораблей РЦС вырвались две молнии и скрестились на катере РАТ.

— Лазарники? — спросил я Эйлиса.

— Не совсем, — улыбнулся он.

Катер был цел, его не сожгли, он был виден на мониторе.

— И что это? — спросил я.

— Когда ты станешь гражданином РЦС, я тебя все объясню, — сказал Эйлиас. — Наши передают, что опасности больше нет.

Рон передал управление Ирме и, наконец, тоже отправился спать. Спустя еще три часа под командованием темноволосой нимфы мы вошли в гипер.

От выхода до Остиума было еще пятнадцать часов пути, так что теперь, наконец, спать завалился я.

Мы встретились вечером в ресторане недалеко от Сада Гостеприимства и обнялись как старые друзья. В лучах заката Арка казалась почти черной, а ее свод терялся в вышине, растворяясь в розовой дымке.

Мы устроились на веранде, увитой клематисами и виноградом за большим деревянным столом. Заказали немного местного красного вина и жаркое.

— У меня для тебя подарок, — сказал Адам и выложил на середину стола кольцо. Это было мое старое кольцо с Кратоса, которое они у меня отобрали. — Здесь все твои контакты, ничего не трогали.

А это значит, что я смогу связаться с Артуром.

— Спасибо! — сказал я.

Надел кольцо рядом с РЦСовским и приказал ему перекачать на второе всю информацию.

— Адам, как ты его достал?

Адам хмыкнул.

— Оно все время было у меня.

— Ну, что здесь сказать, — вздохнул я. — Ты на них еще работаешь? Какие судьбами на Остиум?

— Все очень просто. Ты видел, как Ги расстрелял твоих партнеров по преферансу?

— Да.

— Я понял, что буду следующим.

— Потому что проговорился при мне о том, что они «собираются сделать с Кратосом»?

— Я не совсем проговорился. Изобретение Дюваля мне не понравилось сразу, как только я узнал об этом. Он его называет «деглюон». Связано с какими-то частицами. Знаешь, оно работает? Я, конечно, не физик, но, как я понял это вроде цепной реакции распада на вообще любой материи. Оно просто все сжирает, до чего может добраться, а единственное препятствие для него вакуум. Поэтому выбрали астероид на большом расстоянии от всех космических камушков, пыли и газа, чтобы дальше не пошло. Это ужасно опасно. А то, что это в руках Ги, опасность удесятеряет. Я хотел это остановить и понимал, что уж ты-то точно что-нибудь придумаешь.

— Объявлять об этом публично было очень рискованно. Ты мог шепнуть мне на ушко.

— Это было бы, конечно, разумнее, но казалось предательством. А молчать я уже не мог, так что да, проговорился.

— Адам, как ты смотришь на то, чтобы рассказать все, что знаешь о новом оружии, одному человеку из Бюро Равновесия?

— Не ожидал услышать это от тебя!

— Я сам себе удивляюсь, но есть вещи важнее и серьезнее и нашей гордыни, и наших стереотипов, и нашей дружбы. Я помню прекрасно, что когда-то с Ги мы были по одну сторону баррикад. И, ты знаешь, местные спецслужбисты другие какие-то.

— Возможно, ты обманываешь себя. Хотя это же РЦС! Как известно, они безумны. Я подумаю.

— Просто свяжись вот с этим человеком.

И я кинул ему контакт Эйлиаса.

— Любовник твой? — поинтересовался Адам.

Я закатил глаза.

— А других отношений с союзовцем быть не может?

— Может до поры до времени. Но потом почему-то кончается именно этим.

— У него две жены, — хмыкнул я.

— Это для них совершенно нормально. Но чаще две жены и еще муж. Или жена и два мужа. Знаешь, мне наши ребята, которые прошли через Сад, очень любят семейные фоточки присылать: это моя жена, это еще одна моя жена, а это мой муж. Меня сначала коробило, но ничего, уже привык. Такая мелочь, как твой пол, Анри, РЦСовца не волнует ни в малейшей степени, был бы человек хороший.

Я усмехнулся.

— Меня очень зовут пройти через этот их Сад.

— Ну, еще бы! У них же всего до хрена, только вот людей не хватает. А ты у нас умный, красивый и знаменитый.

— Такая слава, что я бы обошелся, — поморщился я.

— В РЦС к этому по-другому относятся. Конечно, мы и для них перешли определенную черту, нарушили права других. Но наши цели для них близки, понятны и многое искупают. Против угнетателей же борьба!

— По-моему, они против разделения.

— Они против разделения РЦС, — улыбнулся Адам. — Но РЦС — союз добровольный, а если союз не добровольный — то очень даже «за».

— Он теперь не такой уж недобровольный.

— Теперь! Ты же не теперь лайнер у Тессы взорвал, а тогда. И с тех пор все перечеркнуто, переправлено и переписано, а уж после Сада останутся только смутные воспоминания. Они прекрасно понимают разницу между уголовником и политическим, даже если последний брался за оружие. Они же понимают, что ты не пойдешь их девушек насиловать или разбойничать на большой дороге.

— У них такие девушки…

— Ага! Проникся! Гурии.

— Очень точно, — улыбнулся я. — Мне вообще, почему-то кажется, что там за Аркой некий загробный мир, а проход под нею, как смерть.

— Есть одно отличие. Знаешь, возвращаются. Хотя редко и с неохотой. А уж связь работает без перебоев. Так что не совсем загробный мир. Хочешь пройти?

— Эйлиас считает, что у меня нет другого выхода. И, видимо, он прав. Кратос меня не простит, Тесса не примет (там же и тессианцы были на том лайнере), несмотря на все словоблудие насчет губернаторского дворца. РАТ не нужна мне самому. А РЦС обещает возвращение гражданских прав, безусловный базовый доход и защиту в любой точке обитаемой Галактики. И я перед ними ни в чем не виноват, граждан РЦС на том корабле не было. Еще одна психокоррекция меня не пугает: не в первый раз. А что касается того, что я смогу больше иметь детей, так у меня Артур есть.

