Кто бы мог подумать, что Татьяна Светличная вот так выйдет замуж?

Где-то позади осталось епархиальное училище — жизнь на казенных харчах, со строгими классными дамами, монастырскою тишиной, ежедневным обязательным посещением церкви, долгими молитвами и короткими завтраками, с постными, как лицо начальницы, супами.

И с неизменным насмешливым прозвищем «шленки».

Оно прилипало вместе с ученической формой. С первого же дня, когда к родителям выходила уже не их дочка, а незнакомая девчушка в строгом платьице, темном фартучке и с испуганными глазенками, и до той долгожданной минуты, когда взрослая девушка срывала с себя тесную опостылевшую форму, — она была «шленкой».

Еще ни одно слово не наполнялось для Татьяны таким горьким всеобъемлющим смыслом. Достаточно было сказать «шленка» — и уже ничего не требовалось добавлять. Этим было сказано все. И то, что твой отец не богатый священник, а бедненький попик, своеобразный люмпен среди духовенства России; что он не имел возможности послать тебя учиться в гимназию; что платье, которое ты так бережно, осторожно носишь, казенное; и суп, который ты ешь, тоже казенный; и кровать, на которой ты спишь, казенная; и даже как будто воздух, которым ты здесь дышишь, тоже приобретен на казенные средства, выделенные православною церковью детям своих обделенных судьбой служителей.

Потому и не удивительно, что она так и не прижилась в этом училище. Огромные классные комнаты, холодные, гулкие коридоры, спальни со строгими шеренгами узких кроватей, закрытый со всех сторон тяжелыми каменными стенами двор и совсем маленький клочок неба над ним — все это долгие годы жизни в епархиальном училище угнетало ее, сковывало движения, гасило смех. С каким нетерпением ждала она каждый раз летних каникул! Сколько неотложных дел ждало ее!

Приехав домой, прежде всего надо было обежать весь широкий, никакими стенами не отгороженный от внешнего мира двор, ко всему присмотреться, со всеми поздороваться. Ласково погладить рукой шляпку подсолнечника, прижаться к груше, сорвать зеленое яблоко с яблони, выдернуть из грядки молоденькую морковку и с хрустом грызть ее, измазывая землей красный, радостно улыбающийся рот. Повоевать с наседкой, поздороваться с соседским Котьком, показав ему язык через плетень, а если посчастливится, то и напроказить — на радость отцу и матери. И не имеет значения, что быстрая на расправу мамуся угостит «дорогую гостью» веником. Веник издает такой знакомый и приятный запах, так незлобиво бьет, что ей нисколько не больно, и если Таня кричит, то это только для вида. Иначе зачем же тогда и бить ребенка, если он не будет кричать?

И потому, вытерев выступившие на глазах слезинки, Таня отправляется в новые свои путешествия.

И так изо дня в день, целых три месяца, которые вначале кажутся необычайно длинными, а под конец — такими короткими, куцыми, что даже берет тоска.

А все же лето, несмотря на его скоротечность, никогда не теряло своей прелести для Тани. Ведь, кроме всего прочего, оно давало ей возможность пожить рядом с отцом и матерью, сестрой, братом и дедом. Отца надо было уважать и слушаться, маму можно было иногда и не послушаться и крепко любить, с сестрой и братом — ссориться и мириться, а к деду — бегать в гости.

Деда по матери звали Никифором. Был он черный, как цыган, разменял восьмой десяток, имел старую палку с отполированной от долгого употребления ручкой и реденькую бородку. Он, казалось, весь век только и делал, что путешествовал. Отец очень не любил его, называл босяком и бродягою и, что хуже всего, говорил, что у него, деда, нет бога в сердце. Мама покорно вздыхала, тихонько от отца вытирала фартуком слезы, а дети с нетерпением ожидали возвращения старика из очередного похода. Возвращаясь из своего путешествия, дед приносил им гостинцы, от него всегда пахло в те дни чем-то необычным, особенным — далекими дорогами, солнечными просторами, чужими краями.

Вернувшись из путешествия в Хороливку, дед всегда останавливался у соседа и тайком посылал за матерью. Мать приходила от деда с красными глазами, часто сморкалась в фартук и что-то приговаривала про себя, а после обеда, когда отец ложился «на минуточку заморить сон», подзывала детей, давала им горшочек с борщом, мисочку с кашею и пухлые, испеченные на сковороде пышки и тихонько наказывала:

— Отнесите, детки, своему дедушке. Да когда будете идти обратно, смотрите, чтобы отец не увидел.

Дед сидел в соседской хате на скамье — умытый, причесанный, в свежей отцовой рубашке, торжественный, как бог. Принимал от детей обед и наделял их гостинцами.

— Это, детки, земляные орехи, они за океаном растут.

А под конец всем давал по копейке. Копейки были новые, будто дед только что отчеканил их…

Дети, замерев, ждали, пока дед пообедает. Потом подсаживались к нему и раскрыв рты слушали его рассказы.

— Вот, детки, был я на Капказе, — начинал свой рассказ дед. — Там го-оры — на чем только они держатся! Такие высокие, что даже тучи протыкают… А мерик, он, сучий сын, под землей сидит!..

Позже Татьяна поняла, что «мериками» дед называл американцев. А тогда, слушая деда, думала, что разговор идет о чертях, которые живут на «Капказе»: нарыли они там себе нор да и сидят в них, подстерегая честных людей.

Больше всех захвачен рассказом старика брат Федор. Черные цыганские глаза его ярко светятся, горят, губы от нетерпения подергиваются.

— Вот я вырасту, тоже по свету пойду, — хвастает он. — Только я, дедушка, пешком ходить не стану. Я на коне буду ездить!

— Где же ты, Федько, коня себе возьмешь? — интересуется дед.

— Украду!

— Вот молодец! Сразу видно, что добрый казачина растет. — Дед гладит непокорные смоляные волосы на голове внука, и не разберешь — шутит он или говорит серьезно?

У Федька «дедова кровь», о том знают все. Сестры — светловолосые, с мягкими чертами лица, с ласковыми глазами, похожи на отца; Федько же словно чертенок: смуглый, горячий, несдержанный в движениях, рассердится — так искры глазами и сыплет. И если отец никогда и пальцем не тронул дочек, то сын не раз доводил его до греха.

Впервые отец очень крепко побил его, когда Федьку шел восьмой год. Прибежал сосед, постучал в дверь:

— Батюшка, идите спасайте своего малого!

Отец как лежал на диване в подштанниках, так и выскочил во двор.

— Что с ним?

— Да прибежали с Хорола мои, говорят, что Федько с цыганами связался, уходить с ними собирается!

Отец одевался уже на улице, на бегу. Длинные полы рясы хлопали, хлестали по ногам, когда он бежал, забыв про сан, и богомольные прохожие шарахались, испуганные непривычным видом батюшки.

Цыганский табор раскинул живописные шатры на утоптанном лугу по-над речкой. Шум и крик, хохот веселой толпы горожан, что сошлись на бесплатное представление, окружив юрких, как бесенята, ободранных цыганят, лихо вытанцовывавших перед ними. Протягивая сложенные лодочкой ладони, они кричали: «Красивый, богатый, позолоти ручку!» Пыль плывет из-под их ног, просеивается сквозь солнечные лучи, словно сквозь золотое решето, оседает на кудрявые головки, замурзанные личики. Завидев попа, они подбежали к нему, но не на них — на сынка своего, чуть сознание не теряя от гнева и стыда, смотрел батюшка. На своего Федора, который вытанцовывал так, будто и родился в этом чертовом таборе. Вместо аккуратного костюмчика на нем сейчас были какие-то дикие лохмотья, картуз куда-то исчез, мальчишка молотил изо всех сил пыль босыми ногами, протягивал ладонь и тоже кричал: «Красивый, богатый, позолоти ручку!»

Рассерженный батюшка до вечера ремнем «наводил позолоту» на спине своего сынка. Федько вначале царапался и кусался, а потом, увидев, что верх берет отец, не выдержал — заревел от обиды и боли.

Во второй раз отец сильно побил Федька, когда тот начал курить и учил сына соседа-лавочника пускать дым из глаз.

Окружив со своею ватагою сына лавочника, Федько спросил:

— Хочешь, я покажу тебе, как дым из глаз пускать?

Раскурив цигарку, он снял картуз, дал один конец его в зубы сыну лавочника, а другой зажал зубами сам, перед этим приказав мальчишке:

— Смотри же, держи крепко! И гляди мне в глаза!

Тот вцепился зубами в картуз, вытаращился на Федька — мигнуть боится.

— О, уже идет дым, идет! — хохотали, просто падали от смеха мальчишки. Да и как тут не падать, если проклятый Федько достал свой «краник» да и стал кропить доверчивого мальчонку сверху донизу.

В конце концов смекнув, какого «дыму» пустил на него Федько, мокрый сын лавочника с плачем убежал домой. А отец, взяв Федька за руку, снял пояс и повел сына в чулан — пускать «дым из глаз» лоботрясу.

Вот тогда-то и узнали испуганные сестры, что в жилах их брата течет дедова кровь.

Дед жил у соседа неделю, две, а то и месяц. Каждый день носили ему дети еду, подолгу оставались у деда в гостях. Дед сначала отсиживался в хате, потом все чаще выходил во двор, задирал к небу пропыленную бороду, и было в нем что-то в тот момент журавлино-тревожное: казалось, вот-вот он взмахнет руками, тоскливо курлыкнет да и улетит в далекие края.

Наконец наступал день, когда дед просил:

— Скажите, дети, Варьке, пускай передаст мне хлебину и малость сала.

Варькой он называл их мать. Когда они передавали эту дедову просьбу матери, у нее сразу же начинали дрожать бескровные, увядшие от каждодневных беспрерывных забот губы, а брови заламывались обиженно и страдальчески. Однако она молча брала ковригу хлеба, кусок сала, доставала из печи горячие пампушки и шла к соседу. И дети уже знали, что они не увидят деда до будущего лета.

Позже, уже в шестом классе, Татьяну начали одолевать грезы. Грезила она преимущественно в долгие зимние вечера, когда темень таинственно заглядывала в окна, мерцала светлыми льдинками, рассыпанными в холодном небе. Грезы туманили ей голову, сладко сжимали сердце, согревали неуютные стены учебного общежития, покрывали теплыми тонами строгость высоких, монастырского образца, окон с узкими решетчатыми рамами, приносили тишину и покой.

Предметом этих грез был новый учитель истории.

Когда он выходил на кафедру — шелковистая бородка под красным речистым ртом, гордые крылья бровей над огненными глазами, пышные волосы спадают до плеч, а из-под рукавов узкого, сшитого по фигуре сюртука сияют ослепительно-белые манжеты с золотыми запонками, — сердца сорока семи «шленок» замирали от сладкого и неопределенного, как легкий весенний туман, чувства.

Два месяца тайком вышивала Татьяна своему «божку» салфетку. Вначале хотела подарить ему коробку конфет, но потом передумала: конфетки он съест и забудет о них, а салфеткою каждый день будет вытирать губы.

Достала батисту, цветных ниток. Обметала белое поле голубыми незабудками, а посредине посадила скромную ромашку. Долго колебалась, пока решилась вышить в уголке красным, будто кровью собственного сердца: «От Вашей Т.».

Перед экзаменом с замирающим сердцем прокралась в коридорчик, что вел в комнату, где собирались преподаватели. Сразу же нашла его пальто, торопливо сунула в карман маленький пакетик и убежала, и еще долго потом остужала ладонями пылающие щеки.

К общему стыду и отчаянию всего класса, «шленки» хуже всего отвечали по истории. Татьяна же едва вытянула на тройку. С глазами, полными слез, прошла она мимо своего «божка», который нервно пощипывал шелковистую бородку, — он понять не мог, почему все эти барышни, которые в течение года глаз не сводили с него, ловили, казалось, каждое его слово, теперь словно одурели, плохо знают предмет. Танин подарок раскрыл ему глаза. Раздраженный, он вбежал в классную комнату, разрывая в клочья салфетку, сердито закричал на притихших учениц:

— Вместо того чтобы этими глупостями головы забивать, вы бы историю учили! Историю!.. Да-с!..

Бросил салфетку на пол, наступив на нее ногой, крутнулся, махнув фалдами сюртука, и выбежал из классной комнаты.

Всю ночь Татьяна тихонько проплакала. Отчаяние сжимало сердце, ей уже казалось, что незачем и жить на свете. Она поклялась себе, что отныне не улыбнется, не порадуется ничему — будет ходить, как монашка, опустив очи долу, со скорбно поджатыми губами. Пусть все видят, что ее сердце разбито. Пусть все знают, что ей уже нечего ждать от жизни.

Однако постепенно она утешилась. Причиной тому были летние каникулы, ясные, погожие дни, чудесные прогулки за город, к реке, и Олег Мирославский.

Ах, этот Олег!

Может, он понравился ей тем, что внешне был полной противоположностью «божку», той ее первой симпатии. Мягкие русые волосы, округлый, покрытый нежным пушком подбородок, улыбающийся, немного великоватый рот и добрые светлые глаза, в которых сиял откровенный восторг, когда он смотрел на нее.

Они познакомились в один из летних дней на берегу реки. Играли в пятнашки. Панночки и панычи, юные и веселые, словно бабочки, порхали по зеленой траве, то убегая, то догоняя друг друга, и кому приходилось удирать, то он или она бежали не так уже и быстро, чтобы их нельзя было догнать.

И вот пятнашкой стал Олег. Почему он своей добычей наметил Таню? Мог ли он знать, что эта погоня растянется на долгие годы, до седых висков, до горьких морщинок у глаз… Он весело гнался за нею, а Таня, увлеченная игрой, убегала по-настоящему, и он догнал ее за извилиной речки, за густым лозняком. Ухватил ее за косу в последний миг, когда Таня крутнулась, избегая его протянутых рук.

— Таня!..

В его голосе прозвучал такой испуг, что она сразу остановилась, оглянулась, тяжело переводя дыхание. Олег уже не гнался за нею. Стоял на месте и ошеломленно протягивал ей оторванную косу.

Непроизвольно она схватилась за голову, кровь так хлынула ей в лицо, так густо залила щеки, что им стало даже больно. А он все еще протягивал ей половину косы с голубым бантом, жалко свисающую с ладони.

Первой опомнилась Таня:

— Дайте сюда!

Вырвала из его рук косу, собрала, свернула в узел, не зная, куда деваться с нею, сквозь какую землю провалиться от стыда, от неминуемого позора, который должен был свалиться на нее. И потому юноша этот стал ей так ненавистен, что она бог знает что отдала бы, только бы избавиться от него.

— Чего же вы стоите?.. Бегите… рассказывайте… смейтесь!

— Но… Таня…

Теперь он был поражен взрывом ее гнева, ее слезами, которые так и брызнули из глаз девушки.

— Простите меня, Таня.

И столько ласковой покорности было в этом «простите», столько товарищеской искренности, что она поняла: Олег никому не расскажет. Однако не могла и отпустить его сейчас к «этим» и потому сказала:

— Проводите меня домой.

— Домой?

— Ну да, домой! Не могу же я вот так показаться всем на глаза!

— Конечно, — согласился он и вдруг, открыто глядя на нее, засмеялся, весело и искренне. — Если бы вы знали, как я испугался!

— Вы?

Она была немного удивлена, немного обижена его смехом.

— Бегу за вами… и вдруг… коса в руке… А вы побежали дальше… Я так и обмер, — давясь смехом, пояснил он.

Тогда засмеялась и она. Шли рядом и хохотали, поглядывая друг на друга.

— Это коса моей старшей сестры, — сказала Таня, успокоившись. — Я у нее тихонько взяла да и приплела к своей.

— Но у вас же и своя хорошая.

— А мне хотелось, чтобы длиннее была. Такая, как у моей мамы!.. Вы знаете, какая коса у моей мамы? — спросила она, и лицо ее засияло гордостью. — Если мама станет перед зеркалом и распустит косу, то вся закроется волосами… Мама у меня хорошая, — с ласковой задумчивостью добавила Таня. — Очень хорошая. — И внезапно, вспомнив что-то, должно быть, веселое и приятное, она фыркнула, сморщила носик, сдерживая смех. — Мы вот у нее уже взрослые, а она и до сих пор, если что, за веник берется. Совсем не больно, только очень смешно: моя старшая сестра уже замужем, а мама бьет ее веником.

Она взглянула на него весело, удивленно, открыто, и улыбка уже дрожала на ее губах, они вспухли, словно красные лепестки, раскрылись, блеснула белая полоска зубов.

— А еще есть у нас собака Полкан. Он весь черный, а на груди, под шеей, белое, словно галстук. Так брат научил его различать слова. Не верите?.. Вот скажешь ему: «Полкан, ты дурак», — он так и зарычит. А скажешь: «Полкан, ты хороший», — он машет хвостом и улыбается… Смешно, правда?

Таня поглядывала на Олега, который почему-то молчал. Ей оттого очень неловко было, она даже плечами передернула и снова начала рассказывать, чтобы избавиться от этого смущающего молчания:

— Вы знаете, у нас есть классная дама Кира Георгиевна, мы ее зовем Кисою… Она злющая-презлющая… Так мы знаете что ей сделали? Взяли и подсыпали в табакерку черного перца. Она как понюхала, так весь день чихала. Даже нос почернел… Смешно, правда?

Олег проводил ее до ворот, вежливо попрощался, еще раз попросил прощения за испорченную прическу. Таня же, прижав косу к губам, долго смотрела ему вслед, пока он не скрылся в переулке.

Потом они встретились еще раз, и Олег снова проводил ее до дому, и снова всю дорогу молчал, а она говорила и говорила, рассказывая о множестве печальных и веселых событий, из которых складывалась простенькая, как песня жаворонка, жизнь епархиальной «шленки».

Олег понемногу входил в ее жизнь: откровенными разговорами, желанными встречами, долгими прогулками, тихими вечерами, первым поцелуем. Собственно, это еще и не был поцелуй — лишь его трепетный намек, когда уста чуть-чуть коснутся уст и молодые люди отпрянут, испуганные, и замрут, потрясенные, когда через минуту уже и не знаешь, было это или не было, и хочется скорее о чем угодно заговорить — лишь бы нарушить угнетающее молчание.

Но каким бы он ни был несмелым и кратким, этот поцелуй, все же он не мог пройти бесследно: маленьким зернышком пал он на напоенную соками почву и прорастал, тянул к солнцу дерзкий свой стебелек, чтобы спустя годы расцвести, украсить призывно и вызывающе уста уже взрослой женщины.

Но все это будет потом, когда-нибудь, а может, и совсем не будет.

Пока же Таня проводила бездумные вечера с Олегом, а днем брала книжку и шла на огород, в самый отдаленный уголок его, что зарос бузиной и терном, усеянным крепкими зелеными ягодами.

Здесь было таинственно и тихо. Меж зеленых листьев едва просачивались лучи жаркого солнца, золотыми капельками бесшумно падали на густую невысокую траву. Здесь можно было раздеться, лечь на спину, на бок, на упругий живот. Здесь можно было читать, лениво переворачивая страничку за страничкой, а то и просто лежать и смотреть широко раскрытыми глазами прямо перед собой, на острые пики зеленой травы, на вечно озабоченных муравьев, на хорошеньких божьих коровок, что сонно покачивались на стебельках, спрятав слюдяные крылышки под красные жупанчики, либо ползали у самой земли, собирая крошечные росинки. Можно прислушаться к шелесту листьев, к голосам птиц, которые, разомлев от жары, изредка подают голос из кустов, — представить себя где-то на безлюдном острове, где-то в первозданной чаще, полной таинственной, неведомой жизни.

Здесь можно мечтать.

Таня каждый раз возвращалась из своего укромного уголка задумчивая, мягкая, переполненная тишиной и покоем, который извечно царит в природе, и ступала так осторожно, будто боялась расплескать хотя бы самую малость его.

Об этом лете у нее сохранились бы самые светлые воспоминания, если бы не брат.

С каждым годом он становился все более задиристым, строптивым. Гордо носил на себе синяки и шишки, словно воинские отличия, нередко приходил и с рассеченным лбом. Мать со слезами унимала кровь, он же на все расспросы о том, где его встретила беда, упрямо бормотал:

— Не знаю…

Федько верховодил всеми мальчишками, собирая ватаги грязных, оборванных, воинственных сорванцов, которые шли за своим атаманом в огонь и в воду, и не раз приходили соседи жаловаться батюшке на его цыганенка-выродка. Там ребятишки оборвали недозревшие еще яблоки; там отрясли грушу, да так похозяйничали, бисовы дети, что вы, батюшка, теперь ни одной не найдете; там нарыли картошки, а потом развели костер и давай готовить обед. И вы не подумайте, батюшка, что картошку ту жалко, бог с нею, с картошкою, пускай едят, хоть подавятся, но вы посмотрели бы, где они ее пекли! Под самой клунею разожгли огонь, как в аду. Хорошо, что я подвернулся да вовремя залил костер водою, а то пустили бы на ветер всю Хороливку. Вы, батюшка, поговорите с ним, потому что я своего черта уже бил и еще лупцевать пойду.

И отец брал Федька за ухо и вел на «беседу» в кладовку.

Выходили оба оттуда словно из бани — красные, распаренные. Сначала отец, дрожащими руками застегивая пояс, а за ним Федько — бледное лицо упрямо, хмуро, глаза горят, как угли.

Татьяне было жалко отца, жалко и Федька. Украдкой шла она за братом, находила его на огороде, в дальнем углу меж бузиной и терном, — он лежал, уткнувшись лицом в траву.

— Болит?

Федько резко мотал головой, сбрасывая сестрину руку.

— Отцепись!.. Что тебе надо?

— Ничего, — тихонько отвечала сестра, и снова ласковая ладонь ложилась на его худенький затылок. — Тебя отец сильно побил?

— Нет, только погладил! — насмешливо отзывался брат и снова сбрасывал ее руку со своего затылка. — Сказано — отцепись! Не надо мне твоей жалости!

Но сестра будто и не слышала его. Светлые глаза начинали подозрительно блестеть, ей бог знает как жалко было брата, и легкая ласковая ладонь снова и снова ложилась на упрямую голову, осторожно поглаживала встопорщенные волосы.

— И как это ты можешь молчать? Я криком кричала бы…

— Потому что ты баба, глаза у тебя на мокром месте, — уже миролюбиво говорил Федько, утешенный ее искренней похвалой. — А с меня хоть пускай кожу сдирают — крика не дождутся!

Татьяна колдовала над братом, пока он совсем не успокаивался. Потом они сидели рядом, плечом к плечу, полные взаимного доверия, разговаривали шепотом, словно боялись, что их кто-то подслушает.

— Вот дай мне подрасти — тогда только меня и видели! — похвалялся брат.

— Куда же ты пойдешь? — спрашивала Таня. Ей и боязно было за брата, и в то же время ее разбирало любопытство.

— В Америку.

— Как же ты туда доберешься?

— А я на корабль поступлю. Мне только бы до Одессы добраться.

Лицо у брата становилось таким решительным, что сестра нисколько не сомневалась в том, что он так и сделает.

— Мама же по тебе плакать будет, — тоненьким голоском говорила Таня, и в носу у нее начинало щипать, и слезы навертывались на глаза. — Тебе ее не жалко, да?

Но Федько упрямо стоял на своем:

— Тебя бы вот так бить!

— А ты слушайся отца, он и не станет бить, — советовала сестра.

— Ай, что ты понимаешь в этом! — сердито отвечал брат и отворачивался, насупившись, от Тани.

Некоторое время они молчали. Потом Таня осторожно касалась братова плеча:

— Федь…

— Ну что?

— Ты ж хоть писать будешь?

Федько долго соображал что-то, пытаясь захватить пальцами босой ноги зеленую травинку. Наконец по-взрослому отвечал:

— Да буду писать, куда же от вас денешься. — И сразу же уточнял: — Тебе и маме, — потому что у него все еще болела спина, которую нахлестал отец. — Ты мне что-нибудь погрызть принеси, — просит Федько сестру, когда она собралась идти обедать.

— А ты?

— Я не пойду!

У брата снова обиженно начинают подергиваться губы, глаза прячутся под хмуро сведенными бровями.

За обедом все молчат, будто в семье кто-то умер. Отец сидит насупленный, мать подает на стол заплаканная, сестры притихли над своими тарелками, боясь дыхнуть. Сегодня и борщ не борщ, и саламата не саламата, и хлеб не лезет в горло.

Наконец отец не выдерживает.

— Зови этого изувера обедать, — обращается он к младшей дочери, хорошо зная, откуда пришла Таня, — да не беги так, не бойся, не обессилел после печеной картошки!

Федько волчонком входит в хату.

— Ты хоть лоб перекрести! — гремит отец, когда Федор прямо от порога идет к столу. Но голос его уже не дрожит от гнева, который в нем перегорел, сердце отца оттаяло, смягчилось, только он показывать не хочет, что ему уж и жалко своего неудачника сына.

Федько подрастал, наливался силой, как дикий бычок, и отец все чаще в отчаянии хватался за голову. У сына уже появился ломающийся басок, горячая верхняя губа покрылась темными усиками, а бог ему разума все не давал: каким озорником рос, таким и остался.

В четырнадцать лет он чуть-чуть не раскроил голову соседу — угодил ему из рогатки в лоб. У соседа шишка на лбу величиной в сливу, а у Федька спина, как пасхальное яйцо, разрисована.

— За что ты его? — допытывалась у брата Таня.

— А чего он над Миколою измывается! Ты видела, каких он ему тумаков дает?.. Я ему еще не так разобью лоб!

Таня молча смотрит на брата, сердцем она на его стороне. Сама не раз испуганно слушала, как отчаянно кричал Миколка, которого беспощадно порол разозлившийся дядька-сосед.

— И за что он его бьет?

— Потому как не родной, — поясняет Федько. — Вот он на нем и сгоняет злость… Да пускай еще раз попробует! Пускай только ударит!..

Пятнадцати лет Федько задумал поволочиться. Подмигивал соседке — солдатке Наталке, чтобы пустила к себе под одеяло погреться. Солдатка, молодая румяная бубличница, до слез хохотала над мальчишкой и послала молодого петушка к маме — попить еще молочка и набраться сил. Посрамленный Федько грубо обругал ее, за что и получил звонкую оплеуху от скорой на расправу бубличницы.

Но чертова Наталка этим не удовольствовалась. Встретив священника, скромненько надвинула на лоб головной платок, пригасила лукавые огоньки в глазах.

— Батюшка, разве ваш сынок дома не высыпается, что ко мне под бок стал проситься?

В тот день «разговор» с Федьком в кладовке продолжался свыше часа.

— В монастырь разбойника! — гремел отец. — На хлеб да на воду…

Федько отлеживался в бузине до позднего вечера.

— Больно? — сочувственно спрашивала Таня, и брат, к ее удивлению, на этот раз не прогонял ее от себя.

Поднялся, шевельнул широкими плечами, угрожающе бросил:

— Ну, отец, это вы последний раз по мне поездили! Больше не дамся вам, дудки!

— Что ты говоришь, дурной! — ужаснулась Таня.

— Ай, что вы, бабы, понимаете? — презрительно плюнул Федько и вдруг болезненно скривился, касаясь рукой спины. — А кнутовищем лупцевать изо всех сил можно?

Отец все-таки больше не бил брата. Не потому, что не хотел, а потому, что не смог.

Случилось все в начале лета. Таня только что приехала домой. Отец ходил туча тучей: Федька исключили из духовной семинарии. Рухнула надежда на то, что сын когда-нибудь примет священный сан, получит отцов приход, станет кормильцем, поддержкой большой семьи.

Исключили Федька за то, что он поколотил ректора семинарии. Встретил его на лестнице и отхлестал селедкой — соленой рыбиной, которой уже больше месяца давилась семинарская братия.

Ректор два дня не показывался студентам на глаза, а Светличного вытурили с волчьим билетом.

Федько приехал домой вечером, когда вся семья сидела за столом. Отец, увидев непокорного сына, так и затрясся весь, так и набросился на него. Но Федько ожидал, должно быть, такого приема: ухватил отца за руки, недобро поблескивая глазами, словно молодой бычок, уперся ногами в пол, и отец стоял, беспомощный, как ребенок. Только теперь заметили сестры, как вырос брат: стройный и широкоплечий, он был на голову выше отца.

Отец дернулся раз, дернулся другой, тихо сказал:

— Пусти.

И когда Федько отпустил его руки, отец уже не решился ударить сына. Повернулся, тяжело ступая, ушел в другую комнату, сгорбленный, сразу постаревший на много лет.

Вот тут-то и налетела на Федька мать. Полная, низенькая, она и до плеча не доставала сыну, но таким гневом пылало ее всегда доброе лицо, таким осуждением горели ее глаза, что Федько даже отшатнулся от нее, отступил к двери.

— Ты что же это, нечестивец, себе надумал?! — воскликнула мать, толкая сына в грудь. — На отца, на родного отца руку поднял? Да есть ли у тебя бог в сердце?.. Иди сейчас же, падай перед ним на колени, пусть простит, некрещеный твой лоб!

Она все била его пухлыми кулачками в грудь, неумолимая, гневная, решительная, загоняла его в угол.

— Да пойду, чего вы так… — хмуро отозвался сын и неохотно отправился в ту комнату, где закрылся отец. А мать, провожая, подталкивала его в спину.

Как ни прислушивалась Таня, но так и не узнала, о чем они там разговаривали, — до нее доносились только неразборчивые голоса. Вначале голос Федька — глухой, басовитый, словно из бочки: бу-бу-бу-бу-бу-бу… Потом что-то отвечал ему отец — тонким, обиженным голосом. И чем они дольше разговаривали, тем тише становились голоса. Но вот мать, которая стояла у самых дверей, подняла просветлевшее лицо к пышной, в золотых ризах, иконе, с облегчением перекрестилась.

— Слава тебе, матерь божья, — помирились.

Они вышли из комнаты вдвоем: отец — вытирая заплаканные глаза, Федько — с хмурым и виноватым лицом.

— Что ж, не удалось сделать из тебя, Федя, священника, значит, на то божья воля, — сказал за ужином отец. — Есть у меня знакомый в банке, пойдешь служить туда, глядишь, еще и директором когда-нибудь станешь. Га, матушка, как тебе это нравится: сын — директор банка?

Да, хоть и казался отец очень веселым, и громко разговаривал, и пытался даже шутить, все же видно было, что нелегко сейчас у него на сердце.

Потом, когда дети улеглись спать, отец и мать долго молились. Мирно светилась лампада, слизывая остреньким язычком густое, словно ртуть, масло, боги то становились видными в колеблющемся, неверном свете, то снова исчезали в темноте, а отец и мать рядком стояли на коленях, били поклоны, шептали горячие молитвы. Отец, высокий, худой, в нижнем белье, белел в полумраке, качался, как маятник, а мать, полная и низенькая, в ночной рубашке до пят, складывала ладони лодочкой, протягивала их вверх, просила у бога милости, смотрела на иконы с такой надеждою, что у Тани, которая тихонько подсматривала за родителями из-под одеяла, от жалости к ним сжималось сердце.

Помолившись, отец и мать легли наконец, но долго еще доносился до Тани их беспокойный шепот, повторялось имя брата…

Хутор Иваськи, куда Оксен Ивасюта мечтал привезти Татьяну Светличную как свою жену, терялся среди широких степей Полтавщины, окруженный высокими яворами и островерхими тополями — живой, зеленой, шелестящей изгородью.

Тут имелось все, чтобы сделать человека богатым: широкие поля и узкие дороги, чтоб, не дай боже, не вытаптывалась понапрасну земля, заливные луга вдоль небольшой речки, щедро заросшие травой, огороды и сады с новыми дадановскими ульями под деревьями. Здесь были заботливый хозяйский глаз, который ничего не пропустит, твердая хозяйская рука, умеющая всему дать лад; лошади и коровы, свиньи да овцы, куры и гуси — все это росло, дышало, жило, ело, плодилось, обрастало салом и шерстью, несло яйца, давало молоко, покрывалось по́том, впряженное в плуг или в нагруженную повозку, чтобы превратиться потом в жесткие бумажки, в серебряные монеты, лечь на темное дно кошелька с крепкими стальными дужками, с острым, хищно согнутым когтем замка, каждый раз крепко сжимавшего эти дужки: он не хотел уступать добычу.

Кошелек тот, большой, из потемневшей телячьей шкуры, давным-давно приобрел дед. Был однажды на ярмарке в Сорочинцах да и попросил знакомого сапожника:

— Сшей мне, человече, кошелек, только хороший. А уж я за ценой не постою.

Сапожник постарался: сшил кошелек из блестящего хрома, со всякими панскими финтифлюшками — цепочками, брелоками, еще и разукрасил бронзовыми пластинками.

Дед повертел-повертел его в руках, несколько раз подкинул на широкой, как лопата, ладони, словно пробуя, сколько будет весить этот расписной кошелек, если его наполнить деньгами, и наконец вернул мастеру:

— Не подходит!

— Как не подходит? — вскочил со стула пораженный мастер. — Что вы такое говорите — не подходит! Да сам губернатор не отказался бы от такого кошелька!

Но дед стоял на своем: не подходит — и конец!

— Ты мне, человече, сшей такой, чтобы я захотел — все свое добро в него втиснуть мог. И без этих вот побрякушек. Пускай их паны носят, панам легко живется, а мне подай такой, чтобы было что в руки взять.

— Ну, хорошо, сошью вам кошелек, — уступил наконец сапожник. — Не хотите этот, так я вам другой сошью…

И правда сшил. Достал крепчайшей кожи, из которой можно было бы выкроить пару хороших сапог, заказал две стальные дуги, словно для волчьего капкана, с ястребиным когтем-защелкой посредине и, когда дед снова заявился к нему, встретил его, пряча в бороде лукавую усмешку.

— О, уж я для вас постарался! Сюда не только свое — и чужое впихнуть можете!

Дед даже крякнул от удовольствия, увидев новый кошелек. Вырвал его из рук мастера, долго мял, нюхал, открывая, звякал стальной дужкой, заглядывал внутрь. По всему видно было — доволен.

— Так какова будет твоя цена?

Прищурив глаз, мастер посмотрел на закопченный потолок, поскреб бороду.

— Да… если вам правду сказать, то с другого я больше бы взял… Вы же посмотрите, сколько пошло на него кожи! Вы знаете, какой это был теленок, с которого содрали эту шкуру? Он так мекал, что у меня просто сердце заходилось от жалости…

— Говори сколько! — нетерпеливо перебил его дед.

Мастер сморщился так, будто проглотил что-то очень кислое, втянул носом воздух, с таинственным видом поманил пальцем деда:

— Только никому… Иначе меня тут засмеют, если узнают, как я с вас дешево взял… Два рубля, ну?! — и вцепился рукой в бородку.

Дед, вместо того чтобы торговаться, молча полез за пазуху. Достал узелок, отвернулся, отсчитал два рубля, ткнул ошеломленному мастеру:

— Бери!

Дед ушел, прижимая к животу кошелек, а мастер долго еще стукал себя по голове колодкою, спрашивая, есть ли еще на свете такой дурень, как он.

Кошелек крепко прижился в семье Ивасют — переходил от отца к сыну. С годами сталь потемнела, вытерлась когда-то выкрашенная кожа, но все же он неутомимо разевал свою хищную пасть, заглатывая деньги в ненасытное нутро, и порой казалось, что, сколько ни корми его бумажками, серебряной монетой и медяками, ему все будет мало, он все будет и будет разевать рот, звякать клювом-защелкой.

Дед Ивасюта застал еще крепостное право — в молодые свои годы дослужился у пана до надсмотрщика. Заботясь о панском, не забывал и своего: когда вышла воля, купил у пана пятнадцать десятин земли — целый клин над тихой речечкой, на который давно уже нацелился глазом. Тем же летом, не обращая внимания на сетования жены, переселился из села, сломал небольшую хатенку, поставил ее на высоком, открытом месте и сразу же выкопал колодец.

Воды долго не было. Шуршала сухая земля, тяжело падала глина, пересыпался песок, а воду будто кто выпил, она никак не хотела появляться, хотя черная дыра колодца углубилась на десять саженей. Наконец на пятнадцатой сажени, когда дед уже решил бросить копать, песок быстро потемнел, пополз плывуном — веселым фонтаном ударила кристально чистая, холодная вода.

Старый Ивасюта отставил лопату, перекрестился, наклонившись, пополоскал черные ладони, набрал полные пригоршни воды, пил — даже песок хрустел на зубах — и все не мог напиться. Вода стекала по крепкому подбородку, холодная как лед, лилась за пазуху, на распаренную грудь, а он только покряхтывал, блаженно отфыркивался, как изморенный конь на водопое.

— Тату, вылезайте, а то зальет! — кричал ему сверху сын, но дед вылез только тогда, когда вода дошла ему до пояса.

Выбрался из колодца, измазанный, мокрый, широко расставил ноги — врос в землю, довольным взглядом обвел будущий свой двор, промолвил торжественно:

— Ну, сын, теперь панами начинаем жить! Слава богу, сами себе господа стали: ни к нам, ни от нас.

Сын смотрел на простоволосого отца, крепкого, кряжистого, похожего на потемневший дуб, который собирается долго стоять на земле — глушить молодые деревца, и тайком думал, что не скоро отец выпустит из рук хозяйство, передаст ему, единственному сыну.

Постепенно обрисовывались контуры широченного двора. Выросли клуня, конюшня, кошара, хлев и курятник, а недалеко от дома, опершись на массивные каменные ноги, поднялся амбар. Не пожалел дед на него лучшего дерева, и амбар стоял крепкий, словно крепость, с пудовым замком на толстых дубовых дверях, настороженно и подозрительно поглядывая злыми глазками-оконцами, сквозь которые едва просачивался свет. В его высоких сусеках-закромах, похожих на соты в улье, тяжелым золотом переливалось зерно — пшеница и рожь, шуршало под рукой маслянистое просо, темнела гречиха, а рядом стояли пузатые бочки и дежки, набитые сыром, салом, заполненные разными сортами муки.

Ключа дед от амбара не доверял никому, даже жене.

С правой и левой стороны двора были посажены тоненькие деревца, поднимался сад — яблони, груши, сливы и вишни, — а вокруг огромного квадрата, как надежные будущие сторожа, выстроились молодые тополя и клены.

Однако долго еще палило солнцем, обдувало безвозбранно со всех сторон ветрами, заметало снегами и омывало дождями беззащитную хату на бугре, и не раз морозной зимней ночью выскакивали дед с сыном Свиридом, схватив в руки топоры: волки острыми клыками и когтями рвали стены кошары — добирались до овец. Однажды волкам все же удалось влезть внутрь кошары, нескольких овец они утащили через продранное отверстие, а остальных порезали, раскидали по земле растерзанные неподвижные тушки, и тогда дед, разозлившись, купил огромное ружье с кремневым курком, с длинным граненым дулом, с тяжелым ореховым ложем. Ружье заряжалось через дуло: дед насыпал в него порядочную горсть пороху, рубил старые, ржавые гвозди вместо дроби и клал на ночь рядом с собой. Жена долго не могла заснуть — поглядывала на черную игрушку, которая, того и гляди, бабахнет, разнесет всю хату, а дед, услышав испуганный лай собаки, хватал свою «пушку», надевал валенки и выскакивал в одном белье на лютый мороз.

Ружье не стреляло — ревело во весь свой стальной зев так, что дрожали стены и звенели в окнах стекла. В огне и дыму вылетала самодельная дробь, пробивала синие тени, испуганно метавшиеся между снеговыми сугробами, — казалось, что это убегает сама ночь, волоча подбитые ноги.

Напуганный выстрелом Рябко залезал под амбар и сидел там до самого утра; всполошенно блеяли овцы, сбившись в тесный кружок, головами внутрь; храпели, били копытами кони; кудахтали куры; а дед, оглушенный грохотом выстрела, все еще стоял, раскрыв рот, и покачивался на широко расставленных ногах: ружье так отдавало в плечо, что от него не устоял бы и вол. Потому и не сходил синяк с дедова правого плеча, а сам он, встретив соседа, хвалил свою «пушку»:

— Вот ружье так ружье! Как треснет, так даже в гузне зазвенит!

С годами широкий двор порос спорышем, вдоль протоптанных стежек простлались зеленые язычки подорожника, из-под амбара к солнечным лучам протягивали кругленькие ладони калачики, а углы двора густо заросли крапивой. Зашумели яворы и тополя, струясь сверху вниз лиственным серебром, густо покрылись плодами яблони и вишни, груши и сливы — все на этой земле принималось, щедро росло и еще более щедро родило, и уже дед начал примеряться, рассчитывать, где бы поставить другой амбар, как тут ударила русско-турецкая война и сына забрали в армию.

Пошел Свирид на войну женатым человеком, еще не успев полюбить как следует молодую жену, высватанную на дальних хуторах ради богатого приданого. Жена привела на их двор пару волов, корову, овец, привезла полный воз всякого добра, разную утварь для домашнего обихода, новый, разрисованный сундук на медных колесиках — невиданное до тех пор изобретение местного кузнеца. Свирид искоса посматривал на исклеванное оспой лицо жены, но дед только сердито пошевелил бровями — и сын сразу же покорился, загнал в глубину сердца взлелеянный в мечтах образ красавицы с черными как ночь глазами, с чистым, светлым, как вода, лицом, обнял немилую жену за испуганно ссутуленные плечи и повел в амбар, где уже была приготовлена постель молодым, под холодные, вынужденные ласки.

И не пьянило, не дурманило разгоряченные головы луговое душистое сено с любистком и мятою, щедро настеленное свахами, чтобы родились крепкие, сильные сыновья и красавицы-дочки, не искали друг друга горячие, жадные руки; чужими легли в постель, чужими и встали, только еще крепче сжались твердые Свиридовы губы, а на душе черной накипью застыла обида на отца.

Вернулся Свирид с той войны с двумя медалями — за «примерную храбрость». Сатанел в бою, пёр медведем на нехристей, схватив ружье за дуло, молотил им, как цепом, — бритые лбы так и трещали под ударами сумасшедшего гяура.

Но не одними ратными подвигами горело Свиридово сердце: с каждым ударом тяжелел его ранец. Жадная Свиридова рука не оставляла ничего, что могло бы пригодиться в хозяйстве дома.

Крадучись по ночам обходил поле боя, переворачивал трупы неверных, да и своими не брезговал, вытряхивая карманы.

На постое в одном местечке стоял Свирид на карауле — пристально всматривался в ночь. Вдруг в конце улочки мелькнула сгорбленная тень, прижимаясь к высокой глинобитной стене, начала подкрадываться к городским воротам. Свирид закричал: «Стой!» — тень подпрыгнула, помчалась вдоль улочки. Ударил выстрел, тень сломалась, пошла боком-боком и упала на неровную каменную мостовую.

Пока прибежал всполошенный выстрелом караул, Свирид успел обшарить убитого турка. Под халатом на широком поясе нащупал шелковый кисет, набитый чем-то тяжелым, рванул — в нем весело звякнул металл. Дрожащими пальцами расстегнул пуговицы гимнастерки, запихнул находку глубоко за пазуху.

Свирид Ивасюта еле дождался смены караула. Таинственный кисет жег ему кожу, давил своей тяжестью на живот, все время напоминал о себе.

Сменившись, Ивасюта выбрал подходящую минуту, достал кисет, развязал, заглянул внутрь, — испуганно сбившись в кучу, маслянистым золотым блеском переливались круглые монеты чужой чеканки…

С тех пор и так обычно молчаливый Свирид еще больше замкнулся, блеск золотых монет все время стоял в его глазах, заставлял часто просыпаться ночью — ощупывать битком набитый ранец, лежавший в изголовье. Он уже не так рвался в бой — берег себя для хозяйства.

За время войны произошел со Свиридом еще один, очень обидный, случай. В какой-то разграбленной лавке он нашел чудной кувшинчик с узким длинным горлышком, запечатанный красным сургучом. Кувшинчик был тяжелый, в нем что-то тихо забулькало, когда Свирид потряс его над ухом.

Свирид сбил сургуч, выдернул затычку — в нос ему ударило густым запахом розы. Какая-то жидкость, похожая на масло, выплеснулась на широкую Свиридову ладонь, переливалась живым сребром, густая, золотистого цвета. «Гм! Вино?.. Или какая-то басурманская горилка?» Свирид осторожно лизнул — как будто неплохо. Тогда, перекрестив горлышко кувшинчика, задержал дыхание, чтобы не задохнуться, да и вылил в рот все до дна: не пропадать же добру.

Когда Свирид пришел из лавки, от него несло так, будто он вобрал в себя аромат роз со всего белого света.

На другой день командир долго принюхивался, прохаживался перед строем. Наконец вызвал немного побледневшего Свирида (его всю ночь мутило), спросил:

— Ты чего, мерзавец, нахлестался?

Свирид честно отрапортовал командиру про странный напиток. Командир схватился за голову.

— Да ты знаешь, свинья ты этакая, что ты выпил?! — закричал он на Свирида. — Розовое масло! — И, уже обращаясь к другим офицерам, сказал: — Господа, посмотрите на этого монстра: налакался, мерзавец, ароматнейшего розового масла и не задохнулся!.. А вы знаете его стоимость, господа? Оно дороже золота…

Офицеры в ответ кто смеялся, кто возмущался, а Свирид, узнав, что именно он высосал из кувшинчика, долго не находил себе места, даже похудел от огорчения и злости на себя.

С тех пор он не мог слышать про розы.

Дома его встретили уже трое: отец, жена и сынок-первогодок. Свиридова мать отдала богу душу еще перед войной. Отец неузнаваемо изменился: постарел, ослабел, сгорбился. Когда ставил в отсутствие сына мельницу и начали вкатывать по толстым дубовым бревнам стопудовый жернов, не выдержала, перегорела веревка, люди попадали. Жернов закачался, навис, как скала, вот-вот сорвется вниз. Тогда и кинулся к нему дед — уперся плечом, врос ногами в бревна. Наливаясь кровью под страшной тяжестью, прохрипел растерянным людям: «Рычаги!»

Жернов удалось удержать, иначе не видеть бы деду белого света, свалило бы его с трехметровой высоты, вбило бы в землю стопудовым камнем. Но нечеловеческое усилие той минуты даром ему не прошло: он начал жаловаться на поясницу, все больше горбил спину.

Свирид вернулся домой огрубевший, возмужалый, пропахший пороховым дымом, пылью далеких дорог. До вечера побывал в поле, в саду, на огороде, заглянул в клуню, в кошару, в амбар, а когда смерклось, сел в угол за столом — в вышитой сорочке из тонкого полотна, в синих заморских шароварах, принесенных из турецких земель, в удивительных туфлях на босу ногу, какой-то немного чужой — ждал ужина.

На столе светилась бутылка крепкой «казенки», блестел желтоватым гусиным жиром холодец, шипела на большой сковороде яичница с салом, стыл янтарный мед в глубокой обливной миске, вкусно пахли пироги с картошкой, капустой и мясом, только что вынутые из печи, и жена подала деду белую ковригу и острый как бритва нож:

— Режьте, тату, а то Свиридка проголодался, должно быть.

Дед взял ковригу, подержал ее в руках, торжественно передал сыну.

— Режь, сын, ты!

От радости у Свирида кровь прихлынула к лицу, упругими ручейками побежала по жилам: передав ему ковригу, отец таким образом передавал в его руки хозяйство. Свирид осторожно взял в руки хлеб, поцеловал, начал резать ровные куски, следя за тем, чтобы ни одна крошка святого хлеба не упала на пол.

Вечером все еще долго сидели за столом. Свирид держал на коленях сына, рассказывал о далеких боях, тяжелых походах и злых сечах с турками, отец внимательно слушал, не спуская с сына глаз, а жена все ходила от стола к посудному шкафчику — убирала посуду. За то время, пока муж был на войне, она пополнела, округлилась в стане, налилась в плечах, упругие груди натягивали сорочку, — Свирид воровато следил за нею голодными глазами, чувствовал, как сохнет у него во рту от темного желания.

Жена перехватила его взгляд, покраснела, отвернулась, — Свирид насупился, откашлялся, с преувеличенным вниманием стал слушать отца, который жаловался на нелады в хозяйстве.

— Слабый я уже стал, не гожусь больше. Надорвал проклятый жернов, бог наказал за грехи…

— Ничего, отец, теперь все будет хорошо, — утешал его сын и подумал про золото, спрятанное в ранце: даже отцу не сказал про него.

Позже дед ушел спать на другую половину — через широкие сени, положили на печь и ребенка, а Свирид с женою остались вдвоем. Свирид медленно снял рубашку, положил на скамью, сел на широкую постель, позвал жену, которая все еще топталась возле шкафчика — делала вид, будто возится с давно перемытыми тарелками:

— Иди сюда.

Он сидел неподвижный, грузный, расставив ноги, смотрел, как медленно подходит жена, и сумасшедшее желание схватить, сломать, сделать ей больно все больше овладевало им. Несколько раз сжал и разжал широкие ладони, пошевелил пальцами, спросил:

— Ну, как мужнину честь берегла?

— Свиридка, ты хоть лампу погаси, боги же вон смотрят! — простонала она, задыхаясь, млея в его медвежьих объятиях.

— Пускай смотрят: со своею, не с чужой, — буркнул он сквозь зубы.

Потом она целовала его широкую волосатую грудь, что-то шептала горячее и благодарное, а он лежал, устало разбросав руки, довольный и в то же время разочарованный: глубоко в сердце все еще гнездился образ красавицы с черными как ночь глазами и чистым, словно горная вода, лицом.

Так и не смог Свирид повернуться сердцем к жене. За семнадцать лет не обмолвился с ней ни одним ласковым словом, не подарил ей ни одной улыбки. Сам впрягся в работу, впряг и ее, зубами вгрызался в хозяйство, которое росло, ширилось с каждым годом, визжало, блеяло, мычало — раскрывало голодные пасти, не давало покою ни днем ни ночью. Жена все больше горбилась, чернела лицом и все равнодушнее смотрела на то, как ее муж прижимал в гумне батрачку или уговаривал соседку-молодицу уделить и ему частичку своей любви.

Умерла она в тридцать шесть лет, надорвавшись на тяжелой работе. Свирид в то время затеял продавать в городе сыр, складывал его в большие бочки, а чтобы он лучше сохранялся, держал под гнетом. Припер откуда-то двухпудовый камень, коротко буркнул жене: «Вот тебе гнет», и она до тех пор поднимала его на высокий край бочки, пока однажды не слегла, да больше уже и не встала.

Свирид недолго оставался вдовцом. Снова ожил в его сердце поблекший было образ красавицы, стал по ночам ему сниться, представляться среди бела дня. На этот раз он уже не гнался за богатым приданым — богатства, слава богу, хватало и своего, — привез из соседнего села синеокую красавицу, справил пышную свадьбу. И казалось, зря потерянная молодость вернулась к отягощенному годами Свириду: разгладились угрюмые морщины на лице, посветлели глаза, веселей глянули из-под насупленных до сих пор бровей. А однажды его сын от первой жены — семнадцатилетний Оксен — нашел отца возле верстака под сараем и от удивления раскрыл рот: отец пел. Засыпанный стружкой чуть не до колен, шваркал рубанком по гладкой доске, которая просто звенела под его руками, и тихонько напевал веселую песенку. Увидев сына, выпрямился, спросил:

— Как там мать? — Спросил так, будто хата была бог знает где и жены он не видел уже несколько дней.

— Хлопочут, — неопределенно ответил сын.

— Хлопочет? — смущенно повторил отец, и мечтательная, какая-то тревожная улыбка тронула его огрубевшие уста. — Ты, сынок, помогай ей, не давай поднимать тяжелого. Она же еще молодая, схватит что-нибудь и несет перед собой — недолго и до беды.

— Я помогаю, — сказал сын, упрямо обходя взглядом отца.

Свирид довольно кивнул головой, снова взялся за рубанок. А Оксен постоял-постоял и пошел в клуню — принести молодой мачехе охапку соломы.

Расстелив здоровенное рядно, столько набил в него соломы, что ее хватило бы на хороший воз, поднял, играя крепкими молодыми мускулами: по силе своей Оксен пошел в деда. Чуть пролез в кухонную дверь, высыпал солому перед печью, навалив ее почти под самый потолок, тихо спросил у мачехи, глядя себе под ноги:

— Чем вам еще помочь?

Он избегал называть ее мамой — очень уж она молода была для этого, почти одних лет с ним. Молодая, тихая, несмелая, она обращалась к отцу только на «вы», становилась как-то ниже ростом, когда Свирид входил в дом, и всегда боком обходила его, будто ждала, что он вот-вот ударит ее — собьет тяжелым кулачищем с ног.

Оксен нечаянно подслушал однажды разговор отца с мачехой. Вошел зачем-то со двора в сени, а двери в хату были приоткрыты.

— Посмотри мне в глаза.

Оксен так и замер: отцов голос. Какие-то раздраженные, недовольные нотки звучали в нем.

— Почему не смотришь в глаза? Боишься?

Оксен затаил дыхание, стараясь услышать, что скажет мачеха, но она ответила так тихо, что он ничего не разобрал.

— Да что я, разбойник какой, что ты так дрожишь передо мною? — с такой мукой воскликнул отец, что у Оксена даже сердце сжалось.

Из хаты донеслось какое-то движение, сдавленный стон или крик мачехи.

Кровь ударила Оксену в голову. Не соображая, что он делает, хлопец рванул дверь, вскочил в хату и застыл на пороге: стиснув, смяв в своих медвежьих объятиях тоненькую фигурку мачехи, отец целовал ее, широченною ладонью прижимая маленькую головку к своему лицу.

После того случая отец долго прятал от сына глаза, а потом сказал:

— Ты вот что… Ходишь — ходи, а в хату петухом не вскакивай… Вот женю — сам узнаешь, как с женою жить!

Оксен ничего не ответил отцу. Не мог сознаться ему в греховных, темных мыслях, которые бухали в голову, отравляли дьявольскими сладкими мечтами. Не раз и не два светили ему посреди ночи большие мачехины глаза — струили синее тепло прямо в его опаленную желаньем душу. В такие минуты только дьявол мог нашептывать ему одну и тут же фразу: «Вот если бы отец умер…» — и Оксен, задыхаясь от бессильной злости на себя, в отчаянии, каясь, вскакивал с горячей постели, падал на колени — молился, молился, молился, отгоняя греховные, искусительные видения.

Наутро он вставал с тяжелой головой, весь мир казался ему неприветливым и хмурым. Он горячо принимался за работу, чтоб хоть немного загладить свою невольную вину перед отцом, подавал снопы, рубил дрова, — опускаясь, тяжеленный колун свистел в его руках, — пахал, косил, работал так, что шкура на нем трещала, но сил не убавлялось, они наполняли, наливали молодое тело свежими, как весенняя березовая кровь, соками, бродили в нем — подбивали на отчаянные выходки.

Однажды он подстерег, когда дед заснул, подлез под полати, нажал плечами на широченную дубовую доску и начал ее поднимать вместе со своим предком.

Дед чуть не отдал богу душу от страха. Проснулся он на спине у внука, доска качается, словно на качелях, и тихонько поднимается к потолку: не иначе, бог живым забирает его на небо!

Деда отливали водой, а Оксена угощали чересседельником.

В другой раз он затеял борьбу с бугаем. Ухватил молодого быка за рога, прикипел к ним сильными руками, врылся ногами в землю. До тех пор дергал да крутил животное за рога, пока оно совсем не осатанело: на тупой, словно обрубленной, морде снеговым инеем выступила пена, ноздри злобно раздулись, от ярости кровью налились глаза, а по дугой выгнутой спине гадюкою бился хвост. У Оксена тоже покраснели глаза, напряглось, дрожало все тело, и, если бы у него сейчас были крепкие рога, он тоже, наверное, наклонил бы свою крутолобую голову, трахнулся бы ею о своего противника, чтобы искры из глаз посыпались.

Первой увидела эту схватку мачеха. Глянула в низенькое оконце и обмерла:

— Ой, боже, бугай Оксена бодает!

Свирид, который только что пообедал, вскочил, опрокинув стол, опрометью метнулся к окну. Потом, схватив кочергу, выбежал во двор — от удара даже застонала дверь.

Бугая загоняли в хлев вдвоем. Он глухо ревел, злобно пускал слюну, неохотно отступал под частыми ударами.

В тот же день отец позвал соседей, повалил бугая и вдел в его ноздрю железное кольцо. Когда одуревший от боли бык вскочил на ноги, замотал головой, разбрызгивая кровь, отец сердито сказал сыну:

— Тебе бы, дуролому, такое кольцо в губы! Нашел с кем мериться дурной силой!

Оксен захлопал глазами, виновато промолчал. С бугаем больше не сходился, зато все чаще приносил с вечеринок свежие синяки: нашел там подходящего себе противника.

Василь Ганжа происходил из старинного казацкого рода. До последнего времени по хутору ходили рассказы о его далеком пращуре, неимоверной силы казачине, который пришел сюда после того, как царица Катерина разорила Запорожскую Сечь, и поставил с грехом пополам хатенку на том месте, где теперь живут Ганжи, — в полверсте от Ивасют.

До самой смерти не отказался тот пращур от запорожских обычаев. Носил в левом ухе большую сережку, снятую с какого-то басурмана турка, — серебряный полумесяц с черными арабскими письменами; через день брил крепкую, как медный котел, голову, о которую пощербилась не одна вражеская сабля, оставляя длинный оселедец, а когда пил мед-горилку, то закладывал усы за уши, чтобы не утопить их в полуведерном кубке.

Несколько лет он жил отшельником: охотился на зверя по непролазным чащам и буеракам, ставил на озере вентери, закидывал на реке, которая была еще полноводной, сети и не захотел знать никакого в свете начальства, кроме бога на небе, да и с тем, кажется, не очень цацкался.

Как-то встретился ему на узкой дороге панок. Пан — верхом, пращур — пешком. Пращур стал посреди дороги, крепкий, как дуб, сипит разукрашенной трубкой.

— Ты что же, холоп, не видишь, кто перед тобой? — вскипел панок, наезжая конем на казака.

— Да что-то вижу, — вынув трубку изо рта, мирно ответил казак. — Только что-то очень мелкое. Никак, простите, не разберусь — г. . . или человек.

Пришедший в ярость панок махнул нагайкой и сбил смушковую шапку с головы пращура.

— А это уже, пане, не годится, — не теряя спокойствия, молвил казак. — Ну, если уж вы хотите похристосоваться, то у нас на Сечи вот так, пане, челомкались! — С этими словами пращур сунул трубку в карман, стянул панка с коня, стиснул в железных объятиях так, что у того глаза на лоб полезли. — Христос воскресе, пане! — Да и хрястнул паном о землю.

Попробовав этого казацкого поцелуя, гордый панок сразу утихомирился, долго лежал потом, закатив под лоб глаза.

А пращур даже не взглянул на него — поднял свою шапку, отряхнул ее от пыли, снова достал трубку, сунул в рот и пошел своею дорогой.

Со временем пращур женился, привез себе жену — польку откуда-то из-под Днестрянщины — с широко расставленными голубыми глазами, с маленьким, словно кукольным, ротиком, такую тоненькую и хрупкую, что соседи не раз говорили, будто пращур носит ее у себя за пазухой. Полька, однако, несмотря на свою хрупкость, быстро взяла в свои руки старого казака, потому что имела такую же, как у него, горячую, непокорную, беспокойную натуру: вместе с ним носилась по степям, гоняя зверя, умело орудовала веслом, плывя на легкой, неустойчивой душегубке, метко стреляла из мушкетона, сбивая птицу на лету, и удивленные люди, покачивая головами, поговаривали, что черт всегда найдет себе под пару черта, пусть даже ему для этого доведется истоптать семь пар сапог.

Весенними вечерами брал пращур свою жену на могучие руки, уносил в степь, на высокий половецкий курган. Долго сидели они, прижавшись друг к другу, слушали, как шелестит высокий ковыль, подкатываясь к ногам по шелковистому склону, как перекликается крупное и мелкое зверье, шалея в любовном экстазе; смотрели на мерцающие звезды, которые прокалывали черную небесную твердь золотыми головками, на Чумацкий шлях — Млечный Путь, такой же широкий и длинный, как и путь чумаков, отправляющихся в путешествие на соленые крымские озера за таранью и солью, — и им часто казалось, что и там, вверху, поскрипывают золотые колеса мажар, неторопливо переставляют ноги волы, неся на своих огромных острых рогах неугасимые фонарики-звезды. В такие минуты пращур часто вспоминал давние бои и походы, мысленно призывал отважное свое товарищество, которое — гей-гей! — полегло, разлетелось по всем землям, словно семена цветка в бурю, а когда-то они взойдут, когда прорастут, каким цветом расцветут и усеются ли плодами или так и останутся пустоцветом бесплодным — не ему о том знать.

Жена его, прижавшись к мужу, тоже о чем-то мечтала и вымечтала-таки четырех детей — сына и трех дочек. И пошла смешиваться горячая украинская кровь с не менее горячей польской, выводить в свет голубоглазых, в прабабушку, красавиц и черноглазых, в пращура, красавцев с его непокорной, гордой силой.

Из рода в род передавался Ганжам этот бунтарский дух, всосавшийся с молоком матери на Запорожской Сечи. Ни один из них не ломал шапки перед паном, на начальство смотрел только исподлобья, чуть что — сразу хватался за вилы: лучше умереть, чем позволить ударить себя нагайкой или розгой панскому прислужнику.

Василь Ганжа также не очень отличался от представителей своего рода: отец его не раз принимал участие в уличных кровавых схватках со Свиридом Ивасютой, сынок же как только научился сжимать кулаки, так и стал клевать ими Ивасютиного Оксена, наскакивал на куркуленка молоденьким, неоперившимся петушком.

В восемнадцать лет Василь Ганжа нанялся батрачить к Ивасютам. Но и тут не захотел уступать куркульскому сынку: работа работой, а ты мне на дороге не становись, а то быстро поверну голову так, что задом наперед ходить станешь!

Как-то поставил их Свирид в клуне к веялке (Оксен должен был насыпать в бункер зерно, а Василь — крутить ручку), а сам ушел по хозяйству. Немного погодя прислушался: что за наваждение? В клуне все словно вымерло. Подошел, приоткрыл высоченные двери, заглянул внутрь. Веялка стояла неподвижно, возле нее валялся большой совок, а на утоптанной земле, как молодые волчата, катались, дубасили друг друга Василь и Оксен. Еле удалось старику разнять забияк: обдергивая разодранные в драке сорочки, злобно хлюпая расквашенными носами, рвались они друг к другу, как злые петухи.

После драки Василь мысленно уже прощался с работой, но Свирид рассудил иначе: драться деритесь, а только делайте это так, чтобы все шло на пользу хозяйству.

На косовице он поставил их рядом: вперед пустил Василя, а за ним — Оксена. Снял шляпу, перекрестился, погасив в глазах хитрые огоньки.

— С богом, касатики!

До обеда Василь умаялся так, что хоть перевясло из него крути. Гнал прокос перед собой без передышки, да и где же тут передохнешь, если позади — вжик! вжик! — обжигает пятки острая Оксенова коса! Чуть только приостановишься или зазеваешься — секанет Оксен косой по лыткам, подсечет своего лютого врага, навсегда отучит ходить на улицу, верховодить на вечеринках.

После обеда лежали в тени под возом, словно запарившиеся бычки, — никак не могли остудить разгоряченные тела.

Отдохнув, снова заняли полосы. Теперь уже Оксен шел впереди, а Василева коса жгла ему пятки.

На другой год, в начале января, мачеха родила дочку. Отец достал с чердака почерневшую от времени люльку, повесил ее посреди хаты на железный крюк, надежно вбитый в матицу, смущенно ткнул пальцем — люлька качнулась, поплыла в воздухе разукрашенным челником.

Никто не знал, сколько ей лет, этой люльке. Ее привез сюда из старого дома еще дед, который сам когда-то качался в ней — пускал беззубым ртом пузыри, протягивая ручонки к маминой груди. Люди рождались, вырастали, старились, умирали, ложились в другие, печальные люльки, которые качала только смерть, а эта люлька неустанно колыхалась, одетая убаюкивающими, терпеливо-ласковыми женскими голосами.

И не один Ивасюта вываливался из нее, как голопузый птенец из гнезда, звонко и тяжело стукался большой головой о твердый, негостеприимный пол, а потом кричал беспомощно и жалко, пока встревоженная мать не вбегала в хату, не клала опять в люльку.

Она не злопамятна, эта старенькая бабуся. Вынянчит очередного наследника Ивасют, дождется, пока малыш встанет на ноги, и отправляется себе на чердак, в забвение и пыль, лежит, мудрая и терпеливая, как сама жизнь: знаю, мол, что я сейчас вам не нужна, что вы не вспоминаете обо мне ни зимой ни летом, но не очень печалюсь об этом. Такие уж вы все, люди, — легко забываете добро и долго помните зло. Так я полежу себе, подожду, пока снова настанет пора и вы вспомните обо мне, снимете меня с чердака, вымоете, вытрете, устелете пеленками, повесите посреди хаты — доверите мне продолжение вашего рода.

На этот раз люлька висела долго: прошел год, а маленькая Олеся все еще не могла встать на ноги. Только ранней весной начала она ползать по хате, но и тогда нигде не хотела засыпать, кроме люльки.

— Балуешь ты ее, с рук не спускаешь, так она у тебя до старости не научится ходить, — ласково укорял отец.

Мачеха молча прижимала к плечу светлую головку, словно боялась, что кто-нибудь отберет у нее ребенка.

Материнство прибавило ей еще больше красы, мягким, нежным светом наполнило глаза, и дьявольские смущающие сны не отступали от Оксена. То ему мерещилось, что он — отец и Олеся — его дочка, а мачеха — его жена. Вот она подходит к нему, обнимает за шею, прижимается лицом к его лицу, и лицо ее пылает, и губы горят, ищут его рот… То они скачут вдвоем среди ночи на черном коне, он — впереди, она — сзади; обхватила его руками, прильнула к его спине и тихонько смеется, щекочет его затылок. Оксен изо всех сил подгоняет коня, чтобы она еще теснее прижималась к нему, а конь отрывается от земли, мчится по небу, и звезды сыплются из-под его твердых копыт, словно искры, падают, гаснут в холодной траве, а мачеха шепчет ему на ухо: «Вот наши дети». — «Дети? — удивляется Оксен. — Какие же это дети, если это звезды?» — «Нет, дети, — твердит мачеха. — Разве ты не знаешь, что я божья мать и пришла в вашу семью, чтобы спасти вас от греха?» — «А я тогда кто же?» — растерянно спрашивает Оксен, но мачеха уже ничего не говорит ему, только тихо смеется над ухом и все крепче обнимает его, так, что ему становится трудно дышать… А порой приснится такое, что Оксен не знает, куда и деваться, когда на другой день вспоминал свой сон.

Но не только Оксена одолевали такие сны. В последнее время он стал замечать, что и Василь прячет глаза, вспыхивает и теряется, встречаясь с мачехой.

Не прошло это и мимо отцова внимания. Он все чаще насупливался, встречая Василя, смотрел ему вслед тяжелым, волчьим взглядом.

Свирид стал ревновать жену. Как-то пришел поздно ночью (задержался на сходке), постучал в дверь. Оксен и Василь, ночевавшие на другой половине, не услышали его стука: весь день пахали, и как легли, так и заснули — хоть их за ноги вытаскивай из хаты. Дед спал мертвым сном на печи, тонко высвистывая носом. Мачеха тоже разоспалась, сморенная поздней толчеей возле печи. Тогда Свирид, мигом охваченный подозрением, плечом высадил дверь, вскочил в хату, стал у двери, чтобы никто не мог прошмыгнуть мимо него, кресанул — сыпанул колючими, злыми искрами на трут. При каждом ударе кресала о кремень вылетал снопик огня, выхватывал из темноты ставшее неузнаваемо хищным лицо Свирида, с заострившимся, вытянутым, как у нечистой силы, носом. И мачеха, проснувшаяся от ударов кремня о кресало, забилась, испуганная насмерть, в угол кровати, собрала на груди расстегнутую сорочку.

— Ой, кто это?

— Дай огня!

Только теперь — по голосу — узнала она мужа. Дрожа всем телом, встала с постели, нащупала в темноте спички, засветила лампу.

— Боже, что случилось?

— Чего не открывала?

— Я не слышала.

— Не слышала?

Свирид подозрительно ощупал глазами все уголки в хате, даже заглянул под полати, тяжело прошел через сени в другую половину. Посветил по скованным сном хлопцам, постоял, прислушиваясь, как они дышат, успокоенный вернулся к жене.

— Ты куда? — спросила она, заметив, что он собирается выйти из дому.

— Дверь навешу, — смущенно буркнул Свирид. — Такие плохие петли, только нажал на дверь — она так и соскочила.

Потом уже, раздеваясь, сказал жене, обиженно всхлипывавшей в темноте:

— Ты вот что… плачь не плачь, а застану с кем — убью обоих, и тебя и его! Так и знай!

Но мачеху, видимо, не испугала эта угроза, а может, она забыла о ней: весной через год, как раз в ту пору, когда начали расцветать сады, она убежала с Василем, прихватив с собой Олесю.

Оксен проснулся среди ночи от того, что кто-то толкал его в бока. Вскочил, одурело поводя глазами, — белым призраком над ним стоял отец.

— Где Василь?

Не дождавшись ответа, Свирид шваркнул на пол холодную постель Василя, изо всех сил пнул ее ногой и выбежал из дома. Оксен мигом натянул штаны, махнул вслед за отцом: похолодевшим сердцем почувствовал — случилась беда!

Свирид уже метался возле конюшни, с такой злобой срывал с дверей замок — железо даже стонало. Толстая дужка застряла в скобе, замок никак не хотел поддаваться — Свирид ухватил его обеими руками, остервенело рванул, вырвал скобу вместе с мясом из толстой сосновой доски. Крикнул сыну, словно на пожаре:

— Выкатывай телегу!

Пока Оксен, взявшись за оглобли, выкатывал из сарая телегу, Свирид вывел жеребца, выкинул вслед сбрую. Почуяв волю, буланый задрал вверх голову, заржал, играя лоснящейся кожей. Свирид люто дернул за уздечку, ударил коня кулаком по морде — буланый даже зашатался от боли, присел на задние ноги, испуганно всхрапнул, — стал заводить в оглобли.

— Тату, куда?

— Садись!

Оксен послушно вскочил на телегу, оглянулся на дом: в темноте чернели открытые двери, и лишь одно окно, то, что на отцовой половине, казалось, заплывало красной кровью. «Что-то случилось с мачехой», — подумал Оксен, и только теперь в нем зашевелилась смутная догадка: есть какая-то связь случившегося с тем, что нет Василя, и с яростным поведением отца.

Конь с места рванул галопом, — они вылетели в степную лунную ночь рыцарями неукротимой мести. Широко расставив ноги, отец безостановочно хлестал кнутом жеребца, и встречный ветер рвал на отце сорочку, отдирал от спины, надувая тугим пузырем, трепал всклокоченные волосы, свистел в ушах. Испуганные грохотом, раздвигались перед ними выбеленные лунным светом поля, пригибались молодые хлеба, а густая тень черным псом гналась за повозкой, хватала зубами колеса, мелькающие спицы, падала в пыль и снова мчалась за ними бесшумно и злобно. Держась руками за доски, чтобы не выпасть, Оксен взглянул вверх: луна тоже мчалась куда-то наперегонки с ними, подминая под себя облака, а звезды брызгами рассыпались во все стороны, как испуганные птицы, и была та луна такой же молчаливой и страшной, как и отец.