— Насчет иметь детей, ты ошибаешься. Ты не сможешь зачать ребенка естественным путем. А Институт Генетики на что? Как правило, в тех самых семейных фоточках присутствует еще немаленький детский сад: вот моя дочка, вот моя вторая дочка, это мой сын, а это сын моей крови (у него целых десять процентов моих специфических генов). Так что это вообще не проблема!

Небо стало багровым, зато включилась подсветка, и Арка обрела свой родной белый цвет. Из маленького сада у ресторанной веранды потянуло вечерней прохладой и запахом лилий. И я подумал, что загробный мир не за Аркой, здесь на Остиуме уже загробный мир: слишком тихо, спокойно и вольно. И в сумерках все кажется эфемерным и невесомым.

— Адам, Ги хотел убить меня? — спросил я.

— Это не совсем так.

— Я слышал ваш разговор, когда вы проходили мимо лаборатории.

— Видимо, ты слышал обрывок разговора. Ги хотел немного другого. Убийство было на крайний случай, если ничего не получится. Помнишь, я говорил о том, что на Махди психокоррекция не развита. Это не вся правда. Пенитенциарная не развита, медицинская не развита, дизайн личности в зачаточном состоянии. Но есть то, что они умеют делать супер: отнимать волю и превращать людей в идеальных убийц. Дело Старца Горы живет.

— Хасана Муршида для этого пригласили?

— Да. Я отказался под благовидным предлогом, сказал, что это не моя специальность. Почти не солгал, такого опыта у меня нет, хотя я, в общем, понимаю механику. Те, кто занимаются подготовкой убийц на Махди, вообще не врачи, они никаких клятв не дают, разве что кроме клятвы верности халифу и умме. Мы, кстати, с тобой нарушили законы Кратоса, поскольку снесли настройки Центра, но медицинских клятв я не нарушил, вреда тебе не причинил.

Я так и сказал Ги, что максимум на что я пойду в работе с тобой — это нулевой вариант: восстанавливаем все, что стерли в ПЦ Кратоса, но стираем только то, что явно ограничивает твою свободу, вроде «пианино», не ухудшаем ситуацию. А если это не вернет Анри на нашу сторону, сказал я Ги, дальше ты уж меня уволь — это к махдийцам.

— И нашли Хасана?

— Угу! Думаю, даже платить не пришлось, Махдийцам выгодна наша война против Кратоса: ослабляем противника.

— Записка на салфетке была твоя?

— «Беги»? Да, моя.

— Спасибо, но без Эйлиаса я бы ничего не смог сделать.

— И без его кольца, — уточнил Адам. — Вообще-то, я знал.

Я был в шоке, и это, наверное, отразилось у меня на лице.

— Анри, у меня была функция мониторинга. И иногда я ей даже пользовался. И это еще одна причина того, почему я не мог там оставаться. Ги приказал мне передать все дела Хасану: твою карту, твое старое кольцо, все записи моего кольца, которые тебя касаются, и функцию мониторинга. И если бы я это сделал, мое попустительство твоим переговорам с РЦС всплыло бы немедленно. Так что я предпочел свалить.

— Я тебе благодарен, Адам. По гроб жизни! Но функцией мониторинга мог бы не пользоваться.

— Извини, — усмехнулся он. — Это профессиональное.

Стемнело, на небе зажглись первые звезды и постепенно заполнили весь небосвод, разгораясь все ярче, и млечный путь засиял, как Луна.

Я вспомнил, почему Союз центральный. Близко от центра Галактики, еще не настолько, чтобы излучение сожгло на планетах все живое, но ночи уже светлы, как на Севере, и небо напоминает алмазную россыпь.

Мы с Адамом простились и разошлись по своим гостиницам.

— Ну, до связи, — сказал он на прощание.

Добравшись до своего номера, я тут же написал Артуру про то, что я на Остиуме.

Чонг и Марго загрузились в гравиплан с гербом без всяких возражений.

— Зачем? — спросил я. — Тут идти пятнадцать минут. Хороший вечер, прогуляемся.

— С сегодняшнего дня прогулки отменяются, Анри.

— Что это за эмблема со щитом?

— Центральное Бюро Равновесия.

— Я арестован?

— О Боже, Анри! У тебя нездоровая реакция. Ты не арестован, ты под защитой. Пока вы вели ученые беседы, Система Психологического Мониторинга космопорта обнаружила странного гостя с Махди. Его задержали. Бюро с ним сейчас работает.

Я перестал упираться и залез в машину. Адам поднялся за мной.

— Что такое Система Психологического Мониторинга? — спросил я уже, когда гравиплан оторвался от земли.

— Датчики СМП анализируют сигналы с модов всех прилетающих на Остиум и, если обнаруживают аномальный эмоциональный фон, бьют тревогу.

— У меня тоже анализировали?

— Ну, разумеется, Анри. И у тебя все в норме.

— А, если бы не было в норме?

— Ну, карточку бы сняли. В случае проблем пригласили бы в Психологическую Службу. В случае совсем серьезных проблем — в Бюро. И поставили перед выбором: психокоррекция или депортация.

— А что с ним не так?

— Аномально низкий эмоциональный фон. Это хуже, чем аномально высокий. Аномально высокий — это потенциальный преступник, но бытовой потенциальный преступник: везет какую-нибудь гадость, решил кого-нибудь убить, просто задумал что-то опасное. Аномально низкий — признак махдийского шпиона. Еще бывает ложный эмоциональный фон, когда моды заэкранированы, а кольцо пытается обмануть систему. Этих сложнее отловить. Методы у нас есть, но мы можем потерять время. Так что решили подстраховаться. Извини, что лишили вас прогулки, но это могла быть смертельно опасная прогулка.

— Ничего, я понял. Он точно по мою душу?

— Выясняем. Но ты пока на балкон в номере не выходи, хорошо? И вы, Адам, тоже.

— Ладно, — кивнул я.

Адам вздохнул.

Сначала мы развезли по гостиницам Адама и Чонга, и только потом вернулись домой.

— Анри, тебе надо пройти через Арку, — сказал Эйлиас возле двери моего номера. — На внутренних планетах безопасно.

— Я подумаю, — сказал я.

В этот день закат был еще круче, чем накануне.

Розовые облака тянулись перьями и пухом от карминного солнца по оранжевому небу, переходящему в бирюзу и синеву ближе к зениту. И Арка сияла ярко-оранжевым, словно стеклянная или стальная.

Мы соорудили чай по какому-то особому местному рецепту, и розовым был даже пар над чаем. Пахло травами и фруктами.

Эли настоял, чтобы я сел ближе к балконной двери, которую оставили открытой. Он устроился напротив меня, и я понял, что ему страшно. И что страх его красит: еще бледнее кожа, еще контрастнее на ее фоне черные брови и карие глаза, и черные волосы над высоким лбом.

Я похоже многого не знаю про себя. Подслушав мои мысли, мой тюремный духовник отец Роже обязательно бы заметил, что я давно не был на исповеди. Да, ни разу после освобождения. Чем дальше отдалялась тюрьма, тем ближе мне было научное мировоззрение и идеология гедонистической свободы.

Сколько же Эли лет? Он явно младше меня и, когда не напускает на себя солидность сотрудника Бюро, выглядит совершенно, как юноша. Прекрасный юноша. Я давно заметил, что он красив. Но заметил, просто как факт. Ну, красив. Как китайская ваза. До сих пор сей факт не вызывал во мне никакого эмоционального отклика. Но сегодня что-то изменилось.

Я не поленился залезть в базу налогоплательщиков РЦС. Эли там был и не скрывал информацию. Он младше ровно на десять лет. Ему двадцать восемь.

Что я делал десять лет назад? Ну, собственно сидел в тюрьме. Это был, пожалуй, самый тяжелый период, когда мне дали отсрочку, и психологи насели на меня на полную катушку и мне запороли вены. Хотя, честно говоря, годом ранее, когда я был приговорен и ждал смерти, было еще хуже. Неужели я выглядел таким же мальчиком?

— Эли, давай поменяемся, — сказал я.

— Нет. Кто кого охраняет?

Солнце село, небо на западе стало багровым, бирюза спустилась ниже, а синева с востока поднялась, перекрыв зенит. Небо обрело прозрачность, как цветное стекло: коснись — зазвенит, и звезды вспыхнули, как серебряные мониста.

Никто в нас не стрелял, и мы с Эли немного успокоились и, наконец, принялись за пирог и простывший чай.

— Эли, что еще меняет Сад Гостеприимства?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Адам мне рассказывал, что многие наши ребята, которые решились пройти через Арку, потом радостно влились в большие РЦСовские семьи, хотя до того ни в чем таком не были замечены.

— А, ты об этом… Понимаешь, если твой гетеросексуализм или гомосексуализм есть следствие воспитания, традиций, детских травм, веры или идеологии — то, да, все снесет. Люди должны быть равными, и свобода выбора не должна быть ограничена полом. У нас же секс вообще не связан с размножением. Совсем! Ни пол, ни возраст не играют в этом никакой роли. Да и наличие партнера — тоже. В принципе ты можешь себя клонировать, а если есть не самые лучшие гены, заменить их на гены из базы или попросить у кого-нибудь кровь. Только психологи на это косо смотрят. Могут быть психологические проблемы, общественное же животное. Одиночество чревато депрессией. Посмотрят косо, но не имеют права запретить.

Секс — это для удовольствия и поддержания отношений, а семья для общения и детей. В большой семье детей воспитывать легче, если конечно ты хочешь передать им не только гены, но и мемы. К тому же можно скооперироваться так, чтобы помогать друг другу, и никому не надо было надолго отрываться от работы. Человек же несчастен без самореализации.

Но, если твой гетеросексуализм — следствие физиологии и анатомии — ничего не изменится. Сад физиологию не меняет.

— Насколько часто это физиология и анатомия?

— Нечасто, но бывает. Непредсказуемо.

— А зачем нужно лишать людей возможности к естественному размножению?

— Чтобы исклюить случайные рождения людей со случайными сочетаниями генов. Зачем, если можно создать оптимальные? Ну, и для свободы в сексе. Чтобы для женщины это было также безопасно, как для мужчины, независимо от пола партнера.

— А рожденные естественным путем, если это все же случилось, у вас как-то поражены в правах?

— Нет, если пройдут через Сад. Но у них меньше шансов на успех в нашем обществе. Просто объективно. Не оптимальный набор генов. Хотя бывают, конечно, исключния. Иногда просто везет.

Небо стало совсем синим, только на западе у самой земли осталась бирюзовая полоса. Подул прохладный ветер, воздух стал влажным и запах ночными цветами.

И я уже подумал, что нам пора уходить в номер.

Но Эли остановил меня.

— Мне передают, что что-то летит в нашем направлении.

Я напрягся, но сказал:

— Здесь все время что-то летает.

— Это отклонилось от обычных путей.

И тогда воздух за балконом заискрился, словно кто-то осветил прожектором капли росы.

Эли вскочил на ноги и бросился ко мне. Я тоже уже был на ногах. Он схватил меня за руку и утянул в распахнутую дверь. Впрочем, я бы и без него понял, что делать. Он захлопнул и запер дверь, и мы бросились под защиту глухой стены. Зато в трехстворчатом зеркале напротив нас разгорался огненный цветок с неровными лепестками: прозрачный в центре, затем голубой, лиловый, белый и, наконец, оранжевый по краям. Так горит спирт на поверхности воды или газовая горелка воздушного шара.

Я потянулся к пистолету.

— Не надо, — остановил Эли. — Их уже держат на прицеле.