Догнали беглецов уже на десятой версте, по дороге на Хороливку. Обминув их на бешеном галопе, Свирид круто развернул повозку — даже колеса оторвались от земли, — осадил назад загнанного коня, загородил им дорогу. Узнав их, Василь отдал мачехе сонную девочку, которую нес на руках, ступил вперед, закрывая собой женщину.

Свирид бросил на дно повозки вожжи и кнут, тяжело спрыгнул на землю, не спуская с батрака волчьего взгляда. Оксен начал было тоже слезать с повозки, но отец яростно бросил:

— Сиди! Я сам!.. — и медведем двинулся на своего обидчика. — Та́к, значит, ты мне, гнида, за мою хлеб-соль заплатил? Та́к за мое добро отблагодарил? — грозно спросил отец, вплотную подходя к батраку.

— За ваше добро я мозолями платил! — звонко и бесстрашно ответил ему Василь. — А что ваша жена пошла со мной, так на то ее добрая воля.

Отец захрипел так, будто его ударили в самое сердце, замахнулся на Василя кулаком.

Бились молча и яростно. Хекали, словно кололи сосновые чурки, молотили друг друга каменными кулаками с такой силой, что искры из глаз сыпались, нацеливались ударить в лицо, в душу, в сердце. Нелегко было Василю устоять против медвежьей силы Свирида, не раз и не два сгибался он до земли от удара пудовым кулаком, но сразу же выпрямлялся, как упругая лозина, и все еще стоял — не хотел поступиться ни одной пядью.

Прижав к себе дочку, молчала мачеха, неподвижно сидел в телеге Оксен, хотя у него руки чесались — так хотелось броситься на помощь отцу. Безжалостно трахали кулаки, схлестывались яростно две тени, поднималась густая пыль на избитой дороге, окутывала хозяина и батрака едким туманом, а они все бились и бились, и уже начинало казаться, что конца-края не будет этой схватке: пока будет стоять земля, пока будет светить солнце и будет ходить в небе луна, они каждую ночь будут сходиться на смертный свой поединок, злобные и беспощадные в своем гневе.

Но вот Василь стал уступать. Все чаще бил вслепую, со стоном втягивая воздух в избитую грудь, а хозяин трахал и трахал, вымолачивал из него силу, как зерно из снопа, — и повалился Василь лицом в пыль, хотел встать и не смог, и уже топчет его, бьет в ребра тяжелый, чугунный сапожище.

— Гах! Гах! Гах!.. — выдыхал из себя Свирид нерастраченную ярость. — Гах! Гах! Гах!..

Но батрак уже был неподвижен. От каждого удара слабо вздрагивало распластанное на земле тело, моталась в потемневшей от крови пыли омертвевшая голова.

Тогда Свирид бросил батрака и тяжелой тенью пошел к неверной жене.

— Дай сюда ребенка!

— Не дам! — прошептала мачеха, изо всех сил прижимая к себе дочку, — Не дам! Не дам! — заклинала она неведомо кого, а потом закричала: — Людоньки, спасите! — потому что Свирид уже вырвал у нее ребенка, схватил жену за косу, повалил на землю.

Отчаянный крик мачехи словно разбудил Оксена, вывел из странного оцепенения, охватившего парня с той минуты, как он начал биться с Василем. Лишь на какой-то миг глянули на него синие очи из того странного искусительного сна, а уже Оксен слетел с повозки, повис на отцовой руке, стал вырывать из крепко сжатого кулака намотанные на него волосы.

— Тату, не надо!

— Прочь! — заревел отец, толкая сына в грудь. — Убью!

Глаза его горели сумасшедшим огнем, он, должно быть, не узнавал сейчас сына, но Оксен скорее готов был умереть, чем дать отцу на растерзание мачеху.

— Тату, пустите!

Они долго боролись, пока Оксену не удалось освободить мачехину косу. И отец сразу же пришел в себя. Стоял, тяжело дыша, словно мехами раздувая грудь, а потом бросил сыну:

— Скажи этой сучке, пускай садится на повозку!

Мачеха, пошатываясь, пошла к телеге.

— Да байстрюка своего пускай заберет! — крикнул им вслед Свирид, потому что Олеся, которая сидела в пыли на дороге, уже охрипла от отчаянного плача.

Домой возвращались молча. Не торопили загнанного жеребца, тоненько поскрипывали-всхлипывали колеса, на повозке лежал связанный Василь, а возле него, держа на коленях дочку, закаменела мачеха. Отец сидел в передке, правил конем. За все время он ни разу не оглянулся, не вымолвил ни одного слова.

Похоронной процессией въехали в настежь раскрытые ворота. Свирид молча подошел к амбару, снял пудовый замок с двери, раскрыл ее темную пасть.

— Иди сюда!

И мачеха покорно сошла с повозки, все еще прижимая к себе Олесю, будто в дочке было ее последнее спасение, исчезла в амбаре.

Оксен уже не пытался защищать ее. Он боялся, что отец снова остервенеет от гнева, накинется на мачеху, а так даже лучше, даже надежнее: переночует в амбаре, а утром, глядишь, отец немного одумается.

Замкнув амбар, Свирид пошел в дом, вынес колун и железный клин.

— Тату, что вы хотите делать? — тревожно спросил Оксен: ему показалось, что отец хочет отрубить Василю голову. — Тату, не надо убивать его.

— Не бойся, не убью, и без того сдохнет! — ответил сыну Свирид.

Взял коня за уздечку, повел за собой — покатил мимо дома вниз, к реке.

Вначале Оксен подумал, что отец хочет утопить Василя. «Как бросит в воду, сразу же вытащу», — думал он, идя вслед за повозкой. Решил так не потому, что его сердце болело о Василе, нет, ему нисколько не было жалко этого бродягу, осмелившегося их обесчестить, — он просто боялся, что их будут судить за убийство.

Но Свирид и не думал топить своего врага.

За их усадьбой, над речкой, росла большая верба. Несколько лет тому назад ее обожгло молнией, верба засохла, печально скрипела сухим, оголенным стволом, пока ее не спилили на дрова, оставив высокий пенек. Свирид примерялся и к пеньку, да все руки как-то не доходили, но сегодня он вспомнил про него.

Остановив коня, взял колун, долго топтался возле пенька, искал, где лучше рубануть. Сейчас он был спокоен, будто и не кипел этой сумасшедшей злобой, только страшно светились, мерцали насупленные глаза.

Он нацелился, занес над головой колун, опустил на пенек.

— Гах!..

Сталь впилась в крепкое, узловатое дерево, темная трещина побежала вниз, раздирая цепкие сухожилия.

— Подай клин!

«Что они думают делать?» — спрашивал себя Оксен, следя за тем, как отец забивает клин в дерево. Клин входил в дерево все глубже и глубже, все шире расходились острые края трещины, — казалось, что какой-то допотопный, погрузнувший в землю по шею зверь неохотно разжимает зубастую, как у щуки, пасть.

Но вот отец остановился, бросил колун на землю. Наклонился над пеньком, попробовал засунуть пальцы в щель, — лишь теперь Оксен понял, что задумал отец, и у него даже заболели кончики пальцев, словно он прищемил их.

— Тату, может, не надо?

Отец ничего не ответил. Подошел к повозке, вывалил неподвижное тело Василя.

— А ну, помоги.

Оксен взял Василя за обмякшие ноги, и, когда они вдвоем несли к пеньку батрака, у того болталась запрокинутая назад голова, а руки чертили по траве, скользили по ней еще здоровыми пальцами, будто хотели в последний раз ощутить мягкое прикосновение луговой земли.

Положили батрака возле пенька, лицом к небу. Звезды сеяли на него легкую пыльцу, сердитая луна красной дежей катилась, уплывала за горизонт, — не хотела смотреть на то, что будут делать эти люди, — а Василь лежал, неподвижно, крепко сжав веки на измазанном землей и кровью лице. «Может, он умер?» — подумал Оксен. Отступил было назад, охваченный страхом, но отец приказал:

— Принеси воды. — Очевидно, он не хотел, чтобы потерявший сознание батрак ничего не видел, ничего не слышал.

Оксен послушно спустился вниз, к реке, зачерпнул воды картузом, топя в темной воде дробненькие звездочки, которые дрожащими светлячками усеяли поверхность речки, вернулся назад.

— Лей!

Оксен хлюпнул водой на Василево лицо. У того сразу же задрожали веки, замерцали узкие щелки глаз.

— Живой! — неизвестно чему обрадовался Оксен.

— Принеси еще! — сурово приказал отец.

Пока Оксен еще раз бегал за водой, Василь окончательно пришел в себя. Лежал на спине, широко раскинув руки, вздыхал голой грудью, хватая ртом воздух.

— Лей на грудь.

Оксен вылил воду на грудь.

— А теперь отойди, не мешай.

Свирид стал возле батрака на колени, будто собирался молиться, тихо спросил:

— Василь, ты слышишь меня?

Василь шевельнулся, застонал, повел на Свирида заплывшими глазами.

— Слушай сюда, — сказал Свирид, и голос его с каждым словом становился крепче, наливался тяжелой, свинцовой ненавистью. — Ты украл у меня жену, обесчестил меня перед всем светом, так и я заставлю тебя мучиться до самой смерти! Дай сюда руки!..

Взял Василя за плечи, посадил лицом к пеньку, начал всовывать его ладони в жадно раскрытую пасть. Василь молча вырывался, извиваясь всем телом, а Свирид, навалившись на него и держа руки батрака так, чтобы пальцы оказались в щели, закричал сыну:

— Выбивай клин!

Не помня себя, Оксен схватил колун, ударил по клину раз, другой. Черной стрелой вылетело железо из страшной пасти, Василь дико закричал…

Потерявшего сознание Василя утром нашли сельчане, отвезли в больницу в Хороливку. Там ему отрезали раздавленные пальцы, оставив короткие обрубки с уцелевшим большим и указательным пальцем на правой руке: успел Василь в последнюю минуту немного отдернуть ладонь.

А через неделю Свирид хоронил жену, Оксен — мачеху, а Олеся — родную мать.

Олена, запертая Свиридом в амбаре, так больше и не выходила оттуда. Каждое утро почерневший от ненависти Свирид приносил ей еду — кусок хлеба и кружку воды, — допрашивал, обжигая жену тяжелым взглядом:

— Чей ребенок — мой или Василя?

Мачеха не отвечала. Упрямо сжимала губы и уже не боялась смотреть Свириду в глаза: в ту несчастную ночь она перестала бояться немилого мужа, который до сих пор угнетал ее, заставлял покорно склонять голову.

— Кто? Кто ее отец?.. — хрипел с отчаянной злобой Свирид, подступая к неверной жене с кулаками. — Признавайся, а то вот тут и задушу!

Он протягивал к ней длинные, как у обезьяны, ручищи, растопырив крючковатые пальцы, но Олена не отстранялась, не прятала шею, не закрывала ладонями, только под нежной кожей заметнее начинала биться беззащитная жилка да расширялись, темнели зрачки ее горевших ненавистью глаз. За все годы несчастливого замужества, вечного страха и рабской зависимости она впервые почувствовала власть над мужем и теперь мстила ему этим упрямым молчанием, мстила во вред себе, во вред дочери, назло всему миру, который так жестоко сломал ее жизнь, поглумился над нею.

Была бы ее воля, она спалила бы дотла, уничтожила бы все это ненавистное гнездо — все эти амбары и клуни, кошары и конюшни с их ненасытными ртами, которые изо дня в день сосали из нее кровь, как страшные упыри, лишали и силы и воли, сожгла бы даже себя, лишь бы только вместе с нею сгорел и он, ее палач, ее мучитель, ее смертельный враг.

Она не знала, жив ли Василь или умер, но это уже не так и терзало ее теперь: у нее было предчувствие, что она и сама не выйдет живой из этого амбара. Разве мог Свирид простить ей измену? Разве он сможет когда-нибудь понять ее, он, который с самого начала, с первой же ночи, брал ее как свою собственность, не поинтересовавшись, не спросив, — не противна ли ей такая отвратительная телесная близость? Она должна была только покоряться ему и молчать. Отдаваться ему, когда он того пожелает, рожать ему детей, работать на него, умирать душой и телом, как умирает надрубленная ветка.

Теперь же она видела, как страдал он, и не чувствовала к нему ни капли жалости. Изо всех сил сжимала губы, на все его угрозы и просьбы не отвечала, молчала, молчала. Только один раз не выдержала, бросила ему прямо в лицо:

— Постыл ты мне! Противен!..

Свирид отшатнулся так, будто его ударили по лицу. Постоял, шатаясь, сжимая тяжелые кулаки, а Олену будто прорвало — подступила к нему, бесстрашная в своем гневе и презрении, кривя исхудавшее, почти детское лицо, жгла полными ненависти глазами.

— Я никогда тебя не любила!.. Ты мне всегда был отвратителен, постыл!..

— Замолчи! — сдавленно выдавил из себя Свирид.

— Что, бить будешь? — сузила горящие глаза Олена. — Бей, хоть убей, а я тебя, постылого, терпеть не могу!.. Не тебя я любила, люблю и буду любить, пока мои глаза смотрят!

— Замолчи! — закричал Свирид, но Олена и не думала ему уступать. Она была опьянена собственной смелостью и спешила сейчас сказать ему все, что носила до сих пор на сердце, скрывала от него в душе.

— Смотри сюда… Вот перед святым богом клянусь, — благоговейно перекрестилась Олена, — перед святой матерью божией — не ты мой муж, а Василь!..

С диким ревом метнулся Свирид к жене, сдавил ее шею, изо всей силы ударил в висок, — жена упала как подкошенная.

Когда Оксен вбежал в амбар, все было уже кончено. На полу лежала мачеха, а над нею склонился Свирид, и конвульсивная дрожь пробегала по его большому телу.

Свирида судили в Хороливке, дали восемь лет каторги. А вскоре вслед за Свиридом надели тяжелые кандалы и на Василя. Вернувшись из больницы, он недолго носил в себе неукротимое чувство мести. Выбрал ночь потемнее да и пустил красного петуха под Ивасютину крышу.

Сгорели дом, амбар и сарай, остальное удалось спасти, — хорошо, что ночь была тихая. Оксен без колебаний указал на Василя, во время обыска у него нашли спички, купленные в сельской лавчонке как раз перед пожаром, соседка видела, как в ту ночь Василь Ганжа подкрадывался к дому Ивасют, — и пошел бывший батрак мерить бесконечную дорогу в Сибирь, тем более что дорога эта не так уж была незнакома его бунтовщическому роду: много лет тому назад ее топтал дед вместе с турбаевскими повстанцами…

Когда-то, мечтая о своем замужестве, Татьяна Светличная представляла его себе так: высокая белая церковь с веселыми колоколами, гранитная паперть с красными ступеньками, и она легко спускается по ним в золотых туфельках. Церковь, рисовавшаяся ей в мечтах, за годы девических лет подверглась некоторой метаморфозе, — не менялись только колокола: они были из звонкой стоголосой меди, из чистого серебра и золота, потому что только такие и могли быть в той церкви, где она будет венчаться.

Когда-то, мечтая о замужестве, Татьяна видела себя рядом с высоким, стройным юношей в черном элегантном костюме. Черные лаковые ботинки его отражают золотой блеск ее туфелек, крепкая рука ласково и сильно поддерживает ее на этих ступеньках, влюбленный взгляд ловит каждое легкое изменение Таниного лица, — он никого и ничего не видит, кроме своей очаровательной жены.

Вначале юноша не имел определенных черт, он был просто носителем «идеи», завладевшей легкомысленной Таниной головкой, являлся фоном, без которого вся эта свадебная картина была бы невозможна. С годами «он», все больше завоевывая Танино воображение, начинал приобретать более конкретные черты. То он был очень похож на учителя истории, которому она когда-то пыталась подарить вышитую ею салфетку. То молоденьким офицером с такими симпатичными усиками, что Таня готова была целовать их с утра до вечера. То, после замужества сестры, — Виталием с его неземной красы лицом! И наконец — Олегом.

В данном случае юноша приобрел самые конкретные черты. Он просто-напросто не мог уже быть кем-то другим. Никогда и никем, только Олегом.

И вот свадебные колокола звучат над нею, — почему же они отлиты из самой темной меди? Куда девались серебро и золото, которые своим ясным, веселым, солнечным блеском должны были скрасить этот похоронный звон? Может быть, неизвестный мастер в минуту отчаяния добавил в эти колокола металл, из которого куют кандалы и цепи?

Вот рядом с ней идет ее муж, — почему же он более чужой для нее, чем самый чужой из чужих? Какой злой колдун заменил им Олега, отдал ее в руки человека, годящегося ей разве что в отцы?

И Таня уже рада, что нет гранитной паперти с красными ступеньками, нет высокой белой церкви, потому что ее испуганное сердце будто обернули черным платком монастырской сестры-черницы.

Сразу же из церкви они пошли навестить могилу отца.

Благословив дочку на горький этот венец, отец вскоре умер: словно боялся, что не выдержит, пожалеет ее, и потому поспешил спрятаться от Тани в могилу. Схоронили его не возле церкви, где лежали все священники, а там, где хоронили прихожан, — такова была последняя воля отца. «Положите меня возле наших людей, там мне будет веселее лежать». И вот он лежит рядом с ними — Василями, Миколами, Оникиями, рядом с теми, кого он утешал в несчастье и горе, кому обещал царство небесное после смерти, — что же он скажет теперь Татьяне, которая, как послушное, покорное дитя, не осмелилась нарушить слово, данное отцу?

Молчит могила, неподвижная и немая, молчит белый крест, символ страдания и горя, — и Тане уже кажется, что отец и отсюда куда-то перебрался, спрятался от нее. Закрывает почерневшими ладонями глаза, не хочет видеть дочкиного печального лица. Забивает закаменевшей глиной уши, не хочет слышать Таниного прерывающегося голоса. Обещает ей счастье лишь в царстве небесном, а не здесь, на земле.

Так и не поговорив с отцом, Таня послушно дает отвести себя домой, а потом собрать в дорогу — в другой, чужой и неизвестный ей дом, который отныне, и присно, и на веки вечные должен стать ее домом. Там она будет жить, родит этому чужому человеку детей, там и состарится, а потом умрет, там ее положат на вечное успокоение — там, а не здесь, не возле отца и матери, потому что она теперь отрезанный ломоть, который, как ни прилаживай, ни за что не пристроишь на старое место.

Оксен забирал свою молодую жену поздней осенью, уже после того, как сжали и обмолотили хлеб. На голых полях печально желтела стерня, только кое-где торчали копны и полукопенки, поднимались на цыпочки, выглядывая своих заленившихся хозяев. Вылинявшие под щедрым летним солнцем цветы медленно увядали, вспаханные нивы просили дождя, а дождя все не было, и уже небесная голубая пашня покрылась бледной, пересохшей пылью.

Вокруг стояла грустная осенняя тишина, когда все если и заговорит, то только вполголоса, если и крикнет, то только вполсилы — и тогда слабый отголосок эха не зазвучит, не раскатится звонко по степи, не взлетит до самого неба, а, сложив усталые крылья, сразу падает где-то на пашне. Даже ветер, разленившийся на щедрых осенних хлебах, не носился по полю, а тоже искал затишного уголка, чтобы прилечь, подремать, сладко смежив веки. Либо забиться в лесок с пожухлой листвой, под раскидистый клен, и задумчиво срывать листок за листком, выпуская их из невидимых ладоней, смотреть, как, тихо покачиваясь в воздухе, они медленно плывут, опускаются вниз, словно опаленные горем души, ложатся меж своих навеки притихших братьев.

Всю дорогу молодожены ехали молча. Таня уже вся закуталась в этот черный платок, в который обернули ее сердце, чуть только батюшка вложил ее руку в Оксенову; Оксен же чувствовал себя неловко перед этой городской барышней, к которой он все с большей жадностью стремился все эти годы, которая снилась ему почти каждую ночь, приходила на холодную постель вдовца. И хотя то, во что он даже боялся верить, сбылось, Оксен уже знал, что не сможет сейчас ни обнять ее, хотя теперь имел на это право, ни тем более поцеловать, хотя поцелуй этот был бы самым естественным сейчас поступком.

Возможно, именно эта ее беззащитность так повлияла на него, а может, воспоминание о том, единственном пока в ее жизни, поцелуе в церкви сковывало Оксена, — и то, как повернула она к нему побледневшее лицо, как испуганно отшатнулась, почувствовав прикосновение его усов, а потом крепко закрыла глаза, словно ждала немедленной кары за это, и как ее губы даже не дрогнули под его жесткими горячими губами, — только он сейчас просто боялся встретиться взглядом со своей молодой женой.

Только один раз решился Оксен произнести слово — когда ему показалось, что кобыла Мушка потеряла подкову.

Оксен натянул вожжи, бричка остановилась, позолоченная солнцем пыль потянулась двумя узенькими облачками вдоль колеи, обгоняя переставшие крутиться колеса.

Привязав к передку вожжи, Оксен ловко соскочил на землю, запылив новые хромовые сапоги, сшитые специально к свадьбе, подошел к кобыле. Наклонился, стукнул ладонью под бабку, коротко бросил: «Ногу!» — и лошадь покорно подняла копыто.

Так и есть, подковы не оказалось на ноге, только торчали сбитые головки гвоздей.

«Ах ты господи!»

Оксен досадливо поморщился, постоял в нерешительности. Подкова была новенькая, он вчера, перед тем как выехать в Хороливку, побывал у кузнеца — и вот тебе на, потерялась подкова!

«Ах ты господи!»

Оксен украдкой взглянул на Таню. Она сидела безразличная ко всему, смотрела куда-то в степь. Тогда он прошел немного назад, надеясь, что подкова соскочила недавно.

Но подковы на дороге не было.

И хотя Оксену неловко было перед молодой женой, беспокойство об утерянной подкове пересилило чувство неловкости, и он, подойдя к бричке, сказал:

— Вернусь и поищу… — А так как Таня равнодушно молчала, добавил: — Подкова совсем новенькая, я ее только что поставил…

Таня снова промолчала.

Оксен прошел назад, видимо, с версту — подковы не было. Встретился прохожий, Оксен не упустил случая, спросил, не находил ли тот подковы.

— Подковы? — переспросил дядька, довольный случаем перекинуться словом с добрым человеком.

— Эге ж…

— А какая она была — новая или старая?

— Да новая, только что от кузнеца! — с надеждой, что дядька сейчас вынет пропажу из кармана, объяснял Оксен.

— Те-те-те! — сочувственно покачал головой дядька. — И сколько же вы, добрый человек, заплатили за нее?

— Да полкоробки муки! — все еще не терял надежды найти подкову Оксен.

— Полкоробки! — ударил руками об полы дядька. — Да еще, может, крупчатки?

— Крупчатки! — потерял терпение Оксен. — Да говорите уж толком: нашли вы подкову или не нашли?

— Подкову? — так удивленно переспросил дядька, будто Оксен до сей поры ничего ему об этом не сказал. — Да как бы я ее нашел, если вы ехали шляхом из Хороливки, а я только что на него вышел? Разве вы не знаете, что я вон с того хутора? — ткнул он пальцем куда-то за спину.

Оксен, тихонько выругавшись, повернул назад.

Приехали домой, когда уже начало смеркаться. Короткий день опустил усталые руки, а ночь уже дышала предвечерней синевой, и тень окутывала поля, готовившиеся к тяжелому осеннему сну.

— Вон уже и наш дом, — показал Оксен кнутовищем на мелькнувшие впереди островерхие тополя, выраставшие словно из-под земли прямо на глазах, и пустил Мушку рысью.

Таня качнулась, чуть не упав от толчка, схватилась рукой за холодный железный поручень, и это прикосновение так и пронизало ее всю — будто железо было сковано морозом и она не ладонью, сердцем коснулась его!

По той причине, что Оксен был вдовцом, он не затевал пышной свадьбы, не приглашал полный дом гостей — этого не полагалось. За свадебный стол сели только отец Виталий с Таниной сестрой Зинаидой, Оксеновы сыновья, сестра и дальний родственник Михайло Гайдук с женой Марфой.

Гайдук тоже считался кулаком, как и Оксен. Только у Оксена отрезали землю и забрали коней, а Гайдука еще и выселили в халупу, что стояла на краю села, подставляя свои полуобвалившиеся стены всем ветрам.

До войны в этой халупе жила одинокая женщина, девка — не девка, вдова — не вдова. Принимала проезжих на ночь, не чуждалась и мужчин из своего села — и не раз вылетали стекла в этой хате, не одна женщина таскала за пышные косы злую разлучницу, которая посмела пригласить на ночь ее мужа, самим господом богом отданного ей, законной жене, таскала и кричала на все село, проклиная чрезмерно хлебосольную молодицу. Проклинала ее вся женская половина села, а мужчины только помалкивали, потому как не один тайком забегал попробовать этого сладкого меду, без которого и жизнь не в жизнь.

В гражданскую Марина — так звали эту молодицу — бросила осточертевшую хату, оседлала коня, пристегнула к своему крутому бедру саблю да и начала носиться по широким украинским степям с атаманом Волком — одним из тех многочисленных «батьков», что плодились, как поганые грибы, на залитой кровью украинской земле.

Завернула Марина как-то во главе буйной ватаги и в родное село. Ветром промчалась по улице, остановилась посреди широкого выгона: синие галифе с красными генеральскими лампасами, кожушок чуть не треснет на груди, на боку сабля и наган, еще и высокая, лихо заломленная шапка на голове из решетиловских смушек. Скомандовала собрать молодиц, которые не так давно навещали ее с рогачами и скалками, — и пошла потеха на все село.

— Окна, дорогая сестрица, била?

— Так к вам же, Маринко, муж мой ходил, — холодея всем телом, отвечала Хвеська — Мокрина — Федора.

— А зачем он ко мне ходил?

— Да это уж вам лучше знать.

— Потому ходил, что ты сухая, как черствый корж, куда ж человеку деваться! Так вместо того, чтобы прийти ко мне да любенько поучиться, как мужа возле себя удержать, ты косы мне выдирала?.. А ну, хлопцы, возьмите эту дуреху да всыпьте ей жару, чтобы не дремала под мужем!..

И брали несчастную Хвеську — Мокрину — Федору, и клали чуть ли не под копыта Марининого коня, и оголяли ту часть тела, которую грешно и на свет божий показывать, разве что ссорясь с соседкой, да и всыпали жару — только свистели нагайки.

Вот так отплатила Марина за выбитые окна и умчалась прочь, оставив посреди выгона охрипших от крика женщин. И не успели еще зарубцеваться следы от нагаек, как в село докатилась весть: где-то возле Псла нашла свой бесславный конец бандитка Марина.

Настигли бандитов красные курсанты, загнали, как волков, на высокий берег, и только Марина подняла коня на дыбы, чтобы прыгнуть с высокой кручи в речку, как чмокнула пуля в белый лоб — и не стало веселой молодицы, и сгнило в наспех вырытой яме пышное тело, что во всеобъемлющей щедрости своей поило сладкой отравой не одного мужчину.

А хата еще долго стояла как зачумленная на краю села — зияла выбитыми окнами, чернела гнилой крышею, и по ночам люди со страхом обходили ее: кто-то будто бы видел, как мертвая Марина приезжала туда на коне и входила внутрь — не иначе как на свидание с нечистою силой.

В эту хату и переселил Гайдука комбед. И хотя хозяйственные Гайдуки за одно лето привели ее в порядок — вставили рамы и стекла, обновили крышу и двери, построили новую клуню и хлев, сплели из гибкой лозы такой высокий плетень, что у проходившего мимо дядьки только верхушка островерхой шапки видна была со двора, пустили на туго натянутой проволоке косматого черта, который просто горло рвал себе цепью, если кто чужой заходил во двор, — хотя все в лад привели Гайдуки, однако старик не мог простить революции ни отобранного дома, ни отрезанного поля, ни уведенных со двора коней и волов, гнувших теперь спины на голытьбу, а не на него, Гайдука.

Потому и не успел он выпить чарку-другую за здоровье молодых, а уже зашевелилась в нем, обожгла сердце незабываемая обида, и Гайдук, прижимая к сухой груди жилистые кулаки, допытывался у отца Виталия:

— Батюшка, за что?.. За что они меня так обидели? Разве я у бога теленка съел, что он наслал на меня такую кару?

Отец Виталий отложил вилку, вытер снежно-белым платком мягкий рот.

— Напрасно вы обижаетесь на бога, Михайло Опанасович, — начал он ласково уговаривать старика. — Не нам, слепым детям его, знать, что хорошо, а что плохо, где его святая милость, а где его кара… Бог никогда не забывает нас, только и мы не должны забывать о нем, надо уповать на его милосердие. Потому что сказано: без его воли ни один волосок не упадет с головы… Знайте — бог неисчерпаем в милосердии своем.

— Да где же, батюшка, это милосердие, если меня «совдепия» так ограбила? — возразил Гайдук. — Пускай бы уж коней и волов забрали, пускай уж и землю, а то ведь и из дома выгнали, как собаку! Это разве порядок? Это справедливость?.. Нет, нет порядка на земле, нет его, видно, и на небе!

— Что вы такое говорите! — Оксен даже подскочил, услышав такие богохульные речи. — Остановитесь. Разве можно вот так против бога?!

— Хорошо тебе, Оксен, богомольным быть, когда тебя из дома не вытурили! А я? За что они меня наказали? Что я, хуже тебя? Так у тебя же сто десятин земли было, а у меня только сорок пять.

— Я ваших десятин не считал… — начал было Оксен, но тут в разговор вмешалась Гайдучиха.

Сухонькая и низкорослая, как и ее муж, повязанная темным платком, она похожа была на старую монашку: сидела за столом, с постным видом поджав губы, клевала из тарелки угощение, а теперь, обеспокоенная тем, что между мужчинами назревает ссора, решила перевести разговор «на божественное»:

— А что я, батюшечка, слышала! — И так как Гайдук тоже порывался вставить слово, она дернула его за рукав: — Да ну же, Михайло, оставь, ты послушай лучше, что я слышала!..

Отец Виталий одобрительно посмотрел на женщину, которая так своевременно пришла на помощь. Невольно заинтересованные, повернулись к Гайдучихе и другие.

Только Таня как села за стол, так и не шевельнулась. Руки лежали на коленях, глаза уперлись в тарелку, губы крепко сжаты, все в ней напряжено до предела, каждая жилка натянута, дрожит — вот-вот оборвется. Тогда Таня либо зарыдает, упав головой на стол, либо выбежит из дому, махнет в темную ночь…

Оксен то и дело поворачивается к жене: то подложит чего-нибудь на тарелку, которая и так полна, то подаст ей вилку, то пододвинет воду; сестра, которая сидит с другой стороны, тоже что-то нашептывает ей, раз даже обняла, прижала к себе — Таня только ссутулилась при этом. И когда закричали: «Горько!» — и ей пришлось встать, повернуться лицом к Оксену, — даже тогда она думала только о том, чтобы сдержать эту нервную дрожь, которая все сильнее охватывала ее. Потому и казалась она удивительно спокойной, даже сонной, и Олеся, поглядывая украдкой на невестку, потихоньку жалела ее: «Несчастная, как она, наверно, устала!» — хотя у самой руки и ноги просто гудели: она управлялась по дому с раннего утра, не присела ни разу.

И потому, когда Гайдучиха заговорила, все, кроме Татьяны, повернулись к ней.

— Рассказывали мне, батюшка… не знаю, правда ли, нет ли, за что купила, за то и продаю… Так рассказывали мне, что в одном селе дьяк с ума спятил.

— Как так — с ума спятил? — удивились все.

— А вот так: взял и с ума спятил… — Гайдучиха провела тыльной стороной ладони по губам, развязала платок, — как видно, затем, чтоб свободнее было говорить. — Был в том селе дьяк, лет, должно быть, двадцать дьяком служил. Говорят, что более умного человека отродясь в тех местах не бывало. А теперички взял и с ума спятил!

— Так он и до сих пор дьяком служит?

— Да где там! До леворюции был дьяком, а теперички в каком-то приюте заведует. Еще как брали его в солдаты, так люди всей епархией за него стояли, а он теперь вон какой! Еще ничего, если бы там такой, как мой Михайло… или, простите на слове, Оксен… а то ведь разумнейший человек был, а теперички взял да и спятил с ума: бога нет, говорит… ничего нет!..

— Так он ни во что не верит?

— Да ни во что на свете! Говорит: все это природа создала.

— А как же его фамилия?

— Этого уж, звиняйте, не знаю. Сказали только, что разумнейший человек был, а вернулся с войны — с ума сошел, пропал человек!

— А я что вам говорил: нет ладу на земле, нет и там! — опять ткнул пальцем в потолок Гайдук. — Коли уж слуги божий от святой веры отрекаются, то куда уж дальше! Вот так досидимся, пока нас лиходеи всех сожрут!

Он с такой силой стукнул кулаком по столу, что даже тарелки подскочили, опрокинулась рюмка — по скатерти расползлось темное пятно. Олеся тотчас подбежала — раз-раз! — ткнула рушником в мокрое место, поставила рюмку, а Оксен, которому и так до черта надоели все эти раздражавшие его разговоры о земле, о комитетах бедноты и продразверстке, быстренько налил ее снова.

— Давайте, дорогие гости, хоть сегодня забудем об этих обидах, пускай они против наших врагов обернутся. Выпьем, дядька Михайло, да ударим лихом об землю, да запоем какую-нибудь веселую, а то наша молодая вон совсем запечалилась.

Таня только бровью повела, Гайдук же с упрямством пьяного возразил:

— Хорошо тебе забывать обиды, когда ты в своем доме живешь!

— А и правда, давайте споем, — вмешалась Зина, которой тоже начали надоедать эти мужские разговоры.

На поповских харчах она раздобрела, молодое ее тело налилось, стало пышным, как сдобная булка, ровный легкий румянец лег на щеки, спокойным счастьем светились большие черные глаза, и Таня рядом с ней казалась совсем еще девочкой: худенькое, бледное личико, старательно зачесанные, прилизанные волосы, под светлым платьем девственно и беззащитно обрисовывалась маленькая грудь. «Боже, чем же она детей своих кормить будет? — неодобрительно оглядывает эту городскую приезжую старая Гайдучиха. — Что это за груди — там же на полраза куснуть! А руки — как палочки! Завязнут в деже с тестом — мужу придется вытаскивать. Ой, нагорюется с нею Оксен, будет ему в хозяйстве не помощь, а немощь!» Но ничего этого она вслух не сказала, только поддержала матушку:

— А и правда, что это мы как на поминках! Давайте-ка споем. — И толк мужа в бок: — Начинай-ка ты, Михайло, у тебя же когда-то был голос.

— Был, да сплыл, — сразу вспомнил еще одну обиду Гайдук. — Лишили меня, старуха, голосу, теперички мы безголосые, как та рыба в неводе.

— Да ну, Михайло, хватит уж тебе об этом! — не отставала Гайдучиха, она была рада случаю услужить матушке. — Так какую мы запоем?

Гайдук отодвинул тарелки, будто расчищая место для песни, пригладил обеими ладонями седые волосы, откашлялся. Лицо его сразу стало торжественным, как у слепых лирников, которые поют по ярмаркам и возле церквей, получая за это «подаяние», он даже глаза закатил вверх, глядя в потолок, будто выискивал там песню.

— Разве вот эту…

завел Гайдук, страдальчески сдвинув брови. И не успел отзвучать его старческий, но еще сильный баритон, еще разносился, трепетал он в комнате печальными октавами, а песню уже подхватили высокие тоскливые женские голоса:

Хорошо поет Зина, а еще лучше старая Гайдучиха, — как только смогла она уберечь этот необычайно чистый альт, который сейчас звенит, выделяя в песне каждое слово, точно наболевшую струну? И уже становится грустным лицо отца Виталия, хотя ему и не полагалось бы увлекаться «мирскими» песнями, печально насупливается Оксен, хотя ему совсем не к лицу печалиться возле молодой жены, словно старушка, оперлась щекой на ладонь Олеся. Даже Алешка и тот, пораженный, застыл с открытым ртом; видно было, что и его детское сердце охватила тоска, которая так и звенела в комнате. А про Таню — что уж про Таню и говорить! Она еще больше напряглась, замерла — подалась вперед и пристально смотрела на старого Гайдука, словно только он и мог ей сейчас посоветовать, что же дальше делать, как жить в этом чужом доме, куда ее забросила злая разлучница судьба.

И не успели еще допеть эту песню — вылить всю ее тоску и печаль, как не выдержало надорванное сердце Гайдука, упал он грудью на стол, возил мокрыми седыми усами по скатерти и горько рыдал.

— Сорок десятин как от сердца оторвали!.. Я ж ее по кусочку собирал, вершок к вершку прислонял, а они взяли и отняли… Так пускай же они подавятся ею, пускай она родит им только отраву и куколь за мою страшную обиду!..

Его гуртом уговаривали, давали холодной воды, а он все не успокаивался: бил себя кулаками в грудь — даже гул разносился по комнате, полоскал в пьяных слезах изрезанное глубокими морщинами лицо свое, скалил желтые, прокуренные зубы.

— Не могу, людоньки добрые, не могу!.. Сорок же десятин самой лучшей земли!.. Светлой, как солнце!.. И лошадей, и волов… Го-го-го!..

И кто его знает, когда бы удалось успокоить старика, если бы не заглянули в дом непрошеные гости.

Первым известил о них Полкан — поднял такой лай, будто полнехонький двор набилось воров. Женщины так и застыли на месте, а Оксен метнулся к двери, за ним старший сын Иван. Уже на бегу Иван наклонился — выдернул из-под лавки топор, и Олеся со страхом ойкнула, испуганно закрыв ладонью рот: точь-в-точь ее таточко, когда вернулся с каторги. Такому не попадайся на пути: рубанет не задумываясь.

А Полкан просто зашелся лаем, даже рычал от злости. Спустя немного времени в доме услышали, что Оксен крикнул, топнул ногой на него, еще и хорошенько перекрестил, должно быть, палкой, так как пес завизжал, еще раза два обиженно гавкнул и потянул, бедняга, тяжелую цепь под амбар: догавкался! В доме облегченно вздохнули: свои!

В сенях затопали, зашумели, донесся Оксенов льстивый голос:

— Да заходите в хату, дорогими гостями будете!

В сенях несколько раз тяжело простучали, затопали сапогами о пол, будто снег обивали с ног, и на пороге появился человек в старой черной кожанке с оборванными пуговицами, в стоптанных, порыжелых сапогах на упругих, сильных ногах — в комнату вошел Василь Ганжа. И по тому, как Гайдук напрягся, словно натянутая струна, не спуская злобных глаз с запоздалого гостя, как смял он скатерть в жилистой руке, Таня догадалась, что в дом вошел кровный враг старика, может быть тот самый, кто отбирал у него и землю, и дом, и волов, и коней.

Ганжу, как видно, нисколько не смутили ни напряженное молчание присутствующих, ни горевший злобный взгляд Гайдука. Он стоял, широко расставив ноги, в старенькой приплюснутой кепочке на голове, и крупное, диковатое лицо его с хищным орлиным носом, с черным как смоль, тронутым ранней сединой чубом и с такими же черными глазами дышало уравновешенностью, спокойствием, словно даже любопытством. Будто вошел Василь Ганжа не в чужой — в собственный дом, увидел в нем непрошеных гостей, что понаезжали без него и напихались за стол. «А ну, посмотрим на вас, кто вы такие! — как бы говорил он. — Стоит ли мне с вами есть саламату из одного котла и пить мед-горилку или выгнать вас в три шеи к чертовой матери?!»

Ганжа пришел не один, рядом с ним стоял паренек в плохоньком пиджачке, в домотканых, навыпуск, штанах и в какой-то непонятной обуви — ботинках не ботинках, постолах не постолах, а так, черт его батька знает, что напялил на свои ноги человек! Русый чуб его прикрывала шапка с головы солдата-фронтовика, который принес ее с империалистической и передал, наверно, сыну. Войдя в дом, паренек снял было ее, а потом, увидев, что Ганжа и не думает поднимать руку к кепке, и себе снова натянул шапку, надвинул ее по самые уши, — теперь снимешь ее разве что вместе с головой. Неподвижно стоя у двери, он голодно и зло смотрел исподлобья на кулацкие разносолы, расставленные на столе.

— Да садитесь же, дорогие гости, за стол! — увивался возле них Оксен, и Тане сейчас стыдно было за него. — Василь, вы же здесь как свой, не один год у нас прожили!

Василь шевельнул широченными плечами, будто сбрасывая с них это прилипчивое Оксеново гостеприимство, насмешливо спросил:

— А по какому случаю это вы тут разгулялись?

— Хозяйку в дом привез, Василь, — охотно объяснил Оксен. — Себе законную жену, детям мать.

Черные глаза Василя пробежали по лицам гостей, остановились на пышной красавице Зинаиде, и то ли настоящее восхищение, то ли притворное отразилось в этих глазах.

— Везет вам, Ивасютам: даже жены у вас крупитчатые. А наши — из ячменной муки с остюками.

Отец Виталий, поняв, кого принял Ганжа за новую хозяйку дома, нахмурился, беспокойно заерзал на стуле. У Зинаиды же до самых плеч разлился жаркий румянец, небольшие уши загорелись огнем. Таня впервые немного ожила: бросила быстрый взгляд на сестру, закусила губу, опустила голову. Только Оксен, казалось, ничего не заметил.

— Да, на бога не жалуемся, — самодовольно ответил он и повернулся к Тане: — Таня, чего же ты сидишь, приглашай дорогих гостей к столу!

Тане, хочешь не хочешь, пришлось встать, тихо сказать: «Просим к столу». Василь удивленно уставился на Таню, — вначале какое-то смятение, потом откровенная жалость загорелась в его глазах, и Тане впервые после венца захотелось плакать. Она все еще стояла, беспомощно опустив руки, и очень похожа была сейчас на «шленку» из епархиального, которая чем-то провинилась перед начальницей.

«Городская». — Василь заметил и бледное, незагорелое лицо, и тонкие руки, не знавшие тяжелой работы. И ему вдруг вспомнились другие руки — шершавые и натруженные — и то, как он их целовал, прячась в вишеннике за этим вот домом от стерегущего Свиридова глаза, как горячо обещал беречь Олену — не допускать до тяжелой работы, и уже не сочувствие, а злоба к этой тоненькой барышне зашевелилась в нем. «Этой, наверно, не дадут переработаться, эта, наверно, будет жить только для любовных утех и забав!»

И изменившийся, теперь уже враждебный, даже язвительный взгляд Ганжи тоже заметила Таня и, не понимая, чем его объяснить, какое зло причинила она этому человеку с тяжелой, диковатой красотой, уже не приглашала его к столу — села, насупившись, обиженно отвернулась. Ганжа только улыбнулся в ответ на эту демонстрацию: «Ишь, господская косточка, не понравилось!» — и, уже не обращая внимания на гостей, повернулся к Оксену:

— Не сядем мы за твой стол, Оксен. Куда уж нам, голодранцам, садиться к кулацкому столу! Ты лучше вот что, — хотел я сделать это сейчас, но, чтоб не портить тебе свадебного настроения, прошу — завтра возьми ружье и принеси в сельсовет.

— Какое ружье? — удивился Оксен.

— Сам знаешь какое. То самое, что твой дед домой принес.

— Да боже мой, куда же оно годится? Разве что воробьев им пугать!

— А это уж не твоего ума дело! — сурово перебил его Ганжа. — Раз ты классовый враг, значит, мы должны отобрать у тебя все оружие.

— Какой же я враг… — начал было Оксен, но тут в разговор вмешался Гайдук.

До этой минуты он еще сдерживался, хотя его просто трясло всего от возбуждения, но сейчас не выдержал, вскочил с места, с кривой улыбочкой на лице, не обещавшей ничего хорошего, подбежал к Ганже.

— Почему же это дорогие гости нами гребуют? То ли хоромы наши им не подходят, то ли наши корявые морды им не нравятся?

Ганжа повел на Гайдука черным глазом, а Оксен, боясь, что старик заведет ссору с председателем сельсовета, торопливо заговорил, обращаясь к Василю:

— Хорошо, принесу уж, Василь, коли оно вам так требуется, — и загородил, заслонив собой, Гайдука от бывшего батрака своего.

Но старик чертиком выскочил из-за Оксеновой спины, заговорил снова:

— Вот так, Оксен, и делай: власть только пальчиком шевельнет, а ты с себя шкуру сдирай, да еще и сам отнеси, чтобы она, власть, не дай боже, не натрудилась…

— С вас сдерешь! — дернул бровью Василь и, уставившись на Гайдука суровым взглядом, приказал: — Ты вот что, старик, — выпил лишнего, так сиди и молчи, пока мы тебе язык не укоротили!

На Гайдука словно сыпанули жаром. Оттолкнув Оксена, который все еще стоял на его пути, он подскочил к Василю, свирепея от ярости, душившей его, выкатил глаза:

— Ты… Ты… Голодранец проклятый!..

— Михайло! — кинулась к нему Гайдучиха. Схватила за руку, хотела было оттянуть мужа в сторону, но Гайдук, впившись в Василя осатанелыми глазами, так толкнул старуху, что она, вскрикнув, схватилась руками за бок, упала на лавку.

— Михайло Опанасович, побойтесь бога! — поднялся и отец Виталий.

Но тут уж вмешался сам Ганжа, предостерегающе поднял руку, останавливая святого отца:

— Подождите, батюшка, дайте человеку высказаться. Мне тоже интересно послушать, что тут про нас думают.

— Что думают?! Что думают?! — восклицал Гайдук, злобно брызгая слюной. — Что вас всех перевешать надо, вот что тут про вас думают!

— Ого! — удивленно сказал Василь. — На какой же веревке вы собираетесь всех нас вешать?

— Да что вы такое плетете, дядька Михайло! — воскликнул, побледнев, Оксен. — Не слушайте его, Василь, разве вы не видите, что он совсем пьяный! Не знает, что говорит…

— Почему же не знает?.. Знает! — возразил Василь. — А что самогонкой глаза залил…

— Залил, да своею! — продолжал кричать Гайдук, — А вы за русскую водку всю Украину комиссарам продали!

— Ну, дед, хватит! — оборвал его Василь. Голос его окреп, стал металлическим. — Погавкал — и в будку! И чтобы с побрехушками этими на люди не лез, не рыпался!

— Что? Горло заткнешь? Да плевал я на тебя с высокой башни!

— На меня можешь плевать, а на Советскую власть…

— И на «совдепию» вашу вшивую плевал! Вот вашей власти, нате, съешьте от меня! — И он сунул огромный кукиш Ганже в глаза.

Такого надругательства Василь уже не мог стерпеть. Знал, что он представитель власти, что коммунист, что об этой стычке завтра будут звонить все бабы на селе, но не мог допустить, чтобы пьяный кулак безнаказанно глумился над его родной властью, — развернувшись с правого плеча, ударил обрубленной рукой прямо в раскрытую, смердящую самогонкой пасть! И, уже не глядя на Гайдука, загремевшего под стол — только раскинутые руки мелькнули в воздухе и ноги взлетели чуть не до потолка, — ни на кого больше не взглянув, вышел из дома, хлопнув дверью так, что задрожали стены, а вслед за ним загремел, затопал самодельной обувью и паренек.

Оксенов старший сын бросился вслед, но отец перехватил его на пороге, остановил, сжал в сильных руках.

— Не вмешивайся, какое тебе дело!

Молча боролись некоторое время, — Иван все дергался, вырывался, пытаясь выскочить в сени, потом враз обмяк, понурив голову, попросил: «Пустите». Оксен тотчас отпустил его. Иван подошел к ведру, зачерпнул полный ковш, поднес ко рту, проливая воду на праздничную рубашку, а в комнате стояла такая тишина, что все слышали, как позвякивали его зубы о край луженого ковша. Гайдук все еще неподвижно лежал под столом, раскинув ноги в стоптанных сапогах. «Убили!» — спохватился, похолодел Оксен, и вместе с тем подленькая радость сверкнула в его душе ледяными глазками. «Не миновать теперь Василю тюрьмы, вот побей меня бог — не миновать!» Но Гайдук будто только и ждал того, чтобы Оксен поддался искушению, — пошевелил одной ногой, потом другой, будто пробовал, на месте ли они, и стал выползать из-под стола, упираясь локтями в пол.

Хмель, видно, уже вылетел из его головы, потому что глаза смотрели ясно, осмысленно. Из разбитой губы стекала на подбородок кровь, капала на вышитую рубашку густым вишневым соком, но он и не пытался вытирать ее. Стоял, покачиваясь, с таким сосредоточенно-задумчивым видом, будто что-то очень важное вспоминал и все никак не мог вспомнить. Оксен метнулся к дверям, зачерпнул полный ковш воды, поднес старику. Гайдук досадливо отвел его руку — подожди, мол! — и снова полез под стол.

Долго там шарил, наконец стал пятиться назад, с кряхтеньем разогнулся, прошамкал опухшим, окровавленным ртом:

— Чуть не забыл, — и показал выбитый зуб.

Только теперь подала голос Гайдучиха. До этого она сидела на лавке согнувшись — отходила после мужниного «угощения», — теперь же кинулась к нему, заголосила, как над покойником:

— Ой, убили, уби-или!.. Ой, людоньки добрые, да что же это такое делается, если человеку одним махом все зу-убы выбивают!

— Цыц! — прикрикнул на нее Гайдук, и старуха покорно умолкла, продолжая хлюпать носом и вытирать слезы.

Гайдук старательно вытер зуб, осмотрел его со всех сторон, будто примериваясь, куда его теперь вставить, а потом спрятал в кошелек — не пропадать же добру! — и уже потом пошел за Оксеном к посудному шкафчику. Долго брызгал, плескал водой на окровавленное лицо, даже попросил: «Плесни на голову», и вернулся к столу, как после святой купели: мокрые волосы приглажены, в глазах загадочно-довольный блеск:

— Так вот как, значит, батюшка, нас угощают? Видели теперь, чем эта власть нас кормит?

Гайдучиха снова попыталась заголосить. Гайдук только метнул на нее суровый взгляд, и женщина испуганно закрыла ладонью рот.

— Что вы на это скажете, ваше священство? Другую щеку подставлять? Один зуб выбил — пускай и другой выбивает?.. — А так как батюшка смущенно молчал, не найдя сразу, что ответить, то Гайдук сам ответил за него: — Нет, батюшка, теперь одними заповедями Христовыми на ногах не удержишься! Теперь такие волчьи законы пошли, что подставишь другую щеку, так и всю голову вместе со щекой оторвут. Зуб за зуб, око за око — вот теперь наша заповедь… А этот бродяга пускай поостережется! — погрозил Гайдук кулаком в сторону села. — Это ему не двадцатый год — наганом из мужика душу вытряхивать! В губернию, в Харьков, пойду, все хозяйство по ветру пущу, а наказания для него добьюсь!

На этом и закончилась невеселая свадьба Ивасюты. И хотя Оксен, которого немного мучила совесть (не вступился же!), не пускал: «Да куда же вы торопитесь, еще рано!» — приглашал к столу, угощал: «Выпейте же еще хоть по одной — погладьте себе дорогу!» — Гайдук как отрубил: «Пора!» Желание мести так оседлало его, что казалось, умри он сейчас — в гроб не ляжет, из могилы выгребется, чтобы расквитаться с Ганжой. Таков уж был род Гайдуков, с деда-прадеда упрямый, сутяжный, неуступчивый: задень только — весь век не расплатишься. Этим всегда и брали. На этом и стояли. И лихорадили, будоражили все село из рода в род, от старого до малого.

«Что ж, удастся дядьке Михаилу поквитаться с Василем — дай ему боже здоровья, — раздумывал Оксен, провожая Гайдуков за ворота. — Пора бы уже унять этого гайдамака: распоясался — удержу на него нет!»

Оксен постоял немного, провожая взглядом две фигуры, что сухонькими тенями уходили в ночь, растворялись в темноте. Потом по привычке посмотрел на небо: какая завтра будет погода? Прямо над ним из темного яичка проклюнулась звездочка, светлым пушистым цыпленком побежала-понеслась вниз и затерялась среди своих небесных сестер. Круглая луна озабоченной наседкой-квохтухой взбиралась на небо, пыталась собрать в кучку непослушных детей. «Будет хороший денек, — подумал Оксен, — вишь, ни тучки в небе. Значит, завтра можно будет переложить тот стожок сена, что начал затекать. И говорил же Ивану: «Присмотри за ним», — так пока сам не доглядишь, порядку не добьешься!..» Тут привычное течение мыслей перебил далекий лай собак. Оксен повернулся в ту сторону, куда ушли Гайдуки: вдали, на темном горизонте, тлели, перемигивались реденькие огоньки — село! В селе хата жалась к хате, они переплетались плетнями, отмежевывались одна от другой рвами, прорезались улицами — там шла беспокойная сельская жизнь. Там не спрячешься от всевидящего соседского глаза, от настороженных ушей: высмотрят, вынюхают, подслушают, хоть закопайся в землю! Только здесь, на хуторе, хорошо чувствовал себя Оксен и сейчас стоял, упиваясь широким простором, окружавшим его со всех сторон, протянувшимся невидимыми в темноте нивами, и легко, вольно дышалось ему.

И так было сейчас хорошо Оксену, что он стоял бы, наверно, тут до самого утра, если бы не мысль о жене, сидевшей в доме, — она ждала его, испуганная, тревожная, замершая на месте, как и полагалось молодой, — и он торопливо зашагал к дому, протянувшему к нему две светлые руки от ярко освещенных окон.

Таня в это время горячо шептала на ухо сестре, просила ее:

— Зиночка, ложись рядом со мной.

Зина едва удержалась от улыбки, представив себе, какое лицо было бы у Оксена, если бы она послушалась сестру и легла рядом с ней. А когда заглянула в неподвижные глаза сестры, смех ее угас, так и не разгоревшись: она обняла Таню за худенькие плечи, прижала к себе.

— Глупенькая, чего ты боишься? Это сначала страшно, а потом страх пройдет.

— Ложись со мной! Хоть на эту ночь! — умоляла Таня, будто не понимала всей бессмысленности своей просьбы.

— Ты думаешь, одной тебе страшно? Все мы проходим через это, и никто, однако, еще от этого не умирал…

— Ты любила Виталия! — воскликнула Таня так громко, что все удивленно оглянулись на них. — Ты его любила! Любила!.. — обиженно твердила она дрожащими губами.

— Тс-с-с! — зашикала на нее испуганная сестра, еще крепче прижимая к себе Таню.

— Ты любила его? Любила? — упрямо допытывалась Таня.

— Да, — вынуждена была признаться Зина.

— Так разве можно сравнить… ту твою… ночь… с этой?..

Последнее слово было сказано сквозь слезы. Слезы эти были горькие, жгучие, обиженные и потому, наверно, не прозрачные, мутные. Только и того, что они не были видны другому, их можно лишь почувствовать.

Зина не знала, что сказать в ответ, и все крепче обнимала Таню, словно это объятие могло успокоить сестру!

В комнату весело вошел Оксен. Потер, будто с мороза, руки, сказал:

— Хорошую погоду посылает господь.

Отец Виталий, будто только и ждал этих слов, поднялся, поблагодарил хозяев за ужин, повернулся лицом к иконам, взмахнул широким рукавом шелковой рясы, осеняя себя крестом, и за ним все набожно перекрестились, благодаря бога за то, что накормил, напоил, не обошел их своею милостью. Перекрестились все, кроме Тани, которая, казалось, ничего не понимала.

Рядом с Оксеном стояли оба его сына, немного в стороне — Олеся. Все они широко крестились, клали горячие поклоны.

Не лишай, боже, и дальше нас, рабов твоих, своей милости, спаси нас от голода, холода и мора, уготовь каждому из нас счастливую судьбу. Землице нашей — родить, скотине — плодиться, богатству — множиться. Защити нас от завистливого ока, от лихого наговора, от злого человека. Вот мы, Ивасюты, рабы твои верные с деда-прадеда, стоим перед тобой всей семьей, несем тебе такую дружную молитву, что ты не можешь ее не услышать. Мы породнились со слугой твоим, принявшим в лоно свое сестру его жены, — теперь ты еще милостивее отнесись к нашему роду. Мы покорно подходим под благословение слуги твоего, боже, покорно и смиренно, — смотри же, смотри на нас, господи, и не лишай нас благодати своей!

Первым к руке отца Виталия подошел Оксен. Склонился набожно, смиренно попросил:

— Благословите, батюшка!

— Господь благословит. — Отец Виталий взмахнул рукой, положив широкий, щедрый крест.

А когда Оксен отошел, отец Виталий повернулся к свояченице, рука поднята вверх, три белых пальца сложены вместе — бог-отец, бог-сын, бог дух святой, — подходи, Таня, принимай благословение на страшную для тебя ночь, на общую постель с немилым для тебя человеком. Клони, Таня, голову, складывай покорно ладони, целуй, Таня, руку, которая привела тебя в этот дом, оторвала тебя от Олега. Ведь ты слышишь — отец благословляет тебя с того света, видишь — грозит тебе из могилы, призывая к покорности!

И Таня, прикрыв ресницами глаза, чтобы зять не заметил ненависти, которая сейчас вспыхнула в ней, прикладывается к белой душистой руке Виталия, прикладывается, до боли сжав зубы: изо всех сил борется с желанием вцепиться в эту руку зубами.

Гостей положили в большой комнате, молодые ушли в маленькую. Здесь не было света, только горела лампада — остренький язычок пламени подрагивал, скользил по фитилю. Слева, у стены, бесстыдно белела приготовленная постель, и даже боги на иконах целомудренно отводили глаза, сурово грозили длинными пальцами. А по правую руку, прямо под образами, стояли два сундука — большой и маленький. Большой — Ивасют, маленький — Танин. Сундук Ивасют, пузатый, кованный медью и железом, горой нависал над Таниным маленьким сундучком, наваливался на него черной тенью. И Таня вдруг подумала, что за ночь от ее беззащитного сундучка и следа не останется: съест, проглотит его пузатый сундучище!

Охваченная страхом, Таня рванулась было, хотела убежать, но ноги уже не слушались ее; хотела крикнуть — позвать сестру, но и голос отказал ей. А Оксен уже берет ее за руку и ведет, молчаливую, безвольную, к постели…

Добившись своего, Оксен сразу же уснул, а Таня отодвинулась на край широкой кровати, замерла, не решаясь шевельнуться: больше всего боялась сейчас, что он проснется, снова потянется к ней. Только осторожно высвободила из-под одеяла руки, вытянула их, положила ладонями вверх — стыдилась дотронуться ими до собственного тела, словно оно стало чужим для нее.

Лежала, неслышно дышала — гнала от себя мысли об Олеге, которых еще больше стыдилась, чем собственного тела, а они подползали, подкрадывались с другой стороны: «Ты изменила!.. Изменила… Предала… Ты больше никогда не увидишь его!..»

Тане хотелось плакать, но слез не было. Хотелось застонать, но боялась — может проснуться Оксен. И тогда она выпрямилась в постели, сжала кулаки, приказала себе замереть, ни о чем не думать, ничем не терзаться. «Боже, я все сделала, что от меня требовали, — пошли же мне покой, помоги мне уснуть!»

Но бог, должно быть, все еще был недоволен Таней, потому что она никак не могла уснуть, сон бежал от нее, прятался где-то по закоулкам, словно шаловливый котенок.

Тогда Таня начала прислушиваться: может, где-нибудь раздадутся шаги, кто-нибудь заговорит — отвлечет ее внимание от всего того, что случилось с ней… И удивительные, непонятные и в то же время очень знакомые звуки донеслись вдруг до нее. Они жили где-то возле двери, а может, вон там, под печкой, раздавались тихонько и беспрерывно.

Таня подняла голову, задержала дыхание, силясь разобрать, что это такое. И тотчас поняла — сверчок! Тот ночной скрипач, неутомимый музыкант, который, начав наигрывать с вечера, не кладет смычка до самого утра.

Но где же, где еще она слышала такую песенку? Такую музыку? Не такую, а другую, другую, очень напоминавшую ей эту…

И наконец вспомнила…

Сколько ей тогда было лет — пять или семь, Таня сейчас определенно не может сказать. Просто была тогда очень маленькая — отцов высокий сапог доходил ей до подбородка.

Она была на какой-то сельской свадьбе. Помнит только гомон и дым да красные запыхавшиеся пары, которые стучат каблуками в пол, словно подрядились продолбить его насквозь. Но не на этих неутомимых танцоров смотрит маленькая девочка, даже не на своего немного подвыпившего отца — все ее внимание приковано к Янкелю.

Таня помнит его продолговатое лицо с длинными пейсами, впалый рот, кривившийся в усмешке, и большой печальный глаз. Второй Янкелев глаз был завязан грязным платочком. В одной руке он держал скрипку, а другая летала туда-сюда, полная какого-то лихорадочного беспокойства, движения, и, возможно, поэтому даже от самой веселой Янкелевой музыки веяло печалью.

— Янкель, ударь гопака!

— Янкель, веселей играй!

— Янкель, ударь так, чтобы поджилки затряслись!

И Янкель уже не только скрипкой — играл всем своим телом: извивался, прищелкивал, качал головой в такт музыке, подмигивал единственным глазом, показывая, как ему весело — ой, как ему весело! — а печаль не проходила. Печаль пронизывала каждый звук его скрипки, такой же убогой, обшарпанной, как и ее хозяин.

Таня стояла, замерев, зачарованная, завороженная этим удивительным сочетанием веселья и грусти, не в силах оторвать от скрипки глаз.

И когда немного позже гости, натанцевавшись, снова подсели к столу, а Янкель вышел во двор подышать свежим воздухом, Таню словно кто-то взял за руку и повел следом за ним.

Должно быть, светила полная луна, потому что все крыльцо было белым, словно его облили молоком. Янкель стоял, подняв кверху худое лицо и опустив длинные руки со скрипкой и смычком. Таня подошла к нему, остановилась возле скрипки, потянулась пальчиком к струнам.

— Ну, что скажешь? — повернулся к ней Янкель.

Он присел на ступеньку, провел ладонью по Таниной головке, почему-то вздохнул.

— Какая хорошая девочка!.. Кто твои папа и мама?..

Таня молчала, и Янкель снова спросил:

— Хочешь, я сыграю для тебя? Вот так…

Прижав к подбородку скрипку и глядя на девочку печальным глазом, он начал наигрывать тихую мелодию, проникавшую в Танино замершее от волнения сердце. Доиграв, Янкель поднялся, дунул на струны — сдул остатки этой простенькой песенки, сыгранной специально для Тани. Не спросил у девочки, понравилась ли ей песенка, а достал из кармана круглый медовый пряник, подал Тане и опять зашаркал ногами, пошел в дом — веселить людей.

Пряник тот Таня так и не попробовала — где-то потеряла, мелодия же песенки, сыгранная только для нее, долго еще звенела в ушах.

И вот она снова слышит ее, — казалось, Янкель, чтобы утешить Таню, превратился в сверчка и прилетел к ней из минувших лет. И Таня слушала нехитрую песенку сверчка и не заметила, как к ней подкрался сон.

Где только не носили черти Федора Светличного все эти годы! Всю гражданскую войну он не слезал с коня. Носился по Украине, только ветер свистел над головой, рубил саблей направо и налево — и катились головы врагов в дорожную пыль, и разрубленные пополам тела их, мертво взмахнув руками, валились с коней на землю, а Федор будто самому сатане душу продал: ни одной царапинки не было за все эти годы на его выдубленной, овеянной всеми ветрами, обожженной то морозами, то жарким солнцем смуглой коже. И хоть бы остерегался, не лез в схватку, не перся под пули! Где там! Где случится самая большая кровавая кутерьма — там и Федор. Где быстрее всего можно вспахать носом землю, наесться ее, горячей, туда его и несет! Сабля в правой руке, маузер — в левой, конь горячий и земля горячая под ним, небо горячее над ним, кровь горячая в жилах; даже сама смерть бежит от него: не глядит, что она с косой, налетит, рубанет — катись, контра, к своему господу богу!

Он и коня добыл себе под пару. Черный как ночь, злой как собака, так и старается ухватить зубами за голову или за плечо, ударить острым, как бритва, копытом прямо в грудь. Однажды один из бойцов зазевался и вмиг заболтал ногами в воздухе: схватил его проклятущий жеребец зубами, задрал голову высоко вверх и носит по двору! Да черт с нею, с шапкою, шапка — дело наживное, но вместе с шапкою попал в крепкие зубы и густой черный чуб, который, на свою беду, растил и холил красноармеец. И если бы не Федор, светить бы этому бойцу голым, как яйцо, черепом на потеху товарищам, на смех девчатам. Жеребец только одного Федора и подпускал к себе. «Черт на черте ездит!» — говорили бойцы, глядя, как их командир смело подходит к коню. Взлетит в седло, натянет поводья, заложит два пальца в рот, издаст такой разбойничий свист, что просто колени подгибаются, — беги прочь с дороги, если тебе жизнь дорога! — и лишь пыльный вихрь взметнется вдоль дороги да случайный встречный, едва успев отскочить в сторону, придержит испуганно шапку: только что был всадник, и уже нет его — мелькнул черной молнией, пронесся бешеным карьером, и степь, словно бубен, загудела ему вслед!

Всей своей беспокойной душой полюбил Федько эти красноармейские будни. Бесконечные переходы и скитания. Бешеные галопы. Ветром наполненную грудь. Тяжелую саблю в руке. Щекочущий холодок в груди от свиста пуль: твоя — не твоя? Громовый топот копыт. И грозное, наступательное: «Даешь!»

Беспокойная походная жизнь пошла Федору на пользу: крепкой силой налились его широкие плечи, все тело так и играло стальными мускулами; он нажил хриплый басок, завел себе усы. Не усы-сморчки, глядя на которые можно подумать, что это вовсе и не усы, а так просто ткнули пальцем в сажу и провели под носом две противные полоски — с одной и с другой стороны. Не тоненькие усики-пьявочки, что присосались над самой губой, — черт их знает какие, даже плюнуть на них неохота! И не опущенные вниз, внушительные, хозяйственные усы, вызывающие уважение к их владельцу. Нет, это были настоящие конармейские усы, гусарские, черные, молодые, лоснящиеся, закрученные вверх двумя острыми саблями, будто нарисованные на покрытом смуглым румянцем лице усищи. И Федор Светличный гордо носил их — на страх врагам, на радость друзьям, на погибель женщинам и девчатам. Встретив какую-нибудь из них, он так многозначительно гмыкнет, так обожжет взглядом черных глаз, так закрутит свои усы, что любовная отрава тотчас хлынет в податливую женскую душу и она, эта молодица или дивчина, уже как бы сама не своя, а Федорова.

В двадцатом году кавалерийская бригада, в которую входил эскадрон Светличного, напоролась под небольшим западноукраинским местечком на польские пулеметы. Сгоряча бойцы бросились было в атаку, но тотчас откатились, оставив на плоской равнине с десяток убитых.

Комбриг вызвал Федора и приказал ему обойти местечко с тыла — промерить, какой картошкой угощались паны шляхтичи за завтраком.

— Что-то они сегодня, сынок, очень храбрые! Вишь, сыплют овечьим горошком! — сердито кивнул комбриг в сторону вражеских пулеметов и похлестал по сапогу толстой, как гадюка, плеткой.

Федор молча козырнул и повел свой эскадрон в обход. И хотя с той стороны местечка тоже строчили пулеметы и такая же плоская, как стол, равнина подступала к самым домам, где засели вражеские вояки, Светличный и не подумал отступать, повел эскадрон прямо в лоб, под шляхетские пули, которые так и облепили их злым роем, — раскидал половину своих бойцов по широкому полю, но в местечко ворвался.

И катились наземь рассеченные пополам конфедератки, и лопались головы пулеметчиков, как перезрелые арбузы, заливая кровью своей почерневшую брусчатку.

Пока бригада занимала местечко и выкуривала одиночек вояк шляхты, не хотевших сдаваться, Федька уже и след простыл: он повел свой эскадрон дальше на запад и, потрепав по дороге небольшую вражескую часть, остановился на постой в графском дворце, который привлекал к себе красными башнями, выглядывавшими из-за деревьев густого, тенистого парка.

Сам хозяин дворца не стал дожидаться Светличного с конармейцами, позорно бежал, захватив с собой жену и детей, испуганная челядь тоже разбежалась кто куда, спасая свои забитые головы от кровожадных «касаков», которые будто бы ловят детей, варят их в огромном котле и едят, запивая свежей кровью, а с женщинами делают такое, что спаси нас матка боска и Иисусово сердце! «Хватают, пшепрашам, пани, своими волосатыми ручищами и вырезают все, что составляет красу женщины: тутай… тутай… и тутай…» — «Матка боска, а тутай для чего?» — «А для тего, жебы потему скушать, ласкова панунця». И панунця, охваченная ужасом, бросала все и торопливо убегала на запад, спасая свое «тутай… тутай… и тутай».

Поэтому не приходится удивляться, что несчастная француженка гувернантка, которую хозяин, убегая, забыл захватить с собой, замерла в смертельном ужасе, когда увидела страшных «касаков», забилась в графскую спальню, закрыла лицо руками, заранее прощаясь с жизнью, со всем белым светом.

Там и нашли ее конармейцы. То грохотали сапогами, блуждая по графским апартаментам, перекликались сильными голосами, от которых даже стекла в окнах звенели, а тут застыли от удивления, как дети, уставились на заморское чудо, которое прислонилось к позолоченной стенке и не сводило с них полных страха и слез голубых глаз. И вся она была такая румяная, такая сдобная, такая аппетитная, словно булка, только что вынутая из печи, — хлопцы даже носами повели, ошарашенно захлопали глазами. Да и как тут у черта не захлопаешь, если у француженки две булочки спереди, две булочки сзади, ткни пальцем — и захрустит нежная корочка! — и все это райское добро прикрыто чем-то таким, что соткано как бы из воздуха, так что и видно его, а вместе с тем и не видно, и проглядывает оно, а вместе с тем и скрыто, — одним словом, умеет проклятая буржуазия жить на свете, и жалко будет, если мировая революция вместе со всею нечистью сметет и вот таких пташек!

А заморское чудо уже катило слезинки по своим нежным щечкам, и хлопцы еще сильнее таращились на него, сопели и смущенно переминались с ноги на ногу, и неизвестно, чем бы закончилось это взаимное оглядывание, если бы Федько не спросил:

— Ну, чего онемели?

— Да ты только посмотри, командир, — как завороженный глядя на француженку, проговорил один из бойцов и ткнул в ее сторону своим черным пальцем, намозоленным рукояткой сабли и спусковым крючком нагана. — Ты посмотри, какая контра!