Чудовищный цветок уже занял все зеркало: от пола до потолка. И тогда оконное стекло взорвалось и осыпалось осколками. Запахло горелым пластиком, и зеркало помутнело и начало испаряться.

И вдруг резко все кончилось.

— Сбили, — сказал Эли.

Он улыбнулся.

— Но, как всегда есть плохая новость.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Это дрон, — хмыкнул он. — Но мы найдем того, кто запускал. Уже восстановили траекторию.

Пожар тушить не пришлось. Пластик на окне был огнеупорный, так что как только его перестали поджаривать из гамма-лазера, потух сам. Но пахло отвратительно, и стекло перестало существовать.

— Переночуешь у нас, — не допускающим возражения тоном сказал Эли.

Мы вышли в коридор, и нас тут же встретили нимфы.

Марго повисла на Эли, а Лиз обняла меня, словно так и надо.

— Анри, я тебя умоляю, пойдем с нами на Мистраль, — сказала она.

Потом Марго обняла меня, а Лиз уткнулась носиком в грудь Эли.

Темной нимфы я немного побаивался и ждал упреков за то, что подверг опасности драгоценную жизнь господина Кэри. Мне казалось, что Марго в прошлом воплощении была нимфой какого-нибудь горного ущелья с крутыми обрывами, острыми скалами и бурной рекой внизу.

Но Марго сказала только:

— Слава Богу, оба живы!

Номер господ Кэри был трехкомнатным, так что ничего такого, на что я уж было понадеялся. Имелось в виду, что это были дружеские объятия. Им же на РЦС все равно, мужчина или женщина. Так что мне выделили комнату и постелили на диванчике. Окна выходили на противоположную сторону, что несколько успокаивало.

Но заснуть я не смог.

Утром я сказал Эли то, чего он так давно ждал.

— Я согласен уйти на Мистраль.

И он счастливо заулыбался.

Да, я, конечно, сдался. Но с кем было это сражение? Собственно, почему бы нет?

Сказал и завалился спать до вечера. Днем мне это почему-то удалось.

Когда я, наконец проснулся, Эли сообщил мне две новости. Во-первых, убийцу нашего идентифицировали, его генетический код восстановили, но он как в воду канул. В базе граждан РЦС его естественно не было. Либо махдиец, либо из РАТ. Хуже всего, что его не запомнила система космопорта.

— Ложная личность, скорее всего, — сказал он. — Значит, профессионал.

Вторая новость заключалась в том, что утром мы уходим на Мистраль.

— Во сколько? — спросил я.

— В четыре.

— Это не утро, это ночь, — заметил я и вздохнул.

— Самое безопасное время, — сказал Эли. — И будет красиво, не пожалеешь.

— Мне надо собраться.

И я вспомнил, что все вещи остались в старом номере без стекол и с испарившемся зеркалом. Возвращаться туда не хотелось.

— Мы все собрали в две коробки. Все шкафы осмотрели, ты уж извини. Не хотели тебя будить. Все в прихожей.

На полу у двери из номера действительно стояли две картонные коробки с моим скарбом. Мне осталось только переложить это в дорожную сумку.

— И пистолет упакуй, — сказал Эли. — Сейчас запрещено проходить через Сад с оружием.

— Но он же как на ладони!

— Он под защитой. Это самое безопасное место на Остиуме.

— Марго и Лиз с нами?

— Двумя часами позже. Думаю, так безопаснее. Багаж заберут в три. Так что пойдем налегке.

Я решил не ложиться. В три уехали сумки. Без пятнадцати четыре за нами прибыл гравиплан. Лета тут минут десять по максимуму.

Возле тройной арки Сада мы приземлились без пяти. До входа оставалось метра два, но Эли умолял поторопиться. Под центральной аркой — кованые ажурные ворота, которые я не заметил, когда мы провожали Вацлава. Слева и справа — такие же кованые калитки. И казалось: сад, как сад.

Левая калитка открылась, и человек в форме с эмблемой Бюро пустил нас внутрь.

— Обычно портал открывают в шесть, — пояснил Эли. — Но для нас сделали исключение.

И мы пошли по аллее вглубь сада.

Предутренние сумерки, под деревьями еще горят фонари, такие же резные как ворота, но не кованые, а из белого мрамора.

И аллея выложена белыми мраморными плитами.

Скорее всего, мрамор искуссвенный, натуральный не выдержит такого трафика, днем здесь полно народу. Но впечатление полное.

Впереди мраморные ступени, очень широкие, но всего три, и мраморная балюстрада. И таких коротких лесенок еще около десятка. И впереди, еще в ночной подсветке, царит Арка, совсем близко, чтобы увидеть ее свод, надо запрокинуть голову.

Мы поднимаемся к ней.

Фонари подсвечивают кусты роз и лилии выше человеческого роста и выхватывают из тьмы пышные лиловые кисти цветов какого-то кустарника. Похоже на глицинию, но ярче, похоже на гортензию, но великолепный аромат, растворенный в утренней свежести.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Эли.

— Отлично! А что?

Действительно отлично, хотя мы поднимаемся вверх, так что последние месяцы сидячего образа жизни вполне могли сказаться. Но я даже не запыхался: дышалось легко и свободно.

— Та-ак… — протянул Эли. — Ты кольцо не снимал?

Я посмотрел на руку. Кольцо было на месте.

— Нет, как видишь. А что не так?

— Все совершенно так. Более, чем.

Небо на востоке начало светлеть и, наконец, окрасилось розовым. Запели птицы.

Мы все шли вверх. Впереди у дороги появилась беседка, такая же мраморная и кружевная, как все здесь. По-моему, именно эта беседка была в ролике с Валериси, который мне показывал Адам. Очень похожа. Хотя там арка была расположена иначе, и было видно море.

Арка была уже почти над нами, и ее свод на самом верху загорелся медом и янтарем.

— Не устал? — спросил Эли и кивнул в сторону беседки.