Светличный глянул на гувернантку и потянулся рукой к усам. Крутнул их раз, крутнул другой, поиграл кошачьим глазом, оглянулся на бойцов:

— Ну, вы, хлопцы… того… идите себе, не пугайте барышню… А я расспрошу у нее, куда граф удрал…

Бойцы, все еще оглядываясь, двинулись к двери, оставляя своего командира наедине с француженкой, которая смотрела теперь только на этого красавца «касака» такими глазами… такими лучистыми глазами, что пусть бы уж и резал, только чтобы не очень больно!

Светличный, пообещав своим бойцам поговорить с заморской красавицей, сам был не очень уверен в том, что разговор состоится: он знал по-французски всего два слова — «мсье» и «мадемуазель». «Мсье» в данном случае не подходило, значит, оставалось только одно слово, и Светличный решил обойтись им, дополнив его языком жестов. А жесты у Федора были достаточно красноречивы, и француженка очень быстро поняла, куда гнет этот совсем уже не страшный «касак». И вмиг высохли, заблестели глаза, нежным румянцем залились щеки, ослепительно засияли зубы меж красных, созданных для крепких мужских поцелуев губок «мадемуазель».

Разговор быстро пошел на лад, а в перерывах Федор учил свою новую знакомую пить вино прямо из бутылки и выговаривать срамные слова.

Только утром разыскал Светличного разъяренный комбриг. Взбежал вместе со своим адъютантом по широкой лестнице, переступая через тела опьяневших бойцов, рванул высокую позолоченную дверь, за которой бухали выстрелы, и замер, пораженный, с открытым ртом.

Всякого насмотрелся комбриг за свою жизнь, а такого еще ни разу не видел. На пышной графской постели, сбросив к черту кружевные одеяла, посреди пустых бутылок из-под вина, сидели в чем мать родила Федько и француженка. Федько только зачем-то надел сапоги со шпорами, а раскисшая от вина и любовных утех француженка, хихикая, целилась в большой графский портрет, висевший напротив кровати в тяжелой черной раме.

— Пришей эту контру, чего он, гад, смотрит! — подзадоривал Федько подругу, поддерживая ее розовый локоть.

— А, трах-тарарах! — заревел комбриг, опомнившись. — Там мировая революция погибает, а вы тут публичный дом устраиваете!

Светличный, вскочив, щелкнул каблуками (дзинь-дзинь! — издали шпоры малиновый звон), вытянулся, поедая глазами начальство, а глубоко цивильная француженка, незнакомая с военным уставом, пискнула, бросила тяжелый маузер, попыталась натянуть на себя простыню, но комбриг злым чертом подскочил к ней — и плеткой, плеткой! Гувернантку как ветром сдуло.

А за француженкой, взяв с места в карьер, рванул Федько, спасая от беспощадной плетки свои поросшие густой волчьей шерстью («к счастью», как сказала когда-то повивальная бабка) мускулистые, как у призового рысака, половинки.

Комбриг долго еще воевал в графской спальне — бил плеткой по подушкам, сбивал со столиков статуэтки, флаконы с дорогими духами, баночки с кремом, кричал, сумасшедше выкатывая глаза:

— Засеку!.. Расстреляю сукиного сына!

Устав, он хлестнул еще раз на прощанье по грешной постели, сбежал вниз — только ступеньки загудели вслед, вскочил в седло, яростно рванул поводья: поехали!

Долго ехал молча, и напуганный адъютант, скакавший рядом, не смел слова вымолвить. Уже перед самым местечком комбриг, вспомнив что-то, раз фыркнул в саблевидные усищи, второй раз, наконец склонился на луку седла, одолеваемый смехом.

— Кавале… рист, собачий сын! И тут шпоры надел!

И адъютант с облегчением подумал, что Светличный теперь спасен от ревтрибунала.

Хотя комбриг и не передал дело Светличного в ревтрибунал, все же разжаловал его в рядовые и посадил на десять суток в карцер.

Два дня и две ночи давил Светличный вшей в карцере, канючил у часового хотя бы щепотку табаку и, тяжело вздыхая, вспоминал француженку. На третий день его привели в штаб бригады, и комбриг, сердито хмуря брови, сказал:

— Скажи спасибо, что революция не кончилась, а то бы ты узнал где раки зимуют!.. Бери пятерых хлопцев и двигай в разведку… Да смотри мне: еще раз застукаю на мокром — голову оторву!

Сразу повеселев, Федор Светличный гаркнул: «Есть!» — и вихрем вылетел от командира.

И как же сжалось от волнения огрубевшее в боях, прокопченное пороховым дымом сердце Федора, когда он подбежал к своему коню и тот обрадованно заржал навстречу, влажно дунул в лицо, положив голову ему на плечо, нервно подрагивая чуткою кожею! Как обожгли его черные как уголь глаза непрошеные слезы, когда он снова надел саблю, прикрепил к поясу деревянную кобуру с маузером!

— Хлопцы!.. — сказал Светличный, оглядываясь на своих боевых побратимов, которые сберегли ему коня и оружие. — Чертовы вы хлопцы! — И отвернулся, боясь себя выдать.

А бойцы только покашливали смущенно в кулаки, догадываясь, что творится сейчас на сердце у Светличного…

Отшумела гражданская война. Накрывали чехлами пушки, сдавали в пакгаузы пулеметы и винтовки, сабли вкладывали в ножны. Пороховой дух понемногу выветривался с недавних полей брани, покинутые окопы быстро осыпались, зарастали высоким бурьяном (если они были в поле) или густым кустарником (если были на опушке леса). И уже первые мирные дожди полоскали чьи-то белые кости, а сквозь разрубленный череп, чернеющие могильной печалью глазницы весело и густо прорастала зеленая трава. Ржавчина разъедала обломанные штыки, разбитые лафеты и винтовки, саперные лопатки и каски — все это воинское снаряжение, которое сразу, как только окончилась война, стало никому не нужно, разве что кузнецам, собиравшим железо на топоры, косы и плуги. И уже возвращались домой бойцы, и земля, которую они не так давно поили кровью — не жалели ни своей, ни вражеской, — отныне будет пахнуть лишь по́том и хлебом, и вместо горна, звавшего в атаку, зазвучат теперь песни жаворонков, призывающих к труду.

Только Федор Светличный из всего эскадрона не захотел расставаться с оружием, без которого ему и жизнь не в жизнь, и радость не в радость: он пошел служить в милицию.

Вылавливал беспризорников, гонялся за бандами. И тут тоже оставался неуязвимым, хотя не раз смерть веяла ему в лицо ледяным своим крылом.

Как-то однажды подстерег его бандит — прицелился из-за плетня, прямо в лоб. Нажал на курок — осечка. Нажал второй раз — снова осечка… Федор не стал ждать, пока бандит щелкнет курком третий раз, перепрыгнул через плетень, подбежал к бандиту и сдавил ему горло, а когда подбежали его люди, у бандита уже и язык вывалился.

В другой раз у самого Федорова тела прошла острая финка беспризорника.

— Что же ты, вонючка сопливая, мне кожанку режешь? — сердито спросил Светличный, дергая за чуб блатного парня, — Ты ее шил, что принялся пороть?

Беспризорник только головой мотал под рукой Федора, — даже веснушки, казалось, тарахтели на его давно не мытом лице.

После того как Ляндер вот уже больше полугода безрезультатно гонялся за бандой Гайдука, Гинзбург попросил помощи из губернии, и там организовали особый отряд во главе со Светличным. Отряд в сорок сабель прибыл в Хороливку, а оттуда в село, на конях, Федор же, задержавшись, приехал поездом.

Вышел на перрон маленькой станции, весь в желтых скрипучих ремнях, в одежде из черной кожи, так что уже было и не понять, где начинается его собственная, Федорова, кожа и где кончается чужая, с маузером в деревянной кобуре и саблей, в хромовых сапогах, начищенных до жаркого блеска, с посеребренными шпорами на задниках. Надвинул на самые брови фуражку из тонкого красного сукна, такого красного, что не найдешь более яркого, хоть перерой все склады, обойди все магазины, и — рип-рип, туда-сюда вдоль вагонов, дзинь-дзинь нетерпеливо шпорами: где же, черт побери, те, кто должен его встречать?

Походил-походил, вызывая уважительный страх у присутствующих, потом раздраженно двинулся на привокзальную площадь — искать обещанную подводу.

На площади было пусто и тихо. Прямо перед небольшим вокзальным строением ослепительно сияла лужа, а в ней купались голосистые воробьи, разбрызгивая коротенькими крылышками солнце. Легкий ветерок ворошил клочки бумаги, раскиданное сено, прошлогодние сухие листья деревьев, стоявших вокруг, окутанных нежным голубым пушком. Площадь сразу переходила в степь, в степи чернели пашни, густо зеленели озимые, а кое-где еще и до сих пор серели забурьяненные нивы, неухоженные, забытые, и от них веяло могильной печалью.

Светличный посмотрел направо — ни одной живой души! Глянул налево — там стояла подвода, застланная сеном, и худая кляча при ней непонятного, грязноватого цвета, такого, что и сам черт не разберет, какой она масти. Раздувая большой живот и лениво отмахиваясь от сонных весенних мух, кляча флегматично подбирала сено, небрежно брошенное на землю.

Федор недовольно поморщился: не такого экипажа он ждал для себя. Подошел к подводе и только теперь увидел на ней хозяина: раскинув руки и ноги, тот крепко спал, закрыв старою шапкой глаза от солнца, посвистывал во сне носом и шлепал губами. «Фронтовая, — сочувственно посмотрел на шапку Федор. — Вишь, и дыра как раз посредине, — от хозяина, должно быть, уже одни кости остались». Федор хотел потормошить, потрясти дядьку — разбудить, но передумал. Нашел перышко, тихонько вставил в черный волосатый нос, повернул раз и второй. Дядька сморщил нос гармошкой, дернулся всем телом, а потом чихнул так, что даже шапка слетела.

— На здоровье! — приветствовал его повеселевший Федор.

— Кому на здоровье, а кому и на насморк, — хмуро откликнулся хозяин подводы и, не спрашивая у Светличного, кто он и зачем здесь, слез с телеги, стал подбирать недоеденное лошадью сено.

— Поедем?

Дядька не отвечая взнуздал коня, сел в передок, дернул вожжами: «Но!» — и кляча взяла с места такой резвой рысью, что Федор едва успел прыгнуть на телегу. «Вот это мне нравится!» — подумал он.

Проехав версты три, Светличный попытался завязать разговор с подводчиком:

— Шапку на войне продырявили?

Дядька медленно повернулся к Светличному плоским лицом, взглянул на него так, будто только теперь увидел его на своей телеге: «Как ты, человек добрый, тут оказался?» — и неторопливо ответил:

— Не на войне, а на хронте.

— Осколком или пулей?

— Шрапнелью.

— А почему не зашьете?

— И так износится.

Федор умолк, не зная, о чем еще спрашивать, а дядька снова отвернулся от него, равнодушно сгорбил спину. «Коли уж забрался на телегу, так сиди, что с тобою сделаешь»… И эта сгорбленная спина, от которой веяло тупым безразличием, почему-то все больше и больше раздражала Федора, а молчание чем дальше, тем больше угнетало его. Поэтому он, когда проезжали мимо покрытой зеленым ковром нивы, сказал:

— Хороший хлеб тут будет!

— Какой у черта хороший, одни ошметки, — ответил недовольно подводчик.

— Да ты посмотри, какие озимые! Хоть катайся по ним! — начал горячиться Светличный.

— Разве это озимь! Бог знает что, а не озимь! — стоял на своем дядька.

Светличный уже с бо́льшим интересом посмотрел на сгорбленную спину: «Да ты, вижу, не простой орешек!» И чтобы проверить свою догадку, заметил:

— Хороший день сегодня!

— Какой у черта хороший, — искаженным эхом отозвался дядька, — коли вон там дождь собирается. — И он ткнул кнутом в чистое небо.

«Ну и ну!» — совсем развеселился Федор и спросил:

— Как вас зовут?

— Тпру!..

Остановив коня, дядька подозрительно оглядел Светличного.

— А вам зачем это?

— Как так зачем? — удивился Федор. — Еду с человеком, так надо хотя бы знать, как к нему обратиться!

— И так можно ехать.

— Ну, так, значит, так, — не стал спорить Светличный. — Не хотите себя называть — не надо, и без этого проживу.

— Протасий, — тотчас назвал себя дядька и, отвернувшись от Федора, изо всех сил хлестнул коня. — Но, каторжный, все бы ты стоял!

Снова установилось долгое молчание. Солнце все больше пригревало в спину, Протасий уже клевал носом, начали слипаться глаза и у Светличного. Так бы и доехали они спокойно до села, да черт подбил Федора подразнить Протасия, чтоб разогнать дремоту: он начал корить его лошадь. Протасий вначале молчал, только все чаще подергивал вожжами, потом остановил коня, повернулся к Федору, покраснел от злости, буркнул:

— А ну, слезайте!

— Зачем?

— Пешком дальше пойдете!

— Овва! — рассмеялся Федор. — Уж и слова нельзя сказать про вашу клячу! Да на ней только навоз возить разве что…

— Потому я вас и везу…

— Но, но! — посуровел Федор. — Ты, дядька, говори, да не заговаривайся. Вишь, раскрыл пасть…

— А ну, слазьте! — закричал Протасий, замахиваясь кнутом.

Федор, вспыхнув, матюкнулся. Протасий хлестнул его кнутом. Федор в ярости, выпучив глаза, потянулся рукой к кобуре, но Протасий медведем навалился на Светличного, обхватил его руками.

Вначале они боролись на повозке, потом вывалились из нее, катались в пыли на земле.

Природа не обошла Федора силой, он мог вола повалить небольшим, но свинцовым своим кулаком, но не было еще на свете человека, который одолел бы Протасия. И не столько силою брал Протасий — были противники и посильнее его, — а непобедимым, каменным упрямством, которое можно только сломать вместе с дубовым хребтом, но согнуть — ни за что! Потому и не удивительно, что Федор вскоре оказался внизу, а Протасий на нем.

— Слезай, твой верх, — вынужден был признать свое поражение Светличный.

— А не слезу.

— И долго ты на мне собираешься лежать?

— Сколько захочу.

Федору стало смешно, он совсем расслабил мускулы, устало сказал:

— Черт с тобой, лежи!

Протасий полежал еще несколько минут, растерянно похлопал глазами: мирный тон Федора сбил его с толку. Если бы тот сопротивлялся, если бы сердился и ругался, Протасий держал бы Светличного на этой дороге до Страшного суда, да и в этом случае ангелам божьим пришлось бы хорошенько попотеть, отрывая его от противника. А сейчас он не знал, что дальше делать.

Наконец он выпустил Федора из рук, поднялся, отряхнул пыль с шинели, буркнул:

— В другой раз не заводитесь.

Этой минуты и ждал лукавый Федор: делая вид, что он тоже хочет подняться, Светличный кинулся на Протасия, ударил его головой в грудь, сбил с ног, подмял под себя, хищно вцепился в горло.

— Повезешь?

— Пускай тебя леший везет! — прохрипел Протасий.

— Повезешь?

У Протасия посинело лицо, вылезли из орбит глаза, он уже не мог и слова сказать, только отрицательно мотал головой — не повезу!

— Брешешь, повезешь!

Светличный бросил Протасия, вскочил на подводу.

— Теперь хочешь не хочешь, а повезешь!

Протасий еще немного полежал, собираясь с силами. Потом поднялся, подошел к Светличному, ладонями уперся ему в грудь и стал спихивать с повозки. Разозлившись, Федор изо всех сил молотил кулаками по наклоненной, как у бугая, голове Протасия, по его согнутой спине, но ничего не мог поделать, в конце концов упал с повозки, больно ударившись о твердую землю.

Даже не взглянув на Светличного, Протасий тотчас сел в передок телеги, показав Федору плоский затылок, взмахнул кнутом.

— Стой! — закричал ему вслед Федор. — Стой, а то стрелять буду!

Протасий будто и не слышал его. Федор выдернул из кобуры маузер, щелкнул затвором, прицелился, но стрелять не стал. Не потому, что не решался, — он бы сейчас в самого господа бога пальнул, — а сковало ему руку каменное Протасиево спокойствие («Даже не оглянулся, гад, будто и не ему смертью грозят!»). И Федор, спрятав маузер в кобуру, долго стоял на пустой дороге, покусывая ус. Он уже проклинал себя за то, что не известил сестру о своем приезде: хотел, видите ли, заявиться внезапно, порадовать ее! Вот и порадовал! То бы приехал, как барин, а теперь шагай пехтурой, да еще кто знает, догонит ли кто-нибудь, подвезет ли по пути… «И надо же было мне цепляться к этой кляче! — огорченно раздумывал Светличный, меряя своими хромовыми сапожками, совсем не пригодными для таких переходов, бесконечную дорогу, которая разрезала убранную в клетчатую сорочку посевов и пашен землю. — Пока доплетусь, день пройдет!»

Светличный добрался до хутора Иваськи уже после обеда. Весь в пыли, мокрый от пота, он саданул сапогом в калитку, чуть не сорвав ее с петель, словно злой дух, влетел во двор. Навстречу косматым клубком выкатился Полкан, повизгивая от нестерпимого желания вцепиться в непрошеного гостя, но Федор так гаркнул на него, что бедный пес с разбегу запахал землю всеми четырьмя ногами, заскулил и, поджав хвост, метнулся под амбар. И уже из-под амбара, испуганно и осторожно выглядывая, пес залаял.

Какая-то дивчина, достававшая из колодца воду («Сестра! — подумал вначале Светличный. — Нет, не она, эта крупнее»), обернулась на лай собаки и замерла, опустив руку, — из наклонившегося ведра вода узкой струйкой зажурчала, полилась на ее икры, но дивчина не замечала этого, испуганно глядя на незнакомца, шедшего прямо на нее.

Не сказав ни слова, Федько взял из ее рук ведро («Ой, мамочка моя!» — вырвалось из уст окончательно перепуганной дивчины), поставил на сруб, наклонив, стал жадно пить, дуя, как загнанный конь, на прозрачную поверхность. Потом вдруг сорвал фуражку, швырнул к черту на спорыш, расстегнул портупею — сабля и маузер тоже загремели на землю, — сорвал с себя кожанку, стянул через голову грязную, мокрую от пота сорочку, наклонился, играя на солнце лоснящейся мускулистой спиной.

— А ну, полей!

У дивчины задрожали руки и ноги, она хотела бы убежать и не могла: какая-то сила сковала ее, удерживала на месте, лишила воли, речи, от страха у нее еще больше округлились глаза.

— Долго мне еще ждать?

Дернувшись всем телом, словно отрываясь от земли, дивчина взяла ведро, начала поливать на спину студеную воду неравномерными струйками. Вода собиралась в желобке, тянувшемся вдоль позвоночника, стекала на черную от загара шею, на смоляной густейший чуб, а оттуда уже струилась на землю, оставляя на волосах радужные капли. Федор довольно фыркал, ухал, кряхтел, ловя эти струйки в небольшие, женские ладони, хлюпая водой на лицо, на грудь, на тугой, мускулистый живот. А когда разогнулся, мокрый, весь в капельках воды, как земля утром, покрытая росой, смыл с себя пыль и усталость, то уже совсем иное, свежее и совсем не сердитое, лицо увидела пораженная дивчина: весело блеснули черные, будто протертые влажной тряпочкой глаза, из-под молодых усов засияли ослепительно-белые, крепкие, хоть железо ими грызи, зубы.

— Спасибо, любовь моя!.. Как же тебя зовут?

У дивчины от смущения задрожали пушистые ресницы, она ответила несмело и тихо:

— Олеся.

— Олеся? Красивое имя.

И Светличный, забыв о своей злости, о своей усталости, внимательнее присматривается к дивчине, и ему кажется уже, что он и ехал сюда из губернии, дрался в пути с Протасием, а потом брел по дороге, злобно взметая сапогами пыль, не затем, чтобы разгромить банду Гайдука и одновременно навестить сестру, а только для того, чтобы увидеть на широком дворе у колодца эту вот все еще испуганную дивчину, напиться у нее воды, обмыться из ее щедрых рук и затем ухаживать за ней, забыв обо всем на свете. И кажется Федору, — да нет, не кажется, он уже убежден в том, — что красивее дивчины он и не видел с тех пор, как ходит по этой беспокойной земле, что она — единственная из всех попадавшихся ему под руку и оставшихся в памяти…

«Не пора ли обнять эту хуторскую красавицу, привлечь к себе и ласково пощекотать усами?» — думает Федор, но в этот момент в доме, любопытно смотревшем на них своими окнами, стукнула дверь и кто-то худенький и маленький, со светлой головкой, раскинув руки, высоко взбивая над коленями серенькое платье, подбежал к Федору, смеясь и плача одновременно.

Сестра обняла худыми руками его крепкую шею, повисла на нем, припав лицом к широкой мокрой груди, без конца повторяла: «Феденька!.. Феденька!.. Федя!..» — будто он находился за сотни километров от нее и ей необходимо было любой ценой докликаться, дозваться его.

— Ну что, сестренка?.. Ну что?.. — растерянно бормотал Федор, лаская ладонью светлую, с уложенной на ней косой, головку, которая не прижалась — приросла к его груди. Потом нежно отстранил от себя голову сестры, взял в ладони вытянувшееся от худобы лицо с темными кругами под глазами, с первыми, едва заметными морщинками, заглянул в глаза, в которых виделись слезы и смех, тоска и радость, тихо промолвил: — Боже, как ты похудела… Что с тобой, Танюша?

— Ничего, Федя, ничего… — глядя большими, полными любви глазами на брата, ответила Таня: из всей родни он был ей ближе всех. Любила она отца и мать, отдала бы душу за них, но ни отец, ни мать (казалось Тане) не могли бы так понять ее, как понимал брат. И разве он допустил бы тогда, если бы не уехал из дома, чтобы ее вот так выдали замуж?..

Но об этом Таня не хочет сейчас думать. Гонит прочь ее, эту непрошеную мысль, приказывает себе забыть о ней, иначе недолго и расплакаться. Не этими светлыми слезами, пронизанными смехом, а тяжелыми, беспросветными, которые отравляют, убивают душу и сердце. Поэтому она берет брата за руку (очень уж пристально он начинает присматриваться к ней), тянет его в дом с этого широкого двора, где беспощадное солнце не дает возможности скрыть от постороннего глаза ни темных кругов под глазами, ни поблекшей девичьей красы. Федор глянул на нее сбоку (Таня шла как-то непривычно, все будто отворачивалась от брата) и только теперь заметил большой живот, натянувший ее платье. «Боже, да она беременна!»

До сей поры, думая о Тане, Федор никак не мог представить ее замужней женщиной, а тем более — матерью. Она оставалась в его воспоминаниях девочкой, которая никогда не станет взрослой, и когда ему впервые сказали, что сестра вышла замуж, он долго пожимал плечами и удивленно гмыкал, а потом, убедившись, что это правда, почувствовал даже какую-то обиду на Таню, словно она предала его. Только когда мать рассказала, как справляли свадьбу, как отец, умирая, уговаривал младшую дочку выйти замуж за Оксена, как укорял Таню и грозил ей проклятьем, только тогда эту минутную обиду сменила жгучая жалость к сестре, и он, взглянув на мать горящими от возмущения глазами, воскликнул:

— Как же вы!.. Как же вы могли допустить?!

А так как мать, угнетенная поздним раскаянием, виновато молчала, он сердито добавил, взмахнув кулаком:

— Лучше бы вы ее убили! — Взволнованно побегал по комнате из угла в угол и бросил с угрозой: — Жаль, что меня не было!.. Я бы его женил!

У матери при этих словах мороз пробежал по коже.

Федор ехал сюда с твердым намерением забрать сестру к себе, после того как он разгромит банду Гайдука. В том, что Таня тотчас уедет с ним, чуть только он позовет ее, Федор ни минуты не сомневался. Он мерил все по себе, по своему гордому, непреклонному характеру. Пускай бы кто-нибудь попробовал силой лишить его свободы! Пускай бы только попробовал! Он разрушил бы каменные стены, выломал бы все решетки, но вырвался бы на волю. Вырвался бы и жестоко отомстил тому, кто попробовал бы стать его тюремщиком!

Так почему же его сестра должна жить на этом хуторе против своей воли? Разве теперь не Советская власть? Разве Таня не свободна, разве она не может строить свою жизнь так, как ей хочется? Пусть Таня знает, что у нее есть брат, который не даст ее в обиду, защитит от каждого, кто осмелится издеваться над ней! Пусть она ничего не боится: каждому, кто станет на ее пути, придется иметь дело с его, Федора, кулаками. Он разметет все это гнездо, все пустит прахом, лишь бы только родная сестренка его опять была счастлива, так же счастлива, как когда-то в детстве.

И еще одно он может сказать Татьяне. Пусть это будет их секретом, потому что об этом не знает никто, даже мама не знает. В Полтаве, на тихой улице, Федор подыскал большую и светлую комнату. Договорился с хозяином, даже деньги заплатил за месяц вперед. В этой комнате они и будут жить вдвоем. И пусть Таня не беспокоится, она будет иметь все, что ей потребуется. Будет иметь все даже в том случае, если для этого пришлось бы перевернуть землю! Вот так!..

Таня не сводит с брата увлажнившихся глаз, упивается его горячностью, запальчивостью, хотя и знает, что ничего из сказанного им не выйдет: пройдет несколько дней, Федор погостит у них и уедет без нее. Она не сможет решиться на такой шаг. Ведь отец из могилы следит за ней, не спускает с нее строгого взгляда. А с неба смотрит карающий бог. Со всех сторон следят за ней люди, которые никогда не простят ей этого, осудят, распнут на кресте клеветы и презрения. А мама, Федя, мама? И потом…

Тут сестра умолкает. Легкий болезненный румянец набегает на впалые щеки, словно кто-то дохнул красным на зеркальце, и брат, проследив ее взгляд, который ласково опустился на живот, только подергал себя за ус и смущенно сказал: «Та-ак…»

— Та-ак, сестренка. Выходит, не так все просто, как мне казалось…

— А ты не очень этим огорчайся, Федя! — снова ласково смотрит на брата Таня, как когда-то в детстве, когда он, наказанный отцом, лежал на траве вниз лицом, а она сидела рядом, убеждала его. Протянула руку, легонько коснулась его плеча. — Мне не так уж и плохо, как кажется, Федя…

— Он хоть не обижает тебя? — спрашивает брат, и густые черные брови его сходятся на переносье, а в глазах загораются недобрые огоньки при одной только мысли о том, что Оксен может обижать сестру.

— Он ко мне добр, — задумчиво говорит Таня, и легкая морщинка пересекает ее лоб: она сейчас пытается быть до конца честной. — Он меня любит, — еще тише добавляет сестра.

— А ты?

Сестра не отвечает. Отворачивается от брата, нервно одергивает платье, — непослушное, оно все время лезет вверх на животе, оголяет колени. Наконец решается, поднимает на Федора большие сияющие глаза, кладет на свой живот легкую ладонь и говорит — с такой выстраданной любовью, с такой горячей верой, что брат снова смущенно берется за ус:

— Я вот его люблю!..

Так и не удалось Светличному уговорить Таню уехать с ним в Полтаву. Вместо того он сам остался ночевать на хуторе, только послал в село младшего Оксенова сына сообщить председателю сельсовета о том, что благополучно добрался до места.

— Скажи, чтобы председатель завтра явился сюда рано утром, чтобы был здесь как штык! — приказал парню Федор, и Алексей, довольный тем, что может услужить дяде, помчался в село — только пятки засверкали.

Вечером вернулись с поля Оксен с Иваном. Оставив возле повети кобылу, Оксен спросил у сестры, выбежавшей встретить их:

— А чего это во всех окнах свет горит?

— Керосину, должно быть, слишком много, вот и жгут! — иронически отозвался Иван.

— А у нас гости, братец! — поспешила сообщить Олеся.

— Гости?

Только теперь Оксен заметил, что сестра переоделась в праздничное.

— Не сваты ли к тебе приехали? — спросил он с ласковой насмешкой сестру.

— Ай, такое скажете! — воскликнула Олеся, сделав вид, что рассердилась на брата. — У вас всё сваты в голове!.. А я ни за что замуж не выйду!

— Так и не выйдешь? — посмеивался в светлые, пшеничные усы Оксен, помогая сыну снять плуг с повозки. — А все же — кто приехал? Не отец ли Виталий?

— Танин брат, вот кто приехал! — выпалила Олеся.

— Федор?

У Оксена задрожали руки, сразу испортилось настроение.

Федора он не знал, не приходилось, слава богу, встречаться, но наслушался о нем достаточно. Хватит уже того, что отец Виталий неодобрительно, очень неодобрительно отзывался о Танином брате.

— Погряз в грехах, укоротил жизнь своему отцу, святому этому человеку!.. Связался с безбожниками, с бандитами, поднял руку на святую нашу церковь… Да, Таня, так, хоть ты его и любишь, но тот, кто отрекся от господа бога, тот отрекся и от нас! — При этих словах всегда ласковое лицо отца Виталия каменело, становилось суровым, неприступным, а в голосе начинал звенеть холодный металл. — Сказано же в писании: «Вырвите плевелы с поля моего!»

И вот эта «плевела» сидит сейчас в его доме. Приехал дармоед, бродяга, бандит, сядет теперь ему на шею, будет объедать и опивать. «Несчастная ты моя головушка!» — горевал про себя Оксен и, чтобы хоть как-нибудь сорвать злость, закричал на сестру:

— А ты чего обрадовалась? Может, замуж за него собираешься?!

— За что, братец? — удивленно спросила Олеся, и Оксен, отвернувшись, уже тише добавил:

— Помоги лучше Ивану! — и пошел к дому.

Уже в сенях ему ударил в нос терпкий табачный дым. «Вот, начинается: не успел войти, а уже засмердил весь дом!» — подумал Оксен и сердито открыл дверь.

В комнате никого не было, только горела висевшая под матицей праздничная лампа — двенадцатилинейная, обмывала протертое стекло ярким водометом пламени! Оксен подошел было к ней, уже поднял руку, чтобы привернуть фитиль, но тут взгляд его упал на блестящую на свету хромовую кожанку, на красную милицейскую фуражку, на желтую портупею с саблей и маузером, что висели поверх одежды, и он так и застыл с поднятой рукой.

Нетрудно было догадаться, что все это принадлежало Федору. Итак, брат его жены теперь немалая шишка. Ведь даже у Ляндера не видел Оксен такой сверкающей кожанки, такой ярко-красной фуражки.

Оксен осторожно, будто к живому существу, прикоснулся к черной сверкающей поле кожанки, помял в пальцах мягкую, эластичную кожу. «Хромовая! Сколько бы пар сапог можно было пошить!» И уже со страхом приоткрыл дверь в кухню, не хозяином, гостем просунул голову в отверстие: можно?

За столом сидели Федор и Таня. Раскрасневшаяся, с большими сияющими глазами, Таня слушала брата, а он сидел в углу, там, где садился обычно Оксен, широкоплечий, сильный, веселый, в чистой Оксеновой рубашке (не побоялась мужа, достала праздничную из сундука!), — незастегнутая, она открывала могучую шею и всю в густых черных волосах грудь, — и что-то рассказывал, поблескивая из-под усов крепкими, как у волка, зубами.

Таня досадливо обернулась на стук двери, так как ей хотелось подольше остаться наедине с братом, и непонятное смятение отразилось в ее глазах, когда она увидела мужа. Вся она сразу поблекла, увяла, как цветок, когда на него дохнет холодом, замкнулась, согнав легкую улыбку с губ, щеки ее побледнели, и темные тени привычно легли под глазами.

Федько, который сидел за столом, смотрел на Оксена черными как смоль глазами, с таким видом, будто решал, стоит ли обращать внимание на этого неожиданного пришельца или послать его ко всем чертям, чтобы не мешал беседе с сестрой. Бросил быстрый взгляд на Таню и по ее угасшему виду понял, что это Оксен. Только тогда Федор встал и, все еще посверкивая крепкими зубами, шагнул навстречу хозяину.

— Это мой брат, — пояснила Таня. — А это, Федя, Оксен.

Мужчины поздоровались: Федор — громким голосом, словно цыган на ярмарке, Оксен — тихо и настороженно. Затем сели за стол: Федор — опять в красном углу, Оксен — немного сбоку. Постерегли неловкую тишину. Чтобы хоть немного собраться с мыслями, Федор достал дорогой трофейный портсигар: на голубом поле нагая Леда с лебедем, оба розовые, будто только что вылупились из яйца, лебедь целится клювом туда, куда доброму христианину грех и глянуть, а под нечестивой этой птицей чем-то острым, возможно гвоздем, нацарапано: «Это я». Нажал Федор на перламутровую кнопку — крышка отскочила, сверкнула позолотой, — протянул портсигар Оксену:

— Закурим?

Оксен, ошеломленный этой розовой дамой, только покрутил головой:

— Не курю!

— Надо курить! — строго заметил Федор. Достал папиросу, лихо зажал в зубах, закурил, пуская вверх кольца прозрачного дыма.

Оксен похлопал-похлопал светлыми глазами, но сказать о том, что курить в доме да еще под святыми образами — грех, не отваживался. «Господи, прости меня, грешного, сам знаешь, как приходится жить при этой безбожной власти!»

Федор покурил, прищуривая то правый, то левый глаз с таким видом, будто примеривался, с какой стороны лучше ударить Оксена, затем вынул изо рта окурок, примостил на ноготь большого пальца, прицелился, стрельнул им прямо в ушат с помоями.

— С поля?

— С поля, — словно эхо, откликнулся Оксен.

— Хороша озимь в этом году. — Федор вспомнил зеленые нивы, которые он видел, шагая пешком к хутору. — С хлебом будете.

— Даст бог, так и будем, — уклончиво ответил Оксен: еще отец учил его не хвалиться тем, что остается пока в поле. А собрал, обмолотил — спрячь подальше от людского завистливого глаза и тоже не хвались.

— Чего там бог! — богохульствуя, возразил Федор. Таня даже тронула его за локоть, боясь, чтобы между братом и мужем не возникла ссора. — Продразверстку отменили, ввели продналог, а скоро только деньги платить будете, — чего же еще надо?

— Оно-то так, — согласился Оксен и положил на стол шершавые, с черными ногтями руки, широко раздвинул их, словно отгораживая ими от всех свое поле. — Оно-то так… Дай крестьянину волю — он хлебом завалит, девать некуда будет… А то очень уж обижала хозяина власть: делай не делай, старайся не старайся, а толк один — заберут все подчистую, только и того, что от голода не пухли.

— Этого уже не будет, — твердо пообещал Федько, будто от него зависела государственная политика.

— Дай боже, дай боже! — согласно кивал головой Оксен, но какая-то мысль, видимо, мешала ему, не давала покоя; он примеривался к ней и так и этак и в конце концов не выдержал: — А вы… в гости… или по службе?

— В гости, в гости! — засмеялся Федор. Щелкнул портсигаром, передернул плечами, выпятив грудь. — В гости, дорогой мой зятек, и не один, еще сорок гостевальников со мною! Гайдукову банду ловить будем. Слышали, должно быть, про такую?

Оксен сразу подался к Федору, даже усы его задрожали от неожиданной радости. Неужели правда приехали ловить Гайдука? Ну, значит, теперь уж поймают, коли так взялись за него! А то ловят-ловят, а он, как лиса, вильнул хвостом — и нет его!

— Помоги, боже, хоть вам, — торжественно перекрестился Оксен, и Таня при этом как-то странно взглянула на него.

Возможно, вспомнила, как в этом доме, на их свадьбе, Гайдук сидел почетным гостем, обнимался и целовался с ее мужем? А может, вспомнила более позднее время, когда Оксен вернулся из тюрьмы, а про Гайдука прокатился слух, будто он организовал банду и стал грабить и богатых и бедных, всех подряд обдирал как липку. Особенно встревожился Оксен, когда ему однажды рассказали о том, что Гайдук, глухой ночью напав на богатого хуторянина, вырезал всю его семью, не пощадил ни старого, ни малого, только сам хозяин чудом избежал смерти — поехал на мельницу и задержался там до утра.

Таня до сих пор помнит, как в испуге задрожало тогда лицо Оксена, даже губы у него побелели от страха. Она никак не могла понять причины этого страха: ведь ее муж и Гайдук очень дружили прежде, — только с тех пор Оксен, услышав о том, что банда бродит где-то поблизости, на ночь уходил из дому. Даже ей, Тане, не сказывал, где он ночует. Возвращался под утро, весь измятый, в соломе, прятал от молодой жены глаза, сокрушенно вздыхал, крестясь на иконы: «Ох, грехи наши, грехи!» Тане очень хотелось в такие минуты спросить у мужа, куда же девалась его вера в бога, без воли которого ни один волосок не упадет с головы! Но она молчала, только содрогалась внутренне, вспоминая прошедшую ночь, полную жуткого не то сна, не то бодрствования. Залает Полкан — Таню так и подбросит на постели! Почудится ей, что заскрипит что-то под окном, — сердце так и замрет… И пусто в доме, и темно, и темнота эта пронизана синеватыми тенями страха, которые отражаются от холодных снегов, а снега окутали весь свет в белый саван, пролегли между редкими домами безграничной пустыней, будешь звать на помощь — не дозовешься, будешь кричать — крик твой затеряется между глубокими сугробами, заглохнет, пропадет без следа.

И что с того Тане, что Иван не захотел уходить вместе с отцом из дому и каждый вечер кладет возле себя острый топор, — мол, пусть только ткнутся! Пусть только сунутся, тронут что-нибудь из их добра! Тане оттого еще страшнее было: так, может, бандиты смилостивились бы, забрали бы все и ушли, а полезет на них Иван с топором — всех перережут, только Оксен и спасется!

Обо всем этом и подумала, должно быть, Татьяна, наблюдая за тем, как широко крестится Оксен, желая удачи Федору.

— А что, Таня, — Оксен совсем ожил, — не пора ли угостить дорогого гостя? Разговоры разговорами, а от них сытей не будешь.

Таня, хоть и недавно угощала брата, рада была снова подать на стол, тем более что и Оксен расщедрился как никогда прежде: вишь вон, командует, чтобы сходила в амбар и отрезала кусок ветчины, которую берегли к празднику. Сам же сходил в погреб, принес литровую бутылку наливки.

— Вы, Федор, может, привыкли к господским винам, но не побрезгуйте и нашим мужицким.

А наливка была такая крепкая, что стакан выпьешь — домой дороги не найдешь!

— Ничего, мы привычны! — прицелился глазом к бутылке Федор. — Мы, зятек дорогой, на фронте разве только смолу не пили. Пудру и ту употребляли.

— Пудрю? — удивился Оксен. — Да как же ее можно пить, если она как мука?

— Можно. Раз я говорю, значит, можно… Разводили водой, ждали, пока отстоится, а потом сливали и пили.

— И пьянели?

— Да не так чтобы очень, — замялся Федор. — Живот только пучило, да, не за столом будь сказано, тарахтели так, что паны ляхи головы в плечи втягивали!..

— И выдумают же, прости господи, пудрю пить! — смеялся Оксен, вытирая глаза.

Таня тоже не выдержала, засмеялась, хотя не знала, врет ее дорогой братец или правду говорит.

Оксен откупорил бутылку, наполнил три рюмки — себе и гостю до краев, а Тане еле плеснул на дно: нельзя ей, беременна. Взял свою рюмку неумело — красная наливка плеснулась через край, торжественно проговорил:

— Пью за вас, Федор, за весь ваш род, за то, что породнились вы со мной через Таню… Не знаю, чем я заслужил у бога эту милость… — При этих словах голос Оксена задрожал, задрожала и рука с рюмкой, по стеклу огненной слезой прокатилась красная капля, повисла на пальце. — Такую женушку дай бог каждому…

Таня наклонилась над столом — что-то рассматривала на белой скатерти или, может, прятала глаза, Федько же, став серьезным, промолвил:

— Желаю и вам счастья во всем, Оксен!

Выпили наливку каждый по-своему. Таня, чуть коснувшись губами рюмки, отставила ее: ух, и крепкая же! Оксен пил неумело, неохотно, будто в рюмке этой был кипяток, — никогда же в рот не брал ее, разве что в большой праздник выпьет с наперсток, а сейчас неудобно оставлять, чтоб, не дай бог, не обиделся дорогой гость! Гайдука ведь едет ловить!.. Федько же поднес рюмку ко рту, как спеленатого младенца: не разлил наливку, не расплескал, только донышко показал.

— А ей-богу, неплохая!

И не успел Оксен допить свою, как бутылка с наливкой оказалась в руке Федора.

— А ну, прокатим и по второй, чтобы первой не так скучно было.

— Так, может, закусим прежде! — ужаснулся Оксен.

— Э, кто же после первой закусывает! — И Федор наполнил рюмки. — У нас в эскадроне кто после первой рюмки просил закуски, того посылали овечьи орешки грызть.

И хочешь не хочешь, пришлось Оксену взяться за другую рюмку: не знал, бедняга, с кем связался.

Только принялись закусывать после второй рюмки, вошел хмурый Иван. Бросил неприветливо: «Здра…» — с осуждением взглянул на стол, заставленный закусками, достал с полки ковригу, отчекрыжил здоровенный кусище, густо посолил его, понес к двери.

— Иван, садись-ка к столу да выпей! — крикнул опьяневший Оксен.

— Некогда мне с вами рассиживаться! — грубо ответил Иван. — Скотина вон не поена.

— Пусть Алешка напоит.

— Алешки нет.

— Где он?

— А я знаю где? — раздраженно откликнулся Иван. — Вон у мачехи спрашивайте, она дома была.

— Иван, как ты разговариваешь? — грохнул кулаком по столу Оксен.

— Как умею, — уже тише огрызнулся Иван и вышел в сени. — Старший? — спросил Федор.

— Старший…

— С характером.

— Все они теперь с характером, — начал жаловаться Оксен: в голове у него шумело, как возле водяного колеса, отяжелевший язык плохо слушался, глаза стали маленькие и жалобно моргали на свету. — Прежде как нас… учили? Слово отца — закон!.. А теперь… — Он безнадежно махнул рукой и зацепил миску, хорошо, что Таня успела подхватить, а то плакала бы миска!.. — Забыли бога, изгнали из сердца страх божий… истинно…

— Истина в вине! — подхватил Федор и снова схватил бутылку. — Выпьем, дорогой зятек, чтобы враги наши смотрели да облизывались, а друзья чтобы радовались!

Оксен не возражал. Опрокинул в рот жгучую жидкость, очумело покрутил головой.

Федор не отставал от Оксена до тех пор, пока они не опустошили бутылку до дна. И добился своего: напоил Оксена так, что того пришлось вести под руки от стола, как свадебного генерала.

— Зачем ты его так? — укоряла брата Таня, когда Оксена раздели и уложили в постель и он сразу уснул.

— А что? — тихо смеялся Федор, потешаясь сделанным. — Пусть хоть раз испробует настоящего молочка.

— Грех, Федя…

— Все, сестренка, грех! — перебил ее брат и крепко прижал к себе. — Ты лучше, нежели попрекать, Олесю позови. Куда она девалась?

— Зачем она тебе? — сразу насторожилась сестра.

Высвободилась из объятий Федора, пристально посмотрела ему в глаза: что еще затевает ее братец? Но Федор не опустил, не отвел своих глаз: смотри, мол, сестренка, какие они у меня чистые да невинные, как у младенца, как же можно о таких глазах подумать что-нибудь плохое? Только усы выдавали его: кончики их подрагивали, как у кота, который нетерпеливо ждет, следит за добычей. И Таня, хорошо знавшая своего золотого братца, отрицательно покачала головой: «Не позову».

— А почему? — с наигранным удивлением обиделся Федор. — Неужели ты про меня так плохо думаешь?

— Федя, не надо! — строго оборвала его Таня, и в ее светлых глазах загорелась боль. — Не надо этого… Я запрещаю тебе, слышишь?.. — И после паузы, будто сознаваясь в чем-то самом святом для себя, сказала: — Она мне ближе родной сестры…

— Ну ладно, ладно, — сдался Федор. Опять обнял Таню, привлек к своей широкой груди. — Эх бабы, бабы, что вы понимаете в этом!

— Давай лучше спать, — предложила Таня, боясь, что брат снова начнет неприятный для нее разговор.

— Спать так спать, — согласился тот. Он потянулся так, что затрещали кости, упругими волнами заходили под сорочкой мускулы. — Ты, сестра, ложись, а я тем часом выйду во двор покурю.

Теплая апрельская ночь пахнула в лицо ласковой свежестью. Нагретая солнцем за день земля дышала влажно и сонно, ничто не нарушало ее спокойствия, тишины. Только где-то в селе пели девчата и время от времени доносился разбойничий свист хлопцев: там была «улица» — сошлись на вечеринку парни и девушки. Федор представил себе, как сейчас, выбрав уголок потемнее да побезлюднее, стоят влюбленные пары, перешептываются, тихо смеются, и перед ним, как живая, возникла Олеся, такая, какой она была у колодца, — из наклоненного ведра на девичьи ноги струится серебряная вода, стекает вниз, а она и не замечает этого, смотрит в них на Светличного такими глазами, что он бы черту душу отдал, лишь бы еще раз заглянуть.

Взволнованный Федор походил по затихшему двору, посвистел, надеясь, что Олеся находится где-нибудь рядом и услышит его, но вместо Олеси под амбаром зарычал Полкан. Светличный тихонько выругался про себя и побрел в дом. Значит, не удастся поухаживать за дивчиной, остается разве что целовать беззащитную Леду на портсигаре, которую Федор в образе розового лебедя клевал твердым клювом. «А все моя сверхневинная сеструня, соску бы дать ей в губы!» — насмешливо и нежно подумал о Тане Светличный, отгоняя невольную досаду.

«Сеструню» же угнетала бессонница. Таня все прислушивалась, не скрипнет ли дверью Федор. А когда брат тихонько вошел в дом, лег на широкую лавку, на которой ему постлали постель, и сразу же захрапел, она все равно не могла заснуть. Федько своим появлением разворошил большой муравейник мыслей, воспоминаний, и они, растревоженные, облепили Танину горячую голову, и каждое из них причиняло ей то боль, то обиду, то вызывало запоздалое раскаяние. И хотя Таня просила: «Уходите прочь, дайте мне покой», они упрямо наседали, лезли к ней, со слепым упорством несли на своих темных спинках груз прошлого, чтобы спрятать его в Танином и без того переполненном тяжкой тревогой сердце.

То ей вспоминалась первая ночь с Оксеном, и не так первая ночь, как первое утро жизни у Ивасют. Задолго до того, как начала просыпаться природа, Таня вскочила от какого-то безумного крика, ей показалось спросонок, что кого-то режут, и, хотя она уже проснулась, крик этот все еще эхом отдавался в освещенной призрачным светом лампады комнате. Под образами в углу весь в белом, как привидение, творил молитву Оксен. Взглянув на перепуганную жену, он тихонько засмеялся:

— Испугалась? Наш петух и мертвого поднимет!

Только теперь Таня поняла, чей неистовый крик нарушил ее сон.

Ивасютины петухи славились своим пением на весь уезд. Выводило ее, эту голосистую бессонную породу, не одно поколение Ивасют, безжалостно срубая им головы за малейшую провинность: то голос у петуха оказывался не таким звонким, то не первым начинал петь, то уступал в драке другому петуху или же за то, что куры начинали плохо нестись. И, должно быть, эта окровавленная колода и острый топор снились петушкам, когда они еще были в яйце, потому что вырастали они один в одного: каждый из них недоспит, недоест, а не проспит, сделает вовремя все, что надлежит ему сделать в его короткий петушиный век. Так потопчет курицу, что она снесет яйцо с добрый кулак. Так встретит какого-нибудь бродягу с большим красным гребешком, что из того только перья летят, только кровь льется ручьем. Другие петухи, бывало, еще дремлют на насесте в кругу своих пестрых хохлаток, а Ивасютин уже раскрыл свои бессонные глаза, хлопает могучими крыльями и, вытянув шею, оглушает вспугнутую тишину таким «кукареку», что даже собаки вскакивают с перепугу. Вставайте, мол, хозяева, хватит греться в постели, в могиле належитесь!

Тот петух стал одним из Таниных кошмаров, божьей карой, искуплением бог знает за какой грех. Теперь она уже немного привыкла, уже не так безумно колотится сердце от его крика, а раньше, проснувшись в полночь, она боялась заснуть: все ей казалось, что проклятая птица только и ждет момента, когда она задремлет, чтобы сразу загорлопанить над ее ухом.

Может, потому ей всегда так хотелось спать, особенно когда она доила корову. Как только сядет на стульчик, потянет за сосок, струйки молока зазвенят, запоют, наполняя подойник: цив-цив… цив-цив, так у нее и начинают слипаться веки, а голова становится тяжелой-тяжелой. И уже клонится, клонится вниз, вот-вот перевесит; упадет тогда Таня на мягкую подстилку и будет спать, спать и спать — хоть сто лет подряд.

Ласка, которая в этот момент спокойно жевала сено, удивленно поворачивала голову к молодой хозяйке, влажно и тепло дышала ей в лицо: «Проснись». Испуганно раскрыв глаза, Таня, сонно покачиваясь, снова начинала подергивать набухшие сосцы, вызванивать мелодию, наводящую дремоту.

С того времени, когда бы ни услышала Таня эту журчащую песенку, ее сразу же начинало клонить в сон.

И еще возникала перед ней одна картина — ее первый хлеб.

Хлеб пекли на неделю, а то и на две, чтобы его меньше уходило, потому что черствый хлеб не так охотно едят; здоровенная дежа, в которой ставили тесто, могла бы спрятать в себе всю Таню.

Таня никогда не пекла хлеб, мама дома не подпускала ее к тесту, но она никому не созналась в этом: засмеют, ославят, — что это за хозяйка, которая хлеба испечь не может!

И, дождавшись, когда все разошлись — кто ухаживать за скотиной, кто молотить на гумно, — Таня начала вымешивать тесто.

Она никогда не думала, что это так трудно. Тыкала маленькими кулачками в полную доверху дежу, погружая руки в тесто чуть не по самые плечи, а тесто, как живое, цеплялось к рукам, тянулось, не хотело отпускать их. Таня мучилась-мучилась и наконец совсем обессилела; измазавшись тестом, густо напудренная мукой, не выдержала, расплакалась над проклятой дежей от большой досады на собственное бессилие.

— Таня, что с вами? — испуганно спросила Олеся, которая как раз в этот момент вошла в кухню, внесла подойник с молоком.

— Ничего, это я так, — пыталась сдержать слезы Таня, а они, противные, покатились еще сильнее, да такие крупные — с горошину! Таня, насупившись, хотела их вытереть и только измазала тестом мокрое лицо.

— Давайте я вам хоть пот вытру. — Тактичная Олеся сделала вид, что не заметила Таниных слез. И хотя невестка отворачивалась, провела по ее лицу чистым полотенцем, а потом заглянула в дежу, на увязшую в тесте Танину руку. — Так вы же забыли руку в воду окунать, потому тесто и прилипает! Вот дайте-ка я!

Она быстро налила в макитру теплой воды, закатала рукава, окунула руки в воду, а потом занялась тестом, вымешивала его с такой силой и ловкостью — только дежа подпрыгивала! И не успела Таня передохнуть, как тесто было вымешено.

— Вот теперь хоть сейчас в печь!

Мелкие капельки пота бисером усеяли чистое лицо, смочили волосы над лбом, и, влажные, они казались сейчас более темными, чем выше, на голове. Чтобы не измазаться, Олеся высоко подняла руку, прижала закатанный рукав ко лбу, к покрасневшим от напряжения щекам, а потом прикрыла и рот, — только синие улыбающиеся глаза приветливо смотрели на невестку. Таня тоже улыбнулась и тоже бессознательно провела рукой по лицу.

— Может, и ковриги помочь сделать?

— Нет, спасибо, я уж сама! — поспешила ответить Таня, которой очень хотелось доказать золовке, что и она чего-то стоит.

— Так я, Таня, пойду.

Она еще раз приветливо взглянула на Таню, подошла к двери, напилась воды. И уже из сеней, просунув голову в дверь, ласково сказала:

— Если что надо будет, кликните. Я тут, недалеко.

Таня кивнула головой. Говорить она сейчас не могла, боялась расплакаться.

И то ли делать хлебы было легче, то ли Олесина помощь подбодрила ее, прибавила сил, только дело пошло на лад. Дождавшись, пока тесто взошло — поднялось над дежей пухлым белым грибом, Таня брала большие куски, вылепливала в ладонях тяжелые белые шары, припорошенные мукой, и клала на стол.

Огромная печь глотала эти хлебины, как галушки. Не успеет Таня на деревянной лопате сунуть в печь одну, как печь уже снова раскрывает свою ненасытную пасть, пышет жаром: «Давай!» Наконец Тане удалось угомонить ее, заткнуть ей глотку железной заслонкой.

И только тогда она почувствовала, как сильно устала. У Тани дрожали руки и ноги, болела поясница. Присесть бы сейчас с книжкой или просто так, чтобы отдохнуть хоть немного, а еще лучше — выйти бы во двор, на свежий воздух, навстречу утреннему солнцу, которое вон уже заглядывает в окна светлым и ясным своим глазом, но хата требовательно указывала молодой хозяйке на десятки невыполненных дел. «Застели меня!» — требовала постель. «Подмети меня!» — напоминал пол. «Вымой нас!» — лезли в глаза, просили миски и ложки, сваленные в кучу на лавке под посудным шкафчиком. «Опорожни меня, а то я уже полнехонек!» — пыхтел из-под лавки ушат с помоями. «Чисть в нас, кроши в нас, насыпай в нас, наливай в нас молока и воды — готовь обед!» — раскрывали свои круглые рты чугуны, чугунки и горшочки, обступая Таню, словно проголодавшиеся детишки, только и того, что не дергали за юбку!

И не было тому ни начала ни конца, оно наступало, цеплялось отовсюду, требовало от женских беззащитных рук дела, высасывало из них силы и кровь, сушило их, сводило пальцы, — оставляло их в покое только тогда, когда они, эти изработавшиеся руки, складывались на груди их хозяйки, нашедшей наконец вечный отдых, вечный покой. Но даже и тогда их не оставляли в покое: вкладывали в застывшие пальцы зажженную свечку, и они покорно держали ее, хотя уже были мертвыми.

Запарилась, закрутилась Таня и забыла про хлеб. А когда вспомнила, было уже поздно: вынула из печи обугленные кирпичи, хоть о землю их бей!

Тут-то и вбежал в кухню Алешка — лицо растерянное, глаза испуганные, виновато тянется за ним веревочный кнутик:

— Мама, вы не видели свиней?

— Да где же я могла их видеть! — засмеялась нервно Таня. — Разве что в печи!

Алешка поморгал-поморгал светлыми, как у отца, ресницами, потянул в себя вкусный хлебный дух, попросил так несмело, как будто и не надеялся получить просимое:

— Мама, дайте свежего хлеба! Хоть маленький кусочек!

— Господи, да бери сколько хочешь!

Радостно блеснув глазами, Алешка бросил кнут, подошел к столу, прислонил еще горячую ковригу к свитке, взял в руки нож.

«Господи, — молилась про себя Таня, закрыв глаза, — сделай так, чтобы хлеб был как хлеб!»

— Мама! — позвал шепотом Алешка, и глаза его округлились от большого удивления, стали как пятаки. — Он не режется, мама.

Еще раз провел ножом по ковриге — нож отскочил, выбив из ковриги рыжие обугленные искры.

Сколько потом смеялись над этим неудачным хлебом! Всю выпечку пришлось отдать свиньям, и долго еще Оксен, проходя мимо хлева, шутил:

— О, Татьяна, должно быть, опять собирается печь хлеб — свиньи уже и дверцы подкидывают!

И хотя шутка была беззлобной, все равно Таня обижалась на мужа, который нисколечко не понимал, как ранит ее гордость эта первая неудача.

Вообще между нею и Оксеном, кроме минутной физической близости, ничего не было. Чувство отвращения, вспыхнувшее в ней после первой ночи, постепенно прошло, ее уже давно перестала бить нервная дрожь при одном взгляде на кровать, она теперь чаще оставалась скорее равнодушной, нежели оглушенной, — и только. А Оксен будто намеренно делал все, чтобы она с каждым разом все больше и больше отдалялась от него.

Он пристально следил за тем, чтобы жена читала только священные церковные книги, а не светские, греховные. По его твердому убеждению, все эти Пушкины, Гоголи, Тургеневы и Надсоны, которых так любила Таня и небольшие томики произведений которых составляли немаловажную часть ее приданого, являлись созданием дьявола, искушением нечистого.

С некоторого времени Таня стала замечать, как исчезает то одна, то другая из этих книг. Вначале она приписывала это своей рассеянности, но однажды вместо томика Тургенева нашла на столе «Жития святых» и тогда поняла, кто это заботится о ее духовном воспитании.

Она стала более осторожной, более хитрой. На видном месте, чтобы сразу попалась на глаза, клала раскрытую Библию, а Гоголя или Надсона — под подушку и украдкой, когда оставалась в доме одна, читала и перечитывала любимые книги, упиваясь запрещенным плодом. В такие минуты она была по-настоящему счастлива, забывала обо всем.

Но и этой хитрости хватило ненадолго. Как сумел Оксен войти в дом, чтобы она не услышала этого, Таня так и не смогла понять. Заметила его только в тот момент, когда было уже поздно. С суровым, осуждающим видом он взял из ее рук маленький томик, показал глазами на иконы, покачал головой. И Тане вдруг показалось, что и боги на иконах все сразу закачали головами, не спуская с нее осуждающих взглядов, и она сидела перед ними беззащитная, маленькая, как мышка, вобрав голову в плечи. А Оксен, не говоря ни слова, взял со стола Библию, положил ее Тане на колени.

И так же молча потом вышел из хаты. Осуждение ясно выражалось на его лице, на ликах богов, осуждением дышала вся хата, все, что было в ней, и Таня, угнетенная беспредельно, кинулась к единственной вещи, от которой не веяло осуждением, — к своему маленькому сундучку, сиротливо стоявшему у стены, обняла его и заплакала.

Есть слезы, которые забываются. Есть слезы, которые прощаются. Но эти свои слезы Таня не сможет ни простить, ни забыть.

Возможно, потому самые светлые движения его души ей казались подозрительными, неуклюжими, фальшивыми.

Как-то Оксен в минуту душевной размягченности сказал:

— Как мне хочется, чтобы Алеша уважал и любил тебя, как родную мать…

В его голосе зазвучало искреннее чувство, и оно взволновало Таню, тем более что речь шла про Алексея. Не про Ивана — он был на год старше Тани и не скрывал своей неприязни к мачехе, — а про Алешку, который характером, должно быть, пошел в мать, был смирным и ласковым, как молодой бычок. Таня уже хотела ответить, что сама желает этого, как Оксен, что-то придумав, весело сказал:

— Знаешь что, давай я его буду ругать, а ты его потом жалей.

Таня, душевно согретая его словами, тотчас замкнулась, ушла в себя — так вспугнутая улитка прячется в свою раковину. Тане казалось, что муж предложил ей плату за каждое проявление любви.

— Не надо! — отказалась она в тот раз, и Оксен так и не мог понять, почему же не надо. Он добился только того, что Таня еще больше замкнулась в себе, еще больше отдалилась от него.

А потом в ее жизнь вошел ребенок. И хотя Таня не знала, каким он будет, кто появится на свет — мальчик или девочка, она ощущала его присутствие всем своим существом и была счастлива этим. Что-то светлое и радостное стучалось в ее жизнь, обещало скрасить безрадостные будни, прийти ей на помощь, наполнить ее преждевременно увядшее, опустошенное сердце новым, свежим и сильным чувством. Это было таким родным, таким дорогим, что Таня теперь засыпала и просыпалась с мыслью о нем и часто искала у него защиты, а то и спасения от безутешных, безрадостных мыслей.

Обо всем этом сейчас и думала Таня, взбудораженная неожиданным приездом Федора.

А Федор крепко спал, беззаботный, как дитя, и снились ему жаркие сечи, француженка и Олесины очи, напоенные весенней синевой.

Все это снилось Федору, только не приснился Гайдук и будущая встреча с ним, потому что никогда, даже во сне, он не загадывал заранее, что с ним случится, а, легкомысленно махнув рукой на это «случится», пёр напролом, и уже не он за судьбой, а его собственная судьба устало тащилась за ним, проклиная ту несчастливую минуту, которая надоумила ее связаться с этим шалопутом. И если судьба его, не выспавшись и не отдохнув за ночь, скулила тихонько под лавкой, зализывая сбитые ноги, то Федор встал утром словно росою умытый, свежий, румяный, будто и не пил вчера вечером крепкой наливки, и все так же победно завивались его молодые усы над красными, весело улыбающимися губами.

— А что, сестренка, не пора ли завтракать? Да и по чарке не мешало бы!

Услышав про чарку, Оксен, который до сих пор еще лежал как с креста снятый, только застонал, поминая про себя всех святых великомучеников.

За завтраком Федор вспомнил про Алексея:

— Что это его до сих пор не видно? Не задержался ли с парнями в селе?

— Он еще вчера пришел, — ответила Таня, сидевшая за столом и не сводящая любящего взгляда с брата. — Передал, что сегодня утром приедет ординарец с конем.

— А председатель?

— Председатель сказал, что если он тебе нужен, так ты найдешь к нему дорогу.

Федор резко отставил кружку — даже молоко выплеснулось на стол, — сдвинул брови.

— Так и сказал?.. Мне?.. Ну, встречусь же я с ним!

— Федя, не надо! — схватила его за руку Таня. — Это страшный человек.

— Страшный? — насмешливо переспросил Федор и расправил широкие плечи. — Вот я и посмотрю сегодня, какой он страшный.

— Федя, прошу тебя, не связывайся! — уже чуть не плача, просила Таня.

— Ну, хорошо, сестренка, хорошо, — смягчился Федор, заметив в глазах сестры слезы. — И чем он, этот председатель, так тебя напугал?

Таня не ответила. Брат одним духом выпил молоко, вытер усы, поднялся, поскрипывая ремнями.

— Что ж, пора и в дорогу. Вон уже и ординарец приехал, — глянул он в окно.

— Федя! — Таня тоже поднялась. Стояла перед братом, подняв к нему бледное от волнения лицо.

— Ну что, сестренка?

— Береги себя, Федя! — И до боли знакомым маминым жестом (откуда он у нее взялся?) подняла руку, перекрестила брата раз и другой. — Мне будет очень тяжко узнать, если с тобою что-нибудь случится.

— Ха-ха! — Федор весело засмеялся, хотя у самого влажно поблескивали глаза. — Да что со мною случится? Я же заколдованный…

— Не шути этим, Федя, — строго сказала сестра.

Она вышла с братом во двор (Оксен все еще лежал с мокрым полотенцем на лбу, Федор только забежал к нему попрощаться: «Адью, дорогой зятек!»), как-то особенно остро чувствуя, что ее покидает самый родной в свете человек. Федор птицей взлетел на черного как ночь жеребца, который злобно задирал вверх голову, нетерпеливо вытанцовывая на месте, махнул Тане рукой:

— Жди в гости, сестра!

А сам зирк-зирк глазами вокруг: не выглядывает ли откуда-нибудь Олеся? Ну, не хочет выйти, так бес с нею, пусть хоть посмотрит, кого она теряет. И, подняв на дыбы жеребца, погнал его не в широко раскрытые ворота, а на высоченный, утыканный острыми зубцами забор: напорется — конец и коню, и всаднику. Таня в ужасе ахнула, закрыла глаза ладонью, а Федор, хищно оскалив зубы, весь подобравшись, шпорами, шпорами коня в бока! — и осатанелый жеребец так махнул через забор, что только острый зубец промелькнул перед ним, повеяв ледяным холодком, и пошел, и пошел, злобно отмеряя километры.

Раскрасневшийся, возбужденный вбежал Федор в сельсовет. Какой-то дядька отскочил в сторону, столкнувшись с Федором в сенях: «Свят-свят-свят! Сохрани и помилуй!» Какая-то дивчина пискнула от страха, словно испуганный мышонок, увидев всю эту амуницию, которая скрипела, звякала, вызванивала на Светличном, а он, встав посреди большой прокуренной комнаты и похлестывая плеткой по начищенному сапогу, строго спросил:

— Кто из вас председатель?

В комнате за столом сидели двое: один высокий, в старой, изношенной кожанке, в льняной сорочке, вышитый воротник которой туго охватывал шею; другой был много ниже ростом, уже в плечах, с незагорелым лицом, как человек, мало-бывавший на свежем воздухе. Высокий поднял тяжелую голову с крупными чертами лица, неприветливо отозвался:

— Ну, я председатель. А что?

— Я — командир отряда особого назначения! — отрекомендовался Светличный. — Почему вы не явились на мой вызов?

— А Советская власть не обязана являться на ваши вызовы, — спокойно ответил председатель. — Советская власть сама вызывает, если это требуется.

Федор даже задрожал от злости, кипевшей в нем, а председатель, все так же спокойно глядя на Светличного, продолжал:

— Ты лучше, товарищ, вот что скажи: почему это ты пошел в гости к кулаку, да еще и хочешь, чтобы я туда пошел на поклон?

— А я перед тобой отчитываться не собираюсь! — закричал Федор, уже совсем не владея собой. — Что ты за цаца такая, что я должен перед тобой отчитываться?

— А ну, давай без этих разных слов! — вспыхнул и председатель и встал из-за стола. — А нет — так катись отсюда туда, откуда пришел.

И неизвестно, чем бы закончилась эта стычка, так как Федор уже нацеливался чесануть плеткой своего противника, если бы не тот, другой, что сидел до сих пор молча, глядя на Светличного слегка насмешливыми и в то же время ласковыми глазами.

— А вы подеритесь, — сказал он тихо и вдруг засмеялся, по-детски откидывая голову. — Петухи! Настоящие петухи!..

Ганжа тотчас опустился на стул, смущенно дергая бровями, Федор Светличный обжег непрошеного насмешника злым взглядом, грубо спросил:

— А ты откуда взялся? Кто ты такой?!

— Я — Гинзбург, — все так же миролюбиво и весело ответил тот и поднялся навстречу Светличному, протягивая ему небольшую, как у подростка, руку. — Гинзбург, секретарь укома. А попросту Гриша. Вас же, кажется, Федором зовут?

Нет, просто невозможно было устоять перед искренним простодушием этого человека! И Светличный, отвечая на пожатие его руки, уже без прежней задиристости буркнул:

— Федор… Светличный… — И тотчас с не успокоившейся еще обидой сказал: — И прошу передать ему, — он красноречиво кивнул в сторону председателя, — что я не у кулака был в гостях, а у родной сестры!

— Ну, хватит, хватит об этом! — утихомиривал Федора Гинзбург. Все еще держа его за руку, подвел к столу, заставил сесть на лавку. — Чем ссориться напрасно, давайте поговорим о делах. — Он чуть заметно картавил, время от времени у него нервно подергивалась правая щека. — Вот у товарища Василя есть новые любопытные данные про банду Гайдука.

— Какие же это данные? — все еще игнорируя Ганжу, спросил у Гинзбурга Светличный.

— Товарищ Василь, расскажите.

— Да что тут рассказывать, — неохотно начал Ганжа, тоже избегая смотреть на Светличного, — опять Гайдук в нашем уезде объявился…

— Где? — вскочил Федор: так бы, кажется, и бросился в погоню.

— Да далеченько отсюда, в Филипповке. Верст, должно быть, тридцать отсюда. Влетел среди бела дня в село, когда его и не ждали, сжег сельсовет, школу, повесил четырех активистов…

— Что же они там ворон ловили? — с досадой воскликнул Светличный.

— Да говорю же — среди бела дня банда налетела, когда никто не ожидал! — сердито повторил Ганжа. — Его ведь, гада, не слышно было у нас уже месяца два, где-то по ту сторону Полтавы гонялись за ним… А теперь вот здесь объявился…

— Давно это было?

— Позавчера. Тех товарищей замученных только сегодня похоронили.

— Жалко людей, — печально отозвался Гинзбург, подергивая правой щекой. — Мы, товарищ, всем тебе поможем, только бы скорее уничтожить банду. Вон товарищ Василь предлагает организовать в помощь тебе отряд из местных активистов…

— Спасибо, я уж сам обойдусь, — холодно перебил Светличный.

— Подожди, — предостерегающе поднял руку Гинзбург, — не горячись. Есть в твоем отряде местные люди?

— Кажется, нет.

— Вот видишь! — почему-то обрадовался Гинзбург. — Гайдук, как и большая часть его бандитов, родом из нашего уезда. Он с закрытыми глазами любую тропинку найдет… Так как же ты его будешь ловить, не зная, где лесок, где балка?

Федор смущенно промолчал.

— И потом, у него почти в каждом селе есть своя агентура. Ты у них со своим отрядом как на ладони ходить будешь. И будет он с тобой в кота и мышку играть… Ляндер именно на этом и обжегся: не захотел опереться на местный актив, гонялся за Гайдуком вслепую и напоролся на засаду… Вот так-то, товарищ…

И, как ни трудно это было Федору, пришлось согласиться с предложением Ганжи.

— Только прошу уж, когда сядем на коней, слушаться беспрекословно, — хмуро сказал он, адресуясь в основном к Ганже. — Там некогда будет дискуссии разводить, плеткой буду крестить!

— Вот это по-деловому! — снова залился своим искренним смехом Гинзбург, и Федор не выдержал — показал в улыбке зубы. Даже на суровом лице Ганжи появилось подобие улыбки. — Ты слышишь, товарищ Василь, что вам угрожает?

— А мы уже пуганые, — отозвался Ганжа и впервые обратился непосредственно к Светличному: — Мы, товарищ, тоже в гражданскую не на печи в просе сидели, пришлось нюхнуть пороху и нам… А Гайдука надо задавить, пока он еще кому-нибудь не накинул петли… Я уже с некоторыми людьми из окружающих сел связался, просил, чтобы сразу дали знать, как только бандиты объявятся. Мне почему-то кажется, что он к нашей Тарасовке подбирается…

— Может быть, — согласился Федор. Злость его прошла, он уже спокойнее мог подумать о предстоящей операции. Черт возьми, Гинзбург и Ганжа говорят дело, советуя ему использовать при разгроме Гайдука местный актив. И, обращаясь к Гинзбургу с едва заметной ноткой превосходства — вы, мол, не очень всерьез принимайте то, что я вам скажу, — спросил: — А сейчас что прикажете мне делать?

— Мы не имеем права тебе что-нибудь приказывать, — успокоил Федора тактичный Гинзбург. — А попросить попросим… Очень хорошо было бы, если бы ты поговорил с нашими людьми, которые тебе будут помогать. Посмотри, какое у них оружие, как хорошо они умеют им владеть…

— Добре! — разгладил усы Федько. И теперь уже весело спросил: — А что еще от меня требуется, товарищ секретарь укома?

— А еще, — лукаво усмехнулся Гинзбург, — приглашаем тебя, товарищ, вместе со всем отрядом на крестины.

Правая рука Федора, крутившая ус, так и застыла на месте.

— Крестины? Какие еще у черта крестины?

— Наши, красные крестины, товарищ, — пояснил Гинзбург, заговорщицки переглянувшись с Ганжой.

— Так что, меня кумом? — спросил, совсем уже развеселившись, Федько. — Ну, если дадите мне красивую куму, то согласен, понесу младенца к купели хоть за двадцать верст!

— Куму-то дадим, — отозвался Ганжа. — У нас такие тут кумушки есть, что как пройдет какая, земля под ней горит… А вот насчет младенца, чтобы на руках его нести, это уж не знаю…

— Такой тяжелый?

— Да не так чтоб и тяжелый… Как раз по летам… Восемнадцать лет вашему будущему крестнику, товарищ!

И снова Гинзбург не выдержал, залился довольным смехом, глядя на растерявшегося Светличного.

Ганжа сказал правду, что ребенку было ровно восемнадцать, будущий крестник весил четыре с половиной пуда, носил обувь сорок четвертого размера и назывался Максимом. Такое имя дал ему поп еще в годы проклятого царского «прижиму», имя, как видите, неплохое, даже хорошее имя, и носил бы его парень до самой смерти, если бы не подвела его одна женщина. Так подвела, что вначале было — хоть в петлю головой.

И сказать бы, женщина из какого-нибудь кулацкого, классово враждебного рода, а то ведь своя, бедняцкая косточка, из комбедовских, — и такое с ним сделать!

Еще в те дни, когда эта женщина носила ребенка под сердцем, присватался к ней и к ее мужу Максим. Мужа удалось уговорить за какую-то неделю.

— По мне, — махнул он рукой, лишь бы отцепиться от Максима, — крестите себе как хотите, только бы не ошпарили.

Женщина упиралась больше: боялась не столько бога, сколько языкастых кумушек.

— Да они меня со свету сживут! И косточки мои все на языках перетрут!

Наконец, когда доведенный до отчаяния Максим, которому кровь из носа, а надо было ударить красными крестинами по религиозному дурману, — когда Максим пообещал богатые подарки от сельсовета и четыре сувоя полотна лично от себя, женщина поддалась:

— Ну, разве что уж, Максим, для нашей власти!

«Хорошо — для власти! — только и подумал Максим. — А то, что мать с меня четыре шкуры сдерет за это полотно, это, вишь, ничего».

Теперь оставалось только ждать, пока появится на свет «красный крестник». Почти ежедневно проходил мимо их хаты Максим, надеясь, услышать крик младенца, но тот, как нарочно, все не хотел появляться на свет. Максим даже похудел от нетерпеливого ожидания, даже есть перестал, и мать, убежденная, что сына сглазили, собиралась уже пойти к ворожее — испуг выливать.

— Только приведите ее сюда! — пригрозил Максим. — Только попробуйте! Уйду из дому куда глаза глядят, только меня и видели!

Наконец ребенок появился на свет. Свадебным колоколом ударил в Максимово сердце крик младенца. Он, комсомолец, уже рисовал в своем воображении, как служители культа, узнав о красных крестинах, грызут свои локти от большой досады. Не выдержал, забежал на другой день к роженице.

— Так когда будем крестить? Может, в воскресенье?

Женщина, агукавшая над младенцем с красным старческим личиком («Не могла родить покрасивее!» — поморщился Максим), подняла на парня испуганные глаза:

— Не отдам я его на ваши крестины!

— Как так не отдадите? — оторопел Максим. — Так вы же обещали!

— Мало что обещала!.. А если у моего сыночка вырастут рожки, что я буду делать?

— Не вырастут, тетка… — чуть не плача, возразил Максим.

— Эге, не вырастут! Вон в соседнем селе как окрестили ребенка коммуною, так рога из лобика и поперли. Хорошо, что мать догадалась, в церковь побежала, так батюшка еле отмолил… И не стой, Максим, и не проси, иди себе отсюда, не доводи до греха.

Пришлось Максиму еще раз убедиться в том, как живуч этот религиозный дурман. Он не уходил из хаты, напирал на классовую сознательность, даже стыдил за такое легковерие, но тетка на все его запальчивые слова упрямо твердила, куковала кукушкой:

— И не проси, и не моли, потому что я не хочу, чтобы у моего сынка рожки выросли!

— Чтобы эти рога на вашей голове выросли! — сердито бросил Максим, окончательно потеряв терпение.

Разозлившаяся женщина отвечала Максиму не менее красноречиво: быстренько наклонилась, взмахнула юбкой, показала чертову икону.

— Поцелуй меня вот сюда, если ты такой умный!

Потрясенный выходкой женщины, Максим как ошпаренный выскочил из хаты и долго еще стоял посреди улицы, отплевываясь.

Тогда-то он сгоряча и решил: «Не хотите? Черт с вами! Я сам буду креститься!»

Он выдержал не одну баталию с богомольной матерью, которая просто опухла от слез и расстройства, два дня приставал к дядьке Василю, и тот наконец махнул рукой: леший с тобою, крестись!

И вот Максим стоит посреди площади, полной народу: каждому интересно увидеть, как на лбу у безбожника станут расти рога.

Стоит в плохоньком, бедняцком армячишке, в белой праздничной рубашке (как ни ругалась мать, но под конец не выдержала, достала из сундука, бросила ему чистую рубашку), в холщовых штанах, выкрашенных бузиной, а ноги… кто на ноги будет смотреть? На ногах у него было что-то такое, что и не разберешь сразу: постолы не постолы, ботинки не ботинки — какая-то непонятная обувка, доставшаяся в наследство сыну от его бедняка отца. Зато уж и смазаны они были на славу, Максим не пожалел для них полведра самого лучшего дегтя и нынче, когда шел в сельсовет, будто печати на дороге прикладывал — там, где он ступал, оставался яркий черный след. А сейчас он стоит возле стола, накрытого красной скатертью, брови его решительно сдвинуты, губы крепко сжаты: а ну, тронь, а ну, зацепи!

И столько в глазах юноши светится комсомольского задора, такая в них непримиримость и отвага, что ее хватило бы не на одну, а по крайней мере на две мировые революции.

— Товарищи! — громко крикнул Ганжа, обращаясь к присутствующим. — Граждане!.. А ну, давайте потише, тут вам не ярмарка! И вон там, позади, перестаньте плеваться семечками! Вы, хлопцы, вы…

В толпе учинился еще больший шум и гам, чем до того: каждый хотел протиснуться поближе к столу. Кто-то матюкнулся, когда ему так уперлись локтем в грудь, что даже хрустнуло что-то («Куда ты, выродок, прешь!» — и стук кулаком пролезавшего вперед по затылку!); где-то ойкнула женщина, которой наступили на ногу тяжелым сапожищем («А не ходи босая!»); звонкий молодой голос обрадованно крикнул: «Дядька Микита, придержите зубами штаны, а то у вас очкур лопнул!» — позади в толпе прокатился смех, разбился на мелкие волны, угасая в усах, бородах, на нежных девичьих и твердых губах парней. «Придержи лучше свой язык, а то откусишь!» — сердитым басом отозвался дядька Микита, а с другого конца донеслось осуждающее: «Все они такие, эти молодые, ни стыда у них, ни совести!»

Ганжа молча стоял, ожидая, пока угомонится толпа, и на площади действительно постепенно становилось тише, спокойнее, только вылинявшее знамя над сельсоветом хлопало на ветру да, долетев до толпы, черными стрелами взмывали вверх испуганные шумом ласточки.

— Товарищи! Торжественное собрание в честь красных крестин объявляю открытым!

Гинзбург, сидевший с краю стола, прижав скрипку к подбородку (выезжая в Тарасовку, он захватил с собой и скрипку, потому что гармонист внезапно умер, выпив лишнего на свадьбе), Гинзбург качнул головой и заиграл «Интернационал».

Ганжа сорвал с головы кепку, замер, над площадью замелькали руки, мужчины снимали картузы и шапки, — казалось, это птицы слетали с голов и падали вниз, — в толпе замелькали седые, рыжие, русые, черные головы, аккуратно причесанные и русые кудрявые чубы, лишь позади, где теснились женщины, виднелись темные, бабьи, и светлые, девичьи, платки.

Когда затих «Интернационал» и вверх снова взлетели картузы и шапки, прикрывая головы крестьян, Ганжа сообщил, что сейчас будет говорить секретарь укома товарищ Гинзбург.

Отложив скрипку в сторону, Гинзбург поднялся, одернул старенькую, с заплатами на рукавах, гимнастерку, обвел людей спокойным взглядом. Не раз и не два ему приходилось выступать в селах, он уже заранее знал, что хотят услышать все эти люди, о чем будут спрашивать потом, обступив его тесным кругом, потому и начал не с крестин, а с внешней и внутренней политики молодого Советского государства, с продналога и постепенной ликвидации «ножниц» между городом и деревней, организации кооператива и борьбы с неграмотностью — этим последним врагом революции, по которому надо решительно ударить рабоче-крестьянским, трудовым кулаком. Гинзбург говорил горячо и убедительно, его небольшая фигурка и похудевшее на тощем соцвосовском пайке лицо дышали такой верой в каждое сказанное им слово, что вера эта передавалась слушавшим его людям и даже легкомысленные девчата, зажав в платочках недогрызенные семечки, становились на цыпочки, чтобы получше рассмотреть «орателя», и переспрашивали друг у друга: «Что он сказал?»

Когда Гинзбург заговорил об основном событии, ради которого, собственно, и собрались на площади все эти люди, толпа всколыхнулась и глухо загомонила, все снова повернули головы, стали глядеть на Максима, стоявшего, вытянувшись в струнку, возле стола.

— Товарищи! — заканчивая свою речь, сказал Гинзбург. — От имени укома партии и волисполкома, а также от имени антирелигиозного товарищества «Атеист» я искренне приветствую бедняка крестьянина, комсомольца, нашего молодого товарища Максима Твердохлеба, который снимает с себя сегодня религиозно-поповское клеймо и принимает новое имя — Владимир, в честь нашего вождя и учителя товарища Ленина!

И, подавая пример другим, первым зааплодировал.

Мужчины, стоявшие впереди, тоже стали аплодировать, неумело складывая дощечками огрубевшие ладони, задние же нетерпеливо напирали на передних, стараясь разглядеть, что это передает секретарь укома красному крестнику.

— Красную материю, — покатилось по толпе.

— Много?

— Да аршин шесть.

— Шей, Максим, красные галихве, чтобы девчата крепче любили!

— Тю, дурной! Да он же теперь не Максим. Теперь он Володька…

— А гляньте-ка, кума, — у вас глаза лучше видят, — не растут еще рога?

— Не там, жиночки, рога ищете!

Пока вспотевший Володька-Максим принимал от Гинзбурга подарок, Ганжа развернул знамя, которое до этих пор лежало перед ним на столе, развернул его так, чтобы все прочитали вышитые на красном полотнище слова: «Бедняк, шагай к свету и разбивай дурман религии!» — и заговорил:

— Дорогой товарищ Твердохлеб! Сельсовет награждает тебя в день красных крестин этим знаменем. Держи его крепко в руках, и пусть оно всегда указывает тебе правильный в жизни путь!..

— Слышите, девчата, теперь Максим с этим хлагом и на улицу будет ходить, — продолжали комментировать событие в толпе.

— А как же он будет целоваться?

— А он тогда тебе даст его подержать…

— Цыцьте вы, сороки! — сердито заворчали на балагуров старшие, так как там, возле стола, видимо, случилось что-то непредвиденное.

Ганжа, вручив крестнику знамя, хотел объявить митинг закрытым, и Гинзбург уже поднял руку со смычком, чтобы сыграть «Интернационал», но тут Светличный, сидевший до того за столом, сияя черной кожаной курткой, предупреждающе поднял руку, встал и подошел к крестнику со словами:

— Товарищ Максим, а теперь Владимир! От имени особого отряда рабоче-крестьянской милиции приветствую тебя с революционными крестинами.

Он умолк, ожидая ответного слова, но Максим только переступил с ноги на ногу и пошевелил губами, изо всех сил сжимая красное знамя, трепетавшее под ветром над головой.

— Разреши вручить тебе и мой скромный подарок, — продолжал Федор. — Золотые часы высшей пробы, боевой трофей, добытый мной от белопольского генерала, зарубленного вот этой саблей!

С этими словами Светличный достал большие карманные часы с такой толстой цепью, что казалось, посади на нее самого злого пса — и то не сорвется. Повертел в руках часы, ослепляя завистливые глаза золотым блеском, и отдал Твердохлебу.

Теперь уже у самых завзятых зубоскалов язык отнялся. И не один из них, скребя в затылке, тихонько раздумывал: не стоит ли и мне окреститься таким образом ради столь дорогих подарков?

Федор Светличный, гордясь произведенным на присутствующих впечатлением, вернулся к столу и сел на свое место, победно покручивая ус, и уже сам искренне поверил в то, что часы золотые, а не позолоченные, что они достались ему от зарубленного генерала, а не от одного из милиционеров за папушу табаку и две буханки белого хлеба.

На этом и закончился митинг, посвященный красным крестинам. И еще долго — неделю, а то и две — в селе шел разговор о крестинах. Вспоминали о подарках, особенно о золотых часах, и когда эта весть докатилась наконец до хутора Ивасют, царский подарок Федора уже весил с полпуда, причем рассказчик добавлял: «Вы только послушайте, люди добрые, — чистейшего золота!»

Иван, ходивший на вечеринки, услышав про часы, сказал отцу, возившемуся возле скотины:

— Вот такие они, эти родственники! Выпить, нажраться — на это они щедрые, а золото чужим дарят.

— Замолчи! — сердито прикрикнул на сына Оксен, потому что и его жестоко обидела такая несправедливость, неблагодарность шурина. Ведь мог же он подарить эти часы хотя бы своей сестре, если они были у него лишними. «Господи, не ради корысти какой, а ради справедливости: пропьет же, прогуляет этот повеса, этот безбожник, который отрекся от тебя! У него ведь и отец таким был, и дед, последнюю одежонку оставлял в корчме!»

Войдя в дом, он не удержался, бросил жене слова укора:

— Такие-то вот теперь братья пошли: чем своей сестре подарить, лучше в чужие руки отдам!

Таня, которой Олеся еще вчера рассказала обо всем, промолчала, сделала вид, что никак не может попасть ниткой в ушко иголки. Но после укоряющих Оксеновых слов и не было надобности притворяться: руки ее задрожали от волнения, нитка слепо тыкалась мимо иголки.

Владимир же (отныне мы так и будем называть его — ведь крестины есть крестины) подарками распорядился так: флаг поставил в хате, в красном углу, предварительно сняв со стены иконы, и совсем не собирался ходить с ним на вечеринки и на улицу, как ожидали некоторые из зубоскалов. Из красной материи не стал шить ни рубашку, ни «галихве», — преодолев соблазн, отнес ее в сельсовет. «Вот, дядька Василь, жертвую на флаг, а то тот, что над сельсоветом вывешен, уже совсем истрепался». — «Не «жертвую», глупый, а «дарю», — сурово поправил Ганжа. — Советской власти пожертвования не нужны, не такая она бедная. — И, сразу осветлев лицом, крепко пожал парню руку. — А за подарок спасибо! Спасибо, Володя!..» Часы же парень носил в кармане, прикрепив к поясу золотой цепочкой. И часы всегда были почти горячими: шел ли Володя по дороге, сидел ли в помещении, все равно то и дело хватался рукой за карман — не потерялись ли вдруг? А как темнело на улице, то уже и не вынимал руки из кармана: а ну, если кто-нибудь возьмет да и дернет за цепочку, выхватит часы…

Ложась спать, Володя обматывал цепочкой левую руку, часы же клал под подушку. И дорогой подарок стучал в самое Володино ухо, навевал беспокойные сны, смущая комсомольское Володино сердце, до конца отданное мировой революции, совсем уже непролетарскими видениями. Будто стоит он под вербой возле пруда, обнявшись с дивчиной, стоит и целуется с ней, как самый последний кулацкий сынок, а дядька Василь сердито грозит ему из-за дерева пальцем: «Такая-то у тебя комсомольская сознательность?» — «Так я же, дядька, случайно здесь оказался». — «Было бы случайно, если бы я видел тебя каждый раз с другой. А то и вчера целовал эту самую, и позавчера, и позапозавчера!» — «А и верно, — холодея, думает Володька, — а и верно, что же это такое, что я каждый раз стою под вербой с одной и той же?» И, убегая во сне от Ганжи, просыпается, так как не знает, что ему ответить дядьке… Лежит, прислушивается к тому, как звонко и четко стучат часы в ночной тишине, и сам себе боится признаться, что не так трудно было бы объяснить Ганже, почему он обнимает во сне под вербою одну и ту же дивчину.

Еще три дня пробыл Федор Светличный со своим отрядом в Тарасовке. Муштровал хлопцев из пополнения, гонял их в строю до седьмого пота, — новобранцы каждый вечер возвращались домой такими, что их не узнавала и родная мать, и жены чурались: запыленные, грязные, только белки глаз сверкают, как у негров. Садились дома за стол, хрипло требовали: «Дай поесть» — и уплетали яства за четверых, только желваки перекатывались на скулах, а потом, опьяневшие от еды, сморенные усталостью, едва добирались до постели и замертво падали на подушки. «И вот лежит как колода, кумушка, не ворохнется, не прижмется к тебе, только порой вскочит вдруг среди ночи и гаркнет как сумасшедший: «В атаку!» — даже дети пугаются». — «Так, кумушка, так, только с колодой-то, наверное, спокойней было бы: колода хоть не храпит и по́том от нее не разит!»

«Солдатом быть — это вам не цепом махать!» — насмешливо говорил своим подопечным Светличный, гарцуя перед ними на жеребце. Еще петухи дремали на насесте, еще не начинало сереть небо на востоке, а уже пела, звала труба, разносилась над селом, над сонными хатами, требовательная кавалерийская команда: «Под-йо-о-ом!» Услышав призывный голос трубы и команду, вскакивали несчастные новобранцы, едва успевшие нагреть постель, полусонные одевались, хватали винтовки и вещевые мешки, приготовленные с вечера, и бежали к сельсовету.

А труба поет, труба звенит, подгоняет, будто в атаку, а на крыльце сельсовета в полной форме стоит Светличный. Сердито смалит цигарку, нетерпеливо похлопывает себя по голенищу сапога плеткой, хмурится. «Опаздываете, братцы, опаздываете!» А конный отряд его, выстроившись, замирает на площади, и кажется, что чертовы хлопцы и ночевали здесь, что они и не слезали с коней со вчерашнего дня.

А возле Светличного еще одна фигура. Косматая, приземистая. Дед Хлипавка собственной персоной! Тоже смалит цигарку и, выпятив узкую, как у старого петуха, грудь с невидимой медалью «За спасение утопающих» на ней, поддакивает командиру:

— Опаздываете, братцы, опаздываете!

Кому эти учения горький хлеб, а деду приятное развлечение. Вертелся всю ночь на кожухе, боясь прозевать свое, вскакивал с постели раньше Федора и бежал будить горниста, спавшего в конюшне. Тормошил его, звал, как на пожар: «Вставай, вон уже скоро солнце взойдет!» — и когда боец выбегал во двор и, подняв кверху свой голосистый инструмент, трубил в самое небо, прогоняя ночь и призывая солнце, дед слушал его, забывая от великого удовольствия закрыть беззубый рот, а потом быстренько семенил на крыльцо сельсовета — встречать вместе со Светличным пополнение.

И все эти три дня и три ночи неутомимо искала бандитов посланная Ганжою разведка. Не было, казалось, села или хутора, не было заросшего кустарником оврага, где бы не побывали его люди, а Гайдук будто провалился сквозь землю — ни слуху о нем, ни духу.

Уже на четвертые сутки промчался по следу верховой. Видимо, издалека скакал сюда — конь был весь в мыле, да и сам всадник весь почернел от усталости. Сполз с коня и закачался на согнутых дугой ногах.

— Где командир?

Дед Хлипавка, вышедший на крыльцо погреть старые кости на весеннем солнышке, так и впился в приезжего маленькими, горевшими нестерпимым любопытством глазками.

— А ты, парень, откуда? Не про Гайдука ли вести привез?

— Не вашего ума дело, дедушка! — отрубил верховой. — Скорее зовите командира, имею спешное дело к нему.

— Зови сам, раз ты такой умный! — рассердился дед. — Вон там твой командир. — И, махнув рукой, показал за село: там, далеко в степи, бегали маленькие фигурки людей, а между ними скакал на игрушечном коне всадник.

С тех пор как Олеся сбежала с Федьком, мало что изменилось на хуторе Ивасюты. Все шло, как от деда-прадеда заведено, и никакие революции да катаклизмы, глухими отзвуками докатившиеся даже сюда, не задели крепких корней, которые пустил глубоко в землю род Ивасют.

Еще совсем недавно Оксен был тише воды, ниже травы. Со страхом просыпался, со страхом и ложился. Все ждал, что вот-вот придет со своими комбедовцами Ганжа и выбросит его из собственного двора на все четыре стороны. Клал на стол для показа, для чужого завистливого ока, такую буханку хлеба, что ее страшно было и в руки взять, — ость на ости, отруби на отрубях. Следил за тем, чтобы на столе не осталось и крошки другого, белого хлеба, который украдкой ели Ивасюты: а вдруг кого-нибудь принесет в дом нечистый, кто-то заскочит невзначай…

Для этого и пса держали на привязи. Не пес — медведь. Оскалит клыки — так смертью и повеет! Рявкнет осатанелым басищем — душа стынет! На что уж свои, и те остерегались становиться к зверю спиной. А Таня… О Тане нечего и говорить! До сих пор не может забыть, как расправился новый сторож с гончей собакой одного охотника, который забрел напиться воды. Пока гость благодарил хозяина за вкусную водицу, Ивасютин рыжий черт по-своему угостил его гончую — налетел, подмял, рванул за горло, и она боком-боком пошла, поливая горячей собачьей кровью утоптанный снег, а потом зашаталась и упала, гася в стекленеющих глазах жестокое зимнее солнце.

Хозяин несчастной гончей ветром вылетел из хаты. Прицелился, выстрелил в душегуба, который ярился на цепи, поднимаясь на толстые лапы, но господь не допустил, дробь пролетела стороной, а выстрелить второй раз помешал Иван. Выбежал из конюшни, наставил на разгневанного охотника выпачканные навозом вилы: попробуй еще раз — так и повиснешь! Охотник плюнул да и выскочил, бедняга, со двора: будьте вы прокляты с таким гостеприимством!

Таня так и не могла привыкнуть к этому, уже второму сторожу, потому что первый, которого два года тому назад привез Оксен, не прижился в их дворе. То ли потому, что Иван отрубил ему хвост, то ли еще какая горькая обида терзала собачью душу, только в ту же ночь новый поселенец перегрыз толстый ремень из сырца и махнул, горемычный, к прежнему хозяину.

Оксен запряг Мушку и, бранясь, поехал за беглецом. Вернулся только перед вечером: беглец-неудачник лежал связанный, как пленник, — хоть тотчас под нож.

— Привяжи на цепь, а то снова убежит, — приказал Оксен старшему сыну. — Будто у меня только и дела, что ездить за тридевять земель!

Увидев Ивана, пес зарычал, задергал окровавленным обрубком хвоста.

— Видишь, помнит! — рассмеялся Иван.

— Еще бы не помнил!

Как в этот раз удалось освободиться черному бунтарю, одному богу известно. «Не обошлось без нечистой силы», — рассматривал Оксен неповрежденную цепь, лежавшую возле будки. Рассердившись, кричал он на сына, а тот даже не пытался оправдываться: ведь хорошо помнил, что надежно привязал за кольцо, еще и подергал, проверяя!

— Снова пропал день! — сокрушался Оксен, запрягая Мушку. — И надоумил же меня черт взять эту нечистую силу, прости, господи, меня, грешного!

Привез беглеца еще раз. Теперь уже привязывали вдвоем — отец и сын. Протянули защелку в кольцо, прикрутили проволокой.

— Теперь только зубилом можно перерубить. Подохнет — не отвяжется!

Тогда пес принялся грызть цепь. Грыз днем и ночью с каким-то безумным упорством, только зубы трещали, и этот беспрерывный лязг железа никому не давал покоя, от него становилось жутко.

Таня выносила страдальцу еду — он даже не подходил к миске.

Оксен кричал на пса, но он словно оглох.

Иван несколько раз избивал его палкой, вырывал из крепко сжатой пасти цепь, но тоже ничего не добился.

Пес грыз и грыз, стирая зубы, раня десны, оставляя кровавую пену на звеньях цепи, точно это железо было его смертельным врагом и ему оставалось или перегрызть окровавленные звенья, или погибнуть.

Наконец Оксен не выдержал. На него подействовало не столько жуткое звяканье, сколько Танины слова. Еще раз запряг Мушку, бросил упрямца на телегу, повез к прежнему хозяину. Проще было бы отпустить, пускай бы сам бежал или подох по дороге, — так ведь деньги за него уплачены, ведь за деньги приобрел его, а не за какое-то там спасибо!

Хозяин долго не хотел принимать пса обратно, а тем паче возвращать деньги. Оксен устрашал его богом, хозяин напирал на совесть. Все-таки победил бог, хотя и пришлось Оксену понести убытки из-за отрубленного хвоста. «Ведь я вам давал собаку как собаку, а вы возвращаете черт знает что, даже стыдно смотреть!»

— Два рубля отрубил дурным топором! — упрекал Оксен Ивана, распрягая Мушку.

— Так разве же я знал!..

— А голова на плечах для чего?

Иван ничего не ответил. Изо всех сил дернул Мушку за уздечку, выводя из оглобель.

— Подергай, подергай мне! — погрозил Оксен. — Ишь какие умные стали, отцу уж и слова сказать нельзя!

До вечера не разговаривали друг с другом. Иван все время хмурился, пряча от отца сердитые глаза, Оксен обращался к иконам: видишь, боже, какие нынче дети пошли?

Только за ужином Иван первым нарушил тяжелое молчание:

— Что же, так и будем без сторожа?

— Тебя привяжем. — Обида на сына перекипела, улеглась, и он тут же добавил: — Завтра, если бог даст хороший денек, съездим к одному хозяину…

— А у него что, собачий питомник? — перебил отца Иван.

— Иван! — обжег непокорного сына осуждающим взглядом Оксен…

Вскоре во дворе Ивасют появился новый сторож — Бровко.

Этот не грыз цепь, не порывался удрать домой, как сел на цепь, так и начал наводить порядок. В первый день разорвал на куски кота. Ивана загнал в угол между кладовой и хлевом, зажал его так, что тот едва отбился от него лопатой. А вечером прокусил Алешке, который вынес ему поесть, руку.

Оксен даже не рассердился, увидев окровавленную руку сына. Хлопнул слегка Алексея по затылку, незлобиво сказал:

— Чего, дурак, лез? Не видишь, какие зубы!

Этому псу Иван уже и не собирался отрубить хвост. Потому что, пока такого схватишь за хвост, он и ногу тебе отгрызет! Вон как смотрит краснющими глазами! Вишь как оскаливает покрытые пеной клыки! Не зря хозяин сказал, чтобы остерегались, пока пес немного привыкнет. «Потому что шел вчера соседский Николай в новом галихве, чтобы похвастаться перед моей девкой… Все лето зарабатывал на это галихве, бедняга… Шел да и не дошел: у самого порога набросился на него этот дьявол да и полатал галихве сзади и спереди. Да так же, проклятый, постарался, что побежал парубок домой — весь иконостас на виду! Только поясок и уцелел, да кусок штанины над сапогом…»

Что же? Ивасютам только такой сторож и нужен. Ведь, слава богу, снова есть что стеречь, ибо новая власть, кажется, понемногу избавляется от своей ярости. Уже не хватает солидного хозяина за горло так, что тот только штанами трясет: «Берите, будьте вы прокляты, все, только отпустите душу на покаяние!» Не продкомиссарит по дворам и кладовым, забирая все под метлу: хоть сей, хоть не сей, все равно налетят осенью, как воронье, и выклюют все до единого зернышка.

Теперь, слава богу, навели порядок. Никто уже не лезет и не заглядывает в кладовые — сколько там засыпано и припасено. Отсеялся, сжал, смолотил, уплатил государству продналог, а остальное — дудки! Я тут хозяин, что хочу — продам, где захочу — куплю, сколько хочу — припасу, потому что сама власть, поумнев на голодном пайке, велит обогащаться. И не лезь ты ко мне, товарищ Ганжа, со своими голодранцами, теперь и на тебя найдется управа. Хочешь жить в мире — предоставь мне свободу делать то, что я сам считаю нужным. Вон прочитай, о чем нынче в газетах пишут: хозяин — основная хвигура на селе, хозяин, а не какой-то там голоштанник, который отродясь земельки своей не имел, не знает, чем она пахнет, а тоже — метит в господа да начальники!

И у Оксена, который уже было совсем упал духом в двадцать третьем году, который в отчаянии взывал к богу: «Спаси, защити, укажи!..» — который уже не знал, с какой стороны подойти к Ганже, лишь бы хоть немного умилостивить, задобрить его, понемногу-понемногу появлялась прежняя самоуверенность. Он уже отваживался надевать, идя в церковь, добротную синюю поддевку, а не старый, ношеный-переношенный пиджак, в котором работал у себя во дворе.

Особенно повеселел Оксен после того, как съездил в Яреськи, к всеукраинскому старосте, проезжавшему через Полтавщину.

Всеукраинский староста не ослепил их, как они ждали, царским величием, не ошеломил губернаторским высокомерием. Был в простом рабочем пиджачке, в вышитой красными и черными крестиками полотняной сорочке — ну самый обыкновенный тебе мужик! Встретил бы такого где-нибудь на улице — и не оглянулся бы. Пригласив их в вагон, староста угостил чаем, и они, осторожно держа тонкие стаканы своими заскорузлыми пальцами, вытирая шапками вспотевшие лбы, все присматривались да примеривались, выжидая удобную минуту, чтобы спросить о том основном, ради чего, бросив в горячую пору работу дома, приехали за много верст к этому вагону.

Хорошо понимая их мужицкую хитрость, Петровский, улыбаясь, с грубоватой откровенностью сказал:

— Вот что, мужики! Поезжайте себе спокойно домой и работайте! Никто вас не будет трогать.

Оксен возвращался домой именинником. Доехал до своего поля — не выдержал, слез, прошелся по озими, которая густой щетиной позеленила его ровные, как стол, десятины, присел, провел ладонью по молодым, пружинистым стеблям (ложись — не прогнется!), с жадностью вдохнул с детства знакомый и милый горьковатый запах согретой солнцем земли. А над ним простиралась, как бы позванивая кристальной прозрачностью, весенняя благодать. Зеленеющими нивами и небесной лазурью. Нетронутой белизной облаков и по-мальчишески робким дуновением ветерка. Дрожащим маревом у самого небосклона и золотистым теплом. И такой чарующей, такой бодрящей свежестью, что даже сердце замирает, в груди щекочет от легкой невольной радости!

Что бы, казалось, еще нужно Оксену! Вот твоя земля, твой труд, вон твой дом, твой уют, твоя жена и сыновья — твоя полная чаша, из которой, сколько ни пей, никогда не выпьешь все до дна. Живи — и будь доволен, трудись — и тебе хватит до самой смерти. И тебе, и детям, и твоим внукам, и правнукам. Не желай себе лишнего, не суши душу жадностью, не терзайся ненасытностью — живи, как завещал бог. Ведь ничего не возьмешь с собой в могилу. В тот тесный мир, где гроб — дом твой, в котором не повернуться, не подняться.

Ты слышишь, Оксен?

Не слышит. Не видит…

Совсем иное видится ему за этой весенней красотой, и Оксен уже бросает взгляд на ниву соседа (еще недавно его, Ивасютино, поле): вишь, половина под толокой, три года гуляет земелька, посеять бы пшеничку — рукой до колосьев не дотянулся бы! И уже нервными шагами измеряет поле с другой стороны (тоже еще недавно свое, а теперь того бедняка, у которого и коня за душой нет!): и тут уродило бы неплохо. Не взять ли с половины в аренду? «Если бог поможет, так оно и будет!» — совсем повеселел Оксен и, сняв шапку, осенил себя торжественным широким крестом, повернувшись на восток, где находится божий престол, где врата рая…

Что же, мертвому — мертвое, а живому — живое.

И, отстояв службу божью, идет Оксен в сельсовет добиваться, чтобы ему восстановили право голоса. Ведь какой он теперь кулак? У него столько земли на едока, как и у всех, — не больше и не меньше. Сам пашет и сеет, убирает и молотит, день и ночь в трудах, и, если у него в кладовой больше, чем у других, причиной этому вот эти мозоли на руках. Да расчетливость, да вера в бога. Потому что испокон века они, Ивасюты, вот так и накапливали богатство: крошка к крошке, щепочка к щепочке — недоешь, недопей, а что-то отложи в сундук. Все нажито честным трудом, собственным горбом, а не чужими руками.

— Не чужими руками? — переспрашивает Ганжа и переводит взгляд на свои изуродованные пальцы. Лежат они перед ним на столе, неподвижные, тяжелые, и Ганжа рассматривает их с какой-то болезненной задумчивостью. И все присутствующие невольно переводят взгляд на эти руки, и Оксен тоже не может оторвать от них глаз. — Честным трудом? — произносит Ганжа. Поднимает наконец голову, смотрит прямо на Оксена: неприязненной свинцовой сизью затянуты теперь его глаза. — Что же, может, и так… Может быть, и в самом деле твой род жил только честным трудом… Никого не эксплуатировал, не грабил… А мы, нечестивцы, беспричинно обижали тебя все эти годы. И тебя, и все твое святое и божье семейство… Жаль, что я неверующий, а то нарисовал бы с тебя, Оксен, икону и ежедневно молился бы на нее…

За спиной у Оксена, стоящего перед столом председателя, раздается едкий смех. «Ких… ких… ких…» — сдерживается дед Хлипавка, закрывая рукой рот. Сидит он среди других крестьян, заполнивших сельсовет, — кто по делу, а иной и просто так: язык почесать, послушать, что говорят умные люди, — и, плененный старческой любознательностью, забыл даже о своей шапке, упавшей с колен, топчет ее латаным валенком.

— Бог вам судья, Василий! — отвечает оскорбленно Оксен. — А я как перед Христом присягаю: никогда обществу зла не причинял!

— Э, не грешите, Оксен, не грешите! — вмешивается в разговор Иван Приходько. До сих пор он сидел в самом углу на корточках, опершись спиной о вытертую до рыжей глины стену, дымил цигаркой из «дайте, если вам не жалко» табака и даже дергался от желания подлить масла в огонь.

— И вы, Иван, тоже против меня! — укоризненно покачал головой Оксен. — Нет, по-видимому, бога в вашем сердце…

— А у вас он был? — вспыхнул Иван и выскочил, как задиристый петух, на середину комнаты. Остановился перед Оксеном и, указывая на него своим большим просмаленным табаком пальцем с черным надломленным ногтем, сказал: — Посмотрите, люди добрые, на него, какой он святой да божий! А лесок помните?!

— Какой лесок?

— Тот самый… Тот, что мы в четырнадцатом хотели обществом купить у пана… Кто нам свинью подложил? Может, забыли, Оксен?

Оксена бросило в жар. Он чувствует настороженное, враждебное отношение к нему мужиков и с запоздалым раскаянием ругает себя за то, что затеял этот разговор при людях. Но откуда он мог знать, что проклятый Иван вспомнит о лесе!

— Это для меня новость, — произносит Ганжа. — Расскажите-ка, Иван.

— Да что тут рассказывать! Хотели мы всем обществом купить у пана лесок, уже было совсем сторговались, а Ивасюта и подложил нам свинью… Пошел тайком к пану и подбросил ему лишнюю сотню. Пан и уступил ему этот лес. А обществу — шиш с маком! Еще и просил пана, чтобы об этом никому не говорил. А пан на следующий день нам все и выдал: «Покупайте теперь, люди, у Ивасюты, потому что я уже продал ему лес…»

Оксен уже не поворачивался в сторону говорившего. «Господи, когда это было, а они до сих пор мне глаза колют!.. Упаси меня, боже, от человеческой зависти!» Но вот из-за стола поднимается Ганжа, и теперь уже не поможет никакая молитва!

— Что же, люди добрые, может, в самом деле простим Ивасютам все кривды да и примем в нашу компанию? Батраков он не держал…

— Как это не держал! — даже подскочил Приходько. — А Христину забыли?

— Какую Христину! — Ганжа делает вид, что ничего не знает. — Какую Христину, Оксен?

— Побойтесь бога, Иван! — задетый за живое, поворачивается Оксен к Приходько, голос его дрожит от обиды. — Пускай вам бог простит, если вы уже и Христиной колете мне глаза!

— А кто же тогда у вас батрачил, если не Христина?

— Так она же моя родственница! — чуть не плачет Оксен. — Жена у меня тогда родила… надо же было кому-то помочь ей!

— А мы своим не очень-то помощников берем! — наседает на Ивасюту Приходько. — Вон моя… Еще и пот не высох после родов, а она уже за серп — и в поле. Чем же моя хуже вашей? Потому что не училась в гимназии, как легкий хлеб есть?

— Так то же панская кость! — насмешливо пробасил кто-то у порога. — Куда уж там нам, неотесанным…

— Панская кость! Ких… ких… ких… — неизвестно над чем смеется дед Хлипавка. — И скажут же люди!

— Что же, спасибо и за это, — тихо говорит Оксен. Брови у него дрожат, а под густыми пшеничными усами подергиваются уголки губ. — Шел я сюда с открытой душой, надеялся…

— И зря надеялся! — резко оборвал Ганжа. — Не для того мы свою кровь проливали, чтобы вот таким, как ты, врагам нашей власти, руку протягивать!

— Какой же я враг?

— Классовый!

— Это, стало быть, как на этой картинке, что в газете видел, — вмешивается дед Хлипавка. — С обрезом на боку да еще и со здоровенными зубами. А под ней так и написано: классовый враг, тоисть кулак…

— Где же у меня обрез?

— Да разве я говорю, что это вас нарисовали, Оксен! — тотчас нашелся что ответить дед Хлипавка. — То, видать, не из нашего и уезда, потому что на нем картуз городского хвасона. А у вас вон и картуз не такой…

Ганжа нетерпеливо машет на деда рукой, снова поворачивается к Ивасюте, сурово говоря:

— Вот что, Оксен… Советская власть дает тебе возможность жить — сиди и не рыпайся. Хотя я, честно говоря, давно бы вот таких, как ты, с корнем повырывал бы. Чтобы и на расплод не осталось!

— Благодарю и за это, — с горечью повторяет Оксен, оборачиваясь к крестьянам, надеясь найти у них поддержку. — Вот ты, Иван, разве не приходил ко мне когда-то занимать зерно, чтобы дожить до нового? Или ты, Микола, не снимал заискивающе передо мной шапку, увидя меня еще за три версты? А разве ты, Федор, не набивался мне в сваты?.. Так почему же вы все молчите? Скажите что-нибудь!

Но Иван, Микола, Федор сидят, словно их подменили. Один делает вид, что никак не зажжет цигарку, другой стал застегивать пуговицу, а она, проклятая, не лезет в узкую петлю, а Иван смотрит на Ивасюту так, будто у Оксена действительно такие зубы, как на рисунке в газете, да еще и обрез, нацеленный в его, Ивана, бедняцкое сердце.

— Пусть бог нас рассудит! — бросает словно в пустоту Оксен и выходит из сельсовета.

В сенях долго ищет щеколду, а вслед ему злорадно повизгивают заржавевшие, испокон веку не смазываемые петли. И Оксену так захотелось хлопнуть изо всех сил этими сельсоветовскими дверьми, что на руках даже мускулы напряглись, но он сдержал себя, по старой привычке призвав в свидетели бога: «Господи, прости мне все мои прегрешения, как я прощаю врагам своим все мои муки!» — и тихо прикрыл дверь.

Шел через село, по узкой, извилистой улице, мимо плетней, ворот, перелазов, мимо дворов с хатами, кладовыми, овинами, садами, и было у него такое чувство, словно оказался в чужой, неведомой стороне, словно все люди, все живое убежало, спряталось от него, чужого пришельца, а теперь следит за ним сквозь щели полными недоверия глазами. И Оксен не мог скрыть от этих недобрых всевидящих глаз всего, что творилось у него на сердце: был словно на ладони, был ярко освещенный солнцем, был как голый.

Только оказавшись в поле, немного пришел в себя Оксен. Остановился, снял картуз, вытер горячей, сухой ладонью вспотевший лоб, подставив порывистому весеннему ветру пылающее лицо. Ветер охлаждал его голову и щеки, холодил грудь, но не мог унять обиды, которая жгла сердце, хватала за горло, била в виски горячей темной кровью.

Не мог!

И тут чуть ли не впервые после того, как Олеся убежала с хутора, Оксен недобрым словом вспомнил свою сестру, а вместе с ней и озорного брата своей жены. Прежде если и переживал из-за непутевой сестры, то лишь потому, что она, нарушив обычаи, невзирая на бога и людей, убежала с этим бродягой — необрученная, невенчанная, покрытка покрыткой.

Долго Оксен не забудет стыда, который пришлось ему испытать во время богослужения вскоре после побега Олеси с хутора. Как только он вошел в церковь, все тотчас повернулись в его сторону, словно не тот вероотступник, а он, Оксен Ивасюта, увел девушку из родного дома! Стоял — боялся оглянуться, молился — прислушивался к злорадному шепоту кумушек, который звучал над его головой, злыми гадюками заползал в уши. «Вон он…» — «Вон, кума, вон! Святые да набожные, а что вытворяют!..» — «В тихом болоте, кума, в тихом болоте…» Стискивал зубы и ловил себя на том, что вместо молитвы проклинал сестру и Федька.

Что же, пришлось испить и сию горькую чашу, которую послал ему господь бог. Испить покорно и безропотно, как подобает верному рабу божию, искреннему христианину. Там зачтутся ему все муки, там, а не тут, на этой многогрешной земле!

И, смирившись в душе, снес Оксен и этот позор. Даже не упрекал Таню братом, хотя имел на это право.

«А тебе, сестра, захотелось уйти — иди себе, и пусть нас с тобой, сестра, бог рассудит. Только не жди от меня ни моего благословения, ни приданого, ни поддержки!»

На этом бы и успокоился Оксен, если бы не беременность Тани. Ведь из дома ушла не просто сестра. Ушли неутомимые рабочие руки, на которых держалась большая половина хозяйства Ивасют. И свиньи да овцы, и коровы, и куры да гуси, и уборка, и стирка, и другая работа в доме и возле дома — все это теперь должно было лечь на слабые плечи Тани.

Не день и не два ходил и вздыхал Оксен, глядя, как вертится Таня, стараясь всюду успеть, со всем справиться. С петухами поднимается с постели и на заре ложится — не ложится, а падает на кровать в изнеможении, а порой даже сонная вскакивает с постели, порываясь доделать то, что не успела в течение дня. Он видел, как увеличиваются у нее синие круги под глазами, как осунулось, покрывшись восковой бледностью, лицо, как с каждым днем ей становится все труднее и труднее наклоняться или поднимать что-нибудь, — и его охватывала жалость к ней. Все чаще вздыхал и крестился, обращаясь к иконам, к Иисусу Христу, который не сводил с него укоризненных, выжженных вечным страданием глаз.

В больших, окаймленных синими тенями глазах Иисуса он видел укор. Ведь кто же, если не бог, мог заглянуть глубоко в душу Оксена, увидеть то, в чем он себе не признался бы никогда. Жалость к жене переплеталась с колебаниями, с боязнью. Хотя Оксен знал, что придется кого-то нанимать в помощь, но все еще не решался, все откладывал со дня на день, боясь, что скажут Ганжа и все голодранцы, когда он приведет во двор наймичку. Но хочешь не хочешь, страшись не страшись, а должен что-то делать. И однажды Оксен запряг Мушку и уехал куда-то, никому ничего не сказав.

Возвратился только через день, поздним декабрьским вечером, рассыпавшим по холодному небу, словно льдинки, колючие звезды. Ввалился в дом, весь окутанный холодным белым паром, сдирая сосульки с влажных усов, и весело сказал жене:

— А погляди-ка, Таня, кого я тебе привез!

И Оксен вытолкнул вперед из белесого тумана небольшую фигурку в длинном, с чужого, взрослого плеча кобеняке, с неестественно большой головой, повязанной огромнейшим платком, так что трудно было и разобрать, где у этой головы лицо, а где затылок.

— Вот твоя хозяйка, — между тем продолжал Оксен, подталкивая к Тане эту смешную фигуру. — Слушай ее, уважай, тогда бог и люди будут любить тебя.

Гостья робко подняла голову, и из покрытого изморозью узкого отверстия на Таню испуганно посмотрели черные, блестящие, настороженные, как у маленького напуганного зверька, глаза. «Кубусь!» — так и ахнула Таня, вспомнив дикую белку, которую еще в детстве принес в дом Федько.

Где он ее взял, так и осталось тайной. «Выменял», — кратко объяснил Федько сестрам и принялся строить для нее клетку с колесиком. Но колесу так и не пришлось вертеться, потому что белка была совсем не похожа на своих подвижных сестер. То ли она была больна, то ли очень напугана, только она забилась в угол клетки и не вылезала оттуда. Свернувшись маленьким клубочком, настороженно и испуганно поблескивала своими черными, как капли смолы, глазками на каждого, кто подходил к ней.

Старшая сестра окрестила белочку Кубусем, и это имя так и осталось за зверьком. Было в нем что-то заморское, дикое, не наше — одним словом, Кубусь, да и только!

Кубусь, не оправдав Федьковых надежд, вскоре исчез, а Тане еще долго снился пушистый комок с блестящими черными глазками…

Девочка опустила голову. Стояла в тяжелом кобеняке, расставив руки, — продрогла, очевидно, до костей, но боялась даже пошевельнуться. И Таня, охваченная чувством жалости к ней, стала раздевать свою новую помощницу.

Сняла кобеняк, размотала платок, а под ним был еще один, которым она была перевязана под рукавами старой фуфайки, — освобождаясь от этих одежд, гостья на глазах худела, становилась все меньше, даже Алексей удивленно вытаращил глаза.

— Да она же еще совсем ребенок! — воскликнула Таня.

— Ничего, она работящая, — успокаивал жену Оксен, который тоже разделся и теперь бил сапогом о сапог да потирал озябшие руки. — Да она не так уж и мала, тринадцатый годок пошел девке, где-то уже сваты утаптывают стежки…

— Как же тебя звать? — полным сочувствия голосом спросила Таня.

— Христина, — чуть слышно ответила девочка, что-то рассматривая у себя под ногами.

«Боже, зачем он привез этого ребенка? Что я буду делать с ней?»

Таня смотрит на тонкую, как стебелек, фигурку с неразвитыми плечами, на худые ручонки и никак не может поверить, что Оксен всерьез нанял эту девчушку.

— Что же ты умеешь делать?

— Что скажете, — еще тише ответила Христина.

— Ну, хватит уж вам! — нетерпеливо прерывает Оксен. — Давай, Таня, есть, — хоть согреемся с мороза.

Сели к столу, усадили и Христину. Так с деда-прадеда заведено у Ивасют: батрак не батрак, а харч для всех один. Ибо поест хорошо человек — лучше и работать будет. Ешь до отвала, трудись до пота. Да и на работу нанимая, когда-то смотрели, как человек ест. Прежде всего сажали за стол. Если он тянет ложку в рот, как мертвый, или жует, как корова на водопое, так и работать будет. Гони такого в три шеи, чтобы и духу его не было! А ест, как молотит, что не успеешь и миску поставить, а он уже ложку облизывает и благодарит бога, — вот такого смело бери в наймы! За таким работником не пропадут сытные хозяйские харчи, окупятся сторицей.

Девочка не разочаровала Оксена: вначале стеснялась, но голод не тетка, и она стала уплетать за обе щеки.

Поели борща, Таня поставила в большой миске горячее мясо. Оно было вынуто из борща, порезано на кусочки, посыпано солью. Христина жадно втянула в себя воздух, первой протянула худенькую ручку к миске. Иван, сидевший рядом, тут же влепил ей в лоб звонкий щелчок — даже голова качнулась у девочки.

— Куда первой лезешь? Ишь какая мясоедка!

Христина, выронив кусочек мяса, отдернула руку, точно ожегшись, съежилась, втянула голову в плечи и замерла.

— Иван! — строго окликнул Оксен.

— А я разве что?

Оксен лишь пожевал губами, не зная, что сказать. Иван правильно проучил: попусти — всегда первой будет лезть в миску, не дожидаясь старших. Но ему не хотелось ссориться и с Таней: сегодня Оксен был в особенно хорошем настроении. Поэтому он укоризненно бросил старшему сыну:

— Не мог просто сказать! — И к Тане: — Давай, Таня, закончим ужин, потому что без тебя и мясо не мясо.

— Я уже сыта, спасибо.

— Ну, сыта — и хорошо. А мы с Христинкой намерзлись, вот и едим за четверых. Бери, дитя, ешь да учись, как вести себя за столом. Попала в нашу семью — по-нашему и жить будешь. Уважай, слушай старших, бойся бога, и никто тебя, дитятко, не обидит…

Поужинали. Мужчины вышли в соседнюю комнату, Таня осталась наедине с Христиной.

Девочка прижалась в уголке, возле полки с посудой. Когда Таня подошла к ней, она испуганно вздрогнула, повернув к ней свое заостренное личико. Светлые волосы ее были заплетены в тонкую косичку и перевязаны белой ленточкой.

— Мама заплетала? — ласково прикоснулась Таня к ее косичке.

— Сама…

— Почему же не мама?

— Мама умерли…

Таня помолчала, потом спросила:

— А где твой отец?

— И отец умерли…

— Кто же у тебя остались?

— Тетя.

— Тетя… — задумчиво повторила Таня.

И ей припомнилась печальная песня, которую пел слепой лирник. В этой песне рассказывалось о рано осиротевших детях, которые зовут не дозовутся, просят не допросятся вернуть им маму.

И Таня провела рукой по Христининой головке, тихо вздохнула.

— Что же поделаешь, Христина… На то божья воля…

Потом они мыли посуду. Оксен точно в воду глядел: девочка оказалась проворная — миски так и мелькали в ее тонких ручонках. Пока Таня ставила посуду на полку, Христина успела и стол смыть и комнату подмести.

— Будешь спать на лавке, — сказала Таня, когда они управились с делами. — Лавка широкая, не свалишься.

Она постелила ей кожух Оксена, сложив его вдвое, и ушла в светлицу.

Оксен в одном нижнем белье стоял на коленях перед иконами, творил молитву. Согнулся в земном поклоне, касаясь лбом пола, осветил жену большой дырой в рваных кальсонах… Оглянулся, ласково сказал:

— Довольно уж тебе, Танюша, возиться. Помолись и ложись спать.

Она молча подошла к постели, взяла белую подушку.

— А это кому? — оторвался от молитвы Оксен.

— Христине.

Оксен только крякнул, но ничего не сказал. Таня постояла-постояла, вызывающе глядя на мужа, который, снова устремив свой взгляд на иконы, беззвучно шевелил губами, и неожиданно спросила тоненьким, как бывало в детстве, когда ее обижали, голосом:

— Тебе жалко, да?

Но Оксен, очевидно, понял, что творится с женой, ибо ничего не ответил, а только слегка помахал растопыренными пальцами: не мешай, разве не видишь, что сейчас мне не до земных дел!

Таня, уложив спать Христину, вернулась в светлицу.

Оксен еще не спал, хотя уже забрался под одеяло. Наспех пробормотав молитву, Таня легла с края, стараясь не прикасаться к телу мужа: это у нее уже вошло в привычку.

Лежала на спине, утомленная домашней работой, которой не было ни конца ни края, которая тянется изо дня в день, месяцы и годы серой, однообразной лентой… И чем усерднее Таня будет перебирать натруженными руками эту ленту, не щадя сил, тем ближе будет подползать к ней печальный тот дом, в котором она наконец обретет покой.

Таня лежала и глядела усталыми, глубоко запавшими, окаймленными синими кругами глазами в белый низкий потолок, а ее большой живот поднимал вверх одеяло, — там настойчиво билось, готовясь к появлению на свет, ее первое дитя. Оно ни с чем не хотело считаться, упорно стуча в стены материнского лона, порываясь к злым и добрым людям, к злым и добрым деяниям, чего ему не обойти и не миновать на коротком или долгом жизненном пути.

Таня прислушивалась к этому требовательному твердому комочку, который зародился в ней от нелюбимого, насильно данного ей мужа, и она не испытывала светлой, трепетной радости от будущего материнства, которая пронизывает каждую женщину, помогает ей переносить ужасные родовые муки. Она испытывала только страх перед этим неизвестным, которое неумолимо надвигалось, приближаясь с каждым днем, с каждым часом. И темное, тяжелое, печальное предчувствие неминуемой смерти…

Однажды Таня попросила Оксена:

— Когда я буду рожать, привези мою маму. Я хочу умереть у нее на руках.

Оксен тогда сильно разгневался, сказав, что произносить такие слова большой грех, устрашал ее богом, но Таня не могла себя перебороть и все умоляла, чтобы он поехал за матерью, когда она будет рожать.

Второй раз она разбудила его ночью.

— Смотри, если я умру, не обижай моего ребенка. Я и с того света не буду сводить с него глаз.

Серьезно обеспокоенный, Оксен собирался уже вести жену в церковь и заказывать молебен, чтобы очистить ее голову от греховных помыслов, но Таня больше не заводила с ним разговора об этом…

Оксен все еще ерзал рядом. Очевидно, что-то мучило его, не давало уснуть и в конце концов заставило сказать:

— Таня, ты не спишь?

Теперь он повернулся к ней лицом, дышит прямо в ухо.

— Не сплю, — холодно ответила Таня, повернув к Оксену голову, и посмотрела на него. Смотрит так, словно впервые увидела рядом с собой этого чужого, незнакомого ей мужчину.

Могильной скорбью веет от тусклого света лампады, от невыразительных лиц богов и святых, от немых темных углов и черных окон, от белого, напоминающего саван одеяла, поверх которого лежат Танины руки. Словно за окаменевшими окнами, во всем мире не осталось ничего живого — все вымерло, все истлело и рассыпалось в прах. Да и они уже давно не живые по-настоящему: лежат, ведут никому не нужный разговор.

— У тебя ничего не болит?

— Ничего.

— А почему же ты такая?

— Такая, как всегда.

Равнодушные, холодные ответы Тани способны хоть кого заморозить, вывести из себя. Оксен давно бы уже умолк, повернулся бы к жене спиной, если бы не то, что тревожило его, не давало ему покоя. И Таня прямо спрашивает его:

— Говори, что тебе надо. Потому что мне очень хочется спать.

Оксен начал издалека: вот какие нынче дети, как трудно их воспитывать, держать в повиновении перед старшими, в страхе божьем, как легко испортить их, потакая им.

— Что я твоим детям! — перебивает его Таня. — Что я для них!

— Не о них, Таня, не о них речь, — быстро отвечает Оксен и снова изворачивается вокруг да около, пока Таня не начинает понимать, что речь идет о Христине.

«Ведь оно еще малое, глупое, неразумное, его надо держать в повиновении и строгости; не следует его баловать, ведь мы, Таня, должны заменить ей родителей…»

— Отобрать подушку? — презрительно спрашивает Таня, не спуская с мужа глаз.

— Какую подушку? — нарочито удивленно спрашивает Оксен.

— Ту, из-за которой стонал, когда молился!

— Пусть тебя бог простит, если ты такое могла подумать! — оскорбленно захлопал глазами Оксен.

Однако Таня в этот раз не дает ему спрятаться за бога:

— Так забрать подушку? Забрать?..

Оксен, ошеломленный таким неожиданным взрывом, не нашелся сразу что ответить.

— Только тогда и я лягу рядом с Христиной на лавке! Без твоих подушек и кожухов!..

Несколько дней Оксен вздыхал, обращаясь к иконам: «Видишь, боже, что мне приходится терпеть!» — разговаривал смиренным, тихим, как у больного, голосом. А в воскресенье, возвратившись из церкви, подошел к жене:

— Прости меня, Таня, если я чем-нибудь провинился перед тобой!

— Бог простит, — заученно ответила Таня.

Спустя неделю, когда Христина немного освоилась в новой среде, Ивасюты собрались в гости к отцу Виталию. Таня давно уже хотела повидаться с сестрой, но Оксен все откладывал поездку. «Вот найдем наймичку, тогда и поедем. На кого же мы оставим хозяйство?»

Выезжали на рассвете. Оксен еще с вечера приготовил мешок крупчатки, три куска толстого, в две ладони, сала: на рождество закололи десятипудового кабана, едва выволокли из хлева.

Было серое, окутанное облаками утро. Протаптывая выпавший за ночь снег, Алешка побежал открывать ворота, а Иван шел рядом с санями, с хмурым видом слушая отца.

— Последи за бычком, — приказывал Оксен, сдерживая кобылу. — Что-то он вчера слюну пускал. Не приведи бог захиреет!.. Да когда будете носить сено, не раструшивайте его по дороге. А то после вас хоть стог складывай…

— Это Алешка, — перебил Иван.

— А ты для чего? Слава богу, уже и меня перегнал, женить пора…

— Еще что?

Оксен даже передернулся от такой неучтивости сына, но сдержался. Тем более что Таня шепнула на ухо:

— Скажи, чтобы не обижали Христину.

— Девочку, смотрите мне, не обижайте, — послушно повторил Оксен, готовый угодить жене. — Она еще не привыкла как следует, так ты рукам воли не давай. Слышишь, Иван?

— Да слышу, — нехотя ответил тот, глядя куда-то в сторону.

— Ну, оставайтесь здоровы.

— Поезжайте с богом.

И, не дождавшись, пока отец с мачехой скроются с глаз, Иван набросился на Алешку, который по глупости решил кататься на воротах:

— Ты что, ворота хочешь поломать? — Да трах брата кулаком по затылку.

Алешка так и полетел лицом в снег.

— Поплачь мне, поплачь! Я тебе не отец, мигом соплю собью! А ну, иди за сеном, — слышишь, вон скотина ревет голодная!

Войдя в дом, набросился на Христину:

— Спала, что ли? Почему до сих пор хата не подметена? Это тебе не свинарник!

Вечером Иван начал собираться на гулянье. Надел новые юфтевые сапоги со скрипом, чтобы слышно было за версту — хозяйский сынок идет, а не какой-то голодранец! Набросил на плечи короткий кожушок, надел набекрень высокую шапку (этой шапке сейчас цены нет, целое состояние на голове, а не шапка!), зачесав перед этим на лоб смоляной, как воронье крыло, чуб. Постоял перед маленьким, вделанным в стену зеркалом, поводил широкими плечами, поиграл суровыми бровями, которые изгибались над молодыми блестящими глазами, и довольно улыбнулся.

Зимний вечер встретил Ивана чистым небом. Тучи неизвестно куда исчезли. Было морозно, звездно, тихо. Иван вышел по плохо наезженной, заснеженной дороге на бугорок, и перед ним, выглядывая из-за высоких сугробов, замелькали далекие огоньки.

На подходе к селу к Ивану присоединились еще трое парней из хуторов, и все они вместе настороженно зашагали по улице. С той поры как появились хутора, между хуторскими и сельскими парнями непреодолимой стеной залегла вражда. Не раз и не два сходились они в кулачных боях, поливая кровью утоптанный снег или поднятую пыль, а когда входили в раж, выдергивали из плетней колья. И так бывало, что ни одного кола в плетнях не оставалось. Выйдет хозяин утром после такого побоища на улицу и за голову берется, проклиная парней:

— Леший бы взял этих парубков! Чтобы им руки скособочило, весь плетень поломали!

Хуторские шли на гулянье в село, а сельские — на хутора, как солдаты во вражеский стаи, только толпой, чтобы дать отпор. А если поймают одного, изобьют так, что будет почесывать ребра, бедняга, до новых веников. Или свяжут руки за спиной, набьют полные штаны жгучей, как кипяток, крапивы и отпустят домой: беги, парень, и не оглядывайся! И мчится, несчастный, галопом, и уже не думает ни о гулянье, ни о посиделках, ни о кареоких красавицах, которые вскружили голову и заманили в сети…

— Куда пойдем? — спросил Иван, когда уже прошли большую часть улицы.

— К Хвеське. Она вчера свежей самогонки сварила.

— А деньги у кого есть?

— А мы в долг.

Непьющий Иван, поколебавшись, согласился: не хотелось отставать от компании. Свернули в ближайший переулок и направились к самогонщице, которая ухитрялась гнать святую водицу так, что еще ни разу не попалась. У нее, кстати, была и «нейтральная территория»: кто бы к ней ни пришел, пили тихо и мирно, а старые счеты сводили уже на улице. А кто затевал драку в хате, Хвеська тотчас учила уму-разуму — била толстой скалкой по голове, — и смутьяну было уже не до драки.

Миновав несколько хат, парни вдруг остановились. Впереди, посреди улицы, что-то неподвижно чернело — свинья не свинья, бревно не бревно. Осторожно, оглядываясь по сторонам (не придумали ли какую-нибудь ловушку пакостные селюки?), подошли. Человек! Усатый крестьянин в смушковой шапке, в поддевке, пьяный в стельку, раскинув руки и ноги, громко посвистывал носом.

— Ишь, как посвистывает! — засмеялся самый младший из парней, Василь.

— Да это же дядька Микита! — воскликнул другой парень — Микола, узнав своего дальнего родственника.

Парни остановились, не зная, что делать дальше — идти к Хвеське или подобрать пьяного, чтобы не замерз.

— Далеко они живут? — поинтересовался Иван. — На той стороне.

— Это пока донесем, так и к заутрене зазвонят!

Иван постоял еще немного, потом наклонился, взял пьяного под мышки.

— А ну-ка, поддайте…

Взвалив мужчину на плечи, согнувшись под тяжестью, потащил его, прижимаясь к плетню.

— Ты куда?

— Бросим его в хлев… Василь, тут недалеко твоя тетка живет, беги придержи собаку, чтобы не лаяла.

Василь, рад стараться, побежал вперед. Иван, как буйвол напрягая шею, тащил пьяного родственника Миколы, а парни помогали ему. Пока донесли, Иван вспотел, хоть выкручивай! Прижав пьяного спиной к плетню, осторожно заглянули во двор. Там Василь, придерживая за ошейник собаку Котька, махал рукой — не бойтесь, мол, идите!

Утаптывая глубокий снег, Иван пошел напрямик, потом остановился посреди двора, огляделся. Слева темнел хлев, прямо перед ним, низко надвинув снеговую шапку, стояла длинная собачья будка с круглым отверстием вместо дверцы. Иван посмотрел на будку, потом на родственника:

— Лучше сюда.

— Не пролезет, дыра малая.

— А мы через верх…

Давясь смехом, парни подняли будку, отнесли ее к овину. Долго возились, отрывая кольями верхние доски, потом приволокли пьяного Микиту, который, отбиваясь ногами, звал какую-то Варьку, осторожно опустили его на дно будки, согнув ноги в коленках, чтобы влез. Микита поерзал, удобнее укладываясь, подложил руку под голову и пробормотал:

— Укрой меня, Варька… А то, ей-богу, петь начну…

— Прибивай! — скомандовал Иван.

Падая от смеха, прибили доски, отнесли будку, ставшую в два раза тяжелее, на свое место. Насыпали сверху снегу, чтобы не бросалась в глаза, собрались уходить.

Но Ивану этого было мало:

— Спусти с цепи Котька.

— Зачем?

— Я привяжу Микиту. Пусть, когда протрезвится, полает.

Василий послушно снял с собаки ошейник, подал Ивану. Тот просунул руку в дыру, накинув цепь на шею мужика, замкнул кольцо, цепь черной лентой протянулась к натянутой проволоке — ни дать ни взять собака в будке!

— А теперь айда. Пускай спит на здоровье.

Выбежали со двора, оглянулись. Котько подошел к будке, понюхал, залаял. Лаял упорно и зло, и Василий сказал:

— Сейчас кто-нибудь выйдет.

В хате действительно блеснул огонек, осветилось темное окно, потом звякнула щеколда сенных дверей. Парни присели на корточках под плетнем — только шапки их торчали, словно перевернутые кувшины. В наброшенном на плечи кожухе, в нижнем белье, на пороге показался хозяин. Постоял, зевнул, почесал под мышками, сходил по нужде в снег. Только тогда крикнул на Котька, который, увидев хозяина, залаял еще сильнее, люто наскакивая на будку.

— Цыц, чтоб ты сбесился!

Котько послушно умолк, подбежал к хозяину.

— Ты смотри, отцепился! — послышался удивленный голос. — А ну, на место!

Ухватив пса за лохматый загривок, хозяин потащил его к будке. Не отпуская собаку, взял цепь, потянул к себе.

— Что за наваждение!

И еще раз изо всех сил потянул на себя цепь.

— Спа-си-и-те, душат! — раздался страшный голос из будки.

Мужик так и повалился в снег. А будка уже ходуном ходила, с отчаянием взывая к зимней ночи:

— Спасите, убивают!!

Корчась от смеха, парни, пригибаясь за плетнем, дали дёру, подальше от беды. Теперь уже раздавалось два голоса, один глухой: «Спасите!» — второй звонкий: «Караул!»

— Побежали дальше, а то сюда все село сбежится! — весело воскликнул Микола.

Только на околице села Иван остановился, присмотрелся, присел: кто-то бежал прямо на них. Парни перескочили через плетень, притаились, стараясь разглядеть, кого это несет нечистая сила. Узнали по шапке, фронтовой, со светлым верхом, да по длинной шинели. Только у одного человека во всем селе были такие шапка и шинель, и вот он бежал прямо на них, услышав, очевидно, отчаянные вопли мужиков.

Иван, забыв обо всем на свете, подогреваемый местью и ненавистью, вскочил, стал выдергивать из плетня кол…

Собираясь в уезд, Ганжа обещал возвратиться в тот же день. Но прошел короткий зимний день, прошел вечер, наступила ночь, а Ганжи все не было и не было. Интересующиеся новостями крестьяне ждали-ждали (накурили так, что хоть окна выставляй), а потом стали разбирать шапки.

— Уходите, люди, уходите, потому что председатель, стало быть, уже и не прийдеть. Знаете, сколько в энтом уезде делов?..

Выпроваживая мужиков из сельсовета, дед Хлипавка хитрил: крепко надеялся, что Ганжа все-таки вернется сегодня и тогда он первый узнает все новости. Не отстанет от него, всю душу измотает, а заставит Василя «высказаться» до конца.

Дед ждет Ганжу до глубокой ночи, борется изо всех сил с дремотой да все прислушивается, не заскрипят ли полозья саней, не раздастся ли голос Василя. И уже начал беспокоиться. Ведь дорога дальняя, мало ли что может случиться. Говорят же люди, что по полям волки стаями так и бегают, так и мотаются. Хотя у Василя и есть «ливорверт», да разве такой пукалкой от волков отобьешься! Да еще ночью…

И не на шутку встревоженный дед уже думает, не побежать ли ему по селу да и не ударить ли в набат: «Люди добрые, берите в руки что у кого есть да бегите нашего председателя от волков спасать!»

А Ганжа, целый и невредимый, преспокойно ночует себе у секретаря укома товарища Гинзбурга. Собирался заночевать прямо в укоме, но разве Григорий не уговорит. Пристал — пошли да пошли — и насильно потащил к себе домой.

Возвращались в полночь: почти до двенадцати часов засиделись на партконференции. Набралась уйма вопросов, которые крайне необходимо было обсудить и принять решение. Тут тебе и подготовка к посевной, и о смычке города с деревней, и о товариществах по совместной обработке земли — тозах, и о школах, и о борьбе с неграмотностью, и, наконец, об украинизации учреждений. Чтобы обсудить все эти вопросы, казалось, мало будет и недели.

Но Гинзбург страшно ненавидел болтунов, пустозвонов, заядлых «орателей», он бесцеремонно обрывал их на полуслове и под общий смех гнал с трибуны каждого, кто не хотел или не умел говорить кратко, ясно. Только с одним злом не мог справиться Гинзбург, сколько ни боролся с ним. Вот и сегодня, хотя секретарь укома и просил товарищей коммунистов воздерживаться от курения (а у кого уже не хватит терпения, пусть потихоньку выйдет в коридор), хотя присутствующие одобрительным гулом и откликнулись на его призыв, а кое-кто даже предложил на время заседания реквизировать у самых отчаянных курильщиков табак, но не прошло и часа, как в большом зале заседаний висело густое, едкое, удушливое облако дыма. Оно раскачивалось сизым покрывалом, опускалось длинными прядями, закрывало свет, падавший из больших, расписанных морозом окон.

Каждый из курильщиков находил причину, вынуждающую его взять в зубы папиросу. Один курил потому, что злился. Другой сосал папиросу потому, что радовался. Третий смолил, чтобы собраться с мыслями. Четвертый — чтобы отвлечься от дум. Пятый — чтобы успокоиться. Шестой — требовала этого душа. Седьмой… Ну, седьмой крутил здоровенную цигарку, чтобы не отстать от компании.

Пропахший, прокопченный дымом, даже позеленевший, Григорий Гинзбург присматривался к коммунистам, тщетно надеясь хоть одного из них поймать на горячем и вывести на чистую воду. Но так и не мог выявить, кто же курит. Все с таким невинным видом глядели на него, что у него даже язык не поворачивался еще раз сделать замечание.

— В рукав, паразиты, смолят! — сказал Ганжа на ухо Гинзбургу.

Ганжу избрали в президиум, и он весь день сидел за столом, повернувшись к трибуне. Слушал каждого оратора с одинаковым вниманием, и нельзя было понять, по душе ему выступление или нет. Только дважды и оживился Ганжа.

Первый раз — когда выступал безрукий морячок, который переселил отца Виталия в бывшее помещение школы. От прошлой, овеянной штормовыми ветрами, омытой солеными водами, профессии у моряка остался разве что бушлат — ношеный-переношенный, выгоревший от степного солнца, выстиранный степными дождями бушлат, с двумя рядами латунных пуговиц да вечно живое, неистребимое слово «братишки».

Вот этим словом и начал моряк свое выступление:

— Братишки! Что же творится? Мы, так сказать, своей жизни не щадим, кровь свою пролетарскую проливали в борьбе с мировой контрой, а что мы имеем на сегодняшний день? Те же буржуйские рожи, только и того, что с красным на заднице сукном! Так разве для того мы мировую буржуазию колошматили, чтобы свою, новую плодить? В шелках да мехах по теятрам да ресторанам — словно и не было революции! Сигару в зубы, тросточку в руки — и сторонись перед ним, пролетарий, потому что он, видите ли, красный купец! — даже захлебнулся от возмущения моряк. Стукнул изо всей силы кулаком по трибуне. — Так что это, братишки, такое, как не измена мировой революции?!

В зале веселый гул. Кто-то кричит: «Правильно! Верно! Поддай им жару под хвост!» А кто не менее громко возмущался: «Гинзбург, призови его к порядку! Ведь это анархия!» А Ганжа, сам того не замечая, одобрительно кивает головой. Наконец не выдержал и громко сказал:

— Ты о селе скажи! О селе.

— А что на селе мы имеем, братишки? — подхватил морячок. — Кто при проклятом царизме был основной фигурой на селе? Кулак-мироед, паук, сто чертей ему в печенку!.. А сейчас! Сейчас кто? Может, бедняк, незаможник?.. Нет, опять-таки кулак! Да к нему теперь, гаду ползучему, и не подступись и не возьми его за жабры, потому что он, видите ли, хлебом кормит нашу пролетарскую державу… Да лучше с голоду подохнуть, нежели есть кулацкий хлеб!