— Нисколько. Но оттуда, наверное, красивый вид.

Мы зашли внутрь, и Эли тяжело опустился на мраморную скамью. Отвернулся, положил руки на балюстраду и голову на руки.

— Полгода на Дервише даром не проходят, — вздохнул он. — Несвобода, казни, кровь. Приходилось смотреть. Иногда хотелось смотреть, если уж быть честным перед самим собой. И не всех удалось спасти. Здесь очень хорошо понимаешь, что ты должен сделать и чего не смог. Сейчас пройдет. Давно так не было.

— Биопрограммеры работают? — спросил я.

— Конечно. От самого входа.

— А я еще стою на ногах.

— Ты не стоишь, ты бегаешь.

— Нет, Эли! Я летаю! У вас великолепный сад, спасибо, что вытащил.

Вид из беседки и правда был замечательный. Ворота остались далеко позади, а перед ними — море листвы и цветов в серебристой росе, а за ними раскинулась Рэнд в розовой рассветной дымке. Я полюбовался на это чудо, опершись на белую колонну беседки и сел рядом с Эли.

— Наверное, мне уже нечего корректировать, — предположил я. — Должен же быть предел.

— Есть не сомневайся. Просто система не находит никакой особенной грязи. Пока.

— Ну, буду падать в обморок, ты меня подхватишь, — сказал я. — Ты как?

— Уже почти нормально. Еще минут десять.

Наконец, Эли встал, и мы пошли дальше.

Арка стояла над самой вершиной, уже вся оранжевая в лучах рассвета. Мы прошли под ней, перевалили через холм, и тогда перед нами открылся новый прекрасный вид. Перед нами уступами спускался сад, а вдали сияло море. Мы были на полуострове. А у самого берега возвышались еще несколько арок. Я посчитал: двенадцать. И, кажется, не меньше той, через которую мы уже прошли.

Здесь тоже была беседка. Вот это точно та самая.

— Откуда здесь море, Эли?

— Мы на Острове Ворот.

— На острове?

— Мы прошли через первый портал. Остиум в десятке световых лет отсюда. Мы на планете Нодус.

— Там внизу двенадцать арок по числу планет в РЦС?

— Конечно. Наша первая справа от центра. На Мистраль. Пойдем!

Мы спустились к аркам без приключений. Они были столь же огромны, что и первая, и, на самом деле, расположены довольно далеко друг от друга. Где-то на полпути нас ждала развилка: двенадцать дорожек с мраморными стелами с изображениями и названиями планет. Да, наша: первая справа. Идти оставалось меньше километра.

Мы прошли под аркой на Мистраль и попали в полдень. Солнце стояло в зените. Было жарко. И сад приобрел более южный колорит: появились пышно цветущие красным, синим, белым и фиолетовым кусты, похожие на олеандры и вытянулись вверх свечи совершенно явных кипарисов.

За аркой сад растянулся еще на полкилометра, но примерно через полчаса мы вышли в город, который, впрочем, мало отличался от сада: здоровые особняки в зарослях деревьев и цветов.

— Это Габриэла? — спросил я.

Что Габриэла — столица Мистрали и родной город Эли я уже знал.

— Нет. Габриэла в ста пятидесяти километрах. Это Остиум-Мистраль.

И вот я прошел через тот самый Сад, но не почувствовал в себе радикальной перемены.

— Вот ты и гражданин РЦС, — улыбнулся Эли. — Поздравляю!

Я еще не осознал, насколько стоит с этим поздравлять.

— Ты спрашивал о скорости наших кораблей, — напомнил Эли. — До ноль девяносто пяти от скорости света. Военные катера.

— Ни хрена себе!

Эли хмыкнул.

— Что ты там еще спрашивал?

— О судьбе корабля РАТ, который захватили ваши линкоры.

— Это сверхмощные биопрограммеры плюс силовое поле. Живы твои друзья. Им делают коррекцию на Остиуме.

— Не добровольную.

— Ну, что поделаешь! Не можем же мы им позволить обстреливать наши пассажирские лайнеры. Захотят пройти через Сад — будем только рады.

— На Остиуме есть Психологический Центр?

— Зачем? На Остиуме есть Сад.

— А если что-то серьезное? Если восстановление личности, как тому махдийцу? Сада хватит?

— Сада хватит для того, чтобы сделать человека не опасным. Потом можно жить дома или в гостинице и гулять в Саду со своим психологом.

— На Мистрали также?

— Да, примерно. Но что-то серьезное у нас экзотика, так что одной прогулки обычно хватает.

— А, если человек не хочет?

— Есть психологическая служба. Есть полиция, если уж человек совсем не адекватен. У нас мало полицейских, но, ты знаешь, существуют.

— Эли, а Адам остался на Остиуме?

— Пока да. Но не думаю, что его будут пытаться убить. Гнались за тобой.

Мы получили багаж, взяли на ближайшей стоянке гравиплан и поднялись в воздух. Внизу лежали квадраты полей и лугов, и острова лесов, вдали синела горная цепь.

— Анри, мне только что скинули информацию от Бюро. Мы нашли твоего убийцу.

— И кто он?

— Он мертв. Но мы установим личность. Он пытался пройти через Сад.

— Его убили ваши люди?

— Нет. Он вошел в Сад, как только открыли портал, в районе шести утра, и ему почти сразу стало плохо. Несколько человек тут же бросились на помощь, усадили на скамью, послали за врачом и местным психологом. Там были Марго и Лиз. Лиз, конечно, сказала, что она тоже психолог и подошла совсем близко.

Я отчаянно посмотрел на него.

— Все в порядке, Анри, — быстро сказал он. — Все живы. Ну, кроме этой сволочи!

Я поразился столь немилосердному эпитету. На РЦС считается, что преступник — это больной человек, которого надо лечить, а не ненавидеть. Конечно, и на Тессе и Кратосе — это во многом так, по крайней мере, в среде психологов, но на РЦС доведено до логического конца.