— А какая польза от этого? — поинтересовался Гинзбург.

— Как так какая? — повернулся к нему моряк.

— Какая польза оттого, что мы умрем с голоду? — спокойно повторил вопрос Гинзбург. — Что от этого выиграет мировая революция, которую ты, товарищ, так горячо отстаиваешь?

— Э, ты, братишка секретарь укома, давай не того… Ты меня не собьешь!

— Ты сам, товарищ, сбился. Скатился к паникерству, к голой левацкой, ультрареволюционной фразе! Товарищи, тише, товарищи! — поднял руку Гинзбург, потому что в зале поднялся шум: сосед старался перекричать соседа. — Или будем продолжать конференцию, или давайте разойдемся, если не научились вести себя!

— А все же товарищ выступил своевременно, — не соглашался с Гинзбургом Ганжа, когда был объявлен десятиминутный перерыв.

— Что призывал умереть с голоду?

— Нет, это он зря… Он, возможно, немного погорячился, а ты уцепился за слово.

— Так в чем же он прав? — нервно спросил Гинзбург.

— В отношении кулаков. Разводим мы их, дорогая наша партийная власть, словно на выставку для заграницы. Нянчимся с ними, да и не опомнимся, как они на нас петлю набросят…

— Ну, так уж и набросят!

— А ты приезжай к нам да посмотри и послушай, о чем бедняки говорят, — не сдавался Ганжа.

— Что же, и приеду… Обязательно приеду. На красные вечерницы, или как там у тебя?

— Откуда ты узнал? — удивленно спросил Ганжа.

— Одна сорока на хвосте принесла, — добродушно засмеялся Гинзбург.

Второй раз повеселел Ганжа, когда выступил Ляндер.

За годы, прошедшие с тех пор, как мы расстались с ним, Ляндер заметно пополнел, даже отрастил небольшое брюшко. Но он не скрывал его от посторонних глаз, не стягивал ремнем, как это, возможно, делал два или три года назад. Ведь сейчас, в годы нэпа, наша страна стала богаче, начала жить в достатке, и его, Ляндера, живот должен был еще больше подчеркивать, что у нас, черт возьми, невзирая на разные экономические блокады осатанелой от бессильной злобы мировой буржуазии, все идет на лад! Это, по его мнению, подчеркивал и новенький костюм — френч и галифе с огромными, по последней моде, карманами-крыльями, и блестящие хромовые сапоги, и скрипящая портупея, и начищенная до яркого блеска латунная пряжка, которая почтительно и любовно стягивала ремень на отращенном животе. О том, что товарищ Ляндер непоколебимо стоит на страже всех завоеваний революции, свидетельствовал маузер с полной обоймой, который висел в полированной деревянной кобуре.

Этот очередной оратор шел к трибуне неторопливо, словно хотел дать всем возможность полюбоваться им. И у Гинзбурга, который провожал его прищуренными глазами, заметно задергалась правая щека.

— Сейчас он тебе всыплет! — сказал секретарю на ухо Ганжа.

Да, у Ляндера были веские причины выступить и опровергнуть некоторые положения в докладе секретаря укома («Некоторые, поймите меня правильно, товарищи коммунисты, только некоторые»). Те, в которых товарищ Гинзбург подверг критике возглавляемый им аппарат, а вместе с ним и его, начальника уездного управления ГПУ. Последнее Ляндер особенно подчеркнул. Он не сомневался, что присутствующие понимают, какое учреждение осмелился Гинзбург критиковать. Не какую-то артель или рядовой орган Советской власти, а святая святых революции, ее карающий меч!

Однако Ляндер и не думал сердиться. Ляндер демонстрирует образец партийной дисциплинированности и скромности и принимает любую критику, если она, разумеется, справедлива. Но если критика несправедлива, если она вредит нашему общему революционному делу, если она, наконец, направлена против пролетарских принципов, тогда уж извините… Тогда он, Ляндер, жизнь отдаст, но никто — слышите? — никто не собьет его с революционных позиций.

— А можно конкретнее? — не выдержал Гинзбург.

Ляндер может и конкретнее, хотя считает, что и до сих пор он говорил конкретно. Ляндер, товарищи коммунисты, привык всегда резать правду в глаза, какой бы горькой эта правда ни была…

Поздней осенью, когда в поблекшем небе угасали утомленные звезды, к отцу Диодорию снова постучал неожиданный гость.

В этот раз стучать пришлось недолго: только прикоснулся рукой к запотевшему стеклу, как в нем сразу показалось серое лицо. Молча кивнуло бородой: иди к дверям, сейчас открою!

— Никто не видел? — спросил хозяин вместо приветствия.

— Не бойтесь, никто, — ответил ему в тон Микола, ступая в темную пасть сеней. — А если бы кто-нибудь и увидел, больше ему не пришлось бы видеть!

— Слава богу, слава богу… — облегченно шептал отец Диодорий, ведя гостя в светлицу.

Шел за молодым Гайдуком, на голову выше его, костлявый, худой, затаив в спрятанных под высокими надбровными дугами глазах тревогу. Как только вошли в светлицу, поспешно опустил шторы на окнах и только тогда зажег лампу. Да и то подкрутил фитиль так, лишь бы светлый язычок пламени едва выглядывал из своей норки. И тревога хозяина невольно передалась гостю.

— Что, может, приходили? — шепотом спросил он, сверля взглядом отца Диодория.

— Пока что бог миловал, — так же тихо ответил отец Диодорий. — В соседнем селе на прошлой неделе взяли отца Николая…

— Ему что-нибудь известно обо мне? — встревоженно перебил Микола.

— Я с ним не успел поговорить…

— Значит, не знает?

— Да говорю же, не успел!

— Ну, это ваше счастье, что не успели! А то бы уже и за вами пришли… — И после минутной паузы уже иным, спокойным тоном: — За что же его посадили?

— Будто бы за то, что сын был в белой армии…

— Ну, о вашем не узнают, — успокоил его Гайдук.

— Дай боже… дай боже… — перекрестился отец Диодорий.

Оглядев помятую, запыленную одежду гостя, порыжевшие от пыли сапоги, туго набитый мешок, оттягивавший плечи, засуетился, приглашая садиться.

— Всю ночь шел, устал, — признался Микола, с облегчением освобождаясь от мешка.

Пошевелил онемевшими плечами, провел рукой по небритому, словно покрытому серой пленкой, лицу, охрипшим голосом попросил:

— Мне бы умыться…

Пока гость умывался, плескаясь в воде и фыркая, как изнуренный конь, отец Диодорий пошел будить матушку: надо же накормить гостя с дороги.

— А?.. Кто?.. — Матушка никак не могла вырваться из объятий крепкого предутреннего сна, запутавшаяся на широкой кровати, среди одеял, перин и подушек. — Какой гость?

— Да тот же, от Лени! — сердито зашипел отец Диодорий, тряся матушку за дряблое плечо. — Ты встанешь сегодня или нет?!

Услышав о сыне, матушка вскочила с кровати. Она так и побежала бы к Гайдуку, с распущенными волосами, в одной сорочке, если бы не муж.

— Хоть набрось что-нибудь на себя да космы подбери! Не бойся, не убежит! — И тяжело пошлепал в светлицу.

Микола, с мокрыми, прилизанными волосами, с темными пятнами на воротнике (видимо, плескал воду и на шею), сидел у края стола и казался теперь не таким усталым. Диодорий присел рядом, подергал редкую бородку и с нескрываемой тревогой спросил:

— Как же там Леонид?

— Живет, батюшка, как барин. Дай боже каждому так жить!

— Как барин… — повторил отец Диодорий, и всегда суровые его глаза на какой-то миг утратили свой острый блеск, а лицо как-то смягчилось, словно оттаяло, и даже сухие, крепко сжатые губы не казались уже такими окаменевшими. — Матушка, ты слышишь? — обратился он к жене, которая стояла, прижавшись к косяку, и не могла оторваться от него; она задрожала всем телом, лицо у нее задергалось, и по щекам покатились к печально раскрытому рту слезы. — Слышишь, матушка? Наш Леня живет там как барин!

— Господи… господи… — всхлипывала матушка, пока отец Диодорий не крикнул на нее:

— Ну, хватит тебе! Не греши перед богом! Радоваться надо, а не плакать!

Поднявшись, торжественным крестом осенил себя перед иконой спасителя, которая висела над лампадой, обрамленная золотой ризой:

— Спасибо тебе, что не отвернулся от нашего сына!.. — И уже к матушке: — Смотри никому ни слова!.. Приготовь поесть.

И пока матушка, все еще всхлипывая, гремела посудой, пока разжигала печь и подогревала вчерашнее жаркое, отец Диодорий нетерпеливо расспрашивал Миколу, долго ли еще ждать освободителей. Нет уже мочи, нет уже сил терпеть! Мутной волной катится поругание веры Христовой. Сбрасывают святые кресты и колокола, разрушают церкви. Там, где недавно были святые алтари, где висели иконы, комсомолия развешивает свои безбожные лозунги, горланит богопротивные песни, показывает богохульные спектакли…

Отец Диодорий уже не мог усидеть на месте. Ходил взад вперед по светлице, размахивал руками.

— Содом и Гоморра на нашей земле! Содом и Гоморра!.. Где же тот святой меч, который поразит эту пятиконечную гидру, испепелит ее до основания, чтобы на крови и пепле проросли свежие побеги веры? Почему они там ждут, почему оттягивают? Или хотят дождаться, чтобы от нас и следа не осталось?.. — Навис над Гайдуком неумолимым и грозным знаком вопроса, ожидая ответа. Дышал часто и тяжело, сверлил настойчивым взглядом.

Микола отвечал так, как его учили. Ссылался на сложность международной обстановки, на внутренние осложнения в стране, из которой пришел…

— А, что они могут! — пренебрежительно перебил его отец Диодорий и снова начал ходить по комнате, сердито и возбужденно размахивая руками. — Сеймики, ляхи… Да они испокон века сами у себя не способны были навести порядок, а мы ждем от них чего-то! Англия, Франция… Вот где наша надежда! Лорд Керзон — вот кто наш мессия!

— Будет и Англия, будет и Франция, — пытался успокоить его Микола. — Весь мир собирается в новый крестовый поход.

— Когда же? Когда? — дергался от нетерпения отец Диодорий.

— Это уже, батюшка, мне не известно. Знаю только одно: осталось ждать не так долго. Погуляем, польем еще вражескую кровь…

Микола вдруг помрачнел, наклонил большую, с крутым волчьим лбом голову, дрожащей рукой разгладил складку на колене.

— Я вот, батюшка, зашел по пути и к себе домой… А там уже даже пепла не осталось… Торчала труба, да и ту люди разобрали, по кирпичику растащили, чтобы не пропадало добро… Вот тогда и понял, почему волки на луну воют!.. Вы, батюшка, думаете, что мне легче, чем вам, ждать? Может, я ночи не смыкаю глаз — так руки соскучились по винтовке и сабле… Из каждой спины вырезал бы по кирпичу и из живых кирпичей новую трубу сложил! — чуть не задохнулся Микола.

— Дураками мы были, ох какими дураками! — сокрушался отец Диодорий спустя некоторое время, когда Гайдук, поев, дремал за столом.

Видимо, усталость давала себя знать: мигал на свет красными, круглыми, как у птицы, глазами, зажимал ладонью рот, чтобы прикрывать зевоту. Но отец Диодорий должен был высказать все, что накипело у него на сердце.

— Ослепил нас господь бог за тяжкие грехи наши да и толкнул на войну с немцами. Кричали, что немцы нам враги, наседали на них как бешеные. А он, наш враг самый лютый, был у нас за спиной. Только и ждал той минуты, чтобы вцепиться нам в горло… Не воевать — мириться с кайзером надо было, а то и пригласить к себе… Как когда-то наши предки шли на поклон к варягам: приидите до нас и княжите над нами! Пускай бы пришли, пускай бы княжили, лишь бы только не давали голытьбе, всем этим нехристям, воли…

— Ничего, еще придут.

— Дай боже, дай боже! — осенил себя крестом отец Диодорий.

Еще хотел что-то сказать, но Микола, вконец разморенный сном, потянулся так, что косточки затрещали, попросил:

— Нельзя ли у вас немного отдохнуть? Голова кругом идет!

Гостю постелили на чердаке, возле слухового окна. Матушка потащила было перину в небольшую тайную комнатку, которая размещалась за спальней, — такой уголок, без окон, без дверей, завешенный ковром, не сразу и отыщешь, — но в этот раз Микола не согласился там спать. Ночи уже теплые, а на чердаке безопаснее. В случае чего выбрался через слуховое окно на крышу, соскочил в сад — ищи ветра в поле!

Еще об одном думал Микола. Но разве об этом можно сказать батюшке! Он только так, будто бы между прочим, спросил:

— Вы сейчас вдвоем живете?

— Да нет, и Верочка с нами, — отозвалась матушка. — Небось уже и забыли?

— Было время ему помнить! — пробормотал отец Диодорий.

— Чего же, помню… Когда проснется, передайте ей привет от меня.

Да и полез на чердак по скрипучей лестнице. Что ж, скрипит — пусть скрипит, для Миколы это даже лучше: никто тихо не взберется к нему, не нападет неожиданно… А может, и не лучше? Может, надо было бы, чтобы не заскрипела ни одна ступенька, если на нее станет другая, не Миколы, ножка?

И Микола никак не может уснуть, вспоминая нежное тело молодой поповны. Как обнимал ее, как прижимал в темных сенях, пользуясь тем, что батюшка ушел править службу в церковь, а матушка готовила обед в кухне! Попадья, жалея дочь, все делала, — мол, молодое дитё, пускай поживет пока на отцовских харчах, за спиной матери, пускай понежится, пока не связала себе руки замужеством. А «дитё» изнывало длинными девичьими ночами, металось горячей головой на холодной подушке, не зная, куда положить, изо всех сил прижимало искомканное одеяло к твердым, словно набухшие почки, грудям. Истомившееся от многолетнего ожидания чего-то неизведанного, подогретое прочитанными романами «дитё» даже не сопротивлялось, оказываясь в греховных объятиях Гайдука: закрывало светлые глазенки, наставляло клювиком ротик, чмокало в жадные, нетерпеливые губы парня.

Сени только вздыхали, видя безрассудство поповской дочери; помнили ее еще ребенком, этакой крошкой с тонкой косичкой, семенящей пухленькими ножками, когда выбегала из хаты. И не стыдно, и не совестно: еще не успела опериться, а уже, видишь, нашла себе петушка! И когда? Во время службы божьей, под звон церковных колоколов, когда ее батенька провозглашает с амвона святые слова! Но она меньше всего думала об этом, совершала свою службу, куда более приятную, чем отцовская, и, зажатая в самый темный уголок, произносила совсем иные слова.

— Придешь?

— Отец увидит!

— Да черт бы взял твоего отца!

— Не бранись — грех.

— А вот так мучить меня не грех?

— Кто же тебя мучит? — наивно округляла свои глазенки.

Наконец сдалась:

— Подожди немного. Вот папа и мама поедут в гости…

— Они же и тебя с собой возьмут!

— А я заболею…

Вспоминая тот день, когда батюшка и матушка отправлялись в гости в соседнее село, Микола даже усмехался: как оно, это невинное дитё, сумело прикинуться больным! Как прижимало руку к своему чистому лбу, как покашливало, держась рукой за горло! Обеспокоенная, встревоженная матушка даже начала было уговаривать мужа остаться дома. Но Верочка, любящее дитё, не хотела помешать папе и маме. Пускай они едут, не беспокоятся о ней, она немного полежит, попьет липового чая, пропотеет — и все как рукой снимет! А от мысли, что из-за нее они не поехали в гости, ей будет еще хуже…

И не успели за батюшкой и матушкой закрыться ворота, как Микола принялся лечить поповну. Сначала от головной боли, а потом от кашля и оттого, что в горле першит. Лечил, как умел, а она раскрыла клювиком рот и крепко зажмурила глаза; не отбивалась, не сопротивлялась, когда схватил ее в объятия, оторвал от пола и понес на кровать…

Потом, уже будучи за границей, вспоминая Верочку и вот эту широкую поповскую кровать с пуховыми перинами, Микола почему-то видел только отвернувшуюся к стене головку, светлые курчавые волосы на нежной девичьей шее и слышал беспомощное: «Не надо!» А сейчас, лежа на пуховой перине, явственно, до сладкой истомы в теле, вспомнил, как нес на руках Верочку и что произошло потом. И от этого воспоминания в голову теплой волной ударила кровь, зашумела в ушах, заставила учащенно забиться сердце. Он вскочил, охлаждая горящие ноги на глиняном полу, бесшумно, по-кошачьи, крадучись, подошел к квадратному черному отверстию и стал прислушиваться, не раздадутся ли легкие, крадущиеся шаги молодой поповны.

Но в доме все спали: твердым горячим клубочком свернулась Верочка, даже не подозревая, кто пришел к ним в гости. Дряблой храпящей горой возвышалась матушка. Не спал только отец Диодорий, встревоженный появлением Гайдука и разговором с ним. Отодвинувшись подальше от матушки (давно уже забыл, как когда-то прижимался поближе, потому что сейчас невозможно поверить, что это расплывшееся, как на дрожжах, тесто, вот этот мягкий, набитый едой мех был когда-то стройным, упругим, всегда желанным телом, с которым он зачал сына, а потом — дочь), отец Диодорий лежал высохшей за долгие годы, покрытой жестким седым мхом, но еще крепкой доской, и перед его глазами проплывало не такое уж далекое прошлое, которого он не в силах был забыть, вычеркнуть из памяти и за которое отдал бы полмира, лишь бы оно возвратилось…

Отец Диодорий получил приход в то благословенное время, когда, как говорят, в воздухе не пахло не только революцией, но даже бунтами. Правда, в те годы попадались среди тихой и смиренной отары божьих овечек недовольные и горлодёры, которые не хотели ждать райской жизни после своей смерти, а стремились испытать ее на этом свете. Но тогда еще молодой батюшка проявил особенную твердость в расправе с непокорными: обличал в грозных проповедях, полных грома и молний, а если не помогало, отлучал самых упорных от церкви, беспощадно пропалывал божью ниву от «плевел».

Вскоре об отце Диодорий разнеслась слава как об очень суровом и непоколебимом в церковных догматах священнике. Мнил себя беспощадно карающим мечом в руках Спасителя, призванным очищать вверенные ему души от всякой скверны, и не раз твердил, что только страхом можно удержать людей от искушений дьявола.

Постепенно-постепенно отец Диодорий прибрал к рукам своих прихожан. Знал о них все, может быть даже больше, чем они сами знали о себе. Кто с кем встречается и о чем разговаривает, кто о чем думает или собирается думать, какое у кого имущество и какой у кого был урожай, даже когда у кого опоросилась свинья или окотилась овца. Все это не проходило мимо внимания батюшки, всему он вел свою бухгалтерию, чтобы церковь не оставалась без духовной и материальной доли.

Любил каждое воскресенье пройтись после богослужения по селу. Медленно, не спеша, как и подобает духовной особе, с суровым лицом, с тяжелым крестом на груди. Ничто не могло укрыться от его зорких, пронизывающих глаз, и прихожане, встречаясь с батюшкой, казалось, становились ниже ростом. Ибо даже невинные чувствовали за собой какую-то вину. А он время от времени останавливал одного, подзывал другого:

— Иван, что-то я не видел сегодня твоей жены в церкви.

— Так она же, батюшка, больная.

— А болезнь чем излечивается, как не святой молитвой? Смотри мне, Иван: тело спасаете, а душу губите!

И сурово отправляется дальше, даже не протянув Ивану руку для поцелуя. Знал, что Иван умрет, но в следующее воскресенье приведет свою жену в божий храм.

Не давал руки и Оникию, хотя тот и наклонялся, выставляя потрескавшиеся губы.

— Не будет тебе моего благословения! Не будет! — метал молнии из-под грозно насупленных бровей.

— Чем же я, батюшка, провинился перед вами? — замирал от страха Оникий.

— Не передо мной, нечестивец, а перед богом! Какая твоя отцовская обязанность? Воспитать своих детей в страхе божьем, в покорности. А как ты их воспитываешь?

— Да разве я, батюшка, их не воспитываю! — пытался было оправдаться Оникий. — Шкуру сдираю — так их воспитываю!

— А твой старший прошлой ночью с кем в Свиридовой клуне сено утаптывал? Вот так, без венца, без брака, без благословения церкви, как те твари нечестивые, — да прямо в ад! Так и знай: не обвенчаются — забудьте и дорогу в храм!

И смотри, спустя некоторое время стоит молодая пара посреди церкви, стоит и не дышит, боясь взглянуть даже на сурового священника. А потом, уже на свадьбе, почесывая беспощадно избитые отцами спины, удивляются, откуда проклятущий поп узнал об этой клуне: ведь пробирались к ней в такую глухую ночь, что хоть глаз выколи — ничего не увидишь!

— Не обошлось без нечистой силы! — чесал затылок жених, все еще не смея приблизиться к невесте, теперь уже законной своей жене: а вдруг и опять сделает что-то не так, как требует отец Диодорий!

Но отец Диодорий обходился без нечистой силы, у него были другие, более земные информаторы. Каждое утро они встречали его на пороге божьего дома. Еще издали замечал он их терпеливо выжидающие фигуры.

Стоит себе такая бабка Христя или бабка Горпина — начищенная, умытая, вся будто светится. Все телесное, греховное далеко у нее позади: забыла, чем оно и пахнет! Встретит отца Диодория, склонится церковной свечой (под беленьким праздничным платком святое лицо, глаза смиренно потуплены, губы подковкой вниз) и промолвит ангельским голосом:

— Благословите, батюшка! — и тык-тык сухими губами в бархатную руку. А потом семенит следом за батюшкой и выкладывает все, что слышала, что видела. Все в ушко батюшке! Все, до мельчайших подробностей. А как же, ведь нелегок путь в рай, ой нелегок!

Обладая властью духовной, отец Диодорий пожелал и светской власти. Три года велась борьба между ним и сельским старостой, человеком крайне властолюбивым. Уже вскоре после того, как познакомились, он имел неосторожность сказать при крестьянах, когда отец Диодорий вмешался в разговор:

— Вы, батюшка, знайте свою божью службу, а мы тут уж как-нибудь и своим умом обойдемся.

Не знал староста, какой адский огонь разжег этими неосторожными словами! Ничего не ответил тогда отец Диодорий, только переменился в лице, резко повернулся и ушел, сжимая изо всех сил свои тонкие губы.

Три года ждал своего часа отец Диодорий. Три долгих года! Староста, может быть, давно забыл об этом случае, а отец Диодорий не раз просыпался посреди ночи, думая об этом тяжком оскорблении. И настало время, когда он дождался своего.

У старосты был сын — озорник на все село. Богомольные старушки часто нашептывали на ухо батюшке, что выделывает этот баламут, а батюшка только качал головой. Но вот однажды, выйдя за ворота, отец Диодорий увидел бабку Горпину, которая бежала ему навстречу, словно позади у нее пылало пламя.

— Ой, батюшка, что я слышала!

Он внимательно выслушал ее, заставил повторить сказанное. Ткнул бабке руку и, пока она целовала ее с причмокиванием, тряся в религиозном экстазе высохшей, как опенок, задницей, стоял, выпрямившись, хищно раздувая свой утиный нос: наконец настал его час…

Очередную проповедь готовил день, второй и третий. О нерадивом отце и блудном сыне, вероотступнике, который решился на такой богохульный, такой сатанинский проступок, от которого кровь стынет в жилах и волосы становятся дыбом. Выдернуть из могилы святой крест и броситься с ним в драку… Нарисовал образ маленькой девочки, которая лежит в могиле, этого невинного ангела, душа которого пребывает сейчас возле престола божьего, такими трогательными, берущими за душу красками, что женщины плакали навзрыд, а мужчины сморкались и кулаками проводили под глазами. И обрушил он весь гнев, все божьи громы и молнии на голову нечестивца, который осмелился разорить могилу, который — страшно подумать! — выдернул святой крест и стал молотить им, точно цепом, чужих парней!

Храм затаил дыхание. Страшными и грозными были в эти минуты лики богов и святых, а еще страшнее, еще более грозным был отец Диодорий. В позолоченной ризе, с распростертыми над головами прихожан руками, с двумя беспощадно карающими молниями в обеих руках. Метнет он их вниз, на головы грешников, — и раздастся страшный гром, и разверзнется земля, и поглотит тех, кого задумал покарать отец Диодорий!..

В тот же день, поздно вечером, староста пришел к батюшке. Просил милосердия, каялся, валялся у него в ногах. Раздувая ноздри, отец Диодорий смотрел на повергнутого в прах врага, упивался своей победой над ним. Но руки не протянул. Не поступился, не простил, не дал размягчиться своему сердцу, твердому в святом гневе на вероотступника. И в следующее воскресенье проклял, отлучил от святой церкви нечестивого сына старосты.

После этого случая и светские власти села склонились перед отцом Диодорием. Каждое его слово стало законом, каждое желание — приказом. Даже урядника крестьяне боялись меньше, чем своего грозного священника.

Вот так и княжил в своем селе отец Диодорий долгие годы нераздельно и самовластно. Хотел — карал, хотел — миловал, творил суд и расправу, и, когда после богослужения проходил по улице, все как можно ниже кланялись ему, лишь бы избежать сурового гнева батюшки. Так и дожил бы до смерти, умер бы грозным владыкой, и прихожане безутешно бы оплакивали его, провожая в последний путь…

Точно гром среди ясного дня свалилось на голову отца Диодория известие об отречении царя от престола. Воспринял это как предательство со стороны царя, как коварство своего венценосного союзника. Не мог простить этого Николаю, не мог понять его! Отказаться от власти, добровольно отдать ее в чьи-то руки? Да пускай бы ему руки отламывали — не выпустил бы скипетра! И после февральской революции, и после Октябрьской, и в гражданскую войну он оставался непоколебимым монархистом. Ждал нового царя, нового Ивана Грозного, который не побоится потопить в крови половину человеческого рода, лишь бы спасти единую и неделимую, оплот веры православной. Но все это затянулось немного дольше, чем предполагал отец Диодорий. Царь все не приходил, и власть постепенно уплывала из рук отца Диодория. Поэтому неудивительно, что во время тайного разговора с Гайдуком добивался с юношеским нетерпением:

— Когда же они начнут?..

— Уже недолго осталось ждать, батюшка… Только мало просто ждать…

— А что я должен делать?

И Микола начал выкладывать ему то, за чем его, собственно, и прислали сюда из-за границы. Не думает ли батюшка, что ему тоже надо внести свою лепту в святое общее дело? Подготовить, так сказать, почву для сеятелей, которые придут, чтобы уничтожить большевистскую власть?

Батюшка думает, но как это сделать? Каким образом?..

На это у Миколы есть готовый ответ.

— Прежде всего, батюшка, надо найти сообщников. Вот таких, как вы, преданных нашему делу людей, которые к тому же умеют держать язык за зубами…

— Сообщники будут, — пообещал отец Диодорий. — А что дальше?

— А дальше мы начнем, батюшка, собирать информацию. О Красной Армии — где расположена какая часть, какое оружие у нее, сколько людей, какие у них настроения… О военных заводах… Как видите, работа найдется, лишь бы было желание.

Но отцу Диодорию не одалживать желания. Все будет делать, все! Ничего не пожалеет, лишь бы только подорвать основу ненавистной ему власти!

На следующий день, как только забрезжил рассвет, запряг отец Диодорий кобылку да и отправился к отцу Виталию в гости. Решил начать с него. Считал отца Виталия самой подходящей кандидатурой: не мог же он забыть смертельное оскорбление, которое нанесли ему насильным переселением. Подъехав к бывшей школе, теперь дому священника, заметил, что со времени именин отца Виталия здесь кое-что изменилось. Домик уже не стоял сиротливо на голом бугорке, двор был огорожен новым забором, вдоль которого росли молодые деревца. Одетые в нежные майские листья, ярко-зеленые и даже клейкие от весенних соков, они неузнаваемо украсили двор. И даже домик в таком окружении выглядел свежее и, казалось, впервые за всю свою нищенскую жизнь весело глядел на прохожих.

Отца Диодория почему-то неприятно поразила эта радостная перемена. Ему хотелось бы увидеть здесь голый, незащищенный выгон, печальную, ободранную хату под прогнившей крышей. Сердито остановил кобылу, мрачной тенью направился в дом.

Отец Виталий был дома. Встретил гостя на пороге, помог снять старое, еще до революции сшитое пальто, предложил умыться с дороги Но гость, поблагодарив, отказался. Провел по редкой бороде рукой так, словно вытирал пыль, спросил:

— А где же матушка?

— Поехала к маме в Хороливку. Если бог даст, сегодня вечером вернется домой.

Что-то похожее на довольную гримасу скользнуло по лицу отца Диодория. Не ожидая приглашения, он уселся в глубокое кресло, поправил на груди крест, выставив из-под рясы огромные сапоги.

— А отгадайте, зачем я к вам приехал?

— Откуда же я могу знать об этом, — слегка улыбнулся отец Виталий: за три месяца, прошедших со дня именин, он еще больше похудел, как-то даже усох и совсем уже был похож на потемневший лик Христа-спасителя, одиноко висевший там, где должен быть целый иконостас. Только красные губы выделялись на этом лице да огромные горящие глаза.

Тяжелый, ужасно тяжелый душевный кризис пережил отец Виталий. Терзал он его длинными зимними ночами, лишенными сна, когда он один на один со своими сомнениями, когда даже бог отступился от него: ищи теперь свой дальнейший путь в жизни сам, решай сам, борись с соблазном, ослабевший, утративший веру, полный смятения, ненадежный мой слуга! Ибо какое ты имеешь право нести слово божье другим, коль сам сомневаешься в нем? Как ты можешь зажечь веру у других, когда у тебя она пошатнулась? И отец Виталий, сжигая себя на костре сомнений, искал в мыслях других, не избитых, не засоренных церковными догмами путей к богу. Понимал: если церковь не приспособится к новым условиям жизни, не пересмотрит своей тысячелетней закостенелой политики, ее ждет неминуемая гибель. Церковь напоминала сейчас человека, который в век паровой машины и электричества, высокоразвитой военной техники собрался бы на войну со снаряжением средневекового рыцаря. Этаким Дон Кихотом двадцатого века! Вот и сейчас, если не хочешь погибнуть, сбрасывай поскорее этот средневековый хлам. Если не хочешь быть смешным, ищи себе другое, что соответствовало бы времени, оружие, прибегай к более гибкой, более жизненной тактике.

И он искал. Перелистывал горы книг, заново просмотрел историю церкви — от первых христиан до их мирового господства, — выписывал все их ошибки, все неверные шаги. И всегда сталкивался с одним и тем же: церковь всегда выступала против нового и каждый раз терпела поражение. Оставалось только удивляться, как могла она просуществовать до сих пор при таком консерватизме! Это было самым большим чудом: бурные весенние воды каждый раз пробивались сквозь заросшую мхом, выветрившуюся, потрескавшуюся скалу и даже неоднократно опрокидывали ее, а она снова оказывалась на старом месте, упорно стараясь задержать новое половодье.

Но долго ли продержится чудо? Не настанет ли время, когда водам надоест каждый раз пробиваться сквозь одну и ту же преграду и они просто разрушат ее? Не лучше ли было бы, вместо того чтобы с упрямством обреченного преграждать путь новому, добровольно пропустить его, поберечь свои помятые бока?..

Знал: эти его мысли вызовут бурю в кругах духовенства! Бешеную реакцию вызовут они! Но не боялся! Готов был пожертвовать всем, лишь бы только спасти веру. Он обретал уверенность, твердость духа не только в своих размышлениях, но и в священном писании. Ибо у кого есть глаза, тот видит, у кого есть уши, да слышит…

У отца Диодория не было сейчас ни ушей, ни глаз. Ненависть ослепила его, злоба притупила его слух. Поэтому он не заметил той перемены, которая произошла в отце Виталии. Неосмотрительно прямо, почти с ходу, выложил ему все о Гайдуке, о связях с заграницей, о скорой войне и об их священническом участии в подготовке этого богоспасительного деяния. Говорил горячо и возбужденно, не замечая, как отец Виталий сначала слушал с удивлением, потом помрачнел, а под конец поднялся, подошел к окну, нервно ломая пальцы.

— Не понимаю, — глухо промолвил хозяин, когда отец Диодорий закончил призывом к активной борьбе. — Никак не могу понять…

— Что же тут непонятно?

— Не понимаю, как вы могли решиться на это, — взволнованно произнес отец Виталий, подходя к гостю. — Неужели вы не видите, что такими действиями вы только углубляете яму под нашей церковью? Неужели вас ничему не научила жизнь? Разве вы не понимаете, что своими действиями вы приносите нашей церкви больший вред, чем вся большевистская пропаганда?

Отец Диодорий даже рот раскрыл, неожиданно захваченный врасплох таким поворотом дела.

— Неужели вам, в конце концов, не понятно, что вы действуете вопреки заповедям Христовым?

При этом отец Диодорий даже привскочил. Как? Его, самого строгого, самого непоколебимого и твердого ревнителя православной веры, обвинить в нарушении заповедей Христовых?!

— Да, именно в этом, — утверждает отец Виталий. — Вспомните, если вы не забыли: кесарю — кесарево…

— Но при чем же тут кесарь! Кесарь — царь, властелин, а эти? Кто они такие? Слуги сатаны, порождение тьмы ада!..

— Еще одну заповедь придется напомнить вам, — настойчиво продолжает отец Виталий. — Всякая власть аще от бога…

Отец Диодорий уже не в силах больше сдерживаться. Вскакивает и, размахивая руками, брызжа слюной, наступает на своего неожиданного оппонента:

— Не верю! Не верю! Трижды не верю, что эта власть — аще от бога! Антихрист послал нам ее, а не бог! Антихрист!..

Диодорий вдруг умолк. Только руки трясутся у него да дрожит борода. Стараясь овладеть собой, зажимает в правой руке крест так, что белеет запястье, и впивается мрачным, зажженным подозрением взглядом в отца Виталия: не стал ли он большевиком?

А отец Виталий, мучительно заломив бровь на высоком, изборожденном преждевременными морщинами лбу, продолжал:

— Вы подумали о том, что будет, если большевики узнают о ваших связях?

— Я не боюсь этого! — закричал отец Диодорий. — На крест пойду, на распятие за нашу святую веру!

— Вот-вот, на крест, под терновый венок, чтобы приобрести славу святого мученика… А большевики, все атеисты только и ждут того, чтобы вот такие, как вы, попались им в руки. Поп — руководитель контрреволюции, церковь — приют шпионов… Я сейчас словно вижу перед собой подобные заголовки в газетах. А потом — показательный процесс, и чем мы, духовные пастыри, которые поддались искушению лукавого, чем сможем доказать, что в большинстве своем непричастны к этому?! — всплеснул руками отец Виталий. — Чем, я вас спрашиваю?.. Молчите?.. Так кто же дал вам право ставить под такой удар нашу церковь, нашу религию, нарушать одну из заповедей божьих?

Глаза отца Виталия пылают, он все ближе и ближе подступает к отцу Диодорию — суровый, требовательный, убежденный в своей правоте. И когда отец Диодорий раскрыл рот, чтобы хоть что-то ему ответить, отец Виталий протягивает к нему руку с длинными пальцами:

— Молчите!.. Молчите и слушайте, что я вам скажу… Клянусь перед богом, что буду делать все, чтобы помешать вам принести непоправимый вред нашей святой церкви!

— Пойдете доносить? — наконец произнес отец Диодорий. — Как Иуда, за тридцать сребреников?..

— Пускай меня называют Иудой, пусть все отвернутся от меня, но я не позволю вам подрывать веру…

— Так будьте прокляты! — воскликнул отец Диодорий, уже не владея собой. Черный, с растрепанными волосами, страшный, поднял он над своей головой кулак и погрозил им изо всей силы. — Будь проклят ты! И все семя твое… предатель!.. Слуга антихриста!..

Задыхаясь, синея, еще раз погрозил кулаком, выбежал в сени, хлопнув дверью так, что застонали стекла. Подался, не глядя под ноги, прямо через двор. Налетел на яблоньку, зацепился, упал. Уже совсем выйдя из себя, вскочил, с корнем вырвал яблоню…

Только выехав за село, загнав кобылу — хлестал несчастную тварь, сгоняя злость, — немного опомнился. Остановился, слез на землю, бросил вожжи и кнут, походил, поднимая пыль. Лошаденка, опустив покрытую пеной голову, со стоном дышала, судорожно поднимая и опуская лоснившиеся от пота бока, а отец Диодорий все ходил и ходил, заложив руки за спину, наклонив вперед сплюснутую, как топор, голову.

Думал о споре с отцом Виталием, его угрозе стать ему на пути, и постепенно его охватывал страх. Не за себя боролся отец Диодорий, о нет, не за себя! Готов был хоть сейчас на крест, в тюрьму, чтобы мученическая кончина его стала торжеством христианской церкви. И себя, и жену, и дочь, и всех прихожан без колебаний предал бы жертвенному огню, без страха пошел бы на то, на что шли когда-то раскольники в глухих сибирских скитах, лишь бы не попасть живыми в руки слугам антихриста. Снискал бы посмертную славу, был бы причислен к лику святых и, размноженный тысячами икон, повешен во всех храмах божьих, жег бы каждого беспощадным взглядом, грозил бы каждому суровым перстом, требуя жить в страхе и повиновении.

Ничего иного он и не желал бы. Это был бы венец всех его чаяний. Боялся он другого: погибнуть бесславно, так и не начав большого дела. Отложить, а может быть, и сорвать крестовый поход, ожидаемый с таким нетерпением… И, немного успокоившись, сел снова в бричку и поехал домой: нельзя было терять ни минуты.

Выслушав батюшку, Микола побелел от гнева. Забыл, кто стоит перед ним, не считаясь с саном и возрастом, покрыл отца Диодория такой отборной бранью, что у того даже руки задрожали от желания влепить наглецу оплеуху.

— Пся крев… вашей маме! — прибегнул Микола к польскому языку, когда выпалил свои ругательства. — Кто вас просил распускать язык?

— Я же думал… — начал было отец Диодорий, но Микола не дал ему закончить:

— Знаете, что вам за это надо сделать?.. Скажите спасибо, что это я, а не кто-нибудь другой!..

Дрожащими пальцами достал портсигар, вытащил папиросу. Зажав ее в зубах, долго щелкал колесиком зажигалки, окидывая взглядом отца Диодория, который стоял перед ним как оплеванный. Наконец прикурил папиросу, жадно затянулся дымом. После этого будто немного подобрел, сказал уже другим, примирительным тоном:

— Что же, погорячились — и хватит… — Спросил: — Он такой, что и в гепеу побежит?

— Говорил, чтобы я одумался, — ответил оскорбленный отец Диодорий: он хотя и чувствовал за собой вину, но все же не привык, чтобы на него так кричали. — Думаю, не пойдет.

— В том-то и дело, что «думаю»! — с досадой произнес Микола. — А мне надо, чтобы он определенно не пошел!

Еще несколько раз затянулся, бросил «бычок» на пол, растоптал каблуком.

— Вот что, батюшка, — расскажите, как к нему добраться.

— Ты что задумал?.. Поймают!

— Что я, дурак, чтобы ходить днем! А ночь на что?

Отец Диодорий, присев на корточки, стал рисовать пальцем прямо на полу, как подойти по задворкам к дому отца Виталия.

— Как увидишь колодец, бери вправо. Прямо не иди — прямо сельсовет.

— Ага, — следил за его пальцем Микола.

— Вот так бери и выйдешь на площадь. А там как раз и упрешься в дом. По штакетнику узнаешь. Новый штакетник…

— Хорошо, найду… Молите бога, батюшка, чтобы не сбился с пути, иначе придется вам принимать гостей из гепеу!

Отец Диодорий только сопел. Тяжело поднялся, отряхнул пыль с колен, не взглянув больше на Миколу (будет помирать — не простит ему этой брани!). Накричал на матушку, обругал дочь, неприкаянной тенью стал ходить по светлице. Пытался не только бога, а и самого себя убедить в том, что он не ведает, с какой целью Гайдук собирается к отцу Виталию. Это дело Миколы. Ему же, Диодорию, достаточно своих хлопот, своих забот.

И пока отец Диодорий старался усыпить свою совесть, Микола собирался в гости. Не готовил гостинцы, чтобы задобрить хозяина, — и так было чем угостить его, чтобы навсегда отбить у него охоту идти в гепеу. Этот небольшой гостинец весит всего несколько граммов, а только попробует его отец Виталий, сразу покорно ляжет у ног Миколы: топчи меня, злой гость, втаптывай меня в землю, делай со мной что хочешь…

Дождавшись темноты, Микола отправился в дорогу. Прямо над головой волчьей стаей проносились тучи, гнались за месяцем. Он убегал от них, вырывался, безмолвно кричал, разевая рот на перекошенном от ужаса лице. Но тучи все-таки настигли его, навалились, подмяли под себя, и он, теряя силы, вынырнул из-под них раз, вынырнул второй… да и скрылся. И от этой молчаливой борьбы, от этого немого угасания ночного владыки жуткие тени ползли по земле, подкрадываясь ко всему живому, и уже, казалось, сама ночь заклацала волчьими клыками, хищно светя глазами.

В такие ночи совершаются преступления, проливается человеческая кровь.

Микола благополучно пробрался к дому отца Виталия. Только один раз, посреди села, встретились парни, возвращающиеся с посиделок. Шли тесной овечьей отарой, тихо переговариваясь, потому что эта темень и на них навеяла печаль. Прошли, протопали, покачивая островерхими шапками, — Микола, подождав, пока затихнут шаги, вылез из-под плетня и снова двинулся к цели.

Хата отца Виталия доверчиво белела стенами, темнела зажмуренными окнами. От нее веяло мирным покоем, покоем и сонным теплом, и все эти чудовищные тени обходили ее стороной, скрывались за другими хатами.

Микола постоял, прислушался. Было тихо, мертво. Еще более густая тьма окутала землю. Тогда Гайдук постучал в дверь.

За дверью кто-то зашуршал, зашаркал ногами, и раздался сонный голос:

— Кто?

— Я, — ответил Микола, наваливаясь телом на дверь.

— Кто «я»?

— Да это я, батюшка! Отец умирает, вот и послали за вами…

— Это ты, Микола?

Холодный пот вдруг росой выступил на лбу Миколы. Он дико оглянулся, ибо ему показалось, что он попал в западню, что его сейчас схватят за руки. Только тогда, когда отец Виталий нетерпеливо переспросил: «Микола, это ты? Что же ты молчишь?» — только тогда понял, что это случайное совпадение имен, и поспешно ответил:

— Я, батюшка, я!

Бряцнула щеколда, открылась дверь. В темных сенях показалась высокая белая фигура. Но тьма словно впитала в себя Миколу, он шагнул вперед и выстрелил раз, а потом и второй…

Отец Виталий еще какое-то мгновение стоял, а потом, застонав, упал к ногам Миколы. Несколько раз всхлипнул, как маленький ребенок, поерзал головой, словно поудобнее укладываясь, и занемел. Микола перескочил через убитого, шагнул в комнату. Навстречу ему бросилась еще одна белая фигура, словно отец Виталий воскрес и снова шел под пули…

Зинаида, утомленная дорогой, не слышала, как Гайдук стучал в дверь, как поднялся муж. Только когда раздались два поспешных, один за другим, выстрела, ей показалось спросонья, будто бы кто-то бросил два камня на железную крышу — трах! трах! С замирающим сердцем она поднялась, прислушалась и уже хотела разбудить мужа, когда вдруг из сеней донесся жалобный стон… Вскочила с постели и, путаясь в длинной ночной сорочке, побежала к двери. Она бежала и тогда, когда кто-то вырос перед ней на пути, кто-то лихой, недобрый, бежала и тогда, когда он протянул к ней руку и уже перед глазами злой звездочкой вспыхнул синий огонек, бежала и тогда, когда ей в грудь ударило словно тупым молотком, когда вдруг неизвестно куда делись и ноги, и руки, и голова, и все тело, и душа — осталось только сердце! — и она жила в этом сердце, и бежала, и бежала, и бежала…

А потом над ней сомкнулась тьма. Зинаида уже не бежала — лежала на полу посреди хаты, свернувшись калачиком, окровавленным колобком, который так и не докатился к своему мужу. А Микола, присвечивая фонарем, обошел ее, не смея переступить, стал шарить в письменном столе, в ящиках, проверяя, не оставил ли покойный донос на отца Диодория…

Доноса не было, и Микола, обыскав для уверенности еще и карманы мужской одежды, поспешно вышел из хаты. И будто унес вместе с собой из хаты все заботы и волнения. В хате снова воцарилась тишина, хата снова сомкнула глаза, уснула, и те двое тоже будто спали: один — в сенях, распластавшись на спине, вторая — посреди хаты, свернувшись калачиком, так, будто бы озябла и никак не могла согреться. Вот так они и спали, понемногу остывая, до самого утра и, наверное, спали бы и дольше, если бы от хаты к хате, с улицы на улицу не разнесся отчаянный женский крик:

— Ох, люди, батюшку убили!

Этот безумный крик, казалось, разорвал на куски утреннюю тишину, разнес, разбросал, замутил утреннюю прозрачность, и события в сонном еще селе будто начали катиться с высокой горы — все быстрее, быстрее, быстрее.

Застучали, забряцали щеколды, засовы, крючки, замелькали старые и молодые, мужские и женские лица, зазвучали звонкие и глухие, басистые и тонкие голоса. Все это слилось, перепуталось, перемешалось в тревожном движении, которое нарастало с каждым мгновением, охватывало самые дальние уголки села, и уже трудно было понять, уже нельзя было разобрать, что кричали эти возбужденные люди, поднятые спозаранку отчаянным женским криком:

— Ой, люди, батюшку убили!..

Они выбегали на улицы, и улицы наполнялись ими. Они будто становились уже, будто сжимались, лишь бы скорее протолкнуть людей вперед, к той площади, где стояла онемевшая хата. Люди сбегались к хате, а она была точно мертвая, жутко чернела пустыми впадинами окон, беззубой пропастью сеней. Люди толпились вокруг, боясь подойти ближе, а со всех концов все бежали и бежали. И над обнаженными головами, над пиджаками, сорочками, свитками, кофтами, над всей этой толпой, над всей этой массой жалобными воплями взметнулись скорбные женские голоса:

— Да за-а что-о-о?! Да за-а что-о-о же?

И когда церковный староста, тот самый, что когда-то наклюкался на именинах у покойного батюшки по самые уши и стал примерять шапку Оксена, когда этот столп веры Христовой, ближайший помощник и советчик убитого духовного пастыря, шныряя печальным челном среди людей, шепнул одному, шепнул другому, что он, мол, догадывается, очень хорошо догадывается, чьих это рук дело, только не хочет говорить, да и повел глазами в сторону сельсовета, слова его упали не на камень…

Поэтому и нет ничего удивительного в том, что толпа угрожающим, враждебным молчанием встретила своего председателя, развеселого морячка, который так легко уговорил отца Виталия уступить свои хоромы. Председатель пришел не один, как только он узнал об убийстве, тотчас направил гонца в Хороливку, и оттуда сразу примчались следователь и врач. Следователь, еще молодой, безусый, очень решительный, очень строгий и официальный товарищ, и пожилой, словно присыпанный пылью, врач, с потертым чемоданчиком в сухой, со вздутыми синими венами руке, в старомодном пенсне на тонком, с горбинкой носу, быстро прошли по безмолвному живому коридору, который тут же сомкнулся за ними, вошли в сени, закрыли дверь. И как только бряцнула щеколда, над толпой пронесся истерический женский крик:

— Да они же их резать будут!.. Ой, люди, что же оно тво-орится-а?..

— Резать… резать… — пронеслось в толпе. — Мало, что убили, теперь еще глумиться будут… Да пускай уже батюшку, а матушку-то за что?.. Матушку, кума, за что?.. За что же их резать?..

Моряк первым услышал эти голоса. Открыл дверь, остановился на пороге, широкоплечий, в бушлате, в бескозырке. Обвел людей строгим взглядом, громко спросил:

— Чего кричите?

— Вишь, еще и спрашивает! — донесся злой голос из задних рядов. — Убил, а теперь спрашивает!

Моряк приподнялся на носки, вытянул шею, чтобы увидеть, какая это контра крикнула, но разглядеть ему не дали женщины, — подстрекаемые этим выкриком, распаленные гневом, они двинулись на него визжащей, разъяренной стеной.

— Признавайся, сукин сын: за что ты убил нашего батюшку?

— Да отстаньте, бешеные! Кто его убивал?

— Не убивал?.. А резать кто будет?.. Не дадим издеваться над батюшкой!..

— Гражданки, успокойтесь!.. — пытался уговорить их моряк. Наконец, выйдя из себя, изо всех сил крикнул: — А ну-ка, тише! Варвара, чего рот дерешь, может, по тюрьме соскучилась?!

— А-а, по тюрьме! — словно кипятком обдали Варвару. — Так ты нас, сукин сын, тюрьмой пугаешь!.. — И подскочила к матросу да хвать с головы бескозырку. — Бейте его, антихриста, вон, видите, у него уже рога из лоба прут!..

И не успел моряк опомниться, как женщины налетели на него, вцепились в бушлат, полезли ногтями к лицу, к волосам, к глазам. Собравшись с силами, он рванулся, вырвался из разъяренной женской толпы, вскочил в сени, хлопнул дверью, заперся. И его счастье, что успел вскочить, — двери затрещали под ударами.

— Открывай!..

— Открывай, а то подожжем!..

— Не дадим резать!..

Тяжело дыша, моряк вытер с лица кровь, зашел в хату, мрачно сказал:

— Если не убежим, растерзают…

У сурового следователя лицо тотчас стало как у ребенка. Врач же быстро собрал разбросанный инструмент, спрятал в чемоданчик; пенсне так и подскакивало у него на носу.

Крик все увеличивался, а дверь все больше и больше трещала под безумными ударами, и только моряк хотел выглянуть в окно, как тяжелый кол трахнул по раме, стекла так и брызнули острыми осколками! Тогда председатель, уже не раздумывая, схватил табуретку, высадил ею другое, на противоположной стене, окно.

— Прыгайте, если жизнь дорога!

Первым вылетел следователь, борзым прыгнул и дал дёру, втянув голову в плечи. Следом за ним начал карабкаться врач, застарелая подагра мешала ему преодолеть подоконник. Морячок подсадил его так, что врач только мелькнул худыми икрами. Махнул и сам в окно.

— Чего топчетесь? Бегите!

— Пенсне… — захныкал врач, поднимая на моряка плоское лицо. — Мое пенсне!..

— Черт с ним, с пенсне!

— Но, извините, я ничего не вижу!..

Пенсне лежало в трех метрах, в траве. Поддерживая старого врача под руку, моряк побежал следом за следователем, который мчался галопом, а сзади поднялся еще больший крик: увидели!

Гнались за ними до сельсовета. Гнались и дальше сельсовета, через все село. Трещали плетни, выдергивали из них колья, стонала земля. Выставив грудь, задирая запенившуюся морду, сельсоветовский жеребец бил копытами землю, и легкая бричка подскакивала на ухабах так, что казалось, вот-вот развалится.

— Догонят? — не один раз спрашивал врач, боясь даже оглянуться. Он хватался руками то за пенсне, которое прыгало у него на носу, то за бричку, чтобы не вылететь на дорогу.

— Не догонят, — не так врача, как самого себя, успокаивал следователь.

А моряк изо всех сил стегал жеребца. Бушлат на моряке был изодран, на лице кровавые полосы, на губах запекшаяся кровь, волосы взъерошены, но в серых глазах ни тени страха. Он словно врос в бричку, подставляя ветру свою широкую распахнутую грудь.

Остановились только возле здания ГПУ, бросили бричку, ввалились в кабинет начальника.

— Так, — произнес Ляндер, выслушав следователя. Поднялся из-за стола, сурово насупил брови, провел под ремнем пальцами, поправил кобуру. — Так, — произнес он многозначительно. — Контрреволюционный мятеж?.. Что же, я этого ждал. При нашем либерализме мы еще не того дождемся!..

Нажал на кнопку, приказал дежурному, вбежавшему в кабинет:

— Построить всех бойцов с полным боекомплектом! На тачанки поставить пулеметы!

Быстро подошел к телефону, покрутил ручку.

— Гинзбурга! Срочно!..

Ах, дать бы сейчас Ляндеру армию, а не жалкий отряд; Ну, хотя бы, в худшем случае, дивизию! Вы только взгляните, посмотрите только, какой военный талант гибнет на жалкой должности начальника уездного отдела!

— Какой там у черта мятеж, что ты выдумываешь! — рассердился Гинзбург, выслушав Ляндера. — А ну-ка, зайдите ко мне!

Ляндер обиженно пожал плечами, беспомощно развел руками. Как можно плодотворно работать с таким секретарем! Нет, с него достаточно! Достаточно, достаточно и достаточно!

— Что ты предлагаешь? — спросил Гинзбург Ляндера, выслушав следователя и председателя сельсовета.

— Окружить село! Произвести повальный обыск! Арестовать всех участников мятежа!

— И настроить против себя всех людей, — подытожил Гинзбург. — Подвода тут есть? — обратился он теперь к моряку.

— Есть.

— Тогда поехали.

— Что ты собираешься делать? — забеспокоился Ляндер.

— Собственными глазами увидеть, что это за мятеж.

— Я снимаю с себя всякую ответственность!

— Снимай, снимай…

— Я буду докладывать в губернию!

— Докладывай, докладывай… Только не вздумай, пока я не вернусь, посылать в село милицию!

Еще далеко было до вечера, когда Володя Твердохлеб стал собираться в клуб. Надел новый-новехонький костюм полувоенного покроя — гимнастерку и галифе, обул добротные ботинки на такой твердой кожаной подошве, которой и износа не будет. Опоясался портупеей — ремень туда, ремень сюда, — стал посреди комнаты, как картинка, как новый гривенник! Провел под туго затянутым поясом пальцами, еще раз пожалел о том, что так ему и не удалось выклянчить у Василя нагана. Если бы еще кобура с наганом на боку, Володя был бы совсем счастливым человеком!

Снял с полки новую фуражку, тоже защитного цвета, подошел к небольшому зеркалу, вмазанному в стенку, долго примерял, стараясь надеть так, чтобы не выглядывал ни один волос, чтобы сидел тот «главный убор», как говорил дед Хлипавка, строго, по-деловому. Это пусть парни начесывают пышные чубы, чтобы выглядывали из-под картузов и шапок, пускай цепляют над козырьками красные цветы, — Володя этого делать не будет. Потому что он не просто сельский парень, у которого только и забот, что шляться по улицам да — кахи, чернявая! — затрагивать встречных девчат, а секретарь комсомольской ячейки, вожак молодежи, надежда и опора партии.

— Что это ты, Максим, в праздничную одежду вырядился? — спросила слабым голосом мать.

«О, снова Максим! — даже поморщился Володя. — Сколько им ни говори, сколько ни толчи, а они все равно — Максим да Максим!» Однако сдержался: мать больная, вот уже третий день, как не поднимается с постели, — горит голова, и жжет в груди. Должен был привести врача, того, который сегодня приедет из Хороливки читать лекцию.

— Да надо в клуб.

— А что там будет?

— Да разве я вам не говорил? Лекция, а потом кино.

Мать хотела еще о чем-то спросить, но закашлялась, надрывая грудь. Кашляла со стоном, даже слезы навертывались у нее на глаза, и Володя, преисполненный жалостью, ласково сказал:

— Потерпите немножко. Вот приведу доктора, он вас сразу на ноги поставит.

Мать, накашлявшись, долго потом не могла отдышаться, как старая, загнанная лошадь, пила из глиняной кружки воду, проливая ее на отвисшую сорочку. Напившись, с упреком сказала:

— Ох, сынок, замучил ты меня совсем!

— Чем же я вас замучил? — с досадой спросил Володя, зная наперед, что ответит ему мать.

— Что не хочешь позвать ворожку. Она уже давно помогла бы мне. А дохтур приедет пока, так меня лихорадка совсем скрутит.

— Не скрутит! — утешал мать Володя. — Доктор сегодня будет, я же говорил вам об этом! А вы точно маленькая, все цепляетесь за эти пережитки!

Мать лишь рукой махнула. И в кого, скажите на милость, такое беспутное, такое остистое удалось? У людей дети как дети, все больше хозяйством занимаются, все стараются, чтобы хлеб в хату, достаток во двор, а этот словно из-за угла мешком прибитый! Зануздает себя в эту портупею и носится по селу как бешеный: все комунию хочет построить! Хозяйские сыновья что где увидят, домой тащат, а этот готов с себя последнюю сорочку отдать для мировой революции. Еще в двадцать четвертом вытаскал из хаты всю муку. И на буханку хлеба, считай, не осталось. «Нельзя, мама, пролетариат с голоду пухнет, а мы тут желудки набивать будем!..» А когда вздумал перекрещиваться — боже мой! Не знала, куда деться от стыда. Ну, скажите, люди добрые, чем плохое имя Максим? И деда его, и прадеда звали Максимом, и, слава богу, ничего им от этого имени не было худого, прожили на свете, как и все люди. А этому чудаку, ишь, оно колючкой в боку застряло. «Хочу, мама, носить имя Ленина, который указал нам новый путь!..» — «Да разве, сынок, имя красит человека? И разве мало на свете хороших людей, которые носят разные имена! Так это ты каждый раз и перекрещиваться будешь? Да кто же вас тогда и различать будет, если все вы станете Володьками?..» Не послушался. «Это, мама, ваши пережитки за вас говорят, это с ваших глаз еще не упала пелена». А, чтоб тебя окутала эта пелена и не отпускала, коль ты уже родную мать слепой сделал!..

Или еще: я старая стала, сил — на грош, хата за молодой хозяйкой аж плачет. Да разве только хата? Вон и огород, и поросенок, и коровка, и куры — всему надо лад дать, за всем присмотреть. Сколько уж раз заводила с ним разговор об этом: «Видишь, сынок, какая я немощная стала, чуть что — и в постель, а хозяйству же рабочие руки нужны. Молодые, умелые руки. Ты хотя бы уже мне сказал, к кому думаешь сватов посылать?»

Вытаращит глаза, словно я бог знает какую-то чепуху сболтнула. «Каких еще сватов! Тут вон хоровой кружок организовать надо, а вы со своими сватами!..» — «Гарнизовуй, — говорю, — что хочешь, а о своей старой матери тоже не забывай. Думаешь ты жениться или так бобылем и будешь бродить, пока тебя все девки будут обходить десятой дорогой?» — «Не думаю, — говорит, — сейчас не думаю. И не уговаривайте меня, мама, и не просите, потому что сейчас ни за что не женюсь!» — «А когда же? — спрашиваю. — Когда же?!» — «После мировой революции. Вот как освободим пролетариев всего мира от буржуазных цепей, тогда я и приведу в хату невестку». — «Как же, приведешь, приведешь… Приведешь, только не в хату, а разве что на мою могилу…» А он только смеется. Еще и поет: «Мы мировой пожар раздуем!» — «Дуй, дуй, — говорю, — сынок, только гляди, чтобы губы себе не обжег! Огонь, сынок, такой: горит, куда ветер повеет. Да и кому они милы, все эти пожары! Тут одна хата загорится — от страха сердце замирает, а ты весь мир хочешь сжечь…» Еще сильнее хохочет, шалопай!.. «Это, мама, не такой пожар будет: в нем только буржуи сгорят!..»

И что теперь за дети пошли — ни тебе уважения, ни страха божьего! Ходят точно оглашенные, не слушают ни отца, ни матери! Не приведи господи, еще невестку приведет такую же! Какую-нибудь вертихвостку, которая только и будет думать своей пустой головой о пожаре. Тогда уж раздуют пожар. Разведут такое, что и на мне кожа гореть будет.

Ишь, как вертится перед зеркалом с этим картузом!

— Максим!

— Мама, сколько раз вам говорить: не Максим, а Владимир!

— Ты хоть поел? — пропускает мать мимо ушей его замечание: «Для кого ты, может быть, и Владимир, а для меня все-таки Максим».

— Да, поел.

— А что же ты хоть ел?

— Молока выпил! — словно разговаривая с глухой, кричит Володя, потому что мать уже в третий раз спрашивает об одном и том же.

— Хотя бы поскорее отпустила меня эта проклятая болезнь, я тебе борща и каши сварила бы. А то совсем отощаешь у меня. И так, видишь, одна кожа да кости.

— Какие там кости! — возражает Володя. — Пусть у вас обо мне голова не болит, больше о себе думайте.

— Как же, сынок, не думать? А о ком же тогда заботиться, о ком же думать, как не о тебе?

— Ну, я пошел.

— Иди, сынок, иди, пусть тебя бог бережет!

— Может, вам что-нибудь нужно?

— Спасибо, сынок, у меня все есть… Разве что набери в кружку свежей водички, а так больше ничего не нужно.

Володя черпает полную кружку воды, осторожно ставит ее возле матери. Смотрит на нее, похудевшую, осунувшуюся, ласково говорит:

— Вы тут не очень скучайте, я скоро приду.

Мать хотя и знает, что сын придет в полночь (всегда так бывает, она уже привыкла), все же благодарна ему за эту святую ложь. Смотрит на Максима, и ей как бы легче становится.

— Иди, сынок, иди, не думай обо мне. Я уж тут полежу одна, лишь бы тебе было весело…

И Володя выходит из хаты.

Прозрачная предвечерняя пора встречает его торжественной тишиной. Задумчиво лежат поля, кутаются в тени, словно в теплые одеяла, готовясь ко сну, а над ними уже остывает раскаленное в течение дня небо. И луна какой-то диковинной рыбой выплывает из лазурной глубины небес, чуть-чуть мелькает сквозь толщу воды серебристой чешуей. А у самого горизонта огромной багряной вершей повисло солнце.

Володя перевел взгляд на село, которое раскинулось перед ним, пересеченное живописной извилистой рекой. Там и река-то курице по щиколотку, воробью по колени, а смотри, какие роскошные луга, напоенные ею, зеленеют по обоим ее берегам! Да еще и вербы обступили ее — пьют не напьются, хвалят не нахвалятся чистой родниковой водой.

А вдоль левад — усадьбы. И длинные улицы, и высокие тополя, яворы да осокори — все это окутано такой прозрачной тишиной, что даже грудь щекочет от нее, мятным холодком веет на сердце! Все словно замерло, утомленное дневным трудом, погрузилось в дремоту…

Но вот сильно хлестнула плеть, и на улице, возвращаясь с пастбища, показалось насытившееся стадо, — село тотчас ожило, наполнилось шумом. Стадо растекается живой рогатой рекой, неторопливо, важно пережевывая жвачку, разливая запахи съеденной травы и парного молока. То одна, то другая корова отрывается от этого пятнистого потока, заходит в настежь открытые ворота, а там уже ее ждет хозяйка с чистым, как солнце, подойником, сама такая же чистая, в белом легоньком платке. Пройдет несколько минут — и от коровника к коровнику, от двора к двору, по всему селу зажурчит, зазвенит, запоет густыми белыми струйками ароматное молоко…

Вдохнув полной грудью воздух, Володя направляется к центру, стараясь не запылить ботинки. Еще издали увидел он Ивана Ивасюту — шел ему навстречу с двумя парнями. Один из них щелкал семечки, выплевывая через губу шелуху, второй лениво бренчал на балалайке. Иван тоже заметил Володю, потому что остановился, а потом снова пошел вперед вместе со своими дружками. Только тот, что грыз семечки, теперь уже сунул руки в карманы, а второй вскинул балалайку на плечо, словно палку перед дракой.

У Володи мгновенно напряглось тело, а под фуражкой, на шраме, который остался после того, как его угостили колом, задрожал, забился больной живчик. Сжав изо всех сил кулаки, стиснув зубы так, что желваки выступили на побледневших щеках, Володя шел прямо на Ивана, шел, не собираясь уступить дорогу.

Сошлись, скрестились взглядами, остановились. Володя еще больше побледнел, Иван же протянул к стоявшему слева парню руку, сказал, не отрывая взгляда от Твердохлеба:

— Дай семечек.

И стал щелкать семечки, сплевывая Володе под ноги. Стоял несколько лениво и небрежно, картинно расправив плечи, — хозяйский сын, заводила на посиделках, злейший враг Володи. Темно-зеленый суконный картуз с лакированным козырьком, чуб, начесанный на один поблескивающий остро и насмешливо из-под него глаз, черный суконный пиджак поверх вышитой сорочки, хромовые сапоги с твердыми голенищами и как бы в завершение, как последний аккорд праздничного наряда, как предмет особой гордости — новенькие резиновые галоши, глубокие, блестящие, с ребристой подошвой.

Ивасюта выставил ногу так, чтобы ослепить, «сничтожить» окончательно Твердохлеба невиданной до сих пор обувью, окидывая его презрительным взглядом. Иван всем своим видом напрашивался на драку, но Володя сдержал себя. Изменившись в лице, он сурово сказал:

— А ну-ка, отойди!

— Иди, кто тебя не пускает! — вызывающе произнес Иван, а два его дружка еще ближе подошли к нему, явно преграждая путь Володе.

Тогда Володя, выставив вперед плечо, двинулся прямо на Ивана. Оттер его, ошеломленного такой наглостью, прорвался между парнями и медленно, так, чтобы те не подумали, что он их боится, пошел дальше.

— Я тебе еще посчитаю ребра, подожди! — крикнул ему вслед Иван.

А кто-то из парней добавил:

— Легким колом погладили тебя по голове, надо было более тяжелым!

Подогреваемый ненавистью, задыхаясь от гнева, с горячими, сухими губами, Володя шел не откликаясь, не оглядываясь. Шел и искренне сожалел, что у него не было на боку нагана…

Пока дошел до сельского клуба, немного успокоился. Отлегло от сердца, избавился от мыслей о мести. Да и не до этого сейчас Володе, более важные дела ждут его.

Возле сельского клуба уже толпились люди. Окружили стол, за которым сидит приехавший из Хороливки киномеханик, достают пятаки и гривенники, покупают билеты.

— А подешевле нельзя?

— За дешевыми идите на базар! — смеется киномеханик.

— Чего бы это я зубы скалил! Я его серьезно спрашиваю, а он хаханьки продает! — обиделся крестьянин.

Долго мусолит в руках гривенник, все еще не решаясь обменять его на билет.

— Покупайте, дядька, чего думаете! — торопят его нетерпеливые, напирая в спину. — Гривенник не деньги.

— Матери своей скажи! — сердито огрызается человек. И, купив наконец билет, отходит от стола, недовольно бормоча: — Не деньги! А ты их зарабатывал, голодранец?.. Другие вслух возмущаются:

— Где же правда на свете? Одним по десять копеек, другим — по двадцать! Что мы, не одинаковые деньги платим?

— Деньги-то одинаковые, — объясняет, подойдя, Володя, — только не у всех они есть. Вот вы, дядька Микола, вы середняк, зажиточный хозяин, вот и платите двадцать копеек. А Ивану, как бедняку, полагается за десять…

— Так я виноват, что Иван наплодил полную хату нищих? — кипятился Микола. — Пускай бы хозяйничал, как я!

А Иван уже тут как тут, ему есть не давай, лишь бы поспорить!

— Подожди, подожди, брат, что ты тут о нищих торочишь?

— А то, что слышал!

Володя не стал слушать братьев, которые уже сцепились, как разъяренные петухи. «Что же это доктор не едет? — волнуется он, вынимая из кармана часы. — Обещал приехать после обеда, а уже, считай, девять часов…» Володю не так волнует кино, как лекция. Кино уже тут, кино никуда не денется, а вот если лекция сорвется, тогда Володьке каюк! Покроет себя вечным позором в глазах Василя да и товарища Гинзбурга, который еще вчера спрашивал:

— Ну как, крестник, вечер?

— Будет! — даже побледнел от собственной решимости Володя. — Будет, чтоб я лопнул!

— Ты только объявление перепиши, — недовольно поморщился Гинзбург. — Веселей, веселей надо писать! Чтобы заинтересовать людей! Потому что мы как взобрались на трибуны еще во время революции, и до сих пор не слазим с них. Казенщина, казенщина заедает…

Володя тогда обиделся, хотя виду не подал. Сидел ведь над объявлением целых два дня, морочил себе голову, как бы более революционно и торжественнее вышло, вставил в него не один лозунг из газет — о задачах комнезамов, о смычке города с селом, о религии как опиуме народа, — и вот тебе на, не угодил! Ну, коль мое вам не нравится… если вы, товарищ секретарь, хотите увидеть веселое объявление, получите его! И, вооружившись кисточкой и чернилами из бузины, засел писать новое объявление.

Вон оно сейчас висит на доске возле клуба. Вокруг него собрались люди, — очевидно, в самом деле веселое, потому что даже солидные мужики шевелят, улыбаясь, усами, читая произведение Володи, не говоря уже о более молодых. Те прямо ржут, даже за животы хватаются.

Что же такое смешное написал Твердохлеб?

Таня тоже смеется, читая объявление Пришла с Алешкой не столько на лекцию, как в кино. Знала, ой, знала, что достанется от Оксена, который сейчас как раз уехал в Шишаки на два-три дня, чтобы купить сепаратор, но не могла побороть искушения: ведь еще ни разу не смотрела кино! Как влетел утром запыхавшийся Алешка, как сказал: «Мама, сегодня вечером кино будет в клубе! Пойдем, а?» — так сразу и решила: «Пойду! Будь что будет — пойду!»

Достала рубль, украдкой от Оксена собирала по копейке, по гривеннику: когда придется поехать к маме, так чтобы были свои; взяла Андрейка и Алешку, который смотрел на нее такими глазами — умрет, если останется дома! — и пошла в село. Иван еще днем улизнул куда-то, придет на рассвете. По пути свернула к Ганне, оставила у нее Андрейка.

— Идите, идите, ничего с ним тут не случится! — успокоила ее молодица. — Я бы и сама пошла, но не на кого оставить вот эту татарву.

Вот и Таня, таким образом оказавшись в сельском клубе, тоже смеется, прочитав объявление, а Алешка шепчет ей, нетерпеливо дергая за рукав:

— Мама, берите билеты, а то разберут, нам не хватит.

— С кулаков по тридцать копеек! — громко говорит Володя киномеханику, когда Таня протянула тому деньги, и отправляется в клуб проверить, все ли готово.

А там крик, галдеж, там побоище: бабка Наталка выгоняет безбилетных веником. Кроме бабки Наталки в клубе была в полном составе комсомольская ячейка — сыновья бедняка Грицько да Павло и наймичка Галя. Галя, раскрасневшаяся, озабоченная, пристраивала вышитое полотенце вокруг портрета Тараса Шевченко, Павло осторожно поддерживал ее под бока, чтобы не упала с шаткого стула, а Грицько расставлял тяжелые, дубовые скамьи — передвигал их так, что все дрожало! Увидев Володю, выпрямился, блеснул редкими, как лопаты, зубами, спросил:

— Дохтур приехали?