Главное, выловить болезнь до появления таких неприятных и несвойственных человеку симптомов, вроде желания что-нибудь украсть, или не дай Бог, кого-то убить, и вовремя подкорректировать, и будет все совершенно отлично.

— Его убил Сад? — спросил я.

— Ну, что ты! Убить человека можно в одном единственном случае: если он конкретно сейчас собирается убить другого человека и его невозможно остановить никак иначе. Искусственный интеллект Сада об этом знает, наши же психологи программу писали.

Было так. У убийцы была система вроде мини-арбалета, спрятанная в манжете накидки. Он был одет, как гражданин РЦС, ну, знаешь наши широкие манжеты. Он увидел мою жену и решил, что она тоже неплохая цель. В манжете была спрятана отравленная игла. Все устройство пластиковое, игла деревянная, яды входная арка Сада не детектирует — ловит одни железки. И иглу не нашли.

Он начал поднимать руку, чтобы выстрелить в Лиз в упор, и система его отключила. Но, прежде, чем потерять сознание, он успел активировать спусковое устройство: игла вылетела, но попала ему в ногу. Не спасли.

— Он не мог притвориться, что ему плохо?

— Вряд ли. Ведь основной целью был ты. Видимо, подумал, что умирает, и решил выполнить хоть часть задания: навредить мне, — Эли вздохнул. — Я — дурак, надо было идти всем вместе.

— Неважно, — сказал я. — Все обошлось.

Новость уже появилась в топе. «Смерть в Саду Гостеприимства», — гласили заголовки. А через полчаса Дик Моррис уже слабо отбрехивался от журналистов на тему: «Почему это у нас можно пронести яд в Сад, и за что мы вам деньги платим?»

Близилась осень. Яблоки выросли величиной с кулак, порозовели и начали периодически падать в траву, так что мой гамак перестал быть безопасным местом для работы.

Мы с Эли выбрали три бочки: одну под черри и две — под сидр. Бочки собственно производил местный предприниматель, коих на его сайте было сто видов из разного дерева по разной технологии и для разных напитков. Точнее, как здесь водится, бочки сами себя производили, а хозяин только придумывал виды и сорта.

Меня сводили на витражное производство госпожи Ли, объявив, что я знаменитый Анри Вальдо и пишу книгу про РЦС. Клодель приняла меня с распростертыми объятиями, провела по всем цехам, накидала бесплатно эскизов и фотографий, видимо, сочтя потенциальным рекламным агентом. Для производства человека не требовалось: все работало само, вплоть до отгрузки.

На сайте с бочками я обратил внимание на большой выбор оборудования для изготовления, чего покрепче.

— Может, кальвадос сделаем? — предложил я Эли.

— Не-а, по боку! Классный кальвадос у О-Шеннонов. Нальют, сколько захотим, устанем отбиваться. При этом сидр у них полное дерьмо.

О-Шенноны — это наши соседи справа. Я усомнился в том, что из дерьмового сидра может получаться хороший кальвадос, но согласился проверить экспериментально. Здесь принято по осени ходить друг к другу в гости и угощаться напитками собственного производства.

На днях мы ходили в Институт Генетики. Собственно, инициаторами были Лиз и Эли. Мы с Марго тоже не протестовали, хотя больше плыли по течению. Насчет пола ребенка голоса разделились, причем в другом сочетании. Мы с Лиз были за девочку, а Марго с Эли — за мальчика.

— Ну, что вы спорите! — сказала генетик на приеме. — Это что последний ваш ребенок?

Тогда мне уступили, чтобы уважить гостя, и сошлись на девочке. Ну, парень-то у меня уже есть.

Кэт Бенсон сестра Эли Ника рекомендовала как лучшего генетика института, так что мы сразу отвалили ей немаленькую сумму, и столько же художнице, которая должна была проследить, чтобы ребенок с выбранным сочетанием генов выглядел, как прекрасный эльф.

Девочку решили сделать блондинкой, но не просто белобрысой, как я, а золотоволосой, как Лиз. Ей передали математические способности Эли и Марго, эмоциональный интеллект Лиз и мои аналитику, отвагу и лидерские качества. Так что от меня ей досталось целых тридцать процентов генетического материала, хотя плясали от двадцати пяти на брата.

Кэт заметила, что такое сочетание больше всего подойдет для капитана военного космического крейсера.

— Может быть все-таки мальчика? — предложил Эли.

— Это почему женщина не может быть капитаном крейсера? — возмутилась Марго. — Эта ваша хваленая игрек-хромосома — просто икс без палочки.

— Сама выберет, — сказала Кэт. — Жизнь полна неожиданностей.

После генетика мы сдали кровь, и нам осталось только ждать. Процесс можно было ускорить до трех месяцев, но мы решили не торопиться и остановились на шести.

В РЦС культ детей, причем они бегают везде и делают совершенно все, что хотят, никаких запретов для них не существует. При этом их любят до умопомрачения. Ну, да! Если ты еще на этапе проектирования вывалил за ребенка, как за новый гравиплан — будешь относиться, как к драгоценности.

Одна загадка, как из этих мелких бандитов потом получаются законопослушные и ответственные добрые граждане РЦС. В каком возрасте происходит эта удивительная метаморфоза? В Саду не иначе, когда их впервые гоняют через него в двенадцать лет.

Я, кажется, ждал этого. Где-то глубоко в подсознании я точно знал, что именно так и будет. Это конец, но, как ни странно, мне стало легче.

Я вышел на балкон. До рассвета еще далеко. Горят и медленно меняют цвета фонарики на заборе: красный, желтый, зеленый, синий, фиолетовый. Из сада тянет влажным ночным воздухом, и я пью его как последнюю чашу.

Начинается выступление Ричарда Дина (все не привыкну называть его «Рич», как местное население).

«Анри Вальдо — гражданин РЦС и свободный человек, — сказал президент. — Мы не можем его, куда-либо выдать или не выдать».

Ох! Как же политики любят без толку сотрясать воздух.

Я вернулся в комнату и достал из шкафа дорожную сумку, которую Лиз заказала для меня еще на Дервише, чтобы сложить туда свежекупленные шмотки, из которых я добрую половину не успел ни разу надеть.

Сумка была вполне компактной, что меня вполне устраивало. Можно, конечно, и совсем без сумки, если Ги прикажет пристрелить меня сразу, как только я окажусь в их руках, но тюремный опыт подсказывал мне, что в неволю налегке лучше не попадать.

Я побросал туда самое необходимое и бережно положил Эйлисов рентгеновский пистолет. Отберут, конечно, но пусть хоть в пути греет душу.

Поставил сумку к шкафу и вернулся на балкон. Небо на востоке начало чуть светлеть. Я некстати вспомнил о том, что мы далеко не на экваторе, ибо на экваторе пустыня, и у Мистрали не маленький такой наклон оси. И о моей книге, для который смотрел местные карты, и которую не допишу.

Нашел контакт Ги.

«Привет, Ги! — написал я. — Привет, старый друг! Не беспокойся, я не заставлю тебя ждать. Ты где конкретно собираешься меня пристрелить?»

Запаздывание между Мистралью и Тессой чуть меньше часа. Значит, через пару часов будет ответ.

Набросал письмо Артуру: «Привет, Артур! У тебя на Мистрали скоро родится сестра. Надеюсь, вы когда-нибудь встретитесь, позаботься о ней. Тебя не надо напутствовать быть достойным человеком, ты не можешь иначе. Прощай!»

Отыскал где-то в архивах контакт Камиллы, сочинил послание ей:

«Камилла, здравствуй! Спасибо тебе за все! Прости меня. Прощай!»

На Кратосе она сейчас или на Тессе? Впрочем, какая разница! Заминировано все.

В дверь постучали. Я едва услышал с балкона.

Подошел, открыл. На пороге стоял Эли.

— Ты не спишь… — констатировал он.

— Я знаю про новый ультиматум Ги, — сказал я.

Он кивнул.

— Меня подняли звонком из Бюро.

— За мной придут?

— За тобой? Зачем? Какого хрена?

— Чтобы я никуда не свернул по дороге к Ги.

Он вздохнул, вошел, закрыл дверь.

— Анри, нам надо поговорить.

— Естественно. Пойдем на балкон, мне там как-то лучше.

Мы вышли. Небо стало еще светлее. Там на востоке меркли и гасли звезды, и где-то за горизонтом, занималась заря.

Эли оперся на балюстраду, и я живо вспомнил, как мы с ним шли через Сад Гостеприимства и задержались в беседке. Это было так недавно и так давно.

— Если отключить питание порталов, волна разрушения не дойдет до внутренних планет, — сказал Эли.

— И что?

— Мы начали эвакуацию сразу после выступления Ги. Сначала граждане РЦС, живущие в Рэнд. Порталы уже открыты. Армия и полиция контролируют ситуацию. Да и народ у нас дисциплинированный.

— И что?

— Ты можешь не сдаваться.

— Сколько человек население Остиума?

— Двести тридцать миллионов… примерно.

— Да, немного для планеты, — хмыкнул я. — И сколько из них граждан?

— Примерно половина.

— Вы надеетесь за сутки сто миллионов эвакуировать?

— Мы надеемся потянуть время.

— С Ги не потяните, он слишком умен.

— Попробуем, — сказал Эли.

— Эли, а сколько беженцев на Остиуме?

— Пока немного, меньше полумиллиона.

— И вам на их плевать!

— Мы делаем все, что можем.

— Эли, зачем ты мне вообще сказал про порталы?

— Потому что я должен был это сказать, чтобы у тебя был выбор.

— Какой выбор, Эли! — я коснулся его плеча. — Я не стою двухсот тридцати миллионов душ, даже ста миллионов не стою. Я даже не национальное достояние, как Чонг. Как ты мог подумать, что я не сдамся?

— Ты гораздо лучше, — с видимым трудом выговорил он и отвернулся в сад.

Солнце уже вставало над городом и зажигало серебром росу на яблонях, траве и цветах.

— Помнишь, как мы шли через Сад Гостеприимства в такой же серебряный час? — спросил я.

Он посмотрел на меня и молча кивнул. В его глазах отразилась заря, и я понял, что они полны слез.

— С вами было очень классно, — сказал я. — Жаль, что недолго.

— Я решил не будить девчонок, — сказал Эли.

— Конечно, пусть спят.

И я увидел, как Эли моргнул, и слеза не удержалась и потекла по его щеке, вспыхнув оранжевым в лучах рассвета. Он был все-таки очень красив.

РЦС… Какое все-таки скучное название для страны эльфов.

Ги начал выступление с ответным посланием президенту. Это значит, прошло около двух часов, скоро должен и мне ответить.

Выступление было коротким.

«Меня совершенно не интересует, как именно Анри Вальдо попадет ко мне в руки, — сказал он. — Но, если его не будет на корабле РАТ до девяти утра завтра по времени Тессы, мы активируем деглюон на Остиуме».

Ну, да. У нас будет три часа ночи.

Значит, еще не читал мое послание, когда говорил это.

— Анри, мы не только начали эвакуацию, — сказал Эли. — Мы ищем. Наши ребята работают с детекторами, в космопорте уже найдены следы деглюона.

— Значит, деглюон на Остиуме. Я и не сомневался. Ги иногда очень честен. А это не следы моих пробирок?

— Нет. Тот след мы знаем. Есть еще три.

— И вы надеетесь найти пробирки за сутки?

— Если деглюон еще в Рэнд, это возможно.

— А если не в Рэнд? А если его погрузили на гравипланы и развезли по Остиуму?

Эли молчал. Зато пришло послание от Ги: «Мои люди будут ждать тебя в космопорте Остиума. Тебе будет нетрудно узнать катер РАТ. Но не надейся на легкую смерть, старый друг».