— Еще нет, — мрачно ответил Володя.

— А чего это у тебя такой вид, словно ты кислиц наелся?

— Ивана Ивасюту встретил.

— Ну-у?

— Сожалел, что легким колом меня по голове погладил.

— Жаль, что меня там не было. Я его, заразу… Ну, ничего, еще встречусь, посчитаю зубы!

— Не нужно!

— Как это не нужно? Он нам в морду будет давать, а мы сопли облизуй?

— Не нужно, говорю! Придет время, мы ему на классовой основе соплей навешаем… Пойду еще посмотрю, не приехал ли доктор. А ты расстанавливай поживее скамьи, скоро начнем…

Спустя некоторое время приехал и доктор, молодой еще мужчина, как видно, очень образованный, потому что у него под мышкой был портфель и большие, в темной оправе очки на носу. Подошел, громко поздоровался с людьми, спросил, кто тут будет за старшего. Володя, смутившись, поздоровался с ним за руку, поинтересовался, не проголодался ли товарищ с дороги.

— А то пошли бы перекусить…

Врач сдержанно поблагодарил, снял очки, стал протирать их платочком, близоруко щурясь на крестьян, которые доброжелательно присматривались к нему: понравился тем, что не побежал сразу в клуб, прижимая «портфелю» так, словно боялся, что ее у него отнимут, а поздоровался, остановился возле них. Сразу видно, что порядочный человек. Постояли, поговорили о погоде, о видах на урожай, о том, как в городе живется, да и вместе направились в клуб: каждому хотелось пройти вместе с «дохтуром». Нажали так, что чуть было двери не внесли вместе с вереёй. У киномеханика, который проверял билеты, от напряжения глаза на лоб полезли.

— Оглашенные! Да куда вы претесь, места всем хватит!..

Не слушали. Лезли прямо на него, пока не закружили, точно щепку, да и втащили в зал. Тогда механик, бранясь, стал пробираться к киноаппарату, который стоял на столе, в конце зала: боялся, чтобы аппарат не опрокинули.

Там уже толпились парни — добровольцы крутить динамо. Отталкивая друг друга, хватались за отполированную тысячами ладоней ручку.

— Я буду крутить!

— Нет, я!

(Потому что кто будет крутить, тот бесплатно будет смотреть фильм.)

Механик отобрал четырех самых здоровых и скомандовал:

— Начинай!

Парень быстро начал крутить. Раскаляя тонкие волоски проволоки под потолком, загудела трудолюбивым шмелем динамка, зажглась электрическая лампочка. Все тотчас притихли, подняли вверх головы, рассматривая диковинную лампочку, а Ганжа поднялся из-за стола, который стоял посреди сцены, громко сказал:

— Товарищи! Разрешите предоставить слово лектору из района товарищу Довбыщенко.

— Просим!

— Пускай говорит!

— Если есть что сказать, почему бы не послушать…

Слушали внимательно — с детства привыкли уважать труд, каким бы он ни был. Да и в церкви приучались: пока батюшка произносит проповедь — ни звука. Разве что кто-нибудь кашлянет в кулак. Да и то деликатно, тихонько, чтобы сосед не услышал.

Поэтому когда кто-то из парней во время лекции засмеялся, тотчас получил кулаком по затылку: не ржи, как жеребец, это тебе не на улице. И парень, клацнув зубами, проглотил язык.

Когда врач закончил лекцию и под аплодисменты сел, Ганжа снова поднялся, спросил:

— Какие у кого есть вопросы, товарищи?.. Спрашивайте, не стесняйтесь: товарищ Довбыщенко для того и приехал, чтобы все вам объяснить.

В зале замешательство. Покашливание, шепот. Но руку никто не поднял.

— Нет вопросов, товарищи?

Дед Хлипавка, сидевший в первом ряду, стал оглядываться. Ему стало неловко за своих земляков. Еще лектор подумает, что тут овцы какие-то сидят, а не люди… И чтобы спасти положение, поднял над головой высохшую руку. О чем будет спрашивать, еще и сам как следует не знал: вот поднимется, тогда и придумает.

Ганжа заметил руку старика, но повел глазами поверх голов, надеясь, что еще кто-нибудь захочет задать вопрос. Но желающих не оказалось.

— Вон дедушка что-то хочет… — подсказал Ганже лектор.

— Давайте, что там у вас, дед, — неохотно сказал Ганжа и как можно строже посмотрел на Хлипавку: смотрите мне, спробуйте только ляпнуть что-нибудь!

— И чего ты, Василь, так смотришь на меня? — поднялся дед Хлипавка. — Я, можно сказать, сурьезный вопрос приготовил, а ты меня уже и сбиваешь!

По рядам прокатился смех. Не удержался от улыбки и лектор.

— Давайте, дед, спрашивайте, а нет — то садитесь!

— И спрошу, чего бы не спросить! Товарищ лектор не такой, как ты, сразу видать, образованный человек. С таким приятно познакомиться и поговорить…

— Вы будете спрашивать или, может, сядете?

— Да спрошу, Василек, спрошу, ты только не гляди на меня так страшно… Вот, товарищ, ответьте на такой вопрос. Все ли люди произошли от обезьяны или кое-кого и бог сотворил?..

— Вы, дед, спрашивайте по существу! — рассердился Ганжа.

— А что мне, Василек, по существу спрашивать, когда я уже двадцать лет как перестал венерических болезней бояться! — огрызнулся Хлипавка. — Это ты при твоем холостом положении…

— Товарищи, больше нет вопросов? — поспешил оборвать дискуссию с дедом Ганжа. — Тогда давайте поблагодарим товарища Довбыщенко за интересную лекцию и будем смотреть кино!

Выйдя из клуба, не спешили расходиться по домам. Курили цигарки, беседовали, наблюдали, как киномеханик с парнями грузил эту хитромудрую штуку на телегу. Начали расходиться лишь тогда, когда проводили киномеханика, который поехал в район.

— Спасибо вам!

— Вы же приезжайте еще!

— Приеду!.. Скоро приеду!

Володя повел врача к себе домой. Хотя вечер и удался на славу (не придется краснеть перед товарищем Гинзбургом!), однако для того, чтобы чувствовать себя совсем счастливым, ему не хватало Марийки.

Выглядывал ее, ждал, а она не пришла. Хотя еще позавчера договаривались, стоя под стареньким овином: «Придешь?..» — «Приду…» — «Смотри же, я буду ждать!» — «Да сказала же, что приду!» — «Как только солнце спрячется, так и приходи…» Вот так разговаривал бы до самого утра, но проклятый петух тот, что — «и когда вы его зарежете, Маруся?!» — неожиданно захлопал крыльями и так оглашенно закричал: «Ку-ка-ре-ку!», что они даже головы пригнули к земле!..

Что же случилось с Марусей, почему она не пришла? Может, родители узнали, с кем она считает звезды в небе, с кем слушает, о чем нашептывает ночь-чародейка? А может, заболела? Может, лежит, не в состоянии подняться, не в состоянии позвать, чтобы пришел, помог, спас? Или, может быть, лукавая не вышла умышленно: пускай помучится, пускай потерзается, пусть даже рассердится — больше любить будет. Хоть на минуту забудет об этой мировой разлучнице и решится прислать усатых сватов, веселых охотников за красной куницей, щедрых купцов, ловких послов от молодого «болярина», таких же ловких, что «нам лишь бы по рюмке, а то и черта с рожками тебе, болярин, сосватаем!».

И посватают. Такого черта в юбке посватают, что, гляди, через год или два от гордого «болярина» останутся только ножки да рожки.

Но Володя пока что не думает посылать сватов. Шагает рядом с доктором, рассказывает ему о болезни матери.

Врач долго осматривал и выслушивал мать. А когда Володя, который в это время вышел в сени, снова вернулся в хату, товарищ Довбыщенко задумчиво стучал трубкой себе по ладони, а мать, обессилев от этого «дышите — не дышите», пластом лежала на постели.

— Пневмония, — сказал врач, когда Володя подошел к нему. А потом, заметив, что тот ничего не понял, назвал болезнь матери проще: — Воспаление легких. Надо, друг, серьезно лечить твою мать и следить за тем, чтобы не было осложнений… Вот выпишу рецепт, пойдешь с ним в Хороливку, в аптеку, там дадут тебе лекарство — в порошках и в бутылках. Так пусть мать порошки глотает через каждые два часа, а лекарство пьет по столовой ложке три раза в день…

Глядя, как врач выписывает рецепты, Володя только кивал головой. Он уже думал о том, на кого оставит мать, когда пойдет в Хороливку. Решил зайти к соседке, попросить, чтобы присмотрела за ней.

Проводив врача к Миколе Приходьку, Володя тотчас лег спать: должен был еще до рассвета выйти, чтобы утром быть в Хороливке. Кроме аптеки Володя решил еще заехать на базар — продать пудового кабанчика, потому что дома не было ни копейки денег. Мать сначала противилась, но должна была в конце концов согласиться: в хлеву хрюкает еще одна свинья, хватит пока что и ее, а деньги сейчас вон как нужны! Надо же купить и керосину, и соли, и спичек да и кое-что по хозяйству.

Проснулся, когда еще было темно. Никак не мог понять, рано или поздно, не хотел зажигать спичку, чтобы не разбудить мать, поэтому еще немного полежал, пока не начали перекликаться петухи. Только тогда вскочил, стал одеваться.

— Максим, ты же хоть поешь на дорогу! — застонала мать.

— Да поем. Вы лучше спите!

— Не спеши, не надрывай сердце… Дорога-то не близкая… И где эта болезнь взялась на мою голову!

Она дышала тяжело, с трудом, Володя, чтобы хотя немного ободрить ее, весело сказал:

— Ничего, мама, скоро поправитесь! Вот принесу вам лекарство — сразу поправитесь!

— Дай боже, сынок… Ты смотри не продешеви, разузнай, какая цена, а тогда уже и продавай.

— Не продешевлю, не бойтесь.

Вбросив кабанчика в мешок, вышел за ворота. Немного постоял, колеблясь, по какой дороге пойти — спуститься прямо в село или взять вправо. Через село ближе, выйдет прямо на большак, который ведет к Хороливке, но, если взять вправо, можно заскочить к Марийке. «Пойду направо», — решил Володя.

Шел босиком, ботинки нес в мешке, чтобы не запылились и не так быстро сносились. Когда доберется до Хороливки, тогда наденет. В ботинках, чтобы не достал кабанчик, краюха хлеба, кусок сала и полдесятка яблок — харч на весь день.

Степь приняла его в свое таинственное лоно, дохнула в лицо теплой волной. Хлеба стояли неподвижно и сонно, и не было им ни конца ни края — разлились до самого неба. Да и небо покрыли, свисая книзу тяжелыми, зрелыми колосьями. Только иногда перезрелой звездой сорвется зерно, покатится вниз и упадет на землю. И всем этим хлебам — и земным и небесным — уже снились, наверное, косы и серпы, мужские и женские руки, широкие соломенные шляпы и белые платки, арбы и телеги с поднятыми оглоблями. Снилось пение наостриней, веселые, огромные, неутомимые крылья ветряков и колеса водяных мельниц, шорох белой муки, которая сыплется из лотков в мешки. И как венец всех снов, как царица всех сновидений — ароматная, пышная паляница, которая белым солнцем сияет посреди праздничного стола, на самом почетном месте, и обветренные губы хозяина хаты, который набожно целует ее перед тем, как разрезать…

Володя и не опомнился, как перед ним вырос знакомый двор, он как бы вынырнул из-под земли. Положил мешок с кабанчиком под плетнем, тихонько подошел к окну. Постучал по стеклу:

— Марийка!.. Марийка!..

В окне вместо Марийкиного показалось усатое лицо. Приплюснув стеклом нос, отец Марийки присматривался (Володя так и замер), угрожающе спросил:

— Какой там дьявол зовет Марийку?! Вот выйду из хаты, я тебе покажу Марийку!..

Лицо скрылось, а Володя поскорее в клуню в тень.

Но вот тихонько бряцнула щеколда, приоткрылась дверь, тонкая девичья фигурка выскользнула из хаты, быстро пробежала через двор, прямо к клуне. Без платка, босая, в одной сорочке и в темной, наспех надетой юбке, она бежала так легко, что Володе казалось, что Марийка не касается ногами земли. Подбежала, доверчиво прижалась теплым, разомлевшим от сна телом, уткнулась лицом в Володину грудь и счастливо засмеялась.

— Ты почему не пришла?

Марийка оторвала от груди лицо.

— Володя!..

— Ну что?

— Ты меня любишь?

Тот рассердился:

— Лучше скажи, почему не пришла.

— Отец не отпустил, — ответила Марийка и, обняв его за шею, вся так и прильнула к нему. — Ах, как я тебя, Володя, люблю!.. Куда это ты собрался? — поинтересовалась спустя некоторое время.

— В Хороливку… за лекарством… Мать заболела…

— Бедные они, бедные… Как бы это я хотела быть возле них!.. Володя, а у тебя мать хорошая?

— Очень! А у тебя?

— Моя тоже хорошая… А отец строгий…

— Ну, мне надо идти.

— Ты же, когда будешь возвращаться назад, заглянешь?

— Посмотрю.

— Так я тебя буду ждать… Подожди немного, Володя.

Побежала в хату, такая легкая и невесомая, а через несколько минут снова была возле него. Протянула что-то завязанное в белом платке, сунула в руки:

— Возьми! Это пирожки с фасолью…

— Ну, спасибо… бывай… — растроганно бормочет Володя.

Проводив его взглядом, Марийка не спеша двинулась в хату.

— Куда это ты, дочь, ходила? — спросила мать, которая уже расчесывала волосы.

— К бычку… Показалось, что отвязался и бродит по двору.

— Не тот ли это бычок, который стучал в окно и мукал: «Марийка»? — спросонья спросил отец. — Смотри, девка!

— Такое скажете, тато! — Марийка сделала вид, что обиделась.

Но мать, зевнув, сказала:

— Довольно вам, еще начните ссориться, на божий день глядя!.. Ложись, доченька, да поспи еще. Блаженствуй, пока у матери. А выйдешь замуж, свекровь не даст поспать…

«У меня будет хорошая свекровь!» — чуть было не проговорилась Марийка, но вовремя прикусила язык. Легла, притаилась как мышь и долго хлопала веками: думала о Володе.

А Володя в это время шагал прямо на восток, на узкую полосу у самого горизонта, полосу, которая становилась все бледнее и бледнее, ширилась и ширилась, увеличиваясь на глазах. Уже когда совсем рассвело и невидимый кузнец раздул на востоке сильный огонь, чтобы раскалить остывшее за ночь солнце, Володю догнал Приходько. Не Иван, а Микола Приходько. Обогнал на пароконной подводе, оглянулся, натянул вожжи, останавливая лошадей:

— Тпру!

Подождал, пока Володя поравнялся с возом.

— Доброе утро! Далеко?

— В Хороливку, — неохотно отозвался Володя.

— Садись, подвезу.

Володя заколебался: садиться или нет в подводу кулака? Микола Приходько нетерпеливо подергивал вожжи.

— Садись, садись, в ногах правды нет! Или, может быть, стал таким паном, что с нами, темными, уже и знаться не хочешь?

Володя молча положил мешок на воз, вскочил и сам, сел сзади Приходька, спустив босые ноги.

Сытые, как лини, буланые, играя, катили легонький воз; под уклон пускались галопом, и тогда Микола сдерживал их, натягивая вожжи. Усатый Микола оборачивался к Володе:

— На базар?

— В аптеку, матери за лекарством… А это, может, продам…

— Чего же не продать, это дело нехитрое, — согласился Микола. — Ну, а комунию скоро строить будешь?

— Вы что, против Советской власти?

— Чего бы это я был против Советской власти! — спокойно возразил Приходько. — Она меня хозяином сделала, на ноги поставила, а я против нее буду выступать? Нет, Володя, эта власть как раз по мне.

— А почему же вы тогда хотите стать кулаком? — едко заметил Володя.

Микола Приходько не сразу ответил. Остановил лошадей, посвистел немного, только тогда повернулся к парню:

— Ты, Володя, еще зеленый, только оторвался от маминой сиси и уже думаешь, что бога за бороду поймал… Вот ты Петра Нешерета хвалишь, глаза им нам колешь…

— Да, хвалю, потому что он настоящий незаможник! — вспыхнул Володя.

— Да уж такого незаможника поискать! Голой ж. . . на все стороны светит! А ты скажи мне лучше вот, к примеру, такое: кто приносит больше пользы нашему государству — культурный хозяин, хотя бы такой, как я, или незаможник Нешерет?.. Вот и твой Петро, — что посеет, то сам и сожрет, а государству фига с маком! Или еще и сам заглядывает ему в мешок, как бы чем-нибудь поживиться… А я, примером, в прошлое лето государству сдал триста пудов пшеницы… Так кто государство кормит хлебом?.. Стало быть, не нас надо ликвидировать как класс, а всех незаможников, вот этих нахлебников, которые так и смотрят, как бы от государства побольше урвать! — сделал неожиданный вывод Микола Приходько.

— Так что же, по-вашему, всех бедняков под нож пустить? — даже задохнулся Володя.

— Глупый ты, Володя, как сало без хлеба! Кто же говорит, что их резать? Ликвидировать как класс! Надо всех перевести в середняцкое сословие. Чтобы не было незаможников, чтобы все крестьяне хорошо жили, потому что если крестьяне будут хорошо жить, значит, и государство вместе с ними сыто будет. А разори крестьянина, так и государство с сумой по миру пойдет, к чужому дяде кланяться за кусок хлеба…

— Советская власть еще никому не кланялась! — заносчиво возразил Володя. — И не дождетесь, чтобы она кланялась!

— Эх, хлопче, голод не тетка! — покачал головой Микола Приходько. — И те, что наверху сидят, тоже, наверно, кое-что понимают. Не зря в газетах пишут: крестьяне, обогащайтесь!

— Обогащайтесь, но не норовите кулаком стать!

— А кто же норовит?.. Вот ты меня обзываешь кулаком, а я что, в аренду землю беру? Или батраков держу? Мне, слава богу, своих пяти десятин во как хватает! — Провел рукой по горлу. — Больше и не нужно. И так работы всем хватает, с ног валишься… Вот ты, к примеру, в прошлом году по скольку пудов пшеницы с десятины взял?

— По девяносто пудов.

— По девяносто? А я — по сто пятьдесят! Да и то считаю, что мало. Ты знаешь, по скольку в Германии снимают? По двести пятьдесят, а то и по триста пудиков!

— Триста пудов!

— И земля там — не сравнить с нашей, — продолжал Микола Приходько. — Дай настоящему хозяину наш чернозем — он в зерне ходить по горло будет…

— Так что, там пшеница такая урожайная?

— Не пшеница, а культура земледелия высокая. Культура! — Поднял вверх мозолистый палец Микола. — Немец не станет держать такую корову, как, скажем, у тебя или у меня. Что только корм переводит. У него если корова, так такая, чтобы вымя до земли доставало, а если свинья, так чтобы сало было в ладонь, а то, считай, и в две. А выйди на его поле — ни одной травинки не найдешь! Ровно сквозь сито просеяно… Земля, она, хлопче, любит, чтобы за ней по-человечески ухаживали. А если над нею только пустой мотней трусить, то так она и родить будет… Не-ет, за земелькой надо как за родной матерью ухаживать…

— Хорошо вам так говорить, с вашими лошадьми… — начал было Володя, но Приходько с неожиданной горячностью оборвал его:

— А что, я их украл? Или, может, ограбил кого-нибудь и на эти деньги купил?

— Да не грабили… Кто же говорит, что грабили…

— А кто мешает тебе вот таких лошадей нажить?

— Совесть моя мешает! — воскликнул Володя. — Не могу я свое брюхо набивать белым хлебом, если у соседа дети друг у друга кусок черного черствого хлеба из рук вырывают!

— Ну, всех не накормишь. На всех не настачишься.

— А мы за то, чтобы всех накормить. Для того и комунию, как вы говорите, строить будем, чтобы всех людей в один коллектив объединить, обеспечить всех…

— Ну, я в комунию вашу до смерти не пойду! Будете тянуть на веревке — оборву ее!

— А мы вас еще и не возьмем! — пообещал Володя. — Сами когда-то придете к нам проситься, только и тогда мы еще подумаем.

— А это еще посмотрим!

— Вот и посмотрим!

Дальше ехали молча: сердились друг на друга. Володя уже было подумал, не слезть ли ему с подводы («Пусть себе едет, обойдусь и без его одолжений!»), но Микола Приходько остановил лошадей, указал кнутовищем вперед:

— Вон уже и Хороливка видна. Тебя куда подвезти? — Спасибо вам, я тут сойду.

И, не дожидаясь ответа, прыг на дорогу. «Вот упрямое какое!» — покачал головой Микола. Однако вслух этого не сказал, а только произнес:

— Ну, коли наше не в лад… Но! — да и покатил вниз, где вдоль Хорола живописным ковром раскинулось местечко.

Подойдя к первой хате, Володя сел прямо на траву, достал из мешка ботинки, обдул их со всех сторон, обулся. Харчи разложил по карманам и, взвалив мешок на плечо, пошел в центр городка.

Остановился возле аптеки. Стал рассматривать большую витрину с медицинскими инструментами и лекарствами, а одновременно неприязненно поглядывал на двух шикарно одетых барынь — двух нэпманок, двух буржуек, которые остановились возле него почесать языки. Одна из них подняла над головой зонтик, закрываясь от солнца («В поле бы тебя, снопы вязать!»), а вторая, помоложе, придерживала собаку на тонкой как на Володиных часах, цепочке. Собаку не собаку, а так, черт его знает и что… Ему и названия не придумаешь! Такая противная, что только плюнуть и растереть: голая, точно крыса, на тонких искривленных ногах, с выпученными глазами, еще и бесхвостая. Она подошла к Володиной ноге, стала обнюхивать ботинки. Скривившись от отвращения, Володя толкнул ее носком, чтобы отогнать, — она завизжала и с неожиданной злостью вцепилась в его штанину. Спасая штаны, Володя отдернул ногу и изо всей силы ударил буржуйского выкормыша ботинком.

Обе буржуйки закричали так, словно не собаке, а им досталось от Володи. И не успел парень и глазом моргнуть, как оказался в тесном кругу зевак, которые сбежались со всех сторон. Расталкивая толпу, подошел милиционер — воплощение спокойствия и вежливости. Козырнул обеим дамам, козырнул Володе, кажется, козырнул бы и псу, если бы тот не лежал, задрав кверху кривые ноги.

— Граждане, прошу спокойнее! В чем дело, гражданочки?

Буржуйки, чуть не захлебываясь от крика, показывали на Володю и собаку. Милиционер кивнул головой: понятно, мол. Строго спросил у Твердохлеба:

— Ваша работа?

— Так он же мне штанину прокусил! Вот, посмотрите!

Милиционер почему-то не стал рассматривать штанину, а потребовал документы. Документы Володя, как на грех, забыл дома. При нем был только комсомольский билет.

— Покажите!

Володя взглянул на двух буржуек, на людей и, покраснев, сказал, что комсомольский билет здесь не покажет.

— Ага… понятно! — насмешливо произнес милиционер. И, уже обращаясь к Володе на «ты», поинтересовался, что у него в мешке.

— Поросенок!

— Ага.

«Ага» прозвучало так красноречиво, что ни у кого из присутствующих не оставалось сомнения — поросенок украден.

— Прошу пройти в милицию! — с металлом в голосе предложил милиционер. — И вас, гражданочки, прошу, — обратился он к буржуйкам уже другим тоном, без металлического оттенка.

В милиции буржуйки снова подняли крик, в один голос требуя, чтобы Володю посадили в допр, а тот на все вопросы мрачно отвечал:

— Он мне прокусил штанину!

Еще одно вещественное доказательство — поросенок, вытряхнутый из мешка, хрюкал возле стола, напрасно ища какой-то поживы.

— Ваши документы! — потребовал от Володи милицейский начальник, совсем еще молодой человек.

— Документы остались дома…

— А комсомольский билет? — подсказал милиционер, задержавший Володю.

— Ваш комсомольский билет!

— Не покажу!

— Как не покажешь?

— Выведите вот этих буржуек, тогда покажу.

Начальник, рассердившись, стукнул кулаком по столу: «А ну-ка, давай без выкрутасов! Ты не у тещи в гостях!» Милиционер подошел к Володе с явным намерением вывернуть у него карманы. Твердохлеб уцепился рукой за боковой карман на гимнастерке: «Разве только руку оторвете!» Буржуйки закричали, но в это время открылась дверь и в комнату зашел Федор Светличный.

— Что случилось? Что за базар развели?

— Товарищ начмил, задержали неизвестного! — вскочил из-за стола начальник.

Светличный повернулся к Володе. Тот так и обмер. Пропал! Теперь не избежать ему тюрьмы: запроторит за решетку из мести за свою сестру, за жену Ивасюты, которую в свое время заклеймил Твердохлеб как кулацкую волчицу!

— Постой, постой, где я тебя встречал?

Володя опустил голову, старался прикрыть рукой цепочку от часов, которая свисала, прикрепленная к поясу.

— Постой, постой! — Заметив цепочку, Светличный тотчас вспомнил и хлопнул ошеломленного парня по плечу, радостно воскликнув: — Володя! Крестник!..

Как только милиционеры поняли, что и к чему, как только услышали слово «крестник» и увидели, что их начальник милиции обнимает задержанного парня, они сразу приняли меры, чтобы реабилитировать себя в глазах Светличного: старший подморгнул младшему, тот понимающе кивнул головой и стал выпроваживать притихших нэпманок:

— Давайте, гражданки, давайте! В другой раз придете, тогда разберемся.

Володя же с пустым мешком за плечами пошел за Светличным.

Выслушав рассказ Володи о том, как он попал в милицию, Светличный долго смеялся, все переспрашивал:

— И здорово ударил?

— Да изо всей силы…

— Молодец! Хочешь ко мне в милицию?

Володя, застигнутый врасплох этим вопросом, не знал, что и сказать, а Светличный, по-своему оценив это молчание, не стал ждать ответа:

— Ну, хорошо, хорошо, знаю, у тебя и в селе работы по горло.

Дружелюбно посмотрел на Володю, раздумывая, чем бы порадовать неожиданного гостя.

— Оружие есть?

— Да где там… — ответил Володя, и лицо его стало несчастным и обиженным.

— Какой же ты секретарь ячейки без оружия? — удивился Светличный. — А ну-ка, иди сюда! — Подошел к большому, обитому железом шкафу, отпер дверцы и царским жестом показал на среднюю полку: — Выбирай, какой понравится тебе!

У Володи пересохло в горле, задрожали руки. На полке навалом лежали наганы и пистолеты разнообразных марок и размеров. В кобуре и без кобуры, вороненые и никелированные, вытертые до белого металла или почти новые, с барабанами и магазинами, где, как в зловещих гнездах, притаились разных калибров патроны, — они все так и просились, чтобы их взяли в руки, прикрепили к поясу, к бедру, истосковавшись в этой обитой железом тюрьме. Володя даже вспотел, перебирая, ощупывая, примеряя оружие, а Федько наблюдал за взволнованным парнем, улыбаясь: сам же когда-то был таким!

Выбрав наконец тяжелый парабеллум в твердой, словно из дуба, кобуре, раскрасневшийся и счастливый Володя оторвался от шкафа, преданно посмотрев на Светличного:

— Спасибо!

— Носи на здоровье!

Володя вышел из милиции с такими ушами, словно их там беспощадно драли: прощаясь, Светличный попросил его зайти на хутор Иваськи и передать Тане, чтобы ждала брата в гости.

— Дня через два поеду в ваши края, так заскочу к ней на какой-нибудь часок.

Володя пообещал передать. Про себя же решил, что сам не пойдет, а пошлет Грицька или Галю.

Пожимая на прощание руку, Светличный хитровато улыбнулся и еще раз напомнил:

— Так не забудь передать кулацкой волчице, чтобы ждала меня в гости!

Сгорая от стыда, Володя выскочил из милиции, чуть было не оставил и поросенка! Хорошо, что милиционер, который привел его сюда, напомнил и помог опустить в мешок, поддал на плечо.

Базар не произвел на Володю ошеломляющего впечатления, как когда-то в детстве Великосорочинская ярмарка. То ли Володя повзрослел, то ли базары стали не такими большими. Правда, и тут хватало всякого люда: одни продавали, другие покупали, а были и просто такие, что ворон считали, слоняясь от подводы к подводе, от лотка к лотку, заложив руки в карманы, в которых вместо денег гуляет ветер, от которого ни спрячешься, ни спасешься, о котором разве что можешь пожаловаться свату или куму: «Вроде и были вчера деньги, а сегодня ни гроша! Словно ветром выдуло!» Кум или сват утешит беднягу тем, что ветер погостил и в его кармане, выдул все до копеечки, и теперь остается разве что просто так, из-за «интересу», подойти к какому-нибудь мужику, который продает свинью или корову, подойти да поторговаться, чтобы не утратить, как говорится, квалификации. И когда мужик, отбив ладони себе и тому, что у него ветер в карманах, собьет шапку чуть ли не на затылок, скривится так, словно продает родную дочь, да и махнет безнадежно рукой: «Эх, где мое не пропадало, берите да знайте мою доброту!» — тогда и ответит ему этот безденежный: «Да я бы и взял, добрый человек, почему бы и не взять, когда цена подходящая, да денег ни гроша! Были вчера деньги, а сегодня как ветром выдуло, и копейки на развод не осталось…» — «Так чего же вы мне голову морочили столько!» — воскликнет в отчаянии мужик. «Торговался, потому что мне очень понравилась ваша коровка!»

Вот такие любители поторговаться подходили и к Володе, который пристроился со своим поросенком между подводами.

— Сколько стоит этот котенок?

— Хлопче, а ты его не в кармане принес?

Володя огрызался, как умел, наконец не выдержал, стал чуть ли не со слезами на глазах просить одного покупателя, который случайно оказался возле него:

— Дядька, купите, дешево продам!

— Сколько же ты за него просишь?

— Да сколько дадите.

— Три рубля дать?

— Давайте.

Мужик подозрительно осмотрел поросенка.

— А он хоть ест?

— Да он и вас съест! Жрет так, что за ушами трещит.

— Ну, коли так! — рассмеялся мужик. — Бери, хлопче, трояк, твое счастье, что на меня напал!

Избавившись от кабанчика, Володя словно сто пудов сбросил с плеч. Отошел на зеленую травку, сел поесть: до сих пор еще и крошки во рту не было! Уплетал Марийкины пирожки, а покончив с ними, принялся за сало. На отсутствие аппетита он никогда не жаловался. Что мать, бывало, поставит на стол, все умолотит, крошки после себя не оставит: «Дай боже, чтобы ты, Максим, таким хозяином был, как ешь!..»

Подкрепившись, Володя достал из мешка тяжелую кобуру с парабеллумом, прицепил к поясу на правом боку и гоголем пошел по базару: не так на людей посмотреть, как себя показать.

Пробивался между рядами, удивляясь огромнейшему количеству добра, развешанного, разложенного на стойках и прилавках, а то и просто сваленного на землю: откуда только оно и набралось и кто его купит? Ситец и шелк, шерсть и суконная одежда, сапоги и ботинки, посуда и изделия из железа — все это так и било в глаза, сияло, переливалось всеми цветами радуги, требовало, просило, умоляло: «Купи!» А съестного, а скотины, а птицы… Рев, крик, стон, смех, голоса бессмертных бублейниц, жалобное «подайте!» нищих — все слилось, смешалось на этом огромном торжище, где можно купить все, что только пожелает душа!

Лишь бы только деньги!

Володя уходил с базара ошеломленный, усталый, с тяжелой головой. Забежал в аптеку, купил лекарство для матери и направился домой. Возвращался без кабанчика за плечами, зато почти с целым трояком в кармане. И уже не босиком, а в ботинках. К этому обязывал его подарок Светличного, который тяжело свисал на правом боку…

Тревога и смятение поселились в семье Ивасют.

Степными гадюками ползли на хутор слухи:

— Слышали? Нэп ликвидируют!..

— Читали в газетах? Снова продкомиссариаты создают! Теперь не только хлеб, но и хозяев будут выметать из усадеб…

— Оксен, а ну-ка, идите сюда! Вам еще не передавали, что вчера в сельсовете говорил Ганжа? Сказал, что недолго осталось вам сидеть на хуторе. Грозился прийти с топором и выкорчевать вас с корнем…

И не было такой стены, чтобы отгородиться от этих слухов, не было таких дверей, чтобы укрыться за ними. Запереться, забиться в самый глухой угол, зажать уши и зажмурить глаза: чур вас, отцепитесь от меня, дайте спокойно вздохнуть!

Не было.

У Оксена — ни минуты покоя. Часами простаивал на коленях перед иконами в углу, но даже у всевышнего было почему-то растерянное лицо, даже он не знал, что ответить на горячие молитвы Оксена.

Он шел к людям, но они избегали его, потому что боялись не только слова «кулак», этого страшного клейма, которое потом не смыть, не выжечь, а и новых, недавно появившихся слов — «подкулачник», «кулацкий подпевала», — не сулящих ничего хорошего.

Правда, нашелся в селе человек, не побоявшийся ни Ганжи, ни Твердохлеба, который плевал на всякий страх и боязнь и подружился с кулаком Ивасютой. Мало того — всюду трубил, что если и есть еще на свете праведный человек, то только единственный Оксен и что все эти сельсоветчики, все комитетчики недостойны и землю из-под его ног целовать!

Хорошо, очень хорошо знали в селе, откуда у Марты такая ненависть к местной власти, кто посеял зерно, из которого выросла неожиданная приязнь Марты к кулацкому роду. Знали и кто заварил эту кашу. Таким крутым кипятком заварил ее, что теперь не знаешь, как ее и есть, — губы обожжешь, нёбо обваришь, когда поднесешь ложку ко рту! Ведь Марта не такая молодица, что так легко простит обиду. Она не из тех женщин, которые покорно сносят тумаки и подзатыльники злой разлучницы судьбы. Не из такого теста слеплена!

«Посмотрим, Василь, чей будет верх! Только теперь уже не дождешься ты вместе со своей шлюхой моих слез, не порадуетесь!.. Потужила, поплакала — хватит! Пусть враги мои слезами да кровью исходят, увидев, как я умею ударить горем об землю!»

И закружилась, завертелась Марта в угаре веселья. Чуть ли не каждый вечер, праздник не праздник, наряжалась, надевала на голову девичий яркий платок, обувала красные сапожки с медными подковками и отправлялась в сельский клуб дурманить парням головы, отбивать у девушек их суженых-ряженых. Не спеша шла по улице, грызла семечки, играя бровями и бедрами, смеясь в душе над молодицами и пожилыми женщинами, которые зеленели от злости и плевались ей вслед:

— Тьфу, тьфу!.. И еще раз тьфу, бесстыдница! Чтоб тебе ноги скрючило! Да чтобы у тебя сиськи усохли!.. А ты чего зенки свои вытаращил да слюни распустил? — Это уже к мужу, который, увидев Марту, стал как столб посреди двора. — Посмотри мне, посмотри, я тебе и глаза выцарапаю!..

А Марта идет и идет, словно ничего не слышит: опьяняет сладким угаром не только солидных мужчин, но и парней, собирающихся в сельский клуб, где уже гудит бубен и заливается скрипка, где не знает, что и делать, бедный Володька. Не стрелять же в окаянную молодицу из висевшего на боку оружия, подаренного Светличным! Уже пробовал и уговаривать, и стыдить, чтобы не сманивала молодых парней на скользкую дорожку. Однажды даже пригрозил, что отправит ее в холодную. Но разве такую кобылицу чем-нибудь напугаешь! Остановилась напротив Володьки, уперлась руками в бока, выставила вперед упругую грудь так, что даже затрещала праздничная сорочка.

— В холодную?.. А разве ты, Володя, к моей хате дорожку не найдешь, коль тебе уж так не терпится поспать со мной?

— Ха-ха-ха-ха! — заржали парни.

А Володю словно кипятком обдали, даже слезы выступили на глазах от ненависти к бесстыдной молодице! Повернулся и пошел в клуб, и это было больше похоже на бегство, чем на достойное отступление. А Марте и этого оказалось мало, она кричала ему вслед:

— А если не знаешь, расспроси у Ганжи: он-то и с завязанными глазами ко мне попадет!..

В тот же вечер, дождавшись, когда все разойдутся, Володя сердито бросил:

— Наделали вы, дядька Василь!

— Что случилось?

— А то, что Марта Лисючка теперь нам проходу не дает! Хоть людям на глаза не показывайся!

— Что она делает? — после небольшой паузы спросил Ганжа, на загорелом, как у цыгана, лице появились кирпичного цвета пятна.

— А вы будто бы и не знаете! — рубил святую правду Володя. — Парней обольщает, ведет себя так бесстыдно, что противно смотреть! Из-за нее к сельскому клубу подступиться нельзя…

— Сельский клуб, Володя, это твоя забота… — начал было Ганжа, но Володя выпалил ему прямо в глаза:

— А сегодня знаете что она про вас кричала? При всех, на все село… Что вы и с завязанными глазами попадете к ней. Из-за вас, дядька Василь, я чуть не сгорел от стыда.

— Ну, вот что! Ты говори, да не заговаривайся! — вскипел Ганжа.

Поднялся, подошел к окну. Ему почему-то захотелось изо всей силы ударить по раме, высадить ее, — может быть, тогда не сжималось бы горло. Боясь, что не сдержится, в самом деле ударит, отошел от окна, стал ходить по комнате, сердито скрипя половицами, взглянул на Володю, который стоял, обиженно нахмурившись.

— Ну, вот что — извини. У меня, друг, вот тут тоже не из камня…

— Я что… Мне что… — забормотал Володька, все еще не глядя на Ганжу: ему уже и жалко его, но и обида еще не остыла.

— Иди, Володя, я что-то придумаю, — просит Ганжа. — Не сердись на меня, потому что мне и без этого не сладко…

«Да, не сладко! — мысленно соглашается Володя, выходя из сельсовета. — Еще ничего, если бы они были неженатыми. А то передадут Ольге Ивановне, что о ее муже Лисючка болтает, попадет им на орехи!»

Ни за какие богатства в мире не поменялся бы он сейчас местами с Василем. И как хорошо, что у него есть Марийка! Ласковая, покорная девушка, которая уже, наверное, ждет его под овином, куда он отыщет дорожку и непроглядной ночью. Снимите с неба луну, погасите все звезды, завяжите глаза, а он все равно попадет к ней!

Ганжа все ходит и ходит по кабинету — скрипит половицами. Думает о Марте, о ее проделках, которые лихорадят все село да и ему причиняют немало хлопот. И как он ни злился на Марту, однако не мог не чувствовать и своей вины. Потому что вряд ли она вела бы себя так, если бы он не ходил к ней!

Тут, брат, раскаивайся не раскаивайся, сожалей не сожалей, а все равно ничего не поделаешь! Умел кататься — умей и саночки возить, И Ганжа, надвинув на лоб картуз, отправляется в клуб — поговорить с Мартой.

Но Марты там уже нет.

Отбарабанил бубен, отпиликала скрипка, на утоптанной площадке осела пыль, и бабка Наталка, которая работает сторожихой и в школе и в клубе, уже запирает дверь, вешает большой, весом в полпуда, замок.

— Вы, бабушка, хотя бы шелуху от семечек подмели, — делает замечание Ганжа, разгребая носком сапога шелуху. — А то скоро уже и клуба не будет видно из-за этой горы.

— А я их грызла? — вскипела старуха. Она гремела замком, который все еще не могла замкнуть, проклиная его: — Да виси, чтоб ты в аду повис!..

— Грызли или не грызли, а подметать надо, — продолжал Ганжа. — Деньги небось исправно получаете…

Тут уж старуха совсем не выдерживает, бросает на землю замок, поворачивает к Ганже сердитой секирой иссеченное лицо.

— Получаю, но не за то, чтобы за твоей бешеной Мартой сор подметать! Сам после нее подметай!

— Вас, бабка, когда и в гробу понесут, то язык будет болтаться…

— Дудки тебе! Не дождешься, сукин сын, хоронить меня! Скорее я за твоим гробом вприсядку поскачу!

— Да кто вас хоронит! — отбивался Ганжа, уже не рад, что связался со старухой.

«И дернул же меня бес напомнить ей о мусоре, пропади он пропадом! Не хватало мне еще и этой ссоры, ее и медом не корми — только дай с кем-нибудь повздорить!» Не зря ведь говорят люди, что такой зловредной старухи еще и свет не видал. Неспроста кто-то потерпевший от нее сказал, что надо бояться бога, черта и бабки Наталки. А другой подправил его: нет, сначала надо бояться бабки Наталки, а потом уже бога и черта. «Нет, не везет мне сегодня, да и только, — сокрушенно думает омраченный Ганжа. — Мало мне хлопот с Мартой, так на́ тебе в придачу еще и эту ведьму! Ишь, как разошлась! Теперь небось будет тараторить до самого утра».

Ганжа отошел уже далеко от клуба, а язвительный голос старухи все еще доносится к нему.

Может, сегодня не ходить к Марте? Как-нибудь в другой раз? Когда-нибудь при случае, при встрече с ней, сказать, пристыдить, уговорить… Может, сама одумается, перебесится и успокоится. И не будет каждый сопляк колоть ему глаза, отчитывать, как маленького… Только нет, не одумается! Лучше уж сразу поговорить с нею…

Хата Марты видна издалека: весело светятся окна, гостеприимно приглашают во двор. Еще и ворота настежь открыты, не закрываются, очевидно, ни днем, ни ночью. Да и зачем их теперь запирать? Кого бояться, от кого прятаться? Марта теперь вольная птица, кого захочет, того и приголубит, кто придется по душе, с тем и ночует.

Ганжа открыл дверь и замер на пороге. Крик, хохот в ушах звенит! Марта привела к себе домой чуть ли не всех парней и девушек, которые толпились возле клуба. Сейчас она стояла посреди хаты, раскрасневшаяся, с по-девичьи распущенными волосами, в одной руке у нее рюмка с водкой, а в другой — мазило, окунутое в деготь. Перед нею висит, подвешенный на суровой нитке к перекладине, большой калач, висит на такой высоте, чтобы его можно было достать ртом. Парни по очереди берут ухват, садятся на него, словно на лошадь, и скачут к калачу — стараются схватить его зубами, откусить хоть кусочек. Достал — твое счастье, пей рюмку водки, целуй захмелевшую молодицу в горячие уста, а не достанешь — не гневайся, подставляй свою рожу! И под хохот, под визг присутствующих Марта так разрисовывает неудачника, что у него только глаза да зубы белеют.

Шум постепенно утихал: заметили Ганжу.

Вот одна из девушек повернулась и запищала, как перепуганный мышонок. Вон уже и парни, увидев председателя, торопливо бросают на пол цигарки, давят их каблуками. А тот, что сидел, обняв любушку за талию, тотчас отдернул руку и спрятал ее в карман: и я не я и рука, как видите, не моя! Оседлавший же ухват молодец, что подъезжал к калачу, застыл с растопыренными ногами. Так, словно не Ганжа, а сам сатана появился в дверях, и деревянный конь выпал из рук парня и ударился железной головой о твердый, утоптанный плясками пол. Вот уже и сама Марта, пораженная неожиданно наступившей тишиной, поворачивается к двери и встречается взглядом с Василем.

— Добрый день сему дому! — хмуро здоровается Ганжа.

Гнев, удивление, смятение промелькнули в глазах Марты, задрожали высокие шелковистые брови. Она сразу же выпрямила их в тонкую нить и, отчаянно стреляя глазами, низко поклонилась, коснувшись волосами пола.

— Здравствуй, мой любезный, здравствуй! Спасибо тебе, что не забыл, пожаловал в мою убогую хату! Так чего же ты стоишь? Бери поживее ухват и скачи, Василек, ко мне, я уж тебя и без калача обниму и поцелую!..

Ганжа только бровью повел — парней словно ветром выдуло из хаты! А девушки бочком, бочком да за ними! И все пьяное веселье ушло, и осиротевшая хата вдовы сразу стала пустой и печальной.

И Марта уже не улыбалась: какая-то догадка, какая-то робкая надежда вспыхнула в ее глазах, трепетно легла на губы. Она поставила рюмку, швырнула мазило, бросилась за одеялом и стала завешивать окно.

— Что ты делаешь, Марта?

— Я сейчас, Василек… Сейчас…

Дрожь пронизывала все ее тело. Руки у нее тоже дрожали, не слушались, одеяло падало и падало с окна — не держалось на гвоздях.

— Оставь, Марта. Я пришел не за тем.

Марта безжизненно опускает руки. Они сползают по косяку, словно хотят задержаться, но не могут. И одеяло с тихим шорохом ложится у ее ног, падает, точно прихваченный морозом увядший лист. Она медленно поворачивается, словно пробуждаясь от сна, лицо ее уже не светится радостным огнем надежды, в глазах печаль. Они заволакиваются таким пеплом, который окутает, погасит какой угодно огонек.

— Так зачем же ты пришел? — И голос у нее уже не звонкий, а охрипший, посеревший, измученный.

— Хочу поговорить с тобой серьезно. Только не знаю, удастся ли…

— Отчего же?

— Потому что ты пьяна, Марта.

— А тебя это удивляет, Василек? — спрашивает Марта, подходя к нему. — За три года мог бы и привыкнуть. Была я пьяна от счастья, а теперь — от горя.

— Я серьезно, Марта, — прервал ее Ганжа.

Но Марта вдруг обнимает его за шею горячими, словно выхваченными из пламени, руками, прижимается к нему пылким, изголодавшимся телом, тянется глазами к его глазам, губами к его губам, шепчет, словно в забытьи:

— Василек, любимый, хороший… Брось ее, брось! Что ты нашел в ней? Чем она приворожила тебя? Да разве она тебя так полюбит, так приласкает, как я?..

Ошеломленный неожиданностью, Василь отрывает, разводит ее руки, вырывается из ее объятий.

— Марта, оставь меня, Марта!..

Только тогда, когда он отошел к порогу и надел картуз, словно он мог защитить его от молодицы, только тогда Марта немного опомнилась.

— Не хочешь… А я, дура, все надеялась… Ждала… Думала, придешь…

— Видишь, пришел, — невесело промолвил Ганжа.

— Лучше бы ты не приходил!

— Я бы, Марта, и не пришел — сама в этом повинна.

— Я повинна?! Я?

— Марта, не пора ли тебе одуматься? Зачем ты позоришь себя перед людьми?

— А что мне люди?

— Стыдно, Марта, такое вытворять!

— А что же мне, монашкой жить? Сам пристроился, а меня в монастырь?

— Ты хоть на детей своих оглянись, Марта. Что они будут думать о тебе, когда вырастут?

— Не трожь моих детей! Наплоди со своей стриженой да и нянчись с ними, а я со своими сама справлюсь!

— Послушай, что я тебе скажу: опомнись, пока не поздно.

— Опомниться?.. И не подумаю! Всю себя испепелю! Всю! В водке утоплюсь! В любовных объятиях задохнусь! А тогда — пропади все пропадом!..

Не удалось Ганже серьезно поговорить с Мартой. Разговор начался криком и криком закончился. Ганжа хлопнул со злости дверью да и ушел со двора.

А все же его посещение не прошло бесследно: после этого Марту больше не видели возле сельского клуба. Напрасно пробирались парни на замерший двор, стучали в темные окна — никто не откликался, не открывал поспешно двери, не встречал волнующим смешком.

Спустя некоторое время по селу пополз слух: Марта связалась с Ивасютами.

Пошла на хутор Иваськи, незваная-непрошеная, долго стояла возле ворот, пока на лай собаки не вышел Иван. Посмотрел, узнал, неторопливо направился к калитке, прикрикнув на пса.

— Здравствуй, Иван!

— Здравствуйте… — отозвался Иван, глядя мимо Марты, в степь. — Что вам?

— Отец дома?

— Да, дома.

— Так, может, ты хоть во двор пустишь? Или так и будем стоять до самого вечера?

Иван неохотно открыл калитку.

— Подождите, я придержу собаку… Да замолчи ты, дьявол!

Лукавая улыбка на миг осветила лицо Марты: догадывалась, почему Иван так неприветливо встретил ее. Что же поделаешь, Иванушка, всем не угодишь, на всех не хватит! Она опасливо обошла рыжего черта, что аж захлебывается, вырываясь из рук Ивана, быстро прошмыгнула в сени. Только тут она чувствует себя вне опасности и, не дожидаясь Ивана, открывает дверь в комнату.

— Добрый день! Хлеб-соль!

Хозяева как раз полдничали, очищали круто сваренные яйца, тыкали их в соль, не спеша подносили ко рту. Оксен ел с таким видом, что трудно было понять, нравится ему эта еда или нет. На лице Алешки отражалось нескрываемое отвращение: с тех пор как мачеха ушла с хутора, яйца стали основным продуктом питания Ивасют. Варили сразу сотню яиц, не меньше, чтобы не возиться каждый день возле печи, давились переваренными, синюшными яйцами утром, в обед и вечером, и Алешке казалось, что он так с яйцом во рту и умрет. Если бы его воля, он уничтожил бы всех до одной кур, оторвал бы головы всем петухам.

Увидев Марту, Оксен отложил в сторону надкушенное яйцо, приветливо ответил:

— Доброго и вам, Марта, здоровья! Садитесь к столу!

— Спасибо, я не голодная, — заважничала Марта.

— Так хоть посидите, в ногах правды нет.

Марта смахнула рукой пыль со скамьи, присела на краешек, чтобы не смять юбку.

— Так вы ужинайте, а я посижу. У меня не горит.

— Какой там, Марта, ужин, — сокрушенно произнес Оксен. — Вот, как видите, нет в доме женщины, и приготовить некому. Как ушла от нас хозяйка… За какие грехи, господи…

За время, прошедшее с того дня, когда Таня покинула хутор, Оксен изменился до неузнаваемости: сгорбился, постарел, еще больше поседел, а глаза его наполнились горечью полыни. Словно Таня вместе со своими пожитками завязала в узел и остатки его молодости да и унесла с собой.

«Ох-хо-хо! — вздыхает про себя Марта. — Вишь, как изменился человек! Видать, таки любил… Еще бы не любил… А ты не любила?..» И перед глазами насмешливым видением промелькнул Василь. Марта даже головой тряхнула, отгоняя это привидение. Оксен, доев, вытер рукой усы, перекрестился, повернувшись к иконам, и спросил:

— Так что вас, Марта, привело к нам?

— Беда моя, Оксен, привела. Сами знаете, как одиноко женщине живется, кому только не лень, тот и глумится…

— Бога, бога забываем, — качает головой Оксен.

— А тут еще и поле надо пахать…

— Ну, об этом вам нечего беспокоиться, Марта, — поддел Оксен молодицу. — Вы же в тозе!

— Да пусть сгорит этот тоз! — так и взорвалась Марта. — Чтоб он в пропасть провалился! Буду помирать, а не пойду к ним кланяться! И ноги их не будет на моем поле!

Оксену хорошо известно, кто разжег этот гнев. Догадывался также, что привело Марту к нему. Однако молчал — ждал, пока она сама скажет.

— Так я вот и пришла к вам, Оксен, — уже другим, спокойным тоном продолжала Марта.

— Спасибо, что не пренебрегли, гостям всегда рады, — гнул свою линию Оксен. — Только я никак не соображу, чем могу помочь вам.

— Вспашите мне поле, Оксен. А я уж вас как-то отблагодарю!

— Что ты! Что ты! — даже руками замахал Оксен. — Мне и так вон из-за Остапа глаза колют. Пожалел, видите ли, человека, помог ему, а что из этого вышло? Что заработал у Остапа — все отдал, да еще и сверх того набросили… Теперь, Марта, такое время, что за твое доброе сердце с тебя и шкуру сдерут…

— Так то же вы брали в аренду, а мы с вами по доброму согласию. Да пусть только вздумают, я им все глаза выцарапаю!

«И выцарапает! — посматривал на молодицу Оксен. — Эта такая, что попадись ей под горячую руку — и внукам закажешь!.. Да и Ганжа не станет приставать, побоится лишних разговоров».

Однако он пока что не сказал Марте ничего определенного. За последние годы Оксен научился быть осторожным: семь раз отмерь, раз отрежь.

— Вы, Марта, зайдите завтра. Я посоветуюсь с сыновьями, а тогда уже и решим.

— Завтра так завтра, — соглашается Марта. — Только вы, Оксен, не бойтесь, я еще никого не подводила.

Повеселев, она поднялась, обвела взглядом хату: боже праведный, что тут творится! Не подметено, не убрано, все разбросано, навалено кучей, все плачет по хозяйской руке. У Марты так и зачесались руки, хотелось тут же взяться за веник, за тряпку, за щетку.

— Вот что я скажу, Оксен: я приду к вам завтра утром. Хотите вы этого или нет, а я наведу порядок в вашем доме.

«Вот как бывает: чужие люди жалеют, а свои отворачиваются. Эх, Таня, Таня, не побоялась ты бога! А бог все видит, ничего не забывает…»

Проводил Марту до самых ворот и, когда она вышла со двора, крикнул ей вслед:

— Подождите-ка, Марта!

Рысцой бросился в сад, нарвал в картуз зимних яблок (не падалиц, не червивых, срывал с веток, выбирал самые лучшие), понес молодухе.

— Подставляйте-ка подол! — Да и вытряхнул все до единого яблока. — Это вашим деткам гостинец!

Перед сном молился горячо и долго. Молил бога, чтобы он снова благосклонно отнесся к нему, недостойному, не отвернулся в тяжкую минуту. Лег в холодную осиротевшую постель и долго не мог уснуть: все думал о своей неверной жене. Ведь Марта, сама того не желая, разбередила еще не зажившую рану. Вот она и болит, и жжет, и сжимает за горло. «Чужие жены жалеют, а своя…»

И перед глазами Таня. В стареньком, поношенном платье, такая, какой он видел ее ежедневно.

Когда узнал о ее бегстве, решил: не поедет! Не будет просить, не будет кланяться, ушла — пусть уходит. Опомнится, да поздно будет! Верил: бог не простит ей греховного поступка, накажет за позор, за боль, за коварство. И тогда она сама придет на хутор, укрощенная, сломленная, падет в ноги: «Прости, муженек!» — «Бог простит, а я не обижаюсь на тебя, — ответит тогда он Тане и поднимет ее с земли. — Кто без греха, тот пусть бросит в тебя камень. Я же тебя, Таня, не осуждаю». Раздавленная, убитая его добротой, склонится Таня, не смея посмотреть на него, встретиться с ним глазами. И будет она до самой могилы терзаться из-за этого тяжелого проступка…

Вот какие приятные сердцу картины не раз виделись Оксену. Но от Тани ни слуху ни духу. Ушла и словно тут же выбросила из своей памяти и хутор и мужа. Две недели ждал жену Оксен, а на третьей не выдержал, запряг утром Мушку, сел в бричку.

— Тато, куда вы? — выбежал из хаты Иван.

— В Хороливку, — пряча от сына глаза, сказал Оксен.

— Мы же собирались нынче ехать на мельницу, хлеба ведь дома нет!

— Поедем завтра, я к вечеру вернусь. — Да щелк Мушку кнутом, словно хотел убежать от сына.

Всю дорогу думал о Тане. И чем ближе он подъезжал к Хороливке, тем больше волновался: не знал, что скажет жене, как встретятся. Как ее убедить, умолить вернуться домой? Ведь без нее ему и жизнь не жизнь.

«Если у тебя, Таня, осталась еще хоть капля жалости ко мне… Ну, в чем я провинился перед тобой? Ничего ведь не жалел для тебя… Ах, Таня, Таня, нет у тебя бога в сердце!..»

Дом Светличных встретил его освещенными окнами, новой штакетной изгородью: видно было, что люди тут жили не тужили. Оксену даже обидно стало из-за того, что тут все в таком опрятном виде; вспомнил свою запущенную хату. Остановился возле ворот, слез с брички, не как родственник, а чужой, пришелец, постучал в ворота.

Однако не Таня вышла встречать гостя. На крыльцо выбежала сестра. Узнала, ахнула, побежала к нему.

— Братец! Братец!..

Оксена прямо в сердце поразил этот оклик, знакомый с детства. С той поры, когда она стояла возле колодца озябшим журавликом, ожидая его ласки. И он тотчас простил и сестру, и Федька, и их бегство, забыл весь позор, который потом свалился на его голову. Простил, обнял, нежно провел рукой по склонившейся белокурой головке.

— Как вы, братец, подались! — сострадательно произнесла Олеся, глядя на Оксена полными радости и печали глазами.

— Отчего же мне, сестра, молодеть, — с горечью ответил Оксен. — Бросили меня, как старого пса. Кому он нужен… Отлаял свое…

Олеся и на свой счет приняла этот упрек, смутилась, опустила глаза.

— Дома… Таня? — спросил наконец Оксен.

— Дома, братец.

— Так, может, позовешь ее?

Олеся почему-то мнется, нерешительно посматривает на брата.

— Может, вы зайдете в дом? — наконец произносит она. — Я сейчас открою ворота.

— Не надо. Пусть Таня выйдет, она, если захочет, и ворота откроет…

Олеся смущенно переступала с ноги на ногу, а потом пошла в дом.

Таня долго не появлялась. У Оксена даже ноги заболели стоять, когда вдруг широко открылась дверь и вышел Федор.

— А-а, зятек дорогой! Что же ты стоишь, как засватанный?

Вот кому ни печали, ни слез! И годы не годы. Такой же, как и был, нисколько не изменился: румянец во всю щеку, веселая улыбка, блестящие зубы под шелковистыми усами. Подошел, широко открыл ворота, стал сбоку, как нарисованный: сатиновая сорочка чуть не треснет на груди, новые галифе из синей диагонали, черные блестящие хромовые сапоги, воронова крыла шевелюра, черные веселые глаза под еще более черными густыми бровями. А губы сочные, красные, так и бьют в глаза, так и просят поцелуя!

— Я к Тане… — начал было Оксен, но Федор разве даст тебе слово сказать!

— А мы что, не родственники?.. Ну, здоров, здоров, давай твою натруженную руку! — Да хлоп изо всей силы по ладони Оксена. Ну, ей-богу же, точно цыган на ярмарке, продающий коня.

Еще и обнял — дохнул на Оксена тем, после чего хорошему христианину всегда хочется закусить.

— Заходи, брат, заводи свою клячу!

Что Оксену оставалось делать? Не ссориться же ему с этим баламутом! Распряг Мушку, зашел в дом. Еще у порога снял картуз, поискал глазами иконы, но их не было. На их месте висел большой портрет какого-то бородатого мужчины, сердито смотревшего на него.

Оксену даже не по себе стало, он уж и не рад, что зашел, ему хотелось повернуться и выйти во двор, там подождать жену, так Федор не отходит от него, берет под руку и тащит к столу.

— А ну-ка, садись, дорогой гость! — И крикнул в полуоткрытую дверь соседней комнаты: — Мама, дайте-ка нам чего-нибудь перекусить! — А потом обращается к невидимой Олесе: — Жена, тащи сюда ту бутылку, которую вчера спрятала от меня!

«Командует, как у себя в милиции. Ох грехи наши, грехи! — украдкой крестится Оксен и садится к столу, словно под виселицу. — Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его!..»

Мать Тани принесла сковородку с яичницей. Она привычно стонала, трясла седой головой, шаркала опухшими, налитыми тяжелой водой ногами.

— Ох!.. Ох!.. Здравствуй, Оксен!

Тот быстро вскочил из-за стола, почтительно поцеловал набрякшую, посиневшую руку, справился о здоровье матушки.

— Какое уж там здоровье! Отвернулся от меня бог, не хочет принимать к себе… Охо-хо-хо!..

Да и пошлепала из комнаты. О Тане — ни слова.

Вошла раскрасневшаяся Олеся, ласково улыбнулась брату, поставила на стол литровую бутылку водки, две рюмки. И тоже ни слова о Тане! Словно ее тут и не было. Будто ее тут и не знают.

Оксен сидит тревожно-напряженный, прислушивается, ждет: вот-вот послышатся торопливые шаги жены — она ведь всегда ходила так, словно куда-то опаздывала, — смотрит то на одну дверь, то на вторую, а Федор уже наполняет рюмки.

— Твое здоровье, дружище!

— Так, может, ты и Олесе нальешь, — беспомощно озирается Оксен. — Да и… Таню позовите…

— Еще что выдумал — баб сюда звать, только харч переводить! — возразил Федор. — Да пей, не принюхивайся, она не отравлена!

Хочешь не хочешь, а пить надо.

По всему телу разлилось тепло, зашумело в голове, легкой дымкой тумана окутались окружающие вещи. А Федор уже наливал по второй, потому что кто после первой закусывает, того когда-то посылали овечий помет грызть.

Оксен уже не отказывался: знал, что ничего не поможет. Покорно выпил и вторую рюмку, схватил вилку, стал есть яичницу, выбирать подрумяненные кусочки сала. Больше смерти боялся опьянеть: что же он тогда будет делать, когда выйдет Таня. Но Таня не появлялась. Вместо нее Федор обнимал Оксена, склоняя к нему свое красное лицо.

— Послушай, братуха, что я тебе посоветую: плюнь ты на Таньку!

— Как это плюнуть? Что вы говорите, Федор?

— А вот так! — плюнул Федор на пол и растер сапогом. — Плюнь, разотри и забудь! Она не для тебя.

— Как это не для меня? — пробует Оксен освободиться из объятий Федора. — Если она мне богом дана…

— Эх, каким там богом! Разве жен бог дает? Черт, а не бог сватает их нам. Да и не такую тебе жену надо, Оксен. Ты «Декамерона» читал?

— Как не такую? — со стоном произнес Оксен. — Что вы, Федор, говорите!

— Есть такая умная книга «Де-ка-ме-рон», — продолжает свое Федор. — Считай, как Библия. Вот там написано, какая тебе жена нужна. Чтобы ночь с ней переспал, а утром прицепил хвост. — да в плуг. Ночью — жена, днем — кобыла…

— Свя-свят-свят! — испуганно крестится Оксен, услышав такие нечестивые слова.

— И не жди, и не надейся, она не выйдет к тебе. Так что забудь, мил человек, и дорожку к ней…

Только теперь понял Оксен, почему такой растерянной была Олеся, почему избегала встречаться с ним взглядом Танина мать. Жгучей отравой разлилась по телу выпитая водка, сдавила, скрутила так, что он не мог ни вздохнуть, ни застонать.

— Чего ты так побледнел? — даже испугался Федор. — Может, выпьешь воды? Олеся, подай-ка воды!

Оксен делает такой жест, словно отталкивает от себя невидимую кружку: бог с ней, с вашей водой! Спасибо, угостили… Так угостили, что свет стал не мил!

— Значит, не хочет выйти?

— Не хочет, браток…

Изо всех сил сдерживая слезы, навернувшиеся на глаза, обиженно спросил:

— Так, может, хоть Андрейка покажете? Хоть родного сына…

— Нет, браток, и Андрейка, — сокрушенно развел руками Светличный. — Как увидела тебя в окно, схватила ребенка на руки… Ты в одну дверь, а она — во вторую. Побежала куда-то в город, ищи теперь ветра в поле!

— Что же, спасибо и за это…

Оксен хочет подняться — отказывают ноги. То ли онемели, то ли водка ударила, только стали они словно деревянные: дрожат, подкашиваются в коленках, не хотят нести хозяина.

— А ты посиди, посиди, — уговаривает его Федор. — Вот выпьем еще по одной, посошок на дорогу. Да не убивайся по ней, ей-бо, женщины и понюшки табаку не стоят!.. Я бы не стал так горевать, если бы моя жена задумала меня бросить. Вывел бы ее за ворота, поддал бы под зад — катись к чертовой матери! Я себе лучшую найду!..

Оксен наконец собрался с силами, поднялся из-за стола. Поблагодарил за хлеб-соль, за прием.

— Братец, вы же приезжайте, не забывайте… Когда мы еще увидимся, братец? — тихо плачет Олеся.

«На том свете, сестра», — хотел было ответить Оксен, потому что знал — и ноги его больше не будет в этом доме. Но сдержался, дрожащими руками натягивая на голову картуз, ответил:

— Если бог даст, может, еще увидимся. Прощай, сестра…

Федор проводил Оксена за ворота, помахал ему вслед рукой. Только Оксен уже не видел этого прощального жеста, сел, отвернулся и не оглядывался до самого хутора.

А когда въехал во двор и увидел старшего сына, который в это время вышел из коровника, не выдержал — пожаловался, мигая набрякшими веками:

— Бросила нас мать, Иван.

Стоял сгорбленный, постаревший, даже как будто стал ниже ростом, ожидая утешения, ласкового слова сына. А Иван, оскорбленный за отца, полный сожаления к нему и лютой ненависти к мачехе, звонко ответил:

— Какая она нам мать! Жили без нее и будем жить! И вам, тато, не печалиться надо, а радоваться, что избавились от нее…

Не этого ожидал Оксен от своего сына, его слова не принесли ему утешения. Побрел в хату, пожаловался Алешке:

— Бросила нас мать, Алеша.

Алешка захлопал-захлопал светлыми ресницами, сочувственно посмотрел на отца: этот все сделает, чтобы утешить. И у Оксена немного отлегло от сердца. Положил руку на худые Алешкины плечи, сердечно сказал:

— Будем молить бога, чтобы смилостивился над нами…

И уже в кровати, в холодной одинокой постели, Оксен думал, что никогда не сможет простить жене этого дня. Никогда. До смерти…

Вот такие невеселые воспоминания вызвала Марта, не желая того. И Оксен долго не мог уснуть, стараясь унять неуемную обиду, которая не давала ему покоя, как злой и неугомонный ребенок.

Марта, как и обещала, пришла на следующий день утром, едва только солнце скупыми лучами осветило покрытые первой осенней изморозью траву и кусты. Постучала в ворота, весело позвала:

— Хозяин, откройте!

И вскоре ожила, озарилась светом хата Ивасюты, над трубой заклубился сизый дым, устремляясь к бледному небу. Изголодавшаяся печь с жадностью пожирала солому, гоготала, облизывая чугунки и горшки, а спустя некоторое время лишь довольно и сонно посапывала, медленно излучая приятное тепло. Теплый воздух ласковыми волнами разносился по хате, мелкими росинками оседал на стеклах, и солнечные лучи вспыхивали на окнах веселыми радугами. В хате стало тепло, уютно, — что значит женские руки!

Давно уже так не завтракали Ивасюты. Марта сварила такой кулеш, что за уши не оттянешь! Алешка только сопел, черпая ложкой вкусную, дымящуюся похлебку, и его худой затылок, казалось, светился от наслаждения. Вот только хлеб хоть на стол не подавай: невыпеченный, черствый, твердый, размачивай его или в ступе толки — толк один!

Но Марта собирается взяться и за это дело.

— Дядька Оксен, у вас мука есть? А закваска?.. Нарубите мне немного дров, я испеку свежего хлеба.

«Вишь, уже и командует!» — искоса поглядывает на молодицу Иван, но ничего не говорит.

А Марта, отправив после завтрака мужчин во двор, взялась наводить порядок в хате. Все повыносила, повытряхивала, развесила на кольях, подмела, помазала глиняный пол, вымыла засиженные мухами окна. И уже перед обедом быстро собралась домой.

— Надо и за своими малышами поухаживать.

— Да вы, Марта, хоть пообедайте с нами, — задерживал ее Оксен. — А то напекли, наварили, а сами и не попробуете!

— Некогда, Оксен, мои ждут! А вы уж вечером не мучьте корову, я прибегу и подою…

И махнула через леваду домой.

«Вот женщина! — растроганно смотрел Оксен ей вслед. — Такую бы Ивану! Если бы она была не молодицей, а девкой, можно было бы и сватов посылать. Что бедная… На что теперь богатство! Лишь бы не ленивая и здоровая, а то, что из бедного рода, может, и лучше: меньше глаза будут колоть да завидовать… А может, и в самом деле сосватать Ивана? Дети?.. Что дети?.. Старше его?.. Да разве у нее на лице написано, на сколько она старше? Вот только о ней плохие слухи ходят. С тем путалась, с тем жила… Да и на это можно закрыть глаза. Мария Магдалина вон какая блудница была! Только Иван не захочет!.. Бродит, выглядывает какую-то кралю. Я в его годы уже давно был женат. Покойный отец не спрашивали меня, воли не давали. Позвали, сказали: «Оденься по-праздничному, поедешь со сватами Варьку сватать!» Я и поехал. Попробовал бы я ослушаться! Хоть до этого и не видел Варьки, не знал, кто она и откуда… А этот не пойдет, не послушается… А пусть бы в то время попыталась убежать жена, как вот от меня сейчас! Боже, боже, или ты уже не видишь, что на свете творится?.. — И, испугавшись этого богохульного упрека, испуганно стал креститься: — Господи, прости! Помилуй мя, господи, ибо сам не ведаю, что говорю!..»

Марта не забыла прийти к ним и вечером. Пришла и на следующий день, и на третий. Ходила ежедневно. Варила еду, ухаживала за скотиной, а потом взялась белить хату, разукрасила печь яркими, пышными цветами, помазала завалинку красной охрой, еще и пообещала, что, если даст бог, дождется весны, посадит вокруг цветы: «Вот тогда уж, Оксен, и у вас будет как у людей!»

А потом собрала все белье, все заношенные до черноты сорочки и кальсоны, запыленные рушники и засаленные полотенца, что их уже, казалось, не вываришь, не отстираешь, да и потащила все это на берег реки, к чистой водичке, где встретили ее любопытные женские глаза.

— Марта! А Марта! Это твои сыновья уже так выросли, что длинные штаны носят?

— Длинный у тебя, Варька, язык! Смотри, чтобы тебе его не укоротили!

— Кто же это мне укоротит его? Не ты ли, случаем?

— А хотя бы и я!

— Ов-ва!

— Повакай, повакай! Вот как огрею вальком, сразу оцепенеешь!

А сорочки так и свистят у нее в руках, потому что разговор разговором, а работа работой. И валек, конечно, служит не для того, чтобы выбивать лишнее любопытство из женских голов. Хотя и следовало бы! Вот и мелькает он неистово в сильных руках Марты, бьет-выбивает штаны или сорочки, только брызги летят во все стороны!

— Марта, а правда, что ты к Ивасютам переходишь? — пробуют подъехать к Марте с другой стороны женщины.

— А почему бы ей и не перейти? — отвечает вместо Марты другая. — Люди они порядочные, богомольные и работящие.

— Вот только к кому?

— Как к кому?

— Да к старику, к Ивану или к Алешке? То ли ко всем вместе?

— Тьфу, бесстыжие! Побойтесь бога! — плюется та, что заступилась за Марту.

Смеются женщины, улыбается и Марта. Пусть болтают, ей не привыкать! «Перемывайте, любезные, мои косточки — белее будут! А вот если и в самом деле женю на себе хотя бы Ивана, то не одна из вас прикусит свой злой язык! Да и Василь еще поплачет по мне…»

Вот такими мыслями утешается Марта, не обращая внимания ни на какие пересуды. Ведь люди как люди, всегда тут как тут, когда надо осудить, охаять, покачать головой. А вот чтобы помочь, поддержать человека, когда тяжелым бревном навалится на него беда… Куда вы тогда убегаете, добрые соседушки, ласковые советники, щедрые на обещания? Каким ветром сдувает вас перед лицом страждущих? Так быстро сдувает, что хоть кричи, хоть голос надорви — никто не откликнется!.. Поэтому не лезьте в глаза Марты со своими советами, лицемерным сочувствием, она обойдется без вас.

Связывает белье в тяжелый узел, даже рядно трещит, — а ну-ка, кто из вас поднимет такой?

— Марта, помочь тебе?

— Спасибо, обойдусь сама! Это уж вы подсобляйте друг другу, коли такие немощные!

Схватила узел, взвалила его себе на спину и понесла, словно не чувствовала тяжести.

Женщины только рты разинули. Черт, а не молодица! Нет, везет-таки Ивасютам: что ни прибьется к их двору, все на руку!

Ивасюты и в самом деле были довольны Мартой.

— Сам бог послал нам ее! — расхваливал Оксен молодицу. — Не знаю, что бы мы без нее и делали…

И уже не колебался, пахать или не пахать ее поле. Дождались погожего дня и выехали на ниву Марты. И Марта, приготовив обед, несла его через все село, хвасталась каждому встречному:

— Несу вот своим пахарям обед, да боюсь, чтобы не опоздать, — пашут же с раннего утра!

— И хорошо, Марта, пашут?

— Пойдите посмотрите! Куда там этим недотепам…

— Каким это недотепам? — делают вид, что не понимают, хитрые крестьяне.

— Да тем, что в тозе!

Ганжа, когда услышал эти слова, даже потемнел: не ждал он подобного от Марты! Разве они не вспахали ей запущенное поле, не засеяли взятым у государства зерном, разве не сжали и не смолотили его? Забыла, как благодарила их всех? Эх, Марта, Марта! Сама лезешь в петлю… Вон Володька уже открыто называет ее подкулачницей, кулацкой подпевалой и требует от Ганжи лишить ее права голоса.

— А если вам, Василь, неудобно… так вы поезжайте куда-нибудь на день. В район или еще куда-то… А мы тут без вас все провернем. Вставим ей кольцо в губу, чтобы не рыла своим носом против Советской власти!..

— Слышишь, Марта?

— А идите вы ко всем чертям! — отвечает Марта тем, кто уговаривает ее. — Пускай своим женам вставляют! Отстаньте от меня, не приставайте ко мне, я как-нибудь сама справлюсь со своей судьбой!

— Смелая вы, Марта, женщина! — покачивал головой Оксен. — Не боитесь этих бесноватых!

— Пхи! Чего их бояться? Мне и сам черт теперь не страшен!

У Оксена душа уходила в пятки, когда она вспоминала о нечистом. «Прости ей, господи, она сама не ведает, что болтает!»

— Смотрите, Марта, чтобы они вам чего-нибудь худого не содеяли! — предостерегал он молодицу.

Про себя тайком думал: «А и в самом деле, чего ей бояться? Беднячка ведь. Муж погиб на войне… Что они ей сделают? Да ничего!..» И, повеселевший, благодарил бога за то, что послал им такую помощницу.

И можно было бы жить Оксену, не ропща на бога. Обрабатывать свою ниву, заниматься хозяйством, помогать Марте (мы — вам, вы — нам), а в воскресенье, после тяжелого труда, ездить в церковь, чтобы, вернувшись после богослужения, отдыхать у домашнего очага.

Женился бы Иван, а потом и Алешка, привели бы в дом работящих невесток, и, гляди, через год-два, перевалившись через высокий порог, выкатились бы во двор маленькие Ивасюты, все, как на подбор, в деда-прадеда, жадные к работе, цепко хватающиеся за жизнь.

Можно бы…

Только снова на чистом горизонте мрачными тучами собирались тревожные слухи и холодные, страшные тени подкрадывались через поля, со всех сторон окружая хутор.

Еще в начале лета каждый вечер вспыхивали сухие молнии. Не было ни туч, ни грома, а они вспыхивали у самой земли, беззвучные и зловещие. Замер в напряженной тишине хутор, а деревья, освещаемые этими вспышками, казались черными, словно обуглившимися.

Оксен выходил во двор и со страхом смотрел на происходящее: отродясь не видал такого! Испуганно крестился, молил бога заступиться и смилостивиться, а на горизонте все вспыхивало и вспыхивало, словно кто-то злой, упорный решил поджечь небо и все высекал огонь из гигантского кремня.

Утихли молнии — петухом закричала курица. Взлетела среди бела дня на плетень, захлопала крыльями, вытянула в сторону хаты шею, выкатив от напряжения бессмысленные глаза, таким дьявольским «кукареку» прокричала Оксену в ухо, что у него тотчас подкосились ноги, похолодела душа. Ловили эту курицу все вместе; теряя перья, отчаянно кудахча, металась она по широкому подворью, а за нею трое Ивасют. Наконец удалось загнать ее в глухой угол между кладовой и хлевом, накрыть пиджаком.

Иван схватил ее за голову, хотел оторвать, но Оксен не позволил: еще от матери слышал, что надо делать, чтобы прогнать беду, которую накликала эта вражья тварь.

Весь день пролежала связанная курица в кладовой под решетом, а перед вечером пришла бабка Горпина, приглашенная Мартой, вся в черном, глаза острые, рот узелком. Оксен увивался возле нее, не зная, куда ее усадить, чем угостить, но она отстранила его своей сухой рукой: не надо, не время! Стала посреди хаты, лицом к иконам, перекрестилась, широко осеняя свою грудь, низко поклонилась и сказала:

— Внесите курицу.

Курица ошалело билась в руках Ивана, хрипло вскрикивала, широко открывая клюв. Бабка Горпина взяла ее из рук Ивана, зачем-то подула в клюв, потом в перья. И птица тотчас утихла, только мигала красными, налитыми кровью глазами.

— Принесите топор!

Принесли топор. Тогда она охватила курицу за голову и лапы, растянула ее изо всех сил. Курица сдавленно крикнула, замахала крыльями, но старуха не обращала на это внимания: она измеряла ею расстояние от полки с посудой до икон, что-то тихо приговаривая.

Дошла до стены, хохлатка вся еще не умещалась — упиралась лапами. Тогда старуха отмерила ногтем, сколько было лишнего, приказала Оксену:

— Рубите!

Оксен ударил топором так, словно не курица, а беда лежала, распластавшись на скамье. Обезноженная птица дико крикнула, забилась, раздирая клюв, а старуха сказала:

— А теперь заройте на леваде, за огородом. Да поглубже закапывайте, чтобы не выбралась оттуда беда!

Иван выкопал такую яму, что сам с трудом из нее выкарабкался, бросил несчастную курицу на дно, швырнул туда отрубленные ноги, засыпал, еще и сапогами утоптал: пусть теперь попробует выбраться!

Но, видимо, не вся беда была закопана в этой яме: вдруг накануне жатвы треснула матица. Оксен проснулся посреди ночи: казалось, что где-то поблизости выстрелили из ружья. Полежал, прислушался — везде было тихо, даже пес не лаял, и Оксен, подумав, что это почудилось ему во сне, снова уснул.

Первым Алеша заметил беду:

— Тато, у нас матица треснула!

Обмерший Оксен рысцой побежал в хату. Глубокая, извилистая трещина протянулась из конца в конец матицы.

— И-и-и ты господи! — схватился за голову Оксен.

В тот день уже ничего не делали.

Оксен поехал в церковь, едва уговорил утомленного батюшку приехать и окропить хату святой водой. И хотя батюшка хорошо покропил святой водой, отслужил молебен, но Оксен все равно потерял покой, треснувшая матица торчала над ним и днем и ночью.

А тут еще заехал к нему давний знакомый Евсей Евдокименко — зажиточный хозяин из далекого хутора, а по-нынешнему тоже кулак. Познакомились они у покойного отца Виталия еще перед революцией, неоднократно встречались потом возле церкви, беседовали об урожае, о погоде, о ценах на хлеб, но ни Оксен у Евсея не был, ни Евсей у Оксена, хотя каждый раз приглашали друг друга в гости. Видимо, припекло Евсею, что вспомнил и прикатил к нему.

Гость был на голову выше хозяина, худой, костлявый, а на лице словно черти горох молотили: еще парнем заразился где-то оспой, и она изуродовала все его лицо. Позже, когда женился и выделился на хутор, налетел на него посреди поля вихрь и засыпал песком глаза. С тех пор не расставался с платком: жгло глаза, вечно они слезились, а после сна слипались так, что трудно было их открыть. Десять лет собирается к врачу, да все не выберет времени.

Вот и сейчас сидит за столом, вытирает грязной тряпкой глаза, мигает красными, опухшими веками.

— У вас, Оксен, видать, еще тихо и мирно. А у нас уже жмут, что ребра трещат!

На столе недопитая водка, сало, лук, пирожки с картошкой и сметана в глубокой миске: слава богу, было чем угостить человека, обо всем позаботилась Марта.

— Да где там мирно! — возражает Оксен. — Попробовали бы, Евсей, этого мира, не то запели бы!

— Эх, не грешите, Оксен, не грешите! — настаивает на своем Евсей. — У вас в сельсовете люди как люди, а у нас совсем взбесились, хорошему хозяину вздохнуть не дают. Так уже душат, так душат, что хоть с высокого берега да в реку… Недавно приехал из района секретарь сельсовета, привез кучу облигаций, бросил их на стол председателю: «Чтобы до завтрашнего дня все роздали!» Так председатель что? Думаете, разложил на всех крестьян поровну? Держите карман пошире! Составили списки из тех, кто позажиточнее, наметили, сколько дать каждому этих проклятых облигаций. И пошла катавасия в селе.

— А что вы, Евсей, от них хотите? Вы бы хотели, чтобы пес блины пек, — он их тестом съест…

— Псы, настоящие псы! — вытирает глаза Евсей. — Все рвут, все кусают, еще и огрызаться не смей. Если что — сразу: «Молчи, а то предадим суду!» Все ходит да ищет сучка в камыше: кого бы еще кулаком сделать? А если сделают, пиши пропало! Так тебя налогами прижмут, что ты даже ахнуть не сумеешь…

Оксен с сочувствием слушает гостя. То же самое и у него. Посеял в прошлом году у себя и на арендованной земле, урожай был неплохой, можно было бы жить и бога хвалить. Сдал честь честью весь налог, который причитался по закону. Но не успел отвезти последний мешок, как снова зовут в сельсовет: «Тебе еще двести пудов сдать придется…» Оксен кричать: «Так я же сдал, вот квитанция!» Но Ганжа даже глядеть не захотел на них. «Чего ты мне тычешь в глаза, не слепой! Об этом хлебе мы знаем, а теперь еще двести пудов вывези!» Стиснув зубы, наполнил мешки и снова отвез. Сдал. Оторвал от сердца. Осталось только-только до нового урожая дожить и на посев. А из сельсовета еще и угрожают: «Не вздумай сократить посевную площадь — проверим!» Дожился: не волен уже и сеять, что тебе надо и сколько надо. Уже и полю своему не рад.

«Охо-хо-хо! Нет правды на свете, да уж, очевидно, и не будет!» Но все же он пробует утешить гостя. Не так для него, как для себя самого произносит утешительные слова:

— Да не очень печальтесь, Евсей, может быть, как-нибудь переживем это лихолетье!

— Да, держите карман шире! — возразил Евсей. — Так они и дадут вам пережить! Не к этому идет, Оксен.

— К чему же?

— Вы что, газет не читаете?

— Некогда мне их читать.

— Вот и зря. А там, Оксен, все про нас наперед наворожено: будут ликвидировать как класс!

— Как ликвидировать? — Душа стынет у Оксена.

— Как класс! Придут, придушат и зарывать не станут. А добро все разберут.

— Так, может, это неправда?

— Где же неправда, когда каждая газета только об этом и лает с пеной у рта! Говорили когда-то про конец света и про Страшный суд, вот он и подходит для нас. Только не бог будет судить нас… Неспроста в этом году люди видели луговых мотыльков, а у них на крылышках «б» и «з» написано.

— Почему это «б» и «з»?

— Да, «б» и «з»: бога забыли.

Оксен испуганно крестится, по привычке поднимает вверх глаза и видит треснувшую матицу. И вдруг он неожиданно вспоминает другую трещину: в пне вербы, в которую его разъяренный отец вставлял руки Василя. А теперь, видимо, его очередь пришла, придет Ганжа со своими помощниками и уже не руки — голову Оксена всунет в эту трещину на потолке да и выбьет невидимый клин!..

А Евсей все гнет свое:

— Куда же нам, Оксен, деваться, у кого защиты просить, ежели уже и богу нет тут места? И его уже комсомольцы хватают за бороду и тащат с неба. Вот на эту пасху… Вы не были, Оксен, в нашей церкви?.. Вот и хорошо, что не были… Подогнали к самой церкви свой трактор, почти к паперти, так что ни войти, ни выйти, да и давай тарахтеть до самого утра. Так я спрашиваю вас, что это уж было за богослужение?..

— Боже, боже! — ужасается Оксен. — И не накажет их господь бог!

— Накажет, дождетесь!.. Что-то господь бог на старости лет словно впал в детство, слуг своих верных карает!

— Не богохульствуйте, Евсей! — сурово предостерег Оксен. — Откуда нам, неразумным, знать, что у бога на душе? Вспомните Содом и Гоморру: бог сколько терпел, пока наказал нечестивцев?

— Бог-то может терпеть, но нам уже невмоготу, — возразил Евсей. — Вон конь какой уже толстокожий, но и того надо бить и меру знать… Нет, Оксен, вы как хотите, но я уже по горло сыт всем этим! — Провел он по шее ладонью.

— И что же вы, Евсей, решили?

— Решил уехать на Херсонщину. Прочитал я в газетах, что там кулаками считают тех, у кого больше пятидесяти десятин земли. А у меня было всего сорок три. Вот и выйду я там из кулацкого сословия…

— У вас там есть знакомые или родственники?

— Какие там знакомые! — махнул рукой Евсей. — Если бы у меня там были знакомые, тотчас бы отправился туда со всей семьей. А так сначала поеду один, разузнаю, что и к чему, может, сразу и пристроюсь да и перетащу своих потихоньку… Может, и вы поедете со мной, Оксен? Вдвоем оно как-то веселее…

— Зачем же мне туда ехать, если я и там кулаком буду? — грустно отвечает Оксен.

— Да кто там будет спрашивать! Рассказывал мне один человек, что там и сейчас необрабатываемой земли море! Зарастает бурьяном, скучает по землепашцу. Вы думаете, очень будут доискиваться, кто вы и что вы? Лишь бы согласились обрабатывать эту землю… Да они рады будут вам! Их тоже по головке не гладят, что земля, как яловая корова, зря гуляет!

«Да и не спрашивали бы», — соглашается с гостем Оксен. И на миг перед ним возникает соблазнительная картина. Он уже на Херсонщине, и никто о нем ничего не знает. Пашет с сыновьями свое поле, забыв, что такое страх, бессонные, полные тревожного беспокойства, горьких раздумий ночи… Но видение, вспыхнув на миг, тотчас исчезает: Оксен всем сердцем чувствует, что никогда не решится оставить свой хутор. Даже если допустит господь и придут его выгонять, то и тогда не смогут выкорчевать всего Оксена: не год и не два будут стонать по нем постройки и деревья, как и он будет истекать кровью, тоскуя по ним.

— Нет, Евсей, я не поеду.

— Надеетесь, что все обойдется? Нет, не надейтесь! Раз уж начали — не остановятся, пока не доведут свое дело до конца. Поверьте мне, Оксен. Вспомните мои слова, но будет поздно…

— Что же, коли на то воля божья… — покорно вздыхает Оксен. — Все мы под ним ходим, как он рассудит, так оно и будет.

— Так-то так. Только и бог не поможет, если сам оплошаешь…

— Давайте уже ложиться спать, — оборвал Оксен неприятный разговор. — Вам же, наверно, рано вставать, путь ведь не близкий…

Гость сразу же уснул, высвистывал носом, словно играл на глиняном петушке. Оксен же долго не мог уснуть. Лежал неподвижно, скованный свинцовой безысходностью. И так беда, и так горе, куда ни кинь — всюду клин. Заклинили его последние события — не выкрутиться, не освободиться, разве только оставить в расщелине руки и голову. И не знает Оксен, что ждет его завтра, с какой стороны надо остерегаться новой напасти.

На полях созревают хлеба, но не радуют они его сердце.

Ходил в поле, разминал колосья, катал на ладони тяжелые золотистые зерна, спрашивал, куда они потекут из-под молотилки — в собственные закрома или в подставленную рабоче-крестьянскую пригоршню, такую глубокую и широкую, что, сколько ни сыпь в нее, все равно не наполнишь до краев!

Плодятся в кошарах, в хлевах овцы и свиньи — кому они достанутся? На них тоже наложена длинная лапа — уже ни продай, ни зарежь, не получив разрешения сельсовета. Ганжа ночи не спит — все заботится о пролетарской глотке! А то, что у тебя, Оксен, тоже есть рот и он тоже требует еды, Ганжу не волнует.

Евсей уехал, безысходность осталась.

И треснувшая матица в хате.

В это лето Ивасюты убирали урожай без особой радости: их обложили таким налогом, что, если выполнишь, вряд ли что и на посев останется.

— Да что же вы, люди добрые, делаете? — горевал в сельсовете Оксен. — Это вы совсем разорить меня хотите.

Вот тогда-то и пожалел Оксен, что не послушался Евсея и не уехал с ним на Херсонщину. Вышел из сельсовета, пошатываясь, как пьяный, ударил в сердцах картузом по утоптанной земле.

— Поднимите, дядька, картуз, пригодится! — бросил кто-то за спиной.

Даже не оглянулся.

Два дня сидел в хате, не выходя во двор. Уже Иван говорил, что пора косить, а то перестоит зерно, и Марта подходила, ласково спрашивала, что готовить косарям.

— Отстаньте от меня, пускай уж те косят!

Только на третий день после посещения сельсовета отошел немного — в обед вынес бабку, сел клепать косу. Пела, вызванивала сталь, и когда-то это была самая сладчайшая музыка для Оксена: под эти звуки он родился, рос и с ними собирался в могилу сойти, когда придет его час. Но теперь даже она не приносила утешения. «Все заберут!.. Все! Все! Все!..» — злорадно звенела коса. И Оксен не выдержал, бросил молоток, сказал Ивану:

— Доклепай уж, сынок, ты.

Пошел в конюшню подсыпать кобыле овса. И когда Мушка, узнав хозяина, ласково дохнула ему в лицо, доверчиво положив ему на плечо тяжелую голову, большими влажными глазами преданно посмотрела в самую душу, Оксен заплакал. И эти тяжелые слезы не принесли ему облегчения: капали жгучие на щеки, серной накипью оседали на сердце. Чесал кобылу за ухом, водил ладонью по теплой, бархатной коже, и Мушка, моргая глазом, благодарно вздыхала, осторожно переступала с ноги на ногу, так осторожно и тихо, что хозяин и не замечал этого.

«Что же, — сказал сам себе спустя некоторое время Оксен, — видно, так угодно богу. Хотя я и не знаю, чем так тяжко согрешил перед ним… Только побыли в дураках, хватит!»

Хлеба всего он сдавать не будет, как бы ни бесился Ганжа. Отвезет столько, сколько и в прошлом году, а остальное спрячет.

Марта нисколько не удивилась, когда Оксен осторожно намекнул ей об этом.

— Да, господи, везите, хоть и тысячу пудов!

— Тысячу не тысячу, а пудиков сто, если не возражаете, пусть перезимует в вашем амбаре. Только, Марта, смотрите — никому ни звука, а то вам и мне достанется, в тюрьму посадят!..

— Да что я, себе враг! — обиделась Марта. — Только вы, Оксен, привезите так, чтобы никто не видел. Ведь знаете, какие люди, в ложке воды готовы утопить человека!

Тут уж Оксена учить не надо: сам знает, на что идет. Так вы, Марта, будьте спокойны, он, Оксен, еще никого не подводил!

Дождались темной облачной ночи, нагрузили на подводу шестипудовые мешки, тихонько двинулись со двора. Иван правил кобылой, Оксен примостился сзади.

— Сами у себя крадем! — отозвался посреди дороги Иван, но Оксен испуганно зашипел на него:

— Замолчи!

Ему послышалось, что кто-то разговаривает, приближаясь к ним.

Остановились. Прислушались. Так и есть. Впереди кто-то кашлянул, блеснул огоньком, — яркой точкой прожигая темноту, загорелась цигарка.

— Заворачивай! — простонал Оксен сыну в спину.

Иван молча потянул за вожжи вправо, ударил кнутом Мушку, и кобыла, фыркнув от неожиданности, понеслась в степь по стерне. Свиными тушами подскакивали мешки, трещали оси, грохотали колеса, а со стороны дороги доносились настороженные окрики:

— Кто там?

Остановились, отъехав добрую версту. Тяжело дышала, даже храпела Мушка, вытирал пот со лба Иван, шептал молитву Оксен. Затаив дыхание прислушивались к тишине: не преследует ли кто их? Но ничего не было слышно. Слава богу, убежали!

— Поворачивай, сынок, домой, — сказал перепуганный насмерть Оксен. — Видно, не хочет бог, чтобы у нас хлеб остался!

Но Иван не согласился: столько возились, полдороги, можно сказать, проехали — и вот на́ тебе, поворачивай!

— А если они поджидают нас там?

— Сейчас узнаю.

Иван соскочил с подводы, зашелестел по стерне и скрылся в темноте. Долго его не было. Оксен уже начал беспокоиться, как снова зашелестела стерня, выплыла темная фигура.

— Иван, ты?

— А то кто же?

— Где ты пропадал?

— Прошелся до самой хаты Марты: проверял, не подстерегают ли.

— Ну и что?

— Да видите, живой!

Оксен уже не обращал внимания на грубость сына, рад, что миновала опасность. Иван же вскочил на подводу и, не спрашивая отца, свернул в село.

Все обошлось благополучно, не пропали горячие молитвы Оксена. Предупрежденная Иваном, Марта встретила их возле ворот, проводила до амбара. Там уже мигала прилепленная к закрому свеча.

— Ссыпайте сюда.

Иван уже взялся развязывать мешки, но Оксен своевременно спохватился: как же они весной отличат свое зерно, если смешают его с зерном Марты?

— Бросай, Иван, в мешках, а сверху уже, Марта, засыплем вашим.

— По мне, пускай будет и так, — согласилась Марта.

Возвращались домой порожняком, и легко было на душе у Оксена, словно не с подводы, а с собственного сердца сбросил эти шестипудовые мешки.

Сотню пудов спрятали у себя дома. Иван предлагал выкопать яму в поле, но Оксен не согласился: наслушался о том, как ходят со щупами, просверливают в решето землю. Долго ходил и искал хранилище, наконец нашел. За сараем стоял старый хлев. В нем давно осыпались стены, истлела на кровле солома, и хлев стоял как нищий. Оксен все время собирался разобрать его, но руки не доходили, а теперь, вишь, пригодился.

На следующий день Оксен послал Алешку на дорогу следить, чтобы никто не нагрянул неожиданно. Сам же со старшим сыном принялся переносить в хлев полные мешки зерна, высыпать его, разравнивать, прикрывать сверху прелой соломой: пусть кто-нибудь попробует догадаться, что там спрятано зерно! Полежит до первых морозов, а когда все утихомирится, найдут для него более укромное местечко.

Отвез на ссыпной пункт на пятьдесят пудов меньше, чем в прошлом году. Зашел в сельсовет, положил на стол квитанции.

— Вот, как видите, все сдал, ото рта оторвал, на посев, считайте, не осталось.

Ганжа просмотрел квитанции, недоверчиво взглянул на Оксена:

— А если найдем?

— Воля ваша, ищите…

— Если найдем, что тогда скажешь, Оксен?

«Неужели кто-нибудь подсмотрел?» — бросило в холод Оксена. Но он тут же успокоился: не могло этого быть, Алешка не сводил глаз с дороги!

— Так, может, подумаешь да еще привезешь? — по-своему расценил его молчание Ганжа.

— Нечего мне довозить. Коли уж не верите… Зря, видать, старался…

— Смотри, Оксен! Найдем — пощады тогда не проси!

«Изыди, сатана, сгинь! — по пути домой вспоминает разговор Оксен. — И родится же такой басурман на свет божий!.. Лучше бы тогда отец совсем убил его — судили бы уж заодно… Господи, прости меня, грешного, что пожелал смерти ближнему! Только какой же он ближний? Еретик, слуга сатаны, нечестивый плевел на божьей ниве. А вот никто не вырвал — ни отец, ни Гайдук. Неужели и в этом твоя святая воля, господи?..»

Пришел домой, приказал сыновьям:

— Смотрите же мне, придут, будут спрашивать — боже вас сохрани проговориться! Сразу в Сибирь запроторят!

Марту тоже предупредил:

— Вы же, Марта, если у вас найдут этот хлеб, скажите, что он ваш.

А у бога неотступно просил: «Господи, защити, когда придут! Отведи их руки, ослепи им глаза, не допусти до погибели! Помилуй раба твоего верного, всеблагий и всемилостивый!..»

Прожженная молитвами, пропитанная шепотом, уплывала в неизвестность ночь. Поглощала страстные просьбы Оксена, его полные надежд взгляды, глубокие поклоны, искренние крестные знамения и уносила их из хаты. Поднимала на черных крыльях вверх, к звездам, к небесной тверди, к далекому богу. Многие Оксены одновременно бьют миллионы поклонов, нашептывают самые горячие молитвы. И не сливается ли этот шепот в глухой, неразборчивый шум, в котором не только фразы, но и единого слова не разобрать? И не дремлет ли сладко убаюканный этим шепотом старенький уже бог? Иначе чем же еще можно объяснить, Оксен, что он не отвел руку, не ослепил глаза, не повернул лихих гостей от ворот твоего двора?

Надолго, на всю жизнь, запомнит Оксен этот день…

Еще с вечера землю окутал едкий холодный туман, пронизывал до костей, бросал в дрожь. И ранний, преждевременный морозец хорошо поработал ночью: придавил травы, густо побелил изморозью деревья, прихватив еще совсем зеленые листья. Оксен вышел утром во двор и замер: увядшие за ночь листья с тихим шелестом падали на землю, ложились вверх изуродованными ладонями, словно все еще умоляли дать хоть немного тепла, хоть капельку солнечного света. Не было ни ветра, ни малейшего движения воздуха, а листья опадали и опадали, срываясь с вершин. И уже настоящий ливень, темно-зеленый печальный водопад лился на землю. Деревья оголялись на глазах; только одинокие листья изо всех сил цеплялись за ветки, стараясь удержаться до восхода солнца.

Особенно тронула Оксена молодая осина: сбросила покорно зеленую сорочку, разостлала ее у своих ног и стоит гола-голехонька, дрожит своим худым телом на морозе…

Этот глухой шорох, беспрерывный шелест преследовал Оксена и тогда, когда он вернулся в хату. Даже еда пахла ему увядшими листьями, и Оксен поболтал-поболтал ложкой, хлебнул раз-второй да и вышел из-за стола.

Непрошеные гости пожаловали прямо с утра. Пришла целая комиссия: Владимир Твердохлеб, Иван Приходько, Петро Нешерет и Протасий Некованый. Все со щупами — длинными железными прутьями с трубочками на конце, чтобы можно было найти в земле зерно.

— А ну-ка, уберите своего пса! — вместо «здравствуйте» приказал Володя. — А то застрелю!

Оксен затащил собаку в будку, заложил ее доской, но она не унималась, откликаясь из будки обиженно и злобно. Под лай собаки и происходил дальнейший разговор.

— Откройте амбары!

Володя — сама решимость, непоколебимость. Надел юнгштурмовку, еще и пистолет нацепил, — какой-то чужой, совсем не сельский.

— Да не вздумайте препятствовать!

Оксен идет за ключом, предостерегающе бросает сыну:

— Иван, смотри мне! Не вздумай ссориться!

Потому что глаза у Ивана так и мечут молнии. Он ничего не ответил отцу, вышел за ним, пряча руки в карманы; пальцы хрустнули — сжались в кулаки.

Оксен открывал пудовые замки — руки не слушались, не поворачивались ключи. Злобно визжали заржавевшие дуги, изо всех сил цеплялись за скобы. Открывал тяжелые, из дубовых досок, двери, разгонял светом устоявшуюся темноту, пропахшую прелым зерном, кожаной сбруей, сухой пылью и мышиным пометом. Показывал закрома, еще недавно полные до краев, а теперь почти пустые: зерна того воробьям на один раз поклевать.

— Вот, как видите. Не знаю, дотянем ли до нового хлеба…

— А где на посев? — строго спрашивает Володя: его не разжалобишь, ему наплевать на классово чуждую кулацкую слезу!

— На посев — вон в том закроме, — ведет Оксен в самый дальний угол. — Засыпали фунт в фунт, лишь бы только хватило посеять.

— Давайте весы! — командует Володя. — И мешки!

— Будете забирать? — тихо спрашивает Оксен, у него дрожат губы, нервно подергиваются веки.

— Нет, вам оставим, чтобы спрятали да сгноили! — насмешливо ответил Володя.

— Кто же его будет гноить?

Тут в разговор вмешивается Иван Приходько. Он все время стоял в стороне и прислушивался, а тут не выдержал:

— Да чего вы печалитесь, Оксен! Отвезем в общественный гамазей — в большей сохранности будет. А весной заберете обратно…

Оксен принес мешки, бросил Володе под ноги: нате, подавитесь! Отвернулся, не смотрит, как члены комиссии наполняют мешки зерном, взвешивают и перевешивают…

Потом принялись искать спрятанное, обыскали все закоулки, перевернули все вверх дном; несколько раз проходили и мимо хлева, и тогда у Оксена замирало сердце. Володя, злившийся, что ничего не нашли, пробил топором даже печь, всунул туда голову, но, кроме сажи, ничего там не увидел; фыркал, как взбесившийся кот, вытирая лицо.

Обыскав всюду, где только могли, начали сверлить землю во дворе, на огороде. Петро Нешерет едва прикасался к земле, лишь бы не сказали, что саботирует. Иван Приходько тоже не очень старался: погрузит щуп, повертит, а тогда вытащит и долго принюхивается, чем оно пахнет. И все языком, словно помелом:

— А ну-ка, вот тут давайте попробуем, тут земля будто мягче. Или, может, вон там, возле амбара? Как вы скажете, Оксен?..

Протасий же старался за всех: загонял свой щуп с таким усердием, точно собирался насквозь просверлить землю, нанизать, как яблоки, и унести с собой.

Володя же носился как шальной. Даже взмок, запыхался, однако все не унимался: видимо, решил лечь костьми, а все же докопаться до кулацкого хлеба. А следом за ним тенью ходил Иван. Не сводил с него глаз, сжимал в карманах свинцовые кулаки.

— Ты чего ходишь за мной? — сурово спросил Володя.

— Понравился, вот и хожу, — оскалил в недоброй ухмылке свои крепкие, как у деда, зубы Иван. — А что, уже и ходить нельзя?

— За мной — нельзя!

— Ой-ой-ой, какая цаца!

Володя вспыхнул, сжал изо всей силы щуп, но вернулся, пошел в клуню. Иван — следом.

Огромная клуня пронизана острыми солнечными лучами-копьями. Когда-то тут дрались возле веялки Оксен и Василь, рвали друг другу сорочки, чуть ли не грызлись зубами. Теперь на этом же самом месте Володя и Иван. С такой же жгучей ненавистью, которая не погаснет, пока будут жить на свете.

— И тут будешь искать? — насмешливо спрашивает Иван: он явно провоцирует Володю на стычку.

— Тебя не буду спрашивать! — сердито ответил Володя и опустил щуп, пытаясь загнать его в землю.

— А ты нажми крепче! — уже открыто насмехается Иван. — Видать, мало каши съел. Или Марийка доконала?

Володя молчит. Что есть силы стискивает зубы и молчит. Не дождется от него кулацкий сынок ни единого слова. Много чести! Ходит по овину, ковыряет твердую землю, ищет, где мягче. И всем своим существом чувствует присутствие Ивана.

Попробовал в одном углу, перешел во второй, воткнул щуп, и тут его словно в грудь толкнули: оглянись! Повернул голову — в нескольких шагах от него стоит Иван, хищно подался вперед, сжимая в руке тяжелый железный прут-занозу. Володя бросил щуп — и за кобуру.

Какое-то время стояли они молча, часто дыша, наблюдая друг за другом. Потом на лице Ивана появилась кривая усмешка. Он расслабил тело, с наигранной небрежностью повертел прут, отбросил его, повернулся и ушел. Только тогда Володя вложил пистолет в кобуру.

Комиссия так бы ни с чем и ушла, если бы не Протасий, а вернее, нечистая сила, которая втолкнула его в старый хлев. Нормальный человек стал бы ковырять пол, а Протасий попер щупом в небо: он вонзил его в потолок и стал буравить, пока не пробуравил насквозь. А когда выдернул щуп, оттуда золотистой струйкой полилась пшеница.

Вышел из хлева, неся перед собой полную горсть зерна, глуповато улыбаясь, произнес:

— Пшеница…

— Где нашли? — бросился к нему Володя.

— Да вон там! Так и журчит…

У Оксена потемнело в глазах. Перед ним замелькали тюремные решетки, в лицо ударила тюремная сырость. Уже не сознавая, что делает, упал на колени, пополз к Володе, утаптывая спорыш:

— Сыночек, родной, прости! Нечистый попутал!..

Поворачивался к мужикам, протягивал умоляюще руки:

— Люди добрые, смилуйтесь! Все отвезу, все… оставьте только душу на покаяние!..

Протасий, ошеломленный, разжал ладонь — зерно посыпалось на землю. Нешерет замигал-замигал глазами — сам вот-вот заплачет. А Володя звенящим от ненависти голосом:

— Поздно, дядька, каяться начали! Раньше надо было!..

Иван первым пришел в себя. Подхватил под мышки сломленного отца.

— Тато, встаньте! Слышите, встаньте!.. Кому кланяетесь?..

Окрик сына наконец приводит Оксена в чувство. Он поднимается, отряхивает с колен землю, долго отряхивает, лишь бы не встречаться взглядом с людьми, с сыновьями, ставшими свидетелями его позора. Потом идет в хату, сгорбленный, равнодушный ко всему. В открытое окно слышал сердитый голос Ивана, ругавшегося с Володей, — он отказывался везти зерно, — робкий голосок Нешерета, который пробовал помирить их, потом неразборчивый крик всех вместе и однообразный, настойчивый лай собаки.

Спустя некоторое время голоса утихли. Раздался лишь сердитый возглас Ивана: «Но, будь ты проклята!» Затарахтели колеса — Оксен даже не повернулся к окну.

В хату зашел Алешка. Постоял робко возле двери, тихонько произнес:

— А Иван повез зерно в село, — и посмотрел на отца, словно спрашивал, что же дальше делать.

Оксен ни слова не ответил ему.

Возвратился Иван. Кричал на Мушку, распрягал ее, бил по морде, сгоняя на ней злость. Оксен сидел словно чужой. А когда Иван ввалился в хату и с яростью швырнул на скамью картуз, Оксен даже не посмотрел на него. Даже тогда, когда Иван, не выдержав, с упреком бросил отцу:

— Говорил же, закопаем в поле. Пусть бы попробовали все перерыть. Так не послушали меня…

Ужинали молча. Ужин скорее был похож на поминки; не развеселила их даже Марта, которая прибежала к ним, как только услышала, что у Ивасют нашли зерно.

— Да не печальтесь, дядько Оксен, как-то все обойдется. Свет не без добрых людей!

Оксен кивал головой, а перед его взором ужасным видением, проклятым чудовищем выплывало узкое решетчатое окно под самым потолком и клочок полинявшего неба.

На следующий день, как раз перед обедом, прибежал исполнитель:

— Немедленно идите в сельсовет!

«Вот оно!» — вздрогнул Оксен. Поднял страдальческие, помертвевшие глаза на исполнителя:

— Передай — сейчас приду.

Исполнитель ушел, а Оксен стал собираться, не в сельсовет — в тюрьму. Побрился, надел чистое белье, положил в котомку кусок сала, буханку хлеба, попрощался с сыновьями. Вышел во двор, какой-то уже словно не от мира сего, опустился на колени, поцеловал густой холодный спорыш. И ушел со двора, все время оглядываясь на хутор, потому что не знал, когда ему снова удастся увидеть его.

Возле сельсовета сидели незнакомые люди: кто перекусывал, кто дремал, пригретый солнышком. Возле них милиционер в длинной, до пят, шинели, с наганом и саблей на боку вешал сумку с овсом лошади на морду. Подавляя неприятное чувство озноба, овладевшее им, Оксен снял шапку, почтительно поклонился милиционеру и бочком-бочком прошмыгнул мимо него в сельсовет.

Ганжа сидел за столом, что-то писал. Скрипел ржавым пером, тыча раз за разом в чернильницу. Порой вместо чернил вытягивал какие-то клочья, тогда сердито махал ручкой, кричал:

— Дед, сколько раз я говорил вам — доливайте чернила!

В двери показывалась бородатая голова деда Хлипавки, виновато моргавшего старческими выцветшими глазами.

— Да я доливаю, а оно усыхаеть. Никак, Василек, не докумекаю: то ли чернило такое, то ли чернильница такая… видать, что чернило. Хотя оно и городское, но из бузины все-таки лучше…

Василь недовольно махал на старика рукой: мол, не мешайте! И снова продолжал скрипеть пером.

— Здравствуйте! — Снял шапку Оксен. — Звали?

Ганжа поднял голову, посмотрел на Оксена. И не было в этом взгляде привычной, годами разжигаемой ненависти, а только равнодушие. Так, словно Оксен уже умер, превратился в прах, в ничто и Ганжа успел вычеркнуть его из памяти.

— Звал, — сухим, официальным тоном сказал. Заметил котомку, иронически улыбнулся. — А ты, я вижу, догадливый. Садись посиди, пока я допишу…

— Спасибо! — обиженно благодарит Оксен. — Я уж, Василь, постою… В тюрьме еще насижусь…

А в голове промелькнула робкая мысль: а вдруг возразит? Удивится, воскликнет: «Что ты мелешь, Оксен? Какая тюрьма?..»

— Что же, тебе виднее, — убивает Ганжа последнюю надежду. — Хотя в ногах, как говорят, правды нет.

И снова скрип-скрип пером. Маленькое перо, сломать его — раз плюнуть, а смотри какую страшную власть имеет над человеком! И Оксен как завороженный следит за ним, боится и вздохнуть, только облизывает пересохшие губы.

Но вот Ганжа закончил писать. Положил ручку, прочитал, морща лоб. Вытащил из стола печать, подул на нее, прижал к исписанному листу бумаги, крикнул:

— Дедушка, позовите милиционера!

Наклоняя голову, вошел милиционер.

— Вот вам, товарищ, бумаги. Можете брать.

Милиционер не спеша просмотрел написанное, достал из-за пазухи большой пузатый конверт, аккуратно вложил туда бумаги, спрятал в боковой карман и только тогда посмотрел на Оксена, подняв редкие рыжеватые брови на усеянном веснушками лице.

— Один?

— Хватит тебе и одного, — скупо улыбнулся Ганжа.

…К вечеру набрал милиционер еще два десятка твердосдатчиков. С непривычки они нарушали строй колонны, сбивались в овечий гурт, двигались, наступая друг другу на пятки, и милиционер даже охрип от ругани.

Ночевали в селе, до районного центра не успели добраться. Сельсовет выделил клуню — милиционер стоял у широких ворот, пропускал по одному.

Оксен шел последним, и милиционер остановил его, строго спросил:

— Фамилия?

— Ивасюта.

— Так вот, Ивасюта, назначаю тебя старшим. Следи, чтобы был мне порядок и все такое прочее. И чтобы никто не сбежал — головой отвечаешь за каждого! Понял?

— Понял, — с трудом выдавил из себя Оксен, подавленный новой напастью.

Для поощрения или, может быть, в знак одобрения милиционер слегка толкнул Оксена в спину, и тот оказался в клуне. Сзади заскрипели двери, загремел засов, густой мрак окутал клуню. И в этом мраке шуршали, словно мыши, задержанные, устраиваясь на ночлег, развязывая котомки, шепотом молились и так же шепотом ругались.

— Господи, Иисус Христос, помилуй мя, грешного…

— Да куда же вы на голову лезете!

— А не клади на дороге.

— Микола, где вы взяли солому?

— Вон там, в углу.

— Хотя бы уже поскорее судили. А то гоняют и гоняют…

— Не спешите, еще насидитесь.

— Люди добрые, не находили вы моей котомки? — раздался чей-то отчаянный крик.

— А где вы ее положили?

— Да вот тут! Пока сходил за соломой…

— А что в ней было?

— Вот тут положил — и нет… Господи, что же я без нее буду делать?

— Вот чья-то котомка, — донеслось с противоположного конца овина.

Мужик, потерявший котомку, зацепился, упал на землю. А вслед ему неслась сердитая брань.

— Да чтоб тебя нечистый взял! И что это за люди собачьи: то одна разиня на голову залезла, а теперь этот антихрист сапогом в грудь заехал… Чтобы ты повесился вместе со своей котомкой!

— О-х-хо-хо-хо-хо! Сердятся, ругаются — дьявола тешат… Молиться надо, молиться!

— Молись не молись, все равно от тюрьмы не отмолишься!

Шум постепенно утихал, люди, утомленные, быстро засыпали где кто устроился, улегся. Один Оксен боролся с дремотой, прислушивался. До сих пор Оксен стремился смешаться с остальными, затеряться в толпе, не попадаться на глаза милиционеру, потому что, чем дальше от начальства, тем дальше от беды. Теперь же милиционер возложил на него ответственность за этих арестованных. Если прежде он не обращал внимания на то, как ведут себя все эти люди, что они говорят и думают, то теперь с напряженным вниманием прислушивался к их разговорам: не затевают ли они что «против власти»? Если бы не это неожиданное «повышение в чине», Оксен, поужинав и достав соломы, спокойно уснул бы, теперь он не мог спать: его все время тревожила мысль о том, что вдруг кто-нибудь убежит, а он прозевает.

Поэтому он не лег, а сел, опершись на дверь спиной. И дремать не дремал и спать не спал, прислушиваясь к каждому шороху. Поэтому он первым вскочил на ноги, когда услышал шаги за дверью. Арестованные еще лежали, постанывая и вздыхая, продирали заспанные глаза и крестили рты, а Оксен уже стоял напротив дверей, чтобы сразу попасть на глаза начальству.

— Старшой!

— Я-а!

— Все в порядке?

— Все, слава богу!

— Выводи людей!

Оксен метнулся в клуню, стал поторапливать мужиков, чтобы поживее собирались, не заставляли начальство ждать.

Постепенно-постепенно милиционер перепоручил Оксену охрану арестованных. Как только подводил их к сельсовету, сразу звал Ивасюту:

— Старшой! Присмотри за конем. Да гляди, чтобы был порядок и всякое прочее.

Бросал в руки Оксена уздечку и уходил в сельсовет. Сидел там час или дольше (в зависимости от того, сколько набиралось арестованных), а Оксен кормил коня, поил его и уже привычно прикрикивал на мужиков, отгоняя любопытных:

— Уходите, люди, уходите! Нечего тут заглядывать!

И уже не милиционер, а он сам подсчитывал арестованных, перед тем как отправиться в путь.

— Все?

— Все.

— А себя посчитал?

— Посчитал.

— Ну, тогда можно трогаться.

«Старшинство» закончилось так же неожиданно, как и началось: доведя арестованных до тюрьмы и сдав их охране, милиционер тотчас забыл об Оксене. Даже не взглянул на своего усердного помощника, не попрощался с ним. И Оксен, пораженный в самое сердце человеческой неблагодарностью, обратился за сочувствием к мужику, на которого он еще так недавно покрикивал, собирая всех вместе:

— Вот так, значит, — пригнали и бросили.

Мужик отвернулся от него и сплюнул.

Один бог остался у Оксена, один бог!

Разместили их по камерам.

— Ничего, потерпите, — утешали их надзиратели. — Долго тут не засидитесь.

Старожилы уже (здесь были и такие, что сидели не за утайку хлеба) учили мужиков:

— Если будут вызывать на суд, старайтесь попасть утром. Утром всегда меньше дают.

— Почему же так?

— Потому что тогда судьи еще не уставшие и не такие сердитые.

— А по многу дают?

— Это в зависимости от шеи. У кого шея покрепче, тому больше и навешивают.

После всех этих разговоров Оксену приснилось, что у него не шея, а шеища, мускулистая, как у вола. Проснулся вспотевший от страха, потрогал шею, — слава богу, такая, как и была! — но уже не мог уснуть до утра.

А утром повели в суд.

Оксен получил самую мягкую меру социальной защиты, применявшуюся в то время к кулакам, которые злостно срывали план сдачи хлеба государству, — конфискация имущества и выселение за пределы Полтавщины.

— Повезло тебе, старик! — с нескрываемой завистью говорили ему те, что еще ждали суда.

Но Оксен не очень радовался этому. Собираясь на свободу, Оксен уже думал, как ему придется отдавать нажитое добро, оставлять хутор. И что он будет делать? Куда денется?..

Кто поможет?

Может, Ганжа, который не опоздает: ночи не будет спать, чтобы не прозевать своего…

Как только Оксен вернулся домой, тут же приехал Ганжа с комиссией. Приказывает членам комиссии переписать все, чтобы, не дай бог, Ивасюты не прихватили что-нибудь с собой!

Сняв зачем-то шапку, Оксен ходит следом за односельчанами, топчется возле них. Подходит к Ганже, с отчаянием спрашивает:

— Василь, а куда же мне деваться?

— Куда хочешь.

— Лучше бы меня посадили, Василь!

— А это уже надо было судей просить.

Оксен постоит-постоит, а потом снова бредет следом за членами комиссии, описывающими его имущество. Мнет шапку в руках и все будто хочет что-то попросить у них, но не решается.

Открывается дверь — из хаты выходит Иван. Во всем праздничном, не забыл даже галоши надеть, будто собрался идти на гулянье. Только вид у него совсем не праздничный, в черных глазах злые огоньки, искусанные губы подергиваются. С ненавистью посмотрев на Ганжу, крикнул отцу:

— Тато, собирайтесь, и пошли!

Оксен словно не слышал, даже не обернулся на голос сына. Шел следом за мужиками в конюшню. Иван догнал его уже у самых дверей, схватил за плечи.

— Тато, пошли! Пошли, а то я кого-нибудь тут убью!..

— Бог с тобой, Иван! — наконец приходит в себя Оксен и, пронизанный страхом, боясь, как бы Иван в самом деле не натворил чего, уже сам спешит, чтобы поскорее уйти подальше от еще более страшной беды. — Зови, сынок, Алешку…

Вышли на улицу с котомками за плечами.

— Прощайте, Василь, — в последний раз обратился Оксен к Ганже. — Если не удастся на этом свете, встретимся… Бог, он, Василь… — Не договорил, махнул рукой, надвинул на глаза шапку и побрел.

Шел не оглядываясь, рвал за собой все, чем был привязан к этому клочку земли. Остановился только возле ветряка: он будто бы вышел ему навстречу, расставив крылья для прощальных объятий. Сколько помнит Оксен, этот ветряк стоит, как неусыпный страж, как добрый защитник их домашнего очага.

— Тато, пошли! — прерывает воспоминания отца Иван. — Слышите?

Оксен в последний раз смотрит на ветряк, поворачивается и идет следом за сыновьями.

А по их двору все еще снуют озабоченные люди.

— Микола, ульи переписал?

— Переписал. Ты кур посчитай!

— Как их посчитаешь, если они бегают с одного места на другое! Да еще и все рябые! У меня уже в глазах мельтешит!

— А ты их к колышкам за хвосты привяжи, может, тогда и сосчитаешь! — смеется Микола.

— К заднице себе привяжи! Я ему серьезно, а он зубы скалит!

Из хаты выглядывает Приходько:

— Товарищ председатель, что делать с одеждой? Тут полные сундуки, полсела можно одеть!

— Переписывай все. Оценим да и пустим с торгов.

— А нам скидка будет?

— Пиши, не разглагольствуй!

— Да Володька и так всю тетрадь исписал. Вот жили люди!

В хлеву визжат поросята, хрюкает беспокойная свинья. Оттуда доносится сердитый голос:

— Протасий! Да куда ты, черт, прешь!

— А что?

— Поросят передушишь!

— А разве они мои?

— Вылазь из хлева! Вылазь, зараза, а то вилами угощу!

— Вот и не вылезу!

Ганжа спешит к хлеву, потому что там и в самом деле начинается драка. Протасия надо вытурить оттуда. Вишь, не мои поросята! А чьи же?

— Были кулацкие, а теперича общественные, — с философским спокойствием отвечает Протасий, выходя из хлева.

Только вечером закончили опись имущества. Возвращались домой усталые, но довольные.

— Сколько нажили добра! — все еще удивлялся Приходько. — Зачем им столько надо было?

— Своего брата спросите! — с подковыркой бросил Володька.

— Э, ты моего брата не трогай! Мой брат середняк…

— Родной брат кулаку, — снова уколол Володя.

Приходько хотел сказать было что-то резкое Володьке, но передумал и перевел разговор на другое:

— Василь, а правда, что в Англии солдаты ходят без штанов?

— Без штанов? — удивился Нешерет. — Так как же они воюют без штанов?

— Ищо говорят, в той же Англии придумали самолет — четыреста тысяч войска берет, — болтает дальше Иван. — С амуницией, с ружьями и на полгода харчей… Правда это, Василь?

— Правда.

— Правда?! — Приходько даже остановился: он рассчитывал, что Ганжа будет возражать ему, и, споря, незаметно подошли бы к дому. — А как же он взлетит?

— Взлететь-то он взлетит, а вот как сядет, неизвестно…

Иван умолк, сбитый с толку, но спустя минуту снова продолжает:

— Вот послушайте, что недавно случилось в соседнем селе. Хоронил зять тещу. Вынесли ее из хаты, жена убивается, голосит, а муж идет и молчит. Тогда жена его щип за руку: «Микола, чего же ты молчишь? Хоть ради людей заплачь, а то еще подумают, что тебе мамы не жалко!» Вот Микола как затянет… А голос у него как у бугая. «Ой, теща, теща, женина мать, вы, бывало, молоко и сыр едите, а меня сывороткой потчуете. Вот я ем-ем, да еще и напью-юсь…» А жена уже ему: «Молчи, Микола, не надрывай свое сердце, их все равно уже из гроба не поднимешь!..»

Что-то рассказывает неутомимый на выдумки Иван, развлекая крестьян, но Ганжа его не слушает, думает о своем. Прикидывает и так и этак, как поступить с имуществом Ивасют. Плуги, сеялку, весь инвентарь передать в тоз, это ясно. Не раздать, а именно в тоз. Пусть это будет первой коллективной собственностью. Хату, клуню, амбар, сарай нельзя оставлять без хозяйского глаза: разберут — и следа не останется…

Пример тому — господское имение, которое после революции разнесли до основания. Тащили все, что можно было выковырнуть или оторвать, взвалить на телегу или унести на плечах. Даже кафельные печи разобрали до основания, паркет из разноцветного дерева, не говоря уже о железной крыше, об окнах и дверях. Все уплыло в окружающие села, все как в болото кануло, бесследно исчезло. И стоят теперь лишь голые стены когда-то роскошного дворца, зарастают бурьяном, бузиной, темнеют и осыпаются от мороза и дождей. А какая бы могла быть там школа! У Ганжи сердце сжимается от боли, когда он проходит мимо этих развалин.

Поэтому он ни за что не допустит, чтобы подобное произошло с хутором Ивасют.

Еще вчера он ходил по селу, выбирал место, куда можно перевезти постройки Ивасюты. Облюбовал место на выгоне, за кузницей, на окраине села, возле реки. Место было живописное, удобное, но не это в первую очередь привлекло Ганжу. Мимо проходила дорога к крестьянским наделам. Поэтому, когда здесь будут поставлены амбары, сарай, навесы, удобно будет членам тоза, возвращаясь с поля, оставить тут плуг, борону, сеялку, чтобы не тащить через все село домой. К тому же рядом и кузница. Разве не лучше будет и кузнецу и людям, если весь инвентарь будет находиться под боком: что-то сломалось, испортилось — раз-два и отремонтировал.

Не только членам тоза, но и всем крестьянам надо разрешить воспользоваться этим несуществующим пока подворьем. Пусть присматриваются, постепенно привыкают к тому, что общественное — не обязательно чертово. Вот так постепенно, потихоньку подымемся еще на одну ступеньку к совместной обработке земли.

А там, гляди, пригодится и сарай, построенный Ивасютами со свойственной им жадностью: табун лошадей можно разместить в нем! Сначала члены тоза убедятся, что коней выгоднее держать вместе: на пастбище все равно сгонят их вместе. Да и зимой, если организовать отличный откорм… А то придет весна, у одного лошадь как лошадь, а у другого ребрами во все стороны светит. «Этот всю зиму газеты читал», — посмеиваются над таким крестьяне. Горький смех! Ведь что вспашешь такой клячей? Не зря говорят: погоняй коня не кнутом, а овсом…

Вот какие мысли одолевали Василя, когда он ходил по выгону за кузней, измерял его шагами и вдоль и поперек, прикидывал, что и где должно стоять: «Вот тут — конюшня, там — навес, вон там — клуня, а уже здесь — хата. Создадим артель — вот и помещение готово для правления! Со стороны дороги посадим тополя и яворы, а внизу — вербы. Выкопаем и колодец, чтобы не тащить воду с реки… Место само просит рук!»

И Ганжа уже видит высокие тополя и яворы, густые вербы, колодец с журавлем, ряды плугов, борон, культиваторов, сеялок, молотилок, видит людей, толпящихся тут с утра до вечера. Видит дорожки, которые протянутся к этому подворью чуть ли не от каждой хаты, пересекутся такими причудливыми сплетениями, что уже и не поймешь, какая куда ведет, какая где кончается. Но и это не беда: надо лишь не торопиться, не разрывать их на ощупь, пытаясь поскорее распутать. Крестьяне сами найдут, где чья. А уже если пройдет по ней хоть раз, то и будет утаптывать ее до тех пор, пока она станет такой широкой, такой надежной, что никаким бурьяном не зарастет — сама позовет людей к коллективному труду.

Поэтому Ганжа не стал откладывать, организовал людей и через неделю словно метлой подмел кулацкий двор.

В течение небольшого промежутка времени еще недавно обжитая усадьба одичала, заросла бурьяном. В провалившийся погреб, ища прохлады, в жару набивались жабы, а за ними, охотясь, наползли ужи; разрытой могилой чернел обвалившийся колодец, посмотришь в него — мороз по коже пройдет: жуткой гнилой сыростью бьет в лицо, мелькает из глубины заплесневелое око мертвой воды.

Только сад долго не поддавался запустению: каждую весну густо покрывался белым цветом, а осенью клонился к земле от обилия плодов. И тогда птичьими стаями налетали дети, с мешками приходили парни и девушки. И трещали, обламываясь, ветки, и падали на землю яблоки, груши, сливы.

Да еще пчелы, перевезенные в село, долго не хотели роиться на новом месте — летели в запущенный сад…

А вокруг нового, не обжитого еще коллективного подворья в течение одного дня выросли деревца. Пришли пионеры и комсомольцы, выкопали ямки, посадили тополя и яворы, щедро полили их водой, чтобы росли и росли, вкореняясь на долгую жизнь.

— Молодец Володя, хорошо придумал! — довольно смотрел Ганжа на новых поселенцев.

У Володьки даже уши горели от радости. Откашлялся, смущенно спросил:

— Дядь Василь, можно прийти к вам вечером?

— А почему же, приходи. Гостям всегда рады.

— Да нет, я не в гости, — замялся Володя. — Я по делу.

— По какому?

— Да… потом расскажу.

— Что же, тогда так тогда. Приходи, буду ждать. — И пошел в глубь двора, где собирали хату.

— Так я зайду вечером! — крикнул вслед Володя.

Постоял, подождал, не скажет ли еще что-нибудь Ганжа, а потом ушел со двора. Шел задумчивый и озабоченный, какой-то совсем непохожий на самого себя. Ведь у Володи действительно было весьма серьезное дело. И решить он его должен в самые ближайшие дни, не дожидаясь мировой революции, которая задержалась неизвестно по какой причине. То ли мировой пролетариат не дорос, то ли не знал о Володином спешном деле, только он вел пока классовые бои мирным путем и не брался за оружие.

Что же, не хотят, тем хуже для них! Потому что у Володьки уже лопнуло терпение, особенно после вчерашнего разговора с Марийкой.

— Тато сказали, чтобы я больше не выходила к тебе.

— А почему? — хмуро спросил Володя.

— Сказали: если думает что, пускай прямо скажет, а голову пусть напрасно не морочит. Еще сказали, что я достоюсь с тобой…

До чего достоится, Марийка так и не сказала — постеснялась, а Володю так и бросило в жар. За кого они его принимают! Что он, какой-то сельский парубок, который только и думает о том, чтобы ославить девушку!

— Что же нам делать, Володя? — тихо спрашивает Марийка.

И такая она родная, такая дорогая, что у Володи даже в горле пересохло. Он с силой проглатывает горячий комок, отчаянно произносит:

— Будем жениться!

Марийка благодарно вздыхает, прижимается к нему по-девичьи легонько и стыдливо, тихо смеется.

— Ты чего? — обиженно спрашивает Володя.

Она поднимает на него озаренное счастливой улыбкой лицо.

— Ты знаешь, о чем я подумала?.. Что я — самая счастливая на свете.

В тот раз Володя возвращался домой позже обычного, и промерзшая земля даже звенела у него под ногами. А свежий морозный воздух пощипывал за пылающие щеки. Ярко, холодно светились осенние звезды, и месяц, как ни прижимался к ним, все не мог согреться и брел себе дальше, одинокий, грустный, предчувствуя наступление морозов. А Володе на все это наплевать, ему жарко и без лета, ясно и без солнца!

Володя шел под веселую предутреннюю перекличку петухов, изо всех сил размахивающих крыльями, стараясь разогнать густой осенний мрак, и не слышал этого пения: у него в ушах все еще звучал, все еще звенел голос Марийки.

Вошел в хату — мать тотчас проснулась.

— Это ты, Максим?

Не рассердился в этот раз, что мать назвала его Максимом, и, улыбаясь, ответил:

— Я, мама. А вы чего не спите?

— Я, сынок, спала, вот только что проснулась…

Лежит, не спрашивает, где был, от кого пришел. Давно уже прошли те дни, когда допрашивала, — еще когда был по грудь. Влетит, бывало, в хату, запыхавшийся, глаза горят, волосы растрепаны.

— Мама, что есть?

Хлебает, проливая от спешки, борщ, а она стоит над ним:

«А где же это ты, Максим, гоняешь? У людей дети как дети, а тебя не дозовешься. Вот подожди, вернется с поля отец, он тебя угостит ремнем…»

Было когда-то… А теперь не спрашивает: он взрослый. Дело, понятно, у них молодое, вот и на время не глядят… Только, сынок, если бы ты знал, как долго матери отсчитывать его, ожидая тебя домой…

— Максим, чего же ты не ложишься? Ложись, сынок, а то не выспишься!

— Сейчас, мама.

А сам скрип-скрип по хате, шмыг-шмыг из угла в угол. Мать даже встревожилась:

— Не случилось ли чего, Максим?

— Случилось, мама, случилось, — с радостью в голосе отвечает Володя. — Женюсь я, мама!

У старухи онемели руки и ноги. Долго ждала, молила у бога этой минуты, а пришла она — сама не знает, почему испугалась. Так испугалась, что и голос потеряла!

— Что же вы молчите? — уже обеспокоенно спросил Володя. — Сами же заставляли жениться! А сейчас, может, не рады?

— Как же я могу быть не рада, сынок! — наконец возвращается к матери голос. — Как же мне не радоваться твоему счастью!

А слезы кап да кап. Сказано: старое хуже малого. И горе — плачет, и радость — голосит.

— Марийку, сынок, берешь?

— Марийку…

Что же, пусть и Марийку, мать не против. Девушка она скромная, не из вертихвосток, которые хлопцев сами в клуню тащат, о которых в селе говорят: как через порог перелезло, так и в конское влезло. Что же, Марийка — ничего. Не бегает с теми полоумными, что закрывают церкви и выбрасывают из хат иконы…

— Когда же свадьба, Максим?

— Чем скорее, тем лучше. Только, мама, не вздумайте созывать много гостей! Ни водки, ни других буржуазных пережитков! Слышите, мама?

— Да слышу, — тяжело вздыхает старуха. — Так ты и от моего благословения отказываешься? — спустя некоторое время спрашивает она, и в дрожащем ее голосе чувствуется обида.

— Благословляйте, только не иконами!

— А чем же?! — ужасается мать. — Не свинячьим же копытом!

— Своими руками, мама, — с необычайной нежностью отвечает Володя, и мать прощает ему все: и то, что не верует в бога, насмехается над ней, когда она молится, что часто забывает о ней из-за своих комсомольско-партийных дел. И молится за безбожника сына, за его пречистую деву Марию: «Матерь божья, заступись за моего сына! Замолви за него словечко перед богом! Он еще молод, глуп, сам не знает, что творит… Прости его своим материнским сердцем, пошли ему здоровье и счастье — мне больше ничего от тебя и не надо…»

Вот так помолившись украдкой, чтобы не услышал сын, протягивает вдоль худого, истощенного тела тяжелые, натруженные руки, устало опускает веки. «Спи, сынок, сии, пусть счастливой будет твоя жизнь!..»

Но Володя не спит — Володя думает. Не о том, разумеется, жениться ему или нет, — этот вопрос для него решен. Раз он уже сказал, то отрезал! Думает о другом. Как правильно, по-партийному, оформить свадьбу?

Ведь он уже не комсомолец Володька, а член большевистской партии товарищ Владимир Твердохлеб. Вот он, партийный билет, небольшая красненькая книжечка, за которую он пойдет в огонь и воду! Он пойдет против всего мира, если партия призовет! И если бы она ему приказала, если бы запретила жениться, Володя выполнил бы и этот приказ, стиснул бы зубы, сжал бы сердце — так сжал, что закапала бы кровь! — прошел бы мимо Марийки с окаменевшим от страдания и огромного самопожертвования лицом, отталкивая ее в отчаянии протянутые руки.

Но партии сейчас этого не нужно, таким образом, молодой коммунист Владимир Твердохлеб думает над тем, как превратить свою красную свадьбу (только красную!) в важную политическую кампанию.

Не начать ли так, например…

Собралось закрытое собрание партийной ячейки села Тарасовка в полном составе, заслушали коммуниста Твердохлеба о его взаимоотношениях с Марийкой — девушкой из бедной семьи, классово, правда, еще не совсем сознательной, не на все сто процентов, потому что до сих пор не охвачена комсомолом, как ни агитирует ее коммунист Твердохлеб. Заслушали, обсудили, вынесли решение и записали в протокол:

«Слушали: заявление товарища Твердохлеба на предмет женитьбы.

Выступили: товарищи Ганжа В. и Ганжа О.

Постановили: разрешить коммунисту Твердохлебу устроить красную свадьбу с беднячкой Марийкой. Поручить Твердохлебу усилить политико-воспитательную работу с Марийкой, чтобы вручить ей на красной свадьбе комсомольский билет».

Слушали… Постановили… Утешает себя Володя вот этим несуществующим протоколом, по-разному прикидывает о своей свадьбе, и получается очень хорошо. По-новому, по-партийному получается!

А вот как на это посмотрит Ганжа? Согласится ли он созвать такое собрание?..

Вот зачем вечером идет Твердохлеб к Ганже. Бряцает щеколдой сенных дверей.

В чисто убранной комнате светло, уютно, тепло. Поэтому Василь лишь в одной сорочке (манишка от воротника до самых синих галифе, заправленных в сапоги). А на столе, покрытом скатертью, стопки тетрадей, книги с потрепанными обложками, чернильница-невыливайка, ручка, карандаши — невидимое присутствие Ольги Михайловны.

— Ольга Михайловна дома?

— Ушла, браток, еще до обеда, все возится с ликбезом… Совсем заработалась, некогда и ужин мужу приготовить, — шутя жалуется Ганжа.

Володя сразу веселеет, уже смелее проходит в хату, садится на скамью возле стола.

Ганжа смотрит на него, ждет, когда он скажет, зачем пришел. Но Володя не такой простой, чтобы ляпнуть прямо с порога, как в глупый колокол. Он заходит с другой стороны:

— А что я вам, Василь, скажу.

— Говори, послушаю.

— Задумали мы объявить даниловским комсомольцам политическую войну. Дать им политбой…

— Что же, война так война, — соглашается Ганжа. — Только смотри, Володя, чтобы они вам не всыпали — тогда стыда не оберешься. Даниловских комсомольцев я знаю, там хлопцы здорово подкованы!

— Мы тоже подкуемся, Василь! Политкружок у нас — раз, — начинает загибать пальцы Володя. — Устав комсомола все назубок выучили — два! За всеми событиями по газетам следим — три. Каждый комсомолец обязался вовлечь по пять человек в кружок воинствующих безбожников — вот вам четыре!.. Вот только церковью они нас побьют, — опечалился Володя. — Они закрывают церковь, а у нас же церкви нету…

— Да, это наши деды недоглядели, — смеется Ганжа. — Знали бы они о том, что их внук затеет политическую войну, обязательно построили бы церковь. Чтобы обеспечить тебе, Володя, полную победу над супротивником…

Но Володе сейчас не до шуток. Хорошо, конечно, было бы закрыть собственную церковь, но коль судьба обделила их, то надо искать других путей, чтобы утереть нос даниловским комсомольцам.

— А что, если мы объявим войну всем иконам?

— Иконам? Каким?

— Да иконам, которые висят в хатах. Снесем их на выгон и сожжем!

— Сжечь, Володя, большого ума не надо, — будто соглашается Ганжа. — А вот попробуй их снести. Вот, к примеру, к Марте Лисючке пойдешь за иконами?

— Нет, — неохотно сознается Володя.

— А к бабке Наталке?

— Не пойду.

— И я, брат, не пойду. Не пойду и вам пока что не советую. Потому что если затронете — придется вам воевать на два фронта. И неизвестно, какой фронт страшнее, даниловские комсомольцы или наши женщины. Эти как ударят с тыла, так с твоей армии, товарищ командующий, только перья полетят!

— Что же нам тогда делать? — уже совсем упал духом Володя.

— Подготовить хороший революционный спектакль.

— Спектакль подготовим… Только спектаклем даниловцам нос не утрешь: у них клуб вон какой! Тут надо такое отколоть, чтобы у них даже от зависти в носу закрутило. Василь, а что, если мы к весне возьмемся организовать колхоз?

— А как же вы его организуете?

— А вот как: каждый комсомолец запишется… — начал снова загибать пальцы Володя.

— А если не запишется?

— Тогда мы его — из комсомола! — решительно рубит Володя. — Хочешь остаться в комсомоле — сам иди в артель и родителей за собой тащи… А если еще и пионеров подключить, половину села к весне обобществим!.. Вы чего смеетесь?

— Гляжу я на тебя, Володя, и думаю: неужели и я таким когда-то был?

— Каким? — сразу ощетинился Володя.

— Вот таким… ну, как бы тебе сказать… нетерпеливым, что ли, — подбирал подходящее слово Ганжа.

— Почему это я нетерпеливый?

— Очень легко у тебя все получается. Собрал, приказал — и уже артель. А ты подумал о том, что от таких приказов только черти плодятся? Что по принуждению и дивчина не мила?.. Я тебе, Володя, добра желаю… Чтобы ты кое-что понял и запомнил. А ты на рожон лезешь… Думал я, Володя, рассуждал. Кажется мне, что это дело нельзя приказом проводить. Это же не земля, что сколько вздумалось, столько и вспахал. Да и то если погода позволит, если конь не выбьется из сил, если плуг не поломается. А тут же живые люди, и каждый человек не похож на другого… Один хоть сегодня пойдет в колхоз, а у другого сознательность совсем незрелая. Да ты не хмурься, а лучше подумай над тем, что я говорю. А не хочешь меня слушать, посмотри, что умные люди говорят…

Поднялся, принес из соседней комнаты тонкую ученическую тетрадь, полистал страницы, исписанные то карандашом, то чернилами, усеянные кляксами и перечеркнутыми словами, — не проходил Ганжа школы правописания, не набивал руку на каллиграфии, вот и писал как придется.

— Вот записываю… Разные мысли, касающиеся обобществления. А больше что об этом умные люди пишут… Ленин не раз призывал не спешить, чтобы не остаться в дураках… Вот самые свежие… да, вот они! Послушай, Володя, что товарищ Орджоникидзе недавно сказал. «Организовывая их… (это о бедняках и середняках сказано, Володя) …вокруг трактора, партия переводит распыленное сельское хозяйство на социалистические рельсы… Чтобы завершить эту работу, потребуются годы, придется из года в год проводить упорную, повседневную работу… (повседневную и упорную, Володя!) …чтобы двадцатимиллионное раздробленное крестьянское хозяйство организовать вокруг трактора, коммуны, колхоза, артели…» Годы и годы! А ты — к весне половину села в артель!

— Что же получается? Это я и до полного социализма не доживу?

— А социализм для кого мы, Володя, строим?

— Как для кого?

— Только для себя или и для тех, что после нас по этой земле ходить будут? Если только для себя, чтобы вот так: даешь завтра социализм, потому что нам невтерпеж побывать в нем, а после нас хоть трава не расти… Вот ты, Володя, мечтаешь о мировой революции, — продолжал Ганжа. — Допустим, победит революция в Польше или Германии. Может быть, и в Англии… К кому они придут учиться, как строить новую жизнь? Известно, к нам. А ну-ка, покажите, что вы тут сделали, как хозяйничали — ленинские заветы претворяли в жизнь! А ты им тогда что ответишь? Некогда, мол, дорогие зарубежные товарищи, было нам придерживаться ленинских заветов, потому что нам не хватало терпения. Так было невтерпеж, что мы вели мужика к социализму не мудрым словом, не хорошим примером, не убеждением. А если кто-нибудь упирался, мы еще и приказывали: беги, гад, к счастливой жизни и не оглядывайся. Что же нам зарубежные братья скажут? Не пошлют ли они нас с таким социализмом куда-нибудь подальше?.. Как ты думаешь, Володя?

Володя молчит. Весь этот разговор с Ганжой для него холодная, неприятная купель. Будто обдали ледяной водой его горячую голову!

А Ганжа все говорит и говорит. Сегодня он разговорчив, как никогда.