Я усмехнулся.

— Радуйся, Эли! У вас в запасе еще где-то сутки.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Ги решил меня помучить, — объяснил я и кинул ему письмо Ги.

Он вцепился в балюстраду балкона так, что побелели костяшки пальцев.

— Мне не надо было тебе это пересылать? — спросил я.

— Ты все сделал правильно, — очень тихо сказал он. — Мы должны быть в курсе.

В моей комнате послышался шум и звук открываемой двери. Я оглянулся. К нам шли Марго и Лиз.

Нимфа горного ущелья вылетела на балкон и вспыхнула очами на Эли.

— Как ты мог не разбудить нас, паршивец!

— Вы уже знаете?

— Меня разбудила коллега по университету. А я разбудила Лиз.

Марго подошла ко мне и обняла как-то очень нежно. Лиз слегка потеснила ее и, не говоря ни слова, ткнулась мне носиком в плечо. Я погладил ее по золотым волосам.

— Вы позаботитесь о нашей дочке? — спросил я.

— Как же иначе? — сказала Марго.

А Лиз прижалась ко мне сильнее.

— У меня что-то образовалось много денег… как бы мне их вам завещать? — спросил я.

— Твоей дочери и так все достанется, и сыну тоже, — сказала Марго. — А нам нужен ты, а не твои деньги.

— Хорошо, — кивнул я. — Мне бы не хотелось потратить на нотариуса целый час времени из того, что мне осталось. Я верю вам. Зачем нужно что-то записывать?

Я им был безумно благодарен за то, что они не рассказывали о моем несуществующем выборе и моей священной свободе. Марго все-таки жесткая, жестче Лиз и Эли вместе взятых, и мне это нравится, черт возьми! И она гораздо больше похожа на Камиллу, чем Лиз на Джульетту.

— Может быть, тебе поспать? — спросила Лиз. — Ты же не ложился, я права?

— Ты права, но мне бы не хотелось тратить на всякую ерунду последние часы. У нас впереди еще великолепный закат. И в озере, наверное, вода теплая. Мы ведь успеем в космопорт к трем ночи, если пройдем через портал сразу после полуночи?

— Успеем, — кивнул Эли.

Мы позавтракали, потом пошли на озеро. Утром оно было совсем гладкое, как атлас. И теплое, как парное молоко, и песок еще не обжигал. Потом мы обедали в ресторане на берегу. И нигде не взяли с нам денег: ни на пляже, ни в ресторане. Только я почти ничего не ел.

— Эли, ты сможешь закончить мою книгу? — спросил я. — Ты что-нибудь в жизни писал?

— Только отчеты для Бюро и курсовые по математике, — вздохнул он.

— Я допишу, — сказала Лиз. — У меня три книги по психологии. Может быть, это будет не так остроумно, но дотошно точно.

— Хорошо, — кивнул я.

Днем поднялись небольшие волны, но к вечеру снова улеглись, и мы купались на закате, раздвигая руками алую воду.

Потом был ужин у нас дома, и Лиз поставила в центр стола свечу.

— Поминальная? — попытался пошутить я.

— Ты еще жив, — сказала Лиз. — Не шути так.

Она запекла осетра в сметане с какими-то пряностями, но я почти не чувствовал вкуса и все равно почти ничего не съел. Было сладкое белое вино, но я почти ничего не выпил.

— Это второй в моей жизни последний ужин, — сказал я. — Но с вами гораздо лучше, чем в тюрьме Кириополя. Вы замечательные. Жалею только, что умру не у вас на руках.

Сразу после полуночи мы прошли через портал. Все вместе. Эли попытался было попросить Лиз и Марго остаться, но они проигнорировали, словно он был бессловесным камнем.

Я преодолел Сад на ура. Эли в какой-то момент, по-моему, стало нехорошо, но он не подал виду, и мы не задержались ни на минуту. С девчонками тоже все было в порядке.

Корабль с эмблемой РАТ я увидел из окна космопорта.

— Не нашли деглюон? — спросил я Эли.

Он покачал головой.

— Нет.

— Дальше я пойду один, — сказал я. — Я умоляю вас остаться! Я жду от них любых гадостей. Я не хочу потерять вас!

Мы обнялись все втроем, и они послушались, оставшись за стеклянными дверями космопорта.

С корабля РАТ меня увидели издалека и заранее открыли дверь. Я не особенно верил в садизм Ги и ждал выстрела.

Поднял глаза к полному звезд небу.

— Прости, что вспоминаю о тебе только в такие моменты, — сказал я звездам. — Да, паршивец, я знаю.

Попытался вспомнить «Pater noster», и с удивлением понял, что помню.

Выстрела не последовало. Я поднялся на борт на своих ногах, и только тогда меня накрыла тьма.

Теперь я думал только о том, как не упасть.

Мутило жутко, раны болели, горели, пульсировали и сочились кровью. Тошнило от вони и жажды. Комната кружилась, а за иллюминаторами плыла и качалась Тесса.

Главное не потерять сознание. Главное, не повиснуть на руках. Про «не повезет» и почему так важно, что Ги физик, я старался не думать. Все потом! Сейчас главное не отрубиться!

Стрелять почему-то перестали. Стало очень тихо: ни звука голосов, ни шагов, ни шуршания переборок, ни лязга, ни скрипа. Только Тесса в иллюминаторе бесшумно падает вниз, и остается только тьма с точками далеких звезд.

Я даже не догадался, а совершенно четко понял, что корабль покинут, я здесь один, меня бросили. И неизвестно, что это означает: смерть или жизнь.

Потянулись бесконечные минуты безмолвия и одиночества. Оставаться в сознании труднее с каждым мгновением. Пару раз я почти терял контроль, но брал себя в руки, кусал губы и поднимался на ноги.

Наконец, где-то вдали послышали голоса и топот ног. И я понял, что все, больше я не выдержу. И провалился во тьму.