— Взялись мы, Володя, строить новую, какой еще мир не видал, хату. Тяжело нам сейчас: и леса такого, как надо, нет под руками, ни кирпича наши родители не припасли — по кирпичику надо выжигать. А размахнулись мы вон на какую. На такую, чтобы не только нам — детям, правнукам нашим в ней просторно и радостно жилось! Чтобы стояла она века и сносу ей не было… Пусть нам в ней и не придется жить, Володя, пусть мы увидим только фундамент или стены… Сыновья, внуки наши пусть достраивают ее, а правнуки уже новоселье отпразднуют… Но зато не бросят они нам, мертвым, горький упрек, что, поторопившись, мы строили из трухлявого дерева, плохо обожженного кирпича, вывели кривые стены, слепили как-нибудь, лишь бы самим там хоть немного пожить. Вот о чем, Володя, нам никогда не надо забывать…

Ганжа уже давно забыл о цигарке, положил ее на краю скамейки, она и лежала там, пуская тонкую струйку дыма, пока не погасла. И было видно, что эти слова, эти глубокие мысли шли от сердца, все это выстрадано, передумано бессонными ночами. У него вырвалась еще одна не совсем созревшая мысль, о чем он никому не говорил, даже жене:

— Боюсь я, Володя, чтобы не наломали мы дров… Очень много вот таких, как ты…

Ганжа взял потухшую цигарку, зажег, затянулся глубоко, и Володе почему-то стало его жаль. Хотя, если разобраться, не Ганжу, Володю надо жалеть: проиграет он теперь политбой комсомольцам Даниловки, определенно проиграет!

— Это ты, Володя, зря, — утешает его Ганжа. — Какой же ты командир, коли не веришь в свою победу? Подожди, скоро придет Ольга Михайловна, может, она нам что-нибудь посоветует.

Тогда Володя поторопился сказать то основное, из-за чего он, собственно, и пришел:

— Я думаю жениться на Марийке!

— Давно пора! — сразу оживился Ганжа. — С родителями договорился?

— Да еще нет…

— Э, так не годится! Хотя теперь порядки новые, но родителей всегда надо уважать. Бери меня, Володя, сватом, и завтра пойдем охотиться на куницу!

— Да… я что же… Можно и завтра… Я о другом думаю.

— О чем же еще думать?

— Как свадьбу сыграть… Я уже кое-что придумал… Вот и хочу с вами посоветоваться…

— Красная свадьба — это неплохо, — выслушав парня, одобрил Ганжа. — И клуб, и спектакль. И в сельсовете оформим… А вот что касается протокола, тут ты, Володя, перегнул. Да Марийка если узнает, что ты не по доброй воле, а по партийному принуждению на ней женишься, то она знаешь что тебе запоет?.. Нет, Володя, собрание тут ни к чему! А вот комсомольский билет… Что же, сумеешь ее подготовить — принимайте в комсомол, вручайте на свадьбе билет…

Володя был рад, что хотя на это вырвал согласие у Ганжи. Открылась дверь, и вошла Ольга Михайловна.

— Ну, так я уже пойду!

И — ходу из хаты. Как ни удерживала его Ольга Михайловна, не захотел остаться. Еще начнется разговор при ней о будущей свадьбе, а Володя страх не любил бабской болтовни!

…Ганжа заехал за Володей на сельсоветовских дрожках. Солнце только поднялось над поседевшей от заморозков землей. Начищенной красной медью отсвечивались стекла хат, а извилистая речушка словно принарядилась за ночь в ледяные ризы. И по всему селу, над каждой хатой, поднимались к самому небу ровные столбы дыма. И если присмотреться, то начинает казаться, что это ночной мрак опускается вниз и сжигается до последней капли на веселых огнях. Очевидно, не зря женщины вскакивают чуть свет и одна за другой разжигают печи, чтобы очистить небо от ночной мглы!

Над хатой Володи тоже вился прозрачный дымок, а мать уже возвращалась от коровы — несла полное ведро молока.

— Доброе утро! — весело поздоровался Ганжа.

Старуха повернула к нему свое бронзовое лицо в обрамлении светлого платка, приветливо закивала головой, ласково улыбаясь.

— Доброе утро! Заезжайте во двор!

— Жених уже встал? — поинтересовался Ганжа, привязав буланого к воротам.

— Да с самого утра перед зеркалом вертится!

— Что же, это дело молодое, когда-то и мы вертелись.

— Ох, вертелись, вертелись! — сразу опечалилась старуха. — Крутится, вертится, а куда его вкрутит, одному богу известно…

— Ну-ну, и не стыдно вам печалиться сегодня! Радоваться надо.

— Да разве я не радуюсь! — уже всхлипывала старуха, привычным движением поднося передник к глазам. — Не дожил старик… сыном полюбоваться…

— Что же поделаешь, мертвому — мертвое, а живому — живое… Да и вам теперь легче будет: приведем вам невестку такую, как огонь. Будете сидеть на печи да командовать.

— Хорошо, если на печи, лишь бы не в печи! — сквозь слезы засмеялась старуха. — Да чего же мы стоим? Заходите в хату, а то Максим всю чуприну выдерет, причесывая да приглаживая!

Володя сиял, как начищенный гривенник. Все на нем блестело, горело, начиная с ботинок и кончая медной пряжкой с пятиконечной звездой.

— А ну-ка, повернись! — придирчиво осматривал его Ганжа.

— Да что вы! — смущенно защищался Володя, но Ганжа не обращал на это внимания.

Осмотрев со всех сторон парня, довольно произнес:

— Молодец! Вот только пистолет сними, не на войну же идем, а к девушке. Снимай, снимай, а то не поеду, сам будешь свататься…

Вышли из хаты — мать Володи семенила следом за ними, украдкой крестила спину сына. Ганжа сел впереди, Володя примостился сзади. Поехали.

И ты смотри, никому не говорил о своем намерении свататься, никому, кроме Ганжи и матери, а уже знает об этом и стар и млад! То тут, то там промелькнет из-за плетня любопытное лицо женщины, а то и мужчины, а некоторые бабоньки — за ведра и через дорогу, словно за водой. И не так за водой, как встретить, разглядеть как следует жениха, словно отродясь его не видели.

Володя шипит, как сердитый гусь, в широкую спину Ганжи:

— Чего они глаза таращат? Людей не видели!..

Пряча улыбку в усах, Ганжа поворачивается к парню:

— Зря ты, Володя, меня послушался, не взял пистолет!

— Зачем он?

— Пальнул бы разок — все бы попрятались!

— Вам бы только насмехаться! — недовольным тоном произнес Володя. Обиженный, молчал, пока не выехали из села.

Когда выехали в поле, Володя повеселел. Буланый легко катил дрожки по узкой, скованной морозом дорожке, и уже не медным пятаком — золотым червонцем блестело солнце посреди высокого, окутанного прохладной голубизной неба. Всюду, куда ни взгляни, радовали глаз чистые, не смешанные друг с другом цвета — от сочно-зеленой озими до жирной черной зяби. И даже одинокие клочки стерни, поблекшие под осенними дождями, снова приобрели золотистый оттенок. Это был последний проблеск жизни, перед тем как замереть, погрузиться в небытие, под однообразный покров зимы с сиренево-холодными тенями. Последнее прощание с летом, с теплым, веселым привольем. Все это гармонировало не с громкими разговорами, а с раздумьями, не с горячим пламенем, а со спокойным огнем. И с едва заметной улыбкой, подернутой грустью, как раз такой, какая сейчас у Ганжи на устах.

Он и сам не знает, почему вдруг возникла у него беспричинная печаль, которая незаметно вселилась в него и покалывала в сердце тонкой иглой. Казалось, не было никаких причин для грусти, все, к чему стремился, нашел: хорошую жену, интересную работу, добрых людей, — а вот завелся внутри какой-то червь и гложет, гложет его душу.

Гложет — из-за его отношений с Ольгой. Кажется, любил ее глубоко и искренне. Возвращаясь с работы, торопился, чтобы скорее встретиться с ней. Испытывал то волнение, которое появляется, когда приходит настоящая любовь. И в течение дня не раз ловил себя на том, что с нежностью думает о ней. Что она сейчас делает? С кем разговаривает? И вспоминает ли его?

Любил держать ее руки — крепкие, маленькие, всегда горячие, даже когда она приходила в дом с мороза. Обнимать ее тонкую, как у девушки, талию, чтобы ее голова склонялась ему на плечо нежно и доверчиво. Ласкать ее тело, прикасаться щекой, целовать бархатную кожу. И даже во сне чувствовать, что она — рядом. Достаточно проснуться, чтобы встретиться взглядом с серыми, всегда такими чистыми глазами, что, если бы они не наполнялись все время то улыбкой, то задумчивостью, а порой и гневом, казались бы пустыми.

— Чего ты так смотришь? — спрашивала она в такие минуты.

— Хочу узнать, что у тебя там, — отвечал он серьезно, проводя пальцами по ее лбу.

Она все время была для него загадкой. Не раз овладевало им отчаяние оттого, что он никогда не сможет узнать, о чем она сейчас думает, какие образы кроются за этими ясными, чистыми и в то же время такими таинственными для него глазами.

Она часто раздражала его, особенно в последнее время.

Резкостью суждений. Категоричностью выводов. Прямолинейностью.

Ее никогда не терзали сомнения, как это не раз случалось с Василем. Перед ней, казалось, жизнь никогда не ставила таких умопомрачительных задач, для решения которых мало было логики, ясного ума, а прежде всего нужно было сердце. Или она просто-напросто обходила их? Убедила себя в том, что их вообще не существует на свете?

Для нее все было ясно и просто, все заранее решено.

Заранее.

Предусмотрен каждый случай.

А ему, Василю, этого было недостаточно. Он осмеливался не только изучать, но и сопоставлять прочитанное с жизнью. Вот с этими Григориями, Иванами, Мартами и Ганнами, среди которых он живет и руки которых должны построить то, о чем мечтали товарищ Маркс и товарищ Ленин.

Потому что у каждого Ивана, Григория, у каждой Марты и Василины — живая, неповторимая душа, характер и натура, что нельзя втиснуть ни в какую цитату, какой бы гениальной и всеобъемлющей она ни была. Как объединить их, чтобы не искалечить их души? Как свести воедино, чтобы не поломать руки, не убить желания, не притупить вкуса?

Ольгу удивляли эти вопросы. Что же еще искать, если вот он, прямой и ясный путь?

Не раз видел, что она не понимает, чего он ищет, к чему стремится. Так, словно они разговаривали на разных языках.

Тогда он выходил на двор. Долго стоял на крыльце, курил цигарку, боролся с раздражением, пока Ольга не начинала звать его в дом.

Она была уже в одной сорочке, босая, с оголенными руками, похожая на девушку, не знавшую мужских объятий. И Василь, раздевшись, бросался в теплую постель, как в спасительный челн, который должен был провести его через все сомнения и горькие раздумья.

Потом лежал рядом с ней, ругал себя за чертовски беспокойный характер, просил:

— Ударь меня!

Она смеялась, а он никак не мог успокоиться:

— Слышишь, ударь!

Когда же она легонько ударяла его по плечу или в грудь, он брал ее руку и изо всей силы бил ею себя по голове.

— Что ты делаешь, сумасшедший?!

Василь отпускал руку, утихомиренный, прижимался к ней: ему казалось, что он убивал червя, терзавшего его. Но достаточно было остаться одному, прислушаться к самому себе, как снова душу наполняла горечь.

И у Володи тоже терзается душа, только по совсем иной причине. И, глядя на сгорбленную спину Ганжи, на его склоненную голову, он колебался: сказать сейчас или уж потом, когда возвратятся? Потому что Володя узнал такое, что вряд ли оно обрадует его свата.

Узнал, что Марта скрывает у себя хлеб кулака Ивасюты.

…В ту осеннюю ночь соседка Марты вышла из хаты и увидела телегу и две темные фигуры. «Не воры ли?» — так и застыла от страха. Присмотрелась внимательнее и заметила, что те двое не уносят из амбара, а заносят туда полные мешки…

Утром не выдержала, рассказала сыну.

— Только смотри, никому ни слова! Я не хочу, чтобы из-за меня лились слезы Марты!

— Да что вы, мама! — даже обиделся сын. — Что я, маленький?

Несколько дней носил в себе эту новость комсомолец Григорий, мучился: говорить или не говорить Володьке? У него не было ни капли зла на свою красивую соседку, не раз и не два по-воровски из-за плетня следил глазами за ней, да и сама Марта, забегая к соседке, называла его не иначе как своим женихом:

— А что это мой женишок поделывает?

Или:

— Долго ли мне, Гриць, ждать от тебя сватов? Я уж боюсь, что и вышивка на рушниках полиняет.

Григорий краснел как рак, сердился, а она хохотала, довольная, да еще и — бешеная! — горячо обнимала его. И у Григория голова кругом шла, кровь била в виски, и после этого он ходил точно пьяный: куда ни ткнется, всюду ему мерещатся протянутые руки Марты, ее горячая грудь…

— Гриць! Кто это тебя сглазил, что ты бревно тащишь к себе да обнимаешь?

Ой, сглазили, мама, сглазили! Вот та ведьма, мама, сглазила, что вот, посмотрите, идет, виляет бедрами на его, Григория, погибель! Да еще и спрашивает:

— А где же сваты?

Подожди, Марта, наберись немного терпения, пришлет Григорий к тебе сватов. Таких сватов приведет, что ты и свету белому не рада будешь!

Видишь, вон сидит один сват позади Ганжи — он не собьется, Марта, с дороги, поймает куницу, как бы она ни заметала за собой след.

Родители Марийки уже ждали гостей: дочь предупредила их еще вчера. И хотя оба оделись по-праздничному, а отец даже подстригся и побрился, однако делали вид, что гости нагрянули неожиданно — так полагалось по обычаю.

— Вот, как видите, привел я к вам купца, — начал Ганжа, когда они поздоровались и сели.

— Да у нас вроде и продавать нечего, — с лукавой улыбкой ответил отец Марийки. — Разве что телку или овечку… Как ты, старуха?

— Да это же телка Марийки! — возразила мать, смех так и брызжет из ее быстрых, как у Марийки, черных глаз. — Ты же, когда корова отелилась, пообещал ее Марийке!

— Вот… те раз, а я и позабыл! — с сожалением сказал отец. — Что же мне с вами, дорогие купцы, делать? Не хочется отпускать вас с пустыми руками. Может, вместе с телкой и Марийку купите у нас?

— Что же, мы не против, — улыбнулся Ганжа. — Мы и дивчину где-то возле телки пристроим… Не так ли, Володя?

Володя не отвечал: он недоволен. Просил же Ганжу не потакать предрассудкам Марийкиных родителей, как человека просил…

— Так, может, и товар нам покажете? — не дождавшись ответа, продолжал Ганжа.

— А чего же, можно и показать… Старуха, а пойди-ка в загон да выведи телку!

— Может быть, начнем с Марийки? — наконец сжалился над Володей Ганжа.

— Может, и с Марийки… Веди тогда дочь, старуха, да смотри, чтобы не убежала!

В хату вошла Марийка, нарядная, в косах переливаются всеми красками молодости ленты, едва сдерживаемая радость трепещет вогнутыми крылышками ресниц. В протянутых руках большое блюдо, покрытое рушником, а сверху буханка хлеба, соль, рюмка с водкой.

— Вот, доченька, пришли за тобой купцы, — посерьезнев, обратился к ней отец, а мать уже по привычке прижимала передник к глазам. — Как же, дочь, велишь поступить?

Марийка недолго думала, подошла к Ганже, подала ему блюдо, и, когда он взял буханку хлеба и опрокинул в рот рюмку с водкой, она умело, словно с детства училась этому, через его плечо повязала широкий вышитый рушник. И Володя, посмотрев в ее черные, полные счастья глаза, тотчас смягчился — забыл обо всем на свете.

Только когда возвращались с хутора и из-за покатого холма засияло любопытными окнами село, беспокойно стал ерзать на сиденье и попросил:

— Снимите рушник!

— Зачем, Володя? — лукаво улыбаясь, спросил Ганжа. — Сват я или не сват?

— Снимите! А то соскочу с дрожек!

И уже Володя занес ногу — вот-вот соскочит на дорогу.

— Ну ладно, сниму, — сдался Ганжа. — Коль уж ты, Володя, так хочешь… Помоги только развязать, а то Марийка так завязала, что и зубами не развяжешь. Видать, любит тебя, Володя!

Красную свадьбу устроили в клубе. Людей набилось столько, что и мыши не пролезть. Трещали скамейки, задние напирали на передних, парни и девушки стояли под стенками, вытирая мел, а возле сцены птичьей стаей усеяли пол малыши, Николки и Ганнуси, — в отцовских картузах и шапках, наползавших на глаза, в маминых платьях, подвязанных под мышки.

Молодые сидели на сцене, были они не менее красные, чем материя, которой был накрыт стол. Особенно Марийка. Она не знала, куда деть глаза. Володя же никак не мог понять, откуда набралось столько людей, да еще и дети в придачу. Сам же писал приглашения на свадьбу, подсчитывал, чтобы не было толчеи, чтобы для всех хватило места, а сошлось чуть не все село.

Тут же, за столом, Ганжа. А сзади выстроились ученики. Молоденькая учительница Людмила Филипповна, не менее раскрасневшаяся и взволнованная, чем молодые, то что-то шепотом говорит детям, то озабоченно поглядывает на Ганжу. Условились ведь — когда он махнет рукой, дети должны запеть «Интернационал».

Вот Ганжа поднялся, откашлялся, поднял руку, призывая к тишине. Он поздравил жениха и невесту, пожелал им счастья, долгих лет жизни, сыновей и дочерей — на благо всего трудового народа. Присутствующие сдержанно хлопали в ладоши, и ученический хор пропел «Интернационал»…

Потом на сцену вышел Микола — ближайший друг Твердохлеба. Он очень смущался и, пока дошел до стола, цепляясь нога за ногу, растерял все приготовленные заранее слова, стоял перед молодыми и только глазами хлопал.

— Дорогая Марийка… — тихонько подсказал Ганжа окончательно растерявшемуся парню.

— Дорогая Марийка… — повернулся к Ганже Микола.

— Рассмотрели твое заявление и приняли тебя в комсомол…

— Рассмотрели и приняли в комсомол…

— А теперь вот, на этой красной свадьбе, торжественно вручаем тебе комсомольский билет…

— …вручаем комсомольский билет… — вторил Микола.

— Ну, чего же стоишь? — уже сердито шипел Ганжа. — Давай билет!.. Да не мне, чудак, Марийке давай!

Отойдя от Ганжи, Микола бросился к Марийке и чуть было не опрокинул стол. Потом, вспотевший, долго не мог найти ступенек со сцены. А Володя, поднявшись, взял со стола красный платок, стал повязывать им украшенную цветами и лентами голову Марийки, и Людмила Филипповна, уже не дожидаясь команды, махнула рукой перед застывшей шеренгой хора.

Весело, звонко звучали детские голоса, весело и искренне улыбались люди, которые следили, как неумело Володя повязывает платок на голову своей молодой женушки. А с задних рядов кто-то отчаянно храбрый, спрятавшись за чужой спиной, изо всех сил закричал:

— Г-о-о-орько-о!

— Горько!.. Горько!.. — подхватили присутствующие так, что даже лампа испуганно закачалась, замелькала огненными языками.

— Володя, целуй Марийку!

— Целуй, а то мы поцелуем!

— Го-о-о-орько-о-о!..

И Володе все-таки пришлось при всех людях поцеловать Марийку. В пылающие щеки, в горячие уста…

Хотя, как говорят, и не пили, зато накричались от души! Веселое настроение не мог омрачить даже спектакль, сыгранный драмкружковцами. В пьесе шла речь о далеко не веселых событиях — о трагедии и горе, которое принесла проклятая война в бедную семью щеточников.

Однако когда закончился спектакль и мужики громко откашлялись, смущенно вынимая кисеты, спички и огниво, а женщины и девушки в последний раз вытерли покрасневшие глаза и высморкались в платочки, а то и в фартуки, взгляды всех были вновь обращены к молодым, сидевшим в первом ряду вместе с родителями и сельским активом.

Все говорили о новой комсомольской свадьбе.

— Вот вы убейте меня, режьте меня, а я без венца ни за что не пошла бы замуж! — возмущалась бабка Наталка. — С батюшкой все-таки лучше…

— Пропали парубки: баба Наталка не хочет замуж! — хохотали присутствующие.

— Да, смейтесь, смейтесь, а когда-то все-таки было лучше! — поддерживали бабку Наталку пожилые женщины. — Когда-то была свадьба так свадьба, а теперь черт знает что! Сидят за столом и даже рюмки водки не выпьют…

— Да разве все счастье в том, чтобы напиться как свиньям? — возражали комсомольцы. — Тогда от темноты водку пили. А теперь — культура!

— Да, культура, — поддел Иван Приходько. — Только когда я женился, целую неделю гуляли! Все гости вповалку лежали… А потом как двинули баб в реке крестить: у кого ведьма, у кого нет, — вот смеху было!..

— Кому смех, а кому слезы… Варвару потом целую неделю откачивали. Наглоталась, бедная, воды — на всю жизнь напилась!

— Что было, то было, — соглашается Приходько. — Только сама она, люди добрые, виновата. Я кричу: «Закрывай, Варька, рот, когда ныряешь!» — а она еще шире его раскрывает, кричит не своим голосом. Понятно, и наглоталась…

— И много ведьм нашли? — смеясь, спросил кто-то.

— Да ни одна не утонула, — значит, все ведьмы!

— Сам ты черт кривоногий! — огрызались женщины. — Как с тобой, с таким дьяволом, жена живет?

Шли, хохотали, перебрасывались шутками, а в хате Твердохлеба еще долго светилось окно, то, что с улицы. И огонек этот был молодой и яркий: гореть ведь ему там не год или два — долгие годы гореть, согревая Володю и Марийку. И во всем селе светились окна — где молодыми, чистыми, светлыми огнями, а кое-где и старыми, тусклыми и бледными. А были хаты, где совсем не светились окна: дунула на них смерть или лютая разлучница — и они даже в самые теплые летние ночи блестят темными льдинами.

Володя своей красной свадьбой словно развязал тугой узел и вытряхнул из веселого мешка полное село сватов. Ходили они от хаты к хате, охотились за пугливыми куницами, возвращались потом с рушниками через плечо, гордо шли по улицам: вот поглядите, какие мы охотники! А случалось и так, что украдкой пробирались через огороды, да и то наклоняясь и оглядываясь, чтобы никто не увидел: поднесла же окаянная девка вместо рушника гарбуз[4], да еще такой огромнейший, где он только и вырос, — хоть кати перед собой! Но таких неудачников было не много, потому что теперь наступили совсем иные времена.

Раньше как было? Отец и мать объявляли своему молодому «болярину»:

— Надумали мы, сынок, женить тебя. Хватит тебе уже на посиделки ходить, подошвы протирать, да и матери помощь в доме нужна. Вот и посылай, сынок, сватов к Фекле Охрименко. Девка она работящая, здоровая, еще и хорошее приданое за ней дадут.

Прикажут вот так — и не вздумай противиться! А у Феклы, может, другой давно есть, родной ее сердцу. Вот и тащит домой бедняга «болярин» огромный гарбуз.

— Получайте, мама и тато, вам Фекла гостинец передала. Берите, режьте, пеките, варите, ешьте и меня вместе с этим гарбузом… Сыт я стыдом по самые уши.

Теперь не то время. Другими стали нынче парни и девушки, сыновья и дочери. Не ждут благословения матери и отца, сами отправляются на охоту. И так наохотятся по темным углам, под вербами и сараями, что куница и не подумает убегать от солидных охотников: сама тянется к ним, поскорее хватает рушник и перевязывает, чтобы не раздумали и не убежали.

Были и красные свадьбы, как у Володи и Маруси, а в большинстве женились по старому, дедовскому обычаю. Присылали сватов. Ходили на смотрины. Венчались в церкви, где жениху и невесте надевали на головы позолоченные венцы, как царю и царице, где подружки одна перед другой порывались нести над головой невесты венец, потому что если кому не удастся хоть раз в жизни пронести его, тот на том свете, после смерти, будет чертям хвосты носить! Возвращались домой в разукрашенных цветами повозках, влетали в настежь открытые ворота, в широкие дворы, как веселая, неудержимая орда. Крики, музыка, хохот, песни, и уже сват со свахой, неизвестно от чего и пьяные, танцуют впереди молодых от телеги до хаты: открывай, хозяин, а то высадим, выломим дверь вместе с коробкой!

И-э-эх! Пить так пить, гулять так гулять!

Бейте в бубен, музыканты, чтобы и мертвый встал из гроба! Бейте каблуками пол, чтобы стены дрожали!

Вот так!.. Вот так!.. Вот так-таки так!..

Танцевало, гуляло село, словно перед гибелью.

Даже дед Хлипавка и тот не удержался на холостом положении. Только деда взялся сватать не добрый знакомый, не кум или сосед, а тот, что с рожками. Мало ему было молодых пар, вцепился еще и в дедову бороду.

Однажды бабка Наталка решила отнести свежее молоко в сепараторную. Наполнила два полных ведра, закрыла их белыми платочками и подняла на коромысле. Только она вышла за ворота, а нечистый как подует ей навстречу и сдул платочки с ведер! Бабка Наталка сразу догадалась, чьих рук это дело. Опустила ведра на дорожку, прокляла как следует нечистого, еще и крестом отогнала:

— Пропади ты пропадом, сгинь!

Но черт не очень испугался, — видимо, не впервые имел дело с бабкой Наталкой. Отбежал в соседний переулок да и давай толкать в спину деда Хлипавку, который шел в это время в сельсовет «сполнять службу».

— Доброе утро, Наталка! А что это ты делаешь?

— А ты что, ослеп? — Бабка Наталка стряхивала пыль с платка так, что эхо разносилось вокруг.

Дед не обращал внимания на такое начало разговора. Не спеша достал люльку, закурил и снова подошел к бабке Наталке:

— Молоко несешь?

— Да уж не помои!

— А почему оно у тебя такое будто синее? — Наклоняется над ведром дед. — Сливки сливаем, а водой доливаем?

— Чтобы ты кровь свою так сливал, как я сливки! — сразу окрысилась бабка Наталка. — Отойди, сатана, а то как огрею по твоей дурной макитре коромыслом — и черепков не соберешь!

— Чего ты, Наталка… — начал было дед Хлипавка, но черту, по-видимому, надоело слушать эту перепалку. Черт поднял где-то перышко, воткнул его деду в нос да и покрутил им что есть силы!

Дед даже ноги расставил, весь задергался, стараясь не поддаться черту. Но наконец не выдержал — зажмурился, чихнул. Чихнул, словно залаял, даже зубы оскалил, чихнул, и тяжеловатая люлька, подарок покойного друга, не удержавшись в «скусственных» челюстях, булькнула прямо в ведро.

— А-а, нечистая ты сила! — закричала бабка Наталка, опуская на голову деда вербовое коромысло.

— Челюсть! — закричал не своим голосом дед. — Скусственная челюсть!

Увы, ищи теперь челюсть, ежели и она булькнула следом за люлькой!

Тогда дед Хлипавка, рассердившись не на шутку, изо всей силы ударил по ведру сапогом, прямо бабке Наталке под ноги.

Бабка Наталка уже не кричала, подняла обеими руками коромысло и двинулась на супостата. И быть бы еще одному покойнику, и шел бы товарищ Ганжа за красным гробом, и утирал бы неутешные слезы сам товарищ Гинзбург, и побил бы Володя даниловских комсомольцев еще и красными похоронами, если бы дед в эту смертельную для него минуту не проявил молодецкую прыткость: увернулся — и деру!

Но черт и тут не дремал: забежал спереди да и вырыл поспешно ямку. И Хлипавка, попав в нее ногой, ахнул да и грохнулся на дорогу, прикрывая голову руками.

Лежачих, как говорят, не бьют, и бабка Наталка, налетевшая разъяренным вихрем, только толкнула деда коромыслом в ребра.

— Поднимайсь, сякой-такой, я заставлю тебя все молоко досуха вылизать!

— Ох, Наталя! — перевернулся на спину дед Хлипавка. — Ох, нога! Повредил!..

И тут любопытные, высунувшие головы из дворов и наблюдавшие за этим побоищем, даже рты разинули от удивления: вместо того чтобы добить калеку, бабка Наталка бросила коромысло, схватила старика под мышки и потащила его, проклиная, к хате. Потом видели люди, как бабка вышла на улицу, подняла челюсть и люльку, швырнула в пустое, с вогнутым боком ведро, подняла коромысло и, все еще ругая старого «анцибола», который где только взялся на ее несчастную головушку, посеменила снова в хату.

— Ну, теперь она ему и косточки перегрызет! — смеялись любопытные. — Смотрите, вон уже и печь затопила. Вот только как она его варить будет — живым или порежет на куски?

А дочери деда, забежав к ней в хату, сказали:

— Иди, Василина, вызволяй своего отца. Да поторопись, молодица, а то и костей не увидишь! Взяла его бабка Наталка в плен, уж и печь затопила…

Василина платок на голову да бегом к бабке. Вбежала в хату, забыла и поздороваться, спросила, едва переводя дыхание:

— Где тато?

— Вон лежит, — отозвалась от печки бабка Наталка. — Погибели на твоего тата нет!

От печи, как от ада, так и несло жаром. Там стоял огромный чугун, по его черным, облизываемым пламенем бокам с сычанием стекала вода, и бабка Наталка сердито кричала на него:

— Да кипи ты скорее, чтоб тебе пусто было!

Василина повела глазами вправо и увидела отца.

Дед Хлипавка великомучеником лежал на постели, раздетый-разутый, в одном нижнем белье. Борода поднята к потолку, руки сложены на груди — осталось только закрыть глаза и отдать богу душу.

— Тато, что с вами?

— О-ох, доченька, пришел мой последний час! — горько застонал старик. — Зови Ганжу и попа… Замучила меня эта нечистая сила, до смерти замучила!

— Это я замучила? Да если бы не я, то ты там, посреди дороги, и ноги вытянул бы… Посмотрите, люди добрые, какая на свете правда: притащила, положила, кость назад вправила, а он еще и «замучила»! Да если бы я тебя не помучила, ты так бы и остался калекой!

Только теперь увидела Василина ногу отца, завернутую в мокрое полотенце.

— О боже, где это вы?!

— Это его бог покарал! — злорадно отозвалась Наталка. — Чтобы знал, как молоко разливать!

— Возьми меня, дочь, отсюда, если хочешь, чтобы я еще хоть немного на свете пожил! — жалобно умолял старик.

— Как же я вас, тато, возьму, вы же идти не сможете!

— Да бери, бери его, если хочешь, чтобы он и вторую ногу по дороге свернул! — даже вскипела бабка Наталка. — Вот такие теперь детки: ни жалости, ни сердечности, только о себе и думают! И не сунься, и не пробуй — никуда я его не пущу! Поправится — тогда забирай хоть в могилу… А так будут говорить, что баба Наталка калеку со двора выгнала. Будут мне твоим отцом глаза колоть!

Так и остался дед Хлипавка у бабки Наталки.

Лежал почти три недели. Дочь сначала прибегала два-три раза в день, а потом стала наведываться реже. Тем более что бабка Наталка сказала:

— Чего ты шляешься туда-сюда? Что я, сама не справлюсь с ним? Не бойся, черт его не возьмет! Ишь, развалился, как тот боров!

Дед уже не огрызался, не просился домой. Ему даже стало нравиться у бабки Наталки. Ведь дома что? Сиди на печи, никому не нужный, да и слушай, о чем дочь с зятем говорят. А попробуй вмешаться, что-то посоветовать — дочь еще промолчит, а зять с досадой скажет:

— Вы бы уж, тато, хотя бы нашими делами голову не сушили себе! У вас и своих забот полон рот…

Вот такие нынче дети: и слову отца не рады!

Тут же совсем иное дело. Бабка Наталка, изголодавшаяся по живому человеку в хате, весь день не отходит от деда Хлипавки. И уберет, и принесет, и пожалеет. Правда, и поругает, на брань она никогда не скупилась. Но старик вообще на брань не очень обращал внимание. А бабкина брань была для него словно музыка: не заиграет хоть один день — уже и грустно становится. Он только языком причмокивает, слушая бабку Наталку, и восхищенно спрашивает:

— Где ты, Наталья, так обучилась? Талант у тебя — хоть записывай в тиятер!

Вот и лежит дед царь царем — накормленный, умытый, в уюте и тепле. Всю жизнь бы вот так пролежал, да служба по нем плачет.

— Надо же, Наталья, службу сполнять, иначе Василь без меня там совсем заплошает.

В конце третьей недели попросил у дочери палку и поковылял в сельсовет.

И кончилось бы все это тихо-мирно, и приходил бы дед Хлипавка к бабке Наталке (потому что, признаться, привык… как к родной сестре, привык за неполные три недели), если бы не сельские зубоскалы, эти выродки, которые так и следят, чтобы поглумиться над человеком, насмеяться над ним. Распустили слух, что дед Хлипавка сделал бабку Наталку покрыткой. Что она будто бы уже и топилась и вешалась, но люди спасли.

Никто не верил, но хохотали все.

Даже Ганжа и тот не удержался от искушения:

— Когда же вы, дедушка, позовете на красную свадьбу?

— На какую свадьбу? — опешил старик.

— Да с бабкой Наталкой… Или, может, уже сразу и крестины?

У деда даже борода затряслась от обиды. Выбежал из сельсовета, зашагал домой, ковыряя палкой дорогу. «Пропади ты пропадом со своим сельсоветом! Не буду сполнять службы! Не буду! Пусть тебя вши заедят!..»

Вошел в свой двор, ударил палкой ни в чем не повинного пса, крикнул на внука, подвернувшегося под руку; до вечера просидел на печи, отказался и от обеда.

А на следующий день — новая неприятность: проклятые парни ночью измазали дегтем ворота бабки Наталки. Да так густо, что капало с них. И плачет, ругается бабка возле этих проклятых ворот:

— Да чтоб вам руки повыкручивало! Чтоб все вы в дегте утонули!.. Ироды, слуги черта, погибели на вас нет, окаянных! А все ты! — встретила она деда Хлипавку, который подошел к воротам и остолбенел с отвисшей челюстью. — Все из-за тебя, где ты взялся на мою бедную и несчастную голову! Да что же ты стоишь, как пень неотесанный, вытирай деготь! Бородой вытирай, коли руками не способен!..

И дед, вздохнув, принялся за дело. Состругивал почти весь день: сначала тесал топором, потом орудовал рубанком. До третьего пота старался, лишь бы только угодить бабке Наталке. И она, видя его старательность, сменила гнев на милость, пригласила его обедать:

— Иди поешь, а то совсем отощаешь.

— Спасибо, я не голодный! — заартачился старик.

— Иди, иди, а то борщ остынет!

Дед не заставил себя просить в третий раз — вытер руки, расчесал пятерней бороду, важно пошел в хату.

Там на столе уже дымился в мисках борщ, в глиняной миске белел нарезанный кружочками, политый маслом лук, лежали кусочки сала. Бабка Наталка покрыла стол праздничной скатертью, поставила бутылку той, без которой праздник не праздник, которая разгоняет кровь в жилах и стариков сразу делает молодыми.

Дед даже крякнул, когда увидел бутылку, а глаза его засияли. Потер ладонью о ладонь и быстренько уселся за стол. Выпили по одной, не забыли и по второй. Ели не ели, а хмель ударил в голову. И уже смеется бабка Наталка без причины, склоняется к Хлипавке, а он, растроганный, согретый водкой, заводит разговор о совместной жизни:

— Ведь теперь все паруются, все соединяются в пару. А почему мы хуже других? Можно сказать, совсем наоборот.

— Что ты мелешь, Варивон! — хохочет бабка Наталка; развезло ее, по-видимому, от водки так, что ей и сидеть тяжело, она все ближе и ближе клонится к деду.

— А почему бы нам и не жить в паре? — гнет свою линию дед. — У тебя хата вон какая — двоим места хватит…

— И десятерым, Варивон, тут не тесно будет, — соглашается бабка Наталка. — Когда помер мой Свирид, царство ему небесное, спаси, господи, его праведную душеньку… Как помер мой Свиридка…

Тут уже старуха прослезилась. Потом зарыдала так, словно на столе не еда, а лежал сам покойник Свирид.

— Ой, одна я, одна, как былинка в поле!..

— Не плачь, не плачь, Наталья, — обнимал ее дед Хлипавка. — Я тебя никому в обиду не дам!

Поплакала, посмеялась бабка Наталка да и поддалась уговорам старика. Ведь она, признаться, привыкла к нему. Потому что без деда и хата казалась ей теперь пустой — хоть криком кричи!

На следующий день дед Хлипавка, улучив удобный момент, открыл дверь в комнату председателя, просунув расчесанную бороду:

— Принимаешь, Василь?

— А, дедушка, заходите!

Дед Хлипавка зашел, старательно закрыл за собой дверь. Окинул Ганжу победным взглядом и начал:

— А что я тебе, Василь, скажу… Так что приглашаю тебя на красный ужин!

— Куда-куда?

— На красный ужин. По случаю вступления в брак с гражданкой Наталкой Потапенко… то есть бабкой Наталкой…

Вот и пришла дедова очередь потешиться над председателем: сидел Ганжа с таким видом, будто его оглушили по голове чем-то тяжелым.

Бабка Наталка не так официально сообщила об этом важном событии «невчительницам»:

— Все одна и одна, и в хату заходить не хочется. А так хоть и трухлявый, а все же сучок… Так приходите к нам на ужин, угостим чем бог послал.

Бог таки не поскупился, расщедрился — было что выпить и чем закусить. Дед Хлипавка напился до зеленого змия и, когда гости разошлись, вспомнил святую заповедь: «Жена да убоится своего мужа», бросился к бабке с кулаками. Но не успел сбить с нее очипок, как его борода оказалась в бабкиных руках. И уже не грозным мужем, старым веником потащился за бабкой дед. Неудачная попытка привела к тому, что первую брачную ночь молодые провели отдельно: бабка Наталка спала в постели, дед Хлипавка — под скамьей, возле помойного ведра.

Вот так в селе зажглось еще одно семейное окошко. Хотя и немолодым, но все же огоньком, подслеповато мерцавшим длинными осенними ночами, оберегая «семейную жисть» деда Хлипавки и бабки Наталки.

Над ясной Федькиной головой сгущались тучи.

И не сладкая водка, не чужие молодицы были причиной тому.

Если бы, например, Светличного за то взяли в оборот, что он иногда любит заложить за галстук, что иногда от него несет таким густым ароматом, таким невообразимым букетом, что заядлые пьяницы при встрече с ним раздувают ноздри сизых носов и принюхиваются, глотая слюну… если бы за это стали наказывать Федька, тогда было бы понятно. Хотя, если разобраться, и тут не за что его наказывать.

Пил водку? Пил. Только умел и закусывать.

Потому что еще никто не видел, чтобы он где-нибудь споткнулся или зашатался. Выпьет хоть бутылку — по ниточке пройдется, вскочит в седло — и не качнется, разве только по глазам можно заметить, что он раздавил очередного «мерзавчика». Но мало находилось храбрецов заглядывать Светличному в глаза!

А чтобы не так несло водкой, если случалась оказия выпить, Федько неимоверно поглощал чеснок — овощ вполне лояльный при его должности и не вреден для здоровья.

— Бактерии убивает… Кха-кха… — объяснял Светличный подчиненным, вынимая из кармана полную горсть долек чеснока. — Угощайтесь и будьте здоровы!

Если бы Светличного обвинили в том, что он неравнодушен к женской половине рода человеческого, что не одна красавица в Хороле тайком от мужа вздыхает по горячей руке и не менее горячим губам начмила, вздыхает, гладя помятую юбку… Что не одна, обнимая законного мужа, забывшись, называет Федунькой, Федьком, хотя его от рождения звали Миколой или Василем, и ее счастье, что в такие минуты муж глупее сапога… Что не одна девушка, краснея, вспоминала среди ночи лучистые глаза начальника, его страстные взгляды, отчего у нее туманится в голове и грезится такое, что она ходит потом точно пьяная и не видит ничего своими ошалелыми глазами…

Если бы за это привлекали к строгой ответственности Светличного, это не было бы для него неожиданностью. Хотя и тут, если разобраться как следует, не было особой вины Федька. Ведь зачем тогда растет это зелье, если им не пользоваться? Для чего расцветают пышные цветы, если их не нюхать? И зря гневается Олеся, когда порой до нее доходят слухи, туманные намеки о том, что ее любимый и дорогой муженек походил на чужом гречишном поле.

Федька взяли в оборот совсем за другое.

— Нет, ты мне, Соломон, скажи, — спрашивал Светличный у своего старого друга Ляндера, — да послушай-ка, Соломон, а то, ей-богу, заеду по роже! Виноват я или нет?

— Виноват, — отвечает Соломон. — Хотя ты мне и друг, но истина для меня дороже.

— Виновен? Я?.. — задыхается Федько от возмущения. — Так в чем же моя вина? Что я не в той колыбели качался? Не ту сиську сосал?.. Да я свою преданность партии на фронтах доказал! Кровью расписался!.. Так какое же вы, гады, имеете право брать под сомнение мою партийную честность!

— Ах, Федор, Федор, ну зачем так кричать? — недовольно морщится Ляндер. — Зачем кричать, Федор, если криком не поможешь? Ты лучше скажи: кто твой отец?

— Какое это имеет отношение?

— Прямое, товарищ Федор, прямое! От кого себя партия очищает? От классово чуждых элементов, от бывших помещиков, кулаков, попов, белогвардейцев и их сыновей, которые в результате притупления бдительности сумели пролезть…

— Это я пролез? Я?..

— Ну зачем так? Никто же тебе этого не говорит!

— Так как же не говорят, если прямо сказали!

— Ну, я же этого не говорю, — с досадой произнес Ляндер. Нет, с ним невозможно нормально разговаривать! Сколько уже прошло времени, пора бы уже и отвыкнуть от фронтовых привычек!

И Соломон уже спокойнее начинает уговаривать взбешенного Федора:

— Послушай меня. Только помолчи, дай мне слово сказать. Кто твой отец? Служитель… э-э… религиозного культа. А кто твоя жена? Дочь кулака и сестра кулака. Картина ясная.

— Кому это ясная? — мрачно спрашивает Федор; он уже не кричит, только злые огоньки вспыхивают в черных глазах и под кожей на скулах двигаются стальные желваки.

— Всем… Всем тем, которые будут голосовать, вычистить тебя из партии или оставить.

— Так что же, выходит, меня надо вычистить?

— О тебе, Федор, не может быть и речи, — успокаивал товарища Ляндер. — Ты мне друг, а друзей я еще никогда не оставлял в беде. Думаешь, Ляндер забыл, как ты на собрании защищал его? Как Гинзбургу и его сторонникам правду в глаза резал?.. Нет, Ляндер такого не забывает! Кто поддерживает Ляндера, тот может спать спокойно. Вот тебе моя рука, Федор!

— Что же мне делать?.. Выступать перед сопляками, которые и пороха не нюхали? Просить, чтобы простили за то, что я рос в классово чуждой колыбели?

— Вот ты снова за свое! Сколько раз я тебе говорил: нельзя рубить сплеча! Умнее надо, умнее. Ты газеты читаешь?

— Читаю.

— Плохо читаешь!

— А ты откуда знаешь?

— Если бы внимательно читал, то давно бы сделал для себя выводы! Ну, благодари бога, что у тебя есть друг. Вот на, почитай, специально для тебя вырезал.

Ляндер выдвигает ящик, вынимает папку, подает Светличному аккуратную вырезку из газеты.

— Тут обо мне, что ли?

— Читай, читай, потом будешь спрашивать!

Федор с интересом берет вырезку, читает красноречивое заглавие: «Отрекаюсь от родителей».

Светличный брезгливо отложил бумагу в сторону, еще и руку вытер.

А Ляндер снова полез в ящик, достал чистый листок бумаги, положил перед Федором, пододвинул ручку и чернила.

— Пиши.

— Что писать?

— Пиши, я продиктую.

Только теперь догадался Светличный, что предлагает ему Ляндер. Сжал ручку так, что она треснула, спросил, глядя на того сузившимися от гнева глазами:

— А жену куда? Олесю тоже сюда вписывать?

— О, снова рассердился! — развел руками Ляндер. — Ну что мне с тобой делать?

— Ты не крути, о жене скажи!

— Что жена? Что жена? — начал уже сердиться Соломон. — Что она, не сможет пожить немного без тебя? Оформи для отвода глаз развод с ней, куда-то отправь… А забудут — кто тебе запретит вернуть ее назад?

— Слушай, Соломон, ты был хоть раз битый? — поднялся Светличный.

— Ты что? Ты что, с ума сошел? — не на шутку испугался Ляндер.

— И как я тебя, гада, раньше не раскусил? Думал, что ты человек, а ты гнида вонючая!

Лицо Ляндера даже посерело от обиды. Протянул руку в сторону дверей, крикнул:

— Вон! Вон отсюда!

— Я тебя вонкну! Я тебя, гада, так вонкну — костей не соберешь! А ну-ка, опусти руку!..

Повернулся, зацепился за кресло. Ударил изо всех сил ногой кресло — так и полетело к стене! — и пошел к выходу. Дернул дверь и уже из-за порога, повернув к Соломону рассвирепевшее, красное лицо, обложил его такой отборной бранью, что даже стекла застонали.

Ляндер еще долго ловил ртом воздух после того, как ушел Федько. Дрожащими руками налил в стакан воды, с жадностью выпил.

…— Комиссия предлагает Светличного Федора Алексеевича за тесную связь с классовым врагом, за пьянство и моральное разложение и классово чуждое происхождение из партии исключить! — оглашает председатель комиссии по чистке. — Кто за — прошу поднять руки!

Федор стоит возле стола в переполненном клубе милиции, стоит бледный как смерть, правой рукой опирается на стол, а пальцами левой все старается расстегнуть воротник гимнастерки. Смотрит в зал — не видит никого, перед ним покачивается лишь море расплывчатых лиц, как будто сквозь вату доносится безжалостный гул голосов…

Потом поднимаются руки. Тянутся вверх, раскачиваются змеиными головами, жалят Федора в самое сердце.

— Считайте.

— Зачем считать! И так видно, что большинство!

— Кто против?

Над головами поднимается несколько рук. Мало, совсем мало, чтобы спасти Светличного!

— Гражданин Светличный, клади партбилет!

— Оружие, оружие отберите! — доносится чей-то голос с задних рядов.

Светличный, который полез было в карман за партбилетом, вытащил руку, хищно блеснул глазами.

— Оружие? А вы мне его давали?! — Да маузер р-раз из деревянной кобуры! — А ну, подходи, кому жизнь надоела!

Спрыгнув со сцены, пошел по узкому проходу, а следом отчаянный голос председателя:

— Задержите его! Не выпускайте!..

Федько обернулся, рявкнул на тех, что бросились преграждать ему путь:

— А ну-ка, прочь с дороги!

И летит уже Федько на станцию. Сжимает в руке горячую рукоятку маузера — люди так и шарахаются от него в стороны.

Вскочил в вокзал, подбежал к кассе:

— Билет на Полтаву!

Только теперь заметил, что все еще держит в руке маузер. Бросил его в кобуру, вытащил деньги, не считая бросил комком в маленькое окошко.

— Товарищ Светличный, а сдача? — крикнул ему вслед кассир. — Сдачу возьмите!

Не услышал. Выбежал на перрон, спросил у дежурного, который почтительно вытянулся перед начмилом:

— Поезд на Полтаву скоро будет?

— Через четыре часа!

Федько чертыхнулся, пошел по перрону, грызя усы. Потом швырнул билет, побежал обратно в милицию. Проскочил мимо дежурного во двор, к конюшне. Вывел своего жеребца с такой поспешностью, словно трубач трубил тревогу. Жеребец пританцовывал, ему тоже передалось нетерпение хозяина, и, когда Федор вскочил в седло, он рванул с места галопом — только мелькнули открытые настежь ворота и испуганное лицо дежурного.

Ночь застала Федька в пути; хотя он гнался за солнцем, но оно все-таки опередило его, блеснуло насмешливо красным глазом и спряталось на западе. И уже тускнеет степь, а в буераках и оврагах густеет не прогретый в течение короткого осеннего дня воздух.

Пустынно, сыро, неуютно осенью в степи после того, как зайдет солнце. Темное небо и черная пахота, мутные лужи и одинокие оголенные деревья, жуткое безлюдье и загадочная тишина. И ты один, один во всей степи, которой нет ни конца ни края, только изредка мелькнет заячий огонек и донесется глухой лай собак. Будешь вот так ехать, обреченный на безрадостные думы, без надежды добраться до согретого теплом человеческого жилья.

Приблизительно на полпути между Хороливкой и Полтавой Светличный вынужден был остановиться: загнанный жеребец уже стонал. Соскочив на землю, ослабил подпруги, отпустил стальные удила, стреножил коня уздечкой и пустил пастись. И пока жеребец пощипывал редкую траву возле дороги, Федько нетерпеливо ходил взад и вперед, разминая ноги. Быстрая езда немного охладила его, хотя он до сих пор еще невольно сжимал кулаки, когда вспоминал, как стоял возле стола и как его «чистили». Как выступал Ляндер. Как громил его Путько. И особенно помощник Светличного, тот, что «я за вас в огонь и в воду! Вы только кивните!».

Всех бы к стенке! Всех!

Если бы возвратился двадцатый год, он бы показал им классово чуждого! Ворвался бы со своим эскадроном, со своими боевыми побратимами, влетел бы в Хороливку и не саблями — нагайками! Нагайками!..

Где вы были в то время, когда Федор Светличный воевал за Советскую власть? В каких закоулках отсиживались выжидая, пока вот этот «элемент» одолеет всех врагов революции?..

И, распалившись снова от подобных мыслей, Федько зануздал жеребца и вывел его на дорогу.

Рано на заре, только начало сереть, дворники, вышедшие на тротуары с ведрами и метлами, провожали удивленными взглядами необычного всадника. И всадник и конь покачивались от усталости, но не останавливались; только возле колонки, почуяв воду, конь приостановился, повернул голову, но всадник дернул поводья, огрел нагайкой по мокрому крупу, и жеребец, напрягая последние силы, поскакал неровным галопом. Всадник, очевидно, не впервые был в Полтаве, потому что не расспрашивал дворников, не петлял по переулкам, а поехал прямо к небольшому кирпичному дому под красной железной крышей. Не слезая с коня, нетерпеливо постучал нагайкой в ворота.

Его, как видно, там хорошо знали, потому что девушка, выбежавшая в одной юбке, с платком на голых плечах, недолго присматривалась, открыла ворота и впустила его во двор.

— Дома? — Федько переступал с ноги на ногу, потому что они совсем у него онемели.

— Дома. Еще спят.

— Ничего, я подожду… Заведи жеребца в конюшню. Да смотри к воде не подпускай, пусть остынет!

Взошел на крыльцо, ступил в сени, уверенно нащупал щеколду дверей.

Сколько раз приходил сюда днем и ночью — в любое время, когда этого требовали неотложные служебные дела. Бесцеремонно будил хозяина, и тот, еще сонный, выходил из спальни, держа в одной руке гимнастерку, ремень и кобуру с оружием, а в другой сапоги — шел босым, чтобы не разбудить жену.

— Она и так за день накрутилась, — говорил всегда он, словно извиняясь за свою деликатность.

И вот Федор снова в знакомой гостиной. Только теперь не по делам службы, а со своим горем. Поэтому и остановил девушку-работницу, когда та хотела позвать хозяина:

— Не надо! Иди досыпай, а я тут подожду…

Девушка ушла, а Федько сел на стул, тяжело склонился на стол. Изо всех сил боролся со сном, а тут еще часы тик-так, тик-так над самым ухом. И Светличный не опомнился, как на руки опустил голову и уснул.

Проснулся оттого, что кто-то тормошил его за плечо.

— Вот это гость! Почему же ты, чертушка, меня не разбудил?

В припухшие, мутные еще глаза Федька ударил луч солнца. Ослепленный, он протер глаза кулаками и увидел перед собой начальника полтавской милиции.

— Здравствуйте, Денисович!

— Здравствуй-то здравствуй, а вот почему ты не разбудил меня? Приехал, можно сказать, в гости, а я сплю себе и ничего не знаю!

Федько сразу же вспомнил о вчерашнем собрании и зачем он приехал. Радостная улыбка, которая еще и не расцвела как следует, тут же исчезла, лицо стало мрачным и злым.

— В гости, да не совсем. Может быть, ты и не рад будешь такому гостю! — И, подергивая обиженно губами, с болью воскликнул: — Вычистили меня, Денисович!

Блеснул зубами, всхлипнул, втягивая грудью воздух; снова впился в шею, сдавил тесный воротник, Федько рванул его так, что пуговицы разлетелись во все стороны.

— Да ты погоди… Как же так? — изумленно спросил Денисович.

— А вот так: коль сын попа, так нет тебе места под солнцем! Все твои заслуги перед революцией — сучке под хвост! Всякая контра, зануда собачья… всяческая гнида над тобой издевается… Так за что же мы тогда воевали? За что?!

— Подожди, не кричи… Да не горлань на меня, дай разобраться! Садись, расскажи по порядку… Садись, говорю!

Схватил Федька за плечи, насильно усадил на стул, сам сел напротив. Слушал отрывистый, непоследовательный рассказ Светличного, водил по сизой, старательно побритой голове рукой, все больше и больше хмурился.

— А партбилет все-таки надо было отдать.

— И оружие? — вскочил Федько.

— Оружие тоже… Да погоди, не горячись! Ты же своей недисциплинированностью дал им лишние козыри в руки!.. Ну да что теперь об этом говорить! — досадливо махнул рукой Денисович. — Оторвал — теперь уж как ни прикладывай, не прирастет. Давай вот что… Позавтракаем, ты ляжешь отдохнешь, а я тем временем попробую что-то придумать.

— Спать я не буду, — хмуро ответил Федько.

— Уснешь, уснешь! На тебе лица нет. И не горячись. Горячих знаешь куда посылают?

— Нужники чистить? — невольно усмехнулся Светличный, вспомнив любимую поговорку Денисовича.

— Вот-вот, — рассмеялся хозяин и похлопал Федька по плечу. — Ничего, казаче, не журись, в обиду мы тебя не дадим!

Завтракали тут же, в гостиной. Федько не заставлял себя упрашивать — рвал зубами нежное куриное мясо, грыз кости, даже у Денисовича отдавалось в поковырянных врачами, запломбированных зубах. Со вчерашнего утра ни крошки во рту не было, а жена Денисовича все подкладывает и подкладывает, рада угостить чем бог послал.

— Х-ху! — отвалился наконец от стола Федько. — Вот это наелся-напился — в царя превратился. Спасибо, Васильевна, спасли от голодной смерти!

— Не за что, — ласково ответила Васильевна.

Денисович же встал из-за стола, провел рукой по голове.

— Так ты ложись, а я пошел. И без меня никуда ни шагу! Жди, пока вернусь.

Пришел перед обедом. Федько уже давно поднялся. Ходил по гостиной, нетерпеливо поглядывая на часы.

— Выспался? Вот и хорошо. Сейчас будем обедать… Васильевна, накрывай на стол!

— Денисович, ты сначала расскажи, как там… — глухо попросил Федько.

— Расскажу, расскажу. Только не стой над душой! Советовался я с товарищами… Думали так и этак, а получается одно: надо писать заявление.

— Куда?

— В ЦК партии. На имя товарища Косиора. Вот пообедаем, сядем и вместе нацарапаем… А мы тоже в свою очередь напишем. От полтавской губмилиции.

— Поможет?

— Должно помочь!

— А если ничего не выйдет?

— Да что ты нюни распустил! — рассердился Денисович. — Поможет, выйдет по-нашему! А не выйдет — в Москву напишем, в ЦК. Будем писать, пока добьемся правды. И вот что: вернешься в Хороливку — сдай партбилет! И жеребца… Не хватало еще, чтобы тебя за конокрадство судили!

— А оружие?

— Оружие отдашь мне. На сохранение. Я тебе выпишу расписку, чтобы не приставали. Разберутся в ЦК — тогда и верну.

— А мне что же, в Хороливке ответа ждать?

— Подумали и об этом. Если бы ты не был такой горячий, можно было бы и в Хороливке. Только же ты такой, что не будешь ждать, пока беда тебя сыщет, сам на нее нарвешься. Хотел я взять тебя к себе в аппарат. Хотя бы снова на уголовный розыск… Не получается.

— Может, хоть нужники чистить? — горько улыбается Федько.

— Можно и нужники. Сейчас эта работа как раз по тебе: нервы подлечил бы, чистым воздухом подышал бы. Да и времени было бы вдосталь, чтобы о своем поведении подумать… Только мне тебя, черта, жаль: завоняешься еще так, что потом ни на какую другую работу не пустят. Потому что ты и с г. . .ном не по-человечески, а с саблей воевать возьмешься… Поэтому я хочу тебе кое-что предложить. Есть у меня в одном райцентре верный товарищ по фронту. Работает там председателем райисполкома. Заедешь в Хороливку, а оттуда прямо к нему. Поработаешь пока что начальником пожарной дружины. Ну как, согласен?

— Куда же мне деваться? — соглашается Федько нерадостно.

— Только никому ни слова! Даже Олесе.

— Да знаю.

— Вот и хорошо! — повеселел Денисович. — А теперь давай обедать… Васильевна!

— Может, сначала заявление напишем? — торопил Федько.

— Успеем. Вот поедим и засядем. Ибо как один поэт писал: «Ну, кому на ум придет на желудок петь голодный!»

Федько не стал задерживаться у Денисовича, как только пообедали и написали заявление, тотчас за фуражку и на коня.

Денисович проводил его до ворот.

— Ну, бывай!

— Спасибо за все… — Федько хотел еще что-то сказать, но у него ком застрял в горле. И, чтобы скрыть от начальника непрошеные слезы, которые обожгли ему глаза, ударил нагайкой жеребца, галопом поскакал вдоль улицы — только подковы зацокали да завизжала насмерть перепуганная собака, перебегавшая в этот момент дорогу, а потом долго лаяла ему вслед нудно и оскорбительно.

До Хороливки добрался только ночью. Свернул к милиции, спешился, постучал и, когда вышел дежурный, мрачно сказал:

— Возьми жеребца!

Пораженный неожиданным появлением Светличного, дежурный долго не мог поймать уздечку. Федько же похлопал коня по бархатной шее, гаркнул на милиционера:

— Чего глаза пялишь? Бери!

Швырнул во двор нагайку, повернулся и быстро ушел, заложив руки в карманы. Засвистел.

И непривычно горбилась спина Федора, а свист этот больше походил на стон.

Дома не спали — встретили его красными, опухшими от плача глазами.

— Ну вот, — недовольно промолвил Федько, освобождаясь из объятий жены. — Ну зачем нюни распускать? Что меня, убили или в тюрьму посадили?

— А мы думали, что тебя больше и не увидим, — смеялась сквозь слезы Олеся, ни на шаг не отходя от мужа.

— Ты хотя бы маму пожалел, если нас не жалеешь, — подошла к нему с другой стороны Таня.

— А что с мамой? — встревожился Федько.

— Заболели. Как схватило сердце, доктора вызывали.

— У себя лежат?

— Да. Но ты не ходи, они, кажется, уснули.

Федько не послушался сестру, прошел в комнату матери, тихо открыл дверь, просунул голову.

В комнате стоял полумрак, от лампады падал тусклый свет, отражался от позолоченных икон, мягко смешиваясь с темнотой. И в этом сумраке неясно темнела широкая кровать, белели подушки и одеяло, укрывавшее мать по шею.

— Федя?

— Я, мама.

Он вошел в комнату, закрыл за собой дверь. Подошел к кровати, чувствуя себя виноватым, что довел мать до сердечного припадка.

— Ох, сынок, где это ты пропадал?

— Вызывали меня в Полтаву, мама, — соврал Федько.

— Почему же ты нам ничего не сказал?

— Да, знаете, не успел. Получил телеграмму — и сразу на поезд.

— Зачем же они тебя вызывали?

— На новую работу назначают меня, мама. «Хватит тебе, говорят, там работать, надо идти на высшую должность».

Мать слушает сказку сына, кивает головой, но мало что понимает. Сейчас не так важны слова Федька, как его присутствие дома. Только тогда, когда Федько сказал, что должен немедленно ехать на новое место работы, она так и вздрогнула.

— Да ты хоть несколько дней побудь вместе с нами!

— Нельзя, мама. Никак нельзя. Я бы и рад, но приказано завтра же и явиться… А как вы себя чувствуете?

— Да я что… я ничего. Вот полежу, посплю, а завтра и поднимусь. Мне лишь бы вы все были здоровы и счастливы… Ты иди, Федя, иди… Утешь Лесю, потому что она все глаза выплакала.

— Так вы спите, мама.

Федько тихонько вышел. Постоял под дверью, прислушиваясь, не застонет ли мать, не позовет ли его обратно. Но в комнате было тихо. Тогда он пошел к жене и сестре.

Олеся, узнав, что муж снова собирается куда-то ехать, расплакалась, а Таня с упреком сказала:

— Не можешь хоть день подождать?

— Не могу, сестричка, не могу, — ласково ответил Федько. Обнял Олесю, жесткой рукой вытер слезы на щеках. — Ну, довольно, Олеся. Поплакала — и хватит. Лучше приготовь мне что-нибудь поесть…

— Надолго едешь?

Таня изо всех сил сдерживает слезы, кусает губы, но держится. Что тогда будет, если и она расплачется!

— Не знаю, сестричка. Может, на неделю, а может, и на дольше.

Брат ласковый и нежный. Вот такой он всегда, когда чувствует за собой вину или хочет о чем-то попросить сестру.

— Таня, у меня к тебе просьба.

— Какая, Федя?

— Ты знаешь, где райпартком?

— Знаю.

— Отнеси туда мой партбилет. Только если спросят, где я, скажи, что не знаешь. Мол, оставил билет и куда-то подался… Сделаешь, сестричка?

— Да что с тобой поделаешь, давай отнесу, — ласково улыбаясь, ответила Таня.

— Вот и хорошо! — обрадовался Федько. — А теперь дайте поесть… Да не гляди ты на меня так, словно я уже мертвый! — повернулся он к Олесе. — Не бойся, черти меня не возьмут.

Иван Приходько вздумал поехать на ярмарку.

И хотя в этом не было особой нужды — не блеяли в кошаре лишние овцы, не хрюкали в свинарнике откормленные свиньи, не переполняли двор куры и гуси, не трещали закрома от лишнего зерна, не лопались бочки от сала, масла, сыра и меда, а совсем, можно сказать, наоборот, — все равно Ивану кровь с носа было ехать на ярмарку!

— Да что ты, черт нечесаный, там продавать будешь? — до хрипоты кричала жена, Федора. — Чем будешь торговать, чтоб тебя мои глаза не видели?!

— Пшеницей!

— Пшеницей? — всплеснула руками Федора. — Да где ты возьмешь эту пшеницу, если самим до весны не хватит?

— Чего ты, жена, журишься? Где еще те яйца, а она уже квохчет. Когда еще весна будет, а у тебя уже голова болит. До сих пор не померли с голоду, даст бог, и дальше не помрем. Придет весна — одолжим, свет не без добрых людей. А если я не куплю новый плуг, чем землю пахать будем?

Федора то ли совсем потеряла голос, то ли поддалась уговорам мужа — ни слова не сказала больше. Только махнула рукой: продавай все, хоть даже детей, мне уже все равно — и отошла к печи готовить ужин. А Иван рад, что так легко уговорил жену, шапку в охапку да из хаты. Надо приготовить воз, насыпать два мешка пшеницы, потому что собирался выехать пораньше, чтобы поспеть к разгару ярмарки.

Зашел в хату, когда уже совсем стемнело. Семья уже собралась. На полу посреди хаты уселись кружком ребятишки — кто на полене, кто на колене, а кто и на своей половинке. Старшие все в штанишках с помочами через плечо, а младшие в длинных, грязных сорочках — на штаны всем не хватало. Федора, до сих пор еще сердитая, вытащила из печи огромный чугун с нечищеной, «в мундире», картошкой, поставила его посреди кружка: ешьте, хоть подавитесь! А сама бросила ухват и вышла из хаты.

Детей мало беспокоило, бранятся отец с матерью или нет. Облепили чугун, хватали друг перед другом горячую картошку. Иван быстро снял с головы шапку и — на пол. Пристроился к сыновьям.

— Ах и бульба! Вот бульба так бульба! — весело приговаривал он, раскачивая на ладони горячую картошку. — К такой и сала не надо.

— Хоцу сала! — сразу отозвался самый младший, который обгрызал картошку, как яблоко, чтобы не обжечь губы.

— От сала, сынок, копыта растут, — ответил Иван. — С салом и дурак картошку съест, а ты без сала попробуй. Вот тогда и увидим, какой ты молодец!

Дети Приходька все были молодцами: не успел Иван и оглянуться, в чугуне только черная водица на дне осталась!

— Х-ху! — отдувался Иван. — Так, очевидно, и цари не ужинали! Теперь и запить не грех.

Поднялся, подошел к большому деревянному ведру, повел за собой цепочку сыновей. Пили по очереди, по старшинству, вслед за отцом расхваливая:

— Вку-у-сна-ая!..

Иван весело смотрел на сыновей, которые, слава богу, не болели, не чахли, росли как из воды. То ли потому, что они унаследовали от никогда не унывающего отца веселый, беззаботный характер, то ли потому, что удались в мать с ее богатырским здоровьем, у которой и сейчас горит на щеках девичий румянец, или шли им на пользу и постная пища и вечные недостатки. У других дети болеют, умирают, Ивановых же не берет ни чума, ни лихорадка; выбегают босыми в самый лютый мороз, у проходивших мимо людей даже дрожь по спине пробегает, а им хоть бы что.

Поэтому Иван весело посматривал на сыновей, на жизнестойкое семя свое, которое, закаленное, будет расти хоть на камне, и в его глазах светилась большая любовь.

— Хлопцы, а кто поедет на ярмарку с отцом?

— Я поеду!.. Я!.. — дружно закричали сыновья, окружая отца.

Даже самый младший, если не считать того, что в колыбели, и тот тянулся к нему, протягивал ручонки из-под длинных рукавов сорочки, спадавших ему на плечи.

Федора, услышав, о чем говорят, подступила к мужу с кулаками.

— Да ты что, совсем с ума спятил? Не пущу! И не проси, не пущу!..

Иван и не просил, лишь подмигнул сыновьям. А те тут же окружили мать, стали дергать ее со всех сторон — у Федоры голова кругом пошла! Крик, шум, плач. Один дергает за рукав, другой тащит за юбку, она не знает, к кому и поворачиваться, кому заехать по затылку.

— Бери! — не выдержала наконец Федора. — Хоть и того, что в люльке, бери! Скройтесь только с моих глаз, чтобы я вас больше не видела!

Вот так и выехал ни свет ни заря Иван Приходько со своими сыновьями. Самого младшего, правда, не взял. Закрыв за ними ворота, Федора приготовила им на ужин полную макитру вареников, а сама взяла ребенка из колыбели и отправилась к сестре на хутор.

В город приехали, когда уже совсем рассвело.

Местечко лежало внизу, и к нему со всех сторон спускались возы, арбы, телеги, запряженные лошадьми и волами, тащились пешком мужчины и женщины с узлами, с корзинками на плечах и за плечами. Все они стекались к огромной площади, опоясанной рундуками, стойками, лавками, которая гудела, покачиваясь от бесчисленного множества людей.

Иван, продав пшеницу, не потащился сразу домой, не покупал и водки, а поехал все-таки на ярмарку. Поставил свой воз на краю выгона, между другими подводами, распряг коня, бросил ему сена, приказал сыновьям:

— Вы же смотрите — ни шагу отсюда! А то цыгане украдут. А захотите есть — вон сумка с хлебом и луком…

— Да она же, тато, пустая!

— Как пустая? — вытаращил глаза на старшего сына Иван. — Я же сам туда две буханки хлеба вбросил!

Дернул сумку — она так и взлетела в воздух. Съели! Уписали еще в дороге, да так, что отец не слыхал и не видел! Ну и детки! Ишь, сидят, невинно смотрят на отца, будто они тут ни при чем!

Потряс-потряс Иван сумкой, будто все еще надеялся, что оттуда что-нибудь упадет, а потом бросил ее на воз, сказав сыновьям:

— Ждите теперь, пока отец принесет вам что-нибудь!

Да и махнул на ярмарку: если уж на плуг не хватит денег, так хоть что-нибудь купить. Не возвращаться же домой с пустыми руками!

А там народу, такая толчея, словно съехались со всей Полтавщины да еще и из других губерний. Человеческая волна подхватила, закружила, увлекла Ивана, бросала туда-сюда, носила от берега к берегу, да он и не сопротивлялся, потому что его все интересовало, ко всему хотел прицениться, примериться. А над этим человеческим морем яркими всплесками неслись звонкие голоса:

— Пирожки! Кому пирожков!..

— Покупайте горшки, миски, кувшины, макитры!..

— Девчата, а ну-ка, сапоги! На подковках, со звоном!

— Бублики, бублики! Пара — пятак! Пара — пятак!..

— Эй, налетай, дешево продаю! Себе в убыль, вам в прибыль!..

А с другой стороны протяжное, жалобное, еще с детства знакомое Ивану:

— Пода-айте христа ради! Православные, не пожалейте копеечки!..

И уже по-новому, нахально-весело, охрипшим, проспиртованным голосом:

— Граждане, пожертвуйте!

А Иван дальше и дальше — мимо рундуков и прилавков, увешанных, набитых всякой всячиной, так что только глаза разбегаются.

Выплеснуло его на противоположном конце площади, как раз напротив странного ящика с широким рукавом на высокой треноге, похожего на фотоаппарат. Рядом с ящиком плюгавенький мужчина с плутоватым лицом.

— А ну-ка, кто желает посмотреть, как красный командир Буденный рубит белополяков? Всего десять копеек.

Десять копеек за такое зрелище заплатить не жалко, и Иван просунул голову в рукав. Перед его глазами появилось небольшое окошко, а напротив наклеенная картинка. Только как ни присматривался Иван, ничего, кроме леса, не увидел.

— А где же Буденный? — спросил он обескураженно, вытащив голову.

— Лес видел?

— Видел…

— Вот как раз за тем лесом Буденный и дорубывает белополяков, — ответил ему под хохот тех, что раньше поймались на удочку, мошенник.

И пока до Ивана дошло, что его обманули, сбоку раздался еще чей-то голос:

— А дай-ка я погляжу!

Иван не успел увидеть лица, а только спину, уже согнувшуюся перед ящиком. Потом из рукава высунулась голова со светлым чубом и ясными, как у ребенка, глазами.

— Так за лесом, говоришь, Буденный?

— За лесом, — весело подтвердил базарный плут. — Ускакал за лес…

— Так лови, лови же его! — Да трах огромной палкой по ящику.

Мошенник кричать, а человек палку на плечо — и ходу. А Иван следом за ним. Протиснулся между людьми, боясь потерять из виду высокую шапку из решетиловских смушек, плывшую над толпой. Мог бы теперь поклясться, что это его старый друг Матвей, с которым не встречался уже больше пяти лет.

Догнал его уже возле прилавков.

— Матвей!

— Иван! Каким ветром?

Обнялись, поцеловались. От Матвея повеяло таким духом, что Иван даже слюну проглотил. Так вот почему Матвей был таким решительным в схватке с базарным мошенником!

— Я на ярмарку… А ты из дома?

— Да с какого там дома, когда у меня нет его